Эндрейн Чарльз Ф.

Сравнительный анализ политических систем

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

Обилие литературы по политологии в книжных магазинах — будь то учебник (с грифом «рекомендовано для студентов» такого–то и такого–то учебного заведения), хрестоматия (конечно, с «древнейших времен и до наших дней») или популярное издание (в котором автор обязуется «просто и доходчиво» рассказать о сложных проблемах политологии), одновременно и радует и настораживает. Радует, поскольку политология заняла прочное место в ряду общественных дисциплин, без которых ныне немыслимо получение образования студентом, собирающимся связать свою жизнь и карьеру с политикой, и настораживает из–за разноголосицы авторов, которые либо употребляют одни и те же термины, но вкладывают в них прямо противоположный смысл, либо не видят смысла в том, чтобы термины, ими введенные, соответствовали уже устоявшимся. В результате мы имеем и «сравнительную» политологию, и «компаративную», «акторов» и «группы по интересам»… Перечисление может быть продолжено до бесконечности. Необходимо как–то «договориться» и облегчить жизнь и авторам, и читателям, поэтому издатели видят свою задачу в том, чтобы снабдить и тех и других словарно–справочной литературой по политологии[1], а также фундаментальными теоретическими работами, в которых подходы и трактовки важнейших вопросов политологии отодвигают на второй план проблемы терминологии. Именно к таким работам принадлежит книга Чарльза Эндрейна, профессора политологии в Университете Сан–Диего.

Опубликованная в 1994 году, она не утратила своего значения и может служить своего рода компасом для тех, кто задался вопросом о многообразии существующих в мире систем и том воздействии, которое они оказывают на экономическую структуру общества и поведение индивида.

Объектом пристального внимания автора становятся как страны Востока (Китай, Южная Корея), так и Западной и Восточной Европы (Великобритания, Швеция, Россия), при этом механизм функционирования той или иной политической системы рассматривается в строго временных и историко–культурных рамках — это может быть конфуцианский Китай, либо сталинская Россия, либо Швеция в период правления социал–демократов. В результате сравнительного или, если хотите, компаративного анализа Ч. Эндрейн вычленяет четыре типа политических систем: бюрократическую, авторитарную, согласительную и мобилизационную и дает читателю возможность ознакомиться с параметрами развития каждой из них. Вопрос о функционировании политических систем автор тесно увязывает с идеей социального прогресса и грустно констатирует, что «все системы, к какому бы типу они ни принадлежали, демонстрируют несовпадение намерений и реальных результатов». Однако не на этой грустной ноте профессор политологии завершает свою книгу, устремляя взор из века XX в век XXI: «При любой системе люди продолжают надеяться на такую государственную политику, которая принесет им больше прав, экономическое изобилие и облегчит им развитие равенства». Решать вопросы наиболее приемлемого политического устройства придется новому поколению, которое войдет в следующее тысячелетие, вооруженное знаниями, почерпнутыми, по нашему мнению, из таких книг, как книга Эндрейна. Именно молодежи, студенчеству адресуют это издание многочисленные зарубежные рецензенты, отмечая ее неординарность и манеру изложения.

Издательство «Весь Мир» с радостью присоединяется к рекомендациям специалистов и предлагает книгу Эндрейна учащимся, овладевающим азами политических наук, преподавателям, читающим курс лекций по политологии, а также тем, для кого политика является сферой профессиональной деятельности.

Чарльз Ф. Эндрейн

Сравнительный анализ политических систем

Эффективность осуществления политического курса и социальные преобразования

Посвящается A. W.A.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Начиная с середины 70–х годов нашего столетия во всем мире происходило ухудшение экономической ситуации. Промышленно развитые и развивающиеся страны, бывшие социалистические государства Восточной Европы столкнулись с проблемами, вызванными инфляцией, безработицей, замедлением темпов развития и усилением неравенства в распределении доходов. Если период с 50–х до начала 70–х годов представлял собой «золотой век» индустриальных капиталистических стран, то после 1973 г. темпы экономического роста стали замедляться, усилились инфляция и безработица. В ряде стран, среди которых США, Великобритания и даже Швеция, углубилась пропасть между бедными и богатыми. В Восточной Европе после 1975 г. также имели место падение темпов экономического развития, рост инфляции; проведение стратегий, нацеленных на демонтаж административно–командных экономических систем, обернулось повышением цен и нестабильным положением в сфере занятости. Поощрение дифференцированного подхода к оплате труда как метода повышения его производительности привело к увеличению неравенства в доходах. В конце 70–х годов такая же ситуация сложилась в странах Латинской Америки, Африки и Ближнего Востока. Избежать экономического кризиса, вызванного вхождением в систему капиталистической экономики, удалось лишь немногим развивающимся странам, главным образом восточноазиатским.

В этой книге речь в первую очередь пойдет о воздействии политического устройства на экономику и о социальных последствиях изменений образа правления. Политические системы включают в себя три аналитически различаемые составляющие: социально–политические структуры, культурные ценности и отдельные линии поведения. Автор рассматривает различные институты, организации и группы, от которых зависит формулирование той или иной политики. В работе анализируется процесс, в ходе которого привносимые названными структурами ценности трансформируются в те или иные приоритеты текущей политики, такие, как, например, стимулирование экономического роста или уравнивание доходов. В поведенческом плане автора интересуют действия политических лидеров и параметры вовлечения в политику всей совокупности граждан. Структурный, культурный и поведенческий аспекты взаимосвязаны. Мотивы поведения отдельных людей, специфика восприятия ими происходящего, их индивидуальные установки и образ действий становятся понятными благодаря изучению микрополитических аспектов процесса проведения политики. Индивиды управляют структурами, дают ту или иную трактовку культурных ценностей и, тем самым, могут вносить изменения в макрополитические составляющие. Структурные и культурные аспекты не только ограничивают действия отдельно взятых людей, но и способствуют принятию ими решений, ведущих к системным изменениям.

Подобный целостный подход к рассмотрению политических систем дает возможность связать теорию с практикой. Общие теории функционирования систем рассматриваются применительно к некоторым конкретным случаям. Теория стимулирует отбор наиболее важных проблем, может объяснить социально–политические последствия и предложить интерпретацию многосложного мира. Анализируя такие случаи в широких временных и пространственных рамках, автор показывает, настолько неодинаково одно и то же теоретическое положение объясняет происходящее в зависимости от конкретных условий.

Во Введении раскрывается взаимосвязь таких понятий, как капитализм, социализм и политическая демократия. В первой главе проведен сравнительный анализ четырех типов политических систем, и дана оценка их ориентации на демократические свободы, социалистическое планирование или капиталистическое накопление: народная (племенная), бюрократическая авторитарная, согласительная и мобилизационная. Данная классификация строится по трем параметрам: 1) ценностные иерархии и интерпретация культурных ценностей, оказывающих решающее воздействие на формирование политических приоритетов; 2) воздействие на политический процесс со стороны таких структур, как правительство, политические партии, социальные группы внутри страны, различные иностранные институты; 3) поведение лидеров и масс. Четыре главы первой части посвящены исследованию того способа формирования политики, который отличает каждый из названных типов, а также рассмотрению конкретных обществ, являющихся олицетворением этих абстрактных моделей. Иллюстрациями народной (племенной) системы служат сан (бушмен) и ибо. В главе 3 проводится сравнение трех азиатских бюрократических авторитарных режимов: конфуцианского Китая, Японии эпохи Мэйдзи и современной Южной Кореи. В главе 4 рассматриваются Швеция и Великобритания, являющиеся примерами социал–демократической и либерально–демократической разновидностей согласительной системы. В главе 5 исследуется мобилизационный процесс в период русской революции 1917 г., в сталинском Советском Союзе и Корейской Народно–Демократической Республике. При анализе этих примеров, обращается внимание на стратегии осуществления социальных преобразований и пропасть, разделяющую цели и реальные результаты.

Во второй части исследуются системные преобразования, происходившие во всем мире на протяжении XX в. В главе 6 они анализируются с теоретической точки зрения. В следующих трех главах рассмотрены конкретные преобразования в мобилизационной, бюрократической авторитарной и согласительной системах на примере Германии, бывшего Советского Союза, Китая, Вьетнама, Южной Кореи, Тайваня, Ирана, Кубы, Бразилии, Аргентины, Чили и Уругвая.

В заключительной главе современные структурные теории развития трактуются, исходя из функционирования вышеуказанных типов политических систем. Теории модернизации, зависимости и институциональная теория предлагают различные способы достижения таких целей, как права человека, экономический рост, равенство доходов и развитие личности, но из–за влияния культурных, структурных и поведенческих ограничений мало кому из политических лидеров удается этого достичь.

Появлению этой книги помогли очень многие. Первоначальный вариант типологии политических систем принадлежит профессору Йельского университета Дэвиду Э.Эптеру. Сформулированные еще в 60–х–70–х годах, они и по сей день не утратили своей актуальности. В предложенном мной сравнительном анализе используются его разработки применительно к преобразованиям в сфере политических систем. Ценные соображения по поводу последних событий в Центральной и Восточной Европе высказал сотрудник университета в Сан–Диего Айво К. Фейерабенд. Ричард С. Грипп постоянно консультировал меня относительно России, Китая и Тайваня. Знание Тай Минь Ханя Азии помогло мне лучше понять Китай, Южную и Северную Кореи. Профессор Таусоновского университета Дэвид Дент выдвинул ценные идеи, касающиеся политики, проводимой США в Латинской Америке. Конструктивные предложения по структуре книги и более ясному изложению содержащихся в ней мыслей дали профессора Томас Магштадт из университета Небраски и Майкл Й. Дж. Кейн из университета Миссисипи. Также хочу выразить признательность коллективу издательства М. Э. Шарп, в частности, исполнительному редактору Майклу Веберу, редактору–координатору Од Тиссен, производственному редактору Ане Эрлик и техническому редактору Сюзанне Шарп. Энн Лью быстро и внимательно перепечатала несколько вариантов рукописи.

ВВЕДЕНИЕ

Глава 1 Политические системы и экономика

На исходе XX в. с новой силой возобновились дискуссии о соотношении капитализма, социализма и демократии. В связи с крахом господства коммунистических партий в Восточной Европе и бывшем Советском Союзе сторонники государственного социалистического планирования перестали оказывать давление на процесс проведения политики. Теперь они конкурируют с представителями свободного рынка, утверждающими, что только капитализм, рыночная экономика и приватизация при отсутствии государственного регулирования способны улучшить нашу жизнь — принести мир, процветание, свободу и демократию. Эти же идеи получили распространение в Латинской Америке, Азии и Африке. В ситуации финансового дефицита, торгового дисбаланса и повсеместного снижения темпов экономического роста — от Аргентины до Анголы — наблюдается ослабление государственного контроля над экономикой. Под давлением Международного валютного фонда (МВФ) правительства идут на снижение расходов в сферах социального обеспечения, здравоохранения и образования. Уменьшаются размеры субсидий, направляемых потребителям–горожанам, частным и государственным предприятиям. Политики замораживают зарплаты и отпускают цены. Правительственные чиновники лишаются работы. Государственные предприятия превращаются в частные фирмы. На смену формальному правлению, осуществляемому военной элитой либо одной политической партией, приходят выборы на конкурентной основе. Все это свидетельствует о тенденции к ослаблению государственного контроля, росту влияния со стороны международных организаций и повышению роли негосударственного сектора экономики[2].

Либералы–плюралисты и более радикально настроенные демократы–социалисты скептически относятся к тому, что между рыночной экономикой и политической демократией якобы существует неразрывная связь. Согласно плюралисту Роберту Далю, нет единой политической или экономической модели, применимой ко всем обществам, поэтому политикам следует уделять больше внимания конкретным проблемам, а не абстрактным построениям. Обрести демократические ценности и достичь экономического процветания можно скорее с помощью смешанной экономики, а не в рамках не знающей ограничений модели чистого капитализма. По мнению Даля, «рыночные экономики необходимы для существования демократических институтов, хотя только их недостаточно»[3]. Занимающий более радикальную позицию И. Валлерстайн высмеивает тенденцию превращения «рынка» в некого идола, способного создать всеобщий рай на Земле:

«Извлеченный из отхожего места, в котором он до сих пор позорно скрывался, «рынок» гордо расхаживает с важным видом среди политиков, плебеев и профессоров по всему миру, прикидываясь панацеей от всех социальных болезней. Вам не хватает еды, вам осточертели бюрократы и политики, вас гнетут мысли о собственном будущем, вы переживаете по поводу недавнего развода? Попробуйте рынок! Вы потеряли душевный покой, которым обладали ваши деды? Попробуйте рынок!»[4]

Как подчеркивает Валлерстайн, ни в одном капиталистическом обществе не существует совершенной экономической конкуренции. Ключевая роль в принятии экономических решений принадлежит государственным чиновникам. Они оказывают влияние на цены, регулируют конкуренцию, регламентируют порядок осуществления различных экономических процедур и устанавливают правила, защищающие сделки и частную собственность. Согласно социалистам типа Дж. Петраса, в Латинской Америке капиталистическая демократия в состоянии обеспечить расширение избирательных прав, выборы на конкурентной основе и большую независимость гражданского общества от государственного контроля. Однако некоторые особенности диктатуры сохраняются и после того, как место военной клики занимает гражданское правительство. Проведение в жизнь господствующей политической линии приводит к объединению вооруженных сил, полиции и гражданских служащих, с одной стороны, с землевладельцами, финансистами и прочими предпринимателями — с другой. Политика строгой экономии углубляет пропасть между богатыми и бедными. От всего этого страдают крестьяне, профсоюзные деятели, мелкие торговцы, ремесленники и представители левых движений[5].

Капитализм, социализм и политическая демократия

Наличие различных подходов к проблеме соотношения между капитализмом, социализмом и демократией зависит отчасти от того, какой смысл вкладывается в эти туманные понятия. Наиболее интересна концепция Р. Даля. По его мнению, политическая демократия подразумевает принятие ряда структурных мер, способствующих обеспечению широкого народного участия в политической жизни и эффективную конкуренцию организованных групп[6]. Й. Шумпетеру, автору книги «Капитализм, социализм и демократия»[7], принадлежит мысль о том, что процедурная демократия означает институционализацию группового конфликта, т.е. соперничество на выборах, свободу информации, наличие соответствующих возможностей для формирования оппозиции, нерепрессивный характер полиции и армии. Законодательные органы, суды, коалиционные политические партии, добровольные объединения ведут мирное соперничество за обладание политической властью. Способы прихода к власти, ее реализации и передачи от одной команды к другой регулируются законами и неформальными правилами. Эти процедуры, а также структуры, играющие роль противовеса, ограничивают власть политиков, обязанных принимать решения «процессуально грамотно» и в соответствии с намеченными целями. Другой аспект политической демократии связан с особой ролью стихийного, добровольного участия. Демократия означает, что «демос» — народ — обладает законным правом и реальной возможностью активно участвовать в процессе выработки и осуществления политики. Народ имеет возможность свободно выражать предпочтения тому или иному политическому курсу, получать доступ к ведущим политикам, принимать решения относительно проблем, которые образуют «повестку дня». Права участия включают в себя право избирать лидеров, а также возможность быть вовлеченными в самые разнообразные формы участия в процессе принятия политических решений, особенно организованные, выступающие против власть предержащих, отдельных курсов публичной политики, институциональных мероприятий и социально–экономических структур. Короче, политическая демократия предполагает свободу и равенство. Это дает право гражданам состоять в организациях, добивающихся, чтобы их политические предпочтения воплощались в ответственных публичных решениях. Политические лидеры и общественность считают правомерным выражение противоположных точек зрения[8].

Экономические системы можно классифицировать по двум параметрам: по форме собственности и распределения ресурсов. Так, капитализм предполагает частную собственность и рыночное распределение, а социализм — государственную собственность и государственное планирование. На практике же с точки зрения этих двух переменных все экономические системы представляют собой смешанные типы.

В рамках модели конкурентной рыночной системы добровольный обезличенный обмен регулирует отношения между продавцами и покупателями. Основу обмена товарами и услугами составляют не личный статус индивида, не пол или этническая принадлежность и политические связи, а только его платежеспособность. Производство товаров отвечает потребительскому спросу и измеряется возможностью граждан платить за них деньги, являющиеся безличным посредником при любом обмене. В условиях рыночной конкуренции в экономических операциях участвует большое число покупателей и продавцов. И ни одна из фирм не обладает властью, которая позволила бы ей диктовать цену товара или решать, в каком количестве следует его производить. Потребители обладают полной информацией относительно наличия разнообразных товаров. Если им не нравится какая–то продукция, они вправе покупать другую марку или другой ее вид. Труд и капитал, выступая в качестве безличных факторов производства, высокомобильны.

В рамках конкурентной капиталистической экономики рынок имеет меньше ограничений, чем при социализме. Фирмы обмениваются своими товарами по определенным ценам; управляющие оплачивают рабочим труд; кредиторы ссужают деньги заемщикам, согласным возвращать их с процентами. После второй мировой войны правительства стали проводить разного рода политики, регулирующие рынки товаров, труда и кредитов в условиях как капиталистической, так и социалистической экономики. С тех пор «частный» рыночный сектор зависит от «общественного» государственного сектора. Вместе с тем государственные деятели в Восточной Европе серьезно ограничили функционирование рынков. В отличие от них скандинавские социал–демократии не подавляли рынок, а управляли им[9].

Если капитализм в силу своей специфики сокращает возможности планирования, то демократический социализм, в особенности социализм государственный, предполагает широкое использование его механизмов. В условиях государственного социализма Политбюро и Госплан не только формулируют общие приоритеты, но и дают подробные директивы относительно заработной платы, цен, валют, процентных ставок, торговли, инвестиций, а также производства средств производства и потребительских товаров. Сильный партийно–государственный аппарат передает приказы вниз по бюрократической лестнице. При этом ни профсоюзы, ни сами предприятия не обладают особыми полномочиями. При демократическом социалистическом правительстве экономическое планирование намечает общие приоритеты. Сильная социал–демократическая партия конкурирует с другими политическими партиями. Профсоюзы и кооперативные объединения информируют о своих политических предпочтениях ведущих государственных деятелей. Эти организации вместе с частными предприятиями и потребительскими союзами осуществляют планирование на основе широкого общественного диалога, в результате чего достигается согласование частных интересов в рамках общего политического курса[10].

Капитализм предполагает частную собственность и частный контроль над экономическими ресурсами; социализм, напротив, придерживается принципа общественной собственности. Начиная с XIX в. появилось несколько видов частной собственности. На ранних стадиях капиталистического развития семьи имели собственные мелкие фермерские хозяйства; главы семей выступали в роли конкурирующих между собой предпринимателей. В конце XIX в. начали возникать национальные корпорации. Средствами производства в них владели держатели акций, руководство осуществлялось управляющими. После второй мировой войны вся капиталистическая экономика оказалась в руках транснациональных корпораций (ТНК). Несмотря на то что штаб–квартира такой корпорации могла находиться в любой стране — США, Великобритании или Японии, — ее совладельцами являлись капиталисты разных государств. Менеджеры, финансисты, инженеры–производственники, специалисты по информатике контролировали повседневную деятельность ТНК. Таким образом, за последние двести лет большая часть капиталистической частной собственности сконцентрировалась в нескольких крупных корпорациях.

Общественная собственность тоже бывает нескольких видов. Лидеры коммунистических партий предпочитали сохранять государственную собственность на землю и капитал. В то время как владельцем экономических ресурсов являлось правительство страны, использование их находилось под контролем партийных органов и министерств. Социалисты–демократы опирались на более плюралистические модели собственности. В североевропейских социал–демократических странах собственность имеет ограниченный характер. Государственными корпорациями руководят независимые советы управляющих. Ведущие предприятия, например транспортные, находятся в собственности и под управлением региональных и городских администраций. В ведении местных властей и социальная сфера: образование, здравоохранение, жилье. Далее, в условиях социал–демократического правления поддержкой пользуются квазиобщественные организации, такие, как кооперативы и профсоюзы. Это препятствует сосредоточению всей собственности и контроля над ней исключительно в руках государственной бюрократии либо капиталистических корпораций и допускает к этому процессу альтернативные структуры. Тем самым социалисты–плюралисты надеются сделать управление экономикой более демократичным[11].

Характер политики, проводимой в условиях социалистической или капиталистической экономики, отчасти зависит от самой политической системы. Так, например, без централизованного управления в масштабах нации, без сильной социал–демократической партии и согласованных действий профсоюзов у социалистов–демократов не было бы организационных средств для реализации собственных эгалитарных приоритетов в политике[12]. По сравнению с рыночной экономикой, управляемой социал–демократическими чиновниками, госсоциализм предполагает более жесткий контроль правительства и преобладание государственных институтов над частными организациями. Правительство осуществляет контроль над региональными и местными органами; центральные экономические министерства руководят банками и государственными предприятиями. Разработкой экономической политики занимается ленинистская партия. Партийное руководство формулирует общеполитические задачи, взвешивает различные варианты, выбирает оптимальную политическую линию, а затем контролирует ее проведение с помощью правительственных органов. Госсоциализм подчиняет частные экономические единицы общественному контролю, осуществляемому могучей партией–государством. Государство владеет физическим капиталом и землей. Сферой мелкого производства, торговли и услуг управляют кооперативы. Частных предприятий мало, единственное исключение составляют приусадебные хозяйства колхозников. В отличие от всего этого промышленно развитая капиталистическая экономика предполагает рассредоточение центров политической власти в виде согласительной системы. Частные капиталистические фирмы конкурируют между собой как на внутреннем, так и на мировом рынке. Центральное правительство не обладает властными полномочиями для осуществления жесткого контроля над рыночным обменом — особенно на международной арене. Государственные банки, корпорации и квазисамостоятельные неправительственные организации остаются во многом неподконтрольными как центральному кабинету министров, так и государственным чиновникам. Политические партии не играют заметной роли в выборе политических курсов. Ведя борьбу за победу на выборах, они занимаются выработкой общих ориентиров, представляют некоторые требования избирателей, влияние их на процесс проведения в жизнь той или иной политики весьма ограничено[13].

Типы политических систем

Мы исходим из предположения, что политическая система функционирует в виде того или иного способа «производства политик». Это средство выработки и воплощения в жизнь решений, влияющих на общество в целом. Ставя в центр внимания взаимосвязи между целым и его частями, системные аналитики исследуют, каким образом определенные составляющие системы воздействуют друг на друга и на систему в целом. Анализ частей системы включает в себя три аспекта: 1) культурные ценности, формирующие политические задачи, такие, например, как ускорение темпов роста и снижение инфляции; 2) власть, которой обладают структуры, в том числе правительства, партии, социальные объединения внутри страны и иностранные институты для воздействия на процесс; 3) поведение политиков и рядовых членов общества, не столь активно участвующих в принятии правительственных решений. Три данных аспекта составляют основу типологии различных политических систем: народной (племенной), бюрократической, согласительной и мобилизационной[14]. Для понимания социально–экономических изменений, происходящих внутри отдельно взятой, системы, а также межсистемных политических трансформаций необходимо выяснить характер взаимодействий между тремя названными аналитическими частями.

Таблица 1.1.

Ценности и структуры политических систем

Нравственные ценности и материальные интересы

Власть государства над социальными группами

Сильная

Слабая

Слиты

элитистская мобилизационная (Северная Корея)

народная (ибо)

Дифференцированы

промышленно развитая бюрократическая авторитарная (Южная Корея, 1961–1987)

согласительная

Таблица 1.2.

Ценности и поведенческие модели в политических системах

Нравственные ценности и материальные интересы

Политическая дистанция между управляющими и управляемыми

Большая

Малая

Слиты

элитистская мобилизационная (СССР, 1929–1952)

народная (кунг)

Дифференцированы

бюрократическая авторитарная (Великобритания) (Китай, 1978–1992)

согласительная

Как видно из табл. 1.1 и 1.2, указанные четыре типа политических систем различаются по культурному, структурному и поведенческому параметрам. Если говорить о культурном аспекте, то в какой степени система основана на слиянии или дифференцированности духовных, нравственно–идеологических ценностей, с одной стороны, и материальных интересов — с другой? Какова структурная власть государства над социальными группами и населением вообще? Наличие сильной власти предполагает монополизацию механизмов принуждения, централизованное правление, эффективную координацию различных сторон деятельности правительства, предоставление социальным группам лишь незначительной самостоятельности и широкий спектр мероприятий. Каков поведенческий аспект взаимодействий между теми, кто управляет (действующими политиками), и теми, кем управляют (приверженцами той или иной политики)? Существование между ними непроходимой пропасти говорит об элитарном типе взаимодействия, в то время как малая политическая дистанция позволяет говорить о более эгалитарных отношениях.

Согласно этим общим параметрам, народные племенные и бюрократические авторитарные лидеры действуют в условиях совершенно различных режимов. Народные (племенные) системы представляют собой безгосударственные общества. Материальная деятельность — собирание плодов, уборка урожая — неразрывно связана в них с духовно–нравственными ценностями, такими, как почитание богов. Дистанция между правителями и подчиненными ничтожно мала. В бюрократической авторитарной системе, напротив, государство осуществляет строгий контроль над социальными группами. Отдельные лица практически не имеют возможности противостоять властям. Материальные интересы и нравственные ценности резко отделены друг от друга.

К столь же различающимся между собой типам политических систем относятся элитистские мобилизационные режимы, с одной стороны, и согласительные — с другой. Руководители мобилизационных систем не разделяют материальные интересы — ведение войны, индустриализация нации, электрификация инфраструктуры, совершенствование системы здравоохранения — и идеологические ценности; этим «мирским» задачам придается характер «священнодействия». Власти мобилизационных систем управляют сильным государством; социальные группы получают от государства лишь малую толику самостоятельности; между правителями и управляемыми — большая политическая дистанция. Власти направляют политическую деятельность народа. Частные лица обладают крайне незначительными возможностями для участия в процессе осуществления политики.

Согласительная система реализует плюралистическую модель. Государство обладает ограниченными возможностями контроля над самостоятельными социальными группами. Расстояние, отделяющее политических лидеров от рядовых граждан, мало, последние активно и по собственной воле участвуют в политике. Они добиваются для себя тех или иных выгод с помощью рыночных отношений и правительства, приобщение к духовным ценностям связано с религиозными институтами и общественными движениями. Дифференциация материальных интересов и нравственных ценностей находит отражение в структурном отделении церкви от государства.

Из этих четырех политических систем согласительный тип наиболее эффективен в условиях демократических структур и конкурентной рыночной экономики. Его лидеры признают легитимными столкновения интересов различных групп, организационный плюрализм и добровольное участие граждан в политической жизни. Политические деятели согласны на компромисс со своими противниками. Децентрализация и принятие решений на основе стратегий, нацеленных на достижение консенсуса, способствуют выработки гибких политических линий. Либеральные демократии в США, Великобритании, Канаде, Австралии и Новой Зеландии, придерживаются менее «регулируемой» формы капитализма, предоставляющей частным предприятиям Широкую самостоятельность. В скандинавских социальных демократиях экономическая политика вырабатывается в процессе переговоров между государственными чиновниками, предпринимателями и профсоюзными лидерами. Несмотря на то, что в данном случае социал–демократические правительства регулируют экономику и всестороннее социальное обеспечение, основные сектора экономики находятся в частной собственности. Экономическим обменом в основном управляют ценовые механизмы, а не центральные бюрократические планирующие организации.

Народные (племенные) системы существовали на докапиталистической стадии развития экономики — стадии первобытного коммунизма. В этих малых сообществах, основными занятиями которых были охота и собирательство, семьи пользовались общими для всех экономическими ресурсами — люди жили в условиях всеобщего равенства. Индивидуальная собственность была минимальной. Не существовало экономического прибавочного продукта, способного обогащать элиту, которая в этом случае могла бы эксплуатировать подчиненные ей классы. Участвуя в общих собраниях, индивидуумы принимали политические решения, касающиеся семейных споров, земельных конфликтов и отношений с другими сообществами. Движущей силой политического процесса был поиск консенсуса, а не принуждение со стороны полицейских или военных. В начале 60–х годов африканские социалисты рассматривали эту доколониальную народную (племенную) систему как основу для демократического социализма современного типа. Однако примитивные технологии не могли обеспечить экономического изобилия — этого социалистического приоритета в условиях современной мировой капиталистической экономики. Кроме того, недифференцированные структуры народных (племенных) систем препятствовали развитию конкуренции между отдельными группами. Эти сегментированные общества, будучи относительно однородными, за исключением семейно–родственного распределения ролей, сдерживали развитие тех разнообразных интересов, которые стимулируют образование современных оппозиционных организаций, таких, как группы интересов, политические партии и средства массовой информации, т.е. ключевых структур для институционализации мирного конфликта в рамках современной демократической системы.

Мобилизационные системы более всего тяготеют к социализму. Популисты–мобилизаторы стремятся к созданию такой современной системы, которая основывалась бы на политико–экономическом равенстве и широкомасштабном участии масс в общественной жизни, как в архаичных племенных обществах. В противовес капиталистической эксплуатации и господству государства они пытаются организовать неорганизованных, дать силу слабым, обогатить бедных. Вследствие враждебного отношения к бюрократической организации их способности формировать политику на протяжении XX в. были весьма ограничены, особенно это касается их попыток осуществить радикальные эгалитарные преобразования. Столкнувшись с мощной оппозицией элиты и апатией масс, популисты–мобилизаторы оказались не в состоянии создать структуры, необходимые для перераспределения доходов, власти и изменения положения рабочих и беднейшего крестьянства. Провозглашая демократические идеалы, популисты вместе с тем цепляются за миф о классовой солидарности, нивелирующий реальные проявления различия интересов. Требование равенства в отношениях внутри групп препятствует формированию альтернативных политических предпочтений.

Мобилизаторам элитарного типа, захватившим государственную власть в таких странах, как бывший Советский Союз, Китай и Вьетнам, редко удавалось сохранять мобилизационную систему в течение длительного времени. Вера в священную миссию идеологии улетучилась. Сильная государственная бюрократия уже не стремится к социалистическому преобразованию общества, а стоит на охране существующего строя. Вместо того чтобы служить народу, партийно–государственная бюрократия заботится о собственных интересах. Государственно–социалистическая экономика едва ли отвечала требованиям, предъявляемым демократической политической системой. На идеологических основаниях вожди требовали от масс активного участия в политике. Однако массовое участие рабочих, крестьян, молодежи и женщин находилось под контролем руководителей партии–государства. Оно не было ни добровольным, ни стихийным. По мере трансформации элитарной мобилизационной системы в бюрократический авторитарный режим даже принудительное участие масс снизилось. Массовая апатия сменила деятельное участие. Хотя семьям, конфессиям, мелким крестьянским хозяйствам и малому предпринимательству удалось–таки сохранить за собой известную долю автономии от прямого государственного контроля, все эти социальные группы обладали слишком небольшим общественным весом, чтобы оказывать противодействие правящей элите, правительственной политике и самой общественно–политической системе. Соперничество происходило главным образом между отдельными группировками внутри правящей партии и государственного аппарата, а не между стоящими у власти вождями и институционализированной оппозицией.

В течение XX в. бюрократическими авторитарными системами проводились в жизнь как государственно–социалистическая, так и государственно–капиталистическая политика. Ни та ни другая не сопровождалась демократическим политическим процессом, развитию которого способствовали бы институционализированная конкуренция и добровольное участие в политике широких масс. После смерти Сталина и Мао советская и китайская системы из элитистских мобилизационных переродились в бюрократические авторитарные. Несмотря на то, что практика широкомасштабного принуждения сохранялась, начал набирать силу плюрализм. Иностранные корпорации, мелкие надомные и семейные предприятия получили определенную экономическую самостоятельность. Государственный аппарат, партийная элита и технократы (инженеры, экономисты, плановики) координировали свои усилия при выработке политического курса. Прочие социальные группы не имели возможности влиять на формирование государственной политики. К числу первостепенных социалистических задач относились индустриализация и модернизация экономики. Такого же направления придерживались и бюрократические авторитарные режимы, нацеленные на осуществление программ построения госкапитализма. Между тем в Азии и Латинской Америке военные, частные отечественные предприятия и ТНК пользовались большим политическим влиянием. В частности, в Латинской Америке в середине 70–х годов экономическая политика претерпела изменения. Так, если на протяжении 60–х годов военные режимы делали упор на высокие таможенные пошлины, государственные предприятия и развитие промышленности, то в следующее десятилетие стала проводиться более интернационалистская политика, ориентированная на конкуренцию в рамках мировой капиталистической экономики. Усилилась роль транснациональных корпораций. Многие государственные предприятия были приватизированы. Правительства отказались от регулирования цен. Рекомендованная МВФ политика жесткой экономии привела к сокращению правительственных аппаратов и уменьшению субсидий частным предпринимателям. Потребители–горожане остались без субсидий на продовольствие. Были снижены правительственные расходы на здравоохранение и образование. По мере того как в экономике центр тяжести переносился на сельское хозяйство, информационные услуги и производство на экспорт, росла безработица в обрабатывающей промышленности[15]. Все эти проявления политики жесткой экономии усилили в народе требования изменить бюрократический авторитарный режим правления. Руководство вооруженных сил согласилось на участие в выборах на конкурентной основе. Несмотря на то что избранные таким образом правители осуществляют законодательную и исполнительную (президентскую) власть по типу согласительных систем, ключевую экономическую политику проводят в жизнь и даже разрабатывают бюрократические авторитарные элиты. Как и в Восточной Европе, в Латинской Америке и Азии идет соперничество за командные посты между группировками, ориентированными на согласительные системы, и элитами, стремящимися к сохранению бюрократических авторитарных режимов.

Заключение

Вышеприведенный анализ капиталистических, социалистических и других политических систем поднимает ряд центральных проблем выработки политики, что составляет предмет исследования данной книги. В первой части рассматривается, как в различных системах протекает процесс осуществления политики, нацеленный на социально–экономическое преобразование самой системы. Как уже было сказано, анализ политической системы проводится по трем аспектам: социально–политические структуры, культурные ценности и поведение индивидов. Что касается структур, то часть книги посвящена рассмотрению институтов, организаций и групп, осуществляющих разработку и проведение той или иной политики: правительственных учреждений, политических партий, социальных групп внутри страны и зарубежных организаций. Решающее воздействие на политический процесс оказывают правительственные и коммерческие организации, а также ТНК. Теоретики модернизации показали характер воздействия Connie-альных групп внутри страны, в особенности коммерческих корпораций и профсоюзов, на правительственные институты. Институционалисты полагают, что часто правительственные учреждения принимают самостоятельные решения, идущие вразрез с политическими предпочтениями деловых кругов. Приверженцы неодепендализма изучают безличные экономические перемещения, такие, как инвестиции ТНК, займы Всемирного банка, внешний государственный долг, торговые балансы, общий объем капитала, декапитализация и темпы роста. Между тем мало кто из исследователей подверг анализу реальные структурные взаимоотношения между ТНК, внутренним бизнесом, иностранными государствами и правительственными учреждениями, включая выборное руководство, служащих, полицию и военных.

Раскрывая смысл культурных ценностей, системный аналитик исследует, каким образом общепринятые ценности благодаря усилиям системных руководителей трансформируются в те или иные конкретные политические приоритеты: ускорение темпов роста, снижение инфляции, достижение большего равенства доходов. Ценности, присущие конституционному либерализму, демократическому социализму и марксизму–ленинизму, помогают выделить насущные общественные проблемы и очертить политическую повестку дня. Действующие через средства массовой информации общественные и религиозные организации, политические партии и культурно–просветительские учреждения дают этим ценностям определенную интерпретацию, формирующую позицию общественности по тем или иным вопросам.

В поведенческом плане системный аналитик изучает стили руководства, а также участие в политике населения. Его интересует, как принимаются политические решения, в частности открытость политика к новой информации, поступающей от населения, групп влияния и экспертов. Активность политика зависит от свободного доступа к нему всего объема информации, от его способности осмыслить эту информацию и от наличия в его распоряжении организационных средств, чтобы адекватно отреагировать на нее. Так, например, в демократических обществах отношение лидеров к политическим предпочтениям общественности является показателем их ответственности перед гражданами страны.

Во второй части книги исследуется, как политический курс государства и его предполагаемый результат влияют на изменения в политической системе. В одних случаях высокие налоги или рост финансового дефицита способны вызвать распад всей системы и переход от одной, например согласительной, к, скажем, бюрократической авторитарной. В других случаях изменение системы вызвано последствиями проведения определенной политики: высоким уровнем инфляции, низкими темпами экономического роста и углублением пропасти между богатыми и бедными. Я полагаю, что политические курсы и их результаты способны порождать определенные культурные, структурные и поведенческие кризисы, которыми, в свою очередь, объясняются системные трансформации.

В заключительной главе анализируется, как эффективность осуществления государственной политики влияет на демократию, капитализм и социализм. Критерии прогресса в развитии общества — такие результаты проводимой политики, как обеспечение прав человека, экономический рост, равенство доходов и общее благосостояние — являются различными для разных систем. Сравнивая несколько политических систем, существовавших с конца второй мировой войны до начала 90–х годов, я даю оценку эффективности проводившейся ими политики. Насколько успешно обеспечивали согласительные системы главных индустриальных капиталистических стран защиту прав человека, ускорение экономического роста, реализацию экономического равенства и повышение доступности образования и здравоохранения? Почему бюрократические авторитарные государства Восточной Азии достигли более высоких темпов экономического роста и большего равенства доходов, чем аналогичные режимы в Латинской Америке? Почему государственно–социалистические экономические системы бывшего Советского Союза и Восточной Европы не смогли осуществить поставленные задачи и потерпели крах? Пытаясь найти ответы на подобные вопросы, я надеюсь достичь более полного понимания сложных взаимоотношений между капитализмом, социализмом и политическими системами.

Часть I

Политические системы и экономические преобразования

Для того чтобы понять, как функционирует политическая система, необходимо встать на позицию стороннего наблюдателя, созерцающего происходящее «сверху». Благодаря такому взгляду на политический ландшафт, аналитик не только получает всю полноту теоретического обзора, но и замечает частности, в особенности то, как конкретные детали вписываются в общую картину. Приверженцы системной теории подчеркивают необходимость исторического анализа политических изменений в различных обществах. Составные части политической системы — культура, структура, поведение, — взаимодействуя между собой, находятся не в статическом равновесии, а в динамике. Политические лидеры дают различные интерпретации общепринятых ценностей. Власть социальных групп, действующих внутри страны, и иностранных институтов, а также правительственных учреждений со временем претерпевает изменения. В связи со структурными преобразованиями и политические лидеры, и рядовые граждане меняют свое поведение[16].

Применение абстрактных моделей политических систем помогает нам лучше понять специфику процессов проведения той или иной политики, протекающих в конкретных обществах. Модели — это когнитивные карты (наглядные представления), демонстрирующие связи между компонентами политических систем. Модели представляют собой не эмпирические описания конкретных правительственных учреждений, а упрощенные картины, отражающие господствующий способ принятия политических решений, т.е. определенные пути выработки и осуществления той или иной государственной политики. Часто внутри отдельно взятой страны идет борьба за господство между элитами, выступающими за разные политические системы. Наличие конфликтующих между собой тенденций — например, согласительной и бюрократической авторитарной — служит источником преобразований доминирующего способа политического производства.

В части I анализируются четыре модели политических систем: народная (племенная), бюрократическая авторитарная, согласительная и мобилизационная. Данная классификация строится по трем параметрам: 1) ранжирование и интерпретация культурных ценностей, оказывающих решающее воздействие на формирование приоритетов той или иной политики; 2) воздействие на политический процесс со стороны таких структур, как правительство, политические партии, социальные группы внутри страны, различные иностранные институты; 3) поведение лидеров и масс. Сначала мы изучаем свойственный каждому типу способ проведения политики, а затем и конкретные общества, реализующие данную абстрактную модель.

Так как названные четыре модели являются абстрактными, выяснению способов «производства политик» в отдельных странах помогает разделение на более конкретные подтипы. С этой же целью вводится понятие степени ролевой специализации в системе. Например, в ряду народных (племенных) систем «охота–собирательство» как тип отличается меньшей ролевой специализацией, чем сельскохозяйственный. Промышленным бюрократическим авторитарным системам присуща большая специализация, чем аграрным. Из двух типов согласительных систем — конкурентных олигархий и плюралистских демократий — последняя характеризуется большей усложненностью политических ролей. По сравнению с популистскими мобилизационными системами элитарный подтип обнаруживает разнообразие специализированных организаций, контролируемых правящей партией. Системы с более развитой ролевой специализацией обладают ресурсами (финансами, информацией, техническим персоналом, сложными организационными структурами), сильными политическими организациями, а также ценностными ориентациями, необходимыми для обеспечения более масштабных социальных преобразований. И наоборот, менее специализированным подтипам недостает культурных ориентации, организационных структур и поведенческих ресурсов для эффективной адаптации к потрясениям, нарушающим равновесие системы[17].

При анализе различных политических систем и их подтипов мы уделяем основное внимание трем общим вопросам. Во–первых, каковы те основные культурные принципы, которые определяют образ действия политических структур и характер поведения отдельных участников проводимой политики? Согласно мнению французского философа XVIII в. Монтескье, каждой политической системе свойствен тот или иной абстрактный принцип, дух, или «сущность», придающий ей единство, целостность. Например, гражданские добродетели обеспечивают ей необходимые демократию и солидарность и влияют на поведение ее вождей. Деспотизм зиждется на всеобщем страхе. Как и Монтескье, мы полагаем, что каждая политическая система исповедует определенные этические принципы, от которых зависит проведение той или иной государственной политики[18]. Во–вторых, каким образом политические системы ее формируют? В чем состоит их особый стиль выработки и осуществления правительственных решений? И, в–третьих, каким способом осуществляют политические преобразования различные системы?

Глава 2 Народные (племенные) системы

Хотя в наше время народные системы практически исчезли, вплоть до третьего тысячелетия до н.э. они являлись господствующим типом. И, в частности, до начала индустриализации на заре XIX в. во всех частях мира существовало большое количество племенных систем. Примером являлись общества сан, пигмеи, бергдама, нуэр, тив, ибо и кикуйю в Африке; аборигены Австралии; калинга, андаманы и дунсян в Азии; эскимосы, каска, индейцы кувакцутль в Северной Америке, индейцы она и сирио–но — в Южной. Большинство этих народов занимались охотой, собиранием ягод, выкапыванием корней, скотоводством, рыболовством, садоводством или малопродуктивным земледелием. Принятие политических решений не регламентировалось никакими формальными политическими институтами, например устойчивыми структурами, обеспечивающими дифференциацию ролей. В этих разрозненных, децентрализованных эгалитарных системах большинство политических решений, имеющих значение для всего общества, вырабатывалось внутри либо нуклеар–ной, либо расширенной семьи. Политическая система функционировала как одна большая семья.

В книге «Происхождение семьи, частной собственности и государства» Ф. Энгельс рассматривал общество охотников и собирателей как пример «первобытного коммунизма». Каждая семья вела первобытное «коммунистическое хозяйство»; у женщин были равные права с мужчинами. В этих народных (племенных) системах, основанных на минимальном разделении труда, существовало широкое социально–экономическое равенство. Родственные узы формировали эгалитарную солидарность. Основными ресурсами владело сообщество. Производство осуществлялось совместными силами; в нем участвовали охотники, собиратели, рыболовы, земледельцы — сами производили продукт и распределяли его среди потребителей на принципах равенства. При отсутствии государства с его мощной бюрократией, армией и полицией система принимала решения при большом скоплении людей. В условиях этой «первобытной естественной демократии» каждый человек обладал правом участия в народных собраниях, на которых формулировалась политика для всего общества. Следовать групповым нормам заставляло не государственное принуждение, а общественное мнение. Энгельс, высоко оценивая племенную систему за равенство, сплоченность и согласованность в принятии решений, вместе с тем признавал, что ее простая, недифференцированная структура вряд ли была способна служить основой для бесклассового коммунистического общества, в котором он видел высшую стадию социально–экономического развития. Он, как и Маркс, считал, что коммунизм возникнет на высшей стадии развития технологий, гарантирующей полное удовлетворение человеческих потребностей. Вместе с тем они полагали, что на стадии развитого коммунизма вновь приобретут большое значение присущие первобытному коммунизму эгалитарные ценности[19].

Народная (племенная) модель

Жизненным принципом процесса принятия политических решений в такой системе являлась общинная солидарность, зиждущаяся на преданности всех и каждого неким священным ценностям. Обществом руководили старейшины и священники в соответствии с нравственными ценностями, доминировавшими над материальными интересами. Благодаря сплоченности людей вокруг общих интересов, одинаковому отношению к духовным ценностям политический процесс редко осложнялся непримиримыми конфликтами. Участвующие в политической жизни сотрудничали во имя общего духовного блага.

Высокая степень структурной однородности общества и неразвитость ролевой специализации находили отражение в политических убеждениях. В сознании людей сливались духовные цели и материальные средства их достижения. Так, сбор урожая риса являлся для них не только процессом добывания еды, но и ритуальным действом, актом богопочитания. Поскольку введение новой техники (тракторов, уборочных машин, комбайнов) представляло угрозу для духовных ценностей, вожди противились росту производительности труда, как следствия этих материальных преобразований. Индивид самореализовывался в семье, общинная солидарность поддерживалась общностью верований. Личные интересы сковывались общинными отношениями, основу которых составляла семья, кровнородственными связями и религиозными верованиями, такими, как, например, анимизм. Авторитет вождя поддерживала решимость поддерживать нормы коллективистского поведения. Идеалом взаимоотношений между правителями и управляемыми были отношения политического равенства, а отнюдь не иерархия.

В системах собирателей и охотников принятие политических решений было прерогативой первобытного коллектива. Реализовывалась политика посредством неформальных ролевых групп, таких, как собиратели. Не существовало никаких институтов управления: бюрократии, армии, полиции, закона и суда, которые обладали бы политической властью. Будучи мелкими, самодостаточными и по большей части изолированными от внешних институтов, общества проводили политику децентрализации, естественными центрами которой были источники или места стоянок. Консенсус как приоритетный способ разрешения споров преобладал над принуждением. Всякий, кто нарушал согласие в общине, терял уважение соплеменников, навлекал на себя проклятия шамана и часто был вынужден переселяться в другую местность. Координация политики осуществлялась старейшинами и вождями. Ими разрешались споры, возникавшие в связи с доступом к источникам, распределением пищи, пользованием землей, а также семейные ссоры. Групповой плюрализм не имел заметного влияния. Не было случаев, чтобы из семьи выделилась какая–либо сильная добровольно объединившаяся группа и стала бы выдвигать собственные требования к вождям и старейшинам, управлявшим системой собирателей и охотников. Власть политических лидеров была весьма ограниченной. Индивиды сами, по–семейному, решали вопросы, связанные с торговлей, охотой, брачными отношениями, изготовлением орудий и распределением даров. Вожди организовывали передвижение общины от источника к источнику, допуск к воде и пище посторонних, защиту запасов пищи от набегов пришельцев.

В рамках аграрного типа таких систем важнейшая политическая деятельность находится уже в ведении более специализированных институтов. Определенное влияние на процессы принятия политических решений оказывали возрастные группы, титу–лярные общества[20] и различные объединения. В сферу полномочий политической организации входило принятие решений относительно воспитания, лечения, землепользования, разрешения семейных споров и взаимоотношений с близлежащими поселениями.

Поведение вождей и управляемых основывалось на персоно–фицированных связях. Принятие ключевых политических решений относилось к компетенции традиционных лидеров: вождей, старейшин, священников, прорицателей, знахарей. Люди, показавшие свою щедрость, умение улаживать споры и доказавшие преданность священным обычаям, становились вождями. Семейные собрания и советы деревень происходили при широком участии рядовых членов. В обсуждении политических вопросов принимали участие женщины и молодежь. Решения, затрагивающие небольшую общину, должны утверждаться общим собранием, на котором взрослые обсуждали политические проблемы и предъявляли требования к вождям[21].

Различия между системой охотников и собирателей и аграрной народной системой можно продемонстрировать на примере двух африканских обществ: сан — в районе пустыни Калахари и ибо — в юго–восточной Нигерии. Более сложная, дифференцированная и неоднородная аграрная система ибо оказалась лучше приспособленной к внутренним и внешним изменениям. Если сан представляла собой первобытное коммунистическое общество, разрушенное более централизованными политическими силами, то в аграрной системе ибо многие земледельцы, ставшие торговцами и мелкими предпринимателями, помогали завоеванию Нигерией политической независимости от британского колониального владычества.

Система охотников и собирателей: сан

Вплоть до XIX в. социально–политические структуры сан характеризовались минимальной ролевой специализацией. Структура родства формировалась нуклеарной и расширенной семьей, а также родовым сообществом — объединением семей, являвшихся собственниками растительной пищи и источников на определенной территории. Размеры общины обычно колебались в пределах от 10 до 50 членов, в среднем составляя 25 человек. Большинство членов играло две экономические роли: охотник на диких животных (антилоп, жирафов, бородавочников — африканских кабанов) и собиратель растительной пищи (орехов, ягод, фруктов, овощей, кореньев и луковиц). Некоторые торговали раковинами, бусами и слоновой костью с более развитыми африканскими племенами, такими, как овамбо, тсвана (бечуаны) и гереро. Другие пасли скот, были проводниками и связными с племенем тсвана. В культурной сфере отсутствовала какая бы то ни было церковная институционализация; главную роль играли шаманы, занимавшиеся врачеванием и вдохновлявшие членов сан на поклонение божествам–духам, обитавшим на земле и на небе. На вождя племени были возложены особые обязанности: он разрешал семейные споры, следил за потреблением воды, собиранием плодов и ягод и передвижением племени от одного источника к другому.

В племени сан семейные роли не были дифференцированы; более того, именно семья служила объединяющей парадигмой для общественно–политической системы. Так, например, глава расширенной семьи часто становился вождем племени. После его смерти титул вождя по наследству переходил к старшему сыну. Экономическое разделение труда отражало закрепление за полами определенных ролей. Мужчины обычно занимались охотой; женщины, иногда вместе с мужчинами, собирали плоды. Почитание богов–духов дополнялось почитанием предков. Совершая религиозный ритуал, состоявший из пения и танцев, сан восхваляли духов усопших предков, а также божества, обитавшие в восточной и западной части небес.

Функционирование общественных структур отражало низкую ролевую специализацию. Не существовало ни института полиции, ни вооруженных сил, способных осуществлять функцию принуждения. Поскольку племя нуждалось в сохранении членов и увеличении числа охотников на диких животных, при принятии решений пользовались консенсуальной моделью, опиравшейся на обсуждение и убеждение. В племени превалировала политическая децентрализация. Каждое из небольших племен, насчитывающих по 25—30 человек, было независимо от других племен и от верховной власти. Если младший брат не желал жить под началом старшего, ставшего вождем после смерти отца, он отделялся и основывал собственное племя. Процесс проведения той или иной политики не регулировался ни институтами управления, ни даже собраниями собирателей. Разрешение споров, которые члены семьи были не в состоянии уладить собственными силами, брал на себя вождь.

Особое значение для племени сан имели духовные ценности. Придавая материальным предметам духовный смысл, они соединяли священные ценности и ценности повседневной жизни. Например, к огню они относились как к священному дару богов, но одновременно использовали для приготовления пищи и обогревались с его помощью в холодные ночи в пустыне. Охота также являлась не только способом добычи мяса, но и ритуальным действом, укреплявшим духовное единение. Занимать прочное положение вождь мог, только обладая такими нравственными качествами, как мужество, великодушие, скромность и миролюбие.

Кроме того, политическая легитимность вождя обеспечивалась заботой о благосостоянии племени. Суровые условия существования требовали от охотников и собирателей умения приспособиться к скудным экономическим ресурсам, следствием чего являлась необходимость объединения. Агрессивные эгоистические интересы отдельных индивидов поставили бы под угрозу саму систему. Индивидуализм означал корысть, стяжательство, своеволие и мог привести к разрыву с общиной.

Основу отношений вождя и рядовых членов общины составлял эгалитаризм. Поскольку всех их объединяли одинаковые экономические интересы (необходимость добывать животную и растительную пищу), а также общая религия, господствующим принципом взаимоотношений внутри системы сан было политическое равенство. Поведение вождей племени отличалось скромностью: При разрешении споров члены племени полагались на метод убеждения, на диалог. Политическое равенство и коллективистское поведение дополнялись экономическим равенством. Хотя индивиды и имели ряд предметов в личной собственности (шкуры, луки, стрелы, колчаны, кости, рога, раковины), семьи сообща владели источниками с прилегающими к ним землями. Обычай делиться дарами и добытой пищей еще более сокращал дистанцию, отделявшую вождей от рядовых членов общины.

До 50–х годов XIX в. племя сохраняло преемственность традиционных ценностей и социально–политических структур. Пути разрешения основных проблем определяли не столько волюнтаристские действия вождей, сколько традиции и обычаи. Медленный ход перемен был обусловлен ограниченным числом внутренних конфликтов, презрительным отношением к самоутверждению личности и отсутствием институтов управления.

В течение XIX и XX вв. соприкосновение с внешними властными структурами положило начало трансформации традиционного образа жизни сан. Сначала земли племени были экспроприированы немецкими колонизаторами и переданы ими белым фермерам–переселенцам, которые стали использовать членов общины в качестве дешевых батраков. В 1920 г. Юго–Западная Африка была преобразована в подмандатную территорию ЮАС, и переселенцы–африканеры продолжили политику эксплуатации. Племя сан теряло свои земли, занимаемые фермерами, национальными заповедниками сафари — парками; охота и собирательство переставали быть основными занятиями. Некоторые нанимались пасти скот, чтобы обеспечить себе кров и пропитание, которые они получали в виде платы от владельцев ферм, или торговали луками, стрелами, бусами и скотом. Многие сами стали фермерами. Молодые мужчины пошли работать на южноафриканские золотые прииски либо в полицию или стали солдатами и воевали на стороне южноафриканских сил обороны против Народной организации Юго–Западной Африки, боровшейся за политическую независимость Намибии.

Растущее влияние внешних факторов, особенно после второй мировой войны, способствовало трансформации системы охотников и собирателей сан. Дети теперь получали образование в государственных учреждениях. Заболев, члены общины обращались не к знахарям, которые «общались» с божествами и духами — предков, а в государственные учреждения здравоохранения. На них оказывала давление обстановка политического насилия в Намибии, Анголе и Южной Африке. В результате участились случаи бытовых преступлений на почве алкоголизма. Секуляризация, специализация и политическая централизация, насаждаемые правительствами Ботсваны, Намибии и Южно–Африканской Республики, разрушили эгалитарную племенную солидарность сан. Усилилась политическая иерархия, возросло господство мужчин и экономическое неравенство[22].

Аграрная система: ибо

Если общества охотников и собирателей под давлением светских, индустриализирующих сил к настоящему времени практически прекратили свое существование, то аграрные системы остаются обычным явлением новейшей истории. В частности, до наступления XX в. многие африканские народы жили, подобно ибо[23], в условиях племенного строя, соединяющего в себе структурную децентрализацию и эгалитарные ценности.

В сравнении с сан народ ибо обладал более развитой политической структурой. Ибо вели оседлый образ жизни. В поселениях обычно проживало от 500 до 1500 человек. Торговцы племени ибо занимались обменом продуктами и ремесленными изделиями (глиняной посудой, деревянными фигурками, масками) с живущими за пределами их территории племенами. Многочисленность племени и оседлый образ жизни с неизбежностью породили более высокую степень ролевой специализации ибо по сравнению с сан[24].

Семейная, религиозная и трудовая жизнь ибо проходила в рамках сложной системы. Основными звеньями родственных отношений являлись: нуклеарная семья (муж, жены, дети), расширенная семья (нуклеарная плюс внуки, дяди и тети с семьями) и клан, объединявший несколько расширенных семей. В религии господствовало поклонение под руководством священников и колдунов–знахарей Огбуди — божеству–хранителю (причем в каждой деревне был свой), а также почитаемому земному божеству Ала и духам предков, находящимся в услужении у богов Ала и Чукву (бог–создатель). Трудовая деятельность ибо велась в рамках разветвленной ролевой экономической структуры. Крестьяне выращивали ямс, рис, маниоку, маис, бананы и фасоль. Ремесленники занимались изготовлением глиняной посуды, вырезали из дерева фигурки и маски, делали сельскохозяйственные орудия, такие, как мотыги и косы. Торговцы вели товарообмен с другими деревнями. Возрастные и семейные объединения выполняли другие экономические задачи. Например, возрастные объединения создавали сельскохозяйственные кооперативы, занимались охотой и накоплением богатств. Добровольная организация (микири), включавшая в себя и мужчин и женщин, являлась сберегательным банком, кредитной организацией и общественным клубом.

Повсеместно во владениях ибо деятельность политических структур отличалась децентрализацией и плюрализмом. Некоторые территории имели своих царей, которые правили как конституционные монархи. Чаще, однако, у этого народа, численность которого превышала шесть миллионов человек, централизованное управление распространялось примерно на 500 поселений. В каждом правил совет старейшин, состовший из глав родов. Помимо советов, в процессе проведения политики принимали участие другие объединения, не основанные на родственных связях. В условиях плюрализма эти объединения состояли из возрастных групп, а также титулярных и тайных обществ. Каждая возрастная группа имела определенные обязанности, например контролировала проведение в жизнь и соблюдение законов, судопроизводство, касающееся земельных споров, и представительство на собраниях. Титулярные общества тоже занимались политическими вопросами. Всегда перед общим собранием, на котором все взрослые члены общины вырабатывали политическую линию, происходило собрание титулярного общества, где политический курс обсуждался лицами, занимавшими ключевые посты. В дальнейшем, уже на общем собрании, руководители титулярного общества направляли последующее обсуждение. Тайные общества занимались сбором налогов, обеспечивали выполнение приказов, играли роль посредников в спорах и являлись передаточным звеном между старейшинами и народом.

Политические вопросы решались ибо неформальными методами, на основе консенсуса. Каждая расширенная семья самостоятельно решала свои внутренние дела. Всякий раз, когда между членами различных семей возникали разногласия, главы всех семей собирались вместе и улаживали конфликт. Незначительные споры, как правило, разрешались путем убеждения или добрым советом. Для предотвращения преступлений представители возрастных объединений и тайных обществ осуществляли охрану рынков, сбор долгов и приведение в исполнение приговоров.

Ибо не видели различия между индивидуализмом и коллективизмом, и свои верования и духовные устремления они связывали с практическими задачами. Религиозные символы и ритуалы придавали особый смысл их повседневной деятельности. Люди молились племенным божествам и почитали предков. В каждой деревне были свои офо, уважаемые люди, символизирующие собой единение Чукву, предков и живых людей. Старейшины обращались к офо для утверждения принятых советами законов, при посредничестве в улаживании политических разногласий и для поддержания порядка. Отдавая должное личным достижениям, ибо вместе с тем считали, что успеха можно добиться только в условиях общины. Достигшие трудовых успехов, получали право решающего голоса при коллективном принятии решений. Титулярные общества, участвующие в процессе принятия политических решений, принимали новых членов, исходя скорее из достижений кандидата, чем из его наследственного социального статуса. Титулы не переходили по наследству; ибо получали их по накоплении богатства, что являлось главным образом результатом умелых торговых операций, хотя наделение титулами стимулировало конкуренцию и личное соперничество, убежденность в полезности последнего сочеталась с пониманием необходимости сотрудничества с другими.

Характер политического руководства и массовое участие в проведении политики отражали царящее в обществе ибо поведенческое равенство. В принятии политических решений активно участвовали различные члены общины, включая молодежь и женщин. Хотя женщины не имели равных прав с мужчинами, они могли создавать свои объединения, вести мелкую торговлю, выращивать зерновые и распоряжаться землей, которая не являлась собственностью семьи мужа. Это давало им возможность выдвигать свои требования на общих собраниях.

Такая политическая обстановка в доколониальный период облегчила приспособление племени к изменениям, привнесенным английскими колонизаторами в XIX и в начале XX в. Приписывая большое значение личным достижениям, ибо с их культурными ценностями прагматично отделяли материальные средства от духовно–нравственных целей. В структурном плане конфликты между индивидами и группами послужили стимулом к тому, чтобы склонные к инновациям ибо начали искать новые пути обретения более высокого статуса и роста благосостояния. Вместо того чтобы фаталистически цепляться за статус–кво, они стремились обеспечить себе лучшее будущее с помощью новых возможностей. Достижению этой цели способствовало создание новых институтов, не опиравшихся на семейные отношения. Традиционные организации — возрастные, титулярные общества, трудовые кооперативы — стали основой политических партий, профсоюзов, студенческих объединений и деловых союзов, связанных с нарождающейся капиталистической экономикой. Когда началась миграция ибо в города западной и северной Нигерии, предприимчивыми руководителями были основаны союзы взаимопомощи, молодежные лиги и курсы повышения квалификации и образования, чтобы получить больше экономических преимуществ и тем самым успешней приспособиться к изменяющейся социальной ситуации. Среди этнических групп Нигерии ибо возглавили кампанию за отмену британского колониального владычества. В 1944 г. они основали Национальный совет Нигерии и Камеруна (НСНК). Созданный на основе молодежного объединения НСНК после второй мировой войны добился самоуправления Нигерии в составе британской империи, а позже — ее политической независимости[25].

Африканская социалистическая идеология, сформулированная ведущим деятелем НСНК Ннамди Азикиве, отражала и нравственные ценности ибо, и дух нации. Преданный делу политической демократии, Азикиве отвергал колониальное бюрократическое владычество. Он требовал замены его такой системой правления, при которой парламентарии смогли бы свободно обсуждать различные варианты политики, спорить с оппонентами и выносить судьбоносные решения. В своем противостоянии британскому капитализму Зик (так его обычно называли) выступал за африканский демократический социализм, служащий интересам людей. Капитализм в довоенной Нигерии в погоне за прибылью игнорировал потребности людей: не хватало больниц, школ и жилых домов. Азикиве полагал, что африканский социализм вернет гуманистические (общинные) ценности доколониальной Африки. Отвергая государственную форму собственности, он считал, что африканцы должны направлять нажитые ими частной торговлей средства на удовлетворение потребностей общины и интересов народа, а не на обогащение кучки капиталистов[26].

Однако после того как Нигерия получила в 1960 г. политическую независимость, тяга к капитализму пересилила исконную приверженность ибо эгалитарному африканскому социализму. Лидеры ибо получили контроль над региональными правительствами восточной Нигерии. НСНК вместе с чиновниками севера сформировал коалиционное национальное правительство. С 1963 по 1966 г. первым президентом Нигерии стал Азикиве. Проводимая ибо и НСНК политика принесла конкретные выгоды главным образом бюрократам, торговому капиталу и профессионалам. Деловые люди обеспечили себе правительственные контракты, лицензии и займы. Народные массы не ощутили эгалитарных перемен. Вместо этого поддерживающие перемены предприниматели из числа ибо стали трактовать эгалитарные ценности как равные возможности продвижения вверх по социально–иерархической лестнице. Плюралистические политические структуры нацеливали молодежь ибо на получение современного образования, поступление на гражданскую службу и в частные фирмы. Основной стратегией осуществления социально–политических перемен стало обуржуазивание, а не радикализация[27].

Заключение

Народная (племенная) система характеризуется особыми фундаментальными принципами, политическими направлениями и способами осуществления социальных перемен. Определяющим началом процесса проведения той или иной политики, в котором духовно–нравственные ценности сливались с материальными интересами, являлась всеобщая преданность священным общинным ценностям. Общественная политика проводилась в социальных группах, в частности в расширенной семье и родовых объединениях. Управление осуществлялось единолично вождями, такими, как старейшины или прорицатели. Постепенные изменения вводились путем переосмысления обычаев. Расплывчивость традиционных норм давала старейшинам и священникам некоторую свободу при принятии инновационных решений в случаях возникновения непредвиденных ситуаций. Общие собрания, советы старейшин и возрастные объединения прислушивались к народным требованиям относительно таких вопросов, как расширение площадей обрабатываемой земли, новые способы добывания пищи и усиление влияния молодежи.

Народные (племенные) системы имеют большое значение для понимания современных процессов политических преобразований. На протяжении XIX и начала XX в. они еще существовали в отдельных местностях, подчиняясь аграрным бюрократическим авторитарным режимам, которые контролировались центральным правительством. Кроме того, в периоды усиления секуляризации, централизации и бюрократизации общинные ценности особенно привлекают тех, кому чужды современные технократические, бюрократические институты. Разочаровавшись в централизованном государстве и капиталистической индустриализации, многие стремятся к возрождению духовно–нравственных ценностей, общинной солидарности, слиянию духовного и материального, социальному равенству и расширению участия в принятии политических решений. Эти ценности часто вдохновляют участников движений протеста, требующих перемен в бюрократических авторитарных режимах. Мобилизаторы–популисты хотят, чтобы «народ» управлял некой трансформированной системой, в основе которой лежала бы простота отношений, внутренние связи малой группы, солидарность, всеобщая вовлеченность в жизнь сообщества и равенство. В обществе, раздираемом быстротекущими социальными конфликтами и разрушительными междоусобицами, мобилизаторы борются за воплощение в жизнь рафинированного национального единства с лежащими в его основе общинными ценностями; так, например, гитлеровская концепция немецкой нации как организованной народной общины — Volksgemeinschaft — представляла собой культ немецкого Volk. В демократической Швеции, являющей собой образец устойчивой согласительной системы, социал–демократы рассматривают собственную нацию как Folkhemmet, народный дом, в котором правительственные чиновники проводят в жизнь реформистскую политику, удовлетворяющую потребности индивида в рамках солидарного сообщества.

Глава 3 Бюрократические авторитарные системы

Из четырех главных типов политических систем на протяжении последних трех тысячелетий самым распространенным был бюрократический авторитарный режим. Аграрные бюрократии правили в египетской, китайско–ханьской, римской, османской и российской империях. Европейские колониальные державы управляли своими латиноамериканскими, азиатскими и африканскими колониями при помощи бюрократии. После завоевания этими территориями политической независимости к руководству часто переходили военные, полиция и гражданские технократы. С 50–х до 90–х годов нашего столетия госсоциализм и особенно госкапитализм следовали стратегии, направленной на промышленное развитие. При госсоциализме прерогатива принятия политико–экономических решений принадлежала чиновникам из рядов коммунистической партии, силам госбезопасности, министерствам и технократам. Партийно–государственная администрация осуществляла руководство государственными предприятиями, кооперативами и мелкими частными фирмами. А при госкапитализме большим влиянием обладали технократы вместе с управляющими крупных отечественных частных предприятий, а также ТНК. Подобная государственно–капиталистическая стратегия активно используется в экономической политике стран «третьего мира», идущих по пути индустриализации; она получила распространение и в бывших странах госсоциализма в Восточной Европе[28].

Какие же факторы влияют на такое широкое распространение бюрократических авторитарных систем? Во–первых, всем политическим лидерам приходится иметь дело с проблемой установления порядка. Истории человеческого общества известны потрясения, вызванные острыми социальными конфликтами, войнами, внешними требованиями модернизации или нарушением функционирования международной экономической системы. Для управленческого аппарата бюрократический контроль представляется наиболее эффективным средством для противостояния охватывающему общество хаосу. Бюрократическая авторитарная система зиждется на утверждении принципа поддержания порядка путем создания соответствующих организаций. Ее лидеры понимают политику как проявление власти и авторитета государственными институтами. Сильные государственные организации — гражданские службы, вооруженные силы, службы безопасности и технические — пытаются установить порядок, подавляя открытые конфликты. Эти административные органы независимо от того, действуют ли они в рамках государственно–капиталистической или государственно–социалистической экономической системы, не заинтересованы в демократии как в системе институционализированной межгрупповой конкуренции.

Во–вторых, для бюрократических авторитарных систем характерно наличие единого управленческого аппарата, позволяющего правящим элитам удерживать власть в своих руках и влиять на темпы экономического роста. В аграрных обществах землевладельцы, составлявшие большинство в центральных правительственных органах, использовали бюрократический авторитарный режим для подавления крестьянских мятежей и сохранения статус–кво в экономике. С началом индустриализации бюрократический контроль снизил потребительский спрос, вызванный повышением образовательного уровня, активизацией процесса урбанизации и повсеместным развитием средств массовой информации. Урезая общественное потребление, государство стремилось увеличить капиталовложения, чтобы создать возможности для накопления капитала.

В–третьих, помимо политико–экономического давления изнутри, бюрократическую авторитарную систему поддерживали иностранные институты, особенно в Восточной Европе и в «третьем мире». В период с 1500 по 1960–е годы господство над «третьим миром» принадлежало европейским колониальным державам. До второй мировой войны они силой поддерживали порядок. В колониях органы управления обычно находились в столицах. Немногочисленные чиновники — наместники испанского короля, французские генерал–губернаторы, британские правители — координировали проведение государственной политики. Ими были созданы бюрократические управленческие структуры, профессиональные армии, гражданская служба с высокообразованным персоналом, экономическая инфраструктура (автомобильные и железные дороги, порты, дамбы); введен централизованный сбор налогов; колониальная экономика была превращена в составную часть мирового капиталистического рынка.

После второй Мировой войны транснациональные корпорации, Всемирный банк, Международный валютный фонд способствовали усилению влияния в слаборазвитых странах с бюрократическими авторитарными режимами правительственных чиновников, таких, как военные, полиция и технократы. Развивающиеся страны нуждались в получении от транснациональных корпораций физического капитала. Хотя внедренные с помощью ТНК интенсивные технологии активизировали промышленное развитие, они в то же время способствовали увеличению разрыва между современными и традиционными секторами экономики, такими, как пошив одежды, изготовление обуви и других мелкооптовых потребительских товаров кустарным способом. По мере увеличения различий в доходах, росла политическая напряженность между городской элитой и беднотой, директорами и рабочими, управляющими сельскохозяйственными кооперативами и сельским населением. Предотвращая эти конфликты, военные и полиция получали еще большую власть над правительственной администрацией, укрепляя тем самым бюрократический авторитарный режим.

При всем различии целей политиков США и бывшего СССР действия и тех и других привели к появлению репрессивных и централизованных государств в Латинской Америке, в Азии, на Ближнем Востоке и в Восточной Европе. В конце 80–х годов (1986—1990) почти две трети всех вооружений направлялось в развивающиеся страны из СССР и США. Лидеры Соединенных Штатов отстаивали необходимость создания плюралистического общества, конституционного правления, свободных конкурентных выборов и согласительной системы. Однако подчеркивание ими важности существования стабильного правительства, предпочтение капиталистическому способу развития перед равенством в доходах, зацикленность на поддержании национальной безопасности перед угрозой коммунистического или какого–либо левого восстания заставляло чиновников укреплять бюрократическую авторитарную систему. Особенно непоследовательной и не вполне искренней оставалась поддержка США процесса демократизации в Латинской Америке после второй мировой войны. Оказанию им экономической помощи предшествовали попытки убедить в превосходстве демократических идеалов. Вооруженные силы союзников получали оружие и техническую помощь. Некоторые ведущие политики США противостояли попыткам латиноамериканских военных нейтрализовать лейбористских лидеров левой ориентации, а также активистов из числа крестьян, журналистов–диссидентов, радикальное духовенство и студентов с левацкими настроениями. С 1945 по 1985 г. СССР в сфере своего геополитического влияния также способствовал становлению бюрократических авторитарных режимов. Советские руководители подталкивали восточноевропейских и азиатских лидеров к организации авангардных коммунистических партий и введению в действие экономических систем, основанных на государственной собственности и управляемых государством. И независимо от того, какая популистская риторика сопровождала подобное развитие событий, данные организационные императивы стимулировали движение к бюрократизации[29].

Аграрные и индустриализирующиеся системы

В условиях аграрных и индустриальных бюрократических авторитарных систем над социальными группами господствует государство. Власть принудительная превуалирует над властью кон–сенсуальной. Хотя районы и поселения сохраняют некоторую долю независимости от центрального аграрно–бюрократического правительства, военные, полиция и государственные чиновники осуществляют централизованную власть над всей промышленно развитой системой. В системе аграрного типа единоличный правитель — король, император или султан — координирует политику. Социальный плюрализм позволяет лишь немногим элитарным группам влиять на ход политического процесса. Церковь и землевладельческая аристократия достаточно независимы от аграрно–бюрократического аппарата управления, сфера деятельности которого ограничивается вопросами обороны, международными отношениями, поддержанием порядка в стране и сбором налогов. При госкапитализме в рамках индустриализирующегося режима определенной самостоятельностью обладают частные корпорации — как отечественные, так и транснациональные. Рабочим, фермерам, мелким предпринимателям и религиозным институтам не хватает организующей силы для того, чтобы заявить о своих групповых интересах языком государственной политики. Гражданские служащие при участии частного бизнеса занимаются различными видами деятельности, включая оборону, создание экономической инфраструктуры, привлечение капиталовложений в промышленность, расширение экспорта и регулирование заработной платы.

В условиях ограниченного плюрализма в рамках данной системы партии играют на политической арене весьма скромную роль. В существовавшем вплоть до XX в. аграрном подтипе партии, как правило, отсутствовали. Индустриализирующийся бюрократический авторитарный режим сковывает свободу действий партий. Они либо остаются под запретом, либо не имеют влияния.

Если аграрные бюрократические авторитарные режимы весьма умеренно поддерживают дипломатические, военные и торговые отношения с внешним миром, то промышленно развивающиеся системы придают большее значение иностранным институтам. Для того чтобы получить военную и экономическую помощь, бюрократия часто ставит себя в зависимое положение от ведущих капиталистических стран, ТНК, МВФ и Всемирного банка, которые предоставляют ей инвестиции, кредиты, техническую помощь и торговое сотрудничество. Часто возникает фракционная борьба между индустриально–бюрократическими элитами, стремящимися снизить подобную зависимость, и остальной администрацией, считающей, что наиболее эффективно осуществить индустриализацию можно лишь с помощью ТНК, МВФ и ведущих капиталистических стран.

К разряду главных политических принципов бюрократических авторитарных систем относятся коллективизм, преобладание материальных интересов над духовно–нравственными ценностями и элитарные взаимоотношения между правителями и управляемыми. По сравнению с аграрным режимом индустриализирующаяся система опирается на материальную основу, отделяет материальные интересы от нравственных ценностей, которые считаются менее важными. Промышленная бюрократия надеется на то, что оправданием их господства послужат быстрый экономический рост, снижение инфляции, повышение эффективности производства, укрепление политической безопасности, стабильности и порядка. Несмотря на то что вожди аграрных систем объявляли себя властителями милостью Божьей, действительным обоснованием их права на власть было прежде всего установление порядка в стране, запасы продуктов питания и военные победы. Если аграрные администрации проводили политику, направленную на поддержку благосостояния знатных родов, королевских фамилий, кланов, каст, определенных этнических групп, то промышленные бюрократии считали главным направлением правительственной политики укрепление государства и нации, этих основных общественных институтов. Аграрные и промышленные политические стратеги придерживаются элитарных, иерархических отношений между правителями и управляемыми. Согласно аграрной концепции, политических лидеров следует выдвигать из класса землевладельцев, городской элиты или духовенства. В промышленно развивающихся системах право на участие в управлении получают технократы, которые высоким уровнем образования и компетентностью подтвердили свой профессионализм.

В бюрократических авторитарных системах на поведенческом уровне правителей и управляемых разделяет политическая дистанция. В то время как элита активно участвует в политическом процессе, массы остаются пассивными. Управление обществом может быть единоличным или коллегиальным. Аграрной системой руководили традиционные правители, короли или императоры; государственную политику проводили администраторы, принадлежавшие находившейся в зачаточном состоянии бюрократии. Выдвижение на руководящие посты зависело главным образом от личных связей с власть предержащими, а не от компетентности в соответствующей области. Личные отношения играли более важную роль, чем потребности государства. В промышленно развивающихся системах все большее политическое влияние приобретают профессионально подготовленные государственные служащие: инженеры, экономисты и плановики. Вместе с тем это не означало, что время единоличного правления заканчивается, скорее оно трансформируется в «президентскую монархию», которая старается с помощью личной инициативы и гибкости привести в движение жесткие административные механизмы. При таком подходе массы оставались политически пассивными, апатичными и пессимистичными. Страх перед наказанием со стороны карательных органов обычно удерживал крестьянские массы от восстаний против крупных землевладельцев. Те же из крестьян, кто все–таки решался на борьбу, жестоко подавлялись помещиками, их вооруженными отрядами, а также правительственными войсками. Поэтому для выражения недовольства крестьяне прибегали к таким формам пассивного сопротивления, как уклонение от налогов, браконьерство, мелкое воровство, поджоги и саботаж. В индустриализирующихся бюрократических авторитарных режимах бюрократия управляет промышленными рабочими и наемными сельскохозяйственными работниками. Возникающие время от времени забастовки, демонстрации и митинги подавляются с помощью сильного военно–полицейского аппарата. Только в случае разрушения государственных механизмов принуждения крестьяне, рабочие и радикальная буржуазия — учителя, студенты и интеллигенция — политически активизируются, что необходимо для организации движения за преобразования в рамках индустриализирующегося бюрократического авторитарного режима[30].

Неразвитость ролевой специализации не позволяла быстро осуществлять социальные преобразования в аграрной системе, но сам процесс индустриализации создавал основу для более специализированной бюрократической авторитарной системы. При всей своей административной ригидности бюрократическое правление часто способствует социальным преобразованиям. Так, для предотвращения иностранного вторжения необходимо усилить государственную власть, вооруженные силы и промышленный сектор. По мере того как государственными чиновниками создаются новые школы и готовятся новобранцы для армии, образование получает все большее распространение. Бюрократическое государство превращается в главный инструмент управления обществом и устранения традиционных препятствий, стоящих на пути модернизации.

Рассмотрев ниже три азиатские политические системы, мы сможем лучше понять, каким образом индустриализирующийся бюрократический авторитарный режим делает возможным ускорение темпов социальных преобразований и расширение сферы их действия. Олицетворением аграрной бюрократической авторитарной системы являлся конфуцианский Китай. Центр азиатского мира, Срединное царство, представлял собой средоточие тех ценностей, которые определили своеобразие процесса индустриализации в таких странах, как Япония, Корея, Тайвань, Сингапур и Гонконг. Хотя правителям династии Цин и не удалось добиться в XIX в. быстрого экономического роста, определенные конфуцианские ценности — групповые обязанности, самоотречение, целеустремленность, знания, долгосрочное планирование — оказали влияние на экономическое развитие Японии эпохи Мэйдзи[31] (1868—1912). Япония в этот период, начавшая индустриализацию в конце XIX в., являла собой прототип современной бюрократической авторитарной системы, такой, какая позднее возникла в Южной Корее в правление клики Пак Чжон Хи (1961—1979). Заимствуя определенные конфуцианские ценности у императорского Китая и своеобразные политические стратегии у Японии периода Мэйдзи, Республика Корея достигла масштабных социально–экономических преобразований: урбанизации, всеобщего образования, высокого уровня промышленного развития и даже относительного выравнивания доходов. Сопоставление данных трех бюрократических авторитарных систем прояснит причины того, почему преобразования в Японии эпохи Мэйдзи и в Южной Корее проходили более динамично, чем в конфуцианском Китае.

Социальная стабильность в конфуцианском Китае

Традиционная китайская политическая система оставалась относительно стабильной на протяжении более двух тысяч лет. За период между 200 г. до н.э. и 1912 г. н.э. здесь были осуществлены незначительные социальные преобразования. Причины долговечности этой аграрной бюрократической авторитарной системы кроются в ее политическом руководстве, социально–политических структурах и культурных ценностях. На протяжении этого периода большим влиянием обладали расширенные семьи, ученые–конфуцианцы и феодалы. Политическое руководство было элитарным и иерархическим. Центральное место в общественно–политической жизни Китая занимали расширенные семьи. Государственная политика опиралась на семейственность; патриархальные отношения в семье служили моделью политических отношений[32]. Старшие главенствовали над младшими, женщины находились в подчинении у мужчин. То же и в политической системе: обществом руководили «старшие» — королевская семья и чиновники–ученые. На местном уровне важнейшие политические решения принимались семейными советами, состоявшими из старейшин. В обстановке семейственности лояльность государству не превышала лояльности расширенной семье. Скорее, отношения и к государству, и к семье были похожи, свидетельствуя о царящей гормонии между семьей и политической системой. Китайские бюрократы правили страной как интеллектуальные лидеры, контролируя соблюдение традиции почитания императора и выполняя решения правительства. В идеале чиновниками могли стать только достойные — те, кто знал труды классиков конфуцианства и выдержал государственные экзамены. Однако только помещики–аристократы обладали состоянием и временем, чтобы подготовиться к экзаменам, успешно сдать их, достичь определенного уровня образования и пополнить собой ряды имперской бюрократии в качестве правительственных чиновников. В ходе экзаменов проверялось знание классики («Пять классических произведений», «Четыре книги», «Династические истории»), поэзии, живописи, литературы и каллиграфии. Для успешной сдачи экзаменов необходимо было знание классического и литературного китайского языка. Преподавание в учебных заведениях велось на мандаринском наречии — официальной языковой форме. Подобная система лишала возможности участия в экзаменах более 90% населения. У ремесленников, торговцев, крестьян, женщин, буддистов, даосистов не было ни денег, ни возможностей для получения образования. Поэтому экзамен по трудам классиков конфуцианства могли сдавать в основном сыновья помещиков, составлявшие всего 2% населения Китая XIX в. Сдавшие экзамен причислялись к ученым и становились государственными служащими, т.е. высшими чинами имперского Китая[33].

Согласно заповедям Конфуция (551–479 гг. до н.э.) и Мэн–цзы (372—289 гг. до н.э.), политическая легитимность опирается в первую очередь на духовно–нравственные ценности. В идеале управление означает руководство не с помощью принуждения и угрозы уголовного наказания, а апеллируя к нравственным идеалам и благоразумию. Политические лидеры имеют моральное обязательство быть просвещенными властителями. Император показывал пример гражданской добродетели. Он и его мандарины выступали перед обществом в качестве эталонов нравственности. На их политические решения оказывали влияние не безликие законы, а этические нормы. Образованная императорская элита утверждала право руководить, опираясь на знание принципов конфуцианства и следуя им.

В основе конфуцианства лежит не индивидуализм, а коллективизм. Отождествляя индивидуализм с эгоизмом, мандарины утверждали, что в человеке заложена потребность сотрудничества с другими людьми, образования вместе с ними гармоничного целого.

Проповедуемые конфуцианством элитарные взаимоотношения между правителями и управляемыми способствовали поддержанию стабильности в аграрно–бюрократических системах имперского Китая. Политическое руководство, опирающееся в своей деятельности на сословную принадлежность и личные достижения подданных, оставалось патерналистским. Император правил подданными («своими детьми») как всеведущий отец. В согласии с принципами меритократии, государственную политику в интересах необразованной части населения проводили образованные мандарины. Эти патерналистские принципы конфуцианства, укрепляя социальную стабильность, ограничивали власть императора. Если император не соответствовал эталону добродетельного просвещенного правителя, он лишался благословения небес, и народ был вправе восстать против его неправедного правления. Этические нормы конфуцианства предоставляли образованной бюрократии возможности для ограничения власти императора и придавали традиционной системе известную гибкость[34].

С 200 г. до н.э. вплоть до конца XIX в. китайская имперская система соединяла децентрализацию, групповой плюрализм и консенсуальную власть с господством бюрократии. Государственная служба координировала различные виды управленческой деятельности по всей китайской империи. На верхней ступени бюрократической иерархии стоял император и правительство. Шесть правительственных министерств разрабатывали государственную политику в таких областях, как законы, доходы, церемониалы, войны, общественные работы и назначения чиновников. Кроме них, в осуществлении политики участвовали и другие бюрократические органы: имперская армия, Верховный секретариат, Цензорское управление. Армия противостояла иноземным вторжениям и подавляла крестьянские бунты; Верховный секретариат выполнял указы императора; Цензорское управление расследовало финансовые злоупотребления, проводило проверки работы правительственных чиновников и принимало экзамены на звание гражданского служащего.

Хотя, на первый взгляд, данная система казалась жестко централизованной, в действительности император и его правительство обладали лишь ограниченной власти. Центральное правительство отвечало за оборону, а также за строительство общественных сооружений, таких, как Великая китайская стена, Великий канал, ирригационные системы, плотины и дамбы. Помимо ирригации и водоснабжения оно контролировало соляные копи и железоплавильные заводы. При всем том центральное правительство не обладало правом устанавливать цены на соль. К XIX в. оно даже передало местным органам управления право контролировать назначения на государственную службу. Главным объектом своего внимания государство сделало проведение ритуальных церемоний. На местном уровне большинство политических функций исполняли ученые–аристократы. Между центральным правительством и крестьянскими массами стояла автономная местная элита, владевшая землей и имевшая официальные ранги. Эта аристократия, жившая в защищенных крепостными стенами городах, занималась самой разнообразной деятельностью: ее представители выступали посредниками при улаживании местных споров, оказывали благотворительную помощь бедным, следили за состоянием ирригационных сооружений, отвечали за работу государственных конфуцианских школ, издавали книги, проводили богослужения в храмах; организовывали работу местной милиции, осуществляли надзор за городскими рынками, сбором налогов и наполнением доходами имперской казны — особенно в случае войны, голода или наводнения. Тем самым местная элита ограничивала власть центрального правительства.

Социальные группы были достаточно независимы от имперского контроля. Ограничение деятельности расширенных семей и землевладельцев со стороны центрального правительства происходило лишь в установленных пределах. Поскольку мандарины добивались привилегий для своих родственников, повсюду процветало кумовство. В сельских общинах преобладали родственные объединения — семьи, кланы, роды. Существовали тайные общества и религиозные секты. В городах, не контролируемых правительством, действовали благотворительные общества, землячества и торговые гильдии. На деньги торговцев строились частные академии и школы для представителей определенных родов, готовивших своих детей к сдаче экзаменов. При высоком уровне плюрализма в Китае XIX в. автономия групп не означала ни социального, ни политического равенства. Во главе каждого из объединений стояли богатые и образованные люди, хранившие преданность традициям. Большинство же оставалось пассивными подданными, а не активными участниками процесса принятия решений, влияющих на их жизнь.

В традиционном китайском обществе основой политической системы, политического строя служили одновременно и консенсус и принуждение: с одной стороны, имела место преданность гражданским добродетелям (вэнь), с другой — применение военной силы (у). Под контролем императора находились армия, службы безопасности и территориальные войска. Войска, рекрутируемые часто во внутренних районах Азии, помогали воцарению новой династии, противостояли иностранным вторжениям и подавляли крестьянские бунты. Однако штатский ученый–администратор обычно обладал большими властными полномочиями, чем солдат. Местные конфликты, связанные с налогообложением, коммерческими сделками и воровством, деревенские старейшины и землевладельцы стремились улаживать путем убеждения, апеллируя к конфуцианским нормам — самодисциплине, личной добродетели, этике поведения.

В общем, ученые–чиновники отнюдь не направляли свой профессионализм на осуществление в китайском обществе коренных перемен. Идеалы конфуцианства — гармония и порядок, а не покорение природы и преобразование общества. То обстоятельство, что мандарины старались избежать открытых жестоких конфликтов, особенно таких, которые могли поколебать устои существовавшего строя, ослабляло тягу к переменам. Духу конфуцианства отвечало поддержание древних традиций и обычаев Китая. Почитание предков, уважение к старшим, культ классической литературы, недоверие к теоретическим дисциплинам, враждебное отношение к абстрактному мышлению, неприятие технических новшеств — все это способствовало сохранению существующей общественно–политической системы. Аграрный бюрократический авторитарный режим распался лишь в конце XIX — начале XX в., когда Китай пережил иностранные вторжения и потерпел унизительное поражение в войне; тем самым был расчищен путь для революционных преобразований, имевших место после второй мировой войны[35].

Индустриализация в Японии эпохи Мэйдзи

Восстановление в 1868 г. в эпоху Мэйдзи императора как главы официальной власти вызвало к жизни процесс индустриализации японского общества, продолжавшийся в последующие пятьдесят лет. В отличие от китайских мандаринов, следовавших Конфуцию и отметавших какие бы то ни было инновации, японская бюрократия того времени была заинтересована в индустриализации страны, в защите ее от иноземных захватчиков и применении стратегии госкапитализма для модернизации общества. Почему Япония за указанный период добилась более серьезных результатов социально–экономических преобразований по сравнению с Китаем? Ключ к пониманию сути дела дают культурные, структурные и поведенческие различия. Политические деятели эпохи Мэйдзи не только делали упор на прагматические инструментальные ценности, но и смогли так органично соединить традиционные верования с современными принципами, что первые стали содействовать индустриализации. Это было положительно воспринято гражданами, начавшими активно помогать императору укреплять могущество нации при помощи модернизирующих структур, таких, как профессиональная бюрократия, армия, крупные частные корпорации, учебные заведения, политические партии. Коллегиальное руководство и проведение определенного политического курса обеспечивало быстрый экономический рост.

По сравнению с китайскими мандаринами правители эпохи Мэйдзи более творчески подошли к синтезу традиционных и современных ценностей и обеспечили поддержку промышленному развитию. Мандарины, как мы видели, ставили нравственные ценности выше материальных интересов. Интеллектуальному знанию и этическим нормам отводилась более важная роль, чем процветанию нации. А так как нравственные ценности служили оправданием традиционной власти, они являлись препятствием для технологических нововведений. Японцы же избрали более прагматичный подход. В то время как китайцы тяготели к «ценностно ориентированной рациональности» (выражение Вебера, смысл которого состоит в следующем: хранить верность основным этическим ценностям, невзирая на отвлекающие от них заманчивые цели), японцы придерживались «инструментальной рациональности», выразившейся в поиске наиболее эффективных путей осуществления стоящих перед нацией задач. Как указывают Эдвин О. Рейшауэр и Альберт М. Крейг, «правители эпохи Мэйдзи стремились найти такие формулы, которые бы работали, догмы их не интересовали. Преимущество их состояло в том, что в представлении о конечной цели существовало полное единство взглядов, но они были готовы к любым мнениям» в вопросе о путях ее достижения[36]. Указывая на различие между целями и средствами, они сформулировали принципы активного приспособления: господство над природой, знания как способ достижения успеха в экономике и ориентация на будущее, при которой традиционные взгляды служат для оправдания жертв в настоящем. Мотивационным лозунгом стало достижение наилучших результатов во имя экономического процветания; примером для подражания был японский воин (самурай) с его трудолюбием, бережливостью, дисциплинированностью и эрудицией. Китайцы между тем в конце XIX в. были склонны смешивать цели и средства. Цепляясь за свойственный классике гуманизм, мандарины предпочитали пассивность активности. Гармония с природой отражала потребность в сохранении стабильности и в поиске своего места во Вселенной. Изучение классиков конфуцианства преподносилось в качестве достойной конечной цели. Преклонение перед прежними порядками и почитание предков символизировало решимость во всем следовать традициям. Успехи элиты на конфуцианском экзамене ставились выше массовых успехов в деле развития национальной экономики.

Несмотря на то что и в конфуцианстве, и в философии эпохи Мэйдзи коллективизм преобладал над индивидуализмом, японской культуре была присуща большая преданность нации. Будучи не столь многочисленной, как китайцы, и более однородной нацией, японцы сплотились вокруг своей национальной религии, синтоизма, где император символизировал возрожденную нацию. У китайцев же в большем почете были расширенная семья, клан и род. Они как многочисленная и разнородная нация никогда не отличались всеобщей национальной лояльностью, особенно живущие в сельской местности. Поэтому курс на национальную модернизацию, принятый в начале XX в., отвергал враждебное отношение конфуцианства к общественным преобразованиям.

И в Японии, и в Китае основу культурных связей правителей и управляемых составляли элитарность и патриархальность: женщины оставались в подчинении у мужчин, старшие руководили младшими. Вместе с тем японская система ценностей оставляла за молодыми самураями (бывшими воинами) право становиться чиновниками и бизнесменами — руководителями, обеспечивающими экономическое развитие. Свою лояльность массы доказывали активным служением императору. Считалось, что перед императором все равны; император правил как отец, духовный глава нации, посредник между народом и Богом. Граждане выражали ему сыновью преданность, стремились превратить Японию в богатое и могущественное государство. В отличие от японского императора, китайский монарх не только участвовал в ритуальных церемониях, но и формулировал основные направления государственной политики, от народа ожидалось проявление скорее пассивного повиновения, а не активной деятельности[37].

С поведенческой точки зрения быстрые социально–экономические преобразования Японии эпохи Мэйдзи объясняются тем, что японские правители обладали достаточной волей и властью для проведения в жизнь более радикальной политики. Правящая олигархия, состоявшая из генро (старших государственных служащих), армейских офицеров, чиновников и технократов, действовала как орган коллективного руководства и организовывала массы на участие в национальной модернизации. Всеобщая воинская повинность укрепила военную мощь Японии, в результате чего она одержала победу над Китаем в 1894 и над Россией в 1905 гг. Программы народного образования сделали нацию грамотной, создав возможность повышения рабочими своей квалификации. К 1905 г. школу посещало 90% всех детей. Проводимая экономическая политика способствовала быстрому росту промышленности. В собственности государства находились железные дороги, а также судо–и машиностроительные, чугуно– и сталеплавильные, угледобывающие промышленные предприятия. Часто центральное правительство учреждало такие предприятия, а затем продавало их частным предпринимателям. Большинство из них получало от государства щедрые субсидии, а также защиту от конкуренции со стороны иностранцев. Мощь японского флота способствовала росту экспорта отечественного текстиля. Развитию промышленности и торговли помогало и то, что бизнес облагался меньшим налогом, чем земля. Поощряя использование промышленными фирмами технологий, знаний и новейшей техники ведущих капиталистических стран (США, Великобритании, Франции и Германии), японское правительство помогало процессу развития экономики.

Китайская правящая элита в конце XIX в. не стремилась к проведению политики модернизации. Стратегические решения принимались имперским судом, мандаринами, местной знатью, особенно крупными землевладельцами. Эти олигархи отрицательно относились к западной науке, технологиям и мышлению. Убежденные в том, что Китай олицетворяет собой высшую ступень цивилизации, они противостояли любым попыткам соединить «восточную этику» с западными научными достижениями. Отношение конфуцианских властителей к коммерции было двойственным. С одной стороны, они уделяли большое внимание нормам повседневной жизни: трудолюбию, бережливости. Экономический успех свидетельствовал о сыновней почтительности. Мелкие предприятия, работавшие в области текстильной промышленности и экспорта чая, приносили немалый доход. С другой стороны, приоритетное положение по сравнению с материальным достатком занимали классическое образование, мудрость и этические нормы. Купцы и ремесленники стояли ниже ученых и даже крестьян на иерархической лестнице. Высокие налоги на частный бизнес при низких налогах на землю служили препятствием для капиталовложений. Многие процветающие купцы, остававшиеся в зависимости от помещичьих семейств и государственных чиновников, вкладывали деньги не в промышленность, а в землю и недвижимость. Некоторые вошли в землевладельческую элиту; другие основали учебные заведения, в которых их сыновья готовились к сдаче экзаменов по классике конфуцианства; третьи эмигрировали в Юго–Восточную Азию, где можно было с меньшим риском заниматься накоплением капитала. В отличие от Японии в Китае союз правительственных бюрократов и представителей крупного частного бизнеса, который мог бы ускорить индустриализацию, так и не состоялся. Кроме того, народные массы в Китае играли куда более пассивную роль, чем в тот же период в Японии. Образование могли получить немногие. К концу XIX в. грамотной была лишь незначительная часть населения Китая. Ни школы, ни армия не способствовали повышению социальной мобильности. Всеобщей воинской повинности не существовало. Во время войны беднейшее крестьянство пополняло собой либо армию диктатора, либо бандитские формирования, а отнюдь не профессиональную национальную армию или флот, укрепляющие государственную власть и нацеливающие общество на промышленное развитие.

Индустриализации Японии в эпоху Мэйдзи способствовали благоприятные структурные условия. По сравнению с китайским Династическим государством японское в конце XIX в. обладало большей властью над обществом. Разветвленные правительственные структуры проводили политику модернизации и прививали ценности, главной целью которых были социально–экономические преобразования. Профессионализированная бюрократия, следуя примеру прусской модели ввела централизованный политический контроль. Эти высокообразованные чиновники, закончившие Токийский императорский университет, при проведении той или иной политики ставили во главу угла необходимость добиваться поставленных целей и доскональное знание предмета. Против несогласных с правительственными программами быстрого промышленного развития применялось принуждение со стороны национальной армии и полиции. Когда же министр образования ввел регламентацию школьного обучения и во главе педагогических институтов поставил офицеров, образование приобрело военизированный характер. Забастовки рабочих, требовавших повышения зарплаты, подавлялись полицией. Восстания крестьян, протестовавших против высокого земельного налога, высокой земельной ренты и низких цен на рис, подавлялись при помощи армии. Несмотря на высокую степень централизации и применение насильственных методов, управлению имперским государством не хватало четкой координации. Фракционная борьба приводила к разногласиям в коллективном руководстве, формирующем политику. Генро, ближайшие советники императора, кабинет и аппарат премьер–министра были согласны друг с другом относительно общих целей политики, но часто расходились во мнениях о конкретных средствах осуществления экономических программ. Борьба за власть нарушала единство политического процесса. Имея непосредственный доступ к советникам императора, офицеры армии и флота действовали без всякого контроля со стороны кабинета или премьер–министра. Они даже обладали правом вето при решении кабинетом кадровых вопросов. В последней трети XIX в. центральное правительство приняло ряд программ, расширявших государственную власть и подготавливавших почву для агрессивной внешней политики в Азии. Хотя государственная собственность имела ограниченный характер, имперское правительство осуществляло руководство экономикой. Оно инициировало промышленные проекты, организовывало инвестиционные фонды, создавало инфраструктуру и развивало систему народного образования. Частные предприятия получали выгоду от пользования государственными субсидиями, кредитами, введения протекционистских тарифов, заниженных налогов и стабилизации денежной единицы — эти льготы ускоряли индустриализацию.

Несмотря на то что наравне с правительственной бюрократией ведущую роль играли и крупные частные корпорации (дзайбацу), в Японии эпохи Мэйдзи плюрализм был ограничен. Государство контролировало общественные объединения, а не наоборот. Конечно, правительственные чиновники представляли интересы частного бизнеса в большей степени, чем политические предпочтения иных групп; однако едва ли корпорации могли независимо управлять добровольно создаваемыми объединениями. Группы, не связанные с бизнесом, обладали гораздо меньшим политическим влиянием. В отличие от Китая, где индустриализации оказывали противодействие местные землевладельцы, в Японии класс землевладельцев был слабее. Правители Мэйдзи упразднили феодальные владения, контролируемые владетельными князьями (даймё), получившими от государства субсидии, которые вкладывали в начинающие коммерческие и промышленные предприятия. Наибольшие трудности выпали на долю крестьян и рабочих. Крестьянам приходилось платить высокие налоги на землю, за счет которых финансировался ускоренный экономический рост. Рабочие получали низкую заработную плату, их рабочий день был продолжительным, к тому же они страдали от антисанитарных условий труда; особенно жесткой была эксплуатация женщин на текстильных фабриках. Государство запрещало забастовки, препятствовало заключению коллективных договоров и закрывало возникавшие профсоюзы и партии социалистической ориентации. Имперскими советниками была учреждена национальная ассамблея, первое заседание которой состоялось в 1890 г. За места в ней соперничали либеральная партия и партия конституционных реформ. В выборах законодателей участвовал только 1% населения. Партии не обладали значительным влиянием на государственную политику. Избирательная система допускала к выборам небольшое число рабочих, крестьян и представителей малого бизнеса: эти группы не получали преимуществ от политики, проводимой олигархической бюрократической авторитарной системой.

Имперское государство Мэйдзи контролировало не только социальные группы, но и зарубежные институты. В XIX в. Китай пережил больше иностранных вторжений, чем Япония. Великобритания, Франция, Германия, Соединенные Штаты и Россия получили особые права на торговлю в прибрежных районах, в частности в портовых городах, а также на строительство железных дорог и добычу полезных ископаемых в Китае совместно с Японией. Ослабленное региональными правителями центральное руководство Китая не имело возможности контролировать иностранных инвесторов и китайских коммерсантов, управлявших их предприятиями. В Японии же правительство Мэйдзи оказывало сопротивление иностранному господству в отечественной экономике. После 1850 г. США потребовали для себя особых прав в торговле с Японией. Японские чиновники опасались, что гражданские войны могут спровоцировать вторжение Франции и Великобритании. Следовательно, реставрация монархии Мэйдзи в 1868 г. явилась отчасти выражением решимости японской элиты противостоять иностранному вмешательству путем создания мощного милитаризованного государства, заботящегося о национальной безопасности и усиленного развитой экономикой. Движущей силой модернизации, проходившей под руководством государства, были крупные японские конгломераты, а не иностранные корпорации[38].

В целом Япония эпохи Мэйдзи явилась прототипом промышленно развитых бюрократических авторитарных режимов, сыгравших определяющую роль в капиталистическом развитии стран Восточной Азии, например Южной Кореи, после 1960 г. Политические приоритеты определяли национальные ценности. Процесс индустриализации проходил под руководством сильного государства чиновников, технократов и военачальников. В условиях ограниченного плюрализма максимальное участие в процессе проведения политики обеспечили себе крупные частные корпорации. Рабочие и крестьяне обладали незначительными политическими и экономическими правами. Военно–полицейское государство расправлялось с профсоюзами, партиями социалистической ориентации, а также с забастовками. Политика жесткой экономии ограничивала потребление беднейшего населения, и сэкономленные ресурсы направлялись в фонд капитального инвестирования. Правительство выступало в качестве инициатора промышленных проектов, владельца тяжелой промышленности, создателя инфраструктуры и организатора народного образования. Несмотря на централизацию и государственное принуждение, появились тенденции к согласию. Режим Мэйдзи учредил письменную конституцию, национальную ассамблею и разрешил конкурентные выборы. Политические партии, при всей их слабости и бездеятельности, получили право вето при рассмотрении бюджета и ограниченную возможность влиять на формирование кабинета. Выражением требований обездоленных стали движения за права народа. Как и в современной Южной Корее, между согласительной системой и бюрократическим авторитарным режимом шла борьба за управление государством.

Индустриализация в Южной Корее

Республика Корея при Пак Чжон Хи, правившем с 1961 по 1979 г., достигла масштабных социально–экономических перемен. Управляя бюрократической авторитарной системой, построенной по образцу режима Мэйдзи, политики опирались на централизованное государство, использующее насильственные методы. Коалиция, в которую входили офицеры армии и службы безопасности, правительственные технократы и руководство крупного частного бизнеса, возглавила кампанию по ознакомлению населения с современными техническими достижениями и методами индустриализации экономики. За период с 1960 по 1979 г. среднегодовой прирост равнялся почти 10%. К 1979 г. 90% общего объема экспорта составили промышленные товары, главным образом текстиль, одежда, фанера, электронное оборудование, химикаты, сталь, станки и суда. В промышленности было занято около 30% всей рабочей силы. Между 1960 и 1980 гг. процент грамотности среди взрослого населения увеличился с 70 до 93%. За 20–летний период число подростков, посещающих среднюю школу, возросло с 27 до 85%[39]. Под влиянием духовного наследия Китая и Японии элита Южной Кореи проводила политику, обеспечивающую социальные преобразования.

В период правления династии Чосон (Ли) (1392–1910) корейская бюрократическая система функционировала как аграрное бюрократическое государство, построенное по китайскому образцу. Принятие правительственных решений зависело от монарха, его двора и центральной администрации. Государственную политику они–проводили с помощью шести министерств, занимающихся подбором кадров, доходами, военными и юридическими проблемами, общественными работами и церемониалами. Зачисление в ряды администрации следовало после успешной сдачи экзамена на знание классиков конфуцианства. Ученые и старейшины стремились укрепить существующее положение. Корейское общество, изолированное от иноземных вторжений, не занимающееся торговлей с другими странами, за время правления династии Ли претерпело мало социально–экономических перемен.

Тем не менее особенности его монархической системы повлияли на ход событий после второй мировой войны. Система образования, распространявшаяся лишь на наследственную землевладельческую аристократию, вместе с тем подчеркивала потребность в знающих, образованных гражданских служащих. На проведение того или иного политического курса влияли личные отношения между правителями и их сторонниками. Конфликты между кланами, а также между «материалистами» (придававшими главное значение материальным силам) и «идеалистами» (ориентированными на духовно–нравственные ценности) напоминали споры, происходившие в среде корейской бюрократии после второй мировой войны. Династическое государство укрепляло политическое единство в общекорейском масштабе. В отличие от многих афро–азиатских стран Корея, начиная с XII в., сознательно стремилась к национальному единству. Этнически однородное население, общий язык и общепризнанные территориальные границы объединили Корею в сильное национальное государство. Несмотря на то что в конце XIX в. центральное правительство распалось, а власть землевладельческой аристократии усилилась, население Южной Кореи и после второй мировой войны придерживалось традиции, согласно которой залогом национального единства является сильное государство. Элитарные взаимоотношения между властителями и их подданными препятствовали возникновению политических разногласий из–за проводимой государством стратегии ускоренного экономического роста[40].

Ослабление в начале XX в. корейского государства и усиление влияния Японии во всей Восточной Азии привели к завоеванию Кореи Японией, которая и управляла ею как колонией с 1910 по 1945 г. В отличие от правителей династии Ли японские колонизаторы, опираясь на свою иерархическую бюрократическую систему, способствовали широким социальным преобразованиям. Колониальное правление, главенствующую роль в котором играли генерал–губернатор, армия и флот, добилось большего контроля над обществом, чем во время правления династии Ли. Подчиненная военным и полиции бюрократия исключила корейцев из участия в принятии политических и экономических решений. Японские промышленники, менеджеры, профессионалы и бюрократы создали экономическую инфраструктуру: транспортные средства, коммуникации, порты, а также осуществили ирригационные проекты, электрификацию. Развивались текстильная, металлургическая, станкостроительная и химическая отрасли промышленности. Большинство корейцев было занято в качестве неквалифицированных рабочих на японских предприятиях или у фермеров–арендаторов, у японских или корейских землевладельцев, сотрудничавших с колониальными властями. Противостояние японской элиты и корейских народных масс стимулировало движение за социально–политические преобразования. Так как все корейцы были в значительной степени отстранены от управления политикой и экономикой, неравенство внутри самого корейского общества уменьшилось. Японцами принижались значение истории, языка и самой корейской нации, что привело к возникновению движения за национальную независимость. С возрождением корейского национализма классовое расслоение, ранее разделявшее население, понизилось. Таким образом, в конце второй мировой войны укрепление единства и сглаживание неравенства внутри нации создали возможности для социальных преобразований.

Когда Япония в 1945 г. потерпела поражение от США, контроль над Южной Кореей перешел к администрации США, которые играли ведущую роль на протяжении всей послевоенной эпохи. Американские военные с 1945 по 1948 г. — период, когда появилась Республика Корея, — стали проводить политику перераспределения земли и доступности образования. В течение 50—70–х годов правительство Соединенных Штатов усилило корейские профессиональные вооруженные силы путем оказания широкой военной поддержки. С 1962 по 1979 г. государственное и коммерческое кредитование со стороны США способствовало ускорению промышленного развития. Широкомасштабная военно–экономическая помощь американцев была нацелена на противостояние китайскому экспансионизму, сдерживанию вьетнамского коммунизма и защиту Японии. Придерживаясь данной геополитической стратегии, американские политики поощряли импорт из Кореи, принимая в то же время торговые ограничения на экспорт из США в Южную Корею[41].

Военный переворот, приведший к свержению в 1961 г. гражданского правительства, явился следствием неспособности находившихся у власти политиков институционализировать демократическую согласительную систему. Влиятельные группировки — вооруженные силы, студенчество и средства массовой информации — считали существующий режим незаконным и неэффективным. Позиции гражданского правительства были подорваны коррупцией, высоким уровнем инфляции и депрессией в сфере экономики. Нескончаемая борьба группировок парализовала политический процесс; чиновники оказались не в состоянии проводить в жизнь решения по преодолению экономических проблем. Без поддержки элиты, лишенные народного доверия, гражданские власти были свергнуты в ходе военного переворота под предводительством генерала Пака. Еще будучи лейтенантом японской армии, он во время корейской войны сотрудничал с американскими военными. Поклявшись очистить правительство Кореи от коррупции и провести индустриализацию страны, генерал Пак вместе с отставными армейскими офицерами управлял страной в течение почти 20 лет[42]. Программа управляемого капитализма, осуществляемая государством, придерживающимся принципа дирижизма, стала движущей силой быстрого экономического роста Кореи.

Политическая легитимность режима президента Пака имела под собой материалистическое основание; права личности, гражданские свободы и политическое равенство рассматривались здесь как несущественные. Основное внимание Пак уделял промышленному развитию, видя в нем оправдание собственного пребывания у власти. По его мнению, государство призвано было не столько расширять права индивида, сколько укреплять коллективные начала государственности и нации. Национализм для него означал антикоммунизм, т.е. свободу от господства находящейся к северу Корейской Народно–Демократической Республики. Сохранение независимости предполагало создание мощного милитаризованного государства. При такой государственной ориентации политический элитизм не оставлял места для личных свобод и равенства. В частности, после 1972 г. президент Пак поставил на защиту своего авторитарного правления военно–полицейские силы.

В отличие от правителей династии Ли южнокорейская политическая элита управляла, опираясь на более централизованное государство, чаще использовавшее насильственные методы. Требования расширения политических свобод, выдвигаемые студентами, церковью и профсоюзами, подавлялись армией, полицией и Корейским Центральным разведывательным управлением (КЦРУ). В рамках жестко централизованного государства деятельность местных органов управления находилась под контролем центрального правительства: президента, Секретариата президента, Министерства внутренних дел, Управления по экономическому планированию и КЦРУ. Чиновники на областном, окружном и городском уровнях, а также местные органы управления получали прямые указания из Отдела полиции и Отдела местного управления, игравших роль передаточных звеньев для приказов Пака и его советников.

Несмотря на централизованный и авторитарный характер управления, наличие известной доли плюрализма все–таки позволяло диссидентам время от времени высказывать недовольство. В отличие от ситуации в северокорейской элитистской мобилизационной системе, где все общественно–политические объединения находились под жестким контролем правительства и Трудовой партии Кореи, в Южной Корее газеты, церкви, студенческие организации и особенно крупные частные фирмы сохраняли относительную самостоятельность. У оппозиционных партий была возможность выдвигать своих кандидатов в законодательные органы и участвовать в обсуждении политических вопросов в Национальной Ассамблее. Однако особого влияния на политический процесс ни политические партии, ни законодатели не имели.

При бюрократическом авторитарном режиме Пака общественные объединения находились под контролем государства. Хотя чиновники и практиковали подкуп правительства, семейно–родственным союзам принадлежала не столь значительная роль в принятии политических решений, как во времена династии Ли. Назначение на должность зависело главным образом от военных заслуг и профессиональной пригодности назначаемого. Из экономических объединений наибольшее влияние на публичную политику оказывали крупные отечественные предприятия, а также транснациональные корпорации со штаб–квартирами в Японии или в Соединенных Штатах. Государственная экономическая политика благоприятствовала национальным экспортным фирмам и инвесторам из Японии и США. В числе отечественных социальных групп, получавших наибольшие экономические преимущества, были управляющие крупным бизнесом (главы находящихся в государственной собственности корпораций, как правило, объединявших работающие на экспорт промышленные предприятия), профессионалы и государственные служащие. По мере усиления правительственного регулирования частного сектора и экономического планирования росла численность государственной бюрократии.

В этом тройственном союзе государства, национальных фирм и транснациональных корпораций ведущая роль принадлежала гражданским служащим, направляющим экономику на путь интенсивного промышленного развития. Содействуя накоплению национального капитала, бюрократическое авторитарное государство оставалось автономным как от собственных капиталистов, так и от ТНК. При помощи предоставления кредитов, займов, прав на торговлю, лицензий, контрактов, субсидий на развитие бизнеса и введения специальных тарифов государственная бюрократия получила господство над частными корейскими фирмами. Фактически государство создало класс капиталистов. К числу влиятельных правительственных ведомств, проводивших экономическую политику, принадлежали Управление по экономическому планированию, Министерство финансов, Таможенное управление. Они занимались разработкой пятилетних планов, установлением соответствующих процентных ставок, утверждением иностранных займов, рассмотрением заявок на инвестирование за рубежом и передачу технологий, а также контролировали цены и обмен иностранной валюты. Государство являлось владельцем предприятий тяжелой промышленности, создавало экономическую инфраструктуру, регламентировало финансовые операции и занималось народным образованием. В результате этой политической деятельности увеличились объемы экспорта промышленных товаров (текстиля, стали, автомобилей, компьютеров, полупроводников) и ускорилось промышленное развитие. После осуществления этих программ госчиновники приобрели большее влияние, чем представители ТНК. Правительство ограничило прямые иностранные капиталовложения со стороны частных фирм, сконцентрировав особое внимание на получении иностранных займов, привлечении иностранных технологий и внедрении современных методов управления. В 70–х годах в полной иностранной собственности находилось менее 10% зарубежных капиталовложений; корейцы либо скупали иностранные корпорации, либо управляли ими как совместными предприятиями.

Бюрократическое авторитарное государство относилось без особого сочувствия к нуждам мелких фермеров, а тем более фабричных рабочих. В течение 60–х годов правительство занималось перераспределением средств из сельского аграрного в городской фабричный сектор. Высокие налоги на землю, низкие государственные закупочные цены на рис и «крутые» цены на поставляемые государством удобрения снижали доходы на селе. Лишь в начале 70–х годов, когда было принято решение повысить закупочные цены на зерновые и снизить цены на удобрения, доходы мелких фермеров увеличились. До 1988 г. основные тяготы, связанные с ускоренной индустриализацией, легли на плечи промышленных рабочих. Вследствие преследований независимых профсоюзов, чинимых полицией и КЦРУ, в них состояло менее 10% рабочих. Права рабочих на заключение коллективных договоров и забастовки были ограничены. Низкая заработная плата, большая продолжительность рабочего дня (составившая в 1987 г. 54 часа в неделю) и отсутствие техники безопасности ухудшали и без того тяжелое положение рабочих. По сравнению с мужчинами у женщин, занятых в текстильной промышленности и на предприятиях по производству электроники, рабочий день был еще продолжительнее, а заработная плата ниже. Плохая вентиляция и освещенность были причиной многих несчастных случаев на производстве. Хотя за рассматриваемый период заработная плата немного возросла, для корейских рабочих она составляла 1/6 заработка японских рабочих и 1/10 — американских. На Тайване, в Гонконге и особенно в Сингапуре почасовая оплата труда была более высокой, чем в Южной Корее. Поэтому рабочие в городах требовали большей открытости политической системы[43].

Как это бывает в типичных бюрократических авторитарных системах, возникло противоречие между высокими темпами развития экономики и замедленным изменением жесткой политической системы. Развитие промышленности, урбанизация и улучшение положения в области образования стимулировали потребность в создании в обществе обстановки большей политической свободы. Однако бюрократическая система оставалась незыблемой. Питая недоверие к массам и не желая идти на открытый конфликт, чиновники направили политический процесс на путь межфракционной борьбы внутри правящей элиты. Группы, выступавшие за более открытую политическую систему, столкнулись с теми, кто не хотел перемен. Разногласия среди чиновников стали решаться методами политического насилия. В конце 1979 г. директор Корейского Центрального разведывательного управления совершил убийство по политическим мотивам диктатора Пак .Чжон Хи. Провал поисков мирного пути урегулирования конфликтов вылился в насилие как способ преодоления бюрократической жестокости.

И все же убийство президента Пака не уничтожило бюрократическое правление. После короткого промежутка времени, во время которого происходила борьба студентов университетов, духовенства, журналистов и представителей различных партий за установление более демократического согласительного режима, генералом Чон Ду Хваном в мае 1980 г. был совершен военный переворот. Полный решимости сохранить военно–бюрократическую систему, он принял ряд репрессивных мер по подавлению оппозиции. Подобно Паку Чжон Хи президент Чон Ду Хван распоряжался властью как единоличный верховный вождь, направляющий военно–гражданскую бюрократию на ускоренное развитие промышленности. Только в 1987 г. оппозиция — студенты, учителя, интеллигенция, менеджеры, профсоюзные активисты, методисты и католики — смогла оправиться от поражения и собраться с силами, чтобы сместить Чона. Всенародные выборы дали возможность избрать нового президента. Но даже в условиях вновь установленной согласительной системы продолжала править олигархия. Чиновники–бюрократы, такие, как армейские офицеры, сотрудники национальной безопасности, гражданские служащие–технократы, сохранили значительное политическое влияние[44].

Заключение

Бюрократическая авторитарная система отличается рядом основополагающих принципов, методов правления и стратегий достижения экономических целей. Метод упорядочения с помощью четкой организации систематизирует процесс принятия политических решений, превращая его в процесс достижения конкретных целей. Практически всегда при индустриализирующемся бюрократическом авторитарном режиме материальные интересы — ускорение экономического развития, повышение эффективности производства и снижение инфляции — преобладают над духовно–нравственными ценностями. Сильное государство отодвигает на второй план политические предпочтения отдельных социальных групп, таких, как промышленные рабочие, беднейшее крестьянство и мелкие торговцы. Технократы и бюрократы жестко ограничивают участие масс в политической жизни. Лидер, стоящий на вершине административной иерархической лестницы, и находящаяся ниже технократическая элита представляют собой коллегиальный орган управления, обладающий всей полнотой власти. Правители для осуществления преобразований в обществе опираются на сильные политические институты: гражданскую бюрократию, военных, полицию, технократов. Ограниченный плюрализм позволяет некоторым группам — ассоциациям бизнесменов, части интеллигенции, студентам и религиозным деятелям — предъявлять собственные требования правительственным чиновникам, последние могут изменить проводимую политику, если их директивы встречают групповое сопротивление.

Несмотря на распространение в 80–х годах в Азии и Латинской Америке демократических режимов, бюрократическая авторитарная модель продолжает сохранять ведущее положение. В то время как согласительный стиль доминировал на уровне надстройки, на уровне базиса преобладали бюрократические авторитарные тенденции. В выборах принимало участие несколько партий. Расширялись гражданские свободы, включая свободу печати и собраний. Выборные гражданские лидеры декларировали приверженность демократическим ценностям. Однако военные чиновники все еще участвовали в принятии решений, а в некоторых регионах даже управляли гражданскими органами. Полиция подавляла деятельность профсоюзных активистов, студентов, радикального духовенства и профессионалов левой ориентации. Наибольшее влияние на принятие экономических решений имели технократы. Представители частного бизнеса объединялись с правительственной бюрократией — вооруженными силами, полицией, сотрудниками госбезопасности и технократами, чтобы воздействовать на ход проведения той или иной политики и даже на выбор вариантов политики. Таким образом, почти во всем мире позиции согласительной системы оставались зыбкими.

Глава 4 Согласительные системы

Из всех политических систем согласительный тип полнее всех воплощает демократические идеалы, свободы и равенства. Гражданские свободы гарантируют право собраний, демонстраций и организаций. Плюрализм, царящий в правительстве и обществе, обеспечивает уважение политических свобод лидерами. Публичные политики представляют различные интересы и считают легитимным конфликт интересов. Конкуренция между партиями, выборность законодательных органов, независимость средств массовой информации и добровольность объединений делают правительственную политику подотчетной гражданам. Политическое равенство является следствием широкого участия населения в политическом процессе. Свободный доступ к информации позволяет каждому гражданину выражать собственные политические предпочтения и быть услышанным, т.е. участвовать в выработке политических решений. Граждане могут свободно обсуждать направление политики, критиковать мнения других и выносить решение, исходя из весомости того или иного аргумента.

Согласительная система полностью раскрывается в рыночных условиях. При либерально–демократическом устройстве общества частные предприниматели могут самостоятельно принимать решения. Конфликт и консенсус взаимоуравновешиваются. Отдельные направления бизнеса конкурируют друг с другом и с профсоюзами. Конфликты, возникающие вследствие столкновений интересов различных групп, регулируются с помощью соблюдения законов. При социал–демократическом правлении политики подчеркивают необходимость компромиссов между классами. Объединенные профсоюзы играют активную роль, ведя переговоры с централизованными корпорациями по поводу заработной платы, цен и условий труда. Правительственные чиновники, управляющие частных фирм и профсоюзы проводят совместные мероприятия по регулированию рыночной экономики. Разветвленные системы социального обеспечения способствуют уменьшению неравенства в доходах[45].

Ведущий принцип согласительной системы — согласование интересов. Такая система вследствие развития плюрализма нуждается в правилах и институтах, занимающихся улаживанием конфликтов. Участники политического процесса относятся к политике как своего рода игре. В числе основных «игроков» или «команд» — разнообразные правительственные учреждения, независимые группы влияния и коалиционные политические партии. Сотрудничество и конфликты представляют собой две возможные стратегии достижения поставленных целей. Для обеспечения победы своей политической линии, каждая из команд должна вступать в сделки, образовывать коалиции и играть роль посредника в конфликте мнений. Опираясь на общность моральных обязательств, доверие и процедурный консенсус, «игроки» пытаются обеспечить позитивный результат, от которого в выигрыше оказались бы все. В этой многосторонней игре участники должны придерживаться определенных правил улаживания разногласий, в особенности если одна из команд не получает тех благ, на которые рассчитывала. Особенно важны такие нормы поведения, как толерантность, готовность идти на компромисс, доброжелательность и корректность. Под корректностью понимается следование правовым процедурам и представлениям об общем благе, не затрагивающем частные интересы этнических, языковых, религиозных и экономических групп. Каждый индивид уважает других независимо от их классовой и религиозной принадлежности, родовых уз. Характер ролевых взаимоотношений определяется не расплывчатым социальным статусом, а конкретными договорными обязательствами. Улаживанию межгрупповых разногласий способствуют также такие политические институты, как независимые суды, представительные законодательные учреждения, коалиционные партии и общеобразовательные школы. Эти институты формируют единые ценности, сознание необходимости сотрудничества, а также играют роль арбитров в политическом состязании, в процессе которого участники договариваются о политических изменениях[46].

В основе поведения правителей и граждан лежит обмен. Конкуренция между фирмами напоминает конкуренцию между политическими партиями. Свобода потребителя выбирать товары соответствует свободе гражданина отдавать предпочтение избранному политику. Подобно тому как имеющий деньги покупатель требует, чтобы товары предлагались ему через систему рыночных учреждений, так и в политической сфере обладающие правом голоса граждане требуют, чтобы публичная политика преподносилась им через представительные правовые институты. Договорное право ограничивает экономическое поведение. Аналогичным образом конституционные процедуры ограничивают деятельность правительственных чиновников. Прерогатива принятия важнейших политических решений принадлежит коллегиальному руководству, как формальному (законодателям, государственным служащим, судьям), так и предпринимательскому (участникам переговоров и сделок)[47].

Наиболее эффективно действует согласительная система в индустриализированных рыночных обществах, где группы с раз-, личными интересами объединяются на основе политического консенсуса. В частности, после второй мировой войны либерально–капиталистические и социал–демократические страны Западной Европы, Северной Америки, Австралии, Новой Зеландии и Японии функционировали на согласительной основе. Среди менее развитых стран «третьего мира» — в Коста–Рике с 1950 г. существует самое демократическое правительство.[48]

Успешному функционированию согласительной системы способствуют определенные экономические условия. Во–первых, эта система наиболее эффективна там, где существуют высокие темпы экономического роста и нет большого разрыва в доходах. Экономический рост ведет к увеличению размеров экономического «пирога», благодаря чему определенная часть его достается самым разным группам населения. Соперничающие команды обеспечивают себе взаимовыгодное участие в политической игре, цель которой — достижение положительного результата. Равенство доходов уменьшает политическую поляризацию; общедоступность экономических ресурсов смягчает конфликт правящих и управляемых, бедных и богатых, людей с низшим и высшим социальным статусом. Соблюдение норм цивилизованного поведения становится массовым.

Во–вторых, участие в экономических и гражданских ассоциациях приобретает большее значение, чем принадлежность к родственным или религиозным группам. Расхождение в ценностных ориентациях оказываются не столь существенными по сравнению с конфликтами, связанными с экономическими интересами. Вследствие большой рассредоточенности экономических ресурсов в каждой из этнических или религиозных групп есть люди разного достатка. В этом случае линии водораздела взаимопересекаются, но отнюдь не взаимоусиливаются. Люди имеют некоторые обязательства в отношении различных объединений, но при этом демонстрируют полную лояльность единой нравственной цели, воплощением которой является первичная группа. Вместо того чтобы содействовать поляризации неких высших ценностей, исключающей возможность компромисса, политическая игра вращается вокруг мирных состязаний, нацеленных на получение материальных благ. Это различие между «священным» духовным устройством и «грубым» материальным миром говорит о том, что политики вынужденно применяют насильственные методы для достижения альтруистических целей. Они не возводят государство или собственную партию в ранг неких трансцендентных институтов. Политикой управляют договаривающиеся стороны, а отнюдь не фанатики; их цель — ограниченное конституционное правление.

В–третьих, согласительная система наиболее эффективно функционирует в условиях гибкой классовой структуры. Крупные землевладельцы, существующие за счет дешевой рабочей силы в сельском хозяйстве, не имеют особого экономического или политического веса. В сельских регионах доминирующее положение занимают мелкие товарные фермерские хозяйства. Рабочий класс, объединенный в профсоюзы, образует политические объединения с этими фермерами или с городским средним классом. Внутреннее равновесие могут нарушить лишь экстремальные ситуации: война, военное вторжение или экономическая депрессия. В этой гибкой классовой структуре поляризация между отдельными группами идет на убыль. Публичные политики получают ресурсы и мирную обстановку, необходимые для согласования интересов различных групп[49].

Конкурентные олигархии и плюралистические демократии

Степень участия масс в политике и институционализированной групповой конкуренции дает нам критерии для сопоставления основных подтипов согласительной модели: соревновательной олигархии и плюралистической демократии. Хотя оба подтипа характеризуются легитимной групповой конкуренцией, они различаются по степени участия в политике. Соревновательная олигархия означает правление незначительной части общества: состоятельных людей, церковных иерархов, крупных землевладельцев, бизнесменов, высших государственных служащих и военных. Женские и молодежные объединения, беднейшее крестьянство и мелкие предприниматели изолированы от участия в политике. Плюралистическая демократия, напротив, включает в процесс принятия политических решений как можно большее число групп. Участие народа обеспечивают специальные организационные структуры: массовые политические партии, многоотраслевые профсоюзы, фермерские ассоциации, крестьянские союзы, общества взаимопомощи, кооперативы, женские организации и молодежные группы. Лидеры этих объединений не подвергаются репрессиям со стороны государства и могут самостоятельно контролировать ресурсы. Одним словом, в отличие от соревновательной олигархии плюралистическая демократия функционирует в условиях более развитой ролевой специализации и более широкого участия масс в политике[50]. Обладая равными свободами, включая равенство перед законом, граждане получают возможность участвовать в принятии политических решений. — Согласно демократам–плюралистам, децентрализация политической деятельности и обеспечение гражданских свобод позволяют всем индивидам, невзирая на их социальный статус, действовать не только в собственных интересах, но и во имя определенных общих ценностей — доверия, доброжелательности, просвещенного 'понимания, — рождающихся из рационального диалога, предусмотренного согласительной системой. Реформистские социальные преобразования происходят в обстановке существования добровольных объединений, в которых индивиды имеют собственные цели, присоединяясь к ассоциациям, добивающимся от правительства желаемых политических результатов[51]. Данный эволюционный процесс является выражением стратегии увязывания между собой требований отдельных индивидов и групп.

В соответствии со свойственными согласительной системе политическими принципами материальные интересы существуют отдельно от духовно–нравственных ценностей. Если свои духовные потребности люди удовлетворяют в независимых церквах, то для удовлетворения экономических интересов они вступают в добровольные объединения и конкурирующие политические партии. Однако и нравственные ценности оказывают воздействие на формирование политического процесса. Под влиянием классического конституционного либерализма политики свято соблюдают законы. Олигархи утверждают, что закон исходит от существующих властей и является гарантом политического порядка. По мнению же плюралистов–демократов, высший закон регулирует интересы групповой конкуренции, позволяя всем группам участвовать в принятии политических решений. Но и при конкурентной олигархии, и при плюралистической демократии имеет место конфликт духовно–нравственных ценностей с материальными интересами. Если общество не объединено единым пониманием общего блага, то вся деятельность может потерять смысл. В этом случае погоня за осуществлением индивидуальных и групповых материальных интересов заслонит собой понимание важности трансцендентного подхода к общественному благосостоянию, результатом чего может стать массовое падение нравов и разгул насилия[52].

Исходя из согласительных принципов, взаимоотношения управляющих и управляемых основываются на репрезентативной системе. Несмотря на то что олигархи хотят видеть в правительстве «лучшие классы» — землевладельцев, капиталистов, собственников и высшее духовенство, — они также считают, что должны быть представлены различные взгляды и поддерживают постепенное включение в политический процесс ранее исключенные группы. Однако при том, что олигархи выступают за предоставление «умеренной» оппозиции ограниченной политической свободы, они отметают возможность политического равенства между высшими и низшими классами и противодействуют правительственной политике, направленной на достижение равных экономических условий. Придерживаясь коллективистской ориентации, олигархи стремятся сохранить неизменным общественно–политический статус привилегированных групп. В отличие от них плюралисты–демократы придерживаются более индивидуалистического подхода к консультативным отношениям между управляющими и управляемыми. Они полагают, что при репрезентативном правлении все индивиды должны иметь свободу выбора политических лидеров, выражения своих политических предпочтений, а также свободно вступать в добровольные объединения (политические партии, группы влияния) и участвовать в принятии управленческих решений. Эгалитарное понимание политического участия предполагает наличие у каждого индивида нравственных ценностей и права на личную автономию. Всем гражданам необходим доступ к экономическим и информационным ресурсам, позволяющим им влиять на политических деятелей.

В обоих типах согласительных систем социальные группы не зависят от центральных контролирующих органов. Правительственные структуры функционируют в условиях децентрализации власти. Региональные политические институты и добровольные ассоциации обладают самостоятельным влиянием. Избранная гражданская власть контролирует действия армии, полиции и служб безопасности. В таких либеральных плюралистических структурах политики осуществляют руководство главным образом посредством убеждения, а не принуждения. Координация центра имеет ограниченный характер. Обычно она возложена на премьер–министра или президента, кабинет министров и старших государственных чиновников. В условиях соревновательной олигархии такая координация предполагает поддержание внутреннего порядка, защиту нации от иностранных вторжений, создание системы транспортного сообщения, сбор налогов и субсидирование отдельных частных экономических проектов. Деятельность политических партий ограничена законодательной властью. Не имея массовой электоральной системы, партии в основном представляют интересы землевладельцев, коммерсантов и городской администрации. Слабые узаконенные партии почти не влияют на выработку политики.

В условиях плюралистической демократии справедливые выборы на конкурентной основе с участием оппозиционных партий дают избирателям возможность избирать кандидата в законодательные органы. Всеобщее избирательное право обеспечивает самое полное участие в выборах. Вместо того чтобы сплачивать народ вокруг задач, определяемых государственной политикой, партии представляют в законодательных органах интересы различных групп. Партии ставят перед собой задачу примирения этих интересов и образуют коалиции, способные проводить законы, отвечающие запросам всех заинтересованных групп избирателей. Унифицировать политический процесс — задача выборных государственных чиновников, а не лидеров партий. Получившие поддержку электората политики занимаются широкомасштабной деятельностью: поддерживают нормальную работу системы, создают экономическую инфраструктуру, в особенности гарантируя функционирование всеохватывающей сети служб социального обеспечения[53].

Сохраняя суверенитет на международной политической арене, национальные государства согласительного типа вместе с тем проводят политику свободной торговли. Вместо того чтобы придерживаться принципов автаркии, согласительные системы становятся экономически взаимозависимы от других наций. Международные экономические обмены промышленными и потребительскими товарами и займы диалогичны внутренним обменам в рыночной экономике.

Хотя плюралистическая демократия дает больший простор для участия масс, чем соревновательная олигархия, в обоих типах согласительных систем активное участие в политике принимают люди, обладающие высоким общественно–экономическим статусом. Юристы, государственные служащие и бизнесмены заключают политические сделки, вырабатывают ту или иную политику и проводят в жизнь законы. Бедняки, занимающие маргинальное положение в рыночной экономике, обычно пассивно наблюдают за теми, кто активно участвует в политическом спектакле, затрагивающем их жизнь.

В XIX и начале XX в. в отдельных частях Западной Европы и Латинской Америки политические системы функционировали как соревновательные олигархии. Англия XIX в. является примером такой олигархии. Доминировали элитарные группы, занимавшие высшие ступеньки иерархической лестницы. К их числу относилась королевская семья, англиканское духовенство, земельная аристократия, мелкопоместное дворянство, новые промышленники (текстильные фабриканты), коммерсанты, лондонские финансисты и государственные служащие высшего ранга, юристы, журналисты и писатели. Из этой олигархической системы были практически полностью исключены неимущие классы, заводские и неквалифицированные рабочие, женщины, ирландцы и католики. На формирование политики влияли главным образом межфракционные конфликты парламентских элит — тори и вигов. В Чили, Аргентине и Уругвае на обладание политической властью претендовали несколько господствующих элит — католический епископат, крупные землевладельцы, владельцы рудников и приисков, коммерсанты, юристы и армейские офицеры. Несмотря на свой олигархический характер, эти системы проводили парламентские и президентские выборы, мирились с существованием некоторых гражданских свобод и поддерживали разделение исполнительной и законодательной власти. При этом большинство людей — неимущие, беднейшее фермерство, рабочие на фабриках и рудниках, женщины — не имели ни права, ни возможности принимать участие в политической жизни[54].

Несмотря на то что в 80–х годах военные формально передали власть гражданским лидерам, большинство из этих систем функционировали как соревновательные олигархии, а не как плюралистические демократии. Хотя в процессе выборов гражданским политикам удалось сместить офицеров с постов глав правительств, военная элита продолжала определять правила политической игры и держала под контролем решение политических вопросов, встававших на повестке дня. Помимо контроля над определенными регионами в рамках государства, офицеры вооруженных сил определяли политику в сферах национальной безопасности, охраны внутреннего порядка, экономического развития и даже в области образования. Они обладали правом вето в отношении решений, принимаемых выборными гражданскими президентами. Некоторые группы, такие, как профсоюзные активисты, левые политики, радикальные студенты, духовенство, журналисты и интеллектуалы, становились жертвами военно–полицейского насилия. Поэтому мирное согласование противоположных требований различных добровольных ассоциаций оказалось делом трудным[55]. Бюрократические авторитарные тенденции взяли верх над усилиями политиков согласительного направления достичь сглаживания политических различий.

В Восточной Европе в конце 80–х — начале 90–х годов также начался конфликт между политиками, выступавшими за сохранение бюрократического авторитарного правления, и теми, кто I предпочитал согласительную систему. Хотя функционеры коммунистической партии уже не имели влияния в национальных правительствах, многие из них оставались у власти на региональном и местном уровне. В центральных государственных органах на ключевых постах находились бывшие коммунисты, некоммунисты и антикоммунисты. Управление осуществлялось исполнительной властью. Военные, полиция и органы госбезопасности применяли методы принуждения по отношению к политическим диссидентам, этническим и религиозным меньшинствам: евреям, цыганам и туркам. Необоснованное задержание, заключение в тюрьму и пытки свидетельствовали о несоблюдении гражданских свобод. Против этих авторитарных санкций выступали политики, требовавшие проведения процедур согласительного характера. Они поддерживали курс на политический диалог, существование конкурирующих партий, создание коалиционного правительства и приспособление элиты к популизму. Некоторые сторонники согласительной системы отдавали предпочтение со–диально–демократическому типу правления, предполагавшему сочетание политической свободы, рыночной экономики и значительного социального обеспечения. Например, согласно результатам выборочных исследований, проведенных весной 1991 г. в Чехословакии, Венгрии, Польше, Болгарии и России, более половины всех респондентов желали бы, чтобы капитализм у них был ближе к социал–демократическому типу. Около четверти всех опрошенных русских склонялись в сторону шведской модели. В этих пяти странах нерегулируемой капиталистической экономике отдало предпочтение от 15 до 25% респондентов[56]. Между тем главы правительств и некоторые экономические советники склонялись к прорыночной экономической политике, ассоциирующейся с правительством М. Тэтчер 80–х годов. Меньшую поддержку у восточноевропейских элит, заменивших коммунистических аппаратчиков, нашла шведская социал–демократическая модель.

В следующих разделах проводится сопоставление Швеции как государства социал–демократического типа правления и Великобритании как либерально–демократического. Хотя в этих согласительных системах уважаются гражданские свободы, шведская политика обеспечила более низкий уровень безработицы, большее равенство в распределении доходов и высокую степень образованности своих граждан. Однако в течение 80–х годов в Великобритании усилился экономический рост и снизилась инфляция. Руководствуясь идеей «культуры предпринимательства», премьер–министр М. Тэтчер проводила политику гуманного капитализма. Культурные, структурные и поведенческие аспекты государственной политики объясняют столь разные социальные результаты. Шведским политикам удалось уравновесить ролевую дифференциацию и интеграцию, это помогло им осуществить программы реформ. В Великобритании дифференциация привела к обособлению отдельных групп, и левые организации имеют мало возможностей проводить эгалитарные социальные преобразования.

Социал–демократия в Швеции

Социал–демократы управляли Швецией как плюралистической согласительной системой с 1932 по 1991 г., исключением явился лишь шестилетний период (1976–1982). Политические деятели старались примирить конфликтующие стороны, структурные условия и стили руководства для проведения эгалитарных преобразований и мирного разрешения политических разногласий.

Политические убеждения

Концепции политической легитимности соединяют нравственные ценности с материальными интересами. Шведы считают себя «прагматичными идеалистами» и «принципиальными прагматиками». Избиратели оценивают государственных деятелей в соответствии с их успехами по снижению уровня безработицы, инфляции, возрастанию реальных доходов и равенства в доходах. В ряду названных экономических целей приоритет принадлежит полной занятости. Приверженность прагматическим, эмпирическим, гибким и честным способам решения социально–экономических проблем отражает важную роль инструментальной рациональности. Политики оценивают повышение технической компетентности как эффективную стратегию управления плановой экономикой. Кроме того, шведские лидеры и рядовые граждане придерживаются нравственных идеалов. Забота о социальной справедливости и этической правоте, сострадание к людям подвигли правительственных чиновников на реализацию гуманитарных социальных программ в своей стране и на проведение миролюбивой политики за рубежом, особенно в развивающихся странах. Социализм означает для них сотрудничество, солидарность и заботу о нуждах людей, а отнюдь не классовую борьбу, безжалостную конкуренцию и возвышение государственной власти над индивидуальными возможностями.

Большинство шведов не чувствуют противоречия между индивидуализмом и коллективизмом в процессе проведения политического курса. Индивидуальная ответственность находит выражение в общем контексте. Согласно национальным выборочным исследованиям, около половины населения Швеции считают, что не индивид, а общество несет основную ответственность за обеспечение экономической безопасности и достойного жизненного уровня. Большинство шведов одобряют государственную политику, гарантирующую высокие пенсии, широкие возможности для трудоустройства, отличные школы, детские пособия и развитие многосторонней системы здравоохранения. Этими социальными программами должны руководить не частные предприниматели, а правительственные учреждения — центральные, региональные или городские. Шведы предпочитают, чтобы такие программы финансировались через налогообложение и за счет взносов работодателей. В то же время они, будучи индивидуалистами, высоко оценивают такие качества, как трудолюбие, результативность, инициативность и свобода выбора. Поэтому шведы хотят, чтобы правительство поддерживало систему частного предпринимательства, поощряло практику личных сбережений, совершенствовало программы профессиональной подготовки и способствовало увеличению реальных доходов населения, что, в свою очередь, увеличит потребление. Стремление к обретению личной независимости вопреки ограничениям, налагаемым патерналистскими семейными отношениями, находит выражение в политике по созданию детских учреждений, оплачиваемых отпусков по уходу за ребенком, организации системы здравоохранения и назначению высоких пенсий.

В шведской интерпретации взаимоотношений правящих и управляемых налицо смешение популизма и элитизма. Шведы реализуют гражданские свободы в рамках политической системы: все граждане, независимо от их социального статуса, участвуют в различных организациях, через которые их требования доходят до политических деятелей. Благодаря свободе средств массовой информации и общественным объединениям люди получают возможность критиковать своих лидеров. Кроме участия населения в принятии решений, элитизм также оказывает влияние на процесс принятия политических решений. Большинство граждан с уважением относятся к экономистам, чиновникам и ученым. Противостояние населения авторитету государства здесь слабее, чем в Соединенных Штатах или в Великобритании, где наибольшей поддержкой пользуются классические доктрины либерализма[57].

Политические структуры

В функционировании шведских политических институтов централизация сочетается с децентрализацией. Управляя единым государством, шведские политики вместе с тем передают ряд властных полномочий региональным администрациям, муниципальным ведомствам и общественным объединениям. На уровне центрального правительства кабинет и государственные органы вырабатывают важнейшие политические решения. Эти ведомства отвечают за работу общественного транспорта, судебной системы, полиции, за программы развития рынка труда и политику в сфере занятости. Правительство контролирует осуществление политики на уровне региональных и местных органов, чтобы их деятельность соответствовала национальным правовым стандартам. Если на региональные советы возложена забота о здравоохранении, то городские руководят учреждениями народного образования (начального и среднего), детскими учреждениями и программами ухода за престарелыми. Оба типа советов имеют в своем распоряжении средства, поступающие в виде местных пропорциональных подоходных налогов; правда, закон 1991—1992 гг. ограничил размеры этих налогов. В муниципальных структурах 50% государственных служащих; в региональных 30% от общего числа служащих. Проводя в жизнь государственную политику, чиновники высшего и местного уровней участвуют в обсуждении наиболее эффективных путей решения проблем. Лишь незначительная часть директивных распоряжений исходит от центральной бюрократии, обладающей правом делать исключения из общенациональных правил. В реализации пенсионных, связанных с занятостью, здравоохранением и жильем программ принимают участие также общественные объединения: профсоюзы и ассоциации промышленников и бизнесменов. Национальная служба занятости, состоящая из государственных чиновников, представителей бизнеса и профсоюзных лидеров, принимает решения, касающиеся профессиональной подготовки, профориентации молодежи, выделения средств на переподготовку, обмена трудовыми ресурсами и трудоустройства инвалидов. Выдача пособий по безработице, несмотря на то, что финансируются они правительством, находится в ведении профсоюзов. Для создания новых рабочих мест представители частного бизнеса работают в сотрудничестве с региональными и муниципальными администрациями[58]. Политика в Швеции снижает потенциальное напряжение между либеральным плюрализмом (дифференциацией) и институциональной координацией (интеграцией). Этнические, религиозные и экономические объединения функционируют вне сферы правительственного контроля. Многочисленные общественные организации выражают групповые интересы турок, югославов, христиан, мусульман, промышленных рабочих, «белых воротничков», представителей свободных профессий, работодателей, банкиров, фермеров, потребителей, собственников, арендаторов, студентов, молодежи, домохозяек, автоводителей, наркоманов и даже заключенных. В современной Швеции такие группы отличаются высокой степенью ролевой дифференциации. Как же Швеция добивается интеграции этих многочисленных групп? Выработкой политического консенсуса занимаются несколько политических институтов — суды, парламент, коалиционные политические партии и общеобразовательные школы. Придерживаясь шведской поговорки «страна должна строиться по закону», суды занимаются улаживанием споров. В главных судебных инстанциях, таких, как Верховный суд, работают высокопрофессиональные юристы с университетским образованием. В Судах по трудовым спорам, прерогативой которых является согласование противоречивых толкований тех или иных пунктов трудовых договоров, заседают представители ассоциаций бизнеса и профсоюзов. Опираясь на правовые процедурные нормы и предоставляя общественным объединениям возможность участвовать в политическом процессе, институты права вносят свой вклад в достижение консенсуса. Аналогичным образом сплочением плюралистического общества занимаются общеобразовательные школы. В частности, в средних общеобразовательных школах шведских подростков учат нормам жизни в обществе равных возможностей, принятию решений на основе консенсуса, использованию гражданских свобод и правовых процедур при разрешении споров. Индивидуальная конкуренция протекает в соответствии с нормами консенсуса, с которыми частично знакомятся в школе[59].

Институционализацией конфликта также занимаются коалиционные политические партии, играющие ключевую роль в законодательных органах: однопалатном парламенте (риксдаге), региональных и муниципальных советах. Правящая Социал–демократическая рабочая партия Швеции (СДРПШ), стоявшая у власти самостоятельно или в составе коалиции с 1932 по 1991 г. (за исключением шестилетнего периода), всегда особое значение придавала согласованию различных интересов. В ряды своих избирателей она привлекла представителей разных классов; основу ее электората составили промышленные рабочие, «белые воротнички», профессионалы и даже люди, имеющие собственный бизнес. Из–за того, что закон о выборах опирается на принцип пропорционального представительства, социал–демократы редко добивались большинства мест в парламенте. В период с 1932 по 1988 г. они обычно получали от 44 до 48% голосов избирателей; и лишь на выборах 1940, 1944 и 1968 гг. они имели более 50% мест в законодательных органах страны[60]. Это означает, что социал–демократы нуждались в создании коалиций и компромиссах с другими партиями. В начале 50–х годов. СДРПШ вступила в союз с Партией центра. На протяжении 70–х и 80–х годов левая партия — коммунисты — выступала вместе с СДРПШ против «буржуазного блока» (консервативной партии Союз умеренных, либеральной Народной партии, Партии центра), несмотря на то, что коммунисты вовсе не получили мест в кабинете правительства. Всеми партиями были продекларированы политические расхождения с их оппонентами, но одновременно признана необходимость диалога, консенсуальных процедур и переговоров. Основным предметом дискуссий явилось соотношение между социализмом и обществом, ориентированным на рыночную экономику. Как и ожидалось, коммунисты и социал–демократы с наибольшим жаром отстаивали равенство доходов и развитие сферы социального обеспечения. В отличие от них Партия центра, либералы, и особенно консервативная партия Союз умеренных, предпочитали рыночную политику: уменьшение равенства в доходах, снижение ставки подоходного налога, приватизация ряда национальных корпораций и больниц. Несмотря на разногласия по этим вопросам, правящие социал–демократы часто приходили к компромиссным решениям с Партией центра, либералами и представителями частного бизнеса, в результате чего все участники политического процесса получили определенные выгоды[61].

Политическое поведение

В Швеции политические лидеры стараются преодолевать противоречия путем достижения консенсуса, проведения консультаций, убеждением и заключением соглашений. Лидеры традиционного типа — конституционный монарх и епископы официальной лютеранской церкви играют ритуальные, церемониальные роли, способствующие сохранению единства шведского общества. Политики–практики, технократы и государственные чиновники проводят прагматическую общественную политику. Предприимчивые лидеры «обменивают» конкретные выгоды, предусмотренные их программами, на политическую поддержку. Например, с начала 30–х годов находившиеся у власти социал–демократы в обмен на оказание им поддержки предлагали ощутимую помощь как бизнесменам, так и рабочим. Они проводили политику, направленную на сохранение промышленности в частной собственности, поддержание низкой ставки налога на корпоративную прибыль и минимальной ставки налога на прибыльные предприятия, субсидировали развитие экспорта, перед лицом грозящей депрессии инвестировали частные промышленные предприятия и даже склоняли профсоюзы к принятию ограничений на рост заработной платы. Эти политические меры были выгодны в первую очередь крупным олигополиям. Социал–демократическая политика удовлетворяла и промышленных рабочих: низкий уровень безработицы, равенство в доходах, повышение заработной платы низкооплачиваемым категориям, организация переподготовки, создание новых рабочих мест, а также введение системы всестороннего социального обеспечения — пенсии, доступность образования и здравоохранения, детские сады, пособия на детей. Несмотря на высокий уровень налогов на личные доходы, социальное обеспечение и потребление (добавленная стоимость), от 43 до 50% избирателей Швеции поддерживали социал–демократов на выборах в парламент в период с 1948 по 1988 г. Шведы оценивали правление СДРПШ как высококомпетентное, так как оно представляло интересы рабочего и среднего класса и добилось благоприятных политических результатов: снижения безработицы, создание широкомасштабной системы социального обеспечения и согласия в отношениях труда и капитала.

Шведы активно участвуют в политической жизни. Как уже было сказано, почти каждый принадлежит к той или иной общественной организации, которая доводит его требования до политиков. Принадлежащие к среднему классу мужчины являются более активными участниками политической жизни, чем женщины; уровень участия достаточно высок у людей с низкими доходами или у этнических меньшинств, таких, например, как эмигранты из Югославии. Социализм для социал–демократов означает щедрое социальное обеспечение, расширение политических прав граждан и демократизацию производства. В профсоюзах состоит свыше 80% всех работающих по найму. Следуя принципам экономической демократии, СДРПШ проводит политику, позволяющую профсоюзам в учреждениях и на предприятиях контролировать охрану здоровья, соблюдение техники безопасности непосредственно на рабочих местах, иметь своих представителей в руководстве компаний и вести переговоры с управляющими относительно условий найма, дизайна помещения, кадровых перемещений и выделения средств на исследования, программы развития и обучение работников. Эти программы направлены на создание в рамках правительственных учреждений и частных фирм отношений сотрудничества и взаимопомощи между руководителями и рядовыми сотрудниками[62].

Процесс осуществления политики и его результаты

В период с 50–х до начала 70–х годов «демократическая корпоративная» модель шведской согласительной системы действовала с большей эффективностью, чем в 1976–1991 гг. До 1975 г. Швеции удавалось поддерживать равновесие между дифференциацией и интеграцией. В структурном плане правящая СДРПШ руководила единым социал–демократическим государством. Центральное правительство контролировало финансовые институты. И частный бизнес, и профсоюзы были достаточно централизованы. Коллективные договоры между двумя этими организациями заключались на общенациональном уровне. Конфликтуя и сотрудничая, бизнес и профсоюзы действовали как партнеры, договаривающиеся об условиях межклассового компромисса. Сильные профсоюзы обеспечивали равенство зарплат рабочих. В культурном плане главные ценности шведов заключались в осуществлении материальных интересов с помощью прагматических стратегий. Большое значение придавалось и коллективизму — национальной солидарности, состоянию семьи, процедурному консенсусу — и личной свободе. Представления шведов о взаимодействии между правителями и управляемыми включали одновременно равенство и свободу. Они желали равного доступа к политикам, но вместе с тем признавали авторитет специалистов, плановиков, техников. С поведенческой точки зрения основные руководящие роли принадлежали специалистам, посредникам и действующим политикам. Отдельные индивиды активно участвовали в политической жизни. Массовую поддержку шведской согласительной системе обеспечивали тесные связи с экономическими группами влияния и стабильные партийные предпочтения, особенно СДРПШ.

Однако в 80–х годах примирению разногласий стали препятствовать структурные, культурные и поведенческие трения. Равновесие между дифференциацией и интеграцией было нарушено, результатом чего явилось усилившаяся разобщенность. Структурные взаимоотношения между трудом, бизнесом, политическими партиями и правительством стали более конфликтными. Во всех этих организациях ослабло стремление к солидарности. Политический процесс свидетельствовал о возросшей разнородности и разобщенности общества.

Разобщенность особенно отразилась на профсоюзном движении. После децентрализации процесса заключения трудовых договоров в 1982 г. возросло неравенство в зарплате. Такие крупные объединения, как Конфедерация шведских профсоюзов (КШП), практически перестали заключать коллективные договоры со Шведской конфедерацией работодателей (ШКР). Отраслевая солидарность грозила подорвать общенациональное классовое единство. Компании предоставляли рабочим — членам профсоюза конкретные выгоды: премии, пенсии, медицинские страховки и долю в корпоративных прибылях. Между профсоюзами, представляющими государственные и частные структуры, начались конфликты. Профсоюз муниципальных рабочих требовал повышения заработной платы работникам муниципального подчинения, увеличения ассигнований на социальное обеспечение, большего равенства доходов и возврата к централизованному заключению коллективных договоров. В противовес ему влиятельные профсоюзы (Центральная организация профсоюзов служащих, Шведская конфедерация профессиональных ассоциаций, Федерация государственных служащих), а также профсоюзы, объединяющие квалифицированных высокооплачиваемых рабочих (металлургов, механиков), работавших в частных экспортных корпорациях, поддерживали неравенство в заработных платах и децентрализацию — заключение коллективных договоров на уровне отдельных фирм. Часто профсоюзы соперничали между собой, стремясь привлечь в свои ряды больше членов. Раскол затронул местные профсоюзы, КШП, СДРПШ и ШКР. Если местные члены профсоюза выступали за повышение зарплат и получение права на забастовку, то общенациональные лидеры КШП и ШКР стремились избегать забастовок и желали ограничить рост зарплат и снизить темпы инфляции. Предприниматели требовали расширения полномочий, например права увеличивать дифференциацию зарплат, гибко подходить к отдельным работам, рационализировать работу фирмы и увеличивать ее конкурентоспособность за рубежом. Некоторые рабочие выстояли против подобных попыток ослабить их профсоюзы. В 1980 г., а также с 1985 по 1989 г. был проведен целый ряд забастовок.

Ослабление влияния профсоюзов в 80–х годах способствовало разрушению делового сотрудничества. До 1976 г. работавшие как на внутренний, так и на внешний рынок промышленные предприятия занимали одинаковое положение; затем доминирующую роль стали играть транснациональные корпорации, экспортирующие автомобили, средства телекоммуникаций и электрооборудование. Происшедшие слияния укрепили шведские корпорации, ставшие собственниками многочисленных зарубежных фирм. Увеличился объем экспорта. Начался отток капитала из Швеции в виде прямых частных капиталовложений, особенно в Западную Европу и Северную Америку. По мере того как владельцы частного финансового капитала освобождались от государственного контроля, росли их зарубежные инвестиции. Планируемое вступление Швеции в ЕС породило озабоченность шведских корпораций собственной конкурентоспособностью по сравнению с европейскими фирмами. Вследствие этого руководители предприятий уже не так охотно сотрудничали с КШП и СДРПШ, так как такое партнерство приводило к росту зарплат и расходов на социальное обеспечение.

Если 60–е годы являли собой эру консенсуального принятия решений, то после 1975 г. между политическими партиями обострились идеологические конфликты. По мере снижения темпов экономического развития, увеличения цен на импортируемую нефть и дефицита правительственного бюджета рост экономического «пирога» остановился. Конфликты стали приобретать идеологический смысл. Левые в коммунистической партии, СДРПШ и ШКР призывали к установлению рабочего контроля над управлением. Консервативная партия Союза умеренных выступала за снижение налогов, сокращение расходов на социальное обеспечение, уменьшение влияния профсоюзов на предприятиях и ускорение приватизации. Фракционные трения внутри каждой из партий ослабляли их влияние на процесс принятия политических решений. Разногласия возникли также вокруг политики в отношении атомной энергии, экологии, иммигрантов и членства в ЕС.

Структурные разногласия между государственной бюрократией и общественными организациями вызвали сомнения в действенности социал–демократической согласительной модели. Не только среди ориентированных на рынок «правых», но и у части популистски настроенных «левых» возникло убеждение, что чрезмерное доверие к образованному, профессиональному меритократическому государственному правлению снизило степень народного участия, социальную самостоятельность, личную инициативу и творческий подход. Частные врачи выступили с критикой системы здравоохранения, обвиняя ее в бюрократизме, волоките, слишком долгом ожидании таких серьезных операций, как операции на сердце, тазобедренном суставе или по удалению катаракты. Убийство в феврале 1986 г. премьер–министра Улофа Пальме усилило скептическое отношение к бесконфликтности шведской согласительной системы. Левые интеллектуалы выражали сомнения по поводу способов ведения расследования убийства Пальме такими бюрократизированными ведомствами, как Шведская полиция безопасности и вооруженные силы.

С середины 70–х годов напряженность ситуации оказала влияние и на сферу культуры. Социал–демократические лидеры не могли соединить воедино противоположные ценности: рыночную деятельность и социальное равенство, индивидуальное самовыражение и коллективную солидарность, конфликт интересов групп влияния и национальный консенсус. Поддержка дифференцированной оплаты, индивидуального выбора и усиление группового конфликта возрастали за счет отказа от равенства в доходах, общественной солидарности и межклассовых компромиссов. При демократическом корпоратизме различные группы влияния — профсоюзы, отраслевые ассоциации, определенные категории бизнеса, кооперативы, организации арендаторов — выступали с конкретными требованиями по улучшению своего материального положения. В 80–х годах доминировали движения, выступающие за духовно–нравственные ценности: женские организации, ассоциации «зеленых», нелютеранские евангелические протестантские церкви, а также группы, боровшиеся против предоставления политического убежища беженцам, особенно эмигрантам из мусульманских стран, таких, как Иран, Турция и Сомали. Эти движения утверждали ценности, в отношении которых не так легко было прийти к компромиссу, как с выдвигаемыми экономическими группами материальными требованиями.

В поведенческом аспекте в 80–х годах между элитой и массами усиливалась напряженность. Специалисты уже не вызывали такого уважения и не имели такого влияния, как раньше, большую роль стали играть дилетанты. Люди более скептически относились к авторитету государственной бюрократии. Росло отчуждение от правительства и правящих партий, что привело к изменению предпочтений избирателей. На выборах в риксдаг многие граждане голосовали уже за другие партии. Смена политических пристрастий чаще наблюдалась при выборах в общенациональные законодательные органы, чем при голосовании за места в региональные и муниципальные органы управления. В результате политические лидеры перестали понимать логику поведения граждан[63].

К моменту выборов в сентябре 1991 г. в законодательные органы структурные, культурные и поведенческие разногласия настолько усилились, что социал–демократическая партия потеряла лидерство в правительстве. От недостаточной поддержки избирателей пострадали все три левые партии — СДРПШ, «зеленая» (экологическая) партия и левая партия (бывшие коммунисты). Количество мест в парламенте, принадлежащих СДРПШ, снизилось с 43% в 1988 г. до 38% в три последующих года — минимальное число со времени выборов 1928 г. Левая партия получила около 6% голосов в 1988 г. и только 4,5% в 1991 г. «Зеленые», получив менее 4% голосов (по сравнению с 5,5% в 1988 г.), вовсе не попали в парламент. Представительство двух центристских партий — либералов и центра — сократилось на 3%. Победили правые партии. Консервативная партия Союз умеренных увеличила свою долю с 18 в 1988 г. до 22% в 1991 г., две другие консервативные партии — Христианско–демократический союз и Новая демократия — впервые получили места в законодательном органе. Каждая набрала по 7% голосов или 25 из 349 мест в риксдаге. Союз умеренных как вторая по величине парламентская партия, имеющий 80 мест, возглавил коалиционное правительство. Лидер консерваторов Карл Бильдт стал премьер–министром; в состав его кабинета вошли либералы, лидеры Партии центра, христианские демократы и члены его собственной партии.

Результаты выборов 1991 г. частично объясняют отношение избирателей к государственной политике. Как мы уже видели, социал–демократы во время предшествующих выборов получали поддержку благодаря успешному снижению уровня безработицы, обеспечению нормальных трудовых отношений и борьбе за интересы как среднего, так и рабочего класса. Еще до выборов 1991 г. снизилась поддержка избирателями политики высоких налогов и вмешательства бюрократического государства в управление экономикой. Некоторые считали, что субсидии на местные нужды, жилищные субсидии и пособия по безработице выделялись без достаточных на то оснований. В 1990—1991 гг. правящие социал–демократы приняли ряд решений, заставивших многих отвернуться от них. Пытаясь ускорить экономический рост и снизить инфляцию, правительство прибегло к «неолиберальной» политике: снизило общенациональный подоходный налог, отчисления в региональные и городские бюджеты и размер бюджетной надбавки, повысило налог на добавленную стоимость. Правительство СДРПШ выступило с предложением временно запретить забастовки и заморозить зарплаты и цены, но потом отказалось от этого. Такая политика вызвала возмущение большинства электората СДРПШ: членов профсоюза, отождествлявших себя с рабочим классом и относившим себя к левым и придерживавшихся эгалитарных убеждений. Она уменьшила популярность социал–демократов. Безработица возросла с 1,5 в 1990 г. до более 3% в августе 1991 г. Высокой оставалась и инфляция, рост цен на потребительские товары был выше 8%. Темпы экономического развития оставались низкими. Банки становились банкротами. Рынок недвижимости развалился в 1991 г. Большинство граждан ощутили увеличение разрыва в доходах, явившееся следствием политики регрессивного налогообложения, роста цен на продукты питания, биржевого бума (1985–1989) и высоких прибылей частных предприятий (1986–1989). Проведя политику жесткой экономии, СДРПШ лишилась поддержки «синих воротничков». На выборах за период с 1956 по 1988 г. социал–демократы получали около 73% голосов «синих воротничков» и 40% голосов «белых воротничков»; однако в 1991 г. СДРПШ получила только 57% голосов первых и 37% вторых. Некоторые из прежних сторонников СДРПШ, особенно молодежь, не стали голосовать за нее или отдали голоса новым демократам или христианским демократам.

Из ухудшающейся экономической ситуации три консервативные партии извлекли для себя выгоду. Созданная в 1990 г. новая демократическая партия воспользовалась неприязненным отношением к иммигрантам из неевропейских стран, особенно из Турции и Ирана. Как партии прогресса в Дании и Норвегии, шведские новые демократы не могли примириться с тем, что из–за оплаты жилья для иммигрантов, предоставления им экономической помощи и рассмотрения их просьб о предоставлении убежища они должны платить высокие налоги. Партия Союз умеренных воспользовалась отрицательным отношением к бюрократизму службы социального обеспечения и высоким налогам, особенно налогу на продукты питания. Обещав обеспечить более четкую работу системы социального обеспечения и снижение налогов, Союз умеренных получил поддержку тех, кто придерживался менее эгалитарных убеждений. В число этих избирателей входили молодые специалисты, работающие на предприятиях с передовыми технологиями. Христианско–демократический союз, апеллирующий к протестантам–евангелистам («пятидесятникам») и некоторым активистам, принадлежащим официальной лютеранской церкви, получил голоса избирателей, выступавших за ограничения абортов, за передачу службы социального обеспечения в ведение правительства, а также против строительства новых атомных станций[64].

Неудачи социал–демократов на выборах в начале 90–х годов вряд ли вызваны их неспособностью осуществить важные реформы. Социал–демократическое правительство стремилось придать шведскому социализму большую эффективность и человечность. Политика всестороннего социального обеспечения приносила пользу всем гражданам. Несмотря на довольно высокую инфляцию и незначительные темпы экономического роста, шведы жили в обстановке беспрецедентного равенства доходов и наиболее низкого для промышленно развитых капиталистических стран уровня безработицы. Уровень жизни в Швеции стал значительно выше с появлением широких возможностей для получения образования и введения общедоступного здравоохранения. Согласно индексу человеческого развития, введенному Программой развития Организации Объединенных Наций, в 1990 г. Швеция входила в пятерку стран с наиболее высоким уровнем и продолжительностью жизни, значительным процентом грамотного населения и продолжительностью общего курса образования. По этим критериям впереди нее оказались Япония, Канада, Норвегия и Швейцария. В проведенном ООН анализе мер по распределению доходов в зависимости от пола, состояния здоровья и уровня образования отражено улучшение положения Швеции. Что касается обеспечения прав человека, за 1991 г. лишь у Финляндии более высокий рейтинг[65]. Короче говоря, с помощью согласительных процедур социал–демократии Швеции удалось реализовать свой идеал свободы и равенства.

Либеральная демократия в Великобритании

Служа принципам «свободного рынка», администрация премьер–министра Маргарет Тэтчер в Великобритании добилась меньших политических успехов, чем шведские социал–демократы в 80–х годах. Под ее руководством (1979–1990) правящая консервативная партия сумела соединить некоторые черты классического консерватизма с рыночным либерализмом. Основные политические задачи заключались в ускорении экономического роста, снижении уровня инфляции, повышении производительности труда и увеличении конкурентоспособности британских товаров на мировом рынке. С точки зрения Тэтчер, достижение этих целей означало бы восстановление капитализма в Великобритании. По мере того как правительство тори пыталось ослабить влияние профсоюзов, лейбористской партии и их сторонников в университетах, средствах массовой информации, на государственной службе и даже в англиканской церкви, противостояние пересилило консенсус. Несмотря на проводимую политику, мощь государства, управляемого Тэтчер, и ее силовой стиль руководства, к началу 90–х годов Великобритания не смогла осуществить свои политические планы. Как видно из табл. 4.1, по большинству социально–экономических показателей Швеция ее превосходила. С 1980 по 1990 г. Великобритания достигла более высокого среднего прироста ВПН: только за 1985—1987 гг. он рос быстрее, чем в среднем по ОЭСР. На протяжении 80–х годов в Великобритании наблюдался более высокий рост цен, чем в Швеции. Безработица в Великобритании была в четыре раза выше, достигнув между 1981 и 1987 г. уровня, выражавшегося двузначными цифрами. Увеличился разрыв в доходах между бедными и богатыми. По таким показателям, как продолжительность жизни, младенческая смертность и число студентов в высших учебных заведениях, результаты шведской политики выглядят более впечатляющими, чем британские. И если в рейтинге соблюдения прав человека Швеция занимает одну из верхних ступеней, то Великобритания находится в нижней части таблицы.

Различие проводимых политических курсов и их последствия объясняются культурными ценностями, структурными условиями и методами руководства, присущими этим согласительным системам. Швеция достигла лучшего баланса между дифференциацией (конфликтом) и интеграцией (консенсусом). Уделяя меньше внимания интеграции, правительство Тэтчер обострило конфликты. В результате возникла большая, чем в Швеции, поляризация общества.

Политические убеждения

Если шведская социал–демократия взяла курс на приспособительную политическую культуру, Тэтчер провозглашала более жесткие ценности, противопоставляющие капитализм социализму. Она соединила традиционные консервативные принципы с рыночными идеалами. Из классического консерватизма она взяла на вооружение сильный контроль со стороны централизованного государства за профсоюзами, местными органами управления, Би–би–си и университетами. Управляемая властной рукой, Великобритания должна придерживаться как принципов коллективизма, так и —- особенно — индивидуализма: самостоятельности, трудолюбия, бережливости и инициативности. Во взглядах Тэтчер на взаимоотношения между правящими и управляемыми объединились консервативная склонность к сильному единоличному правлению и либеральное тяготение к свободе. Уважение к авторитету государства сформировало ее представления о «зако–нопорядке», в частности о необходимости мощных армии и полиции, высшей меры наказания и длительных сроков заключения. «Свобода» означала для нее свободу выбора для потребителей и свободу наживать состояние, самостоятельно распоряжаться собственными деньгами — для предпринимателей. Премьер–министр Тэтчер одновременно отстаивала духовно–нравственные ценности и материальные интересы. В ее речах превозносились такие викторианские ценности, как национальная гордость, преданность семье, чувство долга и самодисциплина. Однако наибольшую славу снискала ей приверженность «культуре предпринимательства», основанная на принципах классического либерализма: личная конкуренция, свободный рынок, экономическая эффективность, монетаризм, приватизация и снижение роли «патерналистского государства всеобщего благоденствия», ставящего людей в зависимость от правительственной опеки. Важнейшими политическими задачами она считала контроль за инфляцией и достижение богатства, а не полную занятость и равенство в доходах[66].

Таблица 4.1.

Социально–экономические показатели в Швеции и Великобритании[67]

Параметры

Годы

Швеция

Великобритания

Среднегодовой прирост ВНП

1980–1990

1,9%

2,1%

Среднегодовой прирост потребительских цен

1980–1990

8,2%

7,6%

Среднегодовой уровень безработицы

1980–1990

2,4%

9,7%

Индекс Джини равенства в доходах (чем ниже показатель, тем выше равенство в распределении реальных доходов в расчете на 1 члена семьи)

1981

196

—

1979

—

263

1987

213

—

1986

—

299

Средняя продолжительность жизни (в гг.)

1990

77,4

75,7

Младенческая смертность (в возрасте до 1 года на 1000 живых младенцев)

1990

5,9

7,9

Учеба в высших учебных заведениях (процент от населения в возрасте 20—24 лет, посещающих институты и университеты)

1990

33,4%

25%

Индекс прав человека (диапазон от 17 до 99%) по мировой классификации

1991

98%

93%

4,0

16,0

Индекс человеческого развития

1990

977

964

(диапазон от 0,45 до 983) по мировой классификации

5,0

10,0

Политические структуры

Для осуществления своих приоритетных задач премьер–министр Тэтчер сформировала более сильное центральное правительство, чем то, что существовало в Швеции. Как мы видели, шведские социал–демократы децентрализовали процесс проведения в жизнь политики, в основном передав власть сильным региональным и муниципальным органам управления. Профессиональная, но неавторитарная бюрократия была открытой, более гибкой. Нерепрессивные военно–полицейские силы не препятствовали забастовщикам, демонстрантам, диссидентам выражать недовольство проводимой политикой. В отличие от этого правительство Тэтчер в 80–х годах централизовало государственную власть, расширило свои права на принудительные меры по отношению к населению, установило более жесткую координацию политических мероприятий и сократило плюрализм в политике, особенно для профсоюзов, церкви и даже торговых союзов. В связи с приватизацией ранее национализированных предприятий экономическая деятельность правительства снизилась. Не желая проводить эгалитарную политику, британское государство сократило свои полномочия, но при этом сделало их более жесткими.

Централизация государственной власти ослабила влияние лейбористов на местах, особенно в вопросах образования, жилищной политики и развития территорий. Несколько законов, принятых в 80–х годах, расширили полномочия кабинета в отношении местных органов управления в Англии и Уэльсе. Консервативное правительство упразднило Совет Большого Лондона и еще шесть муниципальных советов, являвшихся местными органами власти и контролировавшихся лейбористской партией. Центральное правительство, кванго (квазинеправительственные организации) и частные предприятия взяли под свой контроль более половины из тех служб, которые раньше находились в ведении этих семи советов. Помимо сокращения государственных субсидий региональным властям и ограничения их прав на сбор местных налогов, палата общин ввела коммунальный сбор: регрессивный налог, заменивший поимущественный. Местные органы власти были лишены права контролировать ренту, находившуюся в ведении Советов по недвижимости. Центральное правительство проводило политику, позволявшую арендаторам выкупать местное муниципальное жилье; дотации на оплату муниципального жилья выдавало оно, а не местные власти. Политика в сфере образования также была централизована, местные органы больше не управляли системой образования, не осуществляли контроль над школами. Министерство по образованию и науке получило полномочия утверждать общенациональные программы обучения, устанавливать оклады учителям, численность учащихся в каждой школе и выделять гранты для школ, ставших независимыми учебными заведениями. Помимо упразднения органов управления системой образования в Малом Лондоне были выведены из–под контроля политехнические учебные заведения и колледжи. В результате этой тенденции к централизованному управлению наибольшие выгоды получили богатые люди, земле– и домовладельцы. Бедняки и арендаторы понесли убытки[68].

Центральное правительство расширило свою власть над силовыми ведомствами. Министерству внутренних дел, отвечающему за работу полиции, были даны полномочия осуществлять кадровую политику, а также устанавливать дисциплинарные нормы для главных констеблей на местах. Кроме министерства, деятельность полиции на местах контролировала Надзирательная комиссия Ее Величества. Значительного ограничения действий полицейских со стороны судебных и местных властей не предусматривалось. В 80–х годах были расширены полномочия сотрудников полиции. Совместно с армией и службами безопасности они участвовали в подавлении забастовок, контролировали пикеты и разгоняли демонстрации. Согласно закону 1986 г. об общественном порядке, полиция могла запрещать выступления и забастовки, создающие угрозу возникновения «массовых беспорядков» и наносящие «моральный урон», т.е. действия, которые могут иметь самые вольные толкования. Органы национальной безопасности, такие, как Эм–Ай–5, Эм–Ай–6 и Особое подразделение, также осуществляли надзор за различными объединениями для предотвращения «массовых беспорядков». Возможности контроля за этими силовыми ведомствами со стороны парламента и средств массовой информации были ограничены. В результате изменения законодательства в период правления Тэтчер были урезаны гражданские свободы. Государство контролировало средства массовой информации, включая Би–би–си, Независимую радиовещательную корпорацию, левые журналы типа «Нью Стейтсмен» и книги, рассказывающие о секретных агентах. Закон 1990 г. о государственной тайне ограничил право государственных служащих предоставлять информацию широкой публике. Основными объектами репрессий стали левые организации: шахтерские профсоюзы, организации, выступающие за ядерное разоружение, средства массовой информации, замеченные в симпатиях к левым объединениям или дававшие наиболее полную информацию об Ирландской республиканской армии. Эти меры отражали страх администрации Тэтчер перед угрозой забастовок, расовых волнений и особенно насилия в Северной Ирландии[69].

По сравнению со шведским социал–демократическим правлением в 80–х годах администрация Тэтчер добилась большей согласованности в проведении государственной политики. Шведские чиновники принимали коллегиальные решения: премьер–министр предоставлял членам кабинета широкую автономию в руководстве подчиненными им департаментами. Тэтчер установила режим господства над кабинетом. Она редко колебалась перед увольнением министра, не разделявшего ее политических пристрастий. В составе ее кабинета наибольший авторитет имело министерство финансов. При объединении политического процесса Тэтчер, не располагая большим аппаратом, опиралась на советников из личной канцелярии и отдела политики. Опасаясь, что государственные служащие поддерживают коллективизм и курс на создание общества всеобщего благоденствия, советники Тэтчер отвели им менее значительную роль, чем в предыдущих консервативных правительствах[70].

Несмотря на приверженность рыночному плюрализму, правительство Тэтчер ограничивало возможности участия групп влияния в формировании правительственных решений. Шведские социал–демократы привлекали к процессу выработки и осуществления политики самые разные объединения. Лидеры общественных объединений заключали между собой компромиссные межклассовые соглашения. При Тэтчер общественные объединения были исключены из участия в политике. Обострились классовые конфликты. Отвергая корпоративный стиль в политике, Тэтчер допустила фрагментацию гражданского общества. Членство в британских тред–юнионах сократилось с 51% от общего числа рабочих в 1980 г. до 41% в 1988 г. (Число членов в профсоюзах Швеции за этот же период возросло с 80 до 85%.) Наибольшее падение численности было отмечено в профсоюзах обрабатывающих отраслей промышленности, транспорта и коммуникаций. Несмотря на то что профсоюзы в 80–х годах добились снижения высокого уровня безработицы, политика Тэтчер внесла свою лепту и в ослабление их влияния. Профсоюзное законодательство урезало права профсоюзов на забастовки, пикетирование, регулирование их внутреннего функционирования и на участие в выработке управленческих решений. Лидеры Британского конгресса тред–юнионов (БКТ) не имели доступа к политикам команды Тэтчер. К концу 80–х годов правительство не принимало на службу в государственные учреждения представителей БКТ. В то же время и бизнес имел лишь ограниченное влияние на формирование экономической политики. Ни профсоюзы, ни Конфедерация британских промышленников не оказывали активного влияния на выработку экономической политики. Кабинет министров предпочитал проводить консультации с отдельными руководителями бизнеса. Сложилась ситуация, при которой не управляющие оказывали влияние на государство, а центральное правительство руководило частным сектором, пытаясь повысить эффективность экономики, производительность труда и конкурентоспособность британских товаров на мировом рынке. Большинство рекомендаций по реструктуризации британской экономики в направлении «свободного рынка» исходило от университетских профессоров, в особенности от неоклассических экономистов, сторонников партии общественного выбора. Политику, проводившуюся такими министрами, как Найджел Лоусон и Кейт Джозеф, вырабатывали Центр политических исследований, Институт экономики и Институт Адама Смита. Экономисты этих институтов пропагандировали рыночные теории Мил–тона Фридмена и Фридриха фон Хайека, оппонентов кейнсианской теории всеобщего благоденствия с ее политикой регулирования. По их мнению, реализация таких неолиберальных идей, как нерегулируемый рынок, приватизация, свобода торговли и рыночная эффективность, — это главный путь к укреплению британского капитализма[71].

Премьер–министр Тэтчер, несмотря на то, что в ее руках сосредоточивалось управление мощным государством с усилившимися централизацией и институтами принуждения, координации и контроля, стремилась к ослаблению роли национализированных предприятий. Правительство полностью или частично распродало пакеты акций предприятий транспорта (авиалинии, компанию по грузоперевозкам, автотранспорт, автобусные линии), средства связи (радио–и телекоммуникации), сталелитейных заводов, а также системы нефте-, газо-, электро– и водоснабжения. Кто же выиграл от этой приватизационной политики? Доля акций частных корпораций, находящихся в руках отдельных лиц, действительно повысилась с 6 в 1984 г. до 25% четырьмя годами позже. Тем не менее в выигрыше оказались в основном британские финансовые институты и иностранные корпорации, скупавшие эти приватизируемые предприятия на бирже по относительно низким ценам. Вместо создания большого числа мелких инвесторов и возвращения конкуренции программа приватизации привела на деле к дальнейшим слияниям и увеличению числа олигополии[72].

Политическое поведение

Резкие различия между Швецией и Великобританией в 80–х годах обусловлены противоположными стилями руководства. Стиль премьер–министров Швеции, особенно Ингвара Карлссона (1986–1991), отличался стремлением к достижению консенсуса, коллегиальностью и прагматизмом. Правительство соглашалось на политические компромиссы с оппозиционными партиями и различными объединениями. В отличие от них Маргарет Тэтчер вела диалог с большим нажимом, демонстрировала силу воли, предлагала целостные политические программы и добивалась поддержки своей политики. В этом смысле она больше походила на харизматического лидера, чем на организатора. Как политик–просветитель она пыталась внедрить свои прокапиталистические взгляды в массовое сознание. Однако своей властью она была обязана не только личной силе, но и слабости своих политических оппонентов. Как и шведские социал–демократы, английские тори имели дело с расколовшейся оппозицией. В 80–х годах СДП объединилась против раскольнического «буржуазного блока». Консерваторы вели кампанию против расколовшейся лейбористской партии, социал–демократов, либералов и регионально–этнических партий Уэльса и Шотландии. Голосование по мажоритарной системе дало консерваторам подавляющее большинство в палате общин. Например, на парламентских выборах 1987 г. они победили, набрав лишь 42% голосов, но при этом получили 60% мест в палате общин. Союз либералов и социал–демократов, имея поддержку избирателей во всех частях страны, получил 23% голосов, но только 3% мест в палате общин главным образом потому, что в большинстве избирательных округов они были вторыми. Лейбористы получили 31% голосов и 35% мест[73].

При всем том, что ее лидерство имело исключительно авторитарный характер, насколько успешна оказалась «революция г–жи Тэтчер»?[74] Своей политикой она добилась некоторых фундаментальных преобразований: ослабления профсоюзов, интенсификации приватизации, проведения рыночной экономики. Вследствие приверженности Тэтчер к монетаристским методам, частный сектор значительно усилился по сравнению с государственным. Если предшествующие правительственные программы пытались стимулировать совокупный спрос с помощью кейнсианских фискальных мер, то политика тори 80–х годов главный упор делала на ограничение роста денежной массы, снижение подоходного налога с состоятельных людей и урезание расходов по социальному обеспечению, в частности, на программы по строительству жилья, образование, пособия на детей и страховые выплаты безработным. Поддержка консервативной партии росла в рядах тех, кто покупал дома и приобретал акции приватизированных предприятий; к таким новым сторонникам тори относились наиболее обеспеченные из высококвалифицированных рабочих. Критика институтов истэблишмента — англиканской церкви, гражданских органов управления, элитарных университетов, Би–би–си и даже монархии — ослабила их легитимность. Уделяя большое внимание личным достижениям и вертикальной мобильности, Тэтчер способствовала ослаблению аристократического влияния в британской классовой структуре.

Несмотря на все эти преобразования, попытки премьер–министра Тэтчер как политического просветителя изменить отношение общественности к правительственному финансированию социальной сферы потерпели неудачу. Исследования общественного мнения в 1987–1988 гг. показывают, что более 50% избирателей предпочитали использовать доходы на создание новых рабочих мест, а не оставлять их в виде увеличения прибыли корпорации. Около двух третей, выбирая между повышением расходов на социальное обеспечение и снижением налогов, предпочитало первое. «Заботе о других» было отдано предпочтение (80 против 16%) перед выделением вознаграждения предпринимателю за то, что он наживает богатство. Общество преимущественно капиталистического типа, поддерживающее свободу предпринимательства, частный интерес и опору на собственные силы, выбрали только 40%[75].

Процесс принятия политических решений и его результаты

Администрации Тэтчер не удалось решить поставленные ею конкретные экономические задачи. Правда, инфляция была уже не такой высокой, как в 70–х годах. Реальные темпы роста действительно увеличивались, особенно с 1985 по 1988 г. Вместе с тем после 1988 г. объем ВНП упал. Потребительские цены вновь подскочили чуть ли не вдвое. В Англии началась стагнация. Рост безработицы, а также неравенство в доходах ослабили народную поддержку «культуры предпринимательства». Крестовый поход по изгнанию социализма с Британских островов захлебнулся, несмотря на то, что приверженность капитализму вызвала уважение к Тэтчер в странах Восточной Европы и у разочаровавшихся в социализме лидеров Чили.

Такой экономический итог правления отчасти объясняется проводившейся ею внутренней политикой, ее организационным курсом и положением Великобритании в мировой капиталистической системе. Высокие темпы экономического роста и низкий уровень инфляции в период с 1983 по 1988 г. являлись следствием незначительного повышения стоимости труда в обрабатывающих отраслях. Высокая почасовая производительность вкупе с умеренным уровнем зарплаты дали в Англии на данный период более низкую, чем в Швеции, цену труда на единицу продукции. Обострились проблемы, связанные с безработицей и неравенством в распределении доходов. Между 1981 и 1987 г. количество безработных осталось на уровне 10—11%.

Различия в соотношении труда и капитала являются причиной разных показателей Великобритании и Швеции в 80–х годах. В шведских профсоюзах состояла большая часть рабочих; они поддерживали довольно тесные отношения с СДРПШ. Капитализм в Швеции объединил промышленный и финансовый сектора. Банки не обладали таким влиянием, как промышленные предприятия, занимавшиеся экспортом продукции, передовой в технологическом отношении (электронного оборудования, автомобилей, средств телекоммуникаций) на международные рынки. Благодаря альянсу СДРПШ и профсоюзов шведское правительство выделяло щедрые ассигнования службе занятости населения, курсам профессиональной переподготовки, на создание рабочих мест для инвалидов и общественному непроизводственному сектору. Частные транснациональные компании извлекали выгоду благодаря низким корпоративным налогам, а также с помощью инвестиционных фондов, стимулировавших технологический прогресс. Рос экспорт промышленных товаров. Программы переобучения, предлагаемые службой занятости, помогали рабочим приходящих в упадок отраслей найти новую работу, поэтому уровень безработицы в Швеции оставался низким. Британские профсоюзы в период правления Тэтчер имели незначительное влияние. Их руководство распространялось на разрозненные организации, власть профсоюзов проявлялась лишь в пределах предприятий. Между лидерами лейбористской партии, желающими декларировать классовые интересы перед всем электоратом, и профсоюзными лидерами, выступающими за сохранение высоких зарплат в таких убыточных отраслях, как угледобыча, судостроение, автомобилестроение, возник конфликт. Капиталисты разделились на производителей и финансистов; последние заняли господствующее положение в британской политике. В качестве ведущего мирового финансового центра капиталистической экономики Лондон стал также центром транснациональных капиталовложений финансового и физического капитала. Вместо того чтобы инвестировать средства в отечественную промышленность, Банк Англии предоставлял займы коммерсантам и промышленникам, которые вели операции за рубежом. Банк Англии и министерство финансов определяли экономическую политику, в частности особо высокие процентные ставки на недвижимость и завышение валютного курса. Это затрудняло британским промышленникам экспортировать свои товары. С 1979 г. экспорт промышленных товаров как часть общего экспорта резко упал; возрос импорт промышленных товаров. В условиях деиндустриализации британские рабочие имели все меньше шансов получить работу в обрабатывающих отраслях. Росла безработица, особенно в таких бывших промышленных северных регионах, как Йоркшир, Северо–Запад, Уэльс и Шотландия. Правда, в южных районах, окружающих Лондон, безработица была не столь велика; они являлись центрами банковско–финансового дела, страхования, деловых услуг, лизинга, оборонной и электронно–коммуникационных отраслей. Следуя политике «культуры предпринимательства», правительство тори заложило меньший процент ВНП на финансирование общественных служб занятости, профессиональной подготовки на рынке труда и создания рабочих мест в общественных/непроизводственных сферах в отличие от социал–демократической администрации Швеции. Из–за этого уровень безработицы в Великобритании оказался в четыре раза выше, чем в Швеции.

Регрессивные британские расходы и налоги вызвали бурный рост неравенства в доходах в 80–х годах. С 1979 по 1988 г. доля ВПН, приходящаяся на 20% беднейших жителей страны, уменьшилась, а доля богатейших 20% — возросла. По сравнению со Швецией в Великобритании больший процент составляли люди, чьи реальные денежные доходы были меньше половины среднего уровня по стране. Беднейшими британцами стали безработные, пенсионеры, неполные или имеющие иждивенцев семьи. В Швеции зарплаты мужчин и женщин были более равными, чем в Великобритании. Так как равенство доходов не входило в число приоритетов тэтчеризма, такая политика не предполагала особых шагов по его сокращению. В 80–х годах были уменьшены правительственные ассигнования на жилье и образование, особенно университетское, политехническое, а также на гранты студентам. Снизился процент ВНП из расчета на душу населения, выделяемый на пособия по безработице. Ужесточились условия выдачи пособий. Заработная плата сотрудников частных фирм по сравнению с получаемой работниками государственных учреждений — например, учителями, младшим медперсоналом и промышленными рабочими — резко возросла. Регрессивные налоги увеличили разрыв между богатыми и бедными. Люди с высокими и средними доходами платили более низкий подоходный налог. Владельцы частных домов получали возможность исключать из налогооблагаемого дохода сумму выплачиваемых ими банковских процентов по ипотечной ссуде. Приобретавшим акции приватизированных предприятий дали право на налоговые скидки. Снизился налогооблагаемый доход и для независимых школ. Между тем ставки местных налогов, налог на добавленную стоимость и платежи в фонд социального страхования возросли.

В результате этой экономической политики британское общество разделилось на неимущих, имущих и «многоимущих». Проиграли безработные, неквалифицированные рабочие, арендаторы, бездомные, работники с неполной занятостью, работающие на маргинальных предприятиях сферы обслуживания, женщины, надомники, а также население Северо–Запада и Северной Ирландии. В число выигравших вошли владельцы собственных домов, высококвалифицированные рабочие, специалисты–компьютерщики, служащие оборонных предприятий, жители южных пригородов Лондона. Управляющие частными фирмами, менеджеры и финансисты, особенно банкиры, вошли в категорию «многоимущих». Как и следовало ожидать, наиболее обеспеченные слои населения активней всех поддерживали на выборах консервативную партию. Электорат тори состоял из владельцев частных домов, обладателей высоких зарплат и противников социалистической политики и социального обеспечения. Электорат лейбористов включал квартиросъемщиков, низкооплачиваемых работников и сторонников увеличения ассигнований на социальное обеспечение, считавших, что такая мера смягчила бы неравенство в доходах[76].

В начале 90–х годов Великобритания столкнулась с классовой дифференциацией и фрагментацией общества. Влияние интегрирующих институтов — коалиционных политических партий, гражданской службы, школ и судов — не было в этой стране таким сильным, как в Швеции. Конфликт взял верх над консенсусом. Дифференциация подавила интеграцию. И все же нельзя сказать, что Великобритания оказалась расколотой на «две нации». Скорее, дифференциация породила многополярность, которая как бы перекрывала линии раскола. Экономическое расслоение восстановило богатых против бедных, квалифицированных рабочих против неквалифицированных, высокооплачиваемый персонал частных фирм против низкооплачиваемых работников государственных предприятий, корпорации против профсоюзов, промышленный капитал против финансового. Региональная дифференциация разъединила жителей севера и юга. Африканцы и азиаты хотели иной, чем белое население, иммиграционной, образовательной политики, иного подхода в сфере занятости. Элитарные и массовые институты по–разному готовили молодежь к взрослому ролевому поведению. Эти взаимосвязанные общественные конфликты отражали политические разногласия между лейбористской и консервативной партиями[77].

Многоплановые конфликты породили в 90–х годах тягу к укреплению национальной интеграции Великобритании. К концу 1990 г. темпы экономического роста упали ниже 1%. Уровень безработицы возрос почти до 7,5%, потребительские цены выросли на 10%. Перед лицом экономической стагнации лидеры консервативной партии, представлявшие ее в палате общин, избрали более склонного к компромиссам премьер–министра, призванного сплотить нацию на пути к экономическому возрождению. Тэтчер ушла в отставку, ее место занял Джон Мейджор. В отличие от предшественницы консерватизм Мейджора стал более «заботливым, сострадательным». Его правительство отменило непопулярный регрессивный местный сбор (подушный налог) и провело снижение налогов для граждан с низкими доходами. Во внутренней политике он призывал к установлению партнерских отношений между бизнесом, трудом и государством ради того, чтобы Британия вышла из экономического застоя. Во внешней политике он выступал за более тесный финансовый союз с ЕС, чем Тэтчер. Премьер–министр Мейджор не ставил во главу угла необходимость приватизации сферы социальных услуг и восстановления рыночной конкуренции и провел избирательную кампанию 1992 г. под лозунгом «Богатство рука об руку с всеобщим благоденствием». Программные положения лейбористской партии тоже стали более умеренными. Отказавшись от таких социалистических требований, как национализация тяжелой промышленности, она выступила в поддержку денационализации не всех прежде национализированных предприятий, а только отвечающих за водоснабжение в масштабах всей страны. Во внутренней политике партия требовала большего социального обеспечения, финансируемого государством на основе прогрессивного подоходного налога. В области внешней политики лейбористы призывали к тесному взаимодействию Великобритании и ЕС. Парламентские выборы 1992 г. консервативная партия выиграла, получив 42% голосов избирателей и 52% мест в парламенте. Несмотря на растущий уровень безработицы, большинство из «избирателей–перебежчиков», отколовшихся от лейбористской партии в 1987 г., и в 1992 г. продолжали оставаться на стороне тори. Новые домовладельцы, акционеры и квалифицированные рабочие противостояли политике введения прогрессивного налога и эгалитарным финансовым программам, выдвигаемым лидерами лейбористов.

В общем, к концу XX в. согласительные системы Великобритании и Швеции мало чем отличаются друг от друга. Шведские социал–демократы осуществили ряд неолиберальных политических проектов в экономике. Премьер–министр из партии Союз умеренных Карл Бильдт, подобно Тэтчер, выступал за «культуру предпринимательства». Однако необходимость находить компромисс с другими политическими партиями в составе коалиционного правительства умерила его стремление радикально сократить расходы на социальные нужды; в 1992 г. основные политические преобразования свелись к сокращению дотаций на жилье, пособий по временной нетрудоспособности, а также налога на добавленную стоимость на продукты питания, размеров гостиничных и ресторанных счетов. Обе нации пережили рост безработицы — к началу 1993 г. он превысил 7% в Швеции и 10% в Великобритании. Столкнувшись с серьезными экономическими проблемами, премьер–министр Бильдт попытался наладить эффективное управление такой согласительной системой, которая учитывала бы самые разные интересы[78].

Заключение

Современные согласительные системы отличает ряд фундаментальных принципов, политических стилей и методов осуществления социальных преобразований. Суть согласительной системы заключается в поиске путей согласования различных интересов. Она проводит разделение между духовно–нравственными ценностями и материальными интересами. Государственная политика сосредоточена на предоставлении пособий различным социальным группам. В таких плюралистических обществах, общественные организации в значительной степени независимы от правительственного контроля. Коллегиальное руководство распределяет власть между правительственными учреждениями. Политики вместе с юристами — законодателями и судьями — увязывают между собой различные интересы, служат посредниками в заключении сделок, играют роль арбитров в политических дискуссиях и устанавливают правила политической игры. Отдельные индивиды удовлетворяют свои политические амбиции, активно участвуя в группах влияния, оказывающих давление на правительственных чиновников. Основные участники этой политической деятельности — децентрализованные правительственные учреждения, коалиционные партии, общественные объединения — устраивая торг друг с другом и оставаясь открытыми для самых разных информационных служб, способствуют осуществлению маргинальных социальных преобразований. Подчеркивая необходимость прагматических компромиссов, лидеры стремятся удовлетворить максимум притязаний на долю в политическом «пироге». Как показал анализ плюралистических демократий в Швеции и Великобритании, первая, особенно с 1950 по 1975 г., более эффективно функционировала в качестве согласительной системы; она достигла наибольшего равновесия между дифференциацией и интеграцией.

На исходе XX в. согласительные системы рассматриваются как своего рода окно в будущее. Согласно Френсису Фукуяме, «перед нами разворачивается некий фундаментальный процесс, диктующий всем обществам единый путь эволюционного развития — короче, речь идет о том, что к либеральной демократии движется чуть ли не сама Всеобщая история человечества»[79]. Признавая, что еще не во всех политических системах произошла институционализация либерально–демократических принципов, Фукуяма вместе с тем утверждает, что согласительные идеи уже одержали победу над соперниками. Либерально–демократические идеи — свобода, равенство, человеческое достоинство, электоральные выборы, власть закона, всеобщее избирательное право — заняли господствующее положение в мировой культуре. Экономический либерализм, основанный на рынке и частной собственности, побеждает государственный социализм. В 1990 г. большее число государств придерживалось либерально–демократических ценностей, чем в 1900 г.

Другие аналитики более пессимистичны в оценке перспектив всеобщего принятия согласительных систем[80]. Идеалы либеральной демократии главенствуют в надстройке. Однако в большинстве стран на процесс принятия политических решений все еще влияют бюрократические–авторитарные тенденции. Такие силовые учреждения, как полиция, армия, служба безопасности и частные военизированные формирования держат под контролем противостоящих интересам элиты действия политических диссидентов. В ситуации растущей ролевой специализации исконная тяга народа к единому сообществу также время от времени проявляется в терпимости к характерному для согласительных систем многообразию групп влияния. И даже несмотря на то, что мировая капиталистическая экономика расширяет сферу своего влияния, отдельные общинные (этнорелигиозные) конфликты представляют угрозу для существования слабых национальных государств. Особенно мало шансов на выживание остается у согласительных систем при спаде экономического роста, углублении неравенства в доходах, усиливающейся фрагментации общества и нарушений внутреннего равновесия в результате иностранного вмешательства. В таком случае для проведения социальных преобразований необходимы мобилизационные системы, как это имело место в России, Германии, Китае, Вьетнаме, Северной Корее, Иране и на Кубе. Мощные, обладающие органами принуждения государства, уничтожившие старый строй, добиваются осуществления своей политики при помощи методов, являющихся отрицанием либерально–демократических принципов согласительных систем.

Глава 5 Мобилизационные системы

Если лидеры согласительных систем стремятся к революционным реформистским общественным преобразованиям, то возглавляющие мобилизационные системы политики борются за быстрое достижение фундаментальных изменений в обществе и управлении им. Основополагающий принцип мобилизационной системы — активное участие масс в политической жизни. В идеологическом плане их лидеры ожидают от масс политического подхода ко всему происходящему в обществе, т.е. предполагают, что массы будут ставить во главу угла общие, касающиеся всех задачи и рассматривать свои частные интересы в зависимости от благосостояния всего общества. Борьба за общее благо — национальную независимость, экономический рост, всеобщую грамотность, здоровое общество — выступает здесь одновременно как внутренняя потребность и как средство разрешения личных проблем. В структурном плане контроль над ресурсами получают партии, армия, партизанские формирования, милиция и массовые организации для их активного использования при проведении фундаментальных преобразований. В поведенческом плане харизматические лидеры — пророки, мудрецы, военачальники, партийные вожди — ведут нацию по пути осуществления идеологических задач реконструирования общества. С точки зрения платонизма, идеологические цели выступают как telos (потенциальные цели), реализация которых возложена на лидеров. Широкомасштабные преобразования мобилизационные лидеры осуществляют с помощью идеологических призывов, политической организации и вовлечения масс в политический процесс.

Проводимая политика предполагает преодоление конфликтов. Выступая против примирения групповых различий, мобилизаторы стимулируют конфликты и столкновения. Вместо того чтобы прийти к соглашению, они эксплуатируют конфликты, разгорающиеся по поводу несовпадения ценностных установок. Господствующим стилем мобилизационного политического процесса является не приспосабливание, а поляризация. Имеющая определенную идеологическую цель мобилизационная система стремится возбудить в массах стремление, веру и чувства, необходимые для разгрома политических врагов. Для этого движения, которое борется за независимость от державы–колонизатора, ведет революционную гражданскую войну за свободу или добивается успешной индустриализации страны, характерно решение политических вопросов военными методами. Выступая за всеобщую грамотность или здоровье всех членов общества, политики объявляют войну социальному неравенству и отсталости.

Мобилизационные системы возникли в XX в. вследствие активного участия масс в политической жизни. Обычно это происходило в обществах с экономическим неравенством и политическими конфликтами. Расслоение общества по этническому, религиозному и экономическому признаку усиливало политическую поляризацию. В подобной взрывоопасной ситуации мобилизационное движение сулило освобождение от всех невзгод. Приходя к власти, мобилизаторы не проявили большого почтения к демократическим процедурам. Организованное участие масс оттесняло на второй план институционализированную конкуренцию. Следование «воле народа» считалось более важным делом, чем выражение различных интересов.

Элитарные мобилизационные режимы проводили как капиталистическую, так и государственно–социалистическую экономическую политику. Так в «третьем рейхе» нацисты (Национал–социалистическая рабочая партия Германии) осуществляли программы, направленные, несмотря на антикапиталистическую риторику на парламентских выборах 1932 г., на сохранение капиталистической системы. В частности, с середины 1934 г. экономическая политика проводилась в интересах главным образом крупных промышленников и их военных союзников, а не рабочих или мелких предпринимателей. На практике национал–социализм означал скорее контроль со стороны правительства за деятельностью частных фирм, чем государственную собственность на капитал и перераспределительную политику социального обеспечения. И наоборот, в странах, где правила коммунистическая партия, термин «социалистический» означал широкое развитие государственной собственности, государственного планирования экономического развития и всестороннего социального обеспечения со стороны партийно–государственных органов. Коммунистическая партия стремилась мобилизовать массы на ускорение промышленного развития под руководством государства. Так, в частности, в СССР в 30–е годы капиталовложения, создание тяжелой и оборонной промышленности рассматривались как более важные задачи, чем производство продуктов питания и товаров народного потребления. Вместе с тем рабочие и городские жители выиграли от программ, направленных на расширение среднего образования и повышающих доступность здравоохранения. При всей политической элитарности в СССР в эпоху сталинизма были созданы условия для высокой социальной мобильности масс[81].

Популистские и элитистские мобилизационные системы

В течение XX в. делали попытки проводить социальные преобразования две мобилизационные системы: популистская и элити–стская. Для популистских систем характерен низкий уровень ролевой специализации. Пытаясь привить некоторые черты народных систем в дифференцированных обществах, популистские лидеры стремятся создать систему, при которой возможно максимальное равенство между людьми, и привлекают всех к участию в этом. При таком устройстве идеальным участником процесса принятия политических решений становится не профессионал, а простой гражданин — человек, способный исполнять разнообразные роли. Напротив, в элитистской мобилизационной системе решающую политическую роль играют лица, исполняющих специальные роли. К ним принадлежат бюрократы, профессионалы, технические специалисты, эксперты, менеджеры, плановики, армейские офицеры, сотрудники тайной полиции, кадровые партийные функционеры и руководители общественных организаций, связанных с авангардной партией — профсоюзов, крестьянских, молодежных и женских организаций и т.п.

Популистская и элитистская мобилизационные системы отличаются друг от друга структурой и стилем руководства. В идеологическом плане обе ставят на первое место коллективизм и соединение идеологических ценностей с материальными задачами, обретающими благодаря этому особое значение. В элитистском мобилизационном режиме идеологические отношения между лидерами и массами характеризуются большей политической иерархичностью. Согласно такой трактовке, авангардная партия или авангардное движение должны править, просвещать и наставлять массы, не обладающие политическим сознанием, которое необходимо для того, чтобы играть активную роль в принятии политических решений. Популистский тип характерен для более слабого государства с коллегиальным руководством. Элитистская мобилизационная система подразумевает мощное (централизованное, силовое, монистское, координированное) государство с харизматическим лидером. Он — верховный правитель, пророк, главный идеолог, военачальник и политический лидер. Партийные функционеры, государственные чиновники и технократы представляют собой довольно обезличенное руководство на нижних ступенях иерархической лестницы. Они придают основное значение не идеологической чистоте, а прагматизму и проводят большую политическую работу по сохранению системы, обеспечению экономического роста и оказанию социальных услуг индивидам.

Элитистский мобилизационный тип во многом напоминает модель тоталитарной системы. Изначально термин «тоталитаризм», предложенный в 1925 г. фашистским диктатором Бенито Муссолини и его советником Джованни Джентиле, имел положительное значение. Муссолини и Джентиле позитивно оценивали идеологию всепоглощающей «неистовой воли», которая воплощается в «lo stato totalitario» (тоталитарное государство). В 1930 г. немец Эрнст Юнгер связал тоталитаризм с нацистской стратегией тотальной мобилизации общества на вооруженную борьбу за восстановление господства немецкой нации. Однако во время второй мировой войны и после нее этот термин приобрел негативный смысл. Объединенные нации вели борьбу против тоталитаризма нацистской Германии. А после возникновения в Восточной Европе и Азии государств коммунистической диктатуры западные демократические лидеры стали противопоставлять собственные конституционные, плюралистские режимы коммунистическим тоталитарным диктатурам. Когда в конце 80–х–начале 90–х годов восточноевропейские коммунистические партийные государства распались, пришедшие к власти чиновники антикоммунистической ориентации обвиняли прежнюю коммунистическую элиту за причастность к системе, стремящейся к тотальному контролю над обществом. Даже М.С. Горбачев, ушедший с поста Президента СССР в декабре 1991 г., заявлял, что новая избирательная система, представительные законодательные органы, многопартийность, свобода вероисповедания, приватизация и рыночная экономика уничтожили тоталитарную систему[82]. По мнению Горбачева, его правление с 1985 по 1991 г. положило конец сталинистскому мобилизационному режиму, основанному на проводимой под руководством государства политике индустриализации, милитаризации, а также на конфликте с плюралистическими демократиями Запада.

По определению политиков Карла Дж. Фридриха, Збигнева К. Бжезинского и Раймона Арона, для тоталитарных диктатур характерны определенные культурные, структурные и поведенческие черты, отражающие господство партии–государства над обществом. В культурном аспекте — это тоталитарная идеология стремящаяся к радикальной реконструкции общества и трансформации поведения людей. В структурном — единая, возглавляемая профессионалами партия, монополизирующая проведение политики, устанавливая контроль над массами и правительственными чиновниками. Партия и силы безопасности широко применяют террор, в особенности идеологический, против инакомыслящих, объявляя их «врагами» режима. Партия–государство контролирует средства массовой информации: телевидение, радио, газеты, журналы и даже межличностный обмен информацией внутри малых групп. Кроме того, партия–государство держит под контролем всю экономическую деятельность. С поведенческой точки зрения — это руководство политическим процессом со стороны единоличного лидера. Поддерживая «культ личности», он организует массовое участие в политике своих сторонников, составляющих партию авангарда. Для того чтобы добиться эффективности руководства, тоталитарный диктатор полагается на разветвленную сеть специализированных организаций: господствующую политическую партию, органы пропаганды, идеологические институты и правительственные учреждения, руководимые экономистами–плановиками, технократами и менеджерами[83].

Несмотря на широкое использование понятия тоталитаризма, политические системы, даже жестко регламентированные, не всегда способны достичь свои цели. Эмпирические исследования нацистской Германии, фашистской Италии, Китайской Народной Республики и Советского Союза при Сталине показали, что партийно–государственный контроль над обществом имеет свои пределы. Ни один из этих режимов не добился установления «тотального господства» и «тотального террора», о котором говорила Ханна Арендт[84]. Хотя диктаторы делали все, чтобы изменить существующее положение в соответствии со своей идеологией, проведение политики вряд ли давало желательные результаты. Вместо этого на формирование политического курса на местном уровне влияли импровизация, практика принятия решений, исходя из ситуации, и бюрократические неувязки. Местные правители сопротивлялись спускаемым сверху идеологическим формулам. Попытки социализировать массы в рамках тоталитарной идеологии также потерпели неудачу. Хотя идеологическое внушение часто обеспечивало внешнее согласие, действительного согласия могло и не быть. Подспудно тлели антигосударственные настроения. Партийно–государственную бюрократию раздирали фракционные расколы, личное соперничество, идеологические разногласия, борьба за власть. Технократы противостояли идеологам. Семьи, этнические группы и даже частные предприниматели сохраняли некоторую независимость от центрального партийно–государственного контроля. Экономический обмен на теневом рынке служил противовесом государственной плановой экономике. Ни центральное правительство, ни авангардные партии не добились всеобщего контроля ни над средствами массовой информации, экономической деятельностью, ни над вооружением. Даже если харизматический лидер проводил определенный политический курс, он был не в состоянии контролировать все решения правительства. Диктатор вынужден был делить власть с другими чиновниками, особенно на местном уровне. Не удались и попытки превратить население в однородную массу «людей–винтиков». С развитием индустриализации система социальной стратификации усложнялась, а не упрощалась. Обнаружился конфликт интересов профессионалов, управленцев, бюрократов, рабочих, фермеров и работников торговли. В осуществлении контроля за этим сложным обществом харизматический лидер, его авангардная партия, бюрократическое государство и полиция столкнулись с трудностями[85].

Короче говоря, утверждая господство партии–государства над социальными группами, тоталитарная модель недооценивала всей сложности взаимодействий между политической и социальной системами. Как показала история нацистской Германии, сталинистского Советского Союза и маоистского Китая действительные отношения между обществом и государством были скорее размытыми, нежели четко дифференцированными. Так как элитистская мобилизационная модель исходит из ограниченности возможностей политической системы обеспечить тотальный контроль над обществом и его членами, ее анализ позволяет более четко представить происходящие социально–политические изменения. Такой системный подход показывает, насколько велика дистанция между планами реформ, строящимися на официальном уровне, и реальной деятельностью партийно–государственных институтов. Обычно идеология не столько направляет политическую деятельность и социализирует массы, привнося новые ценности, сколько дает обоснование этому. Участие масс в политике не стихийное, а организованное правительством явление. А так как именно оно принимает основные решения по принципиальным политическим вопросам, в массах растет апатия и цинизм. Наказание за неподчинение власти приводит к отходу от политической активности. Массовое отчуждение свидетельствует об угасании жизнеспособности элитарной мобилизационной системы.

Мобилизационная система и особенно ее популистский тип, недолговечны. В XX в. ее представители в России (1917), Италии (1918–1922), Испании (1932–1936) и Чили (1970–1973) хотели добиться радикальных перемен. Эти движения анархистов, синдикалистов, социалистов и коммунистов, представлявших главным образом интересы беднейших фермеров и промышленных рабочих, бастовали, захватывали поместья, устанавливали рабочий контроль на фабриках и либо захватывали руководство в местных органах власти, либо создавали собственные органы управления, например, избранные на местах советы. В названных четырех странах с помощью таких мобилизаторских организаций, как крестьянские лиги, союзы, фабричные комитеты, рабочая милиция, советы, возникало движение, управляющее лишь частью общества. В течение такого революционного периода существовала система двоевластия. Власть согласительных лидеров в центральном правительстве была слабой. Популисты получали возможность управлять в тех или иных сельских или городских районах. Однако, как показывает история России, Италии, Испании и Чили, эти децентрализованные популистские движения не могли удерживать власть длительный период и никогда не добивались центральной власти. Вместо этого они всегда уступали место бюрократическому авторитарному режиму или элитистской мобилизационной системе. В Испании и Чили власть захватили военные, подавив радикальные популистские движется. В Италии, после того как согласительной системе не удалось решить такие проблемы, как безработица, инфляция и насилие, Муссолини совершил поход на Рим и в конце 1922 г. установил правительственный контроль. Фашистский режим Муссолини представлял собой смешение элитистской мобилизационной системы с промышленно развивающейся бюрократической авторитарной системой. Вместо того чтобы мобилизовать массы на коренное преобразование общества, деятельность фашистов — Уличные митинги, массовые демонстрации, процессии и другие публичные выступления — сводилась к тому, чтобы обеспечить аплодисменты в адрес Дуче, нового римского бога — Муссолини. Ни ему, ни его фашистской партии не удалось полностью подчинить себе католическую церковь, монархию, армию, государственную гражданскую службу, земельную аристократию и крупных промышленников, сохранивших определенную независимость от контроля фашистской партии[86].

В России популисты–мобилизаторы тоже лишились в конце 1917 г. контроля над обществом. Лениным была установлена, а Сталиным после него укреплена элитистская–мобилизационная система, целью которой являлась индустриализация страны. Утверждая, что правят от имени пролетариата и беднейшего крестьянства, советские лидеры разгромили независимые профсоюзы, подавили крестьянские движения, уничтожили самоуправляющиеся крестьянские и ослабили местные советы, состоявшие из выборных делегатов. На их место к управлению Советским Союзом пришли централизованное государство, однопартийная система и могущественная тайная полиция.

Популистская мобилизационная система в России в 1917 г.

В 1917 г. русская популистская мобилизационная система функционировала в период войны, иностранной интервенции, краха экономики и дезинтеграции государства. С февраля 1917 г. (по старому стилю), когда царь Николай II отрекся от престола, и до октября 1917г., когда большевики свергли Временное правительство, Россия жила в обстановке двоевластия. Лев Троцкий, глава осуществившего вооруженное восстание Военно–революционного комитета Петроградского Совета, писал, что в предреволюционный период историческая подготовка революции порождает ситуацию, в которой класс, призванный реализовать новую социальную систему, не являясь еще хозяином в стране, на деле уже сконцентрировал в своих руках значительную долю государственной власти, в то время как официальный аппарат правительства все еще находится в руках старых хозяев. Это и есть исходное состояние двоевластия в каждой революции[87].

В данной ситуации шла борьба за государственную власть между местными Советами и Временным правительством. Состоящее из помещиков и верхушки интеллигенции, в частности конституционных демократов, Временное правительство главной целью считало ведение войны против вторгшихся в Россию немецких армий. По мере увеличения инфляции, ухудшения положения с продовольствием, ростом безработицы начались забастовки и массовое дезертирство из армии. Временное правительство ввело в свой состав меньшевиков и правых социал–революционеров, надеясь с помощью коалиции решить военные проблемы.

Квазисогласительное Временное правительство не справлялось с главными задачами, вставшими перед разрушенной войной Россией. Промышленное производство падало, цены на продукты питания быстро росли, рабочие требовали повышения заработной платы. Крестьяне отказывались поставлять зерно государственным закупочным организациям, которые нуждались в дешевом хлебе для армии и города. Захваты земли и фабрик, забастовки заставили помещиков и капиталистов прекратить поддержку Временного правительства, которое не обладало достаточной силой, чтобы изменить ситуацию, или хотя бы управлять деятельностью социальных служб. Относящийся к правым, поддерживаемый частью помещиков, промышленников и верховного командования вооруженных сил, генерал Корнилов попытался в конце августа сместить правительство. Попытка завершилась неудачей главным образом потому, что против правого переворота выступили войска и рабочие Петрограда. Слева к восстанию готовились большевики. Выдвинув лозунг: «Вся власть Советам!», Ленин отказался войти во Временное коалиционное правительство.

До свержения Временного правительства в октябре 1917 г. власть Советов имела децентрализованный характер. По всей стране действовало свыше девятисот Советов. Хотя Всероссийский съезд Советов и провозгласил их власть на территории всей страны, они не имели действенного централизованного контроля. Обычно первичные политические решения принимались на местном сельском или городском уровне. Городские Советы, состоящие из выборных делегатов, взяли на себя разнообразные общественные функции. Например, в столице России Петрограде Центральный исполком Советов отвечал за политическое просвещение, распределение хлебных пайков, условия труда на фабриках, жилье, здравоохранение, организацию отдыха, осуществление правосудия на местах и др. Советы предоставляли возможность участвовать в проведении общественной политики промышленным рабочим, солдатам, матросам и левой интеллигенции.

На нижних ступенях социальной структуры действовали не только Советы, но и другие массовые организации, участвовавшие в мобилизаторской деятельности различных объединений. После отречения царя возник ряд стихийных движений этнических меньшинств, в частности, евреев, а также промышленных рабочих и беднейшего крестьянства, требовавших политического, экономического и культурного равенства. Крестьяне образовывали аграрные союзы, проводили общинные собрания и создавали земельные комитеты. В Петрограде. Москве и Минске квалифицированные рабочие сформировали союзы, фабрично–заводские комитеты и рабочую милицию. К концу лета 1917 г. большинство городских рабочих перешло на сторону левых партий.

В период с февраля по октябрь 1917 г. политические партии руководили организациями, не отличавшимися внутренним единством. Особенно сильной была фракционность в рядах эсеров, пользовавшихся поддержкой в основном крестьянского населения. Социал–демократическая партия — меньшевики — тоже имела открытую неавтократическую структуру. Хотя большевиков в большей мере можно назвать сплоченной партией, но и они допускали у себя существование фракций. Согласно Александру Рабиновичу, деятельность партии большевиков демонстрировала «наличие относительно демократической, толерантной и децентрализованной структуры и методов действий, а также поистине открытый и массовый характер — что является поразительной противоположностью традиционной ленинистской модели… Внутри петроградской большевистской организации в 1917 г. на всех уровнях шло свободное и живое обсуждение и дебатирование основных вопросов теории и тактики. Те лидеры, которые расходились с большинством во мнении, могли свободно отстаивать свои взгляды, и нередко Ленин терпел поражение в подобных схватках»[88].

Выдвигаемые левыми популистами–мобилизаторами идеологические принципы требовали радикального разрыва со старым режимом, при котором власть находилась в руках царского государства и его союзников: русской православной церкви, помещиков и капиталистов. Коллективистская солидарность оказалась сильнее отдельных разногласий. Экономическим преобразованиям было придано нравственное звучание. Взаимоотношения между правящими и управляемыми отражали приверженность политическому равенству и свободе от государственного контроля и эксплуатации труда. Для радикальных популистов свобода означала интеллектуальное экспериментирование, широкое обсуждение идей, демократически избираемую армию, отмену высшей меры наказания и установление светского общества, в котором будет свобода вероисповедания. Среди русских популистов идеи социально–политического равенства были более популярны, чем представления о правах меньшинств, терпимости и праве индивида на несогласие с большинством. Они проводили кампании за принятие таких эгалитарных мер, как широкое участие масс в принятии политических решений, рабочее самоуправление на фабриках и заводах, передача земли крестьянам, введение всеобщего образования, равноправие мужчин и женщин, экспроприация собственности богачей и распределение земли между беднейшими крестьянами. Коллективистское отношение к единству, солидарности и интересам рабочих оттеснило на второй план индивидуалистическое утверждение собственных интересов каждого.

В поведенческом аспекте взаимодействие между правителями и массами отражало приверженность политическому равенству. Несмотря на огромное влияние Ленина как большевистского ли–дера, — до конца 1917 г. в партии большевиков было коллегиальное руководство. В Петрограде и Москве принятие властных решений осуществлялось совместно несколькими выдающимися представителями интеллигенции: Лениным, Троцким, Каменевым, Зиновьевым и Бухариным. Они ощущали давление требований со стороны городских рабочих и крестьянской бедноты, уровень политической активности которых резко возрос с момента отречения в феврале 1917 г. Николая II. Отмена государственных репрессий вызвала всплеск как стихийной, так и организованной политической активности масс. Если большевикам удалось мобилизовать большинство городских промышленных рабочих, особенно в химической и металлургической отраслях, то у крестьян большей популярностью пользовались эсеры. Вместе с тем имели место и стихийные всплески политической активности рабочих и беднейшего крестьянства. Они по собственной инициативе устраивали забастовки, захватывали землю и устанавливали рабочий контроль над крупными промышленными предприятиями. Для этих популистов–мобилизаторов участие в политической жизни означало революционное преобразование русского общества[89].

Элитистская мобилизационная система в эпоху сталинизма

После того как Ленин, а за ним и Сталин разгромили популистские, децентрализованные, стихийные движения, общественные объединения оказались под давлением элитарной, централизованной, репрессивной партии–государства. Сталинское решение о проведении индустриализации Советского Союза быстрыми темпами осуществлялось за счет крестьян и неквалифицированных рабочих. Когда в 1929 г. началась кампания за коллективизацию в деревне, крестьян лишили права распоряжаться землей, тракторами и продажей сельскохозяйственной продукции. Большинство земель крестьян–частников перешло к колхозам и совхозам. Главные решения по сельскому хозяйству выносились присланными из городов партийными кадрами, министрами и начальниками МТС. В изданном в 1938 г. Кратком курсе истории Всесоюзной Коммунистической Партии (большевиков), в редактировании которого принимал участие Сталин, программа коллективизации сравнивалась по значению со свержением в октябре 1917 г. Временного правительства:

«Отличительной чертой этой революции является то, что она совершалась сверху, по инициативе государства и при непосредственной поддержке снизу миллионов крестьян, боровшихся против гнета кулаков за свободную колхозную жизнь»[90].

На самом деле, положение крестьян резко ухудшалось от проводимой Сталиным сверху промышленной революции. Принудительно закупая сельскохозяйственную продукцию по низким ценам, государство обеспечивало городским рабочим дешевое продовольствие, тем самым заставляя крестьян идти работать на заводы, и сберегало экономические ресурсы, необходимые для скорейшей индустриализации. Государственные предприятия выпускали чугун, сталь, цветные металлы, химическую продукцию и вооружение. Директора проводили в жизнь решения через профсоюзных лидеров и выборных представителей рабочих. Быстрота выполнения плановых заданий превалировала над качеством продукции и соблюдением техники безопасности труда. Решающую роль играли люди, отвечающие за повышение производительности труда, — министры, экономисты, инженеры, техники, агрономы.

Еще до того как в 1928 г. Сталин взял власть в свои руки, централизованное управление оттеснило на задний план инициативу на местах. В гражданской войне 1918–1921 гг. большевики безжалостно расправлялись со своими врагами. Большевистская партия действовала как одна большая армия. К 1921 г. были запрещены все прочие политические партии, включая меньшевиков и социал–революционеров, а также фракции внутри самой коммунистической партии. Профсоюзы оказались под партийным контролем. По мере того как партия–государство забирала под свое управление все русское общество, власть местных Советов сходила на нет.

При сталинской элитистской мобилизационной системе централизующие, насильственные тенденции усилились. Он укрепил власть служб государственной безопасности, министерств (например, комиссариата тяжелой промышленности) и государственной бюрократии. Однако из–за того что государственных чиновников не хватало, местные лидеры — промышленное и сельскохозяйственное руководство, партийные начальники, военные — могли противостоять приказам из центра, особенно в отдаленных от Москвы районах. Оппозиция Сталину была парализована с помощью физического, экономического и идеологического насилия. Во времена «культурной революции» (1923–1931) молодые члены партии критиковали беспартийных интеллектуалов за «антисоветские» взгляды, «буржуазную» элитарность в поведении и предательство «пролетарской власти». Комсомольские активисты — члены Всесоюзного Ленинского коммунистического союза молодежи — «штурмовали» традиционные «крепости»: Большой театр и Академию наук. Метафорами классовой войны комсомольцы, пользовались и тогда, когда выступали в качестве «армии культуры», «ликвидирующей» неграмотность и очищающей университеты и средние школы от «классовых врагов». Во время коллективизации зажиточные крестьяне (кулаки) и городские частные предприниматели лишились средств производства, порой вместе с жизнью. Во время голода 1932—1933 гг. умерло около 3,5 млн. крестьян. В результате «великой чистки», достигшей пика в 1936—1938 гг., ряды коммунистической партии поредели. Жертвами «чистки» стало около миллиона партийных активистов. К 1938 г. государство уничтожило более 50% делегатов партийного съезда 1934 г., 70% членов ЦК партии. Хотя «революция сверху» действительно способствовала росту тяжелой промышленности, она уничтожила партийную элиту; особенно пострадали большевики — соратники Ленина в Октябрьской революции 1917 г.

Сталинизм означал культ личности и контролируемое участие масс в политической жизни. Хотя Ленин и играл в советском правительстве роль лидера, он допускал внутрипартийные дискуссии в высших эшелонах партии. При его жизни не было массовых чисток среди партийных деятелей. Сталин не терпел оппозиции ни внутри коммунистической партии, ни вне ее. При нем принципам коллективного руководства был положен конец. Почувствовав себя Великим вождем, индустриализирующим отсталую Россию, он установил культ личности, подобного которому не знала Россия эпохи революции 1917 г. «Сталин» означает «человек из стали». Не довольствуясь своей доминирующей ролью в проведении политического курса, он присваивает себе титулы: «Водитель локомотива истории», «Отец народов», «Гений человечества» и «Ленин сегодня». В целях промышленного развития Советского Союза и обеспечения поддержки масс, Сталин стремился расширить ряды коммунистической партии. После смерти Ленина, с 1924 по 1933 г. количество членов партии возросло с 500 тыс. до 3 500 тыс. человек. Эти партийные деятели мобилизовывали крестьян и рабочих на коллективизацию сельского хозяйства и развитие тяжелой промышленности. Был отмечен высокий уровень общественно–политической активности. Крестьяне шли на фабрики и заводы, эта работа давала им более высокую заработную плату, доступ к социальному обеспечению повышала их социальный статус. Индустриализация, кампании по вовлечению в партию и всеобщее образование предоставили возможность детям из рабоче–крестьянских семей (выдвиженцам) стать партийными функционерами, инженерами, техниками, руководителями государственных предприятий, людьми свободных профессий. Однако расцвет общественно–политической активности масс находился под контролем ставленников Сталина в партийной иерархии, государственной бюрократии и службах государственной безопасности.

Если в 1917 г. радикально настроенные русские популисты считали эгалитарные воззрения Маркса руководством к действиям, то в правление Сталина марксистско–ленинская идеология превратилась в доктрину, служащую оправданию принимаемых решений. Политический элитизм победил политическое равенство. Некоторые из популистских убеждений Маркса были перетолкованы Сталиным таким образом, чтобы стимулировать в гражданах критику местных партийных бюрократов, не справляющихся с политическими задачами, поставленными перед ними центральной властью. Хотя и радикальные популисты считали, что индивид лишь в коллективе промышленных рабочих или крестьянской бедноты сможет реализовать свои личные цели, Сталин придал еще большее значение ценностям коллективизма, олицетворением которых были государство, партия и Родина–мать. На протяжении длительного правления Сталина организация масс происходила под лозунгом трех идеологических задач: индустриализация 30–х годов, Великая Отечественная война против фашистских захватчиков и послевоенное восстановление разрушенного хозяйства с 1945 по 1953 г. — год смерти Сталина.

В общем, хотя Сталин и являлся организатором серьезных общественно–политических преобразований, способы его политического контроля в основном были такими же как и при царском режиме. В 30–е годы произошли значительные изменения в обществе: индустриализация, урбанизация, введение всеобщего образования, совершенствование системы здравоохранения, появление новых возможностей для обеспечения общественной активности. Участие масс в политике активизировалось по сравнению с царской Россией. Вместе с тем централизованная государственная бюрократия принимала решения посредством иерархических, элитарных, репрессивных структур, являющихся в определенном смысл продолжением старого режима. Правительственная промышленная революция продолжала экономическую политику, проводившуюся царем и имевшую целью — расширение промышленной базы России в 90–е годы прошлого века. Повсюду господствовала жесткая авторитарность. К середине 30–х годов традиционные институты — государство, профессиональные вооруженные силы, служба безопасности, семья, престижные школы и даже русская православная церковь — восстановили часть былого влияния. Во время второй мировой войны и после нее эти традиционные институты, — связанные с идеей Родины–матери, упрочили свою значение[91].

После второй мировой войны бюрократические авторитарные черты, присущие советской элитистской мобилизационной системе, усилились. Ведущая роль в политическом процессе закрепилась за руководителями, инженерами, техниками, экономистами, агрономами, министрами, службой безопасности и профессиональной военной администрацией. Бюрократическая элита нуждалась в централизации, иерархичности, профессионализации, специализации, поддержании трудовой дисциплины и существующего политического порядка. После смерти Сталина Советский Союз продолжал функционировать как индустриальная бюрократическая авторитарная система, хотя утратил присущие мобилизационным системам нравственные устои, единство цели и организационную гармонию.

Элитистская мобилизационная система в Северной Корее

С 1948 по 1992 г. руководимая президентом Ким Ир Сеном Корейская Народно–Демократическая Республика (КНДР) являлась воплощением сталинистской модели элитистской мобилизационной системы. Ее «Великий Вождь» утверждал идеологию, представляющую смесь корейского национализма с элементами марксизма–ленинизма, среди которых были, в частности, положения об авангардной роли партии, демократическом централизме и государственном социализме. В структурном плане режим Мобилизовывал массы на социалистическое строительство. Общество было милитаризовано. Сильное государство ввело тотальную регламентацию жизни населения. Центральная власть широко пользовалась насилием (физическим, экономическим, идеологическим), поддерживала строгую координацию, существовала обособленно от общественных объединений и активно действовала. Публичная политика была сфокусирована на скорейшей индустриализации. В поведенческом плане правление президента Ким Ир Сена представляло собой культ личности. Участие масс в политике не было ни добровольным, ни стихийным и носило организованный характер. В этом отношении северокорейская политическая система, пожалуй, являет собой лучший из существующих примеров тоталитарной модели.

Вместе с тем у Северной Кореи было много сходства с бюрократическим авторитарным режимом Южной Кореи при Пак Чжон Хи. В обеих Кореях у власти находились мощные бюрократические авторитарные элиты, утверждавшие необходимость жесткого единоличного правления. В принятии правительственных решений участвовали военные. Экономическое развитие возглавляли технократы. Интеллектуалы, журналисты и профсоюзные активисты не могли влиять на процесс проведения политики. Сложившиеся группировки среди правительственных деятелей выступали за проведение своего варианта политического курса; технократы–прагматики боролись с чиновниками–идеологами. Северо–и южнокорейская высшие эшелоны власти занимались выработкой национальных ценностей, способствующих ускорению экономического развития: трудовая дисциплина, трудолюбие, самоограничение и стремление к достижению общей цели. Элитистские мобилизационные системы, действующие в рамках северо–и южнокорейских бюрократических авторитарных режимов, принесли определенные политические дивиденды. С 1960 по 1980 г. обе лации добились впечатляющих темпов роста, осуществили быструю индустриализацию и достигли высокой степени равенства в доходах. Придавая особую роль «человеческому капиталу» (высокой образованности рабочих) и физическому капиталу (развитию технологий), политики обеспечили высокие темпы роста промышленности как в условиях госсоциализма, так и в условиях госкапитализма. Правительства Северной и Южной Кореи стремились расширить торговлю с другими странами и увеличить поток капиталовложений извне, особенно в форме совместных предприятий. Ситуация в системах образования и здравоохранения в этих странах выгодно отличалась от большинства развивающихся стран. В конце 80–х годов уровень грамотности среди взрослого населения превысил в них 90%. Младенческая смертность в возрасте до 1 года составила около 25 детей на тысячу. Средняя продолжительность жизни достигла 70 лет[92].

Конечно, между этими системами имелись и существенные различия. Северокорейские политические правители, возглавлявшие элитистскую мобилизационную систему, осуществляли более глубокий контроль за населением. Для КНДР характерны четко выраженный культ личности, сильная политическая партия, меньшая степень социального плюрализма и большая идеологическая приверженность делу реконструкции общества в рамках государственного контроля. Госкапитализм на Юге разрешал частное предпринимательство и частные иностранные капиталовложения, в большей степени, чем социалистическая КНДР. Кампании по мобилизации масс в условиях северного режима привели к установлению более регламентированного общества.

Посредством многочисленных организационных мероприятий партийно–государственная элита организовывала народ на борьбу за развитие производства, получение образования и доступное здравоохранение. Повышение объемов производства достигалось с помощью «молниеносных войн», «200–дневных боев» и ударных бригад. Так «кампания ускорения 90–х годов» нацеливала массы на упорный труд, экономию материалов, повышение производительности труда и тем самым на достижение решения задач национального экономического плана. С помощью кампании «Летящего Коня» (Чанлия) и затем кампании «Команды Летящего Коня» предполагалось стимулировать развитие экономики и построение социализма в КНДР. «Три Революционных движения» боролись за идеологическое обновление, развитие культуры и ускорение научно–технического развития. Члены «Трех Революционных бригад» следовали примеру партизан, воевавших с японцами в 30–х и в 40–х годах. Таким образом, стратегия, направленная на реализацию государственной политики, опиралась на метод военной мобилизации. В конце 80–х годов в Корейскую народную армию призывали не менее 40—50% юношей в возрасте от 16 до 28 лет это, по–видимому, самый высокий процент в мире. Около 10% населения состоит в Трудовой партии Кореи (ТПК), в других азиатских коммунистических режимах к правящей партии принадлежит не более 5% населения. Но и не будучи формально членом партии, каждый северокореец в возрасте старше восьми лет принимал Участие в какой–нибудь организации. Участию женщин в экономической и политической жизни помогал Корейский демократический женский союз. Лица, желавшие открыто выражать собственные религиозные убеждения, должны были вступить в такие организации, как Корейская буддистская федерация, Корейская конфуцианская ассоциация или Корейская христианская федерация. Партийные кадры направляли деятельность различных объединений через вовлечение их в Объединенные профсоюзы Кореи, Союз сельскохозяйственных рабочих Кореи и Союз работников литературы и искусства Кореи. Спортсмены состояли в Корейском спортивном комитете. Трудовая партия Кореи взяла под свой патронаж молодежь, организовав Юношеский корпус, бойскаутов, Союз социалистической трудовой молодежи Кореи, Красную молодую гвардию и Детскую гвардию, в которых молодежь изучала идеологию и жизнедеятельность президента Ким Ир Сена. С помощью этих организаций партия стремилась добиться от масс принятия и нужных элите политических норм типов ролевого поведения[93].

Идеологический монизм наложил свой отпечаток на процесс принятия политических решений северокорейской элитистской мобилизационной системы. Взгляды президента Ким Ир Сена представляли собой сплав элементов конфуцианства, марксизма–ленинизма и корейского национализма. Из конфуцианских концепций, вдохновлявших династию Ли, ему были близки такие идеи, как потребность в патриархальной опеке, политическом порядке, социальной гармонии, личной преданности, а также в наличии добродетельных правителей. Примеривая некоторые конфуцианские ценности к современной Корее, Ким Ир Сен рассматривал государство как своего рода большую патриархальную семью. Как дети должны слушаться отца, так и корейский народ должен с сыновней преданностью относиться к Великому Вождю, — главному патриарху корейской нации, и своей матери — партии. Подчеркивание семейного послушания в отношении политической элиты отражало особое внимание, уделяемое социальной гармонии внутри иерархии. Как и мандарины–конфуцианцы, президент Ким считал, что политическая жизнь напоминает школу. Учитель — пример для своих учеников, а Великий Вождь со своими соратниками — политические просветители, обучающие своих граждан нравственному поведению, «правильным» воззрениям (послушанию, любви к социалистическому отечеству). Конфуцианские принципы ставят духовно–нравственные ценности выше материального благополучия. Аналогичным образом, президент Ким отверг исторический материализм и выдвинул волюнтаристскую идею о том, что мышление создает материальную действительность.

В частности, между 1948 и 1960 гг., когда влияние Советского Союза было наибольшим, Ким Ир Сен задался целью адаптировать марксизм–ленинизм к корейской действительности. Его идеологические положения делали главный упор на диктатуру пролетариата, авангардную роль Трудовой партии Кореи, демократический централизм, строительство социализма и сплочение перед лицом классового врага. Не приемля в массах стихийности, Ким считал, что им необходимо сплотиться вокруг партии — «генерального штаба революции». (Ленин, а затем Сталин сравнивали коммунистическую партию с армией, которая, сохраняя железную дисциплину, готова к беспощадной борьбе с контрреволюционерами.)

К концу 60–х годов марксистско–ленинские мотивы ослабли и на первый план вышла националистическая идея, связанная с термином «Чучхе». Возникший в 20–х годах, он первоначально означал восстановление независимости Кореи от иностранных держав, включая и японских колонизаторов, китайских захватчиков и советский Коминтерн. Для интеллектуала–анархиста Син Чечхо (1880—1936) «Чучхе» — это национальное возрождение, восстановление единого, независимого корейского государства, а также участие народа в массовых действиях, направленных на возвращение политической независимости. Эту немарксистскую концепцию Ким Ир Сен применил к условиям послевоенной Кореи. Как и Син, президент Ким соединил культ национального героя с культом корейского народа. Для Кима «Чучхе» означало национальную самостоятельность: политическую независимость, экономическую самодостаточность, национальную военную безопасность и чистоту языка. Изгнав из корейского языка японские, китайские, английские и «буржуазные» термины и модернизировав язык так, чтобы он стал понятным для всех людей, президент Ким использовал языковую реформу для укрепления корейского национализма. Вместо того чтобы делать упор на «пролетарский интернационализм» в интерпретации советских лидеров, он придерживался более националистической концепции «социалистического патриотизма». Короче говоря, «Чучхе» выражало волю к обретению независимости от всех государств: будь то Россия, Китай, Япония или Соединенные Штаты[94].

Коллективизм был для Ким Ир Сена важнее индивидуальных интересов. Типичный сторонник идеологического монизма, он воспринимал политическую систему как единую органичную общность, в которой коллективные сущности — нация, партия, государство, народ — доминируют над отдельными элементами. Как человеческим организмом управляет мозг, так и в обществе политическая элита — голова — должна руководить всем остальным. Северокорейские идеологи считали Ким Ир Сена «высочайшим умом нации», «нервным центром общественно–политического организма». В здоровом организме отдельные части пребывают в гармонии между собой. Так и в обществе — следование индивидуальным интересам должно занимать подчиненное положение по отношению к гармонизации сообщества. Индивидуализм объявлялся Ким Ир Сеном эгоистическим себялюбием. Он утверждал, что у индивидов не должно быть никаких разделяющих разнонаправленных или антагонистических интересов. Рабочий класс, крестьяне и трудовая интеллигенция должны действовать гармонично — функционировать как один человек, — сплоченные общей задачей осуществления революционных предначертаний партии.

Основой политической легитимности являлось слияние духовно–нравственных ценностей с материальными интересами. Социалистическое строительство считалось «священнодействием». Политические деятели прославляли Ким Ир Сена как «Избавителя нации» от японского и американского империализма. Послушанием Великому Вождю люди «зарабатывали» себе вечную жизнь. В «Песне о рае» социалистическая Корея именовалась величайшей нацией в мире, созданным Великим Вождем «раем на земле». Признания масс правительственные лидеры добивались, раздавая моральные и материальные поощрения. Те из граждан, кто проявлял преданность официальному режиму и обладал моральными качествами «новой социалистической личности» — трудолюбием, простотой, самоограничением, дисциплинированностью, — удостоивались почестей, таких, как знак Героя Труда КНДР и звание члена рабочей бригады «Летящего Коня». Способствующие повышению производительности труда и процветанию нации получали денежные премии, повышения по службе и бесплатные путевки в дома отдыха. Как моральные, так и материальные поощрения выдавались за служение коллективным интересам народа, революции и партии.

Официальная идеология утверждала политический элитизм и в то же время отрицала индивидуальную политическую свободу. Патерналистское государство отвечало за обеспечение людей, которых чиновники считали детьми, работой, пищей, кровом, одеждой, а также за доступность образования, здравоохранения. Авангардная Трудовая партия Кореи функционировала как политический просветитель, организатор и мобилизатор. Выражая монистическую ориентацию, Центральная станция радиовещания КНДР в 1982 г. провозгласила: «Гигантская задача социалистического строительства может быть выполнена, только когда вся партия и весь народ будут думать и действовать сообща, согласно замыслу и воле партии»[95]. Великий Вождь Ким Ир Сен был олицетворением личного элитизма. Корейские идеологи называли его творцом национального единства, лидером социалистической революции, освободителем отчизны и образцом добродетели и человеческой воли. Как главный выразитель единой идеологии «Чучхе», Ким утверждал необходимость действий вождя, партии и масс как единого целого. Хотя на лозунгах было написано «служи народным массам», ТПК ожидала от людей послушания президенту Киму, а не вызовов социалистической системе, партии, Великому Вождю или его политике[96].

С поведенческой, а также с идеологической точки зрения президент Ким Ир Сен взял на себя роли главного выразителя идей и их исполнителя. Как харизматический лидер, он был национальным пророком («Избавитель нации»), идеологом, партийным вождем и военачальником. Вслед за Сталиным и Мао он насаждал культ личности. Портреты и статуи Кима, воздвигнутые в его честь монументы были везде. Почти каждый гражданин носил красный значок с его изображением. Разносящиеся из громкоговорителей песни воодушевляли массы на усердный труд, строительство социализма и служение президенту. Идеологическая пропаганда превозносила его, называя «Несравненным патриотом», «Гением мировой революции» и «Солнцем корейского народа». По–корейски Ир Сен означает «подобный солнцу». Кроме того, он возглавлял политический процесс в качестве непререкаемого главы правительства. В 90–е годы он занимал посты Генерального секретаря ЦК ТПК, председателя партийного Комитета по военным делам, председателя Национальной комиссии по обороне, председателя Центрального народного комитета, соединявшего в себе законодательные, исполнительные и судебные функции. Руководя Государственным политическим бюро безопасности, он выявил в составе партии оппозиционные группировки. Партийный контроль над вооруженными силами предотвращал военные перевороты и поддерживал координационное единство в принятии правительственных решений[97].

Монистическая структура власти усиливала «монолитную» идеологию и единое руководство. В качестве авангардной партии ТПК господствовала как над социальными группами, так и над правительственными учреждениями. Она формулировала политические приоритеты, координировала деятельность правительства, следила за реализацией политики, контролировала социальные группы и мобилизовывала массы на социалистическое строительство и воссоединение корейской нации.

Традиционные, религиозные и экономические объединения практически зависели от партии–государства. Пример традиционной организации — семья президента Кима; она и возглавляла социалистическую династию. Он готовил своего сына Ким Чен Ира на роль своего преемника в должности президента и генерального секретаря. Его родственники занимали высшие государственные, партийные и военные посты. Традиционные группы, не принадлежавшие к семье Кима, едва ли обладали какой–то самостоятельностью. На руководящих постах было мало женщин. Молодежь играла второстепенную роль. Религиозная свобода была ограничена. Экономические организации не могли вырабатывать собственную, независимую от партийно–государственного руководства политику. Официальная идеология признавала три класса: рабочих, крестьян и трудовую интеллигенцию; к последней относились партийные кадры, правительственные чиновники, специалисты, люди свободных профессий, технократы. Несмотря на заявление о социалистическом равенстве, эта «трудовая интеллигенция» доминировала как в партии, так и в государственных институтах.

Трудовая партия Кореи руководила сильным государством, о чем свидетельствует низкий уровень плюрализма, широкое применение мер принуждения, высокая степень централизации, жесткая координация и всесторонний характер осуществляемой им деятельности. Военно–полицейские органы — Государственное политическое бюро безопасности, Министерство общественной безопасности, Корейская народная армия, Комитет партийного контроля и полувоенные образования вроде Рабоче–крестьянской Красной гвардии — пользовались несколькими способами принуждения. Физическое принуждение включало тюремное заключение, пытки и казни. Экономическое состояло в заключении в трудовой лагерь, увольнении с государственных предприятий и понижении в должности. Индивидов, не согласных с единой идеологией Ким Ир Сена, ждало принуждение в форме исключения из партии (чисток), общественного порицания со стороны членов партии и требования выступить с самокритикой. В этих условиях существовали и определенные согласительные процедуры как способ получения поддержки. Используя типичный для малых групп в азиатских обществах механизм внутригруппового влияния, правящие чиновники наделили производственные бригады, партийные ячейки и учебные классы правом раздачи материальных поощрений (денег) и морального стимулирования (присвоение почетных званий).

Власть ТПК и государства была централизованной. Над правительственными органами на местах, такими, как народные собрания, народные комитеты, исполнительные комитеты провинций, городов, городских районов, сельских округов и деревень, стояли общегражданские организации типа государственного Центрального народного комитета, Политбюро и Секретариата партии. Под надзором партии местные учреждения проводили разработанную центром политику.

Президент Ким Ир Сен и его соратники по партии осуществляли жесткую координацию деятельности правительственных институтов. ТПК и Корейская народная армия объединяли государственные учреждения. Военные вместе с ТПК разрабатывали и воплощали в жизнь государственную политику. Социалистической экономикой управляла центральная технократия. Политические решения принимали Политбюро, Административный совет (кабинет) и Государственная плановая комиссия. На уровне отдельных фабрик все решали директора и главные инженеры, являющиеся членами местного партийного комитета.

Власть государства распространялась на самые разные сферы деятельности. В Корее практически не существовало частного сектора в экономике, как и частного образования или здравоохранения. В период с 1958 по 1990 г. в сельской местности функционировали государственные и кооперативные хозяйства. Первые были крупнее и лучше механизированы, чем вторые. На государственных фермах выдавали зарплату, а не часть произведенной продукции, как получали члены кооперативных хозяйств. Отдельные лица не могли владеть землей — единственное исключение составляли небольшие участки, выделяемые кооперативом своим членам. На государственых крестьянских рынках кооператоры продавали выращенные на своих участках фрукты и овощи. В промышленности и торговле контроль принадлежал не частному бизнесу, а государственным предприятиям и промышленным кооперативам. Если небольшие производства могли объединяться в кооперативы, то крупные — шахты, предприятия транспорта и связи, торговли, финансов являлись государственными. Министерству финансов, как органу центрального правительства, были подведомственны Центральный банк, Промышленный банк и Банк внешней торговли. Это министерство, совместно с Государственным комитетом по планированию, руководило разработкой экономической политики[98].

Государственная экономическая политика определяла направления промышленного развития. Президент Ким Ир Сен противопоставлял социализм капитализму. По его мнению, социализм означал экономическую независимость, государственное планирование, централизованное руководство и общественную собственность. Для капитализма характерна экономическая зависимость от крупного капитала, рыночные механизмы, децентрализация и частная собственность. Социализм предполагал трансформацию под влиянием партии–государства человеческого сознания, а не изменение производственных отношений вроде рабочего контроля над экономической деятельностью или уничтожения разницы между умственным и физическим трудом. Кроме того, он отвергал общество всеобщего благосостояния, приравнивая его к «буржуазной демократии» и «буржуазному либерализму»[99].

Соединив идеологию и организацию, партийно–государственная власть осуществила всесторонние экономические преобразования. Политические организации обеспечили высокие темпы роста в промышленности и равенство в доходах. В частности, с 1961 по 1965 и с 1971 по 1975 гг. рост ВНП составлял 9—10% в год. Механизация сельского хозяйства позволила увеличить производство риса. Эти высокие темпы роста элита КНДР обеспечила благодаря заботе о создании физического и человеческого капитала. Импорт машин, оборудования и технологий из Советского Союза, а также Японии, Франции, Западной Германии и Швейцарии позволил Северной Корее создать базовые отрасли тяжелой промышленности: черную металлургию, угледобычу, химическую, станкостроительную и оборонную. После 1980 г. стал возможен экспорт цемента, угля, стали, станков и вооружений. Особое внимание к техническому образованию объяснялось тем, что технократам принадлежала ведущая роль в обеспечении экономического развития. Благодаря быстрым темпам промышленного развития, а также правительственным программам, регулирующим трудовые ресурсы, безработица держалась на довольно низком уровне. Контроль над ценами на потребительские товары, над стоимостью жилья и коммунальных услуг сдерживал рост инфляции. Осуществляя программы распределения земли, субсидируя выращивание риса и арендную плату и обеспечивая полную занятость всеобщее образование и здравоохранение, политики добились относительно эгалитарного распределения доходов.

Несмотря на успехи этой политики, после 1980 г. экономическая ситуация стала ухудшаться. Темпы роста ежегодно падали на 2%. Не хватало продуктов питания, сырья, нефти, угля, электроэнергии и товаров народного потребления. Большой торговый дефицит усилил экономическую стагнацию. Правительство нуждалось в твердой валюте для импорта передового в технологическом отношении оборудования из развитых капиталистических стран. После 1990 г. СССР уже не предоставлял дешевые кредиты и недорогую нефть. Экономическому росту также препятствовали чрезмерные государственные расходы на армию, производство вооружений и строительство монументов и статуй, прославляющих Ким Ир Сена. Крестьянам не хватало удобрений, инсектицидов, горючесмазочных материалов и складских помещений для хранения сельскохозяйственной продукции; поэтому снизилось производство зерна и риса. В некоторых районах сельские жители голодали. Негибкие механизмы государственного планирования не могли легко приспособиться к изменению мировой экономики. Моральное старение оборудования, отсутствие инноваций, проблемы с транспортом на фоне экономического упадка в Советском Союзе привели корейских политиков к созданию зон свободной торговли и совместных предприятий с иностранными частными инвесторами.

Все усложнявшаяся система стратификации нуждалась в гибкой общественной политике. По мере падения темпов развития росло недовольство партийно–государственной элитой, пользовавшейся значительными привилегиями. Партийным чиновникам, государственным служащим верхнего эшелона, старшим армейским офицерам, деятелям искусства и известным спортсменам предоставлялись особые возможности для отдыха, новые квартиры, роскошные машины («мерседес–бенц», «вольво»), бесплатные путевки, продукты питания, импортные товары (часы «Ролекс», одежда); возможность получить высшее образование и лучшее медицинское обслуживание. Среди рядового населения квалифицированные рабочие в тяжелой промышленности получали более высокую зарплату, чем менее квалифицированные работники легкой промышленности и сельского хозяйства. Такая элитарная стратификация явно противоречила идеологическим заповедям эгалитарной системы, «служащей интересам народных масс»[100]. Для борьбы с возникающим недовольством правительство активизировало программы политического просвещения и идеологического принуждения.

В заключение можно сказать, что в КНДР процесс проведения политики сочетал нововведения с преемственностью. Высокие темпы развития и большее равенство в доходах, чем при колониальном правлении Японии, привели в КНДР к коренным преобразованиям. Социально–экономическая трансформация происходила на фоне политической преемственности. Как бы ни велика была роль авангардной ТПК и активистского государства, большое значение имело и то, что данная мобилизационная система сохраняла преемственность династии Ли. Патриархальность, покорность политической элите, политическая замкнутость, идеологическое принуждение, управление посредством убеждений — все это перекликалось с династическими традициями прошлых веков. Ким Ир Сен, президент–монарх, держался как отец своего народа, предоставляя заботы по воспитанию «матери–партии». Начав свой путь как обычный последователь марксизма–ленинизма, он попытался затем передать свою харизматическую легитимность сыну — Ким Чен Иру. При этой династической последовательности революционно–социалистическая семья президента Ким Ир Сена функционировала в качестве господствующей политической элиты, возглавляющей мобилизационную систему[101].

Заключение

Как показывает анализ примеров России и Северной Кореи, мобилизационная система функционирует в соответствии с особыми отличающими ее фундаментальными принципами, политическими стилями и методами осуществления социальных преобразований. Движущей силой является участие масс, стихийное или контролируемое. Популистский тип характеризуется широким добровольным участием масс и коллективным руководством при относительно слабом государстве. В отличие от лидеров согласительных систем, популисты–мобилизаторы соединяют материальные интересы и приверженность радикальным идеологическим преобразованиям. Активистами движут моральные устремления, а не желание заключить политические сделки.

В элитистской мобилизационной системе социальные группы и участие масс в политике контролируется мощным государством и авангардной политической партией. Харизматический лидер предлагает идеологическое видение, озаряющее радикальную реконструкцию общества светом духовно–нравственных ценностей. Технократы и бюрократы, осуществляющие политику с помощью управленческой иерархии, отличаются более прагматической ориентацией. На их подход к проведению социальных преобразований влияет не идеологическая чистота, а политическая целесообразность. Мобилизационные системы пытаются добиться общественных преобразований с помощью институциональных потрясений. Революционные движения разрушают институты старого режима и создают новые: политические партии, общественные организации, органы пропаганды и общеобразовательные школы. При разработке коренных социальных преобразований, таких, как быстрая индустриализация и ликвидация неграмотности, расширение возможностей вертикальной мобильности, элитарные мобилизаторы полагаются на идеологическое убеждение и организационный контроль[102]. Однако, изменения политической системы отстают от социальных. Поэтому элитистские мобилизационные системы как правило недолговечны. После смерти харизматического лидера они трансформируются в другой системный тип — обычно в бюрократический авторитарный режим.

Как и изучающие тоталитаризм философы, исследователь элитистских мобилизационных систем часто преувеличивает значение идеологии харизматического лидера и преуменьшает различие между радикальной риторикой и фактической реализацией политики. Например, в работе «Происхождение тоталитаризма» Ханна Арендт полагает, что тоталитарные элиты обладают достаточной волей и властью для трансформации существующих социально–политических структур: «Где бы и когда бы он [тоталитаризм] ни приходил к власти, всюду он создавал совершенно новые политические институты и разрушал все социальные, правовые и политические традиции страны»[103]. Однако эмпирические исследования нацистской Германии, сталинистского Советского Союза и маоистского Китая показывают ограниченность устремлений партийно–государственных элит к тотальным изменениям. Подобно КНДР, эти национальные государства функционировали как закрытые политические системы, враждебные гражданским свободам и интеллектуальному поиску. Ни отечественные, ни иностранные наблюдатели не могли найти факты, подтверждающие соперничество фракций внутри правящей элиты или массовое сопротивлене со стороны населения. Чтение идеологических трактатов или прослушивание по радио политических программ оказалось более легким делом, чем наблюдение за функционированием высших политических структур. Отсюда преувеличение наблюдателями степени происходящих структурных, поведенческих и мировоззренческих трансформаций. Реальные изменения стали видны лишь после распада элитистской мобилизационной системы. Названные режимы сумели задумать и осуществить быстрое развитие промышленности, послевоенную реконструкцию, коллективизацию сельского хозяйства и создание военно–промышленного комплекса. Однако социально–экономическое неравенство сохранилось. Существующая политическая практика продолжала соответствовать традиционному элитарному стилю правления. Мало кто из альтруистов или идеологических «пуристов» обладал достаточной властью для преобразования общества в соответствии с официальными революционными учениями[104].

Часть II

Трансформации политических систем

На протяжении XX в. повсеместно в мире происходили трансформации политических систем. К началу XX в. колониальные державы подчинили себе народные (племенные) системы в Азии и Африке. После второй мировой войны на месте колониальных авторитарных бюрократических систем возникли новые независимые государства. Зачастую не только в Азии, на Ближнем Востоке, но и в Латинской Америке совершались военные перевороты, узурпирующие власть гражданских лидеров. В Восточной Европе с распадом мобилизационных систем, начавшимся после смерти Сталина в 1953 г., консолидировалась власть бюрократических авторитарных режимов. Еще более глубинные перемены стали происходить в Восточной Европе в начале 90–х годов по мере усиления плюрализма. С ослаблением влияния коммунистической партийной бюрократии, служб безопасности и государственного аппарата все более отчетливо проявлялись черты, свойственные согласительным системам. Коммунистическая партия уже не обладала ни монополией на власть, ни конституционно закрепленной авангардной ролью в обществе. Выборы происходили в условиях конкуренции нескольких политических партий. Появились коалиционные правительства. В процессе принятия политических решений стала возрастать роль законов, в особенности права свободно обсуждать политические вопросы, влиять на выдвигаемые правительством предложения и требовать от входящих в правительство министров отчета о ходе осуществления намеченной политики. Общественные организации добились большей независимости от мелочной опеки со стороны государства. Частные предприятия поддерживали развитие рыночной капиталистической экономики. Хотя в Латинской Америке военные продолжали пользоваться правом вето в отношении избираемых гражданских политиков, формальных полномочий по принятию политических решений армия лишилась. Конкуренцию некогда господствующему бюрократическому авторитарному режиму составляла теперь согласительная альтернатива. С поражением нацистско–фашистских мобилизационных систем в Германии и Италии и долговременным воцарением почти во всех западноевропейских странах стабильных демократических правительств согласительные системы после второй мировой войны вступили в фазу расцвета. Во всем мире наблюдался рост капитализма.

XX в. также стал свидетелем перехода государственной власти к диктаторским мобилизационным движениям. В Иране шиитское духовенство установило основанную на теократических принципах исламизма элитистскую мобилизационную систему. Свергнувшие бюрократические авторитарные режимы Россия, Китай, Вьетнам и Куба учредили некую политическую религию, призванную мобилизовать массы на служение делу социализма. Однако и идеологическое воодушевление, и организационное единство, и жизнестойкость коммунистической партии отошли в прошлое, когда задачи институционализации революции превратились в ключевые политические приоритеты. У немцев Веймарская республика явилась нетипичным случаем квазисогласительной системы, распавшейся с приходом к власти в начале 1933 г. победившей на выборах нацистской партии. Канцлер Адольф Гитлер организовал элитистскую мобилизационную систему, нацеленную на перевооружение Германии, достижение господства арийской расы, завоевание Европы и уничтожение евреев. Эта система распалась только после разгрома нацистской Германии.

В части II данной книги исследуются три общих вопроса, связанных с системными изменениями. Почему трансформируются политические системы, и какими структурными, культурными и поведенческими кризисами объясняется динамика этих преобразований? Каким образом происходящие изменения сказываются на процессе принятия политических решений? При переходе от одного типа системы к другому становится иным сам способ формулирования и проведения определенного политического курса. В деятельности ведущих политиков меняются культурно–нравственные приоритеты. Структурные взаимоотношения претерпевают преобразования по мере изменения властных позиций различных правительственных институтов, политических партий, общественных объединений внутри страны и зарубежных институтов. С осуществлением системных трансформаций меняется поведение как политической элиты, так и широких масс. Новые типы лидеров вырабатывают иную, отличную от прежней, политику. Изменяется обычно и степень участия масс в политике, равно как и степень поддержки правительственной политики обществом в целом. Таким образом, наиболее фундаментальные изменения влекут за собой преобразования во всех трех параметрах политической системы, как–то: культурно–нравственные ценности, социально–политические структуры и поведение лидеров и рядовых граждан. И третий вопрос: каким образом новая система влияет на условия жизни людей, принадлежащих к различным слоям общества? В какой мере общегражданская политика обеспечивает ускорение экономического роста, снижение инфляции и безработицы, достижение большего равенства доходов, расширение возможностей получения образования, повышение уровня грамотности и улучшение здоровья населения? Каким социальным группам выгодно, а каким — нет данное изменение политической системы? В главе 6 рассматриваются общетеоретические объяснения происходящих в политических системах преобразований. В главах 7, 8 и 9 данные положения иллюстрируются конкретными примерами трансформаций, приведших к возникновению мобилизационных, бюрократических авторитарных и согласительных режимов.

Глава 6 Социально–политический кризис и системные преобразования

Какие условия вызывают падение одного режима и закладывают основы политической системы иного типа? Для определения этих условий мы должны проанализировать как находящееся у власти правительство, так и оппозиционные ему движения. Преобразование одной системы в другую происходит тогда, когда лидеры находящегося у власти правительства оказываются в ситуации жестокого кризиса, выбраться из которого в условиях сохранения существующего способа политического производства они не могут. Для объяснения подобных перемен в политике надо рассмотреть три взаимосвязанных кризиса — структурный, культурный и поведенческий. Они являются следствием несовместимости (дисгармонии, дисбаланса, конфликта) различных аспектов политической системы: культурных ценностей, социально–политических структур и поведения отдельно взятых людей. Как показано на рис. 6.1, ключевой структурно–поведенческий кризис предполагает неэффективность в применении законов и неподчинение им. Основные политические структуры, такие, как кабинет министров, гражданская служба, полиция и правящая политическая партия, уже не могут претворять в жизнь собственные решения. Приказам правительства не подчиняются ни лидеры, ни массы. Оппозиционное движение получает все большую поддержку.

Когда распадается коалиция, поддерживающая существование данного режима, углубляется кризис легитимности. Еще более обостряют положение такие катастрофы, как война, иностранная интервенция, экономическая депрессия, стихийные бедствия. И уже ни государственный аппарат, ни массы не воспринимают существующий строй в качестве морально обусловленного. Ассоциируемые с существованием власть предержащего правительства культурные права и обязанности больше не служат действенным регулятором функционирования структур, формирующих текущую политику. А коль скоро в действиях правительственных учреждений общепринятые нормы честности, взаимодействия и компетентности перестают соблюдаться, следует деинституционализация.

Поведенческий кризис углубляется, когда лидеры существующей политической системы оказываются не в состоянии сформулировать и провести в жизнь политику эффективного преодоления структурного и культурного кризисов. Отчуждение элиты возрастает. Усиливающаяся оппозиционность граждан служит сигналом ослабления поддержки правительства и роста сочувствия оппозиционному движению, собирающему враждебно настроенные группы в единую коалицию, цель которой — системные преобразования[105].

Структурные кризисы

Переход от одного типа системы к другому предполагает наличие трех взаимосвязанных типов структурного кризиса. Все они сопровождаются углубляющимися конфликтами. Возникает пропасть между высоким уровнем требований, предъявляемых правительству, и недостатком ресурсов для удовлетворения некоторых из них. Часто общество стремительно изменяется, а политическая система остается негибкой, неспособной справиться с военными, экономическими и политическими противоречиями, которые обостряют противостояние отдельных групп. В правительственных институтах начинаются разброд и шатания; некоторые из них поддерживают существующую систему, другие объединяются для ее преобразования. Происходит поляризация социальных групп; углубляются классовые, религиозные и этнические антагонизмы. Политическая система может дестабилизироваться вследствие войн с другими государствами. Государство часто проводит политику, ущемляющую интересы таких социальных групп, как крестьяне или неквалифицированные рабочие. Предприятия национального бизнеса занимают позицию неприятия экономического господства зарубежных институтов, например ТНК, или правительство объединяется с частным бизнесом внутри страны против зарубежных соперников. Соединение этих структурных конфликтов увеличивает вероятность трансформации системы.

Господствующие политические институты, в частности вооруженные силы, полиция и гражданская служба, оказываются не в состоянии эффективно проводить в жизнь решения правительства. Элиты и поддерживающие их массы уже не выполняют правительственных указаний. Они либо равнодушно относятся к существующей политической системе, либо становятся на сторону оппозиции, стремящейся к преобразованию этой системы. Структурные кризисы повышают возможности оппозиционного движения в полной мере противостоять правительству. Оппозиция получает больше шансов на его свержение.

Первоначальным толчком к разрушению коалиции, обеспечивающей исполнение правительственных решений, служат определенные потрясения в сфере спроса и предложения, порождающие быстрые изменения в обществе. Ригидная политическая система не способна к проведению такой государственной политики, которая преодолела бы несоответствие между растущими требованиями к правительству и его уменьшающимися возможностями, т.е. его способности удовлетворять спрос. К числу структурных кризисов, являющихся причиной денежного дефицита, относятся войны, проигранные военные сражения, иностранная интервенция. Разлад в политическую систему вносят депрессии, спады, гиперинфляция, низкие темпы роста, а также увеличение неравенства в доходах. Стихийные бедствия — наводнения, засухи, землетрясения — еще больше увеличивают требования к правительству и одновременно истощают ресурсы общества. Демографические изменения вносят свои коррективы во взаимоотношения социальных групп и рождают надежды на получение от правительства тех или иных пособий. Так, например, быстрый рост населения, сокращение запасов продовольствия усиливают политические требования. Урбанизация повышает спрос на услуги, предоставляемые правительством, в частности, со стороны молодежи, мигрирующей в города из находящихся в состоянии стагнации сельских районов. Увеличение числа университетов, с одной стороны, и уменьшение престижных постов в правительстве — с другой, приводят к разочарованиям, особенно среди образованной молодежи, получающей сильнейший стимул к вступлению в ряды оппозиции. Эти демографические изменения определяют высокий уровень социальной мобильности. Если существующая, негибкая политическая система не способна сформулировать политический курс, с помощью которого можно решить эти проблемы, то в обществе возникает дисбаланс в соотношении сил государства, социальных групп внутри страны и иностранных институтов.

Серьезные структурные конфликты ослабляют сплоченность правящих общественно–политических институтов и обеспечивают наибольшую поддержку оппозиционной коалиции, борющейся за изменение политической системы. Фракционные конфликты внутри правительственных институтов разрушают единство действий правительства, государственных служащих, вооруженных сил и полиции. Государственные институты соперничают с социальными группами: этническими, религиозными, экономическими или группами гражданского действия. Борьба возникает и внутри этих групп: например, землевладельцами и крестьянами или между рабочими и капиталистами. Центральное правительство и зарубежные институты (другие государства, ведущие межправительственные организации и ТНК) борются за господствующее положение в политике. Зарубежные институты, например МВФ, часто вступают в союз с определенными социальными группами внутри страны (частнокапиталистическими фирмами), чтобы противостоять другим социальным группам (городским профсоюзам). Войны между государствами дестабилизируют и без того слабые правительства, всячески старающиеся избежать международных конфликтов. Структурные конфликты ускоряют распад принудительной и консенсуальной власти правительства[106].

Если правительство вместе с вооруженными силами и полицией окажется не в состоянии ни добиться консенсуса, ни эффективно воспользоваться методом принуждения, в обществе может произойти смена системы. Любую из политических систем характеризует степень приспособляемости или репрессивности. Тактика приспособления получает большую поддержку и ведет к добровольному подчинению. Воплощая в жизнь нравственные ценности — солидарность, справедливость, гражданские добродетели — и идя на материальные уступки, государственный аппарат добивается большей лояльности различных социальных групп существующей политической системе. Образование коалиций с группами поддержки усиливает стабильность правительства. Однако если правительство уже не придерживается духовно–нравственных ценностей или не предоставляет достаточных социально–экономических благ, консенсуальная коалиция часто распадается. Правительственные институты, особенно армия, полиция и силы безопасности, ради сохранения существующего строя системы более полагаются на принуждение, которое способно хотя бы на короткий период запугать оппозицию, считающую открытое противостояние слишком серьезной мерой. Страх и чувство разочарования отвращают оппозиционные организации, такие, как партии, народные фронты, партизанские отряды и повстанческие армии, от оказания активного сопротивления. Но используемые в качестве долговременной меры репрессии могут непреднамеренно подорвать систему и укрепить оппозицию. Усиливая негодование по отношению к власть предержащим, принимаемые правительством репрессивные меры зачастую сплачивают оппозицию, подталкивая их к выражению неуважения к официальным властям и демонстрации своего политического мужества. Если правительство будет наказывать оппонентов за ненасильственные действия (забастовки, демонстрации, митинги), те перейдут к насильственным действиям. Если оппозиционное движение направлено против произвола, неразборчивых и репрессивных действий властей, то даже не слишком активные группировки сплотятся вокруг противостоящих режиму лидеров, обещающих более справедливую политическую систему.

Решение поддержать оппозиционное движение проистекает отчасти из ожидания возможного успеха оппозиции. Когда правительство утрачивает административный контроль над обществом, ослабевает риск быть наказанным. По мере того как правительственные репрессии становятся умеренными, оппоненты, не переставая возмущаться несправедливым строем, в большей степени способны бросить вызов существующей системе. Оппозиционные движения могут объединиться с несколькими местными группами и применить насилие против своих противников, захватить власть и установить новый политический строй. Провозглашая общественные идеалы, обещая материальные блага и защищая социальные группы от правительственного произвола, оппозиционеры расширяют свою социальную базу. Если другие государства и зарубежные институты усиливают внутреннюю структурную слабость существующего правительства и поддерживают оппозицию, то изменение политической системы еще более вероятно. Когда сильные иностранные правительства и международные институты лишают находящийся у власти режим экономической, военной помощи и людских ресурсов, предоставляя их оппозиционному движению, последнее имеет большие возможности установить новую политическую систему[107].

Культурные кризисы

Политические изменения являются следствием не только структурных, но и культурных кризисов, выражающихся в конфликте духовных ценностей и моральных норм. Легитимность утрачивает силу, если формальные ценности, провозглашенные официальной культурой, вступают в противоречие с ценностями, исповедуемыми оппозиционным движением. Когда государственная политика противостоит неформальным правилам, определяющим жизнедеятельность политических организаций, возможна цеинституционализация системы. Широкое распространение получают коррупция в государственном аппарате и цинизм в массах.

С точки зрения реальной перспективы дезинтеграция коалиции, обеспечивающей исполнение правительственных решений, предшествует ослаблению легитимности. Согласно Рэндоллу Коллинзу, поддержание стабильности в системе зависит прежде всего от действий власти, поддерживающей общественный порядок:

«Легитимность… основывается на представлении, что наиболее безопасно находиться в самом центре власти. Не без дюркгеймов–ских положений это представление со временем было подкреплено нравственным убеждением в том, что такая власть правильна и необходима. Но это лишь внешняя сторона дела. Правительство, обладающее сильной коалиционной властью, само обеспечивает себе легитимность; правительство, обладающее моральной легитимностью, но не способное сохранить за собой обеспечивающую исполнение решений коалицию и допускающее внутренние вооруженные конфликты, теряет способность руководить и в конечном счете легитимность»[108].

Когда правительственные чиновники уже не в состоянии, сдерживать насилие или заключать союзы с национальными объединениями и иностранными институтами, легитимности режима приходит конец. Ведущие оппозиционные элиты и их массовые сторонники уже не считают политическую систему нравственно состоятельной.

Между тем с культурной точки зрения легитимность усиливает стабильность политической системы. Находя свое воплощение в выступлениях, мифах, лозунгах, символах, ритуалах и церемониях, культурные ценности выражают смысл политической деятельности. Они дают объяснение событиям, направлению деятельности, устанавливают юридические нормы и находят причины для принесения жертв. Стоящие у власти элиты высказывают свои соображения, ссылаясь на те структурные ограничения, которые не позволяют ставить под сомнение правомерность существования данной политической системы. Эти упредительные меры срабатывают, если люди считают, что цена устранения тех или иных политических авторитетов слишком велика по сравнению с возможными выгодами. Систему удается сохранить и тогда, когда простые граждане и верхние эшелоны принимают ассоциируемые с существующим режимом нормативные обязательства, например, что ролевое поведение предполагает лояльность по отношению к официальной интерпретации прав и обязанностей граждан.

В частности, в XX в. по мере возрастания участия масс в политике лидеры стали ощущать настоятельную потребность в легитимизации своего правления. Если власти и другие слои населения воспринимают данную политическую систему с моральной точки зрения как желательную, то представление о легитимности служит ей дополнительной поддержкой. Легитимность основывается на убеждении, что и сама система, и ее правители способны обеспечить желаемые блага как духовно–нравственного, так и материального характера. Люди верят в то, что правительство стоит на страже гражданских добродетелей, справедливости, достоинства и уважения личности. Оно должно обеспечивать политическую стабильность, денежное обращение, субсидии, кредиты, рабочие места, землю, а также качественные образование, жилье и здравоохранение. С помощью убеждения легитимные правительственные чиновники обосновывают свое право на власть. Обеспечение ими необходимых нравственных и материальных потребностей оправдывает их существование. Тем самым политическая система обеспечивает себе всеобщую поддержку, добровольное повиновение и высокоморальное общество. Точную информацию правительственным политикам предоставляет как общество в целом, так и группы влияния и технические специалисты. Руководители правительства могут вырабатывать политику, помогающую политической системе преодолевать структурные кризисы.

Ослабление политической легитимности улучшает перспективы системной трансформации, говорит о снижении поддержки со стороны общества, упадке нравственности и принудительном подчинения властям. Правительство вынуждено расходовать свои скудные ресурсы на репрессивные органы, обеспечивающие повиновение населения. У него остается не так много средств на развитие экономики и социальную сферу — а это именно те цели политической деятельности, которые скорее всего могут обеспечить ему поддержку. Принуждение порождает страх, заставляет уклоняться от передачи политикам точной и полной информации. Система становится менее защищенной от структурных кризисов. Следующая стадия — разочарование тех, кто раньше поддерживал правительство; теперь у них появляются отчуждение и цинизм по отношению к нему. Возникает оппозиционная идеология, делающая упор на нравственное возрождение и лишение старого режима легитимности. Определяя материальные интересы, эти нравственные ценности способствуют активизации оппозиции. Если лидерам оппозиционного движения удается убедить отвернувшихся от правительства элиту и массы, что их движение обеспечит нравственные и материальные блага, то переход легитимности к оппозиции может послужить толчком к свержению существующей политической системы[109].

Помимо нелигитимности, деинституционализация означает и культурный кризис, подрывающий политическую систему. В то время как нелигитимность связывает культурные ценности с поведением индивидов, деинституционализация ослабляет связь между политическими структурами и культурными нормами. Традиции, религиозные заповеди, идеология и конституционные законы предписывают определенные правила поведения. Этими правилами оговариваются права и обязанности общественно–политических структур, включая не только правительственные учреждения, но и отечественные социальные объединения и иностранные институты. Если эти права и обязанности являются составной частью функционирования этих структур, то политическая система имеет целостный, институционализированной характер. В противном случае возникает разобщенность. Политическая система страдает от ролевой неопределенности, ролевых конфликтов и коррупции. Политические структуры действуют в соответствии с неформальными правилами, отличными от установленных правящим режимом. Возникает конфликт между личными целями (получение технического образования или идеологические знания) и более коллективистскими, служащими основой для принятия политических решений, — например, возраст, родственные и этнические связи, половая принадлежность. Равенство перед законом вступает в противоречие с особыми привилегиями политических элит. Духовно–нравственные ценности — гражданские добродетели, забота о благосостоянии, нравственная чистота — идут вразрез с правилами неформального принятия решений, когда конкретные выгоды получают отдельные чиновники, друзья и родственники. В этих культурных условиях процветают деинституционализация и коррупция. Политический процесс заходит в тупик. Существующая политическая система утрачивает легитимность. Лидеры оппозиции, обещающие более честное и деятельное правительство, способны мобилизовать народ на оказание сопротивления, установить контроль над правительством и изменить политическую систему[110].

Поведенческие кризисы

Создание поведенческого контекста для свержения политического режима находится в зависимости от компетентности лидеров и поддержки граждан. Один из типов поведенческого кризиса предполагает возникновение конфликта между неэффективным руководством существующего режима и более эффективным руководством оппозиции. Другой заключается в борьбе неэффективного руководства правящего режима с народной оппозицией или апатией масс. Третий — конфликты, происходящие между отдельными личностями. Последние, вместо того чтобы достичь примирения, занимают полярно противоположные позиции по вопросу общественного блага. В то время как одни поддерживают действующую власть, другие присоединяются к оппозиции, обещающей установить совершенно иную политическую систему. Во–всех трех видах поведенческих кризисов мотивы, по которым люди солидаризируются либо с существующим режимом, либо с оппозицией, определяются духовно–идеологическими ценностями и материальными интересами. Некоторые индивиды считают политически приоритетным достижение определенных этических принципов: свободы, справедливости, гражданских прав, уважения человеческого достоинства. Другие стремятся в первую очередь к власти, богатству, высокому положению и порядку в обществе. Первостепенными политическими целями становятся пища, кров, защищенность, образование, здравоохранение, пенсионное обеспечение и низкие налоги.

Конфликты между соперничающими эшелонами власти подталкивают не только к военным переворотам, направленным на свержение согласительных систем, но и к переходу от элитист–ских мобилизационных режимов к бюрократическим авторитарным системам. В этих системных изменениях массы обычно участвуют мало: идет конкуренция между правительственными элитами за руководство процессом проведения политики. Перед возможностью возникновения серьезных системных кризисов находящиеся у власти элиты неэффективно используют политическую информацию. Изолированные от ключевых социальных групп и политиков, стоящих ниже на иерархической лестнице, они не знают о насущных проблемах, некомпетентны и не способны ни осмыслить, ни оценить информацию с точки зрения возможных политических альтернатив. Не имея обратной связи, которая позволила бы им получить представление о причинах неудач, они способствуют параличу процесса проведения политики. Правительственные программы остаются неясными и произвольными. Они не могут справиться с такими социальными изменениями, как быстрая урбанизация, рост образованности и экономическая стагнация. Оппозиция обещает установить иную политическую систему, обеспечивающую порядок, эффективность и результативность. Ее лидеры дают разумные объяснения быстрых изменений, приоритетов в политической деятельности и намечают эффективные стратегии осуществления той или иной политики[111].

Поведенческие кризисы также предполагают конфликт между лидерами действующего правительства, не способными заручиться поддержкой масс, и гражданами, поддерживающими оппозиционное движение. Они не в состоянии убедить достаточное число людей в том, что достижение их личных целей зависит от успехов правительства. Поэтому у граждан мало стимулов их поддерживать. Настроенные против режима оппозиционеры имеют больше оснований для присоединения к оппозиции. В основе их решения лежат два общих мотива: достижение предполагаемого результата и вероятность этого. Если индивиды полагают, что участие в оппозиционном движении говорит о преданности моральным ценностям и приводит к положительному результату, они, скорее всего, присоединятся к нему. Таким образом, решение об участии в оппозиционном движении зависит от степени приверженности избранным ценностям, помноженной на степень политической активности индивида. «Пуристы» участвуют в оппозиции ради утверждения ценности определенных духовно–нравственно–идеологических принципов. Эти политические активисты протестуют против чинимых правительством несправедливостей и требуют более честной и человечной политической системы. «Прагматики» рассчитывают на то, что их оппозиционная деятельность принесет успех. Не столь преданные идеологическим принципам, они стремятся добиться максимальных прибылей при минимальных затратах, считают, что участие в оппозиционном движении принесет конкретные выгоды, которые перевесят затраты (время, энергия, деньги, возможные наказания), сопряженные с противостоянием властям. Образованные молодые люди при оказании сопротивления правительству рассчитывают на большие выгоды и малый риск. Слабые семейные связи снижают личный риск. В случае прихода оппозиции к власти и установления новой системы они надеются получить конкретные блага: правительственные посты, возможность влиять на процесс проведения той или иной политики. Другие социальные слои, способные выступить против существующего режима, исходя из подобного же расчета затрат и выгод, представлены городскими ремесленниками, промышленными рабочими, беднейшими фермерами и солдатами. Особенно вероятен крах системы в случае, если лидеры оппозиции смогут убедить недовольных в том, что вина за их личные неурядицы лежит на правительстве. Народная поддержка политической системы ослабевает потому, что последняя оказывается не в состоянии проводить политику, препятствующую росту налогов, падению реальных доходов и повышению цен на продукты питания. Активные лидеры оппозиции убеждают диссидентов, что разрешить их проблемы может лишь новая политическая система[112].

Усиление репрессий со стороны государства имеет большее предупредительное воздействие на «прагматиков», чем на «пуристов». У последних ужесточение насилия не вызывает страха, а укрепляет убежденность в несправедливости политического руководства и стимулирует их на более активную оппозиционную деятельность, невзирая на увеличение риска понести наказание. Для «пуристов» жертвование собой становится целью. Преданные своему делу, они видят в предпринимаемых правительством карательных мерах повод продемонстрировать мужество, стойкость и заботу об общем благе.

Активные участники движения — и поддерживающие существующий режим, и примыкающие к движению оппозиции — объединяются в тех случаях, когда политические требования перевешивают получаемые выгоды. Мотивация участия в политике определяется расхождениями между политическими устремлениями и реальными достижениями правительства. Индивиды чувствуют себя неудовлетворенными и поэтому политически активны. Поддерживающие правительство надеются, что власть предержащие пойдут на уступки некоторым из их требований. Оппозиционеры ожидают, что новая система будет проводить политику, более отвечающую их политическим предпочтениям.

Определенные структурные условия способствуют активизации деятельности настроенных против режима индивидов. Они принадлежат к малым разнородным группам. Влияние сверстников — страх заслужить осуждение этой группы — обеспечивает покорное следование оппозиционным стратегиям. Члены группы активно взаимодействуют между собой. Основой политической структуры часто оказываются ассоциации малых групп. В этих условиях лидеры оппозиции могут добиться высокой степени солидарности. Они убеждают индивидов связать их личные интересы с судьбой оппозиционного движения. Участники движения считают, что их личные выгоды зависят от поведения всего коллектива, что процедуры, направленные на достижение согласия, помогают общей деятельности и что преобразование системы улучшит их положение[113].

Массовость и компетентное руководство оппозиционным движением приводят к фундаментальным системным изменениям только в том случае, если поведенческий кризис затрагивает структурные условия и культурные установки. Если неэффективность официальной политики сочетается с распадом коалиции, проводящей ее в жизнь, а также с падением легитимности, наличие оппозиции может поставить под угрозу стабильность режима. Теряя контроль над обществом, официальному руководству все труднее сдерживать оппозицию. Если политика правительства неэффективна, надежды на легитимность системы, как правило, снижаются, ослабляя тем самым власть всей структуры. Появляются прагматичные лидеры оппозиции, цель которых — обретение конкретных благ. Они завоевывают себе сторонников, координируют деятельность, накапливают силы и объединяют местные интересы с общегражданскими. Более идеологизированные диссиденты — «пуристы» — говорят о моральном предвидении, оправдывающем необходимость жертв в настоящем и вселяющем надежду на грядущую победу. Массовое противостояние официальным властям, вероятнее всего, может привести к краху системы[114].

Заключение

Как показывает данная глава, смена политической системы происходит вследствие возникновения несовместимости культурных ценностей, общественно–политических структур и поведения индивидов. Эти несовместимости порождают структурные, культурные и поведенческие конфликты. Системная трансформация происходит тогда, когда эти три конфликта вступают во взаимодействие и взаимоусиливаются.

Структурные кризисы затрагивают взаимосвязи между поведением индивидов и такими общественно–политическими организациями, как центральное правительство, партии, социальные группы внутри страны и иностранные институты. Правильное соотношение сил между этими организациями может быть нарушено войной, иностранной интервенцией, экономическим крахом, природными катаклизмами, демографическими изменениями (усиленной урбанизацией, прогрессом в образовании, ростом численности населения, социальной мобильностью). В результате эти организации испытывают затруднения при осуществлении решений правительства мерами принуждения или консенсуса. С дезинтеграцией коалиции по воплощению в жизнь официальной политики исчезает и поведенческая установка на подчинение властям. Все большую поведенческую поддержку получают оппозиционные движения.

Культурные кризисы имеют место при несовместимости между общими ценностями, структурами и поведением. Снижение легитимности режима происходит, когда индивиды (принадлежащие как к элите, так и к рядовым гражданам) уже не признают за существующим правительством права принимать морально обязывающие решения. В результате возникает отчуждение, так как граждане находят неубедительным то, что говорит им правящая элита. Отказываясь принять правительственную интерпретацию основных ценностей, они не чувствуют себя обязанными морально поддерживать его. Большей легитимностью в вопросе управления обществом обладают оппозиционные движения. В таких условиях общественно–политические структуры не могут опираться в своей деятельности на основные нормы — права и обязанности. Например, личные достижения индивида вступают в противоречие с функционированием структуры, основанным на воспитании с детства таких качеств, как его преданность группе. Возникает коррупция. Оппозиционные организации обещают более справедливое правительство.

Поведенческие кризисы лишают существующее руководство гражданской поддержки. Неумелые правительственные лидеры не в состоянии не только сформулировать, но и, что наиболее важно, провести в жизнь политику, направленную на преодоление культурных и структурных кризисов. Не обладая политической гибкостью, они не могут приспособиться к новым условиям. Реформы в области политики осуществляются с большим опозданием и приносят так мало моральных и материальных выгод, что не могут ослабить оппозицию. Индивиды, оппозиционно настроенные по отношению к существующей политической системе, мобилизуют массы. Отношение неприятия переходит в прямое неповиновение. Старый режим терпит крах.

Сильнейшим воздействием на системные изменения обладают структурные кризисы. Они подрывают легитимность существующей системы, подталкивают к деинституционализации, стимулируют участие масс в оппозиции и мешают эффективному руководству правительства. Воспользовавшись структурным кризисом, лидеры оппозиции формулируют новую политическую систему.

Даже если мы выявим причины дезинтеграции системы, аналитикам будет не столь легко предсказать, какой именно тип системы возникнет на месте старого режима. Например, какой тип сформируется в случае крушения бюрократического авторитарного режима — согласительный или мобилизационный? Ответ на данный вопрос зависит от структурных, культурных и поведенческих условий функционирования низложенного правительства и оппозиции. Если лидеры харизматической оппозиции свергнут сильное бюрократическое государство, ранее правившее обществом со слабо развитым социальным плюрализмом, возникнет мобилизационная система. В частности, когда противники стремятся к коренным социально–политическим преобразованиям и им удается организовать массы, создать мощную партию и армию, вероятность перехода к мобилизационной системе особенно велика. Однако если в предшествующем бюрократическом авторитарном государстве преобладал либеральный плюрализм, определяющим в принятии решений может стать согласительный стиль. В подобной ситуации бывшие лидеры оппозиции, относящиеся в основном к предпринимательскому типу (юристы, законодатели, журналисты), занимают приспособленческую, толерантную позицию. Им недостает мощной массовой партии, дисциплинированной армии и милиции, необходимых для организации масс в рамках любой системы[115]. Следующие три главы посвящены исследованию структурных, культурных и поведенческих условий, сопутствующих переходу к мобилизационной, бюрократической авторитарной и согласительной системам.

Глава 7 Переход к мобилизационной системе

В XX в. фундаментальные социально–политические изменения были привнесены элитарными мобилизационными системами. Сменивший в начале 1933 г. Веймарскую республику национал–социалистский режим трансформировал немецкое общество. Нацистская партия, несмотря на то, что она называлась Национал–социалистской рабочей партией Германии, заняла амбивалентную позицию в отношении капитализма и социализма. С одной стороны, до 1933 г. нацисты критиковали капиталистические финансовые институты и превозносили экономические достоинства мелкого фермерства и предпринимательства. С другой — политика нацистского правительства способствовала сохранению капиталистической системы, ослабленной гиперинфляцией 1923 г. и глубокой депрессией начала 1929 г.: нацистские чиновники строго контролировали требования профсоюзов об увеличении доходов. С 1933 по 1938 г. реальная заработная плата и социальные выплаты сократились. Снизилась доля заработной платы в общем объеме национального дохода, а норма прибыли возросла. Увеличился разрыв в доходах квалифицированных и неквалифицированных рабочих, мужчин и женщин. Даже при том, что правительство контролировало инвестиционные проекты представителей частного капитала, оно не выражало особого желания увеличивать долю государственной собственности — единственное исключение составили частные фирмы, владельцами которых были евреи. Вместо того чтобы создать благоприятные условия для мелких фермеров и рабочих, нацистская администрация фактически сковывала их возможности. Она разделалась с независимыми профсоюзами, учредила арбитражные суды, защищавшие интересы администрации в трудовых спорах, и запретила левые партии, включая социал–демократов и коммунистов. В числе тех, кто больше всего выиграл от этой политики, были активисты нацистского движения, крупные промышленники, государственные служащие и высшее военное руководство. Так национализм победил социализм. Расслоение общества росло. В политической системе произошли радикальные преобразования. Единство государства и партии не оставляло места даже для ограниченного плюрализма и гражданских свобод, имевших преобладающее значение в квазисогласительной Веймарской республике. В результате жестоких репрессий погибли не только евреи, коммунисты и социал–демократы, но и многие немцы. Мобилизационные тенденции усиливались по мере того, как с 1936 г. немецкое государство начало подготовку к войне[116].

В Китае, Вьетнаме и на Кубе революционные вожди проводили политику государственного социализма, предусматривавшую доступность образования и здравоохранения. Государство играло ключевую роль в осуществлении экономического развития, возросло участие масс в политике, и люди, ранее остававшиеся в стороне, теперь обрели вертикальную социальную мобильность.

В Иране революционеры–исламисты, свергшие в 1979 г. бюрократический авторитарный режим шаха, проявили амбивалентное отношение к капитализму и социализму. По мнению их харизматического лидера аятоллы Хомейни, тесные связи шаха с ведущими капиталистическими странами породили неравенство в доходах, классовую борьбу, беспорядки и хаос. Таким образом, Хомейни отверг капитализм как слишком взрывоопасный, материалистический и потребительский. Вместе с тем, осудил он и советский госсоциализм за его атеистический материализм. Лучше всех, в представлении аятоллы, был «не Восток и не Запад, а ислам». Он желал реструктуризации иранской экономики на принципах исламизма. Хотя Хомейни сохранил частную собственность, получение прибылей и ростовщичество он считал противоречащими законам ислама. В условиях иранской теократической системы это амбивалентное отношение к капитализму разделило правительственных политиков на соперничающие между собой группировки. Некоторые чиновники выступали за государственную плановую экономику с контролем над ценами, большими правительственными субсидиями потребителям и частным предпринимателям, ограничением прибылей, эгалитарной шкалой зарплат, перераспределением земли и организацией развитой службы здравоохранения для малообеспеченных людей. Другие политики, занимавшие господствующее положение в начале 90–х годов, приветствовали рыночные экономические программы. Эти технократы выступали в поддержку программ, нацеленных на развитие частного бизнеса, повышение производительности труда, приобретение навыков управления, увеличение капиталовложений внутри страны и за рубежом, получение иностранных займов. Как и при нацистском режиме, элитистская мобилизационная система в Иране уделяла больше внимания преобразованиям в сфере права, образования, культурных ценностей, чем созданию общества, более эгалитарного в экономическом плане. Для мобилизационного руководства этих обществ национализм был важнее всеобщих принципов, будь то принципы ислама или «социализма»[117]. Сильное репрессивное государство ограничивало свободы политических оппонентов, выступавших с иными идеями национальной жизни.

Установление национал–социализма в Германии

Уничтожение нацистами Веймарской республики в Германии (1919—1933) является тем редким случаем, когда на смену согласительному режиму пришла элитистская мобилизационная система. Веймарская республика так и не получила широкой легитимности ни в правящих кругах, ни в массах. Нестабильную республику подтачивали структурные кризисы и неэффективность руководства. После распада в начале 1933 г. проправительственной коалиции Адольф Гитлер со своей нацистской партией создал «третий рейх», просуществовавший до конца второй мировой войны.

В Веймарской республике обострился структурный кризис. Поражение Германии в первой мировой войне ослабило ее как нацию. Положение Веймарской республики было неустойчивым изначально, так как это государственное устройство было навязано немцам победившими союзническими силами, главным образом Соединенными Штатами, Великобританией и Францией. Согласно Версальскому мирному договору, Германия теряла часть своих граждан, территории и иностранные инвестиции. Репарационные соглашения стали для нее тяжелым экономическим бременем. После окончания войны Франция и Бельгия заняли Рейнские земли; в 1923 г. французская армия заняла левобережье Рейна. Подобные условия усилили враждебное отношение немцев к иностранцам. Многие возвратившиеся с фронта ветераны считали, что партии, поддержавшие мирный договор, в первую очередь социал–демократы, коммунисты и католики–центристы, их предали. Сироты военного времени оказались брошенными. Тоскуя по «отцу нации» и возрождению общества, они поддержали гитлеровское нацистское движение.

Тяжелая экономическая ситуация 20–х годов ослабила поддержку Веймарской республики со стороны различных социальных групп. За пять лет, прошедшие после первой мировой войны, миллионы людей были разорены в результате гиперинфляции, особенно в 1922–1923 гг. В 1929 г. в Германии началась депрессия; к 1932 г. безработные составляли более 30% всего трудоспособного населения. Тесно связанная с экономикой Соединенных Штатов, Германия переживала серьезные экономические трудности. После принятия Конгрессом США в 1930 г. закона о пошлинах Смута — Холи немецкий экспорт в Америку резко снизился. Когда США прекратили выдачу займов Германии, она оказалась не в состоянии платить репарации Франции и Великобритании. Обе страны в ответ перестали приобретать немецкие товары. Лишенные возможности сбывать свою продукцию на мировом рынке, корпорации производителей в угольной, чугуно– и сталелитейной, машиностроительной, электроэнергетической и химической отраслях промышленности поддержали политику Гитлера, направленную на перевооружение Германии, экономическую автаркию и повышение пошлин. В частности, после 1929 г. представители ключевых отраслей промышленности, опасавшиеся левых сил — социал–демократов, коммунистов и профсоюзов, — поддержали планы нацистов о замораживании заработной платы, запрещении профсоюзов и отмене трудовых соглашений, упразднении судов по трудовым вопросам и решений государственного арбитража за 1924—1928 гг., принятые в интересах рабочего класса. Крупные землевладельцы, особенно прусское юнкерство, вели наступление на труд в сельском хозяйстве. Контролируя ключевые посты в правительственных ведомствах, включая государственную службу и армию, они не принимали политику Веймарской республики, проводимую в интересах профсоюзов и социал–демократической партии.

Политические партии оказались не способными справиться с экономическим кризисом. Конкуренция нескольких соперничающих партий препятствовала эффективному принятию решений правительством. Прошедшие восемь раз за период с 1919 по 1932 г. выборы в рейхстаг, нижнюю палату парламента, дали возможность четырем или пяти партиям получить при всенародном голосовании не менее 10% голосов; однако ни одной из них не удалось набрать 40%. До 1932 г. большинство голосов получали социал–демократы (СДПГ), затем Партия католического центра и монархическая Национальная народная партия Германии (ННПГ), в которой преобладало юнкерство. Помимо партии Центра в правительство входили представители небольших протестантских партий, представлявших средний класс, главным образом Немецкая демократическая партия (НДПГ) и Народная партия Германии (НПГ). Но даже при том, что большинство мест в рейхстаге занимали законодатели, принадлежавшие к СДПГ, они оставались вне проправительственной коалиции, за исключением периодов с 1919 по 1923 и с 1928 по 1930 гг. Коалиции быстро распадались. Усиливалась поляризация партий. Начиная с 1930 г. росла поддержка электоратом Коммунистической партии Германии (КПГ) и особенно нацистской партии. В 1928 г. нацисты получили только 2,5% всех голосов на выборах в рейхстаг, в 1930 г. — 18%, а в 1932 г. — уже свыше 32%. Другие партии, особенно консервативная ННПГ и более центристские НПГ и НДПГ, теряли поддержку избирателей. К январю 1933 г., когда президент Гинденбург назначил Гитлера канцлером, сменилось уже свыше двадцати различных коалиционных правительств. Вступив в союз с ННПГ, нацистские лидеры, возглавившие крупнейшую партию в рейхстаге, пообещали дать Германии стабильное, единое и эффективное правительство.

Структурный кризис подорвал материальную и моральную легитимность Веймарской республики. Бессильное, деморализованное центральное правительство не могло ни действовать в национальных интересах, ни добиться экономического процветания. Поражение в первой мировой войне нанесло удар по национальному духу. В ходе выборных кампаний нацисты и НПГ обращались к электорату с националистическими призывами. Обе партии выступали с нападками, возлагали вину за ухудшение положения в Германии в 20–е годы на евреев и другие государства. Гитлер пообещал воскресить славу нации в условиях «третьего рейха». Тем, кто был разочарован в парламентаризме, он поклялся восстановить сильное германское государство. После 1929 г. многие безработные, поддержавшие нацистскую партию, надеялись, что она обеспечит им занятость.

Помимо кризиса легитимности, Веймарскую республику ослабляла и деинституционализация. Преданные идее восстановления принципов «второго рейха», находящиеся на государственных постах представители консервативной элиты — военные, чиновники и представители судебной власти, — так и не приняли демократических норм Веймарской конституции. Они также помогли восхождению нацистов к вершинам власти. Высшие армейские офицеры стремились к перевооружению армии, политическому порядку, ограничению власти рейхстага, левых партий и профсоюзов. Большинство судей, назначенные во времена «второго рейха», сквозь пальцы смотрели на чинимое нацистами насилие, но преследовали профсоюзы, левые партии и евреев, якобы разжигавших «классовую ненависть». Свойственные судьям антисемитизм, авторитарный национализм и враждебность марксизму склоняли их к поддержке назначения Гитлера в состав коалиционного правительства.

В поведенческом аспекте падение Веймарской республики обусловили расширение участия масс в политике и неэффективность руководства. Как мы уже видели, с 1928 по 1932 г. поддержка избирателями большинства партий, выступающих за Веймарскую республику, сократилась; к ним относились СДПГ, ДПГ и НПГ. Массовая безработица лишила СДПГ многих голосов: с 30% в 1928 г. до 20% в ноябре 1932 г. Число проголосовавших за ДПГ и НПГ снизилось с 14% до менее 3%. Большую поддержку . получили две идеологически полярные партии: коммунисты на левом фланге и нацисты — на правом. И те и другие отвергали хрупкую согласительную систему. Некоторые голосующие руководствовались идеологическими принципами. Воинствующие сторонники нацистов демонстрировали приверженность идее экспансии германской нации, одобряли преследования евреев, поддерживали стремление к власти традиционных элит и обретение вертикальной мобильности. В отличие от них избиратели, преданные принципам марксизма или католицизма, после 1928 г. не перешли на сторону нацистской партии. Эти люди продолжали поддерживать КПГ, центристскую партию и ее католического союзника — баварскую народную партию.

Прагматичная часть электората, не стоявшая на определенных идеологических позициях, протестуя против ухудшающихся экономических условий — например, высокого уровня безработицы, — металась от одной партии к другой. Неудовлетворенные политикой, проводимой правящим режимом, приведшей к сокращению ассигнований на выплату пенсий, пособий для ветеранов и безработных, эти перебежчики ожидали, что нацистская партия поможет им справиться с тяжелой экономической ситуацией. Так, нацисты добились поддержки на выборах у тех самых немцев, которые до 1928 г. сочувствовали трем протестантским партиям, отражавшим интересы средних и высших слоев: ННПГ, ДПГ и НПГ. Они старались склонить на свою сторону и ту часть потенциального электората, которая ранее воздерживалась от Участия в выборах, особенно молодежь, пассивно относящуюся к какой–либо из существующих партий. Гитлера поддерживало и несколько экономических групп, разочарованных в Веймарской системе. Этот электорат включал в себя оставшихся без работы государственных служащих, низшие слои протестантского среднего класса (имеющих собственное дело торговцев, лавочников, ремесленников), крестьян–протестантов и молодых неквалифицированных рабочих — членов профсоюза и работающих в небольших семейных фирмах. Безразличные к абстрактным идеологическим принципам эти группы ратовали за усиление политической стабильности, воскрешение национальной гордости и особенно за улучшение экономической ситуации.

Завоевание нацистами обширного электората в существенной степени было связано с созданием ими коалиции городского среднего класса и семейных крестьян–протестантов, направленной против левых организаций, включая профсоюзы, СДПГ и КПГ. В частности, в северо–западных районах Германии крестьяне–протестанты были напуганы попытками СДПГ распространить право заключения трудового договора на сельскохозяйственных наемных рабочих и сделать социальное обеспечение доступным также и для этой безземельной части работников. Во время избирательных кампаний 1930—1932 гг. нацистская программа поддерживала главным образом требования крестьян: удешевление кредитов, облегчение налогового бремени, снижение цен на удобрения и электроэнергию, повышение цен на сельскохозяйственную продукцию, наделение землей крестьянской молодежи в Восточной Германии, введение ограничений на импорт сельскохозяйственной продукции. С падением в 1926 г. цен на продукты питания многие крестьяне, производившие мясомолочную продукцию, лишились земли. Ни либеральные партии (ДПГ, НПГ), чи СДПГ не предложили мер, направленных на улучшение их тяжелого экономического положения. СДПГ продолжала отстаивать интересы городского рабочего класса, которому было выгодно снижение цен на продукты. Поэтому крестьяне–протестанты связали свою судьбу с нацистами на выборах 1930 и 1932 гг.

Слабость руководства привела к победе Гитлера на выборах. Частая смена правительств и невозможность компромисса между конкурирующими партиями ослабляли согласительную систему Веймарской республики. Нерешительность канцлера позволила избранному президенту сосредоточить в своих руках большую политическую власть. По мере углубления политико–экономического кризиса в начале 30–х годов рейхстаг утратил право принимать решения. Президент, обладавший конституционным правом назначать и смещать канцлера, распускать рейхстаг и имевший чрезвычайные полномочия, правил главным образом путем издания указов. Но поскольку правительственная антикризисная политика оказалась несостоятельной, даже президентская власть значительно ослабла. Противостоящие Веймарской республике консервативные элиты примкнули к Гитлеру, увидев в нем сильного канцлера, способного возглавить сильное правительство.

Как харизматический лидер сильной партии, Гитлер импонировал многим слоям немецкой элиты и значительной части населения. В глазах своих последователей он выглядел воинственным политиком–спасителем, призванным защитить рейх от внутренних и внешних врагов. Делая упор на национализм, единство классов, сильное государство и объединенную нацистскую партию, Гитлер обещал исцелить нацию от поразивших ее недугов — поляризации общества, слабости парламентской системы, разобщенности политических партий. Наличие относительно сильной НСРПГ способствовало росту харизмы Гитлера. К началу 1933 г. партия насчитывала 850 тыс. членов и 400 тыс. штурмовиков. С началом депрессии в 1929 г. последовала эскалация политического насилия, так как вооруженные штурмовые отряды терроризировали евреев, социал–демократов и коммунистов. Рассматривая немецкую нацию как органичную народную общность — Volksgemeinschaft, — Гитлер и нацистская элита установили культ немецкого Volk, арийской расы и централизованного государства. Вскоре после назначения Гитлера канцлером в 1933 г. последовало усиление идеологического давления на общество и единовластия нацистской партии. При таком развитии событий Веймарская республика вскоре была преобразована в элити–стскую мобилизационную систему «третьего рейха»[118]. Национал–социализм одержал победу над социал–демократией.

Социалистические революции в Китае, во Вьетнаме и на Кубе

После второй мировой войны в Китае, Вьетнаме и на Кубе государственно–социалистические революции трансформировали персоналистские бюрократические авторитарные режимы в элитистские мобилизационные системы. В материковой части Китая Коммунистическая партия Китая (КПК) установила в 1949 г. свою власть над нацией. Мобилизаторы из Коммунистической партии Вьетнама победили японскую армию в 1945 г., нанесли поражение французской армии в 1954 г., а в 1975 г. вытеснили с сайгонской укрепленной базы армию Республики Вьетнам. Кубинский лидер Фидель Кастро со своей Повстанческой армией захватил власть в государстве в конце 1958 г. Он установил революционную мобилизационную систему, что привело к коренным социально–политическим преобразованиям. В каждом из названных трех случаев революционеры свергали автократические военные режимы, управляемые в условиях культа личности вождя — Чан Кайши, Нгуен Ван Тхиеу и Фульхенсио Батисты. Победы революций в этих трех странах явились следствием структурного кризиса, подорвавшего веру в находящиеся у власти правительства. Когда проправительственная коалиция не смогла больше эффективно использовать репрессивную и консенсуальную власть, революционная оппозиция получила возможность действовать, вступив в союзы с различными социальными группами. Поступавшая от Соединенных Штатов экономическая и военная помощь официальным режимам не смогла предотвратить их краха.

Трансформация трех бюрократических авторитарных военных режимов в элитистские мобилизационные системы объясняется не огромным количеством военных ресурсов, а тем, как эти ресурсы были использованы. В Китае, Вьетнаме и на Кубе контролируемые военными правительства вначале располагали более значительными контингентами войск, вооружениями и технологически передовым снаряжением, чем революционно настроенная оппозиция. Однако низкий боевой дух солдат, дезертирство в армии и переход войск на сторону революционных сил — все это ослабило находящиеся у власти режимы. И наоборот, Народно–освободительная армия Китая, вьетнамская Народная армия, силы национального освобождения в Южном Вьетнаме и возглавляемая Фиделем Кастро Повстанческая армия демонстрировали высокий боевой дух, лучшую дисциплину и более тесное единство. Их военные действия проводились на стратегически удобно расположенных базах в сельской местности, в частности в горах, практически не контролировавшихся правительством. И лишь на заключительных стадиях кампании революционеры захватывали города.

Несмотря на то что начинали революционеры в сельских избирательных округах, рано или поздно им удавалось создать широкую коалицию многих классов, которая наносила поражение стоящему у власти правительству, не имеющему опоры в массах. К революционному движению примыкали фермеры–арендаторы, безземельные крестьяне, студенты, интеллигенция (врачи, юристы, журналисты, учителя) и даже некоторые предприниматели. Антикоммунистические правительства так и не смогли добиться поддержки широкой коалиции. Например, в конце 20–х годов китайские коммерсанты, преподаватели и студенты в портовых городах, таких, как Шанхай и Кантон, поддерживали Гоминьдан (народную партию); однако к середине 30–х годов эта поддержка прекратилась. В рядах Гоминьдана наибольший вес приобрели самые консервативные из землевладельцев и военачальников. Националистический режим Чан Кайши импонировал в основном этой земельной аристократии, а также биржевым спекулянтам, банкирам, армейским офицерам из провинции и активистам народной партии на местах.

С аналогичными проблемами столкнулось во Вьетнаме сайгонское военное правительство, пытаясь организовать поддержку различных социальных групп. В числе его главных защитников были вьетнамские генералы, солдаты, тайная полиция, служащие, переводчики, управляющие отелей, торговцы недвижимостью, импортеры предметов роскоши, воротилы «черного рынка», продавцы наркотиков, «девочки из бара», проститутки. Всем этим группам было выгодно военное господство и помощь Республике Вьетнам со стороны Соединенных Штатов. Когда в начале 1973 г. американцы стали покидать страну и мощь южновьетнамской армии начала убывать, группы, ранее поддерживающие сайгонское правительство, не слишком старались ему помочь.

На Кубе к концу 1958 г. единственными крупными группами, сохранившими лояльность генералу Батисте, были американские инвесторы и кубинские бизнесмены, связанные с промышленными кругами США. Промышленники, под чьим контролем находилась электроэнергетика, телекоммуникации, транспорт, судоходство, роскошные отели, банки, туристический и игорный бизнес и связанный с ними сервис боялись, что победа Повстанческой армии лишит их контроля над доходными секторами экономики Кубы.

Без мощного репрессивного контроля и поддержки определенных социальных групп правительство не могло рассчитывать на то, что помощь Соединенных Штатов удержит их у власти. Американская администрация Трумэна щедро снабжала китайское националистическое правительство военными и экономическими ресурсами. Свыше 50 тыс. американских морских пехотинцев помогали защите Пекина и других северных городов от атак войск коммунистов. Военно–морские и военно–воздушные силы США занимались переброской войск националистов для борьбы с КПК в Северном Китае. Однако в 1947 г. американская морская пехота ушла из Китая. Годом позже американское правительство отказалось поставить националистической армии оружие, необходимое для обороны района р. Янцзы. В 1949 г. Народно–освободительная армия одержала победу на материке. Правительство Южного Вьетнама проиграло гражданскую войну, так как зависело от Соединенных Штатов в плане психологической поддержки, поставок военного снаряжения и экономической помощи. Когда в августе 1973 г. Конгресс США приостановил оказание помощи и запретил военные операции своих сил во Вьетнаме, защитники сайгонского режима почувствовали себя деморализованными и преданными. Их боевой дух упал. Администрация Эйзенхауэра приостановила поставки оружия на Кубу в марте 1958 г. Поскольку генерал Батиста уже не мог проводить как репрессивную, так и согласительную политику, к концу года партизанские силы, возглавляемые Фиделем Кастро, свергли его режим.

Деинституционализация имела место вследствие отсутствия четко определенных процедур, регулирующих функционирование правительственных учреждений. Все три названных режима основывались на личном правлении, а не на тщательно организованных институтах или промежуточных структурах, которые упрочили бы существующую систему. Эти рудиментарные системы функционировали хаотично. Отдельные люди получали те или иные выгоды благодаря личным связям с правителем и его помощниками. Большинство людей равнодушно относилось к правящему режиму, поэтому трудно было организовать сознательное участие масс в процессе принятия политических решений. Отсюда неспособность плохо организованного государства проводить политику, нацеленную на решение социальных проблем[119].

Политический паралич вел к ослаблению легитимности, что способствует свержению бюрократических авторитарных систем. По мере ухудшения политико–экономической ситуации правительственные обоснования собственного права на управление утрачивали аргументированность. Лидеры не могли поддерживать порядок, обеспечивать военные успехи и способствовать экономическому росту. Во время второй мировой войны японские агрессоры захватили прибрежные провинции Китая. В результате гоминьдановское правительство лишилось основных источников дохода. Рос денежный дефицит, следствием чего стали гиперинфляция и повсеместная коррупция. Чиновники Гоминьдана пользовались своим служебным положением для получения доступа к скудным государственным фондам, которые они переправляли за границу. Зарплата солдат националистической армии — если они вообще ее получали — была низкой. Крестьянская беднота негодовала по поводу призыва в армию, высоких земельных налогов, высокой ренты, непомерных процентных ставок и экспроприации правительством зерна. В городах люди свободных профессий, учителя и служащие выступали против репрессивной, коррумпированной политики гоминьдановского правительства. Большинство китайцев считали Чан Кайши предателем за то, что он использовал разгромленную японскую армию для борьбы с китайскими коммунистическими силами после окончания второй мировой войны. Не решив серьезных проблем, Чан Кайши не смог создать систему духовно–нравственных ценностей, которые сделали бы националистический режим легитимным в глазах городского и сельского населения.

Аналогичным образом во Вьетнаме и на Кубе лидеры некоммунистических правительств не обеспечили никаких конкретных благ широким массам, не выработали нравственную цель, которая сплотила бы граждан вокруг них. Ослаблению поддержки бюрократического авторитарного режима способствовали политическое насилие, военно–полицейский террор, незаконные аресты, коррупция и ужасающее экономическое неравенство.

Революционными вождями Мао Цзэдуном, Хо Ши Мином и Фиделем Кастро были созданы новые, способствующие их легитимизации идеалы, обещавшие людям избавление от нравственных и материальных забот. Оставив на втором плане абстрактную марксистско–ленинскую идеологию, эти революционеры доказали свое право руководить страной в согласии с собственными националистическими, популистскими программами. Нравственные ценности ориентировали на необходимость равенства между людьми, установления справедливого правительства и соблюдения принципа социальной справедливости в отношении бедняков. Эти лидеры обещали землю, занятость, совершенствование системы здравоохранения, повышение безопасности личности и окончание политико–экономического засилья иностранцев.

Неэффективность руководства и отсутствие массовой поддержки обусловили дезинтеграцию бюрократической авторитарной системы. Военные лидеры — Чан Кайши, Нгуен Ван Тхиеу и Батиста — коррумпированные, колеблющиеся, изолированные от населения, слишком зависели от поддержки иностранных правительств. Репрессивные силы творили произвол и насилие. Общегражданская политика зависела от капризов вождей и их приближенных, а не консультаций с различными социальными группами. Контроль над подчиненными, военными и правительственными чиновниками был весьма ограниченным. Неспособные осмыслить поступающую информацию эти военные чиновники не могли ни формулировать, ни осуществлять гибкой политики, направленной на решение серьезных политико–экономических проблем. Не существовало ни одной сильной политической партии, способной мобилизовать массы на поддержку милитаристских режимов. Например, Гоминьдан поддерживали в городах Южного Китая, но после того как японские захватчики оккупировали прибрежные города, он утратил всякое влияние.

В отличие от них революционеры Китая, Вьетнама и Кубы, олицетворявшие собой харизматический тип правителей, выработали организационные механизмы мобилизации масс на противостояние бюрократическим авторитарным режимам. Мао Цзэдун, Хо Ши Мин и Фидель Кастро выступали в роли героев, объединивших своих сторонников вокруг идеи создания новой политической системы. В качестве пророков, идеологов, военных и партийных вождей они формулировали политические цели, определяли средства их достижения, осуществляли связь общеидеологических ценностей с насущными нуждами людей и вселяли надежды на лучшее будущее. В момент начала гражданской войны люди, примкнувшие к революционному движению, как правило, отличались беззаветной преданностью идее; ради нее эти «пуристы» готовы были претерпеть репрессии со стороны правительства. Когда же оппозиция набирала силу, наиболее многочисленным становился прагматический тип. «Прагматики», охваченные политическим энтузиазмом, полагали, что их деятельность будет способствовать завоеванию государственной власти, а также достижению других политических целей. В каждой из трех названных стран революционеры до осуществления контроля надо всем обществом устанавливали свой политический режим на отдельных территориях страны. Коммунистическая партия Китая, Народно–освободительная армия, Национальный фронт освобождения в Южном Вьетнаме и кубинская Повстанческая армия организовывали на местах органы управления, занимавшиеся мобилизацией населения и выполнявшие ряд гражданских административных функций: распределяли землю, обеспечивали физическую безопасность, улаживали споры, осуществляли надзор за образовательными программами, организовывали систему здравоохранения, взимали прогрессивные налоги, пресекали попытки развязывания гражданских войн, защищали от правительственных репрессий и создавали возможности для вертикальной социальной мобильности. Все эти виды деятельности заложили основы элитистских мобилизационных систем, которые впоследствии возникли в Китае, во Вьетнаме и на Кубе[120].

Теократические основы иранской революции

В Иране революционной преданностью исламскому государству объясняется тенденция элитистских мобилизационных систем к смешению религиозных и светских ценностей. Стремясь к фундаментальному преобразованию бюрократических авторитарных систем, революционеры осознавали необходимость сохранения связей с традиционными ценностями, способными служить обоснованием политического курса, устремленного к новому общественно–политическому строю. Революционеры обещают не только построить идеальное общество в будущем, но и придать легитимность собственной преобразовательной деятельности путем обращения к религиозным традициям. Маркс подчеркивал, что Кромвель для победы буржуазной революции обращался к образам и сюжетам Ветхого завета. Когда же цель была достигнута, когда была завершена буржуазная трансформация английского общества, Локк отказался от аппеляции к взглядам пророка Аввакума. Стало быть, в этих революциях воскрешение мертвых служило прославлению новых битв, а не пародированию старых, преувеличению данной задачи в воображении, а вовсе не бегству от разрешения ее в действительности, воскрешению духа революции, а не вызыванию ее духа[121].

Когда иранские муллы (улемы), аятоллы и другое шиито–мусульманское духовенство возглавило в конце 70–х годов антишахскую революцию, они превратили монархическое государство в централизованную теократию, объединившую священные ценности с элитистскими мобилизационными структурами. Армия и тайная полиция, ранее управляемые гражданской администрацией Ирана, попали под репрессивный контроль местных мечетей, исламских комитетов и революционной гвардии. Подвергая критике ряд ценностей, ассоциируемых как с капитализмом Соединенных Штатов, так и с советским коммунизмом, харизматический лидер аятолла Хомейни основал новую исламскую республику на примате духовных ценностей ислама шиитского толка: идеализме, простоте, чистоте, законах Корана, справедливости и единообразии. Этот союз мечетей и государства являет собой случай нетипичной реставрации народно–теократических ценностей, разворачивающийся на фоне научно–технических, светских тенденций, характерных для конца XX в. Воскресив мертвую систему, муллы получили большую, чем когда–либо в истории Ирана, власть над проведением политического курса.

Падение в начале 1979 г. династии Пехлеви явилось следствием структурно–поведенческого кризиса, подорвавшего легитимность монархического режима. Шахское государство не смогло ни обрести действенной сильной власти, ни вступить в союз с другими группами; поэтому проправительственная коалиция распалась. Репрессивное правление службы САВАК (Служба национальной безопасности и информации) и военных подходило к концу. Военное положение и цензура над прессой сменялись более мягким отношением к диссидентам. Такая непоследовательность усиливала решимость оппозиции свергнуть шаха. Монархический режим пал еще и потому, что не обладал достаточной консенсуальной властью, которая позволила бы ему получить поддержку основных социальных групп. За шахом никогда не стояло широкой коалиции. В числе его главных сторонников, помимо высших армейских офицеров и тайной полиции, находились верхушка чиновничества, технократы и промышленно–финансовые нувориши. Они, однако, в 1978 г. оказались ненадежными сторонниками. Много иранских богачей бежало из страны. Военно–полицейские силы ослаблялись фракционным соперничеством. Между офицерами и рядовыми, отказавшимися выступать против исламских революционеров после того, как в 1979 г. шах покинул страну, лежала пропасть. Большинство технократов и правительственных чиновников не были сторонниками шаха; в 1978 г. по стране прокатилась волна забастовок государственных служащих. Лишенный поддержки граждан и либеральной профессиональной элиты, в восстановлении своей власти шах полагался на вооруженую и финансовую помощь Великобритании и особенно США. Хотя в 1978 г. президент Картер и заявил о своей поддержке монархии, но он подчеркнул важность соблюдения прав человека. Это еще больше ослабило позиции шаха. Бюро по правам человека Государственного департамента США наложило эмбарго на предназначенное Ирану снаряжение для сил охраны общественного порядка. В то время как Совет национальной безопасности США поддерживал военные действия Ирана против антишахских сил, Государственный департамент добивался, чтобы преемником династии Пехлеви стало стабильное, «умеренное», нерелигиозное гражданское правительство. Едва ли подобная противоречивая политика могла укрепить монархическое правление.

Дальнейшее разрушение основы власти шаха было обусловлено неэффективностью его правления и массовым характером оппозиции. Марвин Зонис описывает шаха как человека, отличающегося низкой самооценкой, нерешительностью, пассивностью, зависимостью, несамостоятельностью и отсутствием веры в себя, то есть как в высшей степени противоречивую личность[122]. Это заставляло его держаться помпезно, выказывать презрение к народу и проводить нерешительную, непоследовательную и непредсказуемую политику. Импульсивные решения чередовались с отходом от активной политической деятельности в ответ на выступления оппозиции против его программ. Видимость абсолютной личной власти маскировала ограниченность его реального институционального контроля над проводимыми социальными переменами — быстрой индустриализацией, урбанизацией и повышением доступности образования. Вследствие слабой институционализации правительственного аппарата подчиненным ему чиновникам недоставало четко отработанных процедур принятия решений. В результате процесс проведения политики в стране был парализован. В 1974 г. шах узнал, что у него рак лимфатических желез. Это сделало его еще более нерешительным.

Шах часто менял свои решения, и это усиливало оппозиционные настроения. Контроль над розничными ценами в торговле он сочетал с приверженностью свободному рынку. После введения политики перераспределения, развития социальных служб, повышения зарплат и субсидий на питание он переключился по требованию МВФ на политику жесткой экономики. Порождая определенные ожидания и не оправдывая их, такая непоследовательная политика усилила недовольство самых разных социальных групп: либерально настроенной интеллигенции, левых социалистов и традиционалистов вроде шиитского духовенства, студентов–семинаристов, базарных торговцев и неимущей части горожан.

В конце 70–х годов образовался разрыв между политическими мероприятиями и их результатами. Вопреки ожиданиям шаха, что его программы принесут всеобщее экономическое процветание, к 1977 г. начались замедление экономического роста, усиление инфляции, безработицы, неравенства. В частности, после 1975 г. даже выпускники университетов, средних школ и семинарий стали участниками антишахских демонстраций, митингов и маршей.

Несмотря на всю мощь военно–монархического государства, шахский режим пал, потому что клерикальная оппозиция снискала себе наибольшую поддержку и культурную легитимность. На протяжении всей истории противостояния шаху муллы добились полной солидарности, в основе которой лежали общеисламистские ценности, тесные личные связи, появившиеся благодаря бракам, заключавшимся между клерикальными семействами, а также корпоративная общность, возникшая после обучения в семинариях, например в Куме. Одержимые неистовым стремлением к своей духовной цели — возрождению Ирана, — эти «пуристы» добились верховенства над прочими группами, входящими в состав коалиции многих классов, таких, как либерально настроенная интеллигенция и левые социалисты.

Охватившее страну недовольство подтолкнуло шиитских мулл к тому, чтобы возглавить исламскую революцию; культурные ценности позволили им одержать победу над династией Пехлеви. Когда в 70–е годы правительство взяло под свой контроль пожертвования мечетям, закрыло религиозные издательства, распустило студенческие религиозные ассоциации, подвергло арестам, пыткам и казням мулл–диссидентов, это вызвало волну ненависти к шаху. Вторжениями в мечети и святые места тайной полиции не удалось запугать мулл. Несмотря на все попытки ослабить их политическую власть, последние были все–таки более независимы, чем любая другая социальная группа. Так как шах подвергал преследованиям профсоюзы, ассоциации профессионалов и политические партии, только муллы имели возможности для выражения протеста против его политики. Опыт, которым они обладали в организации религиозных процессий, пригодился им, когда они возглавляли антишахские уличные демонстрации. Будучи искусными ораторами, они способны были выразить мысли и чаяния городского населения. Религиозные поборы и пожертвования от торговцев с базаров давали финансовую самостоятельность мечетям, находящимся вблизи базаров. Таким образом, городские муллы обладали всем необходимым для того, чтобы возглавить антишахскую революцию: мотивами, финансами, иерархической организацией, навыками общения и связью с городскими массами.

В ходе своего духовного «крестового похода» муллы обвинили шаха в разрушении исламских ценностей. В стране, где свыше 90% населения являлись мусульманами–шиитами, шах выступал как носитель доисламских персидских традиций, восходящих к Киру Великому (600—529), основателю персидской империи. Он попытался соединить нравственные традиции Ирана («иранскую теологию») и материальные блага, которые можно было получить у западных держав — Соединенных Штатов, Великобритании и Франции: последние достижения науки, технологии, ядерную энергию и экономические займы. Но когда в конце 70–х годов экономический рост снизился, верность шаха традициям персидской культуры не обеспечила ему моральной поддержки. С религиозной точки зрения его отношение к персидской культуре, светским ценностям, связи с США и Великобританией доказывали нелегитимность его правления. Муллы обвиняли шаха в прозападной государственно–капиталистической политике, приведшей к тому, что иранцы начали подражать стилю жизни, принятому в Западной Европе и США, что привело к престижным расходам, кризису духовности, падению нравов и упадку культуры.

Для того чтобы остановить падение значения культурных ценностей, связанное с крахом монархического режима, муллы выступали за слияние священных и мирских ценностей в рамках единого теократического режима. Муллы полагали, что лишь они, а не светские властители типа шаха, обладали полномочиями для проведения в жизнь законов Корана и такого управления обществом, при котором Иран сможет вернуть себе духовную чистоту раннеисламского периода. Считая себя духовным центром иранского общества и вершиной политической иерархии, они призывали массы к борьбе с монархическим режимом. Разыгрывались мистерии и проводились ритуальные шествия, прославлявшие мученичество имамов (духовных лидеров) прошлого, пострадавших от несправедливостей правителей. Религиозные процессии и траурные церемонии превращались в политические демонстрации, символизирующие враждебность порочному режиму. С помощью этих мобилизующих действий, связывающих священные традиции с современной политической ситуацией, улемы ослабляли легитимность шаха, подрывали основы его власти и устанавливали новый теократический режим, руководимый религиозными законниками[123].

Заключение

При анализе перехода к мобилизационной системе в Германии, Китае, Вьетнаме, на Кубе и в Иране были рассмотрены три центральных вопроса: теоретические причины фундаментальных преобразований, вытекающие из них изменения в политике и влияние на социальные преобразования новой государственной политики. Во–первых, переход к элитистской мобилизационной системе с теоретической точки зрения явился результатом крайне неблагополучного стечения обстоятельств, связанного с одновременным углублением структурного, культурного и поведенческого кризисов. В каждой из пяти стран произошел распад проправительственной коалиции не из–за массовых репрессий, а из–за того, что ее деятельность была парализована и она не смогла разрешить основные социально–экономические проблемы. Полиция и судьи Веймарской республики сквозь пальцы смотрели на неистовство нацистов. Репрессивные меры, используемые наряду с согласительной тактикой, едва ли могли сокрушить радикальную оппозицию, противостоявшую правительствам Китая, Вьетнама, Кубы и Ирана. Напротив, непоследовательные репрессии привели к еще большему неподчинению режиму, так как снижали страх перед возмездием, не устраняя антиправительственных настроений. Зашедший в тупик процесс проведения политики, не сумевший стабилизировать быстрые социальные перемены, усилил неповиновение существующим властям.

Все пять названных режимов основывались на слабом институциональном фундаменте. В Веймарской республике государственные служащие, армейские офицеры и судьи демонстрировали весьма слабую лояльность демократическим принципам. Когда в 30–е годы правительство утратило дееспособность, канцлер и президент руководили страной главным образом посредством указов, а не проводя законы через рейхстаг. Правительственные учреждения в Китае, Вьетнаме, на Кубе и в Иране не имели под собой прочной институциональной базы. Находясь в зависимости от воли своих верховных правителей, они не разработали стабильные процедуры принятия решений, их деятельности не хватало инновационности и комплексности; поэтому они и не обладали четкими неперсонифицированными полномочиями и обратной информационной связью, без которой нельзя обойтись при проведении политики адаптации к меняющимся условиям.

Недееспособность правительства вместе с деинституционализацией обусловили утрату легитимности. Власть предержащие чиновники оказались не в состоянии убедить население в том, что искренне верят в правоту своего дела, считают его полезным, а именно это могло бы стать оправданием их пребывания у власти. Существующее правительство не могло обеспечивать материальные блага для того, чтобы снискать себе поддержку широких масс и честолюбивых элит. Оно не нашло таких духовно–нравственных и идеологических доводов, которые убедили бы скептиков в необходимости идти на жертвы ради достижения конечной цели. В отличие от него мобилизационная оппозиция повысила свою легитимность. «Мобилизаторы» объединили такие, казалось бы, противоположные ценности, как священное и мирское, популистское и элитарное, традиционное и современное, коллективистское и индивидуалистическое. Организовав межклассовую коалицию, основанную на сети неформальных малых групп, мобилизационное движение получило тем самым прочную структурную базу для свержения правящего режима[124].

Переход к элитистской мобилизационной системе привнес и иной политический стиль. Данная система предполагала господство какой–либо одной политической организации над различными социальными группами. Мобилизационные «крестовые походы» походили на военные кампании. Господствующим стилем исполнения правительственных решений стал «штурм». Элитистская система организовывала силы общества на осуществление ограниченного числа задач: высокие темпы экономического роста, ликвидация неграмотности, развитие здравоохранения и особенно достижение военных успехов. Ради этих целей государство, военные и массовые организации шли вперед, как на штурм крепости, не считаясь с физическими и человеческими затратами в преодолении трудностей[125].

Воздействие, которое оказывали на общество эти системные трансформации, зависело не только от общегражданской политики, но и от ресурсов нации, уровня экономического развития и включенности ее в мировую капиталистическую экономику. Благодаря наличию этих структурных переменных, как правило, возникал разрыв между политическими намерениями лидеров и реальным воздействием проводимой политики на социальную стратификацию. Образование и здравоохранение действительно становились более доступными для широких слоев населения. Выходец из низов общества, выучившись на специалиста и вступив в ряды правящей партии (или, как в Иране, религиозной ассоциации), обеспечивал себе вертикальную мобильность. Вместе с тем, в процессе проведения политики немалую роль продолжали играть мужчины из элитарных слоев общества, в частности управленцы, технократы и идеологи; именно они обладали наибольшей политической властью, богатством и авторитетом. Меньшими правами и привилегиями пользовались промышленные рабочие, мелкие предприниматели, городская нищета, беднейшие крестьяне и женщины[126]. Следовательно, фундаментальные социальные перемены на деле были не столь велики, как обещанные «революционным евангелием» трансформации. В редких случаях, таких, как поражение нацистов во второй мировой войне, элитистская мобилизационная система трансформировалась в согласительную — по крайней мере это произошло в западной части Германии. В остальных неспособность этой системы достичь революционные цели послужила дополнительным толчком в сторону бюрократического авторитарного режима. Так произошло в Советском Союзе, Китае, Вьетнаме и Иране. После смерти единоличных вождей эти политические системы ослабили идеологическое давление, умерили централизм и координирующую зависимость от центра при большем плюрализме, а также сократили полномочия государственной власти — все это признаки того, что доминирующую роль начал играть бюрократический авторитарный стиль политического производства.

Глава 8 Переход к бюрократической авторитарной системе

С конца второй мировой войны и вплоть до 80–х годов наиболее распространенным типом системной трансформации оставался бюрократический авторитарный режим. После смерти советского и китайского единоличных лидеров повсеместно наметился спад мобилизационных тенденций. Бюрократическая авторитарная модель государственной политики стала доминирующей. В Латинской Америке в результате военных переворотов в большинстве случаев были свергнуты гражданские правительства. Управляемые военными бюрократические авторитарные режимы попытались покончить с либеральным плюрализмом и построить государство на принципах стабильного экономического развития. Приход к власти бюрократических авторитарных элит (за исключением Советского Союза после смерти Сталина) ознаменовался отходом от социализма и сближением с капитализмом. Несмотря на идеологическую риторику, китайские и вьетнамские политические деятели отказались от мобилизации народных масс на достижение эгалитарных целей. Был ослаблен централизованный контроль государства над экономикой. Возросла роль региональных правительств, частных надомных предприятий и зарубежных инвестиционных корпораций. Производство, торговля и распределение регулировались не через государственное планирование, а рыночными механизмами. Кроме того, в Латинской Америке после военных путчей, низвергших гражданских лидеров в Бразилии (1964), Аргентине (1966,1976), Уругвае (1973) и Чили (1973), начались преследования социалистических партий, марксистских движений, профсоюзов, радикальных общественных ассоциаций и левых средств массовой информации. Координацию экономической политики взяли на себя военные чиновники и технократы. Основной контроль оказался в руках государства, отечественных капиталистов и ТНК. Ускорение экономического развития и снижение инфляции заняли приоритетное положение, по отношению к уравниванию доходов и полной занятости[127]. Такие тенденции появились в Китае и во Вьетнаме после падения там элитист–ских мобилизационных систем.

Крушение элитистских мобилизационных систем

Элитистские мобилизационные системы распались в результате структурного, культурного и поведенческого кризисов, которые снизили активность масс, подорвали организационное единство, нравственные ценности и стремление к социальным преобразованиям. В структурном плане действия государства, авангардной партии и политизированных социальных групп отличались отсутствием гибкости. Монистическая политическая система напоминала кипящую скороварку. Измученные мобилизационными кампаниями и массы, и элиты отказывались выполнять политические требования. Правящие круги стремились получить доступ к разнообразной информации относительно направлений политики, желая лучше приспособиться к меняющейся ситуации. Церкви, семьи и частные экономические ассоциации получили больше независимости от жесткого государственного контроля. Для осуществления модернизации экономики правительство разрешило иностранным институтам, таким, как ведущие индустриальные капиталистические страны, МВФ и ТНК, предоставлять кредиты, передовую технологию, специалистов и создавать благоприятные условия для торговли.

Когда правительственная политика по реализации идеологических целей — экономического изобилия, общественного равенства и гражданского альтруизма — провалилась, культурная легитимность правительства кончилась. Соперничающие элиты были дезориентированы авторитаризмом и субъективизмом харизматического лидера. Колебания при принятии решений препятствовали эффективному достижению цели. После смерти вождя его бывшие соперники стремились упорядочить политический процесс, предлагая постоянные правила политической игры. С целью преодоления деинституционализации новая коллегиальная бюрократия попыталась выработать стабильные нормы, регулирующие политику, распределение прав и обязанностей и способы разрешения процедурных конфликтов.

Поведенческий кризис возник, когда не справившиеся с управлением политики столкнулись с апатией граждан. Мобилизационные лидеры, чтобы удержать власть, прибегали к идеологическим репрессиям. Политический процесс вследствие отсутствия точной и полной информации давал сбои. Идеологам приходилось уступать власть технократам: государственным бюрократам, управленцам, инженерам, экономистам. Последние, будучи ориентированы на прагматический стиль руководства, пытались вводить новые технологии, призванные повысить производительность труда. Энтузиазм масс слабел. Граждане начали уставать от политизации, отвергая партийно–государственное идеологическое принуждение и уходя от активного участия в политике. Достижение политиками тех или иных программных целей — например, победы в войне, снижения уровня неграмотности или распределения земли между крестьянской беднотой — принималось положительно. Когда же люди начинали сознавать тщетность надежд на реализацию таких радикальных целей, как построение эгалитарного общества, возрождение альтруизма и экономическое изобилие, появлялись разочарование, цинизм и снижение политической активности. Если правящим кругам не удавалось выработать эффективные стратегии для достижения поставленных целей, если основные группы населения противились дальнейшей мобилизации или правительственные чиновники не реагировали на требования масс, политическая пассивность людей возрастала. Элиты полагали, что бюрократический авторитарный способ политического производства позволит им держать под контролем проведение новых политических стратегий, предусматривающих новаторское решение общественных проблем. С точки зрения занимаемой ими авторитарной позиции любая согласительная стратегия, даже если она и дает стимул к инновациям, ослабляет контроль центральной власти над процессом проведения политики, следствием чего явятся слишком частые межгрупповые конфликты, хаос и политическая неразбериха, а это воспрепятствует эффективному достижению цели[128].

Советский Союз

В Советском Союзе авторитарный бюрократический режим установился после смерти Сталина в 1953 г. Даже при Сталине бюрократические тенденции сочетались с элитистскими мобилизационными кампаниями по индустриализации страны, разгрому нацистской Германии и восстановлению советского общества после второй мировой войны. Эти сталинистские кампании политически изматывали как рядовых советских граждан, так и правящую верхушку Коммунистической партии Советского Союза (КПСС). После смерти Сталина его преемники не выказывали особого энтузиазма по поводу активизации масс. Борясь за упрочение собственной власти, они разочаровались в «штурмах» — политической пропаганде, идеологическом доктринерстве, волюнтаристских призывах к упорному труду, тренировке силы воли и отчаянных попытках решить экономические задачи. Запуганные воспоминаниями о сталинском терроре и массовых чистках, чиновники КПСС чувствовали, что продолжение жестоких репрессий не принесет пользы.

В правление Сталина репрессии породили падение легитимности, деинституционализацию и уход от ответственности за осуществляемую политику. Поэтому после его смерти управленческая элита попыталась институционализировать политический процесс, основанный на стабильности процедур и профессиональной компетентности. Понимая вред, нанесенный деятельностью Сталина, партийно–государственные чиновники настаивали на необходимости планирования темпов роста, соблюдения определенных процедур в управлении и поддержания социальной гармонии. Должностные лица в партийном и государственном аппарате — технократы, специалисты, инженеры, руководители государственных предприятий и научно–исследовательских институтов, а также сотрудники службы безопасности — усилили свое влияние на идеологов. Эти управленцы обосновывали свое право руководить, опираясь на собственную техническую компетентность в области расширения производства, а не на следование идеологической доктрине марксизма–ленинизма или массовые кампании, которые усиливали классовую борьбу.

В постсталинистский, бюрократический авторитарный период идеология имела ритуалистический характер, служащий осуществлению контроля над массами, подтверждению легитимности существующей советской системы и обоснованию государственной политики. Политические лидеры уделяли мало внимания воспитанию нового социалистического человека. Хотя партия продолжала действовать в качестве воспитателя, задача сохранения показного послушания оттесняла на второй план попытки трансформировать отношение масс. Коммунистическая партия продолжала выступать в роли выразителя интересов народа, однако национализм и интересы государства стали более важными ориентирами государственной деятельности, чем марксизм–ленинизм. Чиновники получали все больше возможностей договариваться с партийными функционерами относительно претворения в жизнь конкретной политики и могли даже настаивать на принятии вариантов, более приемлемых для правительства.

Так как централизованное правление Сталина затрудняло координацию ресурсов в рамках сложной плановой экономической системы, преемники Сталина передали полномочия региональным управлениям и государственным предприятиям. Противоречие между формальной централизацией власти и децентрализацией полномочий на деле привело к растущему неподчинению Кремлю с его командной системой. Формально власть над региональными и местными органами осуществлялась центром, и чиновники на местах должны были подчиняться приказам, исходящим от партийно–государственной верхушки. Предполагалось, что иерархически построенная партийно–государственная бюрократия гарантирует выполнение местными чиновниками директив центра. Однако реальный процесс оказался более децентрализованным, чем это допускалось формальными условиями демократического централизма. Хотя городские и региональные органы правления действительно зависели от центральной государственной бюрократии в плане получения основных ресурсов, местный партактив, чиновники республиканского значения и директора государственных предприятий получили определенную самостоятельность в управлении подведомственными организациями, обеспечении инвестиционных фондов и выделении средств на культурные нужды региона. Местные лидеры занимались выторговыванием у правительственных чиновников министерства финансов и Госплана средств для своего региона.

Политическая разобщенность, характерная для бюрократического авторитарного советского режима, мешала осуществлению намеченных целей. Репрессивный характер правления партийно–государственной элиты порождал не поддержку, а ограниченное, неустойчивое поверхностное поведенческое повиновение. Репрессии, коррупция и некомпетентность руководства привели к отчуждению масс от режима, к цинизму, апатии, инерции и безынициативности исполнителей намеченных программ. Эффективной координации действий мешала существовавшая в КПСС система отношений по типу «патрон — клиент». Партсекретари, их семьи и приближенные формировали на местах личностные кланы. Вследствие этого коррупция и местная автономия от центрального государственного руководства затрудняли преобразование общества и даже препятствовали единому контролю над системой. Будучи не в состоянии проводить единую политическую линию, партийная верхушка передала большие координационные полномочия правительственным институтам, таким, как Совет министров. Однако и внутри этих правительственных учреждений осуществлению единой политической стратегии мешали фракционное соперничество и образование временных коалиций. Рост плюрализма в обществе еще более ослабил партийный контроль. Ограниченную самостоятельность приобрели церкви, этнические группы и даже частные предприятия. В условиях действия теневых рыночных структур сфера компетенции партийно–государственной власти суживалась. Значительная часть экономической жизни — услуги населению, торговля, кустарное производство — оказалась под контролем мелкого частного бизнеса. К концу 80–х годов в стране действовал некий симбиоз Госплана и «черного рынка»[129].

Китай

Контраст между Китаем эпохи «великой пролетарской культурной революции» (1966–1976) и Китаем Дэн Сяопина (1978–1993) служит иллюстрацией перехода от мобилизационного к бюрократическому авторитарному режиму. Экономическая политика превратилась из политики государственного социализма в стратегию «двойного пути», соединяющую в себе централизацию планирования с определенными чертами рыночной экономики.

«Культурная революция» Мао была направлена на утверждение моральных ценностей: идеологической чистоты, духовного очищения и нравственного возрождения. Материальным стимулам уделялось меньше внимания. Коллективизм был признан более важным, нежели удовлетворение личных интересов. Мао заставлял своих сторонников следовать принципам аскетизма, альтруизма и жертвовать собой ради социалистических преобразований. Политический элитизм служил оправданием правления «красных»: идеологов, пропагандистов, крестьян и солдат, игравших ключевые роли в коммунистической революции.

Структурные условия периода правления Мао отражают господство политизированных организаций над социальными группами. Будучи менее централизованными и иерархичными, чем в 1949 — 1966 гг., политические структуры представляли собой смешение элитистских и популистских мобилизационных форм. Идя в наступление на партийную бюрократию, Мао Цзэдун ослабил власть центрального правительства и аппарата Коммунистической партии Китая (КПК). На выполнение указов Мао население мобилизовывали многочисленные структуры, находящиеся вне КПК. Массовые ассоциации, революционные комитеты и «красные охранники» (хунвэйбины) организовывали специальные кампании, заставляя людей участвовать в них. В политической жизни царило идеологическое, экономическое и физическое насилие. Чистки, тюремное заключение, пытки, незаконные аресты, задержания, тайная слежка, увольнение, кампании по перевоспитанию, перевод диссидентов на низшие должности — все это запугивало как элиты, так и народные массы.

Мао играл роль харизматического лидера — социалистического пророка, идеолога–просветителя, поэта–мечтателя, военачальника, главы КПК и высоконравственного архитектора трансформируемого общества. Воспевая революционную борьбу, он перефразировал традиционный китайский фольклор, повествующий о крестьянских бунтах, в духе сказаний о социалистической модернизации. Великий Кормчий, он намеревался вести Китай к социализму, а в конечном счете и к коммунизму. Мао, Солнце Нового Китая, был светочем политического просвещения. Он говорил с массами языком, способствующим их сплочению вокруг новой политической культуры. Ученики считали его спасителем, уберегшим Китай от империалистов и внутренних врагов, мешавших социалистическому строительству. Подчиненные ему идеологи руководили толкованием священных текстов Мао Цзэ–дуна. С помощью произведений искусства, пьес, опер, танцев, а также политических кампаний эти пропагандисты доносили учения Мао до народных масс.

В результате политической мобилизации в ходе «культурной революции» процесс проведения политики начал замедляться. Распространение репрессий деморализовало людей, лишая ощущения личной безопасности и свободного доступа к информации, необходимый для принятия решений. Маоистский поход против бюрократии мешал четкому разграничению функций партии и правительства. Фракционные схватки за политическое главенство ставили проведение политики в патовую ситуацию. Колебания в программных положениях, изменения в интерпретации политических понятий и непостоянство в соотношении сил — все это мешало решительным действиям политических лидеров. В условиях, когда властные полномочия были децентрализованы и рассредоточены по регионам, провинциям, деревням, коммунам, производственным звеньям, чиновники низшего звена часто не выполняли директивы из центра. Поэтому после смерти Мао в 1976 г. возникло стремление к установлению более стабильной политической системы. Массы хотели отдохнуть от политики, правящие круги желали упорядочить процесс, нацеленный на активизацию масс. В числе новых приоритетов были не только развитие тяжелой промышленности, но и производства продуктов питания, потребительских товаров и услуг. Экономика Китая широко открыла двери для внешней торговли, капиталовложений и займов. По мере роста частных фирм, кооперативов, сельских, городских и совместных предприятий расширялась диверсификация видов деятельности.

Несмотря на развитие экономического плюрализма, правительственные решения в постмаоистский период продолжали приниматься в рамках бюрократических авторитарных канонов. Политические вожди поставили главной целью ускорение экономического роста, обеспечение социальной стабильности и сохранение существующего политического строя. Творцы политики перенесли акцент на развитие материальной базы и выдвинули тезис о «четырех модернизациях»: промышленной, сельскохозяйственной, технологической и оборонной. Повышение эффективности и производительности труда считалось более важным, чем моральное обновление. Получил признание мотив достижения личной выгоды: «разбогатеть почетно». Идеальные взаимоотношения между правителями и управляемыми все еще характеризовались политическим элитизмом. Но теперь уже критерии соответствия руководящему посту включали в себя такие аспекты, как технические навыки, профессионализм, обладание специальными знаниями и высокий образовательный уровень.

При Дэн Сяопине руководство, государственное планирование сосуществовало бок о бок с рыночными механизмами. В китайской «социалистической товарной экономике» принятие экономических решений происходило в соответствии с приказами и планами. Составляемые Госсоветом административные акты распределяли производственные квоты. Государственный руководящий план намечал общие цели. Главными методами достижения экономических целей стали рыночные механизмы, такие, как уровень цен и денежный спрос, а также переговоры между центральными и местными руководителями.

Китайские чиновники провели децентрализацию управленческой власти в аграрном секторе экономики, распределив властные полномочия между сильными провинциальными и городскими органами управления, сохранявшими самостоятельность по отношению к центральной государственной власти. Провинциальная администрация занималась сбором налогов, выступала в роли собственника государственных предприятий, руководила коллективными предприятиями, утверждая назначения управляющих на них, разрабатывала производственные планы и регулировала внешнюю торговлю. Возглавлявшие городскую администрацию секретари местных организаций КПК осуществляли надзор за образованием, здравоохранением, жилищной политикой и развитием городской инфраструктуры. Городские и особенно провинциальные правительства передавали часть своих ресурсов центральным правительственным учреждениям. Такие правительственные институты общенационального масштаба, как министерство финансов, Государственный комитет по планированию, Народный банк Китая, Государственный экономический комитет и Госсовет практически не обладали полномочиями для того, чтобы диктовать свои условия учреждениям местного и провинциального уровней. Региональная автаркия мешала процессу принятия решений в экономической политике. Более богатые прибрежные провинции, такие, как Гуандун и Фуцзянь, не желали передавать свои ресурсы бедным провинциям внутренних районов западной части страны. Центральный банк был не в состоянии контролировать растущие денежные массы, выпускаемые его отделениями на местах, региональными и специализированными банками, обслуживающими сельское хозяйство, строительство, промышленность и торговлю. Провинциальные чиновники, сельские руководители и частные предприниматели отказывались отчислять налоги центральному правительству, которое при финансировании своей политики оказалось в зависимости от доходов государственных предприятий. Правительственным учреждениям также не хватало власти для эффективного регулирования официального и «теневого» частного сектора. Партийная элита и люди со связями покупали товары по низким государственным ценам, а затем продавали их на рынке значительно дороже.

После смерти Мао с ростом рыночной экономики развивался и плюрализм. Частные книжные магазины и киоски периодической печати лишь незначительно контролировались государством. Люди, имеющие спутниковые антенны — «тарелки», смотрели по телевизору программы MTV и Би–би–си. Духовенство могло беспрепятственно проводить богослужения. В этом классово дифференцированном обществе предприниматели, фермеры, имеющие прибыльное хозяйство, управляющие государственных предприятий и частные зарубежные инвесторы получили некоторую независимость от партийно–государственного контроля. Частные предприятия, сконцентрированные на богатом юго–восточном «золотом берегу», производили потребительские товары, торговали ими, а также работали в сфере услуг. На селе в рамках программы деколлективизации частные владельцы заключали долгосрочные договоры на аренду обрабатываемых земельных участков. Многие члены КПК стали фермерами и розничными торговцами. Их политическая принадлежность обеспечивала получение кредитов, запасных частей, удобрений, а также государственные лицензии, необходимые для открытия частного предприятия.

Под влиянием усиливающейся децентрализации, приватизации и экономического плюрализма координация политики нарушалась фракционностью. В КПК шла борьба по поводу политических приоритетов между технократами и интеллигенцией, с одной стороны, и более идеологизированными кадрами, с другой. В правительственном секторе разгоралась конкуренция за скудные ресурсы между центральными, провинциальными и городскими чиновниками. Государственные предприятия соперничали с сельскими и городскими. Министерство тяжелой промышленности предлагало программы, отличающиеся от представленных министерством легкой промышленности. Народно–освободительная армия, несмотря на ее общенациональный характер, при всем ее единстве и дисциплинированности, также не осталась вне фракционного соперничества. Высшие командные инстанции, например, Центральный военный совет, руководство Общеполитического управления и высший генералитет состояли из ветеранов революционного партизанского движения, имевших тесные связи с КПК. В отличие от них офицеры среднего звена — майоры, полковники, генерал–майоры в возрасте до пятидесяти лет с большим энтузиазмом относились к модернизации вооруженных сил. Не приемля идеологизации и жесткого контроля со стороны КПК, они стремились к повышению боеготовности, улучшению специальной подготовки, получению современных вооружений и освоению научно–технических достижений. Внутри страны более богатые прибрежные районы спорили с бедными областями, расположенными внутри страны, о том, какой должна быть экономическая стратегия, а представители юго–восточного берега выступали за расширение рыночных реформ. Если городские либералы боролись за расширение гражданских свобод, то сельские предприниматели хотели получить конкретные выгоды: деньги и потребительские товары. Рабочие промышленных предприятий в городах приветствовали дополнительные льготы и равное повышение зарплат, опережающее рост цен. Однако на частных предприятиях рабочие добивались большей дифференциации в оплате труда. Все эти конфликты препятствовали проведению единого политического курса. Раздробленности способствовало и отсутствие четко установленных властных полномочий партии и правительства. Хотя разграничение обязанностей между ними стало более дифференцированным, различие между формулировкой решений со стороны партии и исполнением их государственными институтами оставалось неясным.

Благодаря политическим нововведениям Дэн Сяопина КПК ослабила контроль над принятием экономических решений. Более компетентная государственная бюрократия, руководимая технократами, одержала победу над идеологизированными «красными». Специалисты поддерживали усиление управленческой самостоятельности государственных предприятий. При Мао крестьянами в коммунах управляли партийные кадры; политические реформы Дэна стимулировали развитие прибыльного сельского хозяйства, семейных ферм и разрешали иметь в частной собственности животных, орудия производства, трактора, повозки и грузовики. Сельские партийные кадры утрачивали власть над экономической деятельностью крестьян. Таким образом, роль партии уменьшилась. Сократилось число правительственных чиновников. Одному человеку стало труднее занять сразу два поста — партийный и государственный. Партия осуществляла общее руководство фермерами, управляющими государственных предприятий и правительственными чиновниками, а не спускала им конкретные директивы.

Хотя при Дэне Сяопине авторитет коммунистической партии упал, ее лидеры не собирались отказываться от руководящей роли партии. Элиты должны были заявить о верности четырем основным идеологическим принципам: социалистической модернизации, руководящей роли КПК, демократической диктатуре народа, марксизму–ленинизму и маоизму. Озабоченная сохранением идеологической чистоты перед лицом опасности «духовной поллюции» и «буржуазной либерализации», КПК определяла стратегии достижения идеологических целей и поднимала массы на социалистическую модернизацию. Между партийной деятельностью и государственными функциями не было четкого разделения. Различия между общими направлениями политики и партийными рекомендациями также оставались размытыми. В условиях подобной ролевой неопределенности КПК продолжала назначать правительственных чиновников, осуществлять контроль за государственными предприятиями и обеспечивать идеологическую чистоту в системе образования. Таким образом, даже с развитием рыночных механизмов четкой дифференциации между государством и обществом не произошло. Китайские партийно–государственные элиты продолжали утверждать свое господство над социальными группами. Вместе с тем индивиды получили большую свободу, так, например, им было разрешено выезжать за рубеж, переселяться из сельских местностей в города, дано право на вертикальную мобильность, пользование различными источниками информации и покупку потребительских товаров. Однако политические репрессии продолжались, порождая массовый цинизм, апатию и разочарование в идеологических посулах.

В 80–е годы между технократическими лидерами и разочарованным городским населением стали возникать трения. Главные политические решения принимались с участием экспертов: правительственных чиновников, партийной бюрократии, ученых, преподавателей, экономистов, инженеров, управляющих предприятий, плановиков, архитекторов и специалистов в области кибернетики. В целях стимулирования технологических инноваций это коллегиальное руководство стремилось к большему плюрализму в этом процессе. Но вместе с рассредоточением власти пришла коррупция. Партийно–государственная бюрократия воспользовалась своим контролем над огромными ресурсами, чтобы в обмен на экономические привилегии получить политическую поддержку. Взяточничество, вымогательство и коррупция расцвели с большей силой, чем при Мао. «Железная плошка риса» не могла обеспечить экономическую безопасность; государство уже не гарантировало занятость, повышение зарплаты и щедрые пенсии для городских рабочих. Политические элиты утрачивали легитимность. Политика лидеров КПК вызывала массовую апатию, цинизм и презрение.

При Дэн Сяопине политический процесс отличался прагматизмом. Целесообразность взяла верх над приверженностью идеологическим целям. Он заставлял экспертов находить эффективные средства и «искать истину в фактах». По его мнению, неважно, черна кошка или бела, важно, что она ловит мышей. Мао, «большой дракон», видел в хаосе стимул к преобразующим изменениям. Дэн, «малый дракон», считал обязательным соблюдение процедурной стабильности во время экономической модернизации. Он вел себя не столько как харизматический герой, сколько как арбитр, периодически говорящий «брек» многочисленным, сменяющим друг друга фракциям с разными идеологическими воззрениями, политическими предпочтениями, региональными интересами, личной лояльностью и возрастными особенностями. Коалиции складывались и распадались. Когда верховной власти угрожали экономические и политические кризисы, часто происходило изменение политического курса.

Один из кризисов возник в конце 80–х годов, когда союз горожан — студентов, интеллигенции, частных предпринимателей и фабричных рабочих — попытался усилить в китайской политической системе согласительные черты. Студенты пекинских университетов желали расширения гражданских свобод, таких, как закрепленное законом право на демонстрации, создание независимых студенческих организаций, возможность доступа к ведущим партийно–государственным лидерам, средствам массовой информации и большая открытость политической системы, допускающей непосредственное участие в политике. Студенческие демонстрации стали выражением презрения к политическим властям и негодования по поводу их коррумпированности и склонности к репрессиям. Для студентов «цвет кошки не имел значения: главное — хорошая это кошка или плохая». Сторонники конфуцианского идеала просвещенного правления, интеллектуалы настаивали на расширении гражданских свобод, увеличении профессиональной автономности и назначении на должность в соответствии с личными заслугами. Стремясь к получению прибылей и большей экономической свободе, независимые предприниматели не хотели следовать партийно–государственным директивам и давать взятки. Городские рабочие протестовали против роста инфляции, снижения зарплат, увеличения безработицы, неудовлетворительного обеспечения жильем, неравенства в доходах и коррупции в рядах чиновничества. Партийные кадры и правительственные чиновники занимались вымогательством и брали взятки. От их произвола зависели получение квартиры, право на выезд из страны и получение работы.

Распад КПК и разобщенность правительства создали структурные условия, при которых интеллигенция, студенты и рабочие начали мирные акции протеста. Демонстрации, митинги, голодные забастовки, всеобщие забастовки и классовые бойкоты стали обычными явлениями. Представители рабочих отдельных предприятий организовывали самостоятельные союзы: «группы поддержки», «отряды пикетирующих» и «отряды смертников». Имеющие мотоциклы владельцы собственных фирм носились по улицам Пекина и назывались бригадами «летучих тигров».

Опасаясь активности масс и потери государственного контроля, китайские политики не стали искать мирного пути. Под руководством Дэн Сяопина, президента Ян Шанкуня и их сторонников правительство объявило военное положение. Вместо того чтобы перейти на сторону оппозиции, войска Народно–освободительной армии в июне 1989 г. расстреляли мирную демонстрацию на площади Тяньаньмэнь в Пекине. Несмотря на то, что некоторые из руководителей министерства иностранных дел, средств массовой информации и научно–исследовательских институтов, а также некоторые члены Всекитайского собрания народных представителей поддерживали демонстрантов, господствующая элита отвергала идеологический плюрализм. Они называли диссидентски настроенных студентов хулиганами, головорезами, преступными контрреволюционерами–заговорщиками, изменниками, духовными осквернителями и буржуазными либералами. Несмотря на структурный кризис и спад легитимности, ни разобщенность правящих кругов, ни активность масс не привели к созданию согласительной системы. Государственные репрессивные органы — Народно–освободительная армия, народная вооруженная милиция и аппарат сил безопасности — подавили оппозицию действующему бюрократическому авторитарному режиму. Партийные органы запретили любые стихийные выступления студентов, интеллигенции и рабочих. КПК усилила требование идеологической правоверности в вооруженных силах, учебных заведениях и средствах массовой информации. Членов партии преклонного возраста, ветеранов «Великого похода», бывших на пенсии, вернули на должности главных советников. Но как ни была господствующая герантократия верна идеям китайской разновидности социализма — «социалистической товарной экономики», соединяющей в себе государственное планирование с рыночными механизмами, — она не стремилась к более демократичной согласительной политической системе[130]. Как и в прошлом военная сила взяла верх над строем, основанным на гражданских добродетелях.

Вьетнам

Не только в Китае, но и во Вьетнаме элитистская мобилизационная система превратилась в 80–е годы в бюрократический авторитарный режим. Вьетнамская мобилизационная система распалась, так как не смогла приспособиться к условиям мирного времени. После завершения 20–летней войны (1955—1975) за воссоединение нации, войны с Красными кхмерами (1977—1980) и борьбы против нападений китайской армии на северные границы Вьетнама (1979) руководство Коммунистической партии Вьетнама (КПВ) и его сторонники не имели политических ресурсов. Мобилизовать массы на войну оказалось проще, чем на послевоенное восстановление разрушенного хозяйства и модернизацию экономики. Государственные репрессии привели к неподчинению директивам центральных партийных органов. Из–за установленных правительством низких закупочных цен крестьяне отказывались поставлять зерно государству. Центральное правительство Вьетнама было не таким сильным, как китайское. В бедных, промышленно неразвитых районах преобладало натуральное хозяйство, центральные плановые органы не имели средств вывести экономику из застоя. Поэтому партийно–государственные круги взяли на вооружение более плюралистские, менее централизованные стратегии, способствующие нововведениям и одновременно позволяющие бюрократам сохранять руководящую роль в принятии экономических решений. Они боролись за превращение Вьетнама из поля битвы в рыночную площадь.

Идеологи КПВ всегда приспосабливали марксизм–ленинизм к национальным особенностям Вьетнама; по мере того как в 80–е годы набирал силу бюрократический авторитарный тип ведения политики, на первое место выходил национализм. Экономическое процветание нации стало более важной задачей, чем воспитание социалистической личности в духе альтруизма. Материальные стимулы были призваны дать толчок расширению экономического производства. Вьетнамский коммунизм предполагал прежде всего приверженность патриархальной семье. Взаимоотношения между правителями и управляемыми строились на базе личных связей, а не на элитизме. КПВ все еще претендовала на «руководящую роль» в политической системе, и, допустив общепартийную дискуссию по поводу плюрализма, запретила многопартийные выборы в Национальное собрание.

В структурном плане вьетнамский режим больше открыт для личных источников информации, необходимых для эффективного осуществления политики. Идеологические репрессии сократились, хотя полиция сохранила за собой полномочия подавлять неорганизованные оппозиционные выступления. По мере того как провинции и регионы получали больше политической самостоятельности, усиливалась децентрализация. В частности, на Юге партийные кадры, правительственные чиновники и частные предприниматели действовали весьма независимо от жесткого контроля Ханоя. Хотя КПВ и попыталась координировать действия правительства, ей пришлось столкнуться с крайней фракционной разобщенностью. Здесь, как и в Китае, шла борьба идеологических «пуристов» («красных») с более прагматичными технократами («специалистами»). Наиболее ортодоксальные марксисты–ленинисты стремились быстро построить социализм с помощью тактики элитистской мобилизации: централизованного государственного планирования, правительственного контроля над ценами, создания моральных стимулов для рабочих и введения кооперативной собственности на фермы и промышленные объекты. В отличие от них более прагматичные реформаторы, которые вошли в высший эталон власти в середине 80–х годов, полагали, что переход к социализму займет много времени. В промежуточный период правящему режиму следует установить «социалистическую демократию» с многоотраслевой товарной экономикой, соединяющей государственное планирование с действием рыночных механизмов. Реформаторы отдавали предпочтение программам, ставящим на первое место децентрализацию управления, осуществляемого специалистами, развитие легкой промышленности и сельского хозяйства, установление гибких рыночных цен, введение материального стимулирования (неравенства зарплат), частного надомного сектора, создание благоприятных условий для иностранных инвестиций.

После 1985 г. принятие решений в правительстве проходило под знаком прагматической стратегии децентрализации. — КПВ сформулировала общеполитическую линию. Долговременные планы намечались Государственной комиссией по планированию. После этого другие институты — как общественные, так и частные — брали на себя воплощение в жизнь общих директив. Данные структуры включали семейные фермы, производственные объединения, кооперативы, государственные предприятия, отечественные частные фирмы, а также зарубежные инвестиционные корпорации, работающие на основе создания совместных предприятий. Частные фирмы, главным образом семейные, занимались розничной торговлей, сельским хозяйством, сферой услуг и мелкими отраслями промышленности. Зарубежные корпорации из Тайваня, Гонконга, Франции, Австралии, Южной Кореи и Японии делали инвестиции в пищевую промышленность, лесное хозяйство, строительство отелей, развитие туристических регионов, добычу нефти, транспорт, телекоммуникации, сталелитейную и обрабатывающую отрасли промышленности. В условиях бюрократического авторитарного режима объектом контроля центрального правительства являлся более ограниченный спектр деятельности, чем в мобилизационной системе. Государство было уже не собственником всего капитала, а управляющей, направляющей и регулирующей силой на рынке. Государственные предприятия стали получать меньше субсидий; ставшие самостоятельными руководители зависели от прибылей. Повышение процентных ставок и девальвация валюты означали больший упор на рынок. Отпуск цен и расширение рыночной торговли снизили нехватку продуктов питания и потребительских товаров.

Руководители Коммунистической партии Вьетнама стремились установить более институционализированный и в то же время более адаптируемый режим. Важную роль стали играть управленцы, юристы, технократы и активные политики. Члены Национального собрания корректировали предложения министров, доводили до их сведения требования избирателей. Постоянный комитет Национального собрания рассматривал кандидатуры на .посты в правительстве; другие комитеты обсуждали бюджеты министерств. Выступая от лица инженеров, ученых и менеджеров, технократы способствовали развитию науки, технологий и методов рационального хозяйствования. Судьи также получили большую независимость от КПВ; они настаивали на необходимости институционализации стабильных правовых процедур и управленческих инструкций.

Несмотря на попытки институционализации, бюрократическая авторитарная система все еще имела слабый правовой фундамент. Между сферами компетенции партии и правительства не существовало четких функциональных разграничений. Например, партия осуществляла кадровую политику в отношении законодателей и высшего эшелона государственных служащих. Хотя КПВ претендовала лишь на разработку основных направлений, «генеральной линии» политики, зачастую она бралась за формулирование и даже осуществление тех или иных частных правительственных программ. Поэтому процесс проведения политики зашел в тупик. Уход от ответственности препятствовал эффективности действий. Расплывчатые законы относительно прав собственности, ипотеки, прав на землю, владения недвижимостью и сделок мешали нормальному функционированию рыночной экономики. Неэффективность политического курса являлась результатом неспособности создать необходимые институты с четко обозначенными нормативными обязанностями.

Коррупция в партийно–государственных кругах ослабляла легитимность режима. Даже если профсоюзы, крестьяне, частные университеты и пресса получили бы больше самостоятельности, они все равно оставались бы под контролем КПВ, ограничивающей их инициативу. Таким образом, граждане оказались отчуждены от бюрократической авторитарной системы.

Высокий уровень безработицы, низкие темпы роста и инфляция также ухудшали отношение народа к правящему режиму. Ослабленный неразвитостью промышленной базы, недостаточной инфраструктурой, военной разрухой и отсутствием контактов с другими странами, а также торговым эмбарго США, Вьетнам не смог добиться таких же высоких темпов роста, как Китай в 80–е годы. Региональная автономия в принятии экономических решений привела к такой коррумпированности местных правящих бюрократов, что стала мешать повышению темпов роста. Неэффективные механизмы снабжения, хранения и спекуляция породили нехватку потребительских товаров, обостряя инфляционные процессы. Росту безработицы в городах способствовала демобилизация военных и отсталость промышленного сектора. Поэтому правительство Вьетнама вынуждено было создавать более благоприятные условия для отечественных частных предприятий и зарубежных инвестиционных корпораций, надеясь ускорить темпы развития, снизить безработицу и улучшить обеспечение потребительскими товарами повышенного спроса.

Коррумпированность чиновников была бедствием для экономики, соединяющей государственное планирование с рынком. Партийно–государственная элита покупала ресурсы, такие, как уголь, по назначенным Государственной комиссии по планированию низким ценам, а затем продавала их на рынке по гораздо более высоким ценам. Представители высшего эшелона власти и члены КПВ сдавали собственное жилье частным зарубежным корпорациям, получая огромную прибыль. Контролируя основные производственные ресурсы, партийно–государственная бюрократия могла преобрести потребительские товары, получить образование и медицинские услуги, не доступные рядовым вьетнамцам. Функционеры КПВ оказывали служебные услуги: выдавали лицензии своим клиентам. Вымогательства, взятки и другие проявления коррумпированности не только настраивали против них рядовых граждан, но и вызывали негодование высших партийных лидеров, бичевавших «бюрократическую болезнь»: высокомерие, элитизм, мандаринизм и некомпетентность.

Как и китайские партийно–буржуазные демократы, их вьетнамские коллеги не желали исправлять положение установлением более плюралистской согласительной системы. Вместо этого господствующей силой бюрократического авторитарного режима стали полиция, Народная армия Вьетнама и гражданская служба, контролируемые КПВ. Хотя экономический плюрализм процветал, политический плюрализм к началу 90–х годов еще не пробудился[131].

Военные перевороты в Латинской Америке

После второй мировой войны по всей Латинской Америке в результате многочисленных военных переворотов, особенно в период с начала 60–х по конец 70–х годов, были смещены законно избранные гражданские правительства. Согласительные системы вытеснены бюрократическими авторитарными. Военные перевороты происходили в тех обществах, где слабые гражданские институты не смогли установить свое влияние над вооруженными силами. В Китае и во Вьетнаме коммунистические партии контролировали армию. Как заявлял Мао, «винтовка рождает власть». Но «наш принцип состоит в том, что этой винтовкой командует партия, а винтовке никогда не будет позволено командовать партией»[132]. В Латинской Америке ситуация была противоположной: еще со времен испанских поселенцев начала XVI в. армия играла господствующую роль в политической жизни. Даже в XX в. политические партии и социальные группы редко получали власть, достаточную для противостояния активному вмешательству военных в осуществление политики. Тем не менее в последнее столетие социальный плюрализм сохранял здесь более сильные позиции, чем в Китае или Вьетнаме. В таких странах, как Аргентина, Бразилия, Чили и Уругвай согласительные и бюрократические авторитарные режимы периодически сменяли друг друга. Перевороты, происходившие в период с 1964 по 1973 г. и низвергавшие законно избранные гражданские правительства, имели своей целью укрепление капиталистической экономики и вытеснение с политической арены левых сил, поддерживавших социалистические, коммунистические и популистские программы. Этим переворотам предшествовало усиление структурных, культурных и поведенческих конфликтов.

Гражданская проправительственная коалиция была слишком слабой, чтобы помешать вмешательству военных. Вооруженные силы обладали возможностями, позволявшими им не подчиняться приказам гражданских лиц. Они держали под контролем репрессивные силы, действовали тайно, были хорошими специалистами и организаторами, что необходимо для управления бюрократическими институтами. Гражданские организации, такие, как политические партии, законодательные органы и суды, в силу разобщенности часто не могли противостоять им. Влиятельные социальные группы (бизнес–корпорации, землевладельцы, религиозные деятели) были настороены против гражданских политиков и приветствовали приход к власти военных. Если переворот, направленный на свержение законно избранного правительства, получал поддержку со стороны ТНК или правительства США, то такая помощь приводила к краху согласительной системы.

Кризисы легитимности подрывали структурную власть согласительных режимов и повышали вероятность воцарения бюрократических авторитарных систем. Ожесточенные конфликты между группами влияния, выливавшиеся в насилие и политические беспорядки, делали согласительные системы уязвимыми. Законно избранные правители были не в состоянии примирить противоречивые интересы. Им было трудно выработать консенсус между различными группами, делящими между собой политическую власть. Кроме того, у них не было репрессивных сил для подавления антиплюралистической оппозиции, считавшей незаконной согласительную систему.

В условиях падения легитимности избранных гражданских чиновников военные лидеры приходили к заключению, что те не обладают ни волей, ни властью для защиты интересов вооруженных сил. Цена пребывания у власти гражданских лиц перевешивала все выгоды от их правления. Согласительная политика ставила под угрозу корпоративные, классовые и идеологические интересы. Всякий раз, когда президентская гвардия, рабочая милиция и другие объединения начинали представлять угрозу для корпоративных интересов военных, происходил переворот. Корпоративные интересы заключались в независимости при назначениях на военные должности, в присвоении офицерских званий, выработке оборонительных стратегий, составлении программ военного обучения, поддержании порядка и национальной безопасности. Часто личные интересы сливались с корпоративными: военные хотели получить крупные бюджетные ассигнования не только на вооружение и боевую подготовку, но и на повышение окладов, легковые автомашины, пенсии, медицинское обслуживание и жилье. В переворотах, происшедших в Бразилии и «в южном конусе» (Аргентине, Чили, Уругвае), кроме того, были замешаны и классовые интересы. Большинство старших офицеров происходили из аристократических землевладельческих семей или семей, принадлежавших к высшему звену — промышленникам, государственным служащим и военным чиновникам. По их мнению, радикальные марксистские партии и профсоюзы угрожали безопасности как капиталистов, так и нации в целом. Вооруженные силы, чьей обязанностью было защищать нацию от внешнего и особенно от внутреннего врага, полагали, что законно избранные гражданские политики, обещавшие введение эгалитаризма, ставили под угрозу не только экономический рост и капитализм, но и гражданское единство и христианскую веру. Так, материальные интересы сливались с духовно–нравственными и идеологическими ценностями. Тот факт, что гражданские лидеры не могли отстоять эти интересы и ценности, увеличивал вероятность переворота.

Кризис, порождающий деинституционализацию, заставлял обращаться к бюрократической авторитарной системе. Разрываемые жестокими конфликтами, южноамериканские страны не имели процедурного консенсуса, необходимого для согласования разнообразных интересов и ценностей. Офицеры армии не считали себя обязанными по закону подчиняться избранным гражданским лидерам. В условиях слабой зависимости от правовых норм гражданского контроля вооруженные силы осуществляли переворот всякий раз, когда их интересы были ущемлены.

Поведенческий кризис также усиливал вероятность военного переворота. Слабые гражданские лидеры не могли предложить государственной политики, способной справиться с такими проблемами, как высокий уровень инфляции, стагнация экономики, внешнеторговый дефицит и политическое насилие в стране. Ориентированные на поддержание политического порядка и экономического роста военные часто осуществляли переворот, в результате которого к власти приходили технократы, профессионалы и управленцы. Вместе с военной элитой такие гражданские технократы пытались вытеснить с политической арены радикально настроенные профсоюзы, а также те политические партии, которые организовывали общественную деятельность во времена правления согласительного режима. Хотя рядовые граждане редко принимали участие в переворотах, их слабая поддержка находившихся у власти гражданских правительств подталкивала военных к действиям[133].

Перевороты, произошедшие в Бразилии, Аргентине, Чили и Уругвае с 1964 по 1976 г., имеют общие принципы перехода от согласительного к бюрократическому авторитарному режиму. Гражданские правительства распадались потому, что не могли создать вокруг себя сильной коалиции, которая заставила бы военных считаться с согласительной системой. Правительственные институты, политические партии и социальные группы (землевладельцы, деловые ассоциации, религиозные деятели) ослаблены раздробленностью. Вместо того чтобы сплотиться вокруг стоящей у власти гражданской администрации, многие группировки поддерживали военных. Такое положение лишало правительство возможности принимать решения. Президент, как правило, сталкивался с оппозицией со стороны враждебного ему конгресса. Институт президентской власти не располагал ни репрессивной, ни консенсуальной властью, необходимой для сдерживания военных: В Чили суд признал правомочным переворот, свергнувший президента Сальвадора Альенде (1973). Ни Альенде, ни президенты Бразилии (1964), Аргентины (1976) и Уругвая (1973) не могли полагаться на сплоченные политические партии в организации поддержки режиму и создании коалиции с сочувствующими группами. Разобщенность рабочего движения лишала гражданских лидеров такого источника поддержки, как солидарность рабочего класса. Деловые ассоциации в этих странах были на стороне организаторов переворота. Землевладельцы отвергали программы перераспределения земли, выдвинутые Сальвадором Альенде и президентом Бразилии Жоао Гулартом. Католическая церковь в Чили и особенно в Аргентине приветствовала приход к власти военных, считая, что армейские офицеры восстановят порядок и будут придерживаться в своей политике принципов христианства. Президенты Альенде и Гуларт столкнулись с сильной оппозицией со стороны ТНК и правительства Соединенных Штатов; эти иностранные институты заявляли, что левые движения составляют угрозу капитализму, проводят ошибочную социалистическую политику и грозят Западу «коммунистической» агрессией. С начала 60–х и до середины 70–х годов правительство США предоставляло аргентинским военным оружие и военных советников, а также осуществляло техническую подготовку армии. Это усилило решимость военных элит свергнуть гражданских президентов, не способных обеспечить быстрые темпы экономической модернизации и дать нации правительство, которое бы гарантировало ее безопасность.

Когда политический процесс заходил в тупик, деинституционализация увеличивала вероятность переворота. Большинство латиноамериканских стран, включая и те четыре, о которых шла речь выше, страдали от персонализма правления. Даже в условиях раздробленности президент обладал большей властью, чем законодательные или судебные органы. Политический процесс опирался на отношения типа «патрон — клиент». Президент выступал в роли суперпатрона, раздающего политическую поддержку в обмен на ресурсы (покровительство, кредиты, контракты, лицензии). Государственные институты оставались слабыми. Личные связи представителей власти играли большую роль, чем нормы гражданского общества. Рассматривая конфликт интересов как незаконный, многие латиноамериканские элиты так и не выработали надежного процедурного консенсуса как средства примирения разногласий. Законы не могли оградить гражданскую администрацию от произвола военных. Для многих гражданских лиц, поддерживавших путчистов, военный переворот представлялся наиболее эффективным и легитимным способом подавления нелегитимных конфликтов.

Деинституционализацию и недееспособность правительственных институтов усиливало презрительное отношение военных элит к легитимности согласительных систем. С их точки зрения они не принимали во внимание корпоративные, личные, классовые и идеологические интересы вооруженных сил и их союзников. Заявляя о том, что ущерб от правления гражданских администраций превосходит выгоды такого правления, военные видели в этом основание для захвата верховной власти. Следуя прусской традиции, чилийские, аргентинские и бразильские военные считали, что президенты угрожают их корпоративной автономии, принимая, в противовес офицерам, сторону призываемых на военную службу рядовых, организуя рабочую милицию и вмешиваясь в решения армейских чиновников. Хотя угроза корпоративным интересам являлась более важным мотивом для переворота, чем личные интересы, они полагали, что их правление обеспечит увеличение правительственных ассигнований на их зарплаты, пенсии, жилье и здравоохранение.

Классовые интересы также служили мотивом к перевороту во всех четырех странах. Сторонники ускорения экономического роста, снижения инфляции и осуществления модернизации с помощью государственной поддержки развитию частного предпринимательства и инвестиций зарубежных корпораций, инициаторы переворота опасались угрозы капиталистическому развитию со стороны левого движения. По мнению военных и их союзников в лице гражданских бизнесменов, радикально настроенные профсоюзы требовали слишком высоких зарплат. Бразильские и чилийские крестьянские ассоциации захватывали землю; политика перераспределения земли угрожала интересам крупных землевладельцев. Под предводительством молодых людей против слабого согласительного правительства организовывались партизанские движения, например: Левое революционное движение в Чили, Перонистское движение, носившее левацкий характер, и троцкистская Народно–революционная армия Аргентины, уругвайское Движение национального освобождения (Тупамарос) и радикально–католические группы в Бразилии. Предполагая, что эти движения связаны с левыми фракциями политических партий — социалистами, коммунистами, перонистами, — военные считали, что они представляют угрозу национальной безопасности.

Идеологические ценности сливались с капиталистическими интересами, усиливая тем самым военное противостояние гражданскому правительству. «Внутреннего врага» стали ассоциировать с атеизмом, неверностью и бесчестием. Считая себя стражами национальной безопасности и защитниками внутреннего порядка, вооруженные силы оправдывали перевороты как единственный способ сохранить христианскую, западную, капиталистическую цивилизацию.

Слабое гражданское правительство и отказ масс от поддержки согласительного режима также способствовали переворотам в Латинской Америке. Политические «патроны» выторговывали правительственные блага для своих «клиентов», однако поддерживающих их действующих политиков оказалось немного и действенной коалиции не получалось. Рассматривая политику как игру, в которой невозможно выиграть, находившиеся у власти гражданские политики не могли найти компромисс и сформулировать политику, способную удовлетворять интересы различных групп. Низкие темпы роста, спад производства, снижение реальных доходов и инфляция мешали им вести выигрышную игру, приносящую достаточно средств для субсидирования правительственной поддержки. Переворотам предшествовала не только экономическая стагнация, но и широкомасштабное насилие. Политические убийства, ограбления банков и похищения детей свидетельствовали о неспособности гражданских правительств улаживать конфликты мирными средствами. Левые партизаны вели бои с правыми военизированными организациями. Общество поляризовалось, но не на бедных и богатых, а на сторонников правительства и их социально–разнородных противников. Поддерживаемые ведущими оппозиционными организациями и определенными категориями населения вооруженные силы, свергавшие согласительные системы, брали на себя обязательство обеспечить развитие капитализма при сохранении существующего политического строя[134].

Заключение

Переход к бюрократической авторитарной системе являлся следствием неспособности правящих элит преодолеть кризисы неповиновения, деинституционализации и нелегитимности. Неповиновение было вызвано тем, что элитистские мобилизационные и согласительные системы оказывались политически недееспособными. Бюрократические авторитарные лидеры обещали более быструю, эффективную и последовательную модернизацию. Деинституционализация началась в Советском Союзе, Китае и Вьетнаме после смерти их вождей. Бразильцы, аргентинцы, чилийцы и уругвайцы в период правления лидеров согласительного типа также жили в условиях слаборазвитой институциональности. Действия правительственных учреждений не регулировались никакими четкими нормами. Во всех этих странах эффективной переработке политической информации мешал персоналистический стиль правления, произвол в принятии решений и отсутствие разграничений властных полномочий. Без установленных процедур механизма передачи власти и договоренностей о распределении обязанностей в правительстве ни элитистская мобилизационная, ни согласительная системы не могли эффективно осуществлять государственную политику. Сторонники бюрократического авторитарного режима ожидали, что стабильные и ясно обозначенные нормы будут последовательно воздействовать на политический курс. И коммунистическая мобилизационная, и латиноамериканские согласительные системы трансформировались в бюрократические авторитарные системы потому, что утратили легитимность. Они не могли обеспечить ни материальные блага, ни духовно–идеологические ценности, которые бы послужили оправданием их правления. Хотя элитистские мобилизаторы и предоставили некоторые конкретные блага, они не смогли реализовать утопического обещания создать бесклассовое общество и воспитать гуманную социалистическую личность. Южноамериканским странам, в которых военные перевороты происходили довольно часто, не хватало некоего общеморального видения, которое позволило бы им ликвидировать конфликты между ценностями и интересами различных групп. Без ярко выраженной легитимности, основанной на идейной приверженности или на точном расчете, эти системы превращались в бюрократические авторитарные режимы.

Триумф бюрократизма и авторитаризма способствовал выработке политики, главной целью которой было поддержание порядка. Участие масс в процессе принятия политических решений шло на спад. Чиновники считали, что их активизация приведет к хаосу. Направление политическому курсу начали задавать бюрократы, технократы, интеллигенция, полицейские и офицеры вооруженных сил. Главным фактором сохранения порядка стало не достижение консенсуса, а упор на репрессивные силы.

Победа бюрократического авторитарного способа привела к социальному неравенству. Забота о повышении темпов роста и накоплении капитала оттеснила на второй план политику перераспределения доходов. Отмена гражданских свобод, особенно тех, которыми пользовались активисты независимых профсоюзов, журналисты, левые преподаватели, радикальные священники и критически настроенная интеллигенция, ослабляла притязания любого правительства на проведение эгалитарной политики.

Глава 9 Переход к согласительной системе

В конце XX в. согласительные системы воспринимались как своего рода провозвестники будущего. После поражения во второй мировой войне нацистской Германии, фашистской Италии и имперской Японии союзнические силы вместо бывших элитист–ских мобилизационных систем установили демократические режимы. Сорок лет спустя в странах Восточной Европы, Латинской Америки, Южной Корее и на Тайване произошло крушение бюрократических авторитарных систем и образование более плюра–листских правительств. Бюрократические элиты — будь то аппаратчики коммунистической партии или кадровые офицеры — разделили власть с законно избранными гражданскими лидерами. Выборы на конкурентной основе позволили гражданам избирать ряд правительственных лидеров, в частности законодателей и президента. Возросло влияние на политический процесс со стороны парламентов и независимых судов. Разработка правовых процедур ограничила произвол при осуществлении властных полномочий. Средства массовой информации и независимые ассоциации — профсоюзы, этнические группы, церкви, студенческие организации, экологические движения — получили частичную независимость от правительственного контроля. Даже не будучи плюралистическими демократиями, режимы Восточной Европы, Латинской Америки, Южной Кореи и Тайваня по крайней мере напоминали конкурентные олигархии, выступавшие за расширение гражданских свобод, плюрализм, соперничающие с бюрократическими авторитарными элитами за политическое господство. Какие же структурные, культурные и поведенческие кризисы обусловили появление согласительных систем в период конца 40–х — начала 80–х годов?

Поражение в войне элитистских мобилизационных систем

Подобно тому как возникновение фашистско–нацистских режимов отчасти обусловливалось ситуацией на мировой арене, так и установление после второй мировой войны в Западной Германии, Италии и Японии согласительных систем — сложившейся к тому времени геополитической обстановкой. Поражение в войне трех держав «оси» положило конец господству в этих странах элитистских мобилизационных систем, разрушило их легитимность и деинституционализировало репрессивные режимы. Правительственные чиновники союзнических держав, в частности США, установили репрезентативные институты, в условиях действия которых к власти пришли лидеры христианско–демократической, либерально–демократической и социал–демократической партий.

Период после второй мировой войны был менее благоприя–тым в политико–экономическом смысле для становления согласительных систем. После первой мировой войны европейское общество расколола классовая вражда. Левые радикалы боролись с правыми реакционерами. Левые партии призывали промышленный рабочий класс и беднейшее крестьянство к введению коллективной собственности, народных советов и установлению не совместимого с управленческим рабочего контроля на фабриках. Консервативные элиты, пользовавшиеся поддержкой семейных фермеров, землевладельцев, бизнесменов и представителей высших кругов общества, смыкались с фашистскими или нацистскими партиями. В экономической политике, направленной на снижение затрат, сведение до минимума государственного планирования и ограничение свободной торговли во всем мире, ведущие роли играли корпорации. Правительство Соединенных Штатов, отказавшееся от активных действий на международной арене, проводило политику протекционизма и изоляционизма. Карательные программы репараций в отношении Германии усиливали общий экономический хаос. Не только в Германии, но и во всей Европе высокая инфляция 20–х годов, сменившаяся депрессией 30–х годов, лишила легитимности демократические правительства. Страшась «перманентной революции», которой угрожали большевики, консервативные элиты Германии, Италии, Австрии, Франции и стран Восточной Европы сплотились вокруг нацистско–фашистских партий.

После второй мировой войны перспективы демократизации в Западной Европе и Японии были более обнадеживающими, чем прежде. Поражение в войне дискредитировало нацистско–фашистские режимы. На правом фланге партии консерваторов и христианских демократов объединились с социал–демократами в составе коалиционных правительств. На левом фланге профсоюзы и демократические социалистические партии выступали в поддержку реформистской политики, направленной на достижение согласия между трудом и капиталом, умеренное повышение зарплат и щедрые ассигнования на социальную сферу. Вместо того чтобы устанавливать рабочий контроль на фабриках, левые организации пытались добиться взаимодействия между руководством, представителями профсоюзов и правительственными чиновниками. Несмотря на сохранение управленческого контроля, профсоюзы получили больше возможностей влиять на директоров предприятий при разрешении трудовых споров. Опасаясь повторения депрессии, правительственные чиновники с начала 50–х до середины 70–х годов проводили кейнсианскую политику. Участие государства состояло в предоставлении инвестиций и осуществлении всесторонних социальных программ.

Правительство Соединенных Штатов более активно, чем в 20–е годы, участвовало в восстановлении разрушенных обществ. По «плану Маршалла» для европейских наций, включая Германию и Италию, были созданы фонды капитального инвестирования, что обеспечивало финансовую стабильность, рыночную систему цен и свободу торговли. Высокие инвестиционные расходы при умеренном повышении зарплат обусловили низкую оплату труда на единицу произведенной продукции, это привело к высоким темпам роста. Ведомства США помогли также финансировать немецкие военные репарации. Под руководством генерала Дугласа Макартура американские оккупационные власти перестроили экономику Японии. Эта программа предусматривала перераспределение земли в Японии в пользу независимых фермеров, финансовую поддержку и расширение доступности образования. Япония, Западная Германия и Италия отказались от империалистической экономической автаркии и активно включились в мировую капиталистическую экономику. НАТО создала всеевропейские силы для предотвращения возможной советской военной интервенции. Ограничив власть национальных армий, она усилила гражданский контроль над военными.

Хотя советское правительство поддерживало коммунистические партийно–государственные правительства в послевоенной Восточной Европе, большинство западноевропейских коммунистических партий выступало за парламентские формы правления. Объединившись во время войны с другими антифашистскими силами, они придерживались демократических процедур улаживания конфликтов. Даже сильные коммунистические политические партии во Франции и Италии предпочли путь реформирования капитализма и борьбы за более широкое представительство левых сил в политике, а не установление государственного социализма в духе ленинизма.

В результате в Западной Европе и Японии с 1950 по 1975 г. происходило ускорение экономического роста, снижение безработицы, обуздание инфляции и повышение равенства в доходах. Таким образом, плюралистические демократии достигли всеобщей легитимности. Демократические правила политической игры воспринимались положительно. Согласительные нормы примирения разногласий и осуществления государственной политики были институционализированы. К 1990 г. Япония и все западноевропейские страны, даже бывшие бюрократические авторитарные режимы Греции, Португалии и Испании, функционировали как вполне стабильные согласительные системы[135].

Крушение бюрократических авторитарных систем

Одним из самых поразительных политических событий конца XX в. был распад бюрократических авторитарных режимов. В бывшем Советском Союзе и Восточной Европе кончилось правление коммунистических партий. СССР распался на пятнадцать независимых государств. Югославия превратилась в воюющие между собой этнические государства. Чешские и словацкие лидеры договорились о создании двух независимых республик. Германская Демократическая Республика объединилась с Федеративной Республикой Германии. В большинстве латиноамериканских стран политическая власть перешла к законно избранным гражданским политикам. Южная Корея и Тайвань добились большего плюрализма и гражданских свобод.

Внутри слабых согласительных систем шла борьба за политическое господство между бюрократическими авторитарными элитами и лидерами согласительного типа. Демократические лидеры провозглашали свою приверженность идеалам либерализма: гражданским правам и свободам, правовому ограничению правительственного произвола, выборам на конкурентной основе и повышению роли закона. Несмотря на то, что бюрократические авторитарные чиновники сопротивлялись становлению плюралистической демократии, они вместе с гражданскими политиками демократического направления поддерживали рыночную экономику, включая защиту права частной собственности[136].

Возникающие внутри страны и в международном масштабе \ структурные кризисы привели к распаду коалиции, поддерживавшей режим. Единство военных или коммунистических партий распалось, что усилило позиции социальных групп, выступающих за гражданские свободы. К их числу относились студенческие ассоциации, профсоюзы, церкви и организации профессионалов (юристов, журналистов, интеллигенции, поэтов, художников, музыкантов, драматургов, духовенства и учителей). Рост оппозиции за рубежом военному или коммунистическому господству способствовал победе согласительных систем. Становлению согласительных режимов оказывали помощь Соединенные Штаты, Советский Союз, Ватикан и межправительственные организации, такие, как Европейский Союз (ЕС), Организация американских государств (ОАГ), ООН и Международный суд ООН.

Деинституционализация ослабила процедурную легитимность бюрократических авторитарных систем и стимулировала стремление к демократизации. Она возникала, когда бюрократические правила вступали в конфликт с неформальными нормами. С одной стороны, они стимулировали личные успехи, равенство перед законом, установленный, основанный на иерархии порядок. С другой — существующие неформальные нормы позволяли бюрократам принимать решения в соответствии с традициями (этническими или родственными связями), элитарными привилегиями, персональным фаворитизмом и фракционностью. Политический процесс оказывался во власти коррупции и хаоса. Принятие решений в правительстве становилось слишком произвольным и неэффективным. Процедурная легитимность снижалась. Согласительные лидеры получали поддержку от правящих кругов и рядовых граждан, приветствовавших большую открытость политических систем, ограничивающих волюнтаризм и коррумпированность чиновников в законодательном порядке. Идущее сверху приспособленческое поведение соединилось с популистской мобилизацией снизу; так возник поведенческий кризис, преобразовавший бюрократическую авторитарную систему в согласительный режим. Чиновники не могли ни сформулировать, ни проводить политику, которая могла решить внутренние и внешние проблемы. Управляя с помощью репрессивных методов, государственные бюрократы не считались с исходящими от низов правительственной иерархии инициативами. Подчиненные избегали риска; они передавали лишь ту информацию, которая была нужна политикам. Не получая точной и полной информации, необходимой для выработки эффективной политики, руководители не могли контролировать новую ситуацию. Считая, что их безопасности что–то угрожает, бюрократы продолжали избегать риска и не выдвигали инновационных программ. Следствием этого явился застой. Социально–политический кризис углублялся.

С точки зрения рационального выбора переход к согласительной системе произошел, когда бюрократические элиты почувствовали, что цена продолжения военного или коммунистического партийного правления превышает ожидаемые выгоды. Перед ними встал выбор: продолжать подавлять оппозицию или проявить большую терпимость. Подавление длилось до тех пор, пока выгоды, получаемые от репрессивных методов, превышали потери, наносимые ими. Толерантность же появилась, когда выгоды от стратегии приспособления перевесили сопряженные с ней ощутимые затраты. Представление о выгодах и потерях формировалось под влиянием культурных ценностей и структурных взаимосвязей.

Чиновники действующего правительства выбирают репрессивные методы, когда цена терпимости представляется слишком высокой. Тогда в политическом процессе главную роль начинают играть «ястребы». Их цель — удержать власть или сохранить такие ценности, как, например, христианская культура в Южной Америке или марксизм–ленинизм в Восточной Европе. В структурном плане эти сторонники жесткой линии готовы к консенсусу, основанному на тесной организационной координации, идеологической солидарности и контроле за репрессивными силами. Возглавляли оппозицию радикалы; они стремились к непосредственной трансформации правительства и общества в целом. Несмотря на идеологическую риторику, этим диссидентским лидерам для достижения целей не хватало как раз организационного единства, идеологической солидарности и контроля за репрессивными силами.

Правящие круги стали предоставлять оппозиции большую политическую свободу, когда выгодность толерантности превысила ее цену. В этот момент значительное политическое влияние получили «голуби»; истинной целью они считали политическую свободу, а переговоры — наиболее эффективным способом для обеспечения справедливости, процветания, индивидуальных достижений и вертикальной социальной мобильности. В структурном плане сторонники мягкого пути обладали организационными ресурсами для формирования прочных союзов с реформистами, игравшими руководящие роли в оппозиции. Предпочитая ненасильственную стратегию, они полагали, что она является наиболее эффективным методом реализации их политических целей.

Как считает Роберт Далл, стратегические взаимодействия между правящими кругами и оппозиционными лидерами влияют на переход к согласительному режиму:

«Чем больше цена репрессий превышает цену толерантности, тем лучше становятся шансы конкурентного режима… Чем меньше цена толерантности, тем выше безопасность правительства. Чем выше цена репрессий, тем выше безопасность оппозиции. Условие, обеспечивающее высокую степень взаимной безопасности правительства и оппозиции — это предоставление последней широких возможностей оспаривать действия правительства»[137].

Бюрократы выбирали согласительную стратегию, если считали, что лидеры оппозиции, которые могут прийти к власти, будут защищать некоторые корпоративные интересы. Демократизация представлялась более достижимой, если за правящими кругами сохраняются ключевые посты в аппарате, в государственных учреждениях, контроль над решением политических проблем и гарантии со стороны новых лидеров правительства, что участвовавшие в репрессиях чиновники будут освобождены от ответственности за нарушения прав человека.

Помимо такой согласительной позиции имела место популистская, подрывавшая бюрократический авторитарный режим и работавшая на создание согласительной системы. В условиях репрессивного правления диссидентам приходилось решать, должны ли они демонстрировать внешнее послушание или же противостоять правящему аппарату. Если ощутимые выгоды противостояния перевешивали ожидаемые результаты, тогда наиболее вероятными были открытые антиправительственные выступления. Шансы успешного сопротивления возрастали, когда оппозиционное движение поддерживало высокий уровень организационной координации, идеологической солидарности и контроля над необходимыми ресурсами. Культурные ценности оппонентов формировали их решение оказывать сопротивление. Некоторые мобилизаторы были верны этическим ценностям: равенству, гражданским свободам и справедливости, основанной на уважении закона. Для этих «пуристов» протест против репрессивно–бюрократического режима был выгоден. Другие «популисты» примкнули к оппозиционному движению по более прагматичным соображениям. Политически активные, они считали, что Демонстрации, забастовки и митинги приведут к тому, что власть получат согласительные лидеры. Для этих прагматиков выгоды, ожидаемые от новой согласительной системы, превышали предполагаемые затраты на мобилизацию масс против бюрократического авторитарного режима[138].

Таковы предполагаемые причины распада бюрократического авторитарного режима и перехода к согласительной системе. Только по прошествии ряда лет мы сможем определить, утвердилось ли демократическое правление.

Крушение коммунистических режимов в государствах Восточной Европы

В 80–е годы в Советском Союзе и во всей Восточной Европе потерпело крах правление коммунистических партий. Правительственные учреждения и особенно законодательные органы и независимые суды усилили влияние на исполнительную власть в государстве. Выборы, в ходе которых шла конкуренция между различными политическими партиями, позволила электорату выбирать глав законодательной власти. Расширение гражданских свобод уменьшало насильственное вмешательство полиции и служб безопасности в жизнь граждан. Многочисленные социальные группы — профсоюзы, студенты, экологи, писатели, фронты гражданских действий — сформировали независимые добровольные организации, уже не контролируемые коммунистическими партиями. Появлению более плюралистичной политической системы сопутствовали упрочение рыночных механизмов и рост частных предприятий.

Коммунистические государства потерпели крах потому, что перестали воплощать собой суть ленинистской модели: сильная приверженность общества марксистско–ленинской идеологии, правление авангардной коммунистической партии, функционирование планируемой из центра государственно–социалистической экономики. До середины 80–х годов коммунистическая партия держала под контролем военных, полицию, средства массовой информации и государственные предприятия. Репрессивные органы правительства применяли физические санкции к диссидентам. Монополизировав официальные средства массовой информации, партия навязывала гражданам собственную интерпретацию истины. Кроме нормативного принуждения, репрессии в экономике были вызваны государственным контролем за процессом принятия экономических решений. Государственные предприятия обладали достаточными ресурсами и могли давать премии за гражданское послушание, а также наказывать (понижение в должности, увольнение) противников режима. Военно–экономическая поддержка СССР усиливала коммунистические режимы Восточной Европы. В конце 80–х годов оппозиционные круги и разочарованные граждане открыто отвергли эти три аспекта ленинской модели.

В качестве общезначимых принципов, руководящих политической деятельностью и мобилизующих массы, марксизм–ленинизм стал нелегитимен. Элиты, обладающие влиянием в обществе, отвергли эти абстрактно–утопические принципы. Массы с цинизмом воспринимали заповеди марксизма–ленинизма, особенно взятые в контексте реальной политической практики. Большее значение стали придавать конкретным плюралистическим ценностям: национализму, популизму, этническим и религиозным связям.

Коммунистическая партия как авангард мобилизации масс на социалистическое строительство распалась. С ослаблением контроля партии над правительственными учреждениями, социальными группами и гражданами усилилось неповиновение политическим директивам. Сложился определенный параллелизм власти. Коммунистическая партия управляла «формальным» сектором. Но раскол внутри правительственных институтов, таких, как партия, вооруженные силы, служба безопасности и гражданская правительственная бюрократия, снижал их способность контролировать общество, мобилизовывать массы или представлять интересы пролетариата. Большинство людей ушло от активной политической деятельности в «неформальный» сектор; семейные и соседские отношения, этнические объединения и религиозные союзы стали играть большую роль в личной жизни людей.

Государственная социалистическая централизованная плановая экономика с упадком коммунистической партии утратила эффективность. Сильные государственно–бюрократические ведомства были нацелены на производство вооружений, продукции тяжелой (выплавка чугуна и стали) и нефтехимической промышленности, но не уделяли внимания производству продуктов питания, товаров повседневного потребления и сфере услуг. В 80–е годы появилась «теневая» экономика, взявшая на себя обеспечение потребительскими товарами и услугами. «Теневая» рыночная экономика мешала работе государственных предприятий, так как работники перепродавали материалы со своих фабрик в частный сектор; следствием явилось снижение производительности труда. Государственные планы не выполнялись. Предприятиям не хватало материалов, передового технологического оснащения, отсутствовали также условия для хранения продукции и ее распределения. Такие ведомства, как министерство финансов и комитет по ценообразованию, не способствовали эффективному функционированию экономики. Директора государственных предприятий, которым было дано больше самостоятельности, в 80–е годы скрывали или давали неверную информацию о производительности, имеющихся запасах и спросе на продукцию. На рабочих деморализующе действовали нехватка потребительских товаров и политические репрессии. Поэтому производительность труда снижалась. К концу 70–х — началу 80–х годов экономическая депрессия стала бичом государственно–социалистических экономических систем в странах Восточной Европы[139].

Структурный, культурный и поведенческий кризисы служат объяснением краха данных трех ипостасей ленинистского коммунистического партийного государства. В структурном плане паралич партии и правительства привел к растущему неподчинению указам, исходящим от аппаратчиков. Так, в Советском Союзе к началу 80–х годов государственный контроль принял слишком бюрократизированные, застойные и негибкие формы. Столкнувшись с местным противодействием и коррупцией в республиках, Кремль начал терять руководство процессом принятия решений. Центральные партийно–правительственные институты не могли найти репрессивные или консенсуальные средства для упрочения поддержки общества. Секретарь Политбюро КПСС уже не мог непосредственно контролировать военных или милицию. Конфликт поколений в армии мешал ей выполнять роль стража советского режима. Офицеры вооруженных сил старше пятидесяти лет поддерживали тесное взаимодействие с партией и обороноспособность страны перед лицом западных капиталистических стран. Молодые офицеры, наоборот, выступали за модернизацию экономики, надеясь на получение с Запада передового вооружения и технологий. Рекрутируемые из числа городской молодежи, которой была свойственна вертикальная мобильность, выступали за расширение гражданских свобод, рыночные реформы и профессиональную армию, стоящую вне политики. Это поколение вооруженных сил не выказывало готовности использовать силу против групп, мобилизующих народ на противостояние правящему режиму. По мере того как советское общество становилось урбанизированным и индустриализированным, образованным и разнородным, знающая и подготовленная молодежь меньше поддерживала правящую КПСС. Находясь под впечатлением от технологического прогресса и расцвета гражданских свобод на Западе, такие социальные группы, как профессионалы, интеллигенция и молодые партийные кадры в городах, поддерживали движение общества к созданию согласительной системы. В республиках этнические группы и религиозные общины боролись за большую независимость от Москвы.

С 1970 по 1989 г. включительно Польша достигла большего плюрализма, чем Советский Союз; независимость социальных групп от контроля со стороны партии улучшила перспективы трансформации политической системы Польши в согласительный режим. Все большее влияние приобретали римско–католическая церковь, профсоюзное движение «Солидарность», частное фермерство и городские ассоциации интеллигенции и профессионалов. Коммунистическая партия — Польская объединенная рабочая партия (ПОРП) — обладала ограниченной властью над государством и, в частности, над социальными группами. В 80–е годы участились смены партийного руководства, сократилась численность членов; особенно незначительным было число ее сторонников в возрастной категории до тридцати лет. Контролируемые партией организации были немногочисленными по составу. Членами ПОРП являлись главными образом партийно–государственные бюрократы, руководители государственных предприятий, военные и полицейские. Рабочие, молодежь, студенты и критически настроенная интеллигенция сплотились вокруг движения «Солидарность». Столкнувшись с политической оппозицией и экономической стагнацией, ПОРП раскололась. Сторонники социалистического плюрализма, свободного рынка, государственной централизованной плановой экономики боролись за политическое господство. Поставленная перед фактом дезинтеграции, ПОРП не смогла ни сформировать коалицию, ни удержать контроль за правительственными репрессивными органами: армией и службой безопасности. После введения в конце 1981 г. военного положения начался процесс милитаризации правительства и партии. Наведя временный порядок, вооруженные силы не добились ни политических перемен, ни сдвигов в экономике. Введение военного положения не привело к подавлению «Солидарности». Зарубежные институты, особенно западноевропейские профсоюзы, Ватикан и правительство США, также ослабляли польский коммунистический режим, добиваясь от него мер по развитию плюрализма.

Когда в 1989 г. лидер СССР Михаил Горбачев согласился на создание в Польше коалиционного правительства, в которое вошли бы ПОРП и представители «Солидарности», это стало первым шагом к установлению согласительной системы. Выборы на конкурентной основе позволили членам «Солидарности» завоевать почти все места в верхней — законодательной — палате и более одной трети мест в нижней палате, выделенных для представителей профсоюзов. «Солидарность» получила возможность выдвинуть кандидатуры премьер–министра и членов кабинета. С разницей в один голос высший законодательный орган избрал президентом генерала В. Ярузельского, главнокомандующего вооруженными силами и бывшего Генерального секретаря ПОРП. Он оставался на посту до декабря 1990 г., когда польский электорат на президентских выборах отдал предпочтение главе «Солидарности» Леху Валенсе.

События, происходящие в Польше, СССР и Западной Европе, ослабили контролируемые коммунистическими партиями бюрократические авторитарные режимы и стимулировали движение к более плюралистическому демократическому правлению. Многопартийные выборы в Польше, венгерская программа маркетизации и введение в Советском Союзе гражданских свобод создали возможность зарождения согласительных систем в других восточноевропейских странах. В середине 1989 г. Генеральный секретарь КПСС Михаил Горбачев отверг всякую возможность советской военной интервенции, целью которой было бы сохранение в Восточной Европе власти коммунистических партий. Это затруднило попытки партийных элит сохранить власть и стимулировало оппозицию правящим режимам. Пример Западной Европы способствовал снижению легитимности партийной власти. В сравнении с жителями Восточной Европы западноевропейцы пользовались большими гражданскими свободами, большим выбором потребительских товаров и более передовыми технологиями, особенно в сфере электроники и информатики. Средства массовой информации Запада рассказывали жителям Восточной Европы о демократизации и капиталистическом процветании, о конце правления коммунистических партий в соседних странах — сначала в Польше и Венгрии, затем в ГДР, Чехословакии, Болгарии и Румынии. Режимы падали один за другим, как костяшки домино[140].

Распад коммунистических партийных государств был также вызван крахом легитимности марксистско–ленинских политических формулировок. Право марксистско–ленинской партии на господство не признавали ни обладавшие влиянием элиты, ни представители народных масс. Их материальная легитимность стала уменьшаться, когда обещания экономического процветания вступили в противоречие с неэффективным управлением экономикой партийно–правительственными ведомствами. Интеллектуалы–диссиденты подвергали критике коммунистические партийные режимы за нарушение этических принципов, таких, как справедливость, честность, истина, сочувствие к ближнему, гражданские свободы и достоинство личности. Разочаровавшись в ленинистской стратегии преобразования общества с помощью политических средств, многие диссиденты обратились к конституционному либерализму как новому источнику легитимности. Этнически национализм также представлялся более привлекательным, чем политические идеологии, основанные на пролетарском интернационализме, советском гражданстве или социалистической гуманности. В условиях снижения легитимности ведущие институты — партия, государственно–правительственная бюрократия, вооруженные силы, полиция — не могли сохранять контроль над обществом. К концу 80–х годов правящие режимы пали.

Господство коммунистической партии ослаблялось массовым цинизмом, соединенным с элитарной отчужденностью. Согласно выборочным опросам, проводимым среди граждан Советского Союза, Польши, Венгрии, Чехословакии и Болгарии, люди стремились к установлению смешанной экономики и государственного обеспечения сферы социальных услуг: здравоохранения, образования, пенсий, дешевого жилья, рабочих мест, а также ; культурных учреждений, таких, как библиотеки, театры и музеи. Люди предпочли бы, чтобы эта сфера стала более эффективной и приобрела эгалитарный характер. Экономическая политика пользовалась поддержкой масс постольку, поскольку она обеспечивала потребительские товары, повышение уровня жизни и умеренные зарплаты, размер которых зависел от квалификации и конкретного результата труда. В конце 80–х годов правящие режимы уже не обеспечивали данных благ. Граждане отвергли государственно–социалистическую систему за неэффективность, коррупцию и произвол. Они предпочитали режим, основанный на справедливости, стабильности процедур и эффективном распределении благ. Неспособность марксистско–ленинских идеологий институционализировать эти нормы во всех государственных инстанциях обусловили дальнейшую утрату легитимности коммунистическими партийными государствами.

Польский пример показывает неспособность коммунистической партии заручиться широкой легитимностью у населения, отвергшего Польскую объединенную рабочую партию как из материальных, так и из моральных соображений. В стране, где более 90% населения исповедует католическую религию, марксистско–ленинский атеизм лишал партию массовой поддержки. Институциональным воплощением духа польской нации являлась католическая церковь, а отнюдь не партия. После 1975 г. экономическое положение в этой стране особенно ухудшилось. Вместе с югославами поляки переживали период самой высокой инфляции в Восточной Европе. Повышение зарплат не успевало за ростом цен. Спрос превышал предложение. Нехватка капитала и потребительских товаров парализовала экономическую политику. Повсеместное распространение получило тайное накопление запасов частными лицами, типичными стали злоупотребления управленческого аппарата. Предвидя развал экономики, партийно–государственные чиновники погрязали в коррупции, взяточничестве и присвоении государственных фондов для приобретения частных вилл. Их деятельность не контролировалось ни конституционными нормами, ни марксистско–ленинской идеологией. Привилегии породили враждебное отношение к ним рядовых граждан Польши. В отношении к партии росло чувство отчуждения, цинизма, презрения и недоверия. Несмотря на то, что поляков устраивал высокий уровень занятости, образования и равенство полов, они отрицательно относились к привилегированному положению правящих кругов, плохим жилищным условиям, несовершенству системы здравоохранения, плохой экологической обстановке, высокой инфляции и злоупотреблениям властью партийно–государственных чиновников. В 80–е годы большинство поляков поддерживали такие гражданские свободы, как свобода слова, многопартийность, участие в политике и управлении широких масс[141].

С поведенческой точки зрения активность популистских движений подрывала власть коммунистического партийного государства. Диссиденты устраивали забастовки, возглавляли уличные демонстрации и организовывали антирежимные собрания. Этнические группы требовали большей политической автономии и даже независимости. Верующие лютеране–евангелисты в ГДР и католики в Польше, Венгрии и Чехословакии — стремились добиться более этичного, гуманного отношения со стороны государственной бюрократии, в частности, им нужны были свобода вероисповедания и право открывать школы, центры здоровья и социальные службы. Независимые профсоюзы боролись за материальные блага, повышение зарплат, увеличение пособий и производства товаров народного потребления, ограничение роста цен. Люди, входящие в объединения гражданского действия Хартия 77, Гражданский форум в Чехословакии, Союз свободных демократов и Союз молодых демократов в Венгрии, «Солидарность» в Польше — настаивали на доминировании гражданского общества над коммунистическим бюрократическим государством. Следуя популистским настроениям, эти диссиденты провозглашали консенсуальные ценности: общее благо, народную волю, общий интерес и активность граждан. Например, в Польше мобилизаторы «Солидарности» сплотили своих классовых сторонников на основе либерально–эгалитарных идеалов. Они вели кампанию за свободные профсоюзы, действующие независимо от государственного, партийного и управленческого контроля. Их политические требования сводились к равенству зарплат, налогов, субсидий, пенсий, равным возможностям для отдыха, а также обеспечения медицинскими услугами и жильем. Рассматривая «Солидарность» как социальное движение, ее сторонники отвергали централизованное бюрократическое правление и, в частности, привилегии для членов правительственной, партийной, военной и полицейской элит. «Солидарность» выступала за равенство граждан перед законом и беспристрастное отношение к польским гражданам со стороны правительственных чиновников. Наиболее мощной поддержкой это движение пользовалось среди рабочих в судостроительной, строительной промышленности и на транспорте. Поддерживали «Солидарность» также и католическое духовенство, интеллигенция, образованная молодежь и фермеры.

Какие мотивы заставляли диссидентов вступать в «Солидарность» и другие оппозиционные движения? В глазах «пуристов» коммунистическое партийное государство являлось разрушителем основных этических ценностей: истины, самоценности личности, достоинства, независимости и справедливости. Участие в антикоммунистических движениях было для них способом выражения собственных ценностных приоритетов. Прагматиков же в ряды оппозиции привели усиливающиеся ожидания того, что борьба с коммунистическим руководством будет успешной. Когда репрессии пошли на спад и коммунистическая партия утратила властные полномочия, были созданы небольшие местные вещательные сети. Все большее число людей заявляло об оппозиционности режиму. Средства массовой информации информировали о нарастающей враждебности масс по отношению к бюрократическому авторитарному правлению. По мере того как люди отходили от политического фатализма, возрастала активность их выступлений. Когда несогласие стало массовым, уменьшился страх перед наказанием. Росло число публичных выражений презрения к коммунистической системе. Теперь казалось, что выгоды борьбы против существующего режима перевешивали сопряженный с ней риск. Более молодая и образованная часть граждан считала, что переход к согласительной системе будет иметь благотворные последствия. Скептически настроенные в отношении коммунистического партийно–государственного правления, они выступали за гражданские свободы, многопартийные выборы и политический плюрализм[142].

Под давлением народа главенствующие коммунистические партийные круги, в частности в Советском Союзе, Польше и Венгрии, приняли стратегию приспособления. Партийные чиновники, включая советского лидера Михаила Горбачева, проводили политику расширения гражданских свобод, социального плюрализма, обеспечения доступа к различным источникам информации и введения правовых ограничений государственной власти. Политики демонстрировали поддержку рыночным механизмам, отечественным, частным предприятиям и усвоению достижений ведущих капиталистических стран в области торговли, капиталовложений и технологий. Высшие армейские офицеры, как правило в возрасте до 50 лет, в общем, поддерживали эти политические реформы. Хотя теперь часто высшие законодательные посты занимали не коммунисты, кадровые члены коммунистической партии все еще оставались на ответственных постах в государстве — в том числе на государственной службе, в органах безопасности, на постах директоров государственных предприятий и учреждений в сфере образования и здравоохранения. В бывших советских республиках большинство аппаратчиков коммунистической партии стали националистами и возглавили независимые национальные государства. Особенно хорошие возможности для сохранения контроля над экономическими и политическими институтами были у экс–коммунистов на периферии. Бывшие партийные кадры среднего звена стали руководителями государственных предприятий и СП. Некоторые сделались владельцами или директорами приватизированных компаний. Таким образом, бывшие действующие политики стали частными предпринимателями. Несмотря на имевшиеся впоследствии попытки снять бывших коммунистов и бюрократов с правительственных должностей и привлечь их к суду за репрессивные действия, старые партийные кадры все же получили некоторые выгоды от новых квазисогласительных систем[143].

Перспективы упрочения демократии и социализма в Восточной Европе туманны. Для того чтобы функционировать эффективно, согласительные системы нуждаются в наличии институтов интеграции и гражданских норм. При согласительном режиме сильные политические партии и добровольные ассоциации принимают активное участие в выработке правительственных решений. Путем обсуждения и примирения конфликтующих точек зрения участники процесса достигают единства и вырабатывают общеполитические предложения. Однако в начале 90–х годов в большинстве восточноевропейских стран раздробленность политических партий мешала интеграции на основе консенсуса. Добровольные ассоциации, также как и политические партии, не обладали реальной властью. Не имея денежных, организационных и информационных средств, они оказывали мало влияния на правительственную политику. Состоящие главным образом из людей свободных–профессий и интеллигенции, они не пользовались поддержкой в массах, в частности среди промышленных рабочих и фермеров. Их активисты организовывали массы, опираясь на этико–религиозные различия, а не в соответствии с общепринятыми нормами гражданского общества. Плюрализм привел к поляризации. Этнические, религиозные, классовые различия усиливались. Результатом этого, как показала Югославия, стали фанатизм, нетерпимость и гражданская война. В Венгрии сельское население соперничало с городским. Словаки добились независимости от чехов. Болгары попытались подавить национальные устремления турок. Румыны воевали с живущими внутри их страны этническими венграми. Повсеместно в Восточной Европе набирали силу антисемитизм и враждебное отношение к цыганам. В бывшем Советском Союзе этно–религиозная вражда разгоралась как внутри республик, так и между ними. Раздоры в обществе делали невозможным характерное для согласительной системы мирное урегулирование разногласий. По мере роста беспорядков и преступности полиция и военные вернули былое влияние. Президенты правили не столько с помощью решений, принимаемых законно избранными законодателями, сколько посредством указов. Усилилось давление в пользу восстановления бюрократического авторитарного режима. В политическом плане Восточная Европа стояла перед угрозой «латиноамериканизации» — речь идет о конкуренции между согласительной и бюрократической авторитарной элитами за политическое господство.

Переход от госсоциализма к капитализму также вызвал серьезные проблемы. Рыночные отношения и институты находились в зачаточном состоянии. Свободная конкуренция предполагает, что экономический обмен происходит в соответствии с определенными нормами, которые включают в себя соблюдение прав частной собственности, контрактов, правительственных инструкций, стабильности валюты и правового поля как общественного, так и частного принятия решений. К числу институтов, играющих ключевую роль, принадлежат коммерческие банки, правительственные налоговые службы, частные предприятия и организации, занимающиеся распределением ресурсов. Восточноевропейские страны, особенно бывший СССР, Болгария и Румыния, имели такие правовые нормы и сильные институты. Например, на территории бывшего Советского Союза единое торговое пространство распалось. Не существовало ни стабильной национальной валюты, ни центрального банка, который регулировал бы экономические операции. Каждая из независимых республик установила таможенные барьеры против товаров, ввозимых из других республик. Процветал «теневой» бартер. Слабость существующих институтов привела к нехватке товаров и продуктов. Из–за неспособности государств собирать налоги рос дефицит бюджета. Увеличивалась денежная масса. Объемы производства, особенно производства на экспорт, снижались. Росла безработица. Расширяющееся неравенство в доходах настраивало друг против друга этнические, религиозные и экономические группы. В условиях этой тяжелой ситуации главными советниками не только в бывшем Советском Союзе, но и по всей Восточной Европе стали неолиберальные экономисты. Некоторые из либералов–рыночников хотели воспользоваться государственной властью для укрепления нового класса национальных капиталистов как в городе, так и на селе. Другие занимали менее протекционистские позиции. Они выступали за приватизацию, налоговые льготы для отечественных и зарубежных инвесторов, маркетизацию, отсутствие государственного регулирования и делали ставку на западные капиталистические институты: ТНК, МВФ и Всемирный банк. Политика жесткой экономии ударила по городским рабочим: медленный рост зарплаты, запрет на забастовки, сокращение социальной помощи и урезание субсидий на питание и транспорт. Управляющие и технократы контролировали принятие политических и экономических решений. При прежнем режиме обществом управляли идеологи марксизма–ленинизма, партийные кадры и руководители государственных предприятий. В условиях новой рыночной системы главную ответственность взяли на себя неолиберальные технократы и менеджеры частных или государственных монополий. Несмотря на переход к капитализму, бюрократические авторитарные элиты сохраняли свое влияние на формирование политического процесса.

В конце 80–х годов процесс принятия политических решений в Восточной Европе по своему содержанию и результатам начал походить на латиноамериканскую модель. В частности, с 1950 по 1973 г. быстрое развитие промышленности в обоих регионах вызвало увеличение в составе населения числа интеллигенции, студентов, рабочих и служащих. Когда после 1975 г. темпы роста замедлились, эти группы были мобилизованы на создание свободной политической системы. Но ряд структурных особенностей — громоздкость правящей бюрократии, репрессивность полиции, недостаточная институционализация партийной системы и отсутствие сильных независимых профсоюзов — препятствовал становлению плюралистических демократий. В частности, в Латинской Америке большая внешняя задолженность, высокий уровень инфляции, снижение реальных доходов трудящихся и увеличение неравенства в доходах мешали переходу от военной диктатуры к эффективной согласительной системе[144].

Разложение военных режимов в Латинской Америке

В 80–е годы в Латинской Америке шла борьба за политическое господство между политическими лидерами, поддерживающими согласительные режимы, с одной стороны, и лидерами бюрократических авторитарных систем — с другой. В Бразилии и «южном конусе» законно избранные гражданские лидеры заняли оппозиционную правительству позицию. Вооруженные силы сложили с себя власть в Аргентине в 1983 г., в Бразилии и Уругвае — двумя годами позже, а в Чили — лишь в 1990 г. Какие же структурные, культурные и поведенческие условия положили конец правлению военных? Почему чилийцы установили у себя согласительную систему позже, чем аргентинцы, уругвайцы и бразильцы?

В структурном плане подчинение бюрократическому авторитарному правлению ослаблялось фрагментацией государства, институционализацией оппозиционных партий и коалиций антиправительственных групп. Согласительные методы получили официальный статус, когда возникло резкое разделение военной элиты на «голубей», предпочитающих более открытую политическую систему, и «ястребов», поддерживающих репрессивные методы. В частности, когда неполяризованные, обладающие институциональной базой политические партии бросают вызов государству военных и при этом по крайней мере одна партия представляет интересы элиты, внутри правящего режима усиливается позиция «голубей». В этих условиях наиболее вероятны постепенные перемены, что уменьшает связанные с системными изменениями опасности. Если бы отдельные слои среднего класса — бизнесмены, профессионалы, служащие — объединились с организованным рабочим классом, а не с военными или земледельческими элитами, эта межгрупповая коалиция усилила бы вероятность перехода к согласительной системе. В отличие от восточноевропейского сценария на Латинскую Америку западные институты оказывали не столь значительное воздействие. К середине 80–х годов «холодная война» пошла на спад. Глобальное влияние СССР ослабло. Поэтому угроза военному господству США со стороны служб национальной безопасности оказалась менее серьезной, чем в период с 1950 по 1980 г. Благодаря тому что про–капиталистические партии официально возглавили правительства, отход военных от власти уже не представлял опасности для таких иностранных частных инвесторов, как Соединенные Штаты и другие ведущие капиталистические страны[145].

Эти структурные условия объясняют, почему в Аргентине, Уругвае и Бразилии военные быстрее отказались от власти, чем в Чили. В сравнении с чилийскими аргентинские, бразильские и уругвайские вооруженные силы были более разобщены вследствие фракционного соперничества. Армию, военно–морские и военно–воздушные силы разделяли власть и борьба за верховенство. Военные элиты поддерживали контакты с политиками, требующими выборов гражданского правительства. Промышленные группы выступали против правления военных. Будучи не столь сильны, профсоюзы вместе с тем требовали создания согласительного правительства. Этот межклассовый союз, связывающий бизнес и рабочих, уменьшал власть военных над оппозиционными группами.

Для чилийских вооруженных сил была характерна большая сплоченность. Центральное место в политическом процессе занимал президент Аугусто Пиночет, а не группа лидеров. Если в Бразилии вооруженные силы соперничали с квазиавтономной службой безопасности, то в Чили президент Пиночет лично контролировал армию, тайную полицию, гражданскую службу и экономическую технократию. По сравнению с возглавляемой им армией, военно–воздушные и военно–морские силы были доста–точно слабы. Изолированная от гражданского общества армия рекрутировалась из отпрысков военных семей. В 80–е годы среди офицеров было несколько сыновей военных, входивших в 1927—1931 гг. в правительство генерала Карл оса Ибаньеса. Сильные экономические группировки, в частности латифундисты, экспортеры, банкиры, финансисты, монополисты и спекулянты, оказывали серьезную поддержку экономической политике Пиночета, приводившей к снижению инфляции, но в то же время к увеличению неравенства в доходах. И военные, и деловые элиты извлекали определенную экономическую выгоду, оказывая поддержку режиму Пиночета. Армейские офицеры получали высокие оклады и пенсии, личные резиденции и дорогие машины. Деловая элита пользовалась низкими налогами, экспортными субсидиями, банковскими гарантиями и правительственными ограничениями на рост зарплат рабочих. Государственные репрессии ослабляли политическую и экономическую силу профсоюзов.

С начала 80–х годов глубокий экономический кризис лишил доверия находящиеся у власти военные правительства, особенно в Аргентине, Бразилии и Уругвае. Показатели темпов роста выражались отрицательными величинами. Большие внешние задолженности заставили правительства сократить расходы на капитальные вложения, здравоохранение и образование. Инфляция, выражавшаяся двузначными цифрами в Чили и Уругвае, достигла трехзначных цифр в Аргентине и Бразилии, разрушив экономику этих стран. Неравенство в доходах усугубило кризис. В этих странах, за исключением Аргентины, наблюдался высокий уровень безработицы. К тому же поражение Аргентины в 1983 г. в войне с Великобританией за Мальдивские острова поставило под сомнение легитимность аргентинских генералов. Однако в Чили темпы развития после 1983 г. резко пошли вверх: реальный ВНП вырос с 1984 по 1989 г. примерно на 6% в год, уровень безработицы снизился. Среднегодовой рост потребительских цен составил около 20% — меньше, чем в Уругвае, Бразилии и особенно в Аргентине. Таким образом, правительство Пиночета сохранило больше материальной легитимности, чем три других военных режима[146].

Экономическая нелегитимность вместе с деинституционализацией подорвала основу управляемых военными бюрократических авторитарных государств. Во всех четырех названных странах капиталистическая модернизация была направлена на рационализацию производства, технологическое развитие, достижение конкурентоспособности на зарубежных рынках и обеспечение экономической свободы для производителей. Данный тип модернизации привел к росту раздробленности и социальной фрагментации. В начале 80–х годов неравенство в доходах, увеличение безработицы, маргинализация и отчуждение масс обострили политический кризис. Усилились требования населения создать институционализированную демократическую систему, основанную на гражданских нормах: политической свободе, процедурном консенсусе, правовых ограничениях власти, справедливом правлении, гражданском контроле над военными, возможности участвовать в публичном принятии решений и свободе для граждан не только как производителей, но и как потребителей[147].

С поведенческой точки зрения падению военных режимов способствовала популистская мобилизация вместе с приспособленчеством элиты. Активность масс облегчала распад бюрократических авторитарных систем. Переговоры между политическими лидерами упростили переход к более согласительному стилю политического производства. Главы и лидеры различных организаций вооруженных сил, оппозиционных политических партий, законодательных органов, гражданских правительственных администраций, бизнеса, профсоюзов и общественных движений пришли к соглашению об установлении более демократического режима. Действующие политики и популистские «мобилизаторы» заняли разные позиции в отношении тактики обеспечения системных изменений. С одной стороны, ведущие политики профессиональных организаций, политических партий и законодательных органов приветствовали переговоры с военными и деловыми кругами. Первостепенное значение они придавали процедурным гарантиям, способным урегулировать конфликты между конкурирующими политическими деятелями. Контроль национального правительства за деятельностью различных групп влияния усилился. С другой стороны, популистские «мобилизаторы» настраивали массы на противостояние латифундистам, корпоративному руководству и государственно–бюрократическому контролю. Состоящие в профсоюзах рабочие, крестьяне, студенты, молодежь, женщины, радикальные католики, либеральная интеллигенция и обитатели трущоб боролись за расширение участия масс в выборных комитетах, местных ассамблеях и на предприятиях, управляемых профессиональными менеджерами. Основной тактикой завоевания власти на местах были забастовки, захват фабрик и земель. На уровне общенационального правительства популистские «мобилизаторы» вели кампанию за расширение государственного инвестирования в социальную сферу — здравоохранение, образование, жилье — за перераспределения доходов, богатств и земель. Для них демократия — политика, дающая власть бедным, — важнее процедурной демократии, занимающейся урегулированием разногласий между конкурирующими политическими элитами. Это давление снизу, целью которого был переход к всеохватывающей, открытой для участия масс политической системе, усиливало официальную кампанию за создание на выборной основе гражданского правительства[148].

Взвесив все «за» и «против», южноамериканские военные отказались от власти. Для их корпоративных интересов гражданские группы и существующие политические партии представляли угрозу лишь отчасти. При нормализации отношений между Соединенными Штатами и Советским Союзом наметилась тенденция идеологического объединения южноамериканских партий. Левые партии призывали к вооруженной борьбе, желая получить какую–то часть собственности в частном секторе. Правые партии поддерживали конкурентные выборы и расширение социального плюрализма даже для профсоюзов. Если левые организации — партии, профсоюзы, крестьянские федерации — оставались политически слабыми, то центристские и консервативные партии имели реальные перспективы победить на президентских выборах. Эти партии защищали интересы элиты путем отказа от программ, предусматривающих перераспределение доходов, богатств и земель. В соответствии с неформальными соглашениями, достигнутыми в период перехода к гражданскому правлению, вооруженные силы сохраняли власть над основными политическими стратегиями: оборонной, внутренней безопасностью, финансами, инвестированием и союзами с зарубежными государствами. Они продолжали определять правила политической игры и пользоваться правом вето, в частности в процессе формулирования политики. Военные сохранили за собой должности в кабинете министров, на государственной службе и в таких полугосударственных учреждениях, как общественные корпорации. Они добивались от назначенных технократов и избранных президентов получения максимальной военной и финансовой помощи от США и их финансовых институтов, крупных займов от МВФ и международных банков. В условиях действия амнистии гражданские лидеры не делали попыток привлечь к суду военных и сотрудников полиции за нарушение прав человека, таких, как пытки, лишение свободы, похищения и убийства политических диссидентов[149].

По сравнению с военными лидерами Бразилии, Аргентины и Уругвая, чилийский президент Пиночет не собирался отказываться от власти главным образом потому, что опасался слишком высокой цены, которую гражданское правительство заставит заплатить военных и связанные с ними высшие слои общества. В Чили наблюдалась более резкая поляризация на левых и правых: левые профсоюзы, марксистские политические партии (социалисты, коммунисты) и радикальные католики пользовались большей поддержкой народа, чем в остальных трех южноамериканских странах. Поддерживаемый этими силами президент гражданского правительства Сальвадор Альенде (1970–1973) проводил политику перераспределения доходов между богатыми и бедными. Пиночет и его союзники из высших слоев общества, которые были против подобных программ, решили предотвратить реставрацию любого выборного левого правительства. Сложить с себя официальные полномочия президента Пиночет согласился только после того, как некоторые предприниматели (водители грузовиков, торговцы), часть военных (офицеры военно–морских и военно–воздушных сил) и посол США в Чили Гарри Дж. Барнс–младший убедили его в необходимости введения гражданского правления. Потерпев поражение в 1988 г. на плебисците, дававшем избирателям право согласиться или нет на следующие восемь лет его правления, Пиночет признал результаты президентских и парламентских выборов 1989 г. На этих выбоpax оппозиция выдвинула в президенты кандидата от христианско–демократической партии Патрицио Альвина: ему отдали голоса 55% избирателей. Возглавляя до этого сенат, Альбин получил поддержку консерваторов, центристов и демократических социалистов (фракции Нуньеса), пообещав не только сохранять некоторые направления экономической политики, но и развивать гражданские свободы, а также развернуть программы помощи обездоленным чилийцам.

Несмотря на то, что корпорации крупного бизнеса, входящие в Конфедерацию производства и коммерции и Общество промышленного развития, поддерживали правую оппозицию, они скооперировались с избранным гражданским правительством и даже предоставили профсоюзам право заключать коллективные договора на период, пока Альбин будет проводить неолиберальную политику. Его программы включали контроль за денежной массой, приватизацию, вывод чилийских товаров на мировой рынок' умеренные уступки рабочим в плане повышения зарплат, налоговые льготы, дешевые кредиты и субсидии частному бизнесу. Для неолиберальных руководителей корпораций политика, стимулирующая экономический рост, была важнее эгалитарных мер, расширяющих социальные блага. Ослабленные военными репрессиями профсоюзы и раздробленная социалистическая партия согласились отдать приоритет демократизации политической системы перед социально–экономическим равенством.

Несмотря на выборы президента и парламента, чилийские вооруженные силы продолжали оказывать большое влияние на гражданских лидеров. Чтобы уменьшить политические издержки, связанные с установлением гражданских институтов, Пиночет оставался главнокомандующим и назначил своих сторонников главами многочисленных, сильных и независимых правительственных ведомств, включая Верховный суд, Совет национальной безопасности, Банк Чили, Комиссию по надзору за средствами массовой информации и ряд государственных предприятий (по выплавке стали, добыче меди, электричество и транспорт). Его люди занимали важные государственные и судейские посты, руководили учебными заведениями. Военным судам были даны полномочия привлекать к ответственности граждан, обвиняемых в создании угрозы безопасности Чили, нарушении внутреннего порядка и оскорблении национальной чести. Армия контролировала тайную полицию. Военные и сотрудники органов безопасности, ответственные за репрессии — пытки, казни, похищения, исчезновения людей, — были амнистированы. Военные продолжали пользоваться экономическими привилегиями: в отличие от зарплат государственных служащих их зарплаты индексировались пропорционально темпам инфляции. Они могли приобретать акции приватизированных государственных предприятий по ценам ниже рыночных; 10% доходов от меднорудной промышленности получили военные. Так, при официальной власти гражданских лиц Чили функционировала как конкурентная олигархия с явно выраженными бюрократическими авторитарными чертами, а не как плюралистическая демократия с широким участием масс. Эта элитистская согласительная форма снижала потери военных, сопряженные с передачей ими некоторых формальных правительственных полномочий гражданским лидерам[150].

В Чили, Аргентине, Бразилии и Уругвае демократизация, существовавшая в конце 80–х — начале 90–х годов, имела поверхностный характер. Несмотря на расширение гражданских свобод, социальный плюрализм, конкурентные выборы и участие масс в политике, над этими политическими системами продолжали доминировать элиты. Избранные президенты и законодатели обладали слабым контролем над военными и полицией. Ключевые экономические решения принимались технократами из университетов и частных научно–исследовательских институтов по согласованию со специалистами отечественных предприятий, коммерческих фирм, МВФ, Всемирного банка, Федерального казначейства США и ТНК. Технические навыки играли все более важную роль. Ни политические партии, ни законодательные органы не оказывали заметного влияния на процесс проведения политики. В условиях, когда исполнительная и законодательная власти не могли выбраться из тупика, президент часто использовал чрезвычайные полномочия. При этом профсоюзы и прочие массовые общественные организации либо игнорировались, либо подавлялись.

В начале 90–х годов наиболее готовыми принять согласительную систему оказались не бразильцы, а уругвайцы. Правящие в Бразилии политические институты были слабы. Президент и губернаторы штатов имели широкие личные полномочия, опирающиеся на зыбкий организационный фундамент. Раздробленные на конкурирующие группировки политические партии не имели постоянных мест в законодательных органах и не были основой, опираясь на которую политические взгляды президента можно трансформировать в законодательные акты. Демократические правила игры не были институционализированы. За экономическими элитами не стояло сильных партий или представляющих их интересы групп влияния. Землевладельцы, владельцы ранчо, торговый бизнес и финансисты объединились с вооруженными силами — сильнейшим правительственным институтом Бразилии. Офицеры армии, полиция и «эскадроны смерти» подавляли оппозицию профсоюзов, католиков, радикальной интеллигенции, мелких фермеров, индейцев и городской бедноты.

Согласительная система Уругвая пустила более глубокие институциональные корни, чем бразильский гражданский режим. Политическая власть была более рассредоточена, чем в Бразилии, Аргентине и Чили. Все эти четыре страны отличались мощными вооруженными силами, преобладанием президентской власти, недостаточно сильной законодательной властью и раздробленными политическими партиями. И все же в Уругвае левые организации — городские союзы и политические партии — имели политическое влияние, особенно в столице страны Монтевидео. Профсоюзы организовывали мирные забастовки и вынуждали правительство идти на уступки. Все участники политической жизни — вооруженные силы, политические партии, представители бизнеса, профсоюзы — вырабатывали взаимовыгодные соглашения. И военные, и бывшие партизаны из Движения национального освобождения (Тупамарос) получили амнистию за чинимое ими в прошлом насилие. Четыре основные партии — «Колорадо» на правом фланге, «Бланко» (националисты), «Новое пространство» в центре и «Широкий фронт» слева — получили на выборах 1989 г. места в законодательных органах. В «Широкий фронт» входили вместе с бывшими Тупамарос коммунисты, социалисты и католики. Вместе с профсоюзами они выражали эгалитарные политические взгляды городского электората. Политика правящих кругов, групповой плюрализм и широкие возможности для ненасильственного участия в политике — все это говорило о появлении в начале 90–х годов согласительной системы[151].

Процесс демократизации в Южной Корее и на Тайване

В конце 80–х годов в Южной Корее и на Тайване также начался переход к согласительной системе. В отличие от большинства южноамериканских наций эти восточноазиатские страны переживали период экономического процветания. Высокие темпы роста, низкий уровень безработицы и инфляции и равенство доходов имели положительное влияние на жизнь большинства граждан. Первым стимулом к демократизации явился конфликт между быстрой социальной модернизацией и отстававшими от нее изменениями политической системы. Индустриализация, урбанизация и повышение доступности образования породили тягу к расширению гражданских свобод, политическому плюрализму и выборам на конкурентной основе. Межклассовая коалиция поставила под сомнение власть вооруженных сил в Южной Корее и Гоминьдана на Тайване. Студенты, интеллектуалы из среднего класса, религиозные лидеры, профсоюзные активисты и представители малого бизнеса выдвигали противоречивые требования. Промышленные рабочие боролись за повышение зарплаты, независимость профсоюзов, право заключения коллективных договоров, а также за создание более здоровых и безопасных условий труда. Наибольшую активность проявляли студенты и интеллигенция (писатели, журналисты и духовенство). Торговцы, лавочники и субподрядчики выступали за развитие капитализма, политическую стабильность, удешевление кредитов и расширение возможностей для вертикальной мобильности. Выступления против военных возглавили молодые городские интеллигенты с высшим образованием. Проявляя большой интерес к политическим проблемам и стремление к диалогу, они придерживались современных воззрений на активное участие в политике, утверждение суверенитета личности и равенство полов. Эта группа руководила движением за расширение гражданских свобод, ограничение цензуры, выборное гражданское правительство, устранение таких зол, как незаконное задержание, полицейский произвол, пытки и лишения свободы политических диссидентов. Давление на бюрократические авторитарные режимы со стороны популистских «мобилизаторов» усилилось, и правящие элиты распались на соперничающие группировки. Некоторые «ястребы» ратовали за усиление репрессий, другие предпочитали адаптацию к существующему положению. Развитие торговли с США, Японией и Западной Европой легитимизировало демократические реформы. За гражданские свободы выступали и живущие за океаном, в США, южные корейцы и тайваньцы.

К концу 80–х годов тайваньский и южнокорейский режимы провели освободительные реформы, главным образом потому, что правящие круги сохраняли значительный контроль над процессом проведения политики. Таким образом, цена установления более открытой гибкой согласительной системы казалась минимальной. Социальные группы, включая различные политические партии, профсоюзы и интеллигенцию, получили большую независимость от государственного контроля. Военное положение было отменено. Профсоюзы добились значительного повышения зарплат и права на забастовку. Увеличилась свобода прессы. Выборы на конкурентной основе дали возможность оппозиционным партиям участвовать в принятии решений на правительственном Уровне. Большее влияние на политику стали оказывать законодательные органы. И вместе с тем военные в Южной Корее и Гоминьдан на Тайване продолжали управлять государственными предприятиями, внешней торговлей, центральной гражданской службой и полицией. Таким образом, правительственные элиты позаботились о том, чтобы введение более плюралистической политической системы не ставило под удар их контроль над национальной безопасностью и экономическим ростом[152].

Заключение

Структурные, культурные и поведенческие кризисы дают объяснение переходу к согласительным системам в период после второй мировой войны. Несогласие с диктаторским режимом являлось следствием фрагментации государства, созданием различны^ ми группами коалиций, а также популистского давления на приспосабливающуюся элиту. Иностранным институтам принадлежала, как правило, не столь важная роль, за исключением тех редких случев, когда элитистские мобилизационные системы, принадлежавшие к «оси», потерпели в конце второй мировой войны поражение. Демократизация восточноевропейцев, южнокорейцев, тайваньцев, а также населения южноамериканских бюрократических авторитарных государств в конце 80–х годов, произошла после того, как существовавшие в рамках режимов «голуби», стремившиеся к менее репрессивному правительству, столкнулись с «ястребами», пытавшимися сохранить политическую диктатуру. «Голуби» объединились с реформистскими оппозиционными группами, выступавшими за постепенные политические преобразования. Реформисты полагали, что выгоды от проведения согласительной политики перевесят потери, связанные с продолжением бюрократического авторитарного правления, будь то правление военных элит или авангардной партии. Демократию начали рассматривать и как цель, и как верное средство для осуществления других целей: политического порядка, справедливости, равенства и процветания. Взаимодействие с первичными групповыми структурами — профсоюзами, научно–исследовательскими институтами, коллегиями адвокатов, журналистами, организациями по защите прав человека — усиливало позиции оппонентов режима, выступавших за согласительную систему. Проводимая правительством политика лишала легитимности бюрократический авторитарный режим. «Пуристы» отвергали военных или коммунистическое государство из–за жесткого обращения с диссидентами. Прагматики критиковали существующий режим за неспособность достичь необходимых экономических результатов, таких, как снижение инфляции, полная занятость, равенство в доходах и значительное повышение уровня зарплат. Между тем в Южной Корее и на Тайване быстрый экономический рост привел к обогащению рынка потребительских товаров, что в свою очередь определило требование расширения гражданских свобод. Диссиденты считали, что репрессивные действия правительства усиливали, а не умеряли политические беспорядки. Во всех бюрократических авторитарных государствах деинституционализация обусловливала рост неподчинения распоряжениям, исходящим от государства. Существовал большой разрыв между формальными законами и неформальными нормами, предоставляющими особые правительственные привилегии родственникам, друзьям и сторонникам. Введение стабильных норм, основанных на гражданских ценностях, означало уменьшение коррупции, наведение порядка и повышение эффективности улаживания конфликтов. Четкие демократические процедуры обещали также обеспечить поступление разнообразной информации, необходимой для проведения гибкой политики.

При трансформации системы в согласительный режим цель новой политики состояла в стремлении прежде всего урегулировать трения между различными социальными группами и правительственными учреждениями. Политики проводили стратегию приращения, обеспечивающую постепенность реформ. Для них политика представлялась игрой, в которой гарантирован выигрыш: все игроки получают от правительственных программ взаимные выгоды. Кооперация, компромисс и переговоры преобладали над насилием, враждой и взаимными обвинениями.

Социально–экономические изменения, происходящие вследствие установления согласительных систем, зависели от существующих в данной стране политических институтов и от положения страны в мировой капиталистической экономике. После второй мировой войны движение за развитие демократии в Западной Европе принесло широкомасштабные социально–экономические улучшения. Эти страны составляли ядро капиталистической системы. С 50–х и до середины 70–х годов они переживали «золотой век» — время высоких темпов роста, низкой инфляции и полной занятости. Значительным политическим влиянием обладали демократические социалистические партии, христианские демократы и профсоюзы промышленных отраслей. Согласительные лидеры подняли уровень жизни беднейших слоев населения, получивших доступ к работе, образованию и медицинскому обслуживанию. Эти всеохватывающие социальные программы, вместе со значительным пенсионным обеспечением, сократили неравенство в доходах. Капитализм оставался эффективным и вместе с тем более гуманным.

Не столь эгалитарный характер имели результаты политики капиталистической модернизации, осуществленной в Восточной Европе и Латинской Америке в конце 80–х годов. После того как военные или коммунистическая партийная бюрократия сложили с себя властные полномочия, в наследство новому режиму досталась находящаяся в упадке экономика. В экономической политике все еще доминировали технократические элиты. Ни профсоюзы, ни демократические партии не оказывали ощутимого влияния на правительственных лидеров. Необходимость урегулировать соотношения интересов администрации, вооруженным сил, бизнесменов, а также таких иностранных институтов, как МВФ и ТНК, выдвинула на первый план программы жесткой экономии и приватизации. Вместо того чтобы перераспределять доходы, вновь избранные правительства поставили во главу угла стимулирование экономического роста, развитие экспорта, импорт капитальных технологий из ведущих капиталистических стран, а также отмену регулирования в сфере финансовых институтов. Ни сокращение расходов на социальную сферу, ни повышение налога на добавочную стоимость не дало большего равенства в доходах. Наименее обеспеченные граждане не получили от приватизационных мероприятий ни повышения зарплат, ни улучшения ситуации в сфере занятости. Так как и восточноевропейские и южноамериканские страны находятся на обочине мировой капиталистической экономики, перспективы быстрого роста или повышения социально–экономического равенства остаются для них туманными. Рецессия в ведущих капиталистических странах помешала притоку экспорта из этих регионов. Высокий уровень выплат по долгам ключевым финансовым институтам уменьшал ассигнования на капиталовложения и социальные программы в области образования, здравоохранения и жилья. Поэтому для многих граждан установление квазисогласительных режимов вряд ли могло привести к сужению пропасти между богатыми и бедными[153].

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Глава 10

Политическое развитие и социальный прогресс

В XIX в. теоретики политики ставили знак равенства между развитием вообще и социальным прогрессом. Следуя традициям просвещения, они полагали, что государственные деятели будут разумно подходить к общественной деятельности, что приведет к общезначимым переменам. Либералы видели, как распространяются по свету, неся свободу, мир и процветание, конституционное правление и капиталистическая рыночная экономика. Радикалы, в частности Маркс, считали, что наука и разум позволят пролетариату установить бесклассовое социалистическое общество, основанное на свободе от капиталистической эксплуатации и репрессий.

Современные интеллектуалы полны скептицизма относительно возможности установления подобного рая на земле. После ужасов двух мировых, нескольких мини–и партизанских войн, нацистского Холокоста, казней в Камбодже, военных диктатур и промышленного загрязнения окружающей среды даже либералы и радикалы, кажется, лишились иллюзий относительно безопасных последствий развития[154]. Для них рай оказался «отложен», если не вовсе потерян.

В своей книге «Отложенный рай» британский романист Джон Мортимер описывает разочарование, охватившее Англию после второй мировой войны. Будучи первой нацией, начавшей промышленный переворот, Англия с середины XIX в. являла собой одну из самых долговечных согласительных систем. Она возглавила борьбу с немецкой диктатурой в двух мировых войнах, и, хотя из последней Великобритания вышла победительницей, она проиграла мир. С 1950 по 1980 г. Англия стала одной из индустриальных стран с наиболее низкими темпами роста, высоким уровнем безработицы и инфляции. В «Отложенном рае» англиканский ректор Симеон Симкокс, убежденный сторонник лейбористской партии, спрашивает своего сына Фреда:

«Не кажется ли тебе порой, что весь мир движется вспять? Будто мы устали медленно тащиться вперед и развернули машину назад. Обратно, к очередям за пособиями по безработице и нищете, которые считались маленькой постыдной тайной, чем–то таким, к чему порядочные люди не могут иметь отношения»[155].

Будучи не столько марксистской, сколько методистской, британская лейбористская партия после войны не смогла объединить население вокруг «царства равенства, христианского социализма и государства всеобщего благоденствия»[156]. В правление консервативной партии Тэтчер в 80–е годы социалистическую кооперацию как главное достижение заменил конкурентный индивидуализм. Вера в рынок взяла верх над государственным планированием. Уровень безработицы подскочил до 10%. Увеличились очереди за пособием по безработице. Углубилась пропасть между богатыми и бедными.

Политические системы в странах, принадлежащих к лагерю государственного социализма, также столкнулись с трудностями при установлении рая на земле. В 1979 г. северокорейский президент Ким Ир Сен заявил: «Сегодня наш народ от души наслаждается счастливой жизнью в условиях самой передовой социалистической системы… Издревле наши праотцы желали построить рай на земле. Это желание было выполнено во времена нашей Трудовой партии»[157]. Школьники пели «Песню о рае», прославляющую «свободный от гнета рай на земле», построенный Великим вождем Ким Ир Сеном[158]. С 1955 г., когда закончилась Корейская война, и до начала 70–х годов партия, государство и другие учреждения действительно помогли достичь высоких темпов роста промышленности, равенства доходов, низкого уровня безработицы, высокого процента грамотности и низкой детской смертности. Однако к началу 70–х годов элитистская мобилизационная система начала сталкиваться с более сложными проблемами. Требование верности «монолитной» идеологии Кима означало порицание разнообразия. Темпы роста промышленности пошли на спад. Промышленное производство Южной Кореи обогнало по темпам северокорейское. Введение нормирования на потребительские товары, упор на тяжелую промышленность и боеготовность, отсутствие свободного рынка породили нехватку продуктов, включая рис. Возник острый торговый дефицит. Северная Корея не могла сбыть на мировом рынке произведенные на экспорт товары. Дефицит нефти, угля и электроэнергии усугубил экономическую стагнацию. Для обеспечения роста промышленности КНДР не хватало передовых технологий, компьютеров и специалистов. Политическая организация, идеологическое сознание и культ личности вряд ли были способны обеспечить рай земной[159].

В 80–е годы бюрократические авторитарные режимы, подобные мексиканскому, также столкнулись с трудностями при обеспечении высоких темпов экономического роста. В периоды с 1961 по 1970 и с 1978 по 1981 гг. экономика Мексики развивалась быстрыми темпами. Однако после 1981 г. падение на мировом рынке цен на нефть сказалось на темпах роста. Технократическая элита в правительстве, министерстве планирования и бюджета, в Банке Мексики, в государственной нефтяной корпорации и в администрации президента взяла курс на политику жесткой экономии: снизила зарплаты, провела девальвацию и сократила субсидии на питание и транспорт. Однако эта политика привела к высокой инфляции, росту безработицы и увеличению неравенства доходов. Например, в 1988 г. в Параисо (дословно «Рай») потеряли работу свыше 50% рабочих государственной нефтяной корпорации. Для них «рай» был потерян[160]. Машина экономического развития заработала в обратную сторону. Правящая ИРП (Институционно–революционная партия) не могла справиться с экономическим кризисом путем сочетания репрессий с политическим компромиссом.

Кризисы политического развития, а также успех различных политических систем в достижении социального прогресса объясняются разными структурными теориями. Теория модернизации, институциональная теория и теория зависимости рассматривают развитие как организационную возможность обеспечить постоянные преобразования, решить старые проблемы и творчески подойти к осуществлению новых, непредвиденных задач. Каждая из теорий предлагает свой взгляд на способность государства, социальных групп внутри страны и зарубежных институтов добиваться этих целей.

Интеллектуальные истоки современных теорий развития

За последние 200 лет Дюркгеймом, Вебером, Мэдисоном, Марксом и Лениным были даны различные интерпретации этого вопроса, повлиявшие на современные структурные теории развития. Обращая внимание на связь между культурными ценностями, структурами и поведением индивидов, каждая из них давала свое определение народа, бюрократической авторитарной, согласительной и мобилизационной моделей, включая и то, каким образом эти системы осуществляют политическое развитие и социальный прогресс. Эти теоретики пессимистически относились к влиянию капиталистической индустриализации на социальное благосостояние и индивидуальное поведение людей.

Дюркгейм

Французский социолог Эмиль Дюркгейм (1858—1917) занимался изучением духовно–нравственных ценностей, связанных с народной (племенной) системой. Им была выработана телеологическая интерпретация развития. Подобно тому как из желудя вырастает дуб (его конечная цель или телос), так и общество движется от простых однородных ценностей к их более сложному и неоднородному типу. Социальная солидарность основана на общности нравственных ценностей. Дюркгейм противопоставляет простую народную (племенную) систему промышленно развитым обществам. Такие системы объединяет «механическая солидарность». Всем людям присущи одни и те же священные ценности. Коллективное сознание ставит во главу угла консенсус, равенство и общность. В отличие от него в индустриальных обществах существуют более сложные, дифференцированные ценности, служащие для обеспечения «органичной солидарности» в согласительной системе. Конфликт материальных интересов порождает раскол и неравенство. По мере снижения роли священных ценностей возникает еще большее обособление священного от мирского. Индивиды утверждают собственную свободу на фоне общественной гармонии. Преступления рассматриваются уже не как попрание Бога, а как причинение ущерба людям. Закон, утверждающий нравственные ценности общества, пытается объединить индивидов с различным отношением к ценностям и различными интересами.

Согласно дюркгеймовскому структурному подходу, развитие означает переход от функционально слитной народной (племенной) системы к дифференцированным системам современных индустриальных обществ. Народная система характеризуется минимальной ролевой специализацией. Глава семьи выступает как политик, ответственный за принятие решений, и распределяет земли, следит за соблюдением религиозных обрядов, учит мудрости. В современных промышленных обществах всеобщий характер приобретает ролевая дифференциация. Плотность населения постоянно растет, стимулируя высокий уровень географической и социальной мобильности. Так как обладающим разнообразными интересами индивидам приходится конкурировать между собой из–за ограниченных ресурсов, появляются различные сложные организационные структуры. Преобладающую роль начинают играть специализация и экономическая взаимозависимость. Поскольку людей уже не объединяют общие моральные ценности или общность социальных ролей, их солидарность постоянно находится под угрозой разрушения вследствие возникновения политических катаклизмов, структурной фрагментации, социальной нестабильности, проявлений эгоизма и аномии (отсутствия норм). Координация дифференцирующегося общества должна осуществляться новыми интегрирующими структурами на основе новых общественных норм.

Для Дюркгейма чувство солидарности безличному современному индустриальному обществу придают государственные образовательные институты. Поведение всех и каждого уже не сообразуется с некими общими для всех религиозными верованиями; поэтому основным институтом политической социализации, выполняющим функции, ранее присущие церкви, становится школа. В ее обязанности входят формирование морали нации, внедрение коллективного сознания и поддержание органической солидарности.

Играя важнейшую поведенческую роль, учитель должен быть уподоблен священнику, который, являясь моральным авторитетом, учит паству держать под контролем своекорыстные интересы. Учитель также служит образцом нравственности, подчеркивая первичность национального альтруизма по отношению к личному эгоизму. Власть священника — от Бога. Власть учителя — от общества, которое Дюркгейм именует «великой моральной личностью», светским божеством. Подобно тому как священник интерпретирует волю Бога, учитель интерпретирует волю общества — эту религию человечества. Подобное функциональное толкование роли учителя применимо, в частности, к мобилизационным системам, в рамках которых школы, как считают политики, являются распространителями политического образования; именно они формируют нового человека.

Несмотря на утверждение о необходимости коллективных моральных ценностей и государственной регуляции экономической деятельности, Дюркгейм никогда не поддерживал революционный социализм как основную стратегию социальных преобразований; он отстаивал экономический плюрализм, религиозные ценности и жизнеспособность гражданского общества. Считая социализм слишком бюрократическим, он отрицал классовый конфликт, первичность экономических интересов и господство государства над обществом. Капитализм, считал Дюркгейм, излишне подвержен своекорыстию, престижному потреблению и стремлению к частной выгоде. По его мнению, индустриализированные капиталистические общества с их развитой экономической специализацией нуждаются в сбалансировании дифференциации и интеграции. Государство и общественные образовательные институты восполняют моральные ценности — такие, как служение обществу, альтруизм и сочувствие, — сплачивающие дифференцированное общество. Профессиональные объединения удовлетворяют индивидуальные потребности, борются с эгоизмом и предотвращают опасность государственной тирании. Дюркгейм надеялся, что подобная плюралистическая организация обеспечит нравственную свободу индивида и рыночное общество[161].

Вебер

Как и Дюркгейм, Макс Вебер (1864—1920) интерпретировал развитие как рост национализма, усиление мощи активного национального государства, плюрализма и функциональной дифференциации. Но если Дюркгейм ставил в центр внимания мистически–эмоциональные связи и политико–религиозные ритуалы, то Вебер подчеркивал значение формально–инструментальной рациональности как основной черты развитого общества. Он различал четыре типа рациональности: формальный, инструментальный, концептуальный и субстантивный. Формальная рациональность, ассоциированная с современными бюрократиями, стремится к порядку, дисциплине и подчинению правилам. Инструментальная рациональность считает главными эффективные средства достижения поставленных целей. В бюрократических государствах, так же как и в крупных капиталистических корпорациях, основными качествами становятся прагматизм, техническая эрудиция, предсказуемость, полезность и расчет. Индивиды подчиняются бюрократическим органам управления. Ощущая себя винтиками гигантской машины, они с отчуждением и пессимизмом оценивают собственные возможности изменить бюрократический статус–кво. Организованность преобладает над стихийностью и инновационностью. Отношения внутри этой бюрократической «железной клетки» регулируются при помощи контроля и дисциплины. Вместе с усиливающейся инструментально–формальной рациональностью происходит рост секуляризации — множественности разнообразных ценностей и отделение конечных целей (священных ценностей) от мирских материальных интересов. Хотя современные индустриальные общества придерживаются концептуальной рациональности, отводящей главную роль теории, разуму, науке и объективному эмпирическому знанию, роль субстантивной рациональности они принижают. Возвышая присущее моральным целям достоинство, эта ценностная рациональность означает, что в своем этическом выборе индивид руководствуется конечными трансцендентальными целями. Поскольку современные общества пренебрегают ценностной рациональностью, Вебер сомневается, что у политических элит хватит воображения, чтобы обеспечить социальный прогресс в духе Просвещения.

Хотя Вебер боялся технически–формальной рациональности, он считал бюрократизацию неизбежной структурной тенденцией индустриальных обществ, как капиталистических, так и социалистических. По его мнению, современная бюрократия предполагает специализацию, профессионализм, иерархию и централизацию. В современных индустриальных обществах бюрократическое правление становится неизбежным в силу нескольких причин. В XX в. большинство национальных государств занимает обширные территории и насчитывают миллионы граждан; поэтому не каждый индивид может непосредственно участвовать в принятии политических решений. В борьбе за власть в государстве, в конфликтах между различными конкурирующими между собой государствами главный контроль над ресурсами принадлежит бюрократическому аппарату. Военные и полиция становятся более профессиональными и руководствуются в своих действиях экспертными техническими знаниями. Олигархические частные корпорации монополизируют не только богатство, но и информацию, технические и юридические знания. Эти ресурсы дают картелям, крупномасштабным производствам и олигополиям возможность господствовать на капиталистическом рынке. С точки зрения Вебера, госсоциализм приводит к более сильному господству бюрократии, чем капитализм. По крайней мере он полагает, что в наиболее плюралистических капиталистических обществах промежуточные ассоциации обладают некоторыми возможностями играть роль противовеса бюрократическому государству. Между тем при госсоциализме враждебность к рынку и приверженность плановой экономике укрепляют бюрократические тенденции. Даже если сторонники государственного социализма, такие, как Ленин, не приемлют бюрократизацию и считают, что гражданское общество в конечном счете освободится от господства государства, их заинтересованность в партийной организации, идеологизации, государственном планировании и в овладении эмпирическим миром с помощью передовой техники приводит к бюрократическим авторитарным системам. Правительственные учреждения следят за гражданами с помощью разветвленной системы надзора. Рядовые граждане впадают в апатию. Утопические цели марксизма–ленинизма служили оправданием насильственным средствам, и вопреки поставленным идеологическим целям реальным результатами стали политическая дезорганизация и экономическая стагнация.

Если говорить об издержках господства бюрократии, то в их устранении Вебер полагался не на участие масс в политике, а на лидеров. В его интерпретации конкурентного элитизма различаются три разных типа лидеров: корпоративные исполнители, харизматические герои и партийные активисты. В отличие от госсоциализма, объединяющего экономические и политические сферы, капитализм характеризуется определенной независимостью частных корпоративных элит от государственных бюрократических чиновников. Развивая плюрализм, капитализм ограничивает власть государства, особенно власть технократов–плановиков. Харизматические лидеры, герои, наделенные обаянием, также борются с бюрократическим контролем. Если бюрократическое правление имеет тенденцию к погружению в рутину, то харизматическим лидерам свойственны гибкость и стремление к инновациям. Они выступают вдохновителями борьбы за социально–политические перемены. В условиях представительного правления различные партии конкурируют между собой за места в выборных органах власти. Прийдя к власти, партийные лидеры могут ограничивать государственную бюрократию. В составе законодательных органов они обсуждают вопросы государственной политики, выступают с критикой кабинета министров и склонны к компромиссам. С точки зрения Вебера править должны элиты. Массам же надлежит играть весьма ограниченную роль. Их дело — выбрать лидеров и освободить их от должности к следующим выборам[162].

Веберовские концепции бюрократического правления рассматривают развивающиеся бюрократические авторитарные режимы, в которых правят технократические элиты, а массы следуют директивам лидеров. Эти режимы характеризуются опорой на технические знания, ускорение экономического роста и обеспечение национальной безопасности. В них преобладает ограниченный плюрализм. Хотя бюрократы и ограничивают участие масс в политике, на выборах зачастую имеет место конкуренция между различными партиями. В условиях капиталистической экономики иностранные и частные корпорации сохраняют некоторую независимость от государственных бюрократов.

Хотя приравнивание Вебером политического развития к бюрократизации лучше всего подходит к бюрократическим авторитарным системам, его интерпретация касается мобилизационных и согласительных систем. В условиях элитистских мобилизационных систем технократы–специалисты соперничают с «мобилизаторами», цель которых — сплотить массы вокруг идеологических задач. Даже применительно к плюралистической согласительной системе вряд ли можно говорить о полном отсутствии бюрократических тенденций. Бюрократы господствуют в правительстве, частном корпоративном секторе и в университетах. В таких странах, как Соединенные Штаты, где популистские ценности пользуются широкой поддержкой, в принятии политических решений, даже во время выборов, участвует не так много граждан. Ключевые решения принимают военно–промышленные корпорации[163]. В условиях подобного бюрократического развития теории Вебера остаются актуальными.

Мэдисон

Классические либералы отождествляют политическое развитие с возникновением конституционального правления. Джеймс Мэдисон (1751 — 1836), один из авторов «Федералиста», четвертый президент Соединенных Штатов, изучал социальную и политическую философию в Принстонском университете в последние годы XVII в. Находясь под влиянием таких теоретиков шотландского Просвещения, как Дэвид Юм, Адам Смит, Адам Фергюсон, он говорил о необходимости смешанного, представительного правительства с разделением власти. Для него политическое развитие означало внесение правовых ограничений в осуществление произвольной, монопольной власти. Оно предполагало также закат абсолютистского бюрократического государства и движение к гражданским свободам, конкурентным выборам и ограничению обязанностей правительства. Конституционализм формируется в условиях плюралистической согласительной системы, занимающейся урегулированием конфликтов между группами, обладающими различными интересами.

Согласно Мэдисону, правительство существует в первую очередь для того, чтобы реализовать свободу. Он полагал, что каждый индивидуум хочет свободно следовать своим интересам. Правительство при капиталистической рыночной экономике защищает личность, ее интересы и счастье. Придерживаясь принципа защиты торговли, повышая производительность труда в стране и организуя ее инфраструктуру (финансы, транспорт и средства коммуникации), оно способствует процветанию и обеспечивает свободу. Несмотря на приверженность свободе, Мэдисон опасался злоупотреблений ею. Человеческий разум способен совершать ошибки. Поскольку люди — не ангелы, они не могут, подобно Платону, полагаться на то, что свободу обеспечат просвещенные государственные мужи, нравственно–религиозные или рациональные мотивации. Как и классические либералы, Мэдисон реалистично воспринимал склонность индивидов предаваться «себялюбию», их стремление к богатству и высокому положению. Любому из обществ присуще неравенство в распределении собственности; отсюда конфликт интересов. Должники конфликтуют с кредиторами. Бедные угрожают богатым. Землевладельцы конкурируют с промышленниками. Попытки правительства подавить эти конфликты принесут больший вред, чем стремление проконтролировать последствия борьбы между группами влияния.

Мэдисон полагался на то, что свободу можно сохранить с помощью структурных урегулирований: сегментированных институтов и формальных конституционных процедур. Он опасался, что экономические группы — то, что он называл «фракциями», — станут преследовать собственные интересы и это неблагоприятно отразится на обществе в целом. Дабы предотвратить подобные злоупотребления свободой, введенная конституционной конвенцией 1787 г. республиканская система предусматривала учет интересов различных групп в деятельности правительства. Если частные интересы, власть и амбиции будут играть роль сдержек и противовесов друг для друга, общество, как надеялся Мэдисон, сможет избежать как тирании, так и анархии. По его мнению, анархия возникает потому, что обладающие властью социальные группы угнетают слабые фракции. Тирания возникает, когда вся правительственная власть концентрируется в руках одних и тех же личностей. Для Мэдисона эффективным является конституционное правление, которое гарантирует защиту от названных опасностей. В условиях географически обширной, разнородной федеральной республики разность интересов является защитой от тирании большинства: «В условиях свободного правительства защищенность гражданских прав должна быть такой же, что и религиозных прав. Она состоит в одном случае в существовании множественности интересов, а в другом — во множественности сект»[164]. Гарантией свободы служит конкуренция между общенациональным и региональными правительствами. Разделение власти в национальном правительстве на законодательную, исполнительную и судебную будет сдерживать стремление к абсолютизму. Принятая конституция ограничивает власть правительства управлять экономикой, в частности проводить политику, мешающую интересам владельцев собственности и кредиторам.

Мэдисон скептически относился как к лидерам, так и к рядовым гражданам. В отличие от Платона, он сомневался, что вера в добродетель, разум и политическое образование даст просвещенных лидеров. Для предупреждения законодательной тирании он рекомендовал, чтобы члены Конгресса являлись представителями различных профессий: торговцами, землевладельцами и специалистами, в частности юристами. Законодатели должны образовывать коалиции, приходить к соглашению по спорным вопросам, вырабатывая умеренную, благоразумную политику. Для предотвращения давления со стороны законодательной власти республиканскому правительству потребуется также независимый, решительный президент, обладающий полномочиями, необходимыми для проведения в жизнь законов и сохранения свободы действий правительства. Мэдисон стремился избежать опасности появления безответственного тирана, пользующегося неограниченной властью. Он полагал, что если президента будут выбирать раз в четыре года на собрании коллегии избирателей, то он не будет выступать с демагогическими, популистскими призывами ради поддержания своей власти. Основанием его власти будут заложенные в принятой конституции формально–правовые нормы. Кроме того, Мэдисон стремился избежать и тирании народа. По его мнению, народ время от времени дает волю «собственным преходящим ошибкам и заблуждениям». Народ и правительство должны контролировать друг друга. Народный разум должен держать под контролем лидеров правительства, а правительственным чиновникам надлежит смерять волнения народа. Посредством таких конституционных установлений, как федерализм, разделение властей и всенародные выборы в палату представителей, система правления в Соединенных Штатах могла, по мнению Мэдисона, обеспечить необходимое равновесие между эффективным руководством и согласием граждан. Тем самым будет создано свободное и стабильное правительство. Когда политические институты обеспечат согласование классовых интересов, появятся изменения к лучшему[165].

Маркс и Ленин

В отличие от теоретиков классического либерализма, стремящихся к постепенным реформистским преобразованиям в рамках капиталистического общества, марксисты связывают развитие с фундаментальной трансформацией всей социально–экономической системы. Для Карла Маркса (1818—1883) эволюционное реформаторство означало лишь достижение гармонии между отдельными классами, а не уничтожение классовой эксплуатации. С презрением относясь к идее примирения разногласий между различными группами, он хотел, чтобы рабочий класс сплотился вокруг такой политической партии, которая обострила бы классовую борьбу, обеспечила уничтожение классов и построила социалистическое общество. Для осуществления этих революционных целей рабочие партии должны действовать независимо от партий, представлявших интересы собственников–буржуа, которые ожидают, что классы забудут о собственных противоречивых интересах и объединятся под знаменем, на котором будет начертано нечто непонятное и в высшей степени туманное, нечто такое, что под видом примирения интересов всех партий лишь скрывает господство одной единственной партии и ее интересов — партии буржуазии[166].

Маркс предложил теорию стадий развития. Подразделив отдельные исторические периоды в соответствии со «способами производства», он представил развитие европейского общества как прогрессирующее движение от первобытного коммунизма (эгалитарной народной системы) через рабство, феодализм и капитализм к коммунизму. Маркс отмечал различия между капиталистическим способом производства, переходной «первой фазой коммунистического общества» и «фазой развитого коммунистического общества». При капитализме большинство людей терпят нужду, отчуждение, являются объектом классовой эксплуатации. Буржуазия использует государство для подавления пролетариата и осуществления собственных классовых интересов. Координатором экономического обмена является «анархия рынка». Все общество охвачено классовой борьбой. На первой стадии коммунизма пролетариат, составляющий подавляющее большинство населения, возьмет под свой контроль центральное правительство. Согласно Марксу, государство будет олицетворять «революционную диктатуру пролетариата», и ради уничтожения классовых антагонизмов, подавления контрреволюции, установления государственной собственности на капитал, обеспечения социализированной экономики и предоставления простора для развития производительных сил оно будет пользоваться принуждением и даже террором. Государство централизует кредит, будет управлять национальным банком, обеспечит бесплатное народное образование, возьмет под контроль средства массовой информации, транспорт и промышленность. В развитой фазе коммунизма государство, осуществляющее классовое господство, отомрет. Исчезнут такие явления, как основанная на репрессиях политическая власть, богатство, зиждущееся на частной собственности на физический капитал, престижное общественное положение, связанное с жесткими классовыми различиями. Высокая производительность труда, передовые технологии и коллективная собственность на капитал приведут бесклассовое общество к экономическому изобилию. Экономическая деятельность во всемирном масштабе будет проходить в рамках центрального планирования. На этой высшей стадии экономического развития отчуждение личности заменяется всеобщей солидарностью. Правителей и управляемых уже не разделяет пропасть. С уничтожением государственного принуждения и классовой эксплуатации развитое коммунистическое общество обеспечит полное социальное равенство, распределение товаров в соответствии с потребностями людей, а также «свободное развитие личности». Людей станут ценить за то, что они высшие человеческие существа, а не рассматривать как специализированные орудия производства.

Для Маркса цель политического развития состояла в преобразовании общества, т.е. в уничтожении отчуждения, классовой эксплуатации и государственного принуждения. Развитие включает в себя трансформацию одного способа производства в иной способ организации экономического производства. В основе революционной трансформации капитализма лежат структурные кризисы. Маркс полагал, что с развитием капитализма обостряются его противоречия. Возникает конфликт между производительными силами (машинами, рабочей силой, источниками энергии) и классовыми отношениями, и этот конфликт мешает росту экономического развития. Когда фабричные рабочие организуют союзы и собственные политические партии, капиталисты противостоят их требованиям. В условиях капитализма возрастает безработица, чередование пиков и спадов промышленного цикла; в особенности усиливается отчуждение рабочих. Обостряется классовая борьба. Рабочие оказываются в большей степени сплоченными. Объединенные общими условиями жизни, общими интересами и ценностями, они мобилизуют свои силы на коллективные действия, направленные на свержение капиталистической системы.

Для создания коммунистического общества Маркс считал необходимым объединить структурные условия с поведенческими требованиями просвещенного руководства и классовым сознанием. Он хотел, чтобы в политических партиях пролетариат играл стихийную, эгалитарную роль. Вместо буржуазных интеллектуалов рабочие партии должны возглавлять философы и рабочие, совместно претворяющие социалистическую теорию в политическую практику. Если пролетариат представляет необходимые для завоевания политической власти людские ресурсы и оружие, то интеллектуалы дают необходимое для мобилизации масс на борьбу с капитализмом теоретическое оружие и знания. С участием в революционных политических организациях растет солидарность рабочих в поведенческом плане, в частности их самоотождествление с пролетарским классом и осознание, что судьбу отдельного рабочего решают совместные действия. Следовательно, для Маркса развитие коммунистического общества зависит от активного участия в политике пролетариата[167].

Если Маркс придерживался весьма оптимистической точки зрения на способность пролетариата стихийно руководить революцией, направленной на свержение капитализма, то В.И. Ленин (1870—1924) занимал по этому вопросу пессимистическую позицию. По его мнению, контроль над стихийностью масс со стороны элитарной политической организации был главным путем к установлению социалистического общества. Он хотел завоевания политической власти еще до того, как массы будут подготовлены к социализму. Ленин полагался на мощное государство и, в частности, на профессионально организованную авангардную партию, призванную мобилизовать массы на осуществление намеченных лидерами задач. Координируя деятельность, формулируя общие цели и определяя средства их достижения, авангардная коммунистическая партия, возглавляемая в основном интеллигенцией и «образованными рабочими», мобилизует массы на социалистические преобразования. Несмотря на внимание к авангардной роли партии, Ленин хотел также расширять участие масс в политике. Партия должна не отрываться от масс, а поддерживать тесную связь с ними. Она должна руководить различными массовыми организациями, включая профсоюзы, образовательные кружки и юношеские объединения. При широком членстве и децентрализованной структуре они позволяют каждому участвовать в принятии решений. Однако в отличие от согласительной структуры власти, ленинистская мобилизационная система предоставляла массовым организациям мало политической власти и контролировала их деятельность. Партия вела общество к социализму (Маркс называл его «первой фазой» коммунистического общества), а в конечном счете и к «более развитой фазе» — коммунизму. По Ленину, только с установлением полного коммунизма данная система достигнет наивысшей стадии развития. На этой стадии исчезают классы. Государство отмирает. Становится возможной истинная свобода. Воцаряется всеобщее политическое и экономическое равенство. Только тогда, по мнению Ленина, общество реализует Марксово видение справедливости: «от каждого по способностям, каждому по потребностям»[168].

Структурные теории развития

Философские интерпретации Джеймса Мэдисона, Макса Вебера и Карла Маркса легли в основу трех послевоенных структурных теорий развития — теории модернизации, теории институционализма и теории зависимости. Каждая них отражает свой взгляд на власть, деятельность социальных групп и ее результаты, а также на национальное государство, политические партии и иностранные институты, в частности ТНК. После войны и до конца 60–х годов в научных дискуссиях, посвященных политике, доминировала теория модернизации. Придерживающиеся теории модернизации либералы рассматривали развитие как структурную дифференциацию. В рамках согласительной системы различные группы делят между собой правительственную власть; результатом являются реформистские преобразования.

Консервативные институционалисты, разочарованные реформистским подходом, подчеркивали необходимость во властных институтах, которые бы консолидировали политическую власть. Обязанность держать под контролем проявления социального плюрализма возлагалась на профессиональных военных, обладающую специальными знаниями бюрократию и некоммунистические политические партии. Наиболее подходящей системой для развивающихся стран представлялся бюрократический авторитарный режим.

Более радикальное решение предлагали сторонники теории зависимости. Развитие приравнивалось ими к трансформации общества. Лишь мощная мобилизационная система могла, по их мнению, снизить зависимость находящихся на периферии прогресса развивающихся стран от ведущих индустриальных капиталистических держав.

Теории модернизации

Сторонники теории модернизации, такие, как Т. Парсонс, Г. Алмонд, С. Н. Эйзенштадт и У. У Ростоу, для укрепления классической либеральной позиции выдвигали идею, что политическое развитие предполагает высокий уровень либерального плюрализма. Этнические, лингвистические, религиозные и экономические группы формулируют частные интересы и доводят свои требования до правительства, следствием этого являются постоянные перемены в структурно дифференцированном обществе. Поскольку разные группы обладают неодинаковыми ресурсами и политическими возможностями, это неравенство носит дисперсный, а не кумулятивный характер. Все добровольные ассоциации, каким бы ни был их этнический или классовый состав, имеют определенное влияние на процесс проведения политики. Следовательно, они усиливают свободу, толерантность, способность к адаптации и инновации. Согласно теории модернизации, плюрализм способствует как социальной дифференциации, так и интеграции. Добровольные ассоциации отражают высокую ролевую специализацию. Интегрирующие институты, такие, как коалиционные политические партии, представительные законодательные органы, независимые суды и общеобразовательные школы, объединяют общество.

В рамках плюралистической согласительной системы конституционное правление защищает свободу индивида, частную собственность и рыночную экономику. Поддерживая закон, правительство регулирует взаимодействия социальных групп, является гарантом прав индивидов, не допускает произвола бюрократической государственной власти. Структуры, играющие роль противовесов — конкурирующие партии, группы влияния, независимые средства массовой информации, — ограничивают деятельность центрального правительства и защищают культурные ценности, необходимые для эффективного функционирования согласительной системы.

Сторонники теории модернизации, Алекс Инкелес и Дэвид Смит, связывали политическое развитие с активным участием в политике. Современные граждане исповедуют идеалы Просвещения: рациональность, светскость и индивидуальные достижения. Данные ценности привносятся такими модернизирующими структурами, как средства массовой информации, производственные предприятия и общеобразовательные школы. Согласно анализу, проведенному Инкелесом и Смитом в шести развивающихся странах — Аргентине, Чили, Индии, Израиле, Нигерии и Бангладеш, — современные молодые люди свободно высказывают свое мнение, отличаются открытостью, высокой политической информированностью, большой политизированностью и национальной ориентацией. Они не воспринимают мир фаталистически, считают, что в нем царит не произвол, а закономерность. Они могут познавать и преобразовывать мир. В государственной политике следует руководствоваться не традиционными авторитетами, а рациональными, безличными правилами. Считая изменения как желаемыми, так и возможными, современные граждане активно участвуют в политической жизни. Они вступают в организации (политические объединения, профсоюзы, религиозные ассоциации, общественные клубы), могут обсуждать с лидерами правительства наиболее важные вопросы и участвуют в голосовании. Эти современные позиции и типы поведения проистекают из опыта, усвоенного в школах, на предприятиях и из сообщений средств массовой информации. Наиболее современная, активистская позиция участия присуща обычно тем молодым людям, кто дольше учился в школе, работал на предприятии или–в сельскохозяйственном кооперативе либо больше других слушал радио, чаще смотрел телевизор или читал газеты. Три названных института — школы, предприятия и средства массовой информации — учат активности, восприимчивости нового, а также показывают, как важно принимать решения независимо от традиционных авторитетов, таких, как родители, старшие или духовенство. С помощью данных институтов граждане учатся современному отношению к жизни, что весьма важно для согласительных систем[169].

Сторонники теории либеральной модернизации проводят резкое различие между традиционной и современной жизненной позицией. Модернизация жизненной позиции предполагает секуляризацию. Индивиды отделяют светские (современные) ценности от священных (традиционных). Материальное улучшение посюстороннего мира они рассматривают как важную цель, отличную от духовного спасения. Внимание к науке, технологии и разуму является отражением инструментальной стратегии, рассчитывающей вероятность достижения экономического роста. Образовательные институты уделяют основное внимание научному, эмпирическому познанию мира. Гражданские законы не зависят от религиозных норм. Они признают приоритет индивидуализма и равенства над коллективизмом и элитизмом. Молодежь и женщины получают равные права со старшими, родителями и мужчинами. В отличие от вышеописанной традиционная позиция смешивает светские и духовные ценности. Материальное благополучие в этом мире зависит от приверженности духовным ценностям. Такие качества, как справедливость, истина, доброта, преобладают над инструментальными ценностями, например технической эффективностью. Школы под руководством священников учат духовному восприятию мирских событий и подчеркивают необходимость того, чтобы ученики поступали в соответствии с духовными принципами. Законы, регулирующие поведение людей, покоятся на религиозном основании. Они предписывают молодежи и женщинам слушаться старших, родителей и мужей.

Исламские религиозные движения, в частности теократическая революция в Иране в конце 70–х годов, наводят на мысль о том, что теоретики модернизации преувеличивают противопоставление традиционных и современных позиций. Проникновение ценностей, присущих индустриальным технологиям и современным средствам массовой информации, в менее развитые страны, такие, как Иран, необязательно означает торжество светских тенденций. Традиционные лидеры — шиитское духовенство, семинаристы, торговцы с базаров — возглавили движение против шаха, властителя бюрократического авторитарного типа, попытавшегося синтезировать традиционные иранские и современные западные ценности. Традиционные лидеры в осуществлении исламских целей — установлении шиитской теократической системы, основанной на исламистской утопии VII в. — полагались на современные средства. Исламские революционеры отличались политической активностью. Они пользовались технологически передовыми коммуникационными средствами для пропаганды своего отношения к шаху и мобилизации городских масс на теократическую реконструкцию иранского общества. Шиитские традиционные ценности едва ли препятствовали формированию коалиции с либеральными и радикальными группами, противостоявшими бюрократическому авторитарному режиму шаха. Несмотря на современные методы захвата политической власти, правящие теократы сохраняли традиционные ценности, в частности подчиненное положение женщин, исламизацию закона и сознание необходимости того, чтобы иранским обществом руководило шиитское духовенство. Отвергая светскую ориентацию, образовательная политика опиралась на исламские доктрины. Светские материальные интересы для нее неотделимы от духовных принципов[170]. Таким образом, в Иране политическая линия не способствовала расширению секуляризации, которая свойственна либеральному плюралистическому стилю жизни Западной Европы и США.

В отличие от иранских теократов сторонники теории модернизации полагают, что иностранные институты, в частности те, штаб–квартиры которых расположены в развитых капиталистических странах, выступают за экономическое развитие и политическую свободу. Модернизация означает движение идей, технической информации, капитала и производственных технологий от индустриальных к менее развитым странам. Экономическая взаимозависимость между индустриальными и развивающимися регионами порождает взаимовыгодный обмен, способствуя торговле и капиталовложениям ТНК в форме кредитов, физического капитала и технической помощи. МВФ, Всемирный банк и региональные банки развития (Межамериканский банк развития, Азиатский банк развития, Африканский банк развития) обеспечивают кредитование, необходимое для экономического роста. Техническая и финансовая помощь на двусторонней основе Франции, Японии и ФРГ также стимулирует экономический рост.

В 60–е годы политические события в «третьем мире» заставили ученых подумать об альтернативе теории модернизации. Частые военные перевороты, гражданские войны, партизанские кампании и дестабилизирующие военные интервенции породили сомнения относительно последствий быстрого экономического роста, социального плюрализма, ограниченной государственной власти, свободной торговли и зарубежных инвестиций. Более вероятным исходом представлялись уже не мирные социальные преобразования, а политическая дезинтеграция. Слабые государства оказывались не в состоянии осуществлять государственную политику, способную эффективно решать проблемы, возникшие в ходе социальных перемен, в частности стремительной урбанизации, экономического роста, распространения образования и средств массовой информации. Иностранные интервенции, возрастание неравенства в доходах и слабость национальных политических институтов — все это препятствовало мирному урегулированию групповых конфликтов. Ни одна из организаций вроде массовой политической партии или профессиональных военных не обладала достаточной силой для того, чтобы стабилизировать преобразования. Вместо этого многим странам «третьего мира», подобным Ливану, пришлось пройти через анархию, когда соперничающие социальные группы вели гоббсовскую войну всех против всех[171].

Теории институционализма

Считая большинство развивающихся стран политически нестабильными, С. Хантингтон предложил концепцию политического развития, выдержанную в духе воззрений Вебера. Его книга «Политический строй в изменяющихся обществах» устанавливает связь между политическим развитием и институционализацией[172]. Он определил консерватизм как «рациональную защиту человеческого существования от разума, порядка — от хаоса. Когда возникает угроза общественным устоям, консервативная идеология служит напоминанием о необходимости существования определенных институтов и об их нужности»[173]. Для предотвращения упадка, вызванного неконтролируемыми социальными изменениями, правящие круги нуждаются в сильных политических институтах. Сильная некоммунистическая партия способна контролировать участие масс в политике, устанавливать политический строй и стабилизировать ситуацию. Компетентные бюрократии, организованные в соответствии с веберовской формальной моделью, будут обладать политической властью, необходимой для проведения в жизнь государственной политики в общенациональном масштабе. Профессиональные военные, подчиняющиеся дисциплине, уважающие принципы иерархичности, техническую эрудицию, профессионализм, смогут предотвратить создание преторианского государства, солдаты которого часто организуют перевороты, направленные против гражданских лидеров.

Идеи Хантингтона, отводящие ведущую роль государству, вступают в спор с плюралистическими воззрениями теоретиков либеральной модернизации. Вместо того чтобы облегчить в развивающихся странах приспособляемость к новым условиям, процессы социальных преобразований — рост образовательного уровня, урбанизация, распространение средств массовой информации, индустриализация — порождают социальные беспорядки, хаос и нестабильность. Маловероятно, что быстрое экономическое развитие приведет к демократии. Скорее, вызванный этими социальными переменами рост участия масс в политике породит общественное отчуждение, нестабильность и насилие. Волнения возникают оттого, что граждане начинают требовать от своих правительств слишком многого, а правительства не имеют необходимых ресурсов для их выполнения.

Хантингтон утверждает, что политическая организация играет более важную роль, чем стихийные действия социальных групп. Теоретики либеральной модернизации ставят возможности политического развития в зависимость от конституционных рамок власти правительства. В отличие от них Хантингтон полагает, что сосредоточение правительственной власти оказывается важнее распределения ее. В частности, в развивающихся странах правительству для проведения своей политики требуется больше власти, авторитета и возможностей для контроля. Политическое развитие предполагает не только увеличение структурной дифференциации, но и рост централизации правительственной власти. Рационализация власти означает утверждение суверенитета нации сильными правительственными институтами, которые достигли единства, гибкости, структурированности (независимости от какой–либо одной личности) и свободы от влияния социальных групп. Только сильные институты способны предотвращать социальные конфликты, регулировать вопросы преемственности власти, наращивать необходимые для осуществления правительственных решений ресурсы и контролировать последствия быстрых социальных перемен[174].

Солидаризируясь с Вебером, Хантингтон выступает за конкурентно–элитистский вариант политической демократии. Будучи против широкого народного участия в процессе проведения политического курса, Вебер ограничивает права граждан сферой выборов. Дело индивидов — не активно участвовать в формировании государственной политики, а только выбирать или смешать с государственной должности политических лидеров в ходе свободных выборов. В том же духе интерпретирует Хантингтон демократию, видя в ней такую политическую систему, при которой электорат выбирает лидеров в ходе конкурентных, свободных и честных выборов. Демократия зиждется на активном участии граждан в выборах, на гарантиях процедурной правильности и на , урегулировании правящими кругами конфликтов. В рамках данной модели гражданам редко приходится участвовать в антиправительственных движениях или «широкой»; оппозиции. Конкурирующим между собой элитам надлежит принять основные институты: частную собственность, капиталистический рынок, автономию военных и привилегированное положение официальных церквей. Для достижения политической стабильности лидерам придется поступаться принципами и предавать своих сторонников. Хантингтон полагает, что данный тип демократии даст хорошие результаты: стабильность, сведение насилия до минимума, мир между нациями, свобода индивидов и умеренные изменения к лучшему.

Подобно Веберу, Хантингтон полагает, что господствующая роль в мировой системе принадлежит бюрократическим институтам. Наиболее сильными из них он считает национальные государства, ТНК и межправительственные финансовые учреждения, такие, как МВФ и Всемирный банк. Соглашаясь с теоретиками либеральной модернизации, Хантингтон полагает, что эти институты играют благотворную роль при проведении последовательных преобразований. После второй мировой войны США как общегражданское государство стремилось не к имперскому господству, а к обретению иностранных военных баз и расширению торговли. ТНК, привнося в развивающиеся страны новые идеи и современный стиль жизни, стимулируют процесс социального обновления. Самые мощные и стабильные правительства заинтересованы в том, чтобы предоставить ТНК возможности инвестирования. Обеспечивая государственным банкам, государственным и коммунальным предприятиям кредиты, финансовый капитал и технологии, они часто способствуют укреплению государства. Сильная государственная бюрократия направляет займы МВФ и Всемирного банка эффективно действующим предприятиям, как общественным, так и частным. В результате имеют место последовательные преобразования.

При том, что Хантингтон превозносит «самообновляющуюся гениальность» американского общества — конкурентный характер экономики, открытость, гибкость и гостеприимство в отношении иммигрантов, — его поддержка военных вторжений США в развивающиеся страны и значительных капиталовложений ТНК свидетельствует о крене в сторону элитарного ведения политики. Встав на позицию геополитического реализма, он хочет, чтобы вооруженные силы США поражали врага, опираясь на технологическое превосходство военно–воздушных сил, танков и артиллерии. Такая стратегия, вместе с поддержкой профессиональных военных в «третьем мире» и проникновением в страны многонационального капитала, умножает мощь бюрократического авторитарного государства. Даже если там существует политическая стабильность, она является следствием государственных репрессий, а не политического приспосабливания. Преуменьшая значение принуждения, используемого полицией и вооруженными силами при подавлении народных протестов даже в демократических государствах, построенных на системе свободных выборов, Хантингтон сводит до минимума ограничения, налагаемые государством на участие в политике социальных групп. Подобные ограничения едва ли способны расширить политические свободы, ассоциируемые с представлениями о согласительных системах[175].

Теории зависимости

Отличную от либеральной модернизаторской трактовку политическому развитию дают сторонники теории зависимости. Они подвергают суровой критике роль правительства США и ТНК в развивающихся странах. Развитие они рассматривают не как институционализацию, а как общественную трансформацию — радикальное изменение существующих структурных параметров как национальной, так и мировой систем. Теории зависимости существуют и в марксистском, и в немарксистском вариантах; причем последние характеризует более сильная приверженность идее общественных преобразований. Немарксисты — Рауль Пребиш, Хе–лио Ягуарибе, Йоган Гальтунг — видят в государстве инструмент экономического развития. Оно может ослабить зависимость от ведущих капиталистических стран, освободить от внешнего контроля экономические предприятия «третьего мира», расширить экспорт промышленных товаров и обеспечить развитие равенства внутри нации. Объединяясь с крестьянами, рабочими и конкурентоспособными отечественными капиталистами, реформистски настроенные лидеры могут содействовать индустриализации страны и повышению заработной платы рабочим. Результатом этого явится ускорение экономического роста и введение более справедливого распределения доходов. В отличие от них сторонники теории зависимости с марксисткой ориентацией, такие, как Андре Гундер Франк, Поль Бэран, Хосе Карлос Марьятеги, Рю Мауро Марини, Анибал Кихано, Самир Амин, Вальтер Родни, Теотонио Дос Сантос и Аргири Эмманюэль, являются сторонниками социалистической мобилизационной системы. С помощью социалистического государства и партии, мобилизующей массы, развивающиеся нации могут преобразовать межклассовые отношения в стране, уничтожить эксплуатацию ведущих стран и в конечном счете реализовать социалистическую систему во всемирном масштабе[176].

Отказываясь рассматривать общества «третьего мира» с позиций плюрализма, марксистски мыслящие сторонники теории зависимости исходят из представления о классовой поляризации. Первобытные, религиозные и экономические группы не обладают равными возможностями и будут делить между собой власть. Скорее господствующую позицию в обществе займут капиталисты, крупные бизнесмены в городах и землевладельцы, ориентирующиеся на экспорт товаров, они будут эксплуатировать «народ» — фабричных рабочих, крестьян и мелких предпринимателей. Классовое неравенство внутри страны углубится. В то время как капиталистические производители, коммерсанты, финансисты и землевладельцы монополизируют богатство, политическую власть и высокий социальный статус, народ подвергается маргинализации. Экономическое неравенство внутри страны сливается с неравенством в глобальной системе. Капиталисты аграрных периферийных и особенно полупериферийных стран являются управляющими дочерними предприятиями ТНК, штаб–квартиры которых расположены в ведущих капиталистических странах Западной Европы, Северной Америки и Японии.

Согласно теории зависимости, контроль над развивающимися странами находится в руках отечественных капиталистов и ТНК., Автономия этих государств от класса капиталистов ограничена. Для того чтобы лишить капиталистов господства над государственной властью, марксисты — сторонники теории зависимости — выступают за сильную партию и государство, способное мобилизовать народ на осуществление социалистических задач. Государство отстранит от власти непроизводительную буржуазию, перераспределит власть и богатства в пользу народа, установит плановую экономику и уменьшит неравенство в международном масштабе — неравенство между ведущими странами капитализма и периферией.

Сторонники теории зависимости полагают, что в современной мировой капиталистической системе менее развитые страны сохраняют зависимость от ведущих стран в сфере торговли, инвестиций и займов, и это замедляет развитие промышленности. Развитие в центре порождает слабость полупериферийных и особенно периферийных стран с низким уровнем доходов. Экономическая зависимость от капиталистического центра приводит к неэквивалентному обмену, выгодному для индустриальных стран и невыгодному для развивающихся. Торговые отношения также вряд ли можно назвать взаимовыгодными. Импортируемое из ведущих капиталистических стран капитальное оборудование продается по более высоким ценам, чем продукты питания и сырье периферии. Отсюда возникновение платежного дефицита в торговле. Даже полуиндустриальные страны, экспортирующие промышленные товары в ведущие капиталистические страны, зависят от функционирования мирового бизнеса.

Капиталовложения ТНК имеют пагубные последствия для большинства развивающихся стран. Они замедляют долговременный (сроком более десяти лет) рост, так как при этом в индустриальные страны возвращается больше прибылей, чем реинвестируется на месте. Таким образом, отток капиталов превышает их приток. По мнению сторонников теории зависимости, торговля и инвестирование, осуществляемые ТНК, порождают экономические ожидания в среднем классе развивающихся стран, приобретающих вкус к «престижному потреблению». Возникающая тенденция к «обуржуазиванию» означает, что все меньшая часть прироста производства поступает в качестве капиталовложений в предприятия, машины и оборудование. Вместо этого представители среднего и высшего класса либо тратят деньги на предметы роскоши, либо доверяют свои сбережения финансовым институтам ведущих капиталистических стран. Вложения в страну нуждаются в займах, предоставляемых частными транснациональными банками, региональными банками развития, МВФ и Всемирным банком или правительствами ведущих капиталистических стран. Однако высокие процентные ставки, устанавливаемые ими, увеличивают внешний долг. Чтобы иметь возможность пользоваться их кредитами, развивающиеся страны должны проводить политику жесткой экономии — установить высокие процентные ставки, сократить правительственные расходы на социальные нужды, снизить налогообложение богатых и зарплаты рабочим. Подобная политика истощает экономику, снижает темпы роста, увеличивает неравенство в доходах и обостряет классовые конфликты внутри страны. Усиливаются государственные репрессии. А так как государству приходится выделять больше средств на военных и полицию, сокращаются фонды капиталовложений. Получение военной помощи от ведущих капиталистических стран усиливает власть бюрократического авторитарного государства. В силу всех названных причин зависимость от капиталистического центра замедляет индустриализацию большинства развивающихся стран. Классовая эксплуатация внутри страны увеличивает зависимость от иностранных институтов и обусловливает низкие темпы экономического роста и неравное распределени е доходов[177].

Радикальная теория зависимости лишь частично объясняет воздействие правительственной политики на социальные преобразования в «третьем мире». Согласно анализу, проводимому в рамках теории зависимости, классовая поляризация, мобилизация левых организаций и зависимость от капиталистического центра создают условия для системной трансформации. Однако лишь немногие из развивающихся стран столкнулись с классовой поляризацией. Гораздо более распространенной остается дифференциация по группам: сохраняют силу семья, род, этнические, региональные и религиозные объединения. Применение насилия внутри общин по своей распространенности, как правило, заслоняет антагонизм между капиталистической буржуазией и пролетариатом. Лишь в немногих странах левым профсоюзам и политическим партиям удалось мобилизовать неимущих. Иногда зависимость от капиталистического центра порождает быстрое промышленное развитие; так, в частности, произошло в таких восточно–азиатских странах, как Южная Корея, Сингапур и Тайвань. С помощью контроля над торговлей, инвестициями и кредитом правительственные чиновники новых индустриальных стран сохраняют за собой определенную свободу манипулирования иностранными институтами, благодаря чему зависимость порождает экономический рост, даже если он и не планируется ТНК или ведущими капиталистическими странами. Как и аналитики модернизации, сторонники теории зависимости считают экономический рост (накопление капитала) главной основой развития, но отмечают минимальное влияние неправительственных ассоциаций на местном уровне, особенно их воздействие на человеческое развитие[178].

Аспекты развития

Теоретики развития используют несколько эмпирических показателей для измерения параметров функционирования политических систем, как в социально–экономическом, так и в политическом плане. Права граждан характеризуют способность правительства вырабатывать консенсус. Экономический рост измеряет увеличение производственных ресурсов. Экономическое равенство указывает на распределение этих ресурсов. Введенный Программой развития Организации Объединенных Наций индекс человеческого потенциала отражает уровень достижений в рамках трех основных возможностей в области развития человека. Он учитывает показатели национального дохода (доля ВНП на душу населения), образовательного уровня (процент грамотности среди взрослых, среднюю продолжительность обучения) и средней продолжительности жизни; дает более полную картину человеческого развития, чем такие количественные показатели, как ВНП. Будучи дифференцирован по доходам, полу, индекс человеческого потенциала позволяет оценивать степень социально–экономического равенства[179].

Права человека

С точки зрения соблюдения прав человека и гражданских свобод согласительные системы занимают лидирующую позицию. Как сформулировал Чарльз Хумана, под человеческими правами подразумевается несколько позитивных и негативных свобод:

1) свобода передвижения, мирных собраний, получения информации, распространения идей, публикации независимых газет и книг, голосования на многопартийных выборах, создания ненасильственных политических оппозиций, участия в независимых профсоюзах и исповедания любой религии;

2) законное право получать бесплатную юридическую помощь, быть судимым открытым гражданским судом и иметь доступ к независимым судам;

3) свобода от рабства, государственного принуждения, смертной казни, необоснованного задержания, правительственной цензуры, принудительного членства в государственных организациях или партиях, принудительного вероисповедания или навязывания государственной идеологии в школах, незаконного полицейского обыска и захвата собственности, вмешательства государства в частные дела граждан;

4) равенство мужчин и женщин, а также различных этнических и религиозных групп.

За время, прошедшее со времен второй мировой войны, наибольшую приверженность этим правам человека проявили плюралистические демократии в Западной Европе, Северной Америке, Австралии, Новой Зеландии, Японии и в Коста–Рике. В них сложились культурные ценности, социальное структурирование и типы индивидуального поведения, способствующие установлению свободы выбора, легитимности групповых конфликтов и согласованию конфликтующих интересов. Плюралистические демократии обеспечивают больше, чем другие системы, свободу информации, равенства возможностей, участия в политике, соблюдения правовых процедур, а также свободу от пыток, жестоких наказаний, незаконных арестов и политических задержаний, лишения жизни. В отличие от них и элитистские мобилизационные, и бюрократические авторитарные системы подчеркивают приоритет государства над индивидуальной свободой. Народные (племенные) системы принижают значение индивидуального несогласия и утверждают безоговорочное подчинение заложенным в коллективизме единым сакральным ценностям. Для них социальный групповой плюрализм и индивидуальная политическая свобода означают эгоизм, уход от общества и угрозу существующей системе выживания[180].

Экономический рост

Связь между экономическим ростом и типом политической системы менее очевидна, чем связь системы с политической свободой. Народные (племенные) системы сохраняли низкий уровень развития технологий, что препятствовало получению прибавочного продукта. Не имея ни желания, ни средств к обеспечению быстрого экономического роста, правители заботились об удовлетворении насущных потребностей. Влияние согласительных систем на экономический рост является различным в разные периоды и в разных географических местностях. Например, с 1870 по 1913 г. такие конкурентные олигархии, как Канада и Соединенные Штаты, достигали более быстрого прироста валового национального продукта на душу населения, чем бюрократические авторитарные государства — Германия, Япония, Австрия. Хотя между 1950 и 1973 гг. в западноевропейских плюралистических демократиях были высокие темпы роста, во второй половине 70–х годов они начали снижаться. За послевоенный период Япония продемонстрировала более высокие темпы роста, чем любая другая согласительная система. С 1960 по 1973 г. наивысшими достижениями в этой области отличались бюрократические авторитарные государства с уровнем доходов выше среднего, в частности государства Юго–Восточной Азии. Быстрее всех развивали производство Тайвань, Южная Корея и Сингапур — новые индустриальные страны с относительно высокой политической стабильностью; они занимались экспортом промышленных товаров. Гораздо хуже обстояли дела со стимулированием экономического производства в других бюрократических авторитарных режимах, особенно в политически нестабильных африканских странах, расположенных южнее Сахары. Их экспорт состоял главным образом из продуктов питания и сырья. Мобилизационные системы, придерживавшиеся государственно–социалистической политики, легче добивались высоких темпов роста на начальной стадии индустриализации, чем на последующих ее этапах. Советский Союз в 30–е годы, Восточная Европа в послевоенный период (1950—1975), Китай в 50–е годы и Северная Корея с 1950 по начало 70–х годов отличались высокими темпами индустриализации. Однако после 1975 г. в экономике восточноевропейских бюрократическоих авторитарных режимов начался спад; исключение составлял лишь Китай. В частности, в начале 80–х годов национальные доходы бывших государственно–социалистических экономических систем выросли крайне мало[181].

Какая государственная политика объясняет данные темпы роста в условиях различных политических систем? Мы полагаем, что, если правительственные программы стимулируют спрос на товары на внутреннем либо внешнем рынке и если политика способствует увеличению производственных ресурсов — земли, труда, капитала, — темпы роста будут повышаться. Они зависят от способности государственных предприятий и предприятий частного бизнеса продавать свои товары внутри страны или за ее пределами. Производительность связана с ростом выработки на каждый фактор производства, в частности на капитал и труд. Производительность капитала повышается тогда, когда правительство вводит технические инновации, увеличивает вложения на его инвестирование (заводы, машины, оборудование) и расходует больше средств на исследования, развитие и технические знания. Производительность повышается благодаря проведению курса на снижение безработицы, более полное использование потенциала заводов, обеспечение безопасности и дисциплины труда, а также усвоение передовых технологий. При сохранении низких затрат на рабочую силу на единицу продукции почасовая производительность труда растет быстрее, чем соответствующая прибавка к зарплате; отсюда ускорение экономического роста. Рост производительности труда в сельском хозяйстве увеличивает объем производства продуктов питания, высвобождая трудовые ресурсы для дальнейшего обучения и соединения их с капиталом[182]. Япония достигла высоких темпов роста потому, что государственная политика стимулировала повышение производительности в сельском хозяйстве, капиталовложения и низкие затраты рабочей силы на единицу произведенной продукции, а также высокое активное сальдо торгового баланса. Непосредственно после второй мировой войны объединенные союзнические власти заставили правительство Японии принять меры по перераспределению земли. С помощью субсидий на выращивание риса мелким семейным фермам удалось повысить производительность труда. Перетекание трудовых ресурсов из сельскохозяйственного сектора в промышленность подхлестнул экономический рост, поскольку на промышленных предприятиях производительность труда и капитала была выше. С 60–х и до середины 80–х годов совокупные капиталовложения внутри страны составляли 30—40% ВНП, что являлось наивысшим показателем для индустриального капиталистического мира. Доля правительства в совокупных капиталовложениях составляла порядка 6% ВНП. Высок был уровень как чистых национальных сбережений, так и сбережений в расчете на семью. Ориентация на капиталовложения стимулировала развитие технических инноваций, как, например, компьютерной электроники, давшей толчок к быстрому послевоенному развитию. В 1973–1990 гг. в Японии затраты на рабочую силу на единицу продукции в обрабатывающей промышленности были ниже, чем в любой другой индустриальной стране мира, за исключением Нидерландов. Высокой производительности труда способствовали программы по подготовке квалифицированных рабочих. Профсоюзы компаний, поддерживавшие дух лояльности сотрудников своему предприятию, помогали сохранению относительно низкого уровня зарплат. Благодаря этому сочетанию высокой почасовой выработки с низким ростом почасовой зарплаты между 1973 и 1990 гг. Япония обеспечила самый высокий для индустриальных капиталистических стран реальный прирост совокупного национального продукта.

Проводимая государственная политика также способствовала росту спроса на японские товары как внутри страны, так и за рубежом. Низкий уровень безработицы и эгалитарное распределение доходов говорили о том, что потребительский спрос внутри страны оставался высоким. С помощью министерства финансов и министерства внешней торговли и промышленности экономисты и частные промышленники согласовывали свою деятельность. Предоставляемые государственными банками налоговые льготы, гранты и низкопроцентные кредиты способствовали продаже на мировом рынке стали, автомобилей, электронного оборудования, роботов, компьютеров и полупроводников. В 1950—1971 гг. обесценивание иены благоприятно сказалось на экспорте. На протяжении 80–х годов высокое качество и конкурентные цены японских товаров обеспечивали рост их экспортных продаж. В результате получаемая от торговли прибыль шла на финансирование экономического роста[183].

Восточноазиатские страны — Тайвань, Южная Корея и Сингапур, — подобно Японии и в отличие от латиноамериканских стран, достигли высоких темпов роста, так как правительства более эффективно проводили политику, направленную на увеличение ресурсов и ассортимента производимых на экспорт промышленных товаров. В Южной Корее и на Тайване послевоенные правительства поддерживали проекты развития сельских местностей, такие, как ирригация и электрификация, которые повышали производительность сельского хозяйства. Благодаря дешевым кредитам фермеры имели возможность приобретать сельскохозяйственные машины и удобрения, что увеличивало объемы производимой аграрной продукции. Осуществленные после второй мировой войны программы перераспределения земли позволили мелким владельцам (семейным фермерам) стать собственниками земли. Таким образом, было устранено феодальное землевладение. В отличие от стран Азии в Латинской Америке не происходило столь масштабного перераспределения земли, и производительность в сельском хозяйстве оставалась относительно низкой. Крупные землевладельцы ориентировались не на производство продуктов питания для внутреннего потребления, а на их экспорт в развитые капиталистические страны. Однако в 80–е годы цена на экспортируемые продукты питания на мировом рынке упала. Поэтому восточноазиатские страны, чей экспорт состоял главным образом из промышленных товаров, сохранили более высокие темпы роста, чем латиноамериканские страны.

Восточноазиатские бюрократические авторитарные системы проводили политику расширения капиталовложений. В Южной Корее, Сингапуре и на Тайване в 1970—1990 гг. вложения на формирование совокупного постоянного капитала (заводы, машины, оборудование, здания, капитальные ресурсы по ремонту и техобслуживанию) составляли в среднем 30% от ВНП. С помощью государственных и частных накоплений внутри страны, а также ресурсов, полученных от ТНК, азиатские страны увеличили собственный физический капитал. Мощные центральные правительства создали сложную инфраструктуру, необходимую для промышленного развития: дамбы, гавани, порты, дороги, железнодорожную сеть, электростанции, телефонные и телекоммуникационные сети. Государство занимало ведущее положение в таких ключевых отраслях промышленности, как сталелитейная, судостроительная, нефтеперегонная и нефтехимическая. Высокий объем сбережений стал возможным благодаря тому, что государственные банки развития выплачивали своим вкладчикам высокие проценты. В то же время отечественные частные фирмы, производящие товары на экспорт, получали дешевые кредиты. Если на экспортном рынке Южной Кореи доминировали конгломераты, то экспортом тайваньской продукции занимались мелкие и средние предприятия. Пошлины, квоты, субсидии, лицензии и налоговые льготы стимулировали инвестиции в отечественную экономику. Законом, запрещавшим богатым корейцам размещать капиталы за рубежом, предусматривались суровые наказания, вплоть до смертной казни.

Хотя государственные корпорации и частные предприятия получали жизненно важные ресурсы от Соединенных Штатов, Японии и ТНК, центральные правительства в Южной Корее и на Тайване держали под своим контролем передачу капитала, технологий, помощи и займов. С 50–х и до середины 60–х годов эти азиатские государства направляли помощь США на увеличение совокупных капиталовложений, а значительная военная помощь давала им возможность серьезно увеличить внутренние фонды. Лишь немногие из ТНК являлись стопроцентными владельцами своих азиатских дочерних предприятий; чаще им приходилось организовывать совместные предприятия с государственным или частным участием. До 80–х годов Южная Корея и Тайвань получали меньше прямых иностранных инвестиций от ТНК, чем Сингапур, которому крупные капиталовложения из Великобритании, Соединенных Штатов и Японии позволили построить нефтеперегонные заводы, верфи, фирмы по производству электронных товаров и отели. В частности, в Южную Корею большинство иностранных инвестиций поступало в виде займов от правительств, межправительственных финансовых институтов и частных коммерческих банков; в период между 1959 и 1985 гг. они составляли менее 10% от общего объема иностранного капитала. И тем не менее заимствование передовых технологий у США и особенно японских ТНК в таких отраслях промышленности, как нефтеперегонная, химическая, машиностроительная и электронная, позволили Южной Корее обеспечить высокие темпы роста.

В большинстве стран Латинской Америки правительственная политика не стимулировала высокий уровень капиталовложений. После второй мировой войны совокупные капиталовложения с трудом превзошли уровень 25% ВНП. По сравнению с восточноазиатскими правительствами латиноамериканские государства ввели более высокие процентные ставки, подталкивающие к спекуляции, а не к инвестированию в производственную и непроизводственную сферы. Вместо того чтобы вкладывать свои сбережения внутри страны, капиталисты переводили их в банки Соединенных Штатов, Западной Европы и Японии. Вследствие этого латиноамериканским странам не хватало финансов для создания собственного инвестиционного капитала, покупки за рубежом продукции тяжелой промышленности и выплаты высоких процентов по растущим заграничным долгам. Хотя ТНК США делали в Латинской Америке большие капиталовложения, значительная часть прибыли вернулась обратно в Соединенные Штаты, не будучи инвестированной. Результатом стала декапитализация; обновление устаревшего оборудования шло медленно.

Правительственная политика сохранения низких затрат на рабочую силу на единицу произведенной продукции лежала в основе высоких темпов роста в Восточной Азии. Государственные репрессии в отношении профсоюзов обусловили низкий номинальный прирост заработной платы, при этом работники производственной сферы вследствие повышения производительности труда, относительно низкой инфляции и минимальной безработицы имели умеренное повышение реальной зарплаты. Рабочая неделя людей, занятых в обрабатывающих отраслях, предполагающих интенсивный характер труда, была достаточно длинной. Целью образовательной политики была подготовка грамотной, высококвалифицированной и работоспособной рабочей силы. В результате три названные азиатские нации получили грамотных, профессионально подготовленных специалистов, чем в странах Латинской Америки. Инженеры и ученые с университетским образованием отличались хорошей управленческой подготовкой. Именно инженеры, а не администраторы взяли на себя заботу о повышении производительности в обрабатывающих отраслях. Соединение высокой производительности труда с умеренными зарплатами в ориентированной на экспорт обрабатывающей промышленности обеспечило минимальные затраты на рабочую силу на единицу продукции. А это повышало продажи и стимулировало рост экономики.

Страны Латинской Америки, в которых бюрократические авторитарные системы сменялись согласительными, имели более высокие затраты на рабочую силу на единицу продукции. Профсоюзы, несмотря на репрессии, обладали большей силой, чем в Азии. В период правления демократических сил рабочие получали большие номинальные прибавки к зарплате. Но высокая инфляция снижала реальные доходы. Политика жесткой экономии была направлена на обуздание инфляции, замораживание зарплат и урезание расходов на образование и здравоохранение. Производительность труда снизилась; уменьшился платежеспособный спрос. Помимо трудностей, связанных с продажей произведенных на экспорт товаров на мировом рынке, экономическому росту мешал и низкий потребительский спрос внутри страны.

Попытки правительств латиноамериканских стран стимулировать совокупный спрос не имели успеха. Высокий уровень безработицы, гиперинфляция и большое неравенство в доходах снижали внутреннее потребление. В совокупном объеме экспорта Латинской Америки продукты питания и сырье составляли большую долю, чем в Восточной Азии, где основной упор делался на промышленные товары. В 80–е годы падение на мировом рынке цен на продукты питания и сырье породило торговый дефицит, ставший бедствием для стран Латинской Америки. С ростом дефицита росли и долги. Когда затраты на обслуживание долга составили 20% поступлений от экспорта (1980—1988), правительства Аргентины, Эквадора, Мексики, Уругвая и Венесуэлы перенаправили ряд средств на инвестирование в промышленность или на повышение зарплат. Получение займов от МВФ и Всемирного банка требовало проведения политики жесткой экономии: сокращения зарплат, повышения процентных ставок, сдерживания роста денежной массы и урезания правительственных расходов, особенно в социальной сфере. Эти политические стратегии вели к снижению платежеспособного спроса. Поэтому с 1980 по 1988 г. в этих пяти латиноамериканских странах наблюдалось снижение среднегодового прироста ВНП в расчете на душу населения.

В отличие от них правительства Южной Кореи, Тайваня и Сингапура осуществляли политику, способствующую возрастанию спроса на азиатские товары как внутри страны, так и за рубежом. Низкий уровень безработицы и относительно высокое равенство доходов стимулировали рост потребления в стране, что ускорило экономический рост. Ориентация на производство промышленных товаров, значительная часть стоимости которых состоит из вложенного в них труда, вызвала спрос на азиатские товары в ведущих капиталистических странах. В начале 60–х годов промышленные предприятия специализировались на производстве товаров легкой промышленности, таких, как текстиль, одежда, обувь и бытовая электроника. В последующие два десятилетия более важной статьей экспорта стала продукция тяжелой промышленности — сталь, станки, корабли, транспортное оборудование, нефтепродукты, химикаты. Производство экспортных товаров обеспечилось с помощью гибких курсов валюты, субсидий, дешевых кредитов и налоговых льгот. Контроль над экспортом еще больше увеличил торговую прибыль. Экономика переживала бум[184].

Правительства социалистических стран Восточной Европы также добивались высоких темпов роста промышленности в послевоенный период, но не с помощью экспорта промышленных товаров, а через отведение приоритетной роли быстрой индустриализации самой страны. Поставив во главу угла тяжелую промышленность, капиталовложения, техническое образование масс, централизованное планирование и установление партийно–государственного контроля над поведением граждан, государство направляло ресурсы на послевоенное восстановление социалистического хозяйства. С 1950 по 1975 г. темпы роста были высокими, особенно в машиностроении, сталелитейной промышленности, производстве строительных материалов, химикатов и электрооборудования. Медленнее развивались сельское хозяйство и легкая промышленность. Однако после 1975 г. темпы роста пошли на спад. Какие политические факторы вкупе с производственными ресурсами и совокупным спросом обусловили это изменение?

Власти, отвечающие за государственно–социалистическое планирование в СССР, не слишком охотно выделяли средства на развитие сельского хозяйства. У российских крестьян не было современной техники, транспортных средств и складских помещений. С конца 70–х по начало 80–х годов низкий уровень сельскохозяйственного производства заставил правительство импортировать мясо и зерно из–за рубежа. Увеличивающиеся объемы импорта и снижение доли экспорта сельскохозяйственной продукции в общем торговом обороте привели к падению темпов роста после 1975 г.

Высокий уровень капитальных вложений определил высокие темпы роста в Советском Союзе и государствах Восточной Европы. До 1975 г. уровень капиталовложений варьировался в размере от 25 до 35% чистого материального продукта. Однако после 1975 г. он несколько сократился. Более важным фактором явилось устаревание технологий и оборудования, отсутствие технических инноваций и сокращение импорта товаров производственного назначения с Запада. Затратам на военные и космические технологии отдавался приоритет по сравнению с такими задачами, как развитие транспорта, коммуникаций, условий хранения и транспортировки сельскохозяйственной продукции, что позволило бы увеличить производство продукции сельского хозяйства, легкой промышленности, потребительских товаров и социальных услуг. На темпах роста сказалось также расточительное, неэффективное использование природных ресурсов, энергии и строительных материалов.

Несмотря на то, что советские политики придавали большое значение техническому образованию и подготовке квалифицированных рабочих кадров, в конце 70–х годов производительность труда начала падать вследствие прогулов, пьянства рабочих и их незаинтересованности в наращивании объемов производства. В частности, после 1975 г. не было притока новой рабочей силы. Все меньше оставалось работников, способных к переходу из низкопродуктивного сельского хозяйства в более продуктивный промышленный сектор. Централизованная система планирования, при которой информация монополизировалась высшими партийно–государственными институтами, лишала экономику гибкости, инновационности; руководители государственных предприятий не могли эффективно обработать сложную информацию. Рост почасовой оплаты труда превышал соответствующий рост почасовой выработки. Вследствие этого затраты на рабочую силу на единицу продукции росли. Темпы роста снижались.

Нацеленная на расширение совокупного спроса государственно–социалистическая политика породила высокие темпы роста в период после второй мировой войны, особенно в 50–е годы. Низкий уровень безработицы и относительно эгалитарное распределение зарплат поддерживало на высоком уровне потребительские расходы внутри страны. Государственные предприятия продавали производимую ими продукцию тяжелой промышленности другим государственным предприятиям.

После 1975 г., с падением совокупного спроса на товары, производимые в государственном секторе экономики, в СССР упали и темпы роста производства. Граждан все меньше устраивали низкое качество товаров, нехватка продуктов питания и длинные очереди в магазинах. «Черный рынок» занимался обеспечением продуктами, услугами и потребительскими товарами. У рабочих не было стимулов к повышению эффективности производства на государственном предприятии. Вместо этого они с удвоенной энергией производили одежду, кошельки и очки от солнца для продажи. Некоторые воровали инструменты и материалы на государственных заводах для производства товаров, имевших повышенный спрос на «черном рынке». Поэтому темпы роста в государственном секторе экономики снижались. А так как у правительственных чиновников не было возможности регулировать «теневой» сектор, объемы нелегального или полулегального производства не отражались в национальных статистических сводках. В конечном счете неспособность продать промышленные товары на мировом рынке вместе с падением в начале 80–х годов цен на нефть еще более ухудшили положение.

В общем, после 1975 г. распад этих бюрократических авторитарных режимов препятствовал быстрому развитию социалистических экономик Восточной Европы. В 1950—1975 гг. процесс производства находился под контролем сильного центрального правительства и влиятельной коммунистической партии. Руководство Политбюро имело четко очерченные приоритетные цели, осуществление которых сулило количественно измеримые результаты: быстрый рост промышленности и послевоенное восстановление хозяйства. Преданные идее развития социализма и государственного планирования партийные кадры и правительственные бюрократы руководили распределением ресурсов. После 1975 г. политический процесс фрагментировался. Идеологический энтузиазм по поводу быстрого преобразования общества иссяк; партийно–государственные чиновники стремились использовать коллективные ресурсы в личных целях. Руководители государственных предприятий, секретари партии на местах, министры центрального правительства и руководители регионов соперничали между собой за получение максимального объема средств (займов, субсидий) от государства. Погоня за личными привилегиями оттеснила на второй план экономический рост и повышение производительности. По мере ослабевания способности коммунистической партии осуществлять руководство, ресурсы тратились со всей большей расточительностью. В условиях существования этих бюрократических авторитарных систем неэффективность политически усиливалась медленным принятием решений. Режиму не хватало новейших технологий. Без присущей согласительным рыночным системам децентрализованной стихийности, без объединяющей координации, свойственной элитистским мобилизационным системам, производственный процесс сокращался. Темпы роста упали по сравнению с уровнем 1950—1975 годов.

В Китае, после того как он в конце 70–х годов совершил переход от элитистской мобилизационной к бюрократической авторитарной системе, темпы роста возросли. Хотя легкая и тяжелая промышленности обгоняли сельское хозяйство, но производство продуктов питания возрастало быстрее, чем во времена режима Мао в 50–е–70–е годы. Деколлективизация на селе позволила крестьянам развивать товарное сельское хозяйство применительно к географически широкому рынку. После того как семейные фермы выполняли государственные задания, они продавали свою продукцию на рынке по более высоким ценам. В условиях этой стимулирующей системы фермеры получали больший доход; поэтому объем сельскохозяйственной продукции резко возрос, несмотря на то, что они завышали цены и покупали более передовое оборудование, чем то, которое они получали от государства. Подобно советским чиновникам, китайские лидеры считали приоритетной задачей развитие тяжелой промышленности, строительства, энергетики, транспорта. Однако появление в 80–е годы мелких коллективных предприятий расширило производство продукции легкой промышленности и потребительских товаров. По сравнению с маоистским режим Дэн Сяопина уделял большое внимание приобретению учащимися профессий, нужных для развивающейся экономики. После смерти Мао в 1976 г. система городского образования стала расширяться. Интеллигенты, технократы и специалисты приобрели больший вес. Увеличился приток учащихся в университеты; студенты и преподаватели вновь получили право заниматься лабораторными исследованиями и техническими науками, связанными с задачами индустриализирующейся экономики. В учебных программах 80–х годов специалисты главенствовали над «красными». Политика, направленная на подготовку высококвалифицированных кадров, привела к росту производительности труда и доходов, что вызвало увеличение спроса внутри страны. Экспорт китайского зерна, текстиля и промышленных товаров (чугуна, стали, машин, оборудования) в Японию, Юго–Восточную Азию, Соединенные Штаты и Западную Европу стимулировал высокие темпы прироста ВНП, достигшие в 80–е годы в среднем 9%. Но одновременно с высокими темпами роста увеличивалась пропасть между богатыми и бедными[185].

Равенство в доходах

Наибольшего равенства в доходах можно достичь в условиях политических систем, соответствующих как низшим, так и, наоборот, наивысшим стадиям экономического развития. Между людьми, живущими в однородном обществе народной (племенной) системы, редко возникало экономическое неравенство. В первобытных общинах не существовало классовых различий, способных поляризовать общество на богатых и бедных. Члены общины обычно делили между собой имеющуюся пищу. Совместное владение землей, технологическая неразвитость и отсутствие прибавочного продукта порождали относительное равенство в распределении богатства. Согласительные системы, утвердившиеся в индустриальных странах, в частности в Швеции и Норвегии, также характеризуются значительным равенством в доходах.

В период после второй мировой войны шведское правительство проводило беспрецедентную для индустриального капиталистического мира эгалитарную политику. Оно выделяло относительно крупные средства на социальные службы, здравоохранение и пособия, что значительно повышало доходы пожилых людей, а также неполных семей; с учетом правительственных расходов на эти цели распределение доходов стало более равномерным, чем до этого. Политика налогообложения имела относительно прогрессивный характер. Лидеры социал–демократической партии и главы централизованных, крупных рабочих профсоюзов стремились к солидарным зарплатам. Даже шведские капиталисты были согласны на незначительную разницу в оплате труда управляющего и неквалифицированного работника — например, судомойки. Мужчины, занятые на промышленных предприятиях, равно как выполняющие одинаковую работу мужчины и женщины, также имели в Швеции больший паритет в выплачиваемых зарплатах, чем в любой другой капиталистической стране. Женщины — даже те, кто работал неполный рабочий день — много выигрывали от членства в профсоюзе, от занятия высокооплачиваемых должностей в общественном секторе и от получения государственных пособий на медицинскую помощь, стоматологические услуги, детские сады и по уходу за инвалидами на дому[186].

С конца 70–х по начало 90–х годов в большинстве согласительных систем, в частности в США, Великобритании, Японии и даже Швеции, увеличилось неравенство в доходах. Оно явилось следствием изменений рыночных условий, государственной политики, а также ослабления позиций профсоюзов и социал–демократических партий. С уменьшением удельного веса работников, занятых в промышленности (станкостроении, автомобилестроении, выплавке стали, турбиностроении, электрометаллургии) и увеличением числа работающих в сфере услуг усилился разрыв в величине зарплат. Промышленные рабочие, за которыми стояли сильные профсоюзы, имели более высокие зарплаты и незначительную разницу в их величине. Разница в окладах у работников сферы услуг, не имевших сильных профсоюзов, была достаточно большой. Работающие в сфере обработки информации профессионалы получали высокие зарплаты, имели доступ к правительственным чиновникам и могли принимать непосредственное участие в процессе проведения политики. В отличие от них большинство людей, в чьи обязанности входило оказание личных услуг — секретари, клерки, розничные торговцы, дворники, горничные, санитары в больницах, официанты, — работали на мелких фирмах, не имевших отношений с профсоюзами. Они чаще переводились на временные работы, на неполный рабочий день, получая меньше пособий и более низкие оклады, чем профессионалы с университетским образованием или квалифицированные рабочие в промышленности. Государственная политика не могла сдержать эту тенденцию к усилению неравенства в оплате труда, не скорректированного субсидиями и налогами. Мало того, сократилась часть национального дохода, выделяемого на социальные пособия бедным. Снизилась прогрессивная ориентация налогообложения, и эта тенденция затронула даже Швецию. Ослабление регулирования финансов вызвало бум на бирже и в торговле недвижимостью, от чего в конце 80–х годов выиграла состоятельная часть населения. Уделяя основное внимание стабильности цен, а не перераспределению доходов, ослабленные социал–демократические партии не могли или не желали продолжать эгалитарную политику. Раздробленные профсоюзы также ослабили свое влияние на политический процесс в сравнении с периодом до 80–х годов. Поэтому в это время в большинстве индустриальных согласительных систем увеличилось неравенство в доходах[187].

В менее развитых странах согласительные режимы при решении этих задач столкнулись с еще большими трудностями. При формальной власти конкурентных правительств огромное влияние на законодательные органы оказывали аграрные олигархи. Правила политической игры определяли армейские офицеры, которые налагали вето на эгалитарную политику. Программа перераспределения доходов не пользовалась поддержкой ни у управляющих городскими фирмами, ни у профсоюзных активистов. Поэтому лидеры согласительной ориентации, выступавшие за равенство доходов, редко когда получают групповую или институциональную поддержку, достаточную для осуществления программ перераспределения экономических ресурсов в пользу бедных.

В частности, в первые годы правления мобилизационные лидеры стали проводить государственную политику, которая усиливала эгалитарный тип общества больше, чем при предыдущих режимах большинства индустриальных стран, за исключением Швеции и Норвегии. Установление общественной собственности дало равенство в распределении доходов. Капиталовложениями ведали официальные представители, а не частные держатели акций. Прибыль, получаемая на государственных предприятиях, возвращалась правительству или предприятию, а не в карманы частных инвесторов. Было отменено право частных лиц получать прибыль с капитала, дивиденды и ренту с такой частной собственности, как земля. Правительственные учреждения, ведающие вопросами заработной платы, старались сократить неравенство в оплате. Пенсии, выплаты по нетрудоспособности и в связи с травмами, оплата отпусков по беременности и родам, пособия на детей способствовали перераспределению доходов в пользу наименее обеспеченных граждан.

Стимулируя полную занятость, обеспечивая общее образование и охрану здоровья, дотации на жилье, продукты питания, объекты общественного пользования, общественный транспорт, государственная социальная политика повышала равенство в доходах граждан.

Несмотря на столь эгалитарное распределение доходов, профессионально–административная элита пользовалась рядом привилегий, не доступных для рядового населения. Директора государственных предприятий, ученые, инженеры, деятели искусства, писатели, спортсмены и особенно партийно–правительственное чиновничество — все они имели новые квартиры, дорогие машины, право бесплатного проезда, бесплатные путевки в места отдыха, более качественные продукты, импортные потребительские товары и возможность получать хорошее образование и лечиться в элитных учреждениях здравоохранения. Технократы и квалифицированные рабочие тяжелой промышленности оплачивались выше, чем менее квалифицированные работники легкой промышленности, сферы услуг и сельского хозяйства. Высококвалифицированные профессионалы и руководители государственных предприятий получали к тому же взятки и другие виды платы за оказание услуг частного характера.

В 90–е годы охватившее всю Восточную Европу движение за приватизацию и установление рыночных отношений увеличило неравенство в доходах. Политические стратегии, нацеленные на осуществление технологической модернизации, давали материальные преимущества тем руководителям, техникам и квалифицированным рабочим, кому удавалось достичь максимальной производительности. Практика «сокращений» на убыточных государственных предприятиях снизила доходы тех, кто был вынужден перейти в сферу услуг. Приватизация предприятий зачастую приводила к продаже их богатым иностранным инвесторам или представителям бывшей правящей элиты, таким, как партийные и правительственные чиновники. Маркетизация принесла большие доходы некоторым частным предпринимателям, продающим товары на рынке по высоким ценам. В то же время пострадали государственные служащие низшего звена, живущие на фиксированные оклады. Сокращение правительственных субсидий на продукты питания, квартплату, транспорт и предприятия общественного пользования снизило реальные доходы беднейшей части потребителей, включая женщин, пожилых людей, пенсионеров, молодежь, инвалидов и сельских жителей. Таким образом, переход от госсоциализма к капитализму расширил пропасть между богатыми и бедными[188].

В Китае переход от мобилизационной системы, доминировавшей в период «культурной революции» (1966—1976), к бюрократическому авторитарному режиму периода правления Дэн Сяопина углубил экономическое неравенство. При маоизме культурные ценности ориентировали граждан на радикальное преобразование и себя, и общества. В числе приоритетов проводившегося курса были идеологическая чистота, коллективизм и экономический эгалитаризм. Несмотря на то, что сами политики едва следовали этим ценностям в повседневной жизни, проводимая политика углубила социально–экономическое равенство в большей степени, чем у других аграрных наций.

После смерти Мао в 1976 г. поворот к бюрократическому авторитарному стилю в политике был отмечен усилением рыночных механизмов в экономике. На первый план вышли прагматизм, личные/семейные связи и экономические привилегии, вытеснившие идеологическое рвение, коллективную солидарность и аскетизм. Лозунг «Быть богатым почетно» должен был стимулировать экономический рост. Двухукладная экономика привела к усилению неравенства на селе и в меньшей степени в городе, где госсектор занимал господствующее положение и давал преимущества гражданам с постоянной городской пропиской: субсидии на питание, низкая квартплата, общественный транспорт, службы здравоохранения и ухода за детьми, пенсии, страхование труда и возможность приобретать продукты питания по карточкам. Рыночная экономика получила широкое распространение на селе. Некоторые из частных предпринимателей, как правило, те, кто жил на побережье, разбогатели, другие — чаще всего это были молодые люди, женщины, инвалиды, рабочие мелких фирм — столкнулись с плохими условиями труда, низкой зарплатой, безработицей и растущей нищетой. В городах политики и частные предприниматели сумели извлечь выгоду из рыночных нововведений. Водители частных такси зарабатывали больше, чем водители общественного транспорта. Квалифицированные рабочие и управляющие, уволившиеся с государственных предприятий и поступившие на работу в совместные фирмы, получали более высокую зарплату. Ослабление государственного контроля над экономикой привело к росту коррупции. Всюду процветали контрабанда, спекуляция валютой и уклонение от уплаты налогов. При помощи маркетизации и семейных связей родственники партийных чиновников получали особые привилегии: элитарное образование, предметы потребления и продукты, высокие правительственные посты и продвижение по службе. Техническая информация и контроль над производственными ресурсами открывали им доступ к богатству, которым традиционно обладали правительственные чиновники, работавшие в таких ведомствах, как министерство внутренней и внешней торговли. Короче говоря, основанная на рынке бюрократическая авторитарная система обогатила как частных предпринимателей, так и коммунистическую партийную элиту. В числе «проигравших» были различные группы населения: пожилые люди, живущие в сельских местностях, рабочие, покидающие село в поисках работы в городе на временной контрактной основе, рабочие государственных предприятий, чьи доходы отставали от растущих потребительских цен, а также низкооплачиваемые учителя и врачи[189].

Некоторые из проявлений неравенства, с которыми столкнулось китайское общество, поразили и менее развитые страны, находящиеся под управлением бюрократии. За исключением Тайваня и Южной Кореи, граждане которых выиграли от программ перераспределения земли, снижения уровня безработицы и экспорта трудоемких промышленных товаров, бюрократические авторитарные системы, как правило, проводили в жизнь неэгалитарную политику. Наибольший разрыв в зарплатах отмечен в Латинской Америке, за которой следуют государства Субсахарской Африки и Ближнего Востока. Народы Восточной и Южной Азии живут в условиях большего равенства. В Латинской Америке в обществах с государственно–капиталистическим строем основное влияние на политический курс оказывают армейские офицеры, верхушка государственных служащих, крупные предприниматели в городах и представители ТНК. Они формулируют стратегии, приносящие большие экономические выгоды высшим кругам, чем неквалифицированным рабочим, многим работникам сферы услуг и беднейшему фермерству[190].

Политика, ориентированная на частную собственность, торговлю со всем миром, иностранные инвестиции, налоги и затраты, препятствовала созданию эгалитарных условий в большинстве из тех развивающихся стран, в которых господствуют бюрократические авторитарные системы. Национализация частных ТНК сократила вывоз прибылей за пределы страны. Однако когда условия труда, уровень зарплат и управленческий контроль остались теми же, что и до национализации, низкооплачиваемые неквалифицированные работники едва ли выиграли от этого. Больше всего выгод получили правительственные чиновники и управляющие государственных предприятий. Программы перераспределения земли обычно не увеличивали равенства в доходах в сельских местностях. Основной доступ к кредитам, новым достижениям техники (тракторам, жаткам, комбайнам) и составляющим аграрного производства (удобрения, семена, пестициды, корма), необходимым для повышения производительности, получили богатые фермеры. Именно они, а не безземельные крестьяне или фермеры, ведущие натуральное хозяйство, оказались в выигрышном положении в результате земельных реформ.

В частности, если говорить об обществах, находящихся в финансовой зависимости от экономики ведущих капиталистических стран Западной Европы, Северной Америки и Японии, то растущий торговый дефицит заставил их проводить политику жесткой экономии, усугублявшую неравенство. Чтобы получать займы у МВФ, Всемирного банка, правительства США и транснациональных частных банков, эти страны согласились сократить ассигнования на здравоохранение, образование, дотации на питание и социальную сферу, но не на армию и полицию. Реальные зарплаты и доходы бедных снизились. Вместо того чтобы обеспечить потребление продуктов внутри страны, власти стремились их экспортировать. В соответствии с данной торговой политикой государство обеспечивало агропромышленные корпорации финансовыми средствами для выращивания продукции на экспорт, главным образом для продажи ее в ведущих капиталистических странах. Средства, сэкономленные при помощи программ жесткой экономии, и доходы от экспорта доставались прежде всего отечественным правящим кругам и иностранным капиталистам: фирмам, осуществляющим доставку товаров, страховым компаниям, ТНК и международным финансовым институтам.

Инвестиционные стратегии, породившие зависимость от ТНК (свидетельством которой являлся высокий удельный вес прямых иностранных инвестиций в общем объеме капитала), расширили неравенство в доходах не только в менее развитых странах, но и между ведущими капиталистическими странами, с одной стороны, и периферией — с другой. По решению правительств ТНК были даны такие привилегии, как налоговые льготы, субсидии для ведения бизнеса и право вывоза прибылей; все это обогащало состоятельных людей. ТНК увеличивали разрыв в зарплатах между своими работниками и низкооплачиваемым большинством, не работающим на заграничных инвесторов, и опирались на инвестиции, а не на трудоемкие виды деятельности, что также увеличивало неравенство в доходах. Хотя внимание к передовым технологиям ускоряло индустриализацию, оно же усиливало двойной стандарт в экономике. Расширялся разрыв в доходах и между современными секторами экономики, с одной стороны, и более традиционными, такими, как ручной пошив одежды, обуви и т.п., с другой.

Налоговая политика, осуществляемая правительствами развивающихся стран, также ударяла по беднякам. В общем объеме поступлений средства от прямого прогрессивного налогообложения личных доходов, прибылей и капиталов составляли менее одной трети. Основная часть приходилась на внутренние налоги на товары и услуги (общий объем продаж, товарооборот, прибавочную стоимость, акцизные сборы) и налоги на внешнюю торговлю, например экспортно–импортные сборы. Повышение цен на потребительские товары (косвенное налогообложение) ложилось бременем прежде всего на плечи граждан с низкими доходами. Богатые как законными, так и незаконными путями уходили от налогов на сбережения, доходы и собственность.

Так как от программы ассигнований получали выгоду экономические элиты, проводимая фискальная политика также не смогла сузить пропасть, разделяющую богатых и бедных в большинстве развивающихся стран. Средства центрального правительства направлялись в первую очередь на содержание администрации, оборону, экономическое обслуживание (горючее, энергия, промышленность, транспорт, коммуникации) и среднее образование. Очень мало шло непосредственно на поддержку беднейших слоев населения. В отличие от западноевропейской модели в «третьем мире» совокупные расходы на здравоохранение, жилье, субсидии семьям и пособия инвалидам и престарелым составляли лишь незначительную часть от общего объема централизованных правительственных расходов. Программы помощи пожилым людям, если и существовали, то распространялись только на городское население. Увеличение правительственных расходов на образование едва ли сокращало неравенство в доходах. Несмотря на то, что развитие начального образования помогало детям бедняков, высокий уровень отсева этих детей из школ говорит о том, что затраты на среднее и высшее образование шли на пользу учащимся из богатых семей профессионалов[191].

Человеческий потенциал

Индекс, разработанный в рамках Программы развития ООН, трактует человеческое развитие как обеспечение каждому человеку растущих возможностей индивидуального выбора. Согласно этой трактовке, люди могут наилучшим образом реализовать свой человеческий потенциал при достижении высокого уровня реальных (защищенных от инфляции) доходов, получении высшего образования и высокой средней продолжительности жизни. Данные, собранные в течение 1990 г., показывают, что верхнее положение занимают индустриальные капиталистические страны, в которых господствуют согласительные системы. Из 170 стран мира согласительные системы заняли 25 первых мест. Наиболее высокими оказались показатели Японии, Канады, Норвегии, Швейцарии и Швеции. С точки зрения таких показателей, как половая принадлежность и распределение доходов, на первых местах по уровню человеческого развития оказались эгалитарные социал–демократические нации Швеция и Норвегия. За этими капиталистическими согласительными системами следовали восточноевропейские государства, в которых ранее доминировали бюрократические авторитарные режимы, включая такие индустриальные страны, как Чехия, Венгрия и Балтийские страны (Литва, Эстония и Латвия), Россия, Беларусь и Болгария. Из числа развивающихся стран наивысшего индекса человеческого потенциала достигли согласительные системы Барбадоса, Кипра, Уругвая, Тринидада и Тобаго, а также Багамам. Далее следуют новые развивающиеся капиталистические страны, такие, как Сингапур, Аргентина, Венесуэла, Мексика и Бразилия; в этих странах шла борьба за господство между сторонниками согласительной и бюрократической авторитарной систем. Элитистские мобилизационные системы типа Кубы и КНДР отстают от Южной Кореи и Коста–Рики. Замыкают таблицу бедные аграрные бюрократические авторитарные страны, расположенные в Субсахарской Африке, Мал и, Нигерия, Буркина–Фасо, Сьерра–Леоне и Гвинея. Отличаясь персоналистской системой правления, слабой государственностью и экономикой, характерной для натурального хозяйства, эти территории не имели достаточных ресурсов для выработки политики, способной обеспечить высокие реальные доходы, всеобщую грамотность и большую продолжительность жизни[192].

На уровень человеческого развития влияет и государственная политика. Нации, характеризующиеся высоким равенством в доходах, имеют более здоровых и образованных граждан, чем общества, находящиеся на том же уровне развития экономики, но с меньшим равенством. В число таких стран входят скандинавские согласительные системы (Швеция, Норвегия, Финляндия), бывшие бюрократические авторитарные государственно–социалистические системы (Чехия, Венгрия, Монголия), государственно–капиталистические бюрократические авторитарные режимы (Сингапур, Тайвань) и элитистские мобилизационные системы (КНДР, Куба). Правительства этих стран добились равного доступа к народному образованию и здравоохранению. В отличие от них жители территорий, расположенных в Субсахарской Африке — региона с самыми низкими доходами и слабыми государствами, — имели меньше возможностей для посещения школ. Заботу о здоровье проявляли семья, церковь и частные доктора, а не правительства. Ассигнования на здравоохранение составляли обычно менее 2% совокупного национального продукта. Сельская беднота — крестьяне, торговцы, ремесленники — не имели ни медицинской страховки, ни денег для посещения поликлиник. Лечение болезней доминировало над профилактикой. Правительственные чиновники не желали делать ассигнования на программы здравоохранения и образования. Вследствие этого в Африке наблюдались высокая детская смертность, малая средняя продолжительность жизни и низкий уровень грамотности[193].

Заключение

Немногие политические системы способны одновременно соблюдать права человека и обеспечивать быстрый экономический рост, равенство в доходах и высокий уровень человеческого развития. Из теорий структурного развития наибольший оптимизм относительно одновременного достижения всех этих целей вызывает модернизационная. Это мнение основано отчасти на опыте западноевропейских, североамериканских и японских согласительных систем в период после второй мировой войны. В 1950—1973 гг. эти страны переживали свой «золотой век». Люди получили гражданские свободы, высокие темпы экономического роста, большое равенство в доходах и общедоступность образования и здравоохранения. Теоретики модернизации, пользовавшиеся наибольшим влиянием в 1950—1960 гг., полагали, что экономический рост и плюралистическая демократия способны взаимоусиливаться. Увеличивая «экономический пирог», демократические лидеры получают средства для уменьшения неравенства. Однако к середине 70–х годов темпы роста пошли на убыль. Росла безработица. Спад в обрабатывающих отраслях и компьютерная революция восстановили неквалифицированных рабочих против технических элит — технократов, менеджеров, администраторов, промышленников и специалистов по информатике, стимулировавших рост экономики. Наибольшее неравенство наблюдалось, в частности, в Великобритании и Соединенных Штатах.

По сравнению с промышленно развитыми согласительными системами большинство восточноевропейских государственно–социалистических экономик развивающихся стран оказалось в 80–е годы в менее благоприятной экономической ситуации. По всей Восточной Европе снизились темпы роста, усилилась инфляция и увеличилось неравенство в доходах. По мере перехода социалистических режимов к смешанной рыночной экономике проблемы углублялись. У правительств становилось все меньше средств для государственных ассигнований на образование и здравоохранение. С еще большими трудностями столкнулся «третий мир», в частности Латинская Америка и Африка[194]. Везде, за исключением Азии, ВНП на душу населения был меньше в 80–е, чем в 70–е годы. Наблюдался всплеск инфляции и безработицы. В результате расширилась пропасть между богатыми и бедными. Этой тяжелой ситуации избежала лишь Азия, в частности Китай, Южная Корея, Тайвань, Гонконг и Сингапур. В этих странах не произошло резкого роста процентных ставок, увеличения торгового дефицита и оттока капиталов, как в Латинской Америке и Африке. В поиске путей разрешения проблем развития бюрократические авторитарные режимы боролись с согласительными лидерами за господство над процессом проведения политики. За исключением одного–двух оплотов социализма, таких, как Северная Корея, по мере того как нации вливались в мировую капиталистическую систему, элитистские мобилизационные системы теряли влияние.

В конце XX в. перспективы быстрого достижения социального прогресса с помощью политических систем остались отдаленными. Все системы, к какому бы типу они не относились, демонстрируют несовпадение намерений и реальных результатов. Политическое развитие едва ли принесло людям рай земной. Элитистские мобилизационные системы разочаровали революционеров в возможности осуществления своих утопических мечтаний. Бюрократические авторитарные чиновники отказались от любых шагов для создания «рая», а большинство согласительных лидеров на время отложило решение этой проблемы. Но при любой политической системе люди продолжают надеяться на такую государственную политику, которая принесет им больше прав, экономическое изобилие и обеспечит развитие личности.

Примечания

1

В издательстве «Весь Мир» вскоре выйдет в свет Оксфордский толковый словарь «Политика».

2

Dharam Ghai and Cynthia Hewitt de Alcantara, «The Crisis of the 1980s in Sub Saharan Africa, Latin America, and the Caribbean: Economic Impact, Social Change and Political Implications», Development and Change!! (July 1990): 389–426.

3

Robert A. Dahl, After the Revolution? Authority in a Good Society, rev. ed. (New Haven, CT: Yale University Press, 1990), 80. See also Robert A. Dahl, «Why Free Markets Are Not Enough», Journal of Democracy 3 (July 1992): 82—89.

4

Immanuel Wallerstein, «Capitalist Markets: Theory and Reality», Social ScienceInformation 30 (September 1991): 371.

5

James Petras, «Global Transformations and the Future of Socialism in Latin America», New Political Science, nos. 18–19 (Winter 1990): 181–93. See also Haldun Gulap, «The State and Democracy in Underdeveloped Capitalist Formations», Studies in Political Economy, no. 32 (Summer 1990): 145–66.

6

See Robert A. Dahl, «Governments and Political Oppositions», in Handbook of Political Science, vol. 3, ed. Fred 1. Greenstein and Nelson W. Polsby (Reading, MA: Addison–Wesley, 1975), 118–22; Robert A. Dahl, Democracy and Its Critics (New Haven, CT: Yale University Press, 1989).

7

Согласно Йозефу Шумпетеру (Joseph A. Schumpeter, Capitalism, Socialism and Democracy, 3d ed. New York: Harper and Row, 1950), 269. «Демократический метод — это такой институциональный способ принимать политические решения, при котором право решать индивиды приобретают в результате конкурентной борьбы за голоса избирателей». Критику данной Шумпетером формулировки взаимодействия между капитализмом и демократией см.: David Beetham, «Four Theorems about the Market and Democracy», European Journal of Political Research 23 (February 1993): 187–201.

8

Charles E. Lindblom, Democracy and Market System (Oslo: Norwegian University Press, 1988), 116–18, Dahl, After the Revolution? 45–79, 131–32.

9

Elizabeth Anderson, «The Ethical Limitations of the Market», Economics and Philosophy 6 (October 1990): 179–205; John R. Bowman, «Competition and the Microfoundations of the Capitalist Economy: Towards the Redefinition of Homo Economicus», Politics and Society 18 (June 1990): 233–42.

10

Ralph Miliband, «Socialism in Question», Monthly Review 42 (March 1991): 16–24; Wlodzimierz Brus, «The Compatibility of Planning and Market Reconsidered», Studies in Comparative Communism 23 (Autumn/Winter 1990): 341—48.

11

См.: Branko Milanovic, «Privatisation in Post–Communist Societies», Communist Economies and Economic Transformation 3 (March 1991): 5–39; Michael Useem, «Business and Politics in the United States and United Kingdom», in Structures of Capital: The Social Organization of the Economy, ed. Sharon Zukin and Paul DiMaggio (New York: Cambridge University Press, 1990), 263–91; Robert A. Dahl, A Preface to Economic Democracy (Berkeley: University of California Press, 1985), 140–52; Dahl, After the Revolution ? 96–115.

12

См.: Adam Przeworski, Democracy and the Market: Political and Economic Reforms in Eastern Europe and Latin America (New York: Cambridge University Press, 1991), 100–135; Barry Hindess, «Imaginary Presuppositions of Democracy», Economy and Society 20 (May 1991): 173–95.

13

См.: Paul R. Gregory, «The Stalinist Command Economy», The Annals of the American Academy of Political Social Science 507 (January 1990): 18–25; Joyce Kolko, Restructuring the World Economy (New York: Pantheon, 1988), 278–96; Robert L. Heilbroner, The Nature and Logic of Capitalism (New York: Norton, 1985).

14

Первоначальная формулировка этих моделей политических систем принадлежит Дэвиду Э. Эптеру. См., в частности, две из его работ: David E. Apter, Choice and the Politics of Allocation (New Haven, CT: Yale University Press, 1971), 30–35, 128–54; Introduction to Political Analysis (Cambridge, MA: Winthrop, 1977), 421–52. См. также предлагаемый мною вариант системной типологии: Charles F. Andrain, Political Change in the Third World (Boston: Unwin Hyman, 1988), особенно стр. 1–75.

15

Hector E. Schamis, «Reconceptualizing Latin American Authoritarianism in the 1970s: From Bureaucratic–Authoritarianism to Neoconservatism», Comparative Politics 23 (January 1991): 201–20.

16

Randall Collins, Theoretical Sociology (San Diego, CA: Harcourt Brace Jova novich, 1988), 46–76.

17

Charles F. Andrain, Political Change in the Third World (Winchester, MA: Unwin Hyman, 1988), 1–51.

18

См.: Baron de Montesquieu, The Spirit of the Laws, ed. and trans. Anne M. Cohler, Basia Carolyn Miller, and Harold Samuel Stone (Cambridge, England: Cambridge University Press, 1989), 21—128; см. также: David E. Apter, Choice and the Politics of Allocation (New Haven, CT: Yale University Press, 1971), 31–33.

19

См. Frederich Engels, The Origin of the Family, Private Property and the State, 4th ed., (New York: International Publishers, 1942), esp. S–6, 34, 154–63; Eleanor Burke Leacock, «Primitive Communism», in A Dictionary of Marxist Thought, ed. Tom Bottomore (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1983), 394–95.

20

Объединение лиц, обладающих почетными званиями. — Прим. перев.

21

Robert Redfield, «The Folk Society», American Journal of Sociology 52 (January 1947): 293–308; Aidan Southall, «Stateless Society», International Encyclopedia of the Social Sciences, vol. 15(NewYork: Macmillan, 1968), 157–68; Gerhard Lenski and Jean Lenski, Human Societies: An Introduction to Macrosociology, 5th ed. (New York: McGraw–Hill, 1987), 97–129; Piotr Chmielewski, «The Public and the Private in Primitive Societies», International Political Science Review 12 (October 1991): 267—80.

22

См.: Richard B. Lee, «Politics, Sexual and Non–Sexual, in an Egalitarian Society», Social Science Information 17, no. 6 (1978): 871–95; Richard Borshay Lee, The .'Kung San Men, Women, and Work in a Foraging Society (Cambridge, England: Cambridge University Press, 1979), особ. 116–57, 333–461; Lorna Marshall, «The !Kung Bushmen of the Kalahari Desert», in: Peoples of Africa, ed. James L. Gibbs, Jr. (New York: Holt, Rinehart and Winston, 1965), 243–78; Lorna Marshall, «!Kung Bushman Bands», in: Comparative Political Systems: Studies in the Politics of Preindustrial Societies, ed. Ronald Cohen and John Middleton (Garden City, NY: The Natural History Press, 1967), 15–43; Lorna Marshall, The /Kung of Nyae Nyae (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1976); Colin M. Turnbull, Man in Africa (Garden City, NY: Anchor Books, 1977), 159–66; Richard Katz, «Education as Transformation: Becoming a Healer among the IKungandthe Fijians», Harvard Educational Review 51 (February 1981): 57–78; Richard Katz, Boiling Energy: Community Healing among the Kalahari Kung (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1982); Robert J. Gordon, The Bushman Myth: The Making of a Namibian Underclass (Boulder, CO: Westview Press, 1992); Robert K.. Hitchcock and John D. Holm, «Bureaucratic Domination of Hunter–Gatherer Societies: A Study of the San in Botswana», Development and Change 24 (April 1993): 305–38.

23

Английское название племени Ibo в настоящее время преобразовано в Igbo. — Прим. перев.

24

Анализ политической системы ибо см. в: Daryll Forde and G. I. Jones, The Ibo and Ibibio–speaking Peoples of South–Eastern Nigeria (London: International' African Institute, 1950); M. M. Green, Ibo Village Affairs (New York: Frederick A. Praeger, 1964); M. M. Green, Land Tenure in an Ibo Village in South–Eastern Nigeria (London: P. Lund, Humphries, and Company, 1941); H. Kami Offonry, «The Strength of Ibo Clan Feeling», West Africa 35 (May 26, 1951): 476, (June 2, 1951): 489–90; Mazi Njaka, Igbo Political Culture (Evanston, IL: Northwestern University Press, 1974): Ikenna Nzimiro, Studies in Ibo Political Systems (London: Frank Cass, 1972); S. N. Nwabara, Iboland: A Century of Contact with Britain, 1860–1960 (Atlantic Highlands, NJ: Humanities Press, 1978), 15–43; C. N. Ubah, «Changing Patterns of Leadership among the Igbo 1900–1960», Civilisations 37, no: 1 (1987): 127–57.

25

Simon Ottenberg, «Ibo Receptivity to Change», in Continuity and Change in African Cultures, ed. William R. Bascom and Melville J. Herskovits (Chicago: University of Chicago Press, 1959), 130–43; James S. Coleman, Nigeria: Background to Nationalism (Berkeley: University of California Press, 1958), 23–31, 332–43; David E. Apter, The Politics of Modernization (Chicago: University of Chicago Press, 1965), 116–21.

26

См.: Nnamdi Azikiwe, Economic Reconstruction of Nigeria (Lagos, Nigeria: African Book Company, 1943), 8,42, 50; Nnamdi Azikiwe, Renascent Africa (Accra, Ghana: The Author, 1937), 264, 270; Nnamdi Azikiwe, Zik:A Selection from the Speeches of Nnamdi Azikiwe (London: Cambridge University Press, 1961), 98; Richard L. Sklar, Nigerian Political Parties: Power in an Emergent African Nation (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1963), 230; Charles F. Andrain, «Democracy and Socialism: Ideologies of African Leaders», в: Ideology and Discontent, ed. David E. Apter (New York–The Free Press of Glencoe, 1964), 181–82.

27

Charles F. Andrain, Political Change in the Third World (Boston: Unwin Hyman 1988), 215–45.

28

Гиллермо О'Доннел (Guillermo A. O'Donnell) ввел термин «бюрократическое авторитарное» правление. См. след. работы этого автора: Modernization and Bureaucratic–Authoriarianism: Studies in South American Politics (Berkeley: Institute of International Studies, University of California, Berkeley, 1973); «Reflections on thePatterns of Change in the Bureaucratic–Authoritarian State», Latin American Research Review 13, no. 1 (1978): 3—38; «Tensions in the Bureaucratic–Authoritarian State and the Question of Democracy», in The New Authoritarianism in Latin America, ed. David Collier (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1979), 285—318; Bureaucratic Authoriarianism: Argentina, 1966—1973, in Comparative Perspective, trans. James McGuire (Berkeley: Universiry of California Press, 1988). See too Fernando Henrique Cardoso, «On the Characterization of Authoritarian Regimes in Latin America», in The New Authoritarianism in Latin America, 33—57; Juan J. Linz, «Totalitarian and Authoritarian Regimes», in Handbook of Political Science, vol. 3, ed. Fred I. Greenstein and Nelson W. Polsby (Reading, MA: Addison–Wesley, 1975), 175–357, esp. 264–350.

29

Daniel Chirot, Social Change in the Modern Era (San Diego, CA: Harcourt Brace Jovanovich, 1986), 208–22, 247–61; Bruce Russett and Harvey Starr, World Politics: The Menu for Choice, 4th ed. (New York: W. H. Freeman, 1992), 403–37; Ian Anthony, Agnes Courades Allebeck, Gerd Hagmeyer–Gaverus, Paolo Miggiano, and Herbert Wulf, «The Trade in Major Conventional Weapons», in Stockholm International Peace Research Institute, SIPRI Yearbook 1991: World Armaments and Disarmament (New York: Oxford University Press, 1991), 198–99; Abraham F. Lowenthal, «The United States and Latin American Democracy: Learning from History», in Exporting Democracy: The United States and Latin America, ed. Abraham F. Lowenthal (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1991), 243—65; Mark J. Gasiorowski, «Economic Dependence and Political Democracy: A Cross–National Study», Comparative Political Studies 20 (January 1988):489–515.

30

David E. Apter, The Politics of Modernization (Chicago: University of Chicago Press, 1965), 402–21; William L. Canak, «The Peripheral State Debate: State Capitalist and Bureaucratic–Authoritarian Regimes in Latin America», Latin American Research Review 19, no. 1 (1984): 3—36; Jeffrey C. Alexander, «Personal Politics», New Republic 196 (April 6, 1987): 12–13.

31

Мэйдзи — просвещенное правление. Здесь официальное название периода правления императора Муцухито. — Прим. перев.

32

См.: Reinhard Bendix, Max Weber: An Intellectual Portrait (Garden City, NY: Anchor Books, 1962), 98–141; John K. Fairbank, The United States and China, 4th ed. enlarged (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1983), 1—139; John King Fairbank, China: A New History (Cambridge, MA: The Belknap Press of Harvard University Press, 1992), 46–161.

33

Benjamin A. Elman, «Political, Social, and Cultural Reproduction via Civil Service Examinations in Late Imperial China», Journal of Asian Studies 50 (February 1991): 7–28.

34

Benjamin I. Schwartz, The World of Thought in Ancient China (Cambridge, MA: The Belknap Press of Harvard University Press, 1985).

35

См.: Theda Skocpol, States and Social Revolutions: A Comparative Analysis of France, Russia, and China (New York: Cambridge University Press, 1979), 67—81, 147—57, 236—83; Lucian W. Pye, «The State and the Individual: An Overview Interpretation», China Quarterly, no. 127 (September 1991): 443–65; James Townsend, «Chinese Nationalism», Australian Journal of Chinese Affairs, no. 27 (January 1992): 97—130; Evelyn S. Rawski, «Research Themes in Ming–Qing Socioeconomic History— The State of the Field», Journal of Asian Studies 50 (February 1991): 84–111; Fairbank, China, 51–53, 96–101,176–86.

36

Edwin O. Reischauer and Albert M. Craig, Japan: Tradition and Transformation (Boston: Houghton Mifflin, 1978), 161.

37

Michio Morishima, «Ideology and Economic Activity», Current Sociology 38 (Autumn/Winter 1990): 51—77; Ronald P. Dore, «Economic and Social Development in East Asia and Confucian Culture», Comparative Studies on East Asia, no. 3 (March 1991) 14—15; Pan Jianxiong, «The Dual Structure of Chinese Culture and Its Influence on Modem Chinese Society», International Sociology 5 (March 1990): 75—88; Robert A. Scalapino, «Ideology and Modernization—the Japanese Case», in Ideology and Discontent, ed. David E. Apter (New York: The Free Press of Glencoe, 1964), 93–127; Apter, The Politics of Modernization, 232—35: Barry Hindess, «Rationality and Modern Society», Sociological Theory 9 (Fall 1991): 217–18; Samuel P. Huntington and Jorge I. Dominguez, «Political Development», in Handbook of Political Science, vol. 3, ed. Greenstein and Polsby. 18—22.

38

См.: Mikiso Hane, Modern Japan: A Historical Survey (Boulder, CO: Westview Press, 1986), 84–191; Reischauer and Craig, Japan, 133–89; Bradley M.Richardson and Scott C. Flanagan, Politics in Japan (Boston; Little, Brown, 1984), 1–28; Karel Van Wolferen, The Enigma of Japanese Power (New York: Alfred A. Knopf, 1989), 295–313, 375–83; Skocpol, States and Social Revolutions, 67–77, 100–104; Ramon H. Myers, «How Did the Modern Chinese Economy Develop? — A Review Article», Journal of Asian Studies 50 (August 1991): 604—28; and the following four essays in Political Modernization in Japan and Turkey, ed. Robert E. Ward and Dankwart A. Rustow (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1964): Robert A. Scalapino, «Environmental and Foreign Contributions», 64—90; William W. Lockwood, «Economic and Political Modernization», 117–45; R. P. Dore, «Education», 176—204; Masamichi Inoki, «The Civil Bureaucracy», 283–300.

39

Hyun–Chin Lim, Dependent Development in the World–System: The Case of South Korea, 1963—1979 (Ph.D. dissertation. Department of Sociology, Harvard University, 1982), 80–83; The World Bank, World Development Report 1981 (New York: Oxford University Press, 1981), 137, 171; The World Bank, World Development Report 1983 (New York: Oxford University Press, 1983), 191, 196–97; Parvez Hasan, Korea: Problems and Issues in a Rapidly Growing Economy (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1976).

40

Quee–Young Kim, «Korea's Confucian Heritage and Social Change», Journal of Developing Societies A (July–October 1988): 255—69; James B. Palasi, «Confucianism and the Aristocratic/Bureaucratic Balance in Korea», Harvard Journal of Asiatic Studies 44 (December 1984): 427–68.

41

Soohn–Ho Hong, «Bureaucracy in Korea», Korea Journal 20 (August 1980): 4—13, 20; Lim, Dependent Development, 45—128; Bruce Cumings, The Two Koreas (New York: Foreign Policy Association Headline Series, No. 294, Fall 1990): 7—39;. Whang In—Joung, «Administration of Land Reform in Korea, 1949—52», Korea Journal 24 (October 1984): 4—20; Hochul Lee, «Political Economy of Land Reforms in Korea and Bolivia: State and Class in Rural Structure», Asian Perspective 15 (Spring–Summer 1991): 219–21.

42

Quee–Young Kim, «Disjunctive Justice and Revolutionary Movements: The 4.19 (sa–il–gu) Upheaval and the Fall of the Syngman Rhee Regime in South Korea», Journal of Developing Societies 6 (January–April 1990): 56—70; Norman A. Graham, «The Role of the Military in the Political and Economic Development of the Republic of Korea», Journal of Asian and African Studies 26 (January–April 1991): 114—31.

43

Bruce Cumings, «The Abortive Abertura: South Korea in the Light of Latin American Experience», New Left Review, no. 173 (January–February 1989): 5—32; Hakjong Yoo, The Two Koreas: A Comparative Political Analysis of a Divided Nation (Ph.D. dissertation, Department of Political Science, New York University, 1977); Robert A. Kinney, «Students, Intellectuals, and the Churches: Their Roles in Korean Politics», Asian Affairs 8 (January–February 1981): 180—95; George Won and In–Hwan Oh, «Grass Roots Democracy: The Case of the Korean Labor Movement», Sociological Perspectives 26. (October 1983): 399–422; Hagen Koo and Doo–Seung Hong, «Class and Income Inequality in Korea», American Sociological Review 45 (August 1980): 610–26; Moon Kyu Park, «Interest Representation in South Korea», Asian Survey 27 (August 1987): 903–17; Bae–Ho Hahn, «The Role of the State in Development: The Korea Case», China Report 22 (July–September 1986): 289–306; James Cotton, «Understanding the State in South Korea: Bureaucratic–Authoritarian or State Autonomy Theory?» Comparative Political Studies 24 (January 1992): 512–31; Russell Mardon, «The State and the Effective Control of Foreign Capital: The Case of South Korea», World Politics 43 (October 1990): 111–38; James Petras and Po–Keung Hui, «State and Development in Korea and Taiwan», Studies in Political Economy, no. 34 (Spring 1991): 179–98; John Lie, «The Prospect for Economic Democracy in South Korea», Economic and Industrial Democracy 12 (November 1991): 501–13; John Lie, «The Political Economy of South Korean Development», International Sociology 1 (September 1992): 285–300; T.J.Pempel, «Of Dragons and Development», Journal of Public Policy 12 (January–March 1992): 79–95; Chang Yun–Shik, «The Personalist Ethic and the Market in Korea», Comparative Studies in Society and History 33 (January 1991): 106–29; Robert Wade, «East Asia's Economic Success: Conflicting Perspectives, Partial Insights, Shaky Evidence», World Politics (January 1992): 270–320.

44

The Democratic Movement in South Korea, «South Korea under Chun Doo–hwan: Analysis of Its Economy and Politics», Korea Scope 2 (September 1982): 3—36; James Cotton, «From Authoritarianism to Democracy in South Korea», Political Studies 37 (June 1989): 244–59; Young Whan Kihl, «South Korea's Rise to Prominence», Current History 88 (April 1989): 165–68, 192–93; Cumings, «The Abortive Abertura», 24–32.

45

James S. Fishkin, Democracy and Deliberation: New Directions for Democratic Reform (New Haven, CT: Yale University Press, 1991), 29–53; Raymond Duncan Gastil, «The Comparative Survey of Freedom: Experiences and Suggestions», Studies in Comparative International Development 25 (Spring 1990): 25–50; John Keane, «Democracy and the Media», International Social Science Journal 43 (August 1991): 523–40; Arend Lijphart and Markus M. L. Crepaz, «Corporatism and Consensus Democracy in Eighteen Countries: Conceptual and Empirical Linkages», British Journal of Political Science 21 (April 1991): 235–46.

46

См.: Keith Blackburn and Michael Christensen, «Monetary Policy and Policy Credibility: Theories and Evidence», Journal of Economic Literature 27 (March 1989): 5–7; Ernest Gellner, «Civil Society in Historical Context», International Social Science Journal^ (August 1991): 495–510.

47

David E. Apter, Introduction to Political Analysis (Cambridge, MA: Winthrop Publishers, 1977), 255–68, 303–75.

48

См.: Raymond D. Gastil, Freedom in the World: Political Rights and Civil Liberties. 1987–1988 (New York: Freedom House, 1988), 54–65; Freedom House Survey Team, R. Bruce McColm, coordinator. Freedom in the World: Political Rights and Civil Liberties, 1989–1990 (New York: Freedom House, 1990), 312–13; R. Bruce McColm, «The Comparative Survey of Freedom: 1992», Freedom Review 23 (January–February 1992): 5–24; Roberto P. Korzeniewicz and Kirnberley Awbrey, «Democratic Transitions and the Semiperiphery of the World–Economy», Sociological Forum 7 (December 1992): 620–29.

49

См.: Robert A. Dahl, Democracy and Its Critics (New Haven, CT: Yale University Press, 1989), 232–64; Gellner, «Civil Society in Historical Context», 500–505; Dietrich Rueschemeyer, Evelyne Huber Stephens, and John D. Stephens, Capitalist Development and Democracy (Chicago: University of Chicago Press, 1992), esp. 1–11 40–78' 269–302.

50

Robert A. Dahl, «Governments and Political Oppositions», in Handbook of Political Science, vol. 3, ed. Fred I. Greenstein and Nelson W. Polsby (Reading, MA: Addison Wesley, 1975), 120–22; Eva Etzioni–Halevy, «Democratic–Elite Theory; Stabilization versus Breakdown of Democracy», European Journal of Sociology 31 (November 1990V 317–50.

51

James G. March and Johan P. Olsen, Rediscovering Institutions: The Organizational Basis of Politics (New York: The Free Press, 1989), 143–72; Dahl, Democracy and Its Critics, 299–341.

52

David E. Apter, «Radicalization and Embourgeoisement: Some Hypotheses for a Comparative Study of History», Journal of Interdisciplinary History 1 (Winter 1971V 265–303.

53

Michael Coppedge and Wolfgang H. Reinicke, «Measuring Polyarchy», Studies in Comparative international Development 25 (Spring 1990): 51–72.

54

Krishan Kumar, «Class and Political Action in Nineteenth–Century England», European Journal of Sociology 24, no. 1 (1983); 3–43; Norman Gash, Politics in the Age of Peel (London: Longmans Green, 1953); Eugene С Black, ed., British Politics in the Nineteenth Century (New York: Walker and Company, 1969).

55

Rosemary H. T. O'Kane, «Military Regimes: Power and Force», European Journal of Political Research 27 (May 1989): 333–50.

56

См.: Amnesty International Report 1991 (London: Amnesty International Publications, 1991); Stephen F. Cohen, «What's Really Happening in Russia?» Nation 254 (March 2,1992); 259–68; World Opinion Update 15 (February 1991): 14–15, Donald S. Kellerman, Andrew Kohut, and Carol Bowman, The Pulse of Europe: A Survey op Political and Social Values and Attitudes (Washington, D.C.: Times Mirror Center for the People and the Press, 1991 ), section IX, Questionnaire, 91.

57

См.: Hugh Hecio and Henrik Madsen, Policy and Politics in Sweden: Principled Pragmatism (Philadelphia, PA: Temple University Press, 1987), 314–32; Stefan Svallfors, «The Politics of Welfare Policy in Sweden: Structural Determinants and Attitudinal Cleavages», British Journal of Sociology 42 (December 1991): 609–34; Ulf Olsson, «Planning in the Swedish Welfare State», Studies in Political Economy, no. 34 (Spring 1991): 147–71; Lars Tragardh, «Swedish Model or Swedish Culture?» Critical' Review 4 (Fall 1990): 569–90; Ola Listhaug, «Macrovalues: The Nordic Countries Compared», Ada Sociologica 33, no. 3 (1990): 219–34; Barbara Hobson, «No Exit, No Voice: Women's Economic Dependency and the Welfare State», Ada Sociologica 33, no.3 (1990): 235–50; Sidney Verba, Steven Kelman, Gary R. Orren, Ichiro Miyake, Joji Watanuki, Ikuo Kabashima, and G. Donald Ferree, Jr., Elites and the Idea of Equality: A Comparison of Japan. Sweden, and the United States (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1987), 71–276; M. Donald Hancock, Sweden: The Politics of Postindustrial Change (Hinsdale, IL: Dryden Press, 1972), 36–88; Richard M. Coughlin, Ideology. Public Opinion and Welfare Policy: Altitudes toward Taxes and Spending in Industrialized Societies (Berkeley: Institute of International Studies, University of California, Berkeley, 1980); Douglas A. Hibbs, Jr., The Political Economy of Industrial Democracies (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1987), 241–57; Hans F. Dahl, «Those Equal Folk», Daedalus ИЗ (Winter 1984): 93–107.

58

Gunnar Wallin, «Towards the Integrated and Fragmented State: The Mixed Role of Local Government», West European Politics 14 (July 1991): 96–121; Jon Pierre, «Central State, Local Government, and the Market: Industrial Policy and Structural Change in Japan and Sweden», European Journal of Political Research 20 (July 1991): 1—19; Bo Rothstein, «Marxism, Institutional Analysis, and Working–Class Power: The Swedish Case», Politics and Society 18 (September 1990): 317–45; Jonas Pontusson, «Labor, Corporatism, and Industrial Policy: The Swedish Case in Comparative Perspective», Comparative Politics 23 (January 1991): 163—79.

59

Jonas Pontusson, «Sweden», in European Politics in Transition, 2d ed., ed. Mark Kesselman and Joel Krieger (Lexington, MA: D. C. Heath, 1992), 427–509; Erik Allardt, «Representative Government in a Bureaucratic Age», Daedalus 113 (Winter 1984): 169–97; Hancock, Sweden, 89—240; Richard F. Tomasson, Sweden: Prototype of Modern Society (New York: Random House, 1970), 17–127, 242–94; Nils Stjemquist, «Judicial Review and the Rule of Law: Comparing the United States and Sweden», Policy Studies Journal 19 (Fall 1990): 106–15.

60

Svante Ersson, «Some Facts about Swedish Politics», West European Politics 14 (July 1991): 197—204; Thomas T. Mackie and Richard Rose, The International Almanac of Electoral History, 3d ed. (Washington, DC: Congressional Quarterly, 1991), 400–19.

61

Diane Sainsbury, «Swedish Social Democracy in Transition: The Party's Record in the 1980s and the Challenge of the 1990s», West European Politics 14 (July 1991): 31—57; Hans Bergstrom, «Sweden's Politics and Party System at the Crossroads», West European Politics 14 (July 1991): 3—30; Martin Bennulf and Soren Holmberg, «The Green Breakthrough in Sweden», Scandinavian Political Studies 13, no. 2 (1990): 165–84; Sven Steinmo, «Political Institutions and Tax Policy in the United States, Sweden, and Britain», World Politics 41 (July 1989): 500–535; Sven E.Olsson, «Swedish Communism Posed between Old Reds and New Greens», Journal of Communist Studies 2 (December 1986): 359—79; Pontusson, «Sweden.» 464—75; G0sta Esping–Andersen, Politics against Markets: The Social Democratic Road to Power (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1985); G0sta Esping–Andersen, The Three Worlds of Welfare Capitalism (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1990).

62

Charles F. Andrain, Social Policies in Western Industrial Societies (Berkeley: Institute of International Studies, University of California, Berkeley, 1985), 66–84, 122—24,150,174—80; Sven Steinmo, «Social Democracy vs. Socialism: Goal Adaptation in Social Democratic Sweden», Politics and Society 16 (December 1988): 403—46; Steinmo, «Political Institutions and Tax Policy in the United States, Sweden, and Britain», 500—535; «The Swedish Labour Movement at the Crossroads: Interview with Rudolf Meidner», with an Introduction by Rianne Mahon, Studies in Political Economy. no. 28 (Spring 1989): 7—31; Rudolf Meidner, «Renewal Funds: A Swedish Innovation», Economic and Industrial Democracy 8 (May 1987): 237—42; M. Donald Hancock and John Logue, «Sweden: The Quest for Economic Democracy», Polity 17 (Winter 1984): 248—70; James Fulcher, «Labour Movement Theory versus Corporatism: Social Democracy in Sweden», Sociology 21 (May 1987): 231—52; Marvin E. Olsen, Participatory Pluralism: Political Participation and Influence in the United States and Sweden (Chicago: Nelson Hall, 1982), 125–38, 181–272; Sonja Drobnic, «Political Participation of Yugoslav Immigrants in Sweden», European Journal of Political Research 16 (November 1988): 645—58; Sainsbury, «Swedish Social Democracy in Transition», 49–51.

63

Jan–Erik Lane, «Interpretations of the Swedish Model», West European Politics 14 (July 1991): 1–7; Peter Swenson, «Bringing Capital Back In, or Social Democracy Reconsidered: Employer Power, Cross–Class Alliances, and Centralization of Industrial Relations in Denmark and Sweden», World Politics 43 (July 1991): 513–44; Peter Swenson, «Labor and the Limits of the Welfare State: The Politics of Intraclass Conflict and Cross–Class Alliances in Sweden and West Germany», Comparative Politics 23 (July 1991): 379—99; Olof Petersson, «Democracy and Power in Sweden», Scandinavian Political Studies 14, no. 2 (1991): 173—91; Gudmund Hemes, «The Dilemmas of Social Democracies: The Case of Norway and Sweden», Ada Sociologica 34, no. 4 (1991): 239—60; Rianne Mahon, «From Solidaristic Wages to Solidaristic Work: A Post–Fordish Historic Compromise for Sweden?» Economic and Industrial Democracy 12 (August 1991): 295–325; Douglas A. Hibbs, «Market Forces, Trade Union Ideology and Trends in Swedish Wage Dispersion», Ada Sociologica 34 (June 1991): 89—102; Andrew J. Taylor, «Trade Unions and the Politics of Social Democratic Renewal», West European Politics 16 (January 1993): 135—36, 144; Miriam Golden, «The Dynamics of Trade Unionism and National Economic Performance», American Political Science Review 87 (June 1993): 439–54, esp. 441; Rudolf Meidner, «The Rise and Fall of the Swedish Model», Studies in Political Economy, no. 39 (Autumn 1992): 159–71; Jonas Pontusson, «At the End of the Third Road: Swedish Social Democracy in Crisis», Politics and Society 20 (September 1992): 305—32; Ersson, «Some Facts about Swedish Politics», 201—202; Gregg Olsen, «Labour Mobilization and the Strength of Capital: The Rise and Stall of Economic Democracy in Sweden», Studies in Political Economy, no. 34 (Spring 1991 ): 109—45; Olsson, «Planning in the Swedish Welfare State», 147—71; Michele Micheletti, «Swedish Corporatism at a Crossroads: The Impact of New Politics and New Social Movements», West European Politics 14 (July 1991): 144—65; Michele Micheletti, «Toward Interest Inarticulation: A Major Consequence of Corporatism for Interest Organizations», Scandinavian Political Studies 13, no. 3 (1990): 255—76; Goran Brulin and Tommy Nilsson, «From Societal to Managerial Corporatism: New Forms of Work Organization as a Transformation Vehicle», Economic and industrial Democracy 12 (August 1991): 327—46; Bennulf and Holmberg, «The Green Breakthrough in Sweden», 174—75; Jonas Pontusson, «Radicalization and Retreat in Swedish Social Democracy», New Left Review, no. 165 (September–October 1987): 5—33; Olof Ruin, «The Swedish Model and the Erlander–Palme Era», in Traditional Thought and ideological Change: Sweden and Japan in the Age of Industrialisation, ed. S. Cho and N. Runeby (Stockholm: Department of Japanese and Korean, University of Stockholm, 1988), 107–14; Peter Walters, «The Legacy of Olof Paline: The Condition of the Swedish Model», Government and Opposition 22 (Winter 1987): 64—77; Erik Asard, «Industrial and Economic Democracy in Sweden: From Consensus to Confrontation», European Journal of Political Research 14, nos. 1—2 (1986): 207–19; Joanne Barkan, «Sweden: Not Yet Paradise, But…» Dissent 36 (Spring 1989): 147—51; Andrew С Twaddle, «Swedish Physicians' Perspectives on Work and the Medical Care System—V. Comparisons across Specialties», Social Science and Medicine 29, no. 10 (1989): 1207–16; Philip Jenkins, «The Assassination of Olof Palme: Evidence and Ideology», Contemporary Crises 13 (March 1989): 15—33; Heclo and Madsen, Policy and Politics in Sweden, 314—32.

64

Stefan Svallfors, «Sweden: Social Democrats in Trouble», Dissent 38 (Winter 1991): 21–23; Svallfors, «The Politics of Welfare Policy in Sweden», 609–34; Sainsbury, «Swedish Social Democracy in Transition», 31–57; «Sweden: All, or Almost All, Change», The Economist Ш (September 21, 1991): 60–61, 123; Economist Intelligence Unit, Sweden: Country Profile 1991–92 (London: Economist Intelligence Unit, 1991), 25—28; Tomas Hammar, «'Cradle of Freedom on Earth': Refugee Immigration and Ethnic Pluralism», West European Politics 14 (July 1991): 182–97; B. Gustafsson, «Public Sector Transfers and Income Taxes among Immigrants and Natives in Sweden», . International Migration 28 (June 1990): 181—99; S. Lundstrom, «'Welcome House' in Stockholm— Receiving Refugees in a Big City», International Migration 29 (December 1991): 617–21; J0rgen Goul Andersen and Tor Bj0rklund, «Structural Changes and New Cleavages: The Progress Parties in Denmark and Norway», Ada Sociologica 33, no. 3 (1990): 195–217; Diane Sainsbury, «The 1991 Swedish Election: Protest, Fragmentation, and a Shift to the Right», West European Politics 15 (April 1992): 160—66; Jan–Erik Lane, Tuomo Martikainen, Palle Svensson, Gunnar Vogt, and Henry

Valen, «Scandinavian Exceptionalism Reconsidered», Journal of Theoretical Politics 5 (April 1993): 195–220, esp. 223–24; Anders Widfeldt, «The Swedish Parliamentary Election of 1991.» Electoral Studies 11 (March 1992): 72–77; Jon Pierre and Anders Widfeldt, «Sweden», European Journal of Political Research 22 (December 1922): 519–26; Ingemar Worlund, «The Swedish Parliamentary Election of September 1991», Scandinavian Political Studies 15, no. 2 ( 1992): 135–43.

65

Michael Moran, «Sweden's Temperate Revolution», New Leader 74 (October 7–21, 1991): 13–14; Economist Intelligence Unit, Sweden: Country Report, no. 4 (1991): 2–20; Charles Humana, World Human Rights Guide, 3d ed. (New York: Oxford University Press, 1992), xvii—xix, 306—8; United Nations Development Programme, Human Development Report 1993 (New York: Oxford University Press, 1993), 11–17, 135–37; Timothy M. Smeeding, «Cross–National Comparisons of Inequality and Poverty Position», in Economic Inequality and Poverty: International Perspectives, ed. Lars Osberg (Armonk, NY:M.E.Sharpe, 1991), 39–59.

66

Ivor Crewe and Donald D. Searing, «Ideological Change in the British Conservative Party», American Political Science Review 82 (June 1988): 361–84; Ivor Crewe, «Values: The Crusade that Failed», in The Thatcher Effect: A Decade of Change, ed. Dennis Kavanagh and Anthony Seldon (Oxford: Oxford University Press, 1989), 239—50; Dennis Kavanagh, Thatcherism and British Politics: The End of Consensus ?2ded. (Oxford: Oxford University Press, 1990), 9–12, 102–22, 246–50; Samuel Britain, «The Thatcher Government's Economic Policy», in The Thatcher Effect, 1—37; Michael Ignatieff, «Citizenship and Moral Narcissism», Political Quarterly 60 (January 1989): 63–74.

67

Источники: International Monetary Fund, International Financial Statistics Yearbook 1992, vol. 45 (Washington, DC: International Monetary Fund, 1992), 105, 149; OECD Economic Outlook 52 (December 1992); 218; John Fritzell. Income Inequality Trends in the 1980s: A Five–Country Comparison. — Acta Sociologica 36, no. 1 (1993): 47–62, esp. 52; OECD in Figures, 1992'Edition. — OECD Observer, no. 176 (June–July 1992): 47; The World Bank, World Development Report 1993: Investing in Health (New York: Oxford University Press, 1993), 295; Charles Humana. World Human Rights Guide, 3d ed. (New York: Oxford University Press, 1992), xvii–xix, 3–10, 306–308, 346–349; United Nations Development Programme, Human Development Report 1991 (New York: Oxford University Press, 1993): 135–137.

68

Bo Rothstein, «State Structure and Variations in Corporatism: The Swedish Case», Scandinavian Political Studies 14, no. 2 (1991) 149—71; Howard Glennerster, Anne Power, and Tony Travers, «A New Era for Social Policy: A New Enlightenment or a New Leviathan?» Journal of Social Policy 20 (July 1991): 389–414; John Slewart, «Developments in Central–Local Relations in England and Wales», International Review of Administrative Sciences 53 (December 1987): 483—505; Harold Wolman, «Understanding Recent Trends in Central–Local Relations: Centralisation in Great Britain and Decentralisation in the United States», European Journal of Political Research 16 (July 1988): 425–35; Arthur Cyr, «Britain Moves toward 1.990.», Current History 87 (November 1988): 369–72, 390; Caroline Ellis, «Local Government in Crisis», New Statesman and Society 4 (February 15,1991): 24—25; J. R. G. Tomlinson, «The Schools», in The Thatcher Effect, 183–97; Peter Scott, «Higher Education», in The Thatcher Effect, 198–212.

69

Jenny Hocking, «Counterterrorism as Counterinsurgency: The British Experience», Social Justice 15 (Spring 1988): 83–97; Barry Loveday, «Getting Back into the Act: Metropolitan Police Authorities in the 1990s», Political Quarterly 62 (July September 1991): 386–92; Peter Jenkins, «Not–so Free Speech in Britain», New York Review of Books 35 (December 8, 19.88): 17–23; K. D. Ewing and С A. Gearty, Freedom under Thatcher: Civil Liberties in Modern Britain (Oxford: Oxford University Press, 1990); «Banned», New Statesman o;id Society 4 (April 5, 1991): 2–31; Index on Censorship 17 (September 1988).

70

Kavanagh, Thatcherism and British Politics, 250–63; Richard Rose, Politics in England, 4th ed (Boston: Little, Brown, 1986), 320–22.

71

^уП Grant, «The Erosion of Intermediary Institutions», Political Quarterly 60 (January 1989): 10–21; Joel Wolfe, «State Power and Ideology in Britain: Mrs. ThaAcher's Privatization Programme», Political Studies 39 (June 1991): 237–52; В. C. Roberts, «Trade Unions», in The Thatcher Effect, 64—79; Jelle Visser, «Trends in Trade Union Membership», Employment Outlook (Paris: Organisation for Economic Cooperation and Development, 1991), 101, 110—13; David Marsh, «British Industrial Relations Policy Transformed: The Thatcher Legacy», Journal of Public Policy 11 (July–September 1991 ): 291–313.

72

Heidrun Abromeit, «British Privatisation Policy», Parliamentary Affairs 41 (January 1988): 68—85; Ziya Onis, «Privatization and the Logic of Coalition Building: A Comparative Analysis of State Divestiture in Turkey and the United Kingdom», Comparative Political Studies 24 (July 1991): 231–53; Pippa Norris, «Thatchers Enterprise Society and Electoral Change», West European Politics 13 (January 1990): 67–69.

73

Kavanagh, Thatcherism and British Politics, 243—50; Mackie and Rose, The International Almanac of Electoral History, 453–55. Kavanagh, p. 243.

74

См.: Peter Jenkins, Mrs. Thatcher's Revolution: The Ending of the Socialist Era (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1988).

75

См.: Peter A. Hall, «Policy Paradigms, Social Learning, and the State: The Case of Economic Policymaking in Britain», Comparative Politics 25 (April 1993): 275—96; Andrew Gamble, «The Entrails of Thatcherism», New Left Review, no. 198 (March–April 1993): 117—28; Geoffrey Garrett, «The Politics of Structural Change: Swedish Social Democracy and Thatcherism in Comparative Perspective», Comparative Political Studies 25 (January 1993): 521—47; Geoffrey Garrett, «The Political Consequences of Thatcherism», Political Behavior 14 (December 1992): 361—82; Mariusz Mark Dobek, «Privatization as a Political Priority: The British Experience», Political Studies 41 (March 1993): 24—40; Geoffrey Evans, Anthony Heath, and Clive Payne, «Modelling Trends in the Class/Party Relationship 1964–87», Electoral Studies 10 (June 1991): 101–3; Crewe, «Values: The Crusade that Failed», 242; Crewe and Searing, «Ideological Change in the British Conservative Party», 375—79.

76

Economist Intelligence Unit, United Kingdom: Country Profile 1991—92 (London: Economist Intelligence Unit, 1991), 21–46; Arthur Neef and James Thomas, «International Comparisons of Productivity and Unit Labor Cost Trends in Manufacturing», Monthly Labor Review 111 (December 1988): 28. — 31; Monthly Labor Review 114 (October 1991): 100–102; Stephen McBride, «The Comparative Politics of Unemployment: Swedish and British Responses to Economic Crisis», Comparative Politics20 (April 1988): 303—23; Paulette Kurzer, «Unemployment in Open Economies: The Impact of Trade, Finance, and European Integration», Comparative Political Studies 24 (April 1991): 3—30; Axel van den Berg and Joseph Smucker, «Labor Markets and Government Interventions: A Comparison of Canadian and Swedish Labor Market Policies», International Journal of Contemporary Sociology 29 (April 1992): 9—45; Thomas A. Koelble, «Recasting Social Democracy in Europe: A Nested Games Explanation of Strategic Adjustment in Political Parties», Politics and Society 20 (March 1992): 51—70; Peter Hall, Governing the Economy: The Politics of State intervention in Britain and France (New York: Oxford University Press, 1986), esp. 100–136, 229–83; Jonas Pontusson, «Conditions of Labor–Party Dominance: Sweden and Britain Compared», in Uncommon Democracies: The One–Party Dominant Regimes, ed. T. J. Pempel (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1990), 58—82; Denis MacShane, «Majorism and the Rentier Economy», Dissent 38 (Fall 1991): 468–71; OECD, Employment Outlook (July 1991); 219, 247—48; Christopher A. Pissarides, «Macroeconomic Adjustment and Poverty in Selected Industrial Countries», World Bank Economic Review 5 (May 1991): 207—29; Jeremy Laurance, «To Those that Have», New Society 83 (January 15, 1988): 24; Anthony B. Atkinson, «Comparing Poverty Rates Internationally: Lessons from Recent Studies in Developed Countries», World Bank Economic Review 5 (January 1991): 15; Rachel A. Rosenfeldand Arne L. Kalleberg, «Gender Inequality in the Labor Market: A Cross–National Perspective», Ada Sociologica 34, no. 3 (1991): 207—25; Howard Oxleyand John P. Martin, «Controlling Government Spending and Deficits: Trends in the 1980s and Prospects for the 1990s», OECD Economic Studies, no. 17 (Autumn 1991): 145—89; Nick Fielding, «The Thatcher Audit», New Statesman and Society 3 (December 21 and 28, 1990): 20–23; Simon Deakin and Rank Wilkinson, «Labour Law, Social Security and Economic Inequality», Cambridge Journal of Economics 15 (June 1991): 125–48; Peter Jenkins, «Thatcher's Britain», Geopolitique, no. 31 (Fall 1990): 13–16; Keith Buchanan, «Planned Ruination: Thatcher's Britain», Monthly Review ЪЭ (February 1988): 1—9; Bob Rowthorn, «Government Spending and Taxation in the Thatcher Era», in The Economic Legacy 1979—1992, ed. Jonathan Michie (San Diego, CA: Academic Press, 1992), 261—93; Ian McAllister and Donley T. Studlar, «Region and Voting in Britain, 1979—87: Territorial Polarization or Artifact?» American Journal of Political Science 36 (February 1992): 168–99.

77

Bob Jessop, Kevin Bonnett, Simon Bromley, and Tom Ling, Thatcherism: A Tale of Two Nations (Cambridge, England: Polity Press, 1988), esp. 127–83; Thomas O. Hueglin, «The Politics of Fragmentation in an Age of Scarcity: A Synthetic View and Critical Analysis of Welfare State Crisis», Canadian Journal of Political Science 20 (June 1987): 235—64. В отличие от Джессона и др. я считаю Великобританию раз деленной на несколько частей, а не просто на «две нации».

78

Economist Intelligence Unit, United Kingdom: Country Report, no. 2 (1992): 4—11; Economist Intelligence Unit, United Kingdom: Country Profile 1991–92, 6–10; Economist Intelligence Unit, Sweden: Coutry Report, no. I (1993):2—18; The Economist 327 (May 29–June 4, 1993): 113: Monthly Labor Review 114 (October 1991): 100; Steven Prokesch, «Thatcher's Miracle: Victim of Its Own Excess», New York Times March 9, 1992, Cl, C3; Garrett, «The Political Consequences of Thatcherism», 377–78; Graeme D. Eddie, «Sweden: Krona Crisis Stalls 'New Start,'» World Today 49 (January 1993): 9–12.

79

Francis Fukuyama, The End of History and the Last Man (New York: The Free Press, 1992), 48.

80

См.: Stephen Holmes, «The Scowl of Minerva», New Republic 206 (March 23, 1992): 27–33.

81

David E. Apter, The Politics of Modernization (Chicago: University of Chicago Press, 1965), 357–90; Charles F. Andrain, Political Change in the Third World (Boston: Unwin Hyman, 1988), 41–49; Charles Tilly, From Mobilization to Revolution (Reading, MA: Addison–Wesley, 1978), 52–193; John D. Nagle, «The NSDAP as an Alternative Elite for Capitalism in Crisis», in Radical Perspectives on the Rise of Fascism in Germany. 1919–1945, ed. Michael N. Dobkowski and Isidor Wallimann (New York: Monthly Review Press, 1989), 206–7.

82

Mikhail S. Gorbachev, «Gorbachev's Resignation Comments», New York Times, December 26, 1991, p. A6; Leonard Schapiro, Tolalilarianism (New York: Praeger, 1972), 13–15.

83

Carl J. Friedrich and Zbigniew K. Brzezinski, Totalitarian Dictatorship and Autocracy, 2d ed. (New York: Praeger, 1966); Raymond Aron, Democracy and Totalitarianism: A Theory of Political Systems, ed. Roy Pierce, trans. Valence Ionescu (Ann Arbor: University of Michigan Ann Arbor Paperbacks, 1990), 192—204; William E. Odom, «Soviet Politics and After: Old and New Concepts», World Politics 45 (October 1992): 66—98; Giovanni Sartori, «Totalitarianism, Model Mania and Learning from Error», Journal of Theoretical Politics 5 (January 1993): 15—20; Ivo K. Feierabend, with C. Richard Hofstetter and Dia Lautenschlager, «Cultural Legacy of Totalitarianism and the New Political Culture of Czechoslovakia: Theoretical Framework and Propositions with a Methodological Appendix», Paper Delivered at the World Congress of the Czechoslovak Arts and Sciences, Prague and Bratislava, June 26–July 2, 1992.

84

Hannah Arendt, The Origins of Totalitarianism, newed. (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1973), viii, 438, 460–67.

85

Theda Skocpol, «Social Revolutions and Mass Military Mobilization», World Politics 40 (January 1988): 147–68; Sheila Fitzpatrick, «New Perspectives on Stalinism», Russian Reviews (October 1986): 357–73; Geoff Eley, «History with the Politics Left Out—Again?» Russian Review 45 (October 1986): 385–94.

86

Carmen Sirianni, «Councils and Parliaments: The Problems of Dual Power and Democracy in Comparative Perspective», Politics and Society 12, no. 2 (1983): 83–123; Edward R. Tannenbaum, The Fascist Experience: Italian Society and Culture, 1922—1945 (New York: Basic Books, 1972); Paolo Farneti, «Social Conflict, Parliamentary Fragmentation, Institutional Shift, and the Rise of Fascism: Italy», in The Breakdown of Democratic Regimes: Europe, ed. Juan J. Linz and Alfred Stepan (Baltimore, MD: The Johns Hopkins Press, 1978), 3—33; Piero Melograni, «The Cult of the Duce in Mussolini»s Italy», Journal of Contemporary History 11 (October 1976): 221—37; Juan J. Linz, «From Great Hopes lo Civil War: The Breakdown of Democracy in Spain», in The Breakdown of Democratic Regimes: Europe, 142—215; Gary Prevost, «The Anarchist Critique of the State: Theory and Practice of the Spanish CNT», Our Generation 18 (Fall/Winter 1986): 87–102.

87

Leon Trotsky, The Basic Writings of Trotsky, ed. Irving Howe (New York; Schocken Books, 1976), 102.

88

Alexander Rabinowitch, The Bolsheviks Come to Power: The Revolution of 1917 in Petrograd (New York: Norton, 1976), 311–12.

89

См.: Sheila Fitzpatrick, The Russian Revolution, 1917–1932 (New York: Oxford University Press, 1982), 34—60; Tim McDaniel, Autocracy, Capitalism, and Revolution in Russia (Berkeley: University of California Press, 1988), 299–407; Tim McDaniel, Autocracy, Modernization, and Revolution in Russia and Iran (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1991), 111–48, 185–217; John L. H. Keep, The Russian Revolution: A Study in Mass Mobilization (New York: Norton, 1976); Rabinowitch, The Bolsheviks Come to Power, xvi—xxxiii, 1—314; Graeme J. Gill, «The Mainsprings of Peasant Action in 1917», Soviet Studies 30 (January 1978): 63–86; Diane Koenker, «The Evolution of Party Consciousness in 1917: The Case of the Moscow Workers», Soviet Studies, 30 (January 1978): 38—62; William G. Rosenberg, «The Russian Municipal Duma Elections of 1917: A Preliminary Computation of Returns», Soviet Studies 21 (July 1969): 131–63; Lars T. Lih, «Breakdown and Reconstitution: Thinking about the Russian Revolution», Problems of Communism 39 (March–April 1990): 98–104.

90

Commission of the Central Committee of the C.P.S.U.(B.), ed. History of the Communist Party of the Soviet Union (Bolsheviks): Short Course (New York: International Publishers, 1939), 305.

91

Jerry F. Hough and Merle Fainsod, How the Soviet Union Is Governed (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1979), 74–204; Barrington Moore, Jr., Soviet Politics — The Dilemmas of Power (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1950); Zbigniew Brzezinski and Samuel P. Huntington, Political Power: USA/USSR (New York: Viking Press, 1964); Fitzpatrick, The Russian Revolution, 110–61; Sheila Fitzpatrick, The Cultural Front: Power and Culture in Revolutionary Russia (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1992), 1—15, 115–82; Henry Reichman, «Reconsidering 'Stalinism»,' Theory and Society 17 (January 1988); 57—90; Patrick Flaherty, «The Socio–Economic Dynamics of Stalinism», Science and Society 52 (Spring 1988): 35—58; Stephen F. Cohen, Rethinking the Soviet Experience: Politics and History since 7977 (New York: Oxford University Press, 1985), 93–127; Robert С Tucker, Political Culture and Leadership in Soviet Russia: From Lenin to Gorbachev (Brighton, Sussex, England: Wheatsheaf Books, 1987), 72–107; Roberta T. Manning, «State and Society in Stalinist Russia», Russian Review Ad (October 1987): 407–11.

92

Bruce Cumings, The Two Koreas: On the Road to Reunification? Headline Series No, 294 (New York: Foreign Policy Association, Fall 1990), 63–74; United Nations Development Programme, Human Development Report 1991 (New York; Oxford University Press, 1991), 122,140; HakjongYoo, The Two Koreas: A Comparative Political Analysis of a Divided Nation (Ph.D. dissertation, Department of Political Science, New York University, 1977), esp. 128, 375–92; Gordon White, «Developmental States and Socialist Industrialization in the Third World», Journal of Development Studies 21 (October 1984): 106, III.

93

«North Korean Populace Exhorted Again to Step Up 'Speed Campaign,'» North Korea News, no. 622 (March 16, 1992): 6—7; Nicholas Eberstadt and Judith Banister, «Military Buildup in the DPRK: Some New Indications from North Korean Data», Asian Survey 31 (November 1991): 1095–1115; Kang Song–yun, «Revolution Squad Movement and Succession of Power», Vantage Point 3 (April 1980): 1–11; Lee Sok–ho, «Mobilization of North Korea», Vantage Point A (October 1981); 1—11; Rinn–Sup Shinn, «Government and Politics», in North Korea: A Country Study, 3d ed., ed. Frederica M. Bunge (Washington, DC: Government Printing Office, 1981), 161–93; Richard F. Staar, ed., Yearbook on Lnternational Communist Affairs 1991: Parties and Revolutionary Movements (Stanford, CA; Hoover Institution Press, Stanford University, 1991), xxii—xvi; Tae Jin Kahng, «Korean Workers Party», in Political Parties of Asia and the Pacific, vol. 1, ed. Harahiro Fukui (Westport, CT: Greenwood Press, 1985), 653–58; Chong–Wook Chung, «Mass Organizations and Campaigns in North Korea», in North Korea Today: Strategic and Domestic Issues, ed. Robert A. Scalapino and Jun–Yop Kim (Berkeley: Center for Korean Studies, Institute of East Asian Studies, University of California, 1983), 81–113; Yoo, The Two Koreas, 242, 315–16.

94

Geir Helgesen, «Political Revolution in a Cultural Continuum: Preliminary Observations on the North Korean Juche Ideology with Its Intrinsic Cult of Personality», Asian Perspective 15 (Spring–Summer 1991): 187—213; John Phipps, «North Korea—Will It Be the 'Great Leader's' Turn Next?» Government and Opposition 26 (Winter 1991): 44—55; Michael Robinson, «National Identity and the Thought of Sin Ch'acho: Sadaejuui and Chuch'e in History and Politics», Journal of Korean Studies 5 (1984): 121–42; Han Shik Park, «North Korea's Juche», Korea and World Affairs 6 (Winter 1982): 546–64; Yong Soon Yim, «Language Reform as a Political Symbol in North Korea», World Affairs 142 (Winter 1980): 216–35; V. I. Lenin, V. I. Lenin: Selected Works (New York: International Publishers, 1971), 421–27, 518–75, 627–31; Joseph Stalin, Leninism (London: George Allen and Unwin, 1940), 74.

95

Induk Kang, «Kim Chong–H's Guidance Activities as Mirrored in the Recent North Korean Press», Journal of Northeast Asian Studies 1 (December 1982): 95.

96

Kim Jong II, «Our Socialism Centred on the Masses Shall Not Perish: Talk to the Senior Officials of the Central Committee of the Workers' Party of Korea, May 5, 1991», Korea Today, no. 8 (1991): 2–18; Kirn И Sung, «New Year Address, January 1, 1991», Korea Today, no. 1 (1991): 2–7; Kim И Sung, Let Us Further Strengthen the People's Government (Pyongyang, Korea: Foreign Languages Publishing House, 1977); Chung Woo–gon, «The Revolutionary Doctrine of the 'Great Leader' in Juche Ideology (II)», Vantage Point 13 (September 1990): 2; Kang In–duk, «Pyongyang's Concept of Reform», Vantage Point 14 (September 1991): 9; Cumings, The Two Koreas, 56–58; Koo Chin Kang, «The North Korean Constitution», Jahrbuch des Offentlichenrech, no. 27 (1978): 601–30; Yim Chae–wan, «Approach to the North Korean System in Terms of Political Culture», Vantage Pointl (September 1984): 1–9; Kim Gyo–hwan, «The Ideology of the Three Revolutions», Vantage Point A (June 1981): 1–11.

97

Steven R. Weisman, «In North Korea, the 1990's Have Not Arrived», New York Times December 23, 1991, pp. Al, A4; Yoo, The Two Koreas, 148; Chin–Wee Chung, «The Evolution of Political Institutions in North Korea», in Asian Political Institutionalization, ed. Robert A. Scalapino, Seizanburo Sato, and Jusuf Wanandi (Berkeley: University of California Institute of East Asian Studies, 1986), 26.

98

Robert A. Scalapino and Chong–Sik Lee, Communism in Korea (Berkeley: University of California Press, 1972), 1301—7; Chong Il–dong, «Structure and Function of North Korea's Political Terrorism», Vantage Point 6 (January 1983): 1—11; Lee Sok ho, «Mobilization of North Korea», 1—11; Suck–ho Lee, Party–Military Relations in North Korea: A Comparative Analysis (Ph.D. dissertation. Department of Political Science, The George Washington University, 1983); Cumings, The Two Koreas, 21—22, 36–39, 53–02; Chung, «The Evolution of Political Institutions in North Korea», 18–41; Rinn–Sup Shinn, «Government and Politics», 163—92; Yoo, The Two Koreas.

99

Kim Jong II, «Our Socialism Centred on the Masses Shall Not Perish», 8—14.

100

Wonmo Dong, «Korea: Democratic Peoples Republic of Korea», in Yearbook on International Communist Affairs 1991, ed. Staar, 180–91; Kwan–Chi Oh, «The Dilemma of the North Korean Economy in the Changing World», Korean Journal of international Studies 22 (Spring 1991): 35—54; «Poverty Lurks in Shadows of Lofty Monuments in Pyongyang», Vantage Point 14 (February 1991): 22—25; Barry Gills, «North Korea and the Crisis of Socialism: The Historical Ironies of National Division», Third World Quarterly 13, no. 1 (1992): 107–30; John Merrill, «North Korea in 1992: Steering away from the Shoals», Asian Survey 33 (January 1993): 43—53; Cumings, The Two Koreas, 65, 70–74; David Kho, «The Political Economy of the DPRK in the Post–1958 Period», Journal of Contemporary Asia 12, no. 3 (1982): 304–23; Jon Halliday, «The North Korean Enigma», in Revolutionary Socialist Development in the Third World, ed. Gordon White, Robin Murray, and Christine White (Lexington; University Press of Kentucky, 1983), 114—45; Syng–il Hyun, Industrialization and Industrialism in a Developing Socialist Country: Convergence Theory and the Case of North Korea (Ph.D. Dissertation, Department of Sociology, Utah State University, 1982); Gavan McCormack, «Kirn Country: Hard Times in North Korea», New Left Review, no. 198 (March–April 1993): 21–48.

101

Scalapino and Lee, Communism in Korea, 1309—16; Cumings, The Two Koreas, 56–62.

102

James G. March and Johan P. Olsen, Rediscovering Institutions: The Organizational Basis of Politics (New York: The Free Press, 1989), 64–65.

103

Arendt, The Origins of Tolalitarianism, 460.

104

Richard E. Ericson, «The Classical Soviet–type Economy: Nature of the System and Implications for Reform», Journal of Economic Perspectives 5 (Fall 1991): 11—27; Joel Sarnoff, «Socialist Education?» Comparative Education Review 35 (February 1991): 1—22; Stephen Howe, «Remembering Communism: Hiccup in the Long March of History», New Statesman and Society 5 (March 6, 1992): 12—14. Xoy (Howe, p. 12) в отношении прежних коммунистических режимов в Восточной Европе отмечает:

«Тоталитарных» систем более не существует, остались лишь «посттоталитарные», у которых не сохранилось ничего, кроме догматической оболочки. От населения требовалось уже не согласие, а повиновение, не хор одобрения слов вождя, а тишина. Даже там, где установление коммунистического правления было следствием не только ввода советских войск, этот режим уже давно утратил всякую легитимность».

105

См.: David E. Apter, Introduction to Political Analysis (Cambridge, MA: Winthrop, 1977), 421–30; Charles F. Andrain, Political Change in the Third World {boston: Unwin Hyman, 1988), 52–75.

106

Jack A. Goldstone, Revolution and Rebellion in the Early Modern World (Berkeley: University of California Press, 1991), esp. 1—62, 459—97; Jack A. Goldstone, «An Analytical Framework», in Revolutions of the Late Twentieth Century, ed. Jack A. Goldstone, Ted Robert Gurr, and Farrokh Moshiri (Boulder, CO: Westview Press, 1991), 37—51; Will H. Moore and Keith Jaggers, «Deprivation, Mobilization and the State: A Synthetic Model of Rebellion», Journal of Developing Societies 6 (January–April 1990): 17—42; Randall Collins, «Sociology: Proscience or Antiscience?» American Sociological Review 54 (February 1989): 124–39; Randall Collins, «Maturation of the State–Centered Theory of Revolution and Ideology», Sociological Theory 11 (March 1993); 117–28.

107

Randall Collins, Theoretical Sociology (San Diego, CA: Harcourt Brace Jovanovich, 1988), 403–07, 435–47; T. David Mason, «Nonelite Response to State Sanctioned Terror», Western Political Quarterly 42 (December 1989): 467–92; Cheryl A. Rubenberg, «US Policy toward Nicaragua and Iran and the Iran–Contra Affair; Reflections on the Continuity of American Foreign Policy», Third World Quarterly 10 (October 1988): 1467–1504.

108

Collins, Theoretical Sociology, 404.

109

Giulio M. Gallarotti, «Legitimacy as a Capital Asset of the State», Public Choice A3 (October 1989): 43–61; David Wilsford, «The Conjuncture of Ideas and Interests: A Note on Explanations of the French Revolution», Comparative Political Studies 18 (October 1985): 357–72.

110

Robert Wuthnow, Meaning and ..Moral Order: Explorations in Cultural Analysis (Berkeley: University of California Press, 1987), 66–185, 265–98; James G. March and Johan P. Olson, Rediscovering Institutions: The Organizational Basis of Politics (New York: The Free Press, 1989), 21–52.

111

Daniel Little, «Rational–Choice Models and Asian Studies», Journal of Asian Studies 50 (February 1991): 35–52; Daniel Little, Varieties of Social Explqnation: An Introduction to the Philosophy of Social Science (Boulder, CO: Westview Press, 1991), 39—67; Tim McDaniel, Autocracy, Modernization and Revolution in Russia and Iran (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1991); 88–10.

112

George С Homans, «Behaviourism and After», in Social Theory Today, ed. Anthony Giddens and Jonathan Turner (Stanford, CA: Stanford University Press, 1987), 58–81; James W. White, «Rational Rioters: Leaders, Followers, and Popular Protest in Early Modern Japan», Politics and Society 16 (March 1988): 35–69; Robert W. White, «From Peaceful Protest to Guerrilla War: Micromobilization of the Provisional Irish Republican Army», American Journal of Sociology 94 (May 1989): 1277–1302; James DeNardo, Power in Numbers: The Political Strategy of Protest and Rebellion (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1985), 87–105; Harvey Waterman, «Reasons and Reason: Collective Political Activity in Comparative and Historical Perspective», World Politics 33 (July 1981): 554–89; Karl–Dieter Opp, The Rationality of Political Protest: A Comparative Analysis of Rational Choice Theory (Boulder, CO: Westview Press, 1989), (6—82; Mason, «Nonelite Response to State–Sanctioned Terror», 467–92.

113

Dennis Chong, Collective Action and the Civil Rights Movement (Chicago:'University of Chicago Press, 1991), esp, 90–140, 191–240; Erich Weede, «Functionality, Rent Seeking, and Government as Determinants of Inequality», Rationality and Society 3 (October 1991): 423–36; Daniel R. Sabia, Jr., «Rationality, Collective Action, and Karl Marx», American Journal of Political Science 32 (February 1988): 50—71; Michael Hechter, Principles of Group Solidarity (Berkeley: University of California Press, 1987), 1–77, 168–86; Edgar Kiser and Michael Hechter, «The Role of General Theory in Comparative–historical Sociology», American Journal of Sociology 97 (July 1991): 14—17.

114

Karl–Dieter Opp, «Processes of Collective Political Action», Rationality and Society 3 (April 1991): 215–51; Jack A. Goldstone, «The Rationality of Revolution», Rationality and Society 1 (October 1989): 285–87; Samuel L. Popkin, «Political Entrepreneurs and Peasant Movements in Vietnam», in Rationality and Revolution, ed. Michael Taylor (New York: Cambridge University Press, 1988), 9–62.

115

Theda Skocpol, «Cultural Idioms and Political Ideologies in the Revolutionary Reconstruction of State Power: A Rejoinder to Sewell», Journal of Modern History 57 (March 1985): 86–96.

116

Charles S. Maier, In Search of Stability: Explorations in Historical Political Economy (New York: Cambridge University Press, 1987), 70–120; John D. Nagle, «The NSDAP as an Alternative Elite for Capitalism in Crisis», in Radical Perspectives on the Rise of Fascism in Germany, 1919–1945, ed. Michael N. Dobkowski and Isidor Wallimann (New York: Monthly Review Press, 1989), 194–211.

117

Ervand Abrahamian, «Khomeini: Fundamentalist or Populist?» New Left Review, no. 186 (March—April 1991): 102—19; Elaine Sciolino, «Iran's President Appears to Beat Anti–West Rivals», New York Times, April 13, 1992, pp. Al, A4; Cirus Tabarestani, «Fundamental Contradictions of the Islamic Republic of Iran: An Iranian View», Capital and Class, no. 49 (Spring 1993): 19–35.

118

Russell J. Dalton, Politics in West Germany (Glenview, IL: Scott, Foresman, 1989), 15—27; Maier, In Search of Stability, 73—104; Kurt Gossweiler, «Economy and Politics in the Destruction of the Weimar Republic», in Radical Perspectives on the Rise of Fascism in Germany, 150—71; Nagle, «The NSDAP as an Alternative Elite for Capitalism in Crisis», 194–211; William Brustein and Barry Markovsky, «The Rational Fascist: Interwar Fascist Party Membership in Italy and Germany», Journal of Political and Military Sociology 17 (Winter 1989): 177—202; Gregory M. Luebbert, Liberalism, Fascism, or Social Democracy: Social Classes and the Political Origins of Regimes in Interwar Europe (New York: Oxford University Press, 1991), esp. 1–11, 267—315; Richard A. Posner, «Courting Evil», New Republic 204 (June 17, 1991): 36–42; Eva Etzioni–Halevy, «Democratic–Elite Theory: Stabilization versus Breakdown of Democracy», European Journal of Sociology 32 (November 1990): 317—50; Dietrich Rueschemeyer, Evelyne Huber Stephens, and John D. Stephens, Capitalist Development and Democracy (Chicago: University of Chicago Press, 1992), 106—15; John D. Stephens, «Democratic Transition and Breakdown in Western Europe, 1870—1939: A Test of the Moore Thesis», American Journal of Sociology 94 (March 1989): 1019—77; Frank Bealey, «Stability and Crisis: Fears about Threats to Democracy», European Journal of Political Research 15, no. 6 (1987): 687–715; Geoff Eley, «What Produces Fascism: Preindustrial Traditions or a Crisis of a Capitalist State», Politics and Society 12, no. 1 (1983): 53—82; Ronald Rogowski, Commerce and Coalitions: How Trade Affects Domestic Political Alignments (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1989), 78–80; David Abraham, The Collapse of the Weimar Republic: Political Economy and Crisis (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1981); Thomas T. Mackie and Richard Rose, The International Almanac of Electoral History, 3d ed. (Washington, DC: Congressional Quarterly, 1991), 173; Raymond Aron, «Is There a Nazi Mystery?» Encounter54 (June 1980): 29–41; Ian Kershaw, «The Nazi State: An Exceptional State?» New Left Review, no. 176 (July–August 1989): 47–67; Abraham H. Miller and James S. Robbins, «Who Did Vote for Hitler? A Reanalysis of the Lipset/Bendix Controversy», Polity 21 (Summer 1989): 655–77; Jurgen W. Falter and Reinhard Zintle, «The Economic Crisis of the 1930s and the Nazi Vote», Journal of Interdisciplinary History 19 (Summer 1988): 55–85; Jurgen W. Falter, «Radicalization of the Middle Classes or Mobilization of the Unpolitical?» Social Science Information 20 (May 1981): 389–430; Peter Baldwin, «Social Interpretations of Nazism: Renewing a Tradition», Journal of Contemporary History 25 (January 1990): 5–37; Charles F. Andrain, Foundations of Comparative Politics: A Policy Perspective (Monterey, CA: Brooks/Cole, 1985), 330—37.

119

Анализ «дилеммы автократической модернизации» см.: Tim McDaniel, Autocracy, Modernization, and Revolution in Russia and Iran (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1991), 3–11, 88–110.

120

Theda Skocpol, States and Social Revolutions: A Comparative Analysis of France, Russia, and China (New York: Cambridge University Press, 1979), esp. 3—43, 67—81, 147–57, 161–73, 236–93; Theda Skocpol, «Social Revolutions and Mass Military Mobilization», World Politics 40 (January 1988): 147–68; Jeff Goodwin and Theda Skocpol, «Explaining Revolutions in the Contemporary Third World», Politics and Society 17 (December 1989): 489–509; Matthew Soberg Shugart, «Patterns of Revolution», Theory and Society 18 (March 1989): 249–71; Robert H. Dix, «Why Revolutions Succeed and Fail», Polity 16 (Spring 1984): 423–46; Ralph Thaxton, China Turned Rightside Up: Revolutionary Legitimacy in the Peasant World (New Haven, CT: Yale University Press, 1983); John King Fairbank, The United Stales and China, 4th ed., enlarged (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1983), 220–357; John King Fairbank, China: A New History (Cambridge, MA: The Belknap Press of Harvard University Press, 1992), 269—341; James R. Townsend and Brantly Womack, Politics in China, 3d ed. (Boston: Little, Brown, 1986), 43—81; Gary Hawes, «Theories of Peasant Revolution: A Critique and Contribution from the Philippines», World Politics 42 (January 1990): 261–98; H. John LeVan, «Vietnam: Revolution of Postcolonial Consolidation», in Revolutions of the Late Twentieth Century, ed. Jack A. Goldstone, Ted Robert Gurr, and Farrokh Moshiri (Boulder, CO: Westview Press, 1991), 52–87; Robert Maranto and Paula S. Tuchman, «Knowing the Rational Peasant: The Creation of Rival Incentives Structures in Vietnam», Journal of Peace Research 29, no. 3 (1992): 249–64; Charles F. Andrain, Political Change in the Third World (Boston, MA: Unwin Hyman, 1988), 76–127.

121

Karl Marx, Political Writings, vol. 2: Surveys from Exile, ed. David Fembach (New York: Vintage Books, 1974), 148.

122

Marvin Zonis, Majestic Failure: The Fall of the Shah (Chicago, IL: University of Chicago Press, 1991), 54.

123

McDaniel, Autocracy, Modernization, and Revolution in Russia and Iran; Zonis, Majestic Failure, Farideh Farhi, «Ideology and Revolution in Iran», Journal of Developing Societies 6 (January—April 1990): 98—112; Farideh Farhi, «State Disintegration and Urban–Based Revolutionary Crisis: A Comparative Analysis of Iran and Nicaragua», Comparative Political Studies 21 (July 1988): 231—56; Farrokh Moshiri, «Iran: Islamic Revolution against Westernization», in Revolutions of the Late Twentieth Century, 116—35; David Jorjani, «Revolution in the Semiperiphery: The Case of Iran», in Revolution in the World–System, ed. Terry Boswell (Westport, CT: Greenwood Press, 1989), 129—45; Val Moghadam, «Populist Revolution and the Islamic State in Iran», in Revolution in the World–System, 147—63; William O. Beeman, Language, Status, and Power in Iran (Bloomington: Indiana University Press, 1986); Afsaneh Najmabadi, «Iran's Turn to Islam: From Modernism to a Moral Order», Middle East Journal (Spring 1987): 202–17; G. Hossein Razi, «The Nexus of Legitimacy and Performance: The Lessons of the Iranian Revolution», Comparative Politics 19 (July 1987): 453—69; Shahrough Akliavi, «Elite Factionalism in the Islamic Republic of Iran», Middle East Journal 41 (Spring 1987): 181–201; Andrain, Political Change in the Third World, 252—79; Michael Tien–Lung Liu, «State and Urban Revolutions: Explaining the Revolutionary Outcomes in Iran and Poland», Theory and Society 17 (March 1988): 179—209; John Orme, «Dismounting the Tiger: Lessons from Four Liberalizations», Political Science Quarterly 103 (Summer 1988): 245–65; James A. Bill, The Eagle and the Lion: The Tragedy of American–Iranian Relations (New Haven, CT: Yale University Press, 1988); Robin Wright, In the Name of God: The Khomeini Decade (New York: Simon and Schuster, 1989); Nikola B. Schahgaldian, «Iran after Khomeini», Current History 89 (February 1990): 61–64, 82–84; Nikki R. Keddie, «Can Revolutions Be Predicted; Can Their Causes Be Explained?» Contention 1 (Winter 1992): 159–82.

124

McDaniel, Autocracy, Modernization, and Revolution in Russia and Iran, 3—13, 111–48,185–232.

125

Raymond A. Bauer, Alex Inkeles, and Clyde Kluckhohn, How the Soviet System Works (New York: Random House Vintage Books, 1956), 52–59; Lars T. Lih, «Stalinism», in The Oxford Companion to Politics of the World, ed. Joel Krieger (New York: Oxford University Press, 1993), 876–78.

126

Ekkart Zimmermann, «On the Outcomes of Revolutions: Some Preliminary Considerations», Sociological Theory 8 (Spring 1990): 33–47; Raj Desai and Harry Eckstein, «Insurgency: The Transformation of Peasant Rebellion», World Politics 42 (July 1990): 441—65; John Sloan and Kent L. Tedin, «The Consequences of Regime Type for Public–Policy Outputs», Comparative Political Studies 20 (April 1987): 98–124; Skocpol, «Social Revolutions and Mass Military Mobilization», 147–68; John W. Sloan, «The Policy Capabilities of Democratic Regimes in Latin America», Latin American Research Review 24, no. 2 (1989): 113–26; Karen L. Remmer, «Democracy and Economic Crisis: The Latin American Experience», World Politics 42 (April 1990): 315—35; Alexander Woodside, «History, Structure, and Revolution in Vietnam», International Political Science Review 10 (April 1989): 154–55; Gareth Porter, «The Politics of 'Renovation' in Vietnam», Problems of Communism 39 (May—June 1990): 72–88; Brigid A. Starkey, «Islam, Culture and Revolution: The Case of Iran», Journal of Developing Societies 6 (January–April 1990): 87–97; John Foran and Jeff Goodwin, «Revolutionary Outcomes in Iran and Nicaragua: Coalition Fragmentation, War, and the Limits of Social Transformation», Theory and Society 22 (April 1993): 209–47.

127

Hector E, Schamis, «Reconceptualizing Latin American Authoritarianism in the 1970s», Comparative Politics 23 (January 1991): 201–20.

128

Dennis Chong, Collective Action and the Civil Rights Movement (Chicago: University of Chicago Press, 1991), 191–229.

129

Jan Feldman, «The Propagation and Impact of Ideology in the USSR», Problems of Communism 38 (September—October 1989): 87—95; Raymond A. Bauer, Alex Inkeles, and Clyde Kluckhohn, How the Soviet System Works (New York: Vintage Books, 1956), 21–99: Bartomiej Kamifiski and Karol Soltan, «The Evolution of Communism», International Political Science Review 10 (October 1989): 371–91; Leslie Holmes, Politics in the Communist World (Oxford: Oxford University Press, 1986); Jeffrey W. Hahn, «Power to the Soviets?» Problems of Communism 38 (January–February 1989): 34–46; Don van Atta, «The USSR as a 'Weak State': Agrarian Origins of Resistance to Perestroika», World Politics 42 (October 1989): 129–49; Graeme Gill, «Ideology, Organization and the Patrimonial Regime», Journal of Communist Studies 5 (September 1989): 285–302; Patrick Flaherty, «Class Power in Soviet Society», New Politics 2 (Winter 1990): 157–77; Zhores Medvedev, «Soviet Power Today», New Left Review, no. 179 (January–February 1990): 65—80; Lars T. Lih, «The Transition Era in Soviet Politics», Current History 88 (October 1989): 333–36, 353–54; Hillel H. Ticktin, «The Nature of the Disintegration of the Stalinist System of the USSR», in Research in Political Economy, vol. 12, ed. Paul Zarembka (Greenwich, CT: JAI Press, 1990), 209–52.

130

См.: David E. Apter, «Mao's Republic», Social Research 54 (Winter 1987): 691—729; David E. Apter, «Yan'an and the Narrative Reconstruction of Reality», Daedalus 122 (Spring 1993): 207–32; David Bachman, «The Limits on Leadership in China», Asian Survey 32 (November 1992): 1046–62; Vivienne Shue, The Reach of the State: Sketches of the Chinese Body Politic (Stanford, CA: Stanford University Press, 1988); Michael Oksenberg, «Economic Policy–Making in China», in Communist Politics: A Reader, ed. Stephen White and Daniel Nelson (New York: New York University Press, 1986), 292–314; Tony Saich, «Party–Building since Mao: A Question of Style?» in Communist Politics: A Reader, 192—217; Li Cheng and Lynn White, «The Thirteenth Central Committee of the Chinese Communist Party», Asian Survey 28 (April 1988): 371—99; Jean С Robinson, «Mao after Death: Charisma and Political Legitimacy», Asian Survey 28 (March 1988): 353—68; Cheng Li and David Bachman, «Localism, Elitism, and Immobilism: Elite Formation and Social Change in Post–Мао China», World Politics 42 (October 1989): 64–94; James V. Feinerman, «Human Rights in China», Current History 88 (September 1989): 273–76, 293–95; David S. G. Goodman, «Review Article: Political Change in China—Power, Policy and Process», British Journal of Political Science 19 (July 1989): 425—44; Corinna–Barbara Francis, «The Progress of Protest in China: The Spring of 1989», Asian Survey 29 (September 1989): 898–915; Andrew G. Walder, «The Political Sociology of the Beijing Upheaval of 1989», Problems of Communism 38 (September–October 1989): 30–40; Andrew G. Walder, «Workers, Managers and the State: The Reform Era and the Political Crisis of 1989», China Quarterly, no. 127 (September 1991): 467–92; Elizabeth J. Perry, «Intellectuals and Tiananmen: Historical Perspective on an Aborted Revolution», in The Crisis of Leninism and the Decline of the Left: The Revolutions of 1989, ed. Daniel Chirot (Seattle: University of Washington Press, 1991), 129–46; Elizabeth J. Perry, «China in 1992: An Experiment in Neo–Authoritarianism», Asian Survey 33 (January 1993): 12–21; Chirin M. Rai, «Student Lives, Student Voices: University Politics in Post–Мао China», Journal of Communist Studies 6 (September 1990): 64–82; Joseph W. Esherick and Jeffrey N. Wasserstrom, «Acting Out Democracy: Political Theater in Modem China.» Journal of Asian Studies 49 (November 1990): 835–65; Wei–Chin Lee, «Iron and Nail: Civil–Military Relations in the People's Republic of China», Journal of Asian and African Studies 26 (January–April 1991): 132–48; Yang Zhong, «Civil–Military Relations in Changing Communist Societies: A Comparative Study of China and the Soviet Union», Studies in Comparative Communism 24 (March 1991): 77–102: Harlan W. Jencks, «Civil–Military Relations in China: Tiananmen and After», Problems of Communism 40 (May–June 1991): 14–29; David Shambaugh, «The Soldier and the State in China: The Political Work System in the People's Liberation Army», China Quarterly, no. 127 (September 1991): 527—68; June Teufel Dreyer, «The People's Liberation Army and the Power Struggle of 1989», Problems of Communism 38 (September–October 1989): 41–48; Anita Chan, «China's Long Winter», Monthly Review41 (January 1990): 1—14; Benedict Stavis, «Contradictions in Communist Reform: China before 4 June 1989», Political Science Quarterly 105 (Spring 1990): 31–52; Lowell Dittmer, «China in 1989: The Crisis of Incomplete Reform», Asian Survey 30 (January 1990): 25—41; Richard Baum, «Political Stability in Post–Deng China», Asian Survey 32 (June 1992): 491–505; John P. Burns, «China's Governance: Political Reform in a Turbulent Environment», China Quarterly, no. 119 (September 1989): 481–518; Avery Goldstein, «Explaining Politics in the People's Republic of China: The Structural Alternative», Comparative Politics 22 (April 1990): 301—22; He Baogang, «Legitimacy in the Deng Era in China: A Critical Reappraisal», Journal of Communist Studies! (March 1991): 20–45; Lucian W. Pye, «The State and the Individual: An Overview Interpretation», China Quarterly, no. 127 (September 1991): 443–65; William McCord, «A Rebirth of'Moderation' in China?» Studies in Comparative International Development 26 (Spring 1991): 29–42; Barry Sautman, «Politicization, Hyperpoliticization, and Depoliticization of Chinese Education», Comparative Education Review 35 (November 1991): 669—89; Zhengyuan Fu, «Continuities of Chinese Political Tradition», Studies in Comparative Communism 24 (September 1991): 259–79; Michael D. Swaine, «China Faces the 1990's: A System in Crisis», Problems of Communism 31 (May–June 1990): 20—35; Susan L. Shirk, «'Playing to the Provinces': Deng Xiaoping's Political Strategy of Economic Reform», Studies in Comparative Communism 23 (Autumn–Winter 1990): 227—58; Peter Nolan, «Prospects for the Chinese Economy», Cambridge Journal of Economics 15 (March 1991): 113—24; Yusheng Peng, «Wage Determination in Rural and Urban China: A Comparison of Public and Private Industrial Sectors», American Sociological Review 57 (April 1992): 198—213; Nicholas D. Kristof, «Free–Market 'Dragon' Gains in the Fight for China's Soul», New York Times, March 26, 1992, pp. A 1, A7; Nicholas D. Kristof, «Four Years after Tiananmen, The Hard Line Is Cracking», New York Times, June 1, 1993, pp. A 1, A4; Li Peilin, «China in a Period of Social Transformation», International Social Science Journal 44 (August 1992): 433—43; Maria Hsia Chang, «China's Future: Regionalism, Federation, or Disintegration», Studies in Comparative Communismib (September 1992): 211—27; Minxin Pei, «Societal Takeover in China and the USSR», Journal of Democracy 3 (January 1992): 108–18; Jan Prybyla, «China's Economic Dynamos», Current History 91 (September 1992): 262—67; Jan S. Prybyla, «Economic Reform of Socialism: The Dengist Course in China», Annals of the American Academy of Political and Social Science 507 (January 1990): 1 13—22; Connie Squires Meaney, «Market Reform in a Leninist System: Some Trends in the Distribution of Power, Status, and Money in Urban China», Studies in Comparative Communism 22 (Summer/Autumn 1989): 203—20; Thomas B. Gold, «Urban Private Business in China», Studies in Comparative Communism 22 (Summer/Autumn 1989): 187–201; Y. Y. Kueh, «The Maoist Legacy and China's New Industrialization Strategy», China Quarterly, no. 119 (September 1989): 420–47; Sha Ye, «The Role of China's Managing Directors in the Current Economic Reform», International Labour Review 126 (November–December 1987): 691—701; Tony Saich, «The Reform Process in the People's Republic of China», Journal of Communist Studies 3 (December 1987): 9—27; Bela Balassa, «China's Economic Reforms in a Comparative Perspective», Journal of Comparative Economics 11 (September 1987): 410–26; Dwight Heald Perkins, «Reforming China's Economic System», Journal of Economic Literature 26 (June 1988): 601—45; Charles Bettelheim, «Economic Reform in China, Journal of Development Studies 24 (July 1988): 15–49; Roger H. Gordon and We. Li, «Chinese Enterprise Behavior under the Reforms», American Economic Review 81 (May 1991): 202—6, Athar Hussain and Nicholas Stern, «Effective Demand, Enterprise Reforms and Public Finance in China», Economic Policy 6 (April 1991): 141—86; Mario I. Blejer and Gyorgy Szapary, «The Evolving Role of Tax Policy in China», Journal of Comparative Economics 14 (September 1990): 461—72; James V. Feinerman, «Economic and Legal Reform in China, 1978–91», Problems of Communism 40 (September–October 1991): 62–75; Wang Zhonghui, «Private Enterprise in China: An Overview», Journal of Communist Studies 6 (September 1990): 83–98; Shufan Ding, The Party–State Relationship in China, 1978–1986 (Ph.D. dissertation. Department of Government and International Studies, University of Notre Dame, 1987); Heath B. Chamberlain, «Party—Management Relations in Chinese Industries: Some Political Dimensions of Economic Reform», China Quarterly, no. 1 12 (December 1987):'631—61; John P. Burns, «China's Nomenklatura System», Problems of Communism 36 (September–October 1987): 36—51; Brace J. Dickson, «What Explains Chinese Political Behavior? The Debate over Structure and Culture.» Comparative Politics 25 (October 1992): 103—18. Х.Э. Сэлисбери (Harrison E. Salisbury, The New Emperors: China in the Era of Mao and Deng (Boston: Little, Brown, 1992, 225, 417)) называет Мао Большим драконом, а Дэна — Малым драконом. Согласно мифам имперского Китая, драконы охраняли трон императора. Будучи обычно безобидными, в случае предательства они становятся безжалостными.

131

Charles F. Andrain, Political Change in the Third World (Boston: Unwin Hyman, 1988), 100–113; James Elliott, «The Future of Socialism; Vietnam, the Way Ahead?» Third World Quarterly 13, no. 1 (1992): 131–42; Gareth Porter, «The Politics of 'Renovation' in Vietnam», Problems of Communism 39 (May–June 1990): 72—88; Douglas Pike, «Change and Continuity in Vietnam», Current History 89 (March 1990): 117—20, 132–34; Douglas Pike, «Vietnam in 1991: The Turning Point», Asian Survey 32 (January 1992): 74—80; Dorothy R. Avery, «Vietnam in 1992: Win Some, Lose Some», Asian Survey 33 (January 1993): 67—74; Ronald J. Cima, «Peasants and Regime in Vietnam: Perspectives on Transition», Problems of Communism 39 (November December 1990): 90—95; Per Ronnas and Orjan Sjoberg, «Economic Reform in Vietnam: Dismantling the Centrally Planned Economy», Journal of Communist Studies I (March 1991): 7—19; «Vietnam Seeing a Foreign Rush for Its Property», Los Angeles Times, April 6, 1992, p. D3; Kai M. Schellhorn, «Political and Economic Reforms in Vietnam», Contemporary Southeast Asia 14 (December 1992): 231—43; Hoang Ngoc Nguyen, «The Scope and Prospects of Foreign Investment in Vietnam», Contemporary Southeast Asia 14 (December 1992): 244—56; Melanie Beresford and Lyn Fraser, «Political Economy of the Environment in Vietnam», Journal of Contemporary Asia 22, no. I (1992): 3–19.

132

Цит по: Wei–Chin Lee, «Iron and Nail», 133.

133

Charles H. Kennedy and David J. Louscher, «Civil–Military Interaction: Data in Search of a Theory», Journal of Asian and African Studies 26 (January–April 1991): 1 — 10; S. E. Finer, The Man on Horseback: The Role of the Military in Politics, 2d enlarged ed» revised and updated (Boulder, CO: Westview Press, 1988), 223–306; S. E. Finer, «The Retreat to the Barracks: Notes on the Practice and the Theory of Military Withdrawal from the Seats of Power», Third World Quarterly 1 (January 1985): 16–30; Eric A. Nordlinger, Soldiers in Politics: Militaiy Coups and Governments (Englewood Cliffs, NJ: Prentice–Hall, 1977); Nicole Ball, «The Military in Politics: Who Benefits and How», World Developments (June 1981): 569–82; Rosemary H. T. O'Kane, «Military Regimes: Power and Force», European Journal of Political Research 17 (May 1989): 333—50; Rosemary H. T. O'Kane, «A Probabilistic Approach to the Causes of Coups d'Etat», British Journal of Political Science 11 (July 1981): 287–308; Edward N. Midler, «Dependent Economic Development, Aid Dependence on the United States, and Democratic Breakdown in the Third World», International Studies Quarterly 29 (December 1985): 445–69.

134

Youssef Cohen, «The Heresthetics of Coup Making», Comparative Political Studies 24 (October 1991): 344–64; Paul Cammack, «Brazil: The Long March to the New Republic», New Left Review, no. 190 (November–December 1991): 21–58; Andrain, Political Change in the Third World, 151–82; Brian Loveman, Chile: The Legacy of Hispanic Capitalism, 2d ed. (New York: Oxford University Press, 1988), 270—361; Luis E. Gonzalez, Political Structures and Democracy in Uruguay (Notre Dame, IN: University of Notre Dame Press, 1991), 1—52; Charles Guy Gillespie, Negotiating Democracy: Politicians and Generals in Uruguay (New York: Cambridge University Press, 1991), 26–49; Paul С Sondrol, «1984 Revisited? A Re–Examination of Uruguay's Military Dictatorship», Bulletin of Latin American Research 11 (May 1992): 187–203; Susan and Peter Calvert, Argentina: Political Culture and Instability (London: Macrnillan, 1989), esp. 59–162, 207–82; David Rock, Argentina 1516–1987: From Spanish Colonization to Alfonsin (Berkeley; University of California Press, 1987), 346–66; Carlos H. Waisman, «Counterrevolution and Staictural Change: The Case of Argentina», International Political Science Review 10 (April 1989): 159–74; Carlos Waisman, Reversal of Development in Argentina: Postwar Counterrevolutionary Policies and Their Structural Consequences (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1987).

135

Charles S. Maier, In Search of Stability: Explorations in Historical Political Economy (New York: Cambridge University Press, 1987), 153–84; Bradley M. Richardson and Scott C. Flanagan, Politics in Japan (Boston: Little, Brown, 1984), 26–29; Bernard Eccleston, Slate and Society in Post–War Japan (Cambridge, England: Polity Press, 1989), 15–21; Barry Eichengreenand Marc Uzan, «The Marshall Plan», Economic Policy 7 (April 1992): 13–75.

136

Class Offe, «Capitalism by Democratic Design? Democratic Theory Facing the Triple Transition in East Central Europe», Social Research 58 (Winter 1991): 865–92; Francis Fukuyama, The End of History and the Last Man (New York: The Free Press, 1992), 42—51.»

137

Robert A. Dahl, «Governments and Political Oppositions», in Handbook of Political Science, vol. 3, ed. Fred I. Greenstein and Nelson W. Polsby (Reading, MA: Addison Wesley, 1975),'123–24.

138

Manuel Antonio Gaireton, «Problems of Democracy in Latin America: On the Processes of Transition and Consolidation», International Journal 43 (Summer 1988): 357—77; James S. Coleman, Foundations of Social Theory (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 1990), 489–502; David E. Apter, «Institutionalism Reconsidered», International Social Science Journal 43 (August 1991); 463—81; Gary Marks, «Rational Sources of Chaos in Democratic Transition», American Behavioral Scientist 35 (March–June 1992): 397–421.

139

Stephen White, John Gardner, George Schopflin, and Tony Saich, Communist and Postcommunisi Political Systems: An Introduction, 3d ed.(New York: St. Martin's Press, 1990), 4—6; Ken Jowitt, New World Disorder: The Leninist Extinction (Berkeley: University of California Press, 1992), esp. 3–49; Barttomiej Kaminski, The Collapse of State Socialism: The Case of Poland (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1991); Grzegorz Ekiert, «Democratization Processes in East Central Europe: A Theoretical Reconsideration», British Journal of Political Science 21 (July 1991): 285–313; John Higley and Jan Pakulski, «Revolution and Elite Transformation in Eastern Europe», Australian Journal of Political Science 27 (March 1992): 104–19; Jan Pakulski, «Eastern Europe and 'Legitimacy Crisis,'» Australian Journal of Political Science 25 (November 1990): 272–88; Krishan Kumar, «The Revolutions of 1989: Socialism, Capitalism, and Democracy», Theory and Society 21 (June 1992): 309—56; Bogdan Denitch, «The Crisis and Upheaval in Eastern Europe», Social TextS, no. 2 (1990): 117—31; Shiomo Avineri, «Reflections on Eastern Europe», Partisan Review 58 (Summer 1991): 442—48; Ernest Mandel, «The Roots of the Present Crisis in the Soviet Economy», in Socialist Register 1991, ed. Ralph Miliband and Leo Panitch (London: Merlin Press, 1991), 194–210; Paul R. Gregory, «The Impact of Perestroika on the Soviet Planned Economy: Results of a Survey of Moscow Economic Officials», Soviet Studies 43, no. 5 (1991): 859—73.

140

William E. Odom, «Alternative Perspectives on the August Coup», Problems of Communism 40 (November–December 1991): 13—19; William E. Odom, «The Soviet Military in Transition», Problems of Communism 39 (May–June 1990): 51–71; Jerry F. Hough, «Assessing the Coup», Current History 90 (October 1991): 305–10; Roy Medvedev, «Politics after the Coup», New Left Review, no. 189 (September–October 1991): 91–109; Ronald Suny, «Incomplete Revolution: National Movements and the Collapse of the Soviet Empire», New Left Review, no. 189 (September–October 1991): 111—25; David S. Mason, Daniel N. Nelson, and Bogdan M. Szklarski, «Apathy and the Birth of Democracy: The Polish Struggle», East European Politics and Societies 5 (Spring 1991): 205–33; David S. Mason, «Solidarity as a New Social Movement», Political Science Quarterly 104 (Spring 1989): 41–58; Roman Laba, «Worker Roots of Solidarity», Problems of Communism 35 (July–August 1986): 47—67; David J. Ost, «Indispensable Ambiguity: Solidarity's Internal Authority Structure», Studies in Comparative Communism 21 (Summer 1988): 189–201; W.G.Runciman, «Contradictions of State Socialism: The Case of Poland», Sociological Review 33 (February 1985): 1—21; Z. A. Pelczynski, «Stalemate and After in Poland.» New Society 55 (February 5,1981): 232—33; Paul G. Lewis, «The Long Goodbye: Party Rule and Political Change in Poland since Martial Law», Journal of Communist Studies 6 (March 1990): 24—48; Antoni Sulek, «The Polish United Workers' Parly: From Mobilisation to Non–Representation», Soviet Studies 42 (July 1990): 499–511; Christine M. Sadowski, «Resource Mobilization in a Marxist–Leninist Society: The Case of Poland's Solidarity Movement», Journal of Communist Studies 4 (June 1988): 181—202; Barbara A. Misztal and Bronislaw Misztal, «The State's Capacity to Change: The Case of Poland and the Philippines», Lntenwtional Journal of Comparative Sociology 27 (September–December 1986): 141—60; Zvi Gitelman, «The Limits of Organization and Enthusiasm: The Double Failure of the Solidarity Movement and the Polish United Workers' Party», in When Parties Fail: Emerging Alternative Organizations, ed. Kay Lawson and Peter H. Merki (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1988), 421—46; Jack Bielasiak, «Inequalities and the Politicization of the Polish Working Class», in Communist Politics: A Reader, ed. Stephen White and Daniel Nelson (New York: New York University Press, 1986), 260–79; George Kolankiewicz, «Poland and the Politics of Permissible Pluralism», Eastern European Politics and Societies 2 (Winter 1988): 153—83; Valerie Bunce, «Decline of a Regional Hegemon: The Gorbachev Regime and Reform in Eastern Europe», Eastern European Politics and Societies 3 (Spring 1989): 235—67; Fred Halliday, «The Ends of Cold War», New Left Review, no. 180 (March–April 1990): 5–23.

141

Said Amir Arjornand, «Plea for an Alternative View of Revolution», Contention 2 (Winter 1993): 171–83; Pakulski, «Eastern Europe and 'Legitimacy Crisis'», 272–88; Giuseppe di Palma, «Legitimation from the Top to Civil Society: Politico–Cultural Change in Eastern Europe», World Politics 44 (October 1991): 49–80; Daniel Chirot, «What Happened in Eastern Europe in 1989?» in The Crisis of Leninism and the Decline of the Left: The Revolutions of 1989, ed. Daniel Chirot (Seattle: University of Washington Press, 1991), 3—32; Janina Frentzel–Zagorska, «The Dominant Political Culture in Poland», Politics 20 (May 1985): 82–98; Marek Ziolkoswki, «Individuals and the Social System: Values, Perceptions, and Behavioral Strategies», Social Research 55 (Spring Summer 1988): 139—77; Ronald Ingelhart and Renata Siemienska, «Changing Values and Political Dissatisfaction in Poland and the West: A Comparative Analysis», Government and Opposition 23 (Autumn 1988): 440—57; Janina Frentzel–Zagorska, «The Dominant Political Culture in Poland», Politics 20 (May 1985): 82–98; Robert J. Shiller, Maxim Boycko, and Vladimir Korobov, «Popular Attitudes toward Free Markets: The Soviet Union and the United States Compared», American Economic Review 81 (June 1991): 385–400; Donald S. Kellermann, Andrew Kohut, and Carol Bowman, The Pulse of Europe: A Survey of Political and Social Values and Attitudes (Washington, DC: Times Mirror Center for the People and the Press, 1991), section IX, Questionnaire, 88—91.

142

Elizabeth Kiss, «Dem ocracy without Parties? 'Civil Society' in East–Central Europe», Dissent 39 (Spring 1992): 226—31; George Schopflin, «The End of Communism in Eastern Europe», International Affairs 66 (January 1990): 3–16; Andre Gunder Frank, «Revolution in Eastern Europe: Lessons for Democratic Social Movements (and Socialists?)», Third World Quarterly 12 (April 1990): 36–52; Herbert Kitschelt, «The Formation of Party Systems in East Central Europe», Politics and Society 20 (March 1992): 7—50; Steven Fish, «The Emergence of Independent Associations and the Transformation of Russian Political Society», Journal of Communist Studies 7 (September 1991): 299–314; Frederick Stair, «The Third Sector in the Second World», World Development 19 (January 1991): 65–71; David E. Powell, «The Revival of Religion», Current History 90 (October 1991): 328–32; Timur Kuran, «Now Out of Never: The Element of Surprise in the East European Revolution of 1989», World Politics 44 (October 1991): 7–48; Timur Kuran, «The East European Revolution of 1989: Is It Surprising that We Were Surprised?» American Economic Review 81 (May 1991): 120–25; Jeffrey W. Hahn, «Continuity and Change in Russian Political Culture», British Journal of Political Science 21 (October 1991): 393–421; David S. Mason and Svetlana Sydorenko, «Perestroyka, Social Justice, and Soviet Public Opinion», Problems of Communism 39 (November—December 1990): 34—43; Donald S. Kellermann, Andrew Kohut, and Carol Bowman, The Pulse of Europe: A Survey of Political and Social Values and Altitudes (Washington, DC: Times Mirror Center for the People and the Press, 1991), section VIII, Graphs, and section IX, Questionnaire, 28—45.

143

Russell Bova, «Political Dynamics of the Post–Communist Transition: A Comparative Perspective», World Politics 44 (October 1991): 113—38; Walter Laquer, «The Empire Strikes Out», New Republic 205 (September 16–23,1991): 24–28; Stephen F. Cohen, «What's Really Happening in Russia?» Nation 254 (March 2, 1992): 259–68; Seweryn Bialer, «Gorbachev's Program of Change: Sources, Significance, Prospects», Political Science Quarterly 103 (Fall 1988): 403–60; Basile Kerblay, Gorbachev's Russia (New York: Pantheon Books, 1989); David Mandel, «Actually Existing Privatization: An Interview with Yurii Marenich», Monthly Review 43 (March 1992): 20—28; Patrick Flaherty, «Privatization and the Soviet Economy», Monthly Review 43 (January 1992): 1—14; Christopher Young, «The Strategy of Political Liberalization: A Comparative View of Gorbachev's Reforms», World Politics 45 (October 1992): 47–65.

144

Kiss, «Democracy without Parties?» 226–31; Schopflin, «The End of Communism in Eastern Europe», 3—16; Kitschelt, «The Formation of Party Systems in East Central Europe», 7—50; Fish, «The Emergence of Independent Associations and the Transformation of Russian Political Society», 299—314; Ekiert, «Democratization Processes in East Central Europe», 285–313; Medvedev, «Politics after the Coup», 91–109; Boris Kagarlitsky, «Preface to Chaos», New Politics 3 (Winter 1991): 174–83; George W. Breslauer, «Bursting the Dams: Politics and Society in the USSR since the Coup», Problems of Communism 40 (November–December 1991): 2—12; Aurel Braun and Richard B. Day, «Gorbachevian Contradictions», Problems of Communism 39 (May–June 1990): 36–50; Anders Aslund, «The Soviet Economy after the Coup», Problems of Communism 40 (November–December 1991): 44—52; Stephen White, «Russia's Experiment with Democracy», Current History 91 (October 1992): 310—13; Angus Maddison, The World Economy in the 20th Century (Paris: Development Centre of the Organization for Economic Cooperation and Development, 1989), 36; Ellen Comisso, «Political Coalitions, Economic Choices», Journal of International Affairs 45 (Summer 1991): 1–29; Ellen Comisso, «Property Rights, Liberalism, and the Transition from 'Actually Existing' Socialism», East European Politics and Societies 5 (Winter 1991): 162–88; Pawel Bozyk, «The Transformation of East Central European Economies: A Critical Assessment», Studies in Comparative Communism 25 (September 1992): 257–73; James Petras, «Eastern Europe: Restoration and Crises», Journal of Contemporary Asia 21, no. 3 (1991): 301–26; Andre Gunder Frank, «Economic Ironies in Europe: A World Economic Interpretation of East–West European Politics», International Social Science JournalAA (February 1992): 41–56; Albert Bergesen, «Communism's Collapse: A World–System Explanation», Journal of Political and Military Sociology 20 (Summer 1992): 133—51; Roberto P. Korzeniewicz and Kimberley Awbrey, «Democratic Transitions and the Semiperiphery of the World–Economy», Sociological Forum 7 (December 1992): 609–40; Barbara A. Misztal, «Must Eastern Europe Follow the Latin American Way?» European Journal of Sociology, 34, no. 1 (1992); 151–79; Thomas E. Skidmore, «Is Latin America the Future of Eastern Europe? Axes of Comparison», Problems of Communism 41 (May–June 1992): 45–48; Laurence Whitehead, «The Alternatives to 'Liberal Democracy': A Latin American Perspective», Political Studies 40, Special Issue (1992); 146–59.

145

Peter H. Smith, «Crisis and Democracy in Latin America», World Politics 43 (July 1991): 608—34; Evelyne Huber Stephens, «Capitalist Development and Democracy in South America», Politics and Society 17 (September 1980): 281–352; Dietrich Rueschemeyer, Evelyne Huber Stephens, and John D. Stephens, Capitalist Development and Democracy (Chicago: University of Chicago Press, 1992), 155–225, 269–302; Abraham F. Lowenthal, ed., Exporting Democracy: The United States and Latin America (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1991), esp. Abraham F. Lowenthal, «The United States and Latin American Democracy: Learning from History», 243–65.

146

Frances Hagopian, «After Regime Change: Authoritarian Legacies, Political Representation, and the Democratic Future of South America», World Politics 45 (April 1993): 464–500; Nancy Bermeo, «Rethinking Regime Change», Comparative Politics 22 (April 1990): 359–77; Ian Roxborough, «The Dilemmas of Redemocratization», Government and Opposition 23 (Summer 1988): 354–67; Guillermo O'Donnell, Philippe C. Schmitter, and Laurence Whitehead, eds.. Transitions from Authoritarian Rule: Comparative Perspectives (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1986); Guillermo O'Donnell and Philippe C. Schmitter, eds.. Transitions from Authoritarian Rule: Tentative Conclusions about Uncertain Democracies (Baltimore, MD; Johns Hopkins University Press, 1986); Alfred Stepan, «State Power and the Strength of Civil Society in the Southern Cone of Latin America», in Bringing the Stale Back In, ed. Peter B. Evans, Dietrich Rueschemeyer, and Theda Skocpol (New York: Cambridge University Press, 1985), 317–43; Alfred Stepan, Rethinking Military Politics: Brazil and the Southern Cone (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1988); Arturo Valenzuela, «A Note on the Military and Social Science Theory», Third World Quarterly 7 (January 1985): 132—43; J. Nef, «Redemocratization in Latin America or the Modernization of the Status Quo?» Canadian Journal of Latin American and Caribbean Studies 11 (May 1986): 43–55; George Philip, «Military–Authoritarianism in South America: Brazil, Chile, Uruguay and Argentina», Political Studies 32 (March 1984): 1–20; James Hanson and Jaime de Melo, «External Shocks, Financial Reforms, and Stabilization Attempts in Uruguay during 1974–83», World Development 13 (August 1985): 921; Roque B. Fernandez, «The Expectations Management Approach to Stabilization in Argentina dur ing 1976–82», World Development 13 (August 1985): 873; International Monetary Fund, International Financial Statistics Yearbook, vol. 44 (Washington, DC: International Monetary Fund, 1991), 119, 163; International Labour Office, Year Book of Labour Statistics 1991, vol. 50 (Geneva: International Labour Office, 1991), 615–19.

147

Norberto Lechner, «The Search for Lost Community: Challenges to Democracy in Latin America», International Social Science Journal 43 (August 1991): 541–53; Tina Rosenberg, «Beyond Elections», Foreign Policy, no. 84 (Fall 1991 ): 72–91.

148

James Petras, «State Terror and Social Movements in Latin America», International Journal of Politics, Culture, and Society 3 (Winter 1989). 179–212; James Petras, «The Metamorphosis of Latin America's Intellectuals», Latin American Perspectives 17 (Spring 1990): 102–12; Charles Guy Gillespie, Negotiating Democracy: Politicians and Generals in Uruguay (New York: Cambridge University Press, 1991), 218 246–48.

149

Evelyne Huber Stephens, «Democracy in Latin America: Recent Developments in Comparative Historical Perspective», Latin American Research Review 25, no. 2 (1990): 157–76; Terry Lynn Karl, «Dilemmas of Democratization in Latin America», Comparative Politics 23 (October 1990): 1–21; Terry Lynn Karl and Philippe С Schmitter, «Modes of Transition in Latin America, Southern and Eastern Europe»,, International Social Science Journal43 (May 1991): 269–84; Samuel P. Huntington, The Third Wave: Democratization in the Late Twentieth Century (Norman: University of Oklahoma Press, 1991), esp. 31–207; Samuel P. Huntington, «How Countries Democratize», Political Science Quarterly 106 (Winter 1991–1992): 579–616; Paul Cammack, «Brazil: The Long March to the New Republic», New Left Review, no. 190 (November–December 1991): 21–58; Maria Helena Moreira Alves, «Interclass Alliances in the Opposition to the Military in Brazil: Consequences for the Transition Period», in Power and Popular Protest, ed. Susan Eckstein (Berkeley: University of California Press, 1989), 278–98; John Markoff and Silvio R. Duncan Baretta, «Economic Crisis and Regime Change in Brazil: The 1960s and the 1980s», Comparative Politics 22 (July 1990): 421–44; Frances Hagopian, «'Democracy by Undemocratic Means?' Elites, Political Pacts, and Regime Transition in Brazil», Comparative Political Studies 23 (July 1990): 147—70; Charles Guy Gillespie, «Democratic Consolidation in the Southern Cone and Brazil: Beyond Political Disarticulation?» Third World Quarterly 11 (April 1989); 92–113 Charles Guy Gillespie. «The Role of Civil–Military Pacts in Elite Settlements and Elite Convergence: Democratic Consolidation in Uruguay» in: Elites and Democratic Consolidation in Latin America and Southern Europe, ed. John Higley and Richard Gunther (New York: Cambridge University Press, 1992), 178–207; Gillespie, Negotiating Democracy, 217–48; Luis E. Gonzalez, Political Structures and Democracy in Uruguay (Notre Dame, IN; University of Notre Dame Press, 1991); Marcelo Cavarozzi, «Patterns of Elite Negotiation and Confrontation in Argentina and Chile», in Elites and Democratic Consolidation in Latin America, 208–36; Carlos H. Waisman, Reversal of Development in Argentina: Postwar Counterrevolutionary Policies and Their Structural Consequences (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1987), 253–86; James W. McGuire, «Union Political Tactics and Democratic Consolidation in Alfonsin's Argentina, 1983–1989», Latin American Research Review 27, no. 1 (1992): 37–74.

150

Brian Loveman, «Mision Cumplida? Civil Military Relations and the Chilean Transition», Journal of Interamerican Studies and World Affairs 33 (Fall 1991): 35–74; Brian Loveman, «Military Dictatorship and Political Opposition in Chile, 1973–1986», Journal of Interamerican Studies and World Affairs 28 (Winter 1986–1987): 1–38; Brian Loveman, «Government and Regime Succession in Chile», Third World Quarterly 10 (January 1988): 260–80; Brian Loveman, Chile: The Legacy of Hispanic Capitalism, 2d ed. (New York: Oxford University Press, 1988), 310–61; Eduardo Silva, «Capitalist Regime Loyalties and Redemocratization in Chile», Journal of Interamerican Studies and World Affairs 34 (Winter 1992–1993): 77–117; Rhoda Rabkin, «The Aylwin Government and 'Tuteltary' Democracy: A Concept in Search of a Case?» Journal of Interamerican Studies and World Affairs 34 (Winter 1992–1993): 119–94, Interviews by Roger Burbach with Sergio Bitar and Juan Pablo Cardenas, «Chile's Transition», World Policy Journal 6 (Winter 1988–1989): 169–202; Charles F. Andrain, Political Change in the Third World (Boston: Unwin Hyman, 1988), 182–203; Paul W. Drake and Ivan JaksiC, eds. The Struggle for Democracy in Chile. 1982–1990 (Lincoln: University of Nebraska Press, 1991); Pamela Constable and Arturo Valenzuela, A Nation of Enemies: Chile under Pinochet (New York: Norton, 1991 ); Karen Remmer, Military Rule in Latin America (Boulder, CO: Westview Press, 1991), 113–82; Genaro Arriagada, Pinochet: The Politics of Power, trans. Nancy Morris, Vincent Ercolano, and Kristen A. Whitney (Boston: Unwin Hyman, 1988); James Petras and Steve Vieux, «The Chilean 'Economic Miracle': An Empirical Critique», Critical Sociology 17 (Summer 1990): 57–72; Manuel Antonio Garreton, «Democratic Inauguration in Chile: From Pinochet to Aylwin», Third World Quarterly 12, nos. 3–4 (1990/1991): 64–80; Lois Hecht Oppenheim, «Introduction», Latin American Perspectives 18 (Winter 1991): 3–14; Alan Angell and Benny Pollack, «The Chilean Elections of 1989 and the Politics of the Transition to Democracy», Bulletin of Latin American Research 9, no. 1 (1990): 1—23.

151

James Petras, «State, Regime and the Democratization Muddle», Journal of Contemporary Asia 19, no. 1 (1989): 26–32; William С Smith, «Democracy, Distributional Conflicts and Macroeconomic Policymaking in Argentina, 1983—89», Journal of Interamerican Studies and World Affairs 32 (Summer 1990); 1–42; Patricio Silva, «Technocrats and Politics in Chile: From the Chicago Boys to the CIEPLAN Monks», Journal of Latin American Studies 23 (May 1991): 385–410; David E. Hojman, «Chile after Pinochet: Aylwin's Christian Democrat Economic Policies for the 1990s», Bulletin of Latin American Research 9, no. 1 (1990): 25—47; Timothy J. Power, «Politicized Democracy: Competition, Institutions, and 'Civic Fatigue' in Brazil», Journal of Interamerican Studies and World Affairs 33 (Fall 1991): 75–112; Jan Knippers Black, «Brazil's Limited Redemocratization», Current History 91 (February 1992): 85–89; Remmer, Military Rule in Latin America, 174–82; Gonzalez, Political Structures and Democracy in Uruguay, 85–166; Huntington, «How Countries Democratize», 579—616; «Tabulated Ratings», Freedom Review 23 (January–February 1992): 17–18; and the following essays in Elites and Democratic Consolidation in Latin America and Southern Europe: Michael Burton, Richard Gunther, and John Higley, «Elites and Democratic Consolidation in Latin America and Southern Europe; An Overview», 323—44; Thomas Bmneau, «Brazil's Political Transition», 257—81; Gillespie, «The Role of Civil–Military Pacts in Elite Settlements and Elite Convergence: Democratic Consolidation in Uruguay», 178–207; Cavarozzi, «Patterns of Elite Negotiation and Confrontation in Argentina and Chile», 208—36.

152

Richard C. Gripp, «Political Reform in Three Asian Polities», Asian Profile 17 (April 1989): 189–97; Bret L. Billet, «South Korea at the Crossroads: An Evolving Democracy or Authoritarianism Revisited?» Asian Survey 30 (March 1990): 300—311; Bruce Cumings, «The Abortive Abertura: South Korea in the Light of Latin American Experience», New Left Review, no. 173 (January–February 1989): 5—32; Aiden Foster Carter, «Korea: From Dependency to Democracy?» Capital and Class, no. 33 (Winter 1987): 7—19; James Cotton, «From Authoritarianism to Democracy in South Korea», Political Studies 37 (June 1989): 244–59; Han Sung–Joo, «South Korea in 1987: The Politics of Democratization», Asian Survey 28 (January 1988): 52–61; Hong Yung Lee, «South Korea in 1992: A Turning Point in Democratization», Asian Survey 33 (January 1993): 32–42; Chung–In Moon, «The Demise of a Developmentalist State? Neoconservative Reforms and Political Consequences in South Korea», Journal of Developing Societies 4 (January–April 1988): 67–84; Stephan Haggard and Chung–In Moon, «Institutions and Economic Policy: Theory and a Korean Case Study», World Politics 42 (January 1990): 210–37; Doh Ghul Shin, Myung Chey, and Kwang–Woong Kim, «Cultural Origins of Public Support for Democracy in Korea: An Empirical Test of the Douglas–Wildavsky Theory of Culture», Comparative Political Studies 22 (July 1989): j 217–38; Aie–Rie Lee, «Culture Shift and Popular Protest in South Korea», Comparative Political Studies 26 (April 1993): 63–80; Hagen Koo, «Middle Classes, Democratization, and Class Formation: The Case of South Korea», Theory and Society 20 (August 1991): 485–509; John Lie, «Democratization and Its Discontents: Origins of the Present Crisis in South Korea», Monthly Review 42 (February 1991): 38–52; Wonmo Dong, «The Democratization of South Korea: What Role Does the Middle Class Play?» Korea Observer 22 (Summer 1991): 257–82; Jurgen Domes, «Taiwan in 1991: Searching for Political Consensus», Asian Survey 32 (January 1992): 42–49; Jurgen Domes, «Taiwan in 1992: On the Verge of Democracy», Asian Survey 33 (January 1993): 54–60; Tun–Jen Cheng, «Democratizing the Quasi–Leninist Regime in Taiwan», World Politics 41 (July 1989): 471–99; Wen–hui Tsai, «Social Changes under the Impacts of Economic Transformation in Taiwan: From Industrialization to Modernization during the Post–World War II Era», Studies in Comparative international Development 24 (Summer 1989V 24–41 .

153

Adam Przeworski, Democracy and the Market: Political and Economic Reforms in Eastern Europe and Latin America (New York: Cambridge University Press, 1991), 51–99; Nancy Bermeo, «Democracy and the Lessons of Dictatorship», Comparative Politics24 (April 1992): 273–91; Chong–Min Park, «Authoritarian Rule in South Korea: Political Support and Governmental Performance», Asian Survey 31 (August 1991): 743–61; James Petras, «Global Transformations and the Future of Socialism in Latin America», New Political Science, nos. 18–19 (Winter 1990): 181–93; Frank, «Economic Ironies in Europe», 41—56.

154

См.: Christopher Lasch, The True and Only Heaven: Progress and its Critics (New York: Norton, 1991).

155

John Mortimer, Paradise Postponed (New York: Penguin Books, 1986), 303

156

Ibid., 287.

157

Young С Kim, «North Korea 1979: National Unification and Economic Development», Asian Survey 20 (January 1980): 60–61.

158

С I. Eugene Kim, «North Korea Today», Korea and World Affairs 6 (Winter 1982V 513–14.

159

Aidan Foster–Carter, «North Korea: The End of the Beginning», Journal of Communist Studies 3 (December 1987): 64–85; Barry Gills, «North Korea and the Crisis of Socialism: The Historical Ironies of National Division», Third World Quarterly 13, no. 1 (1992): 107–30.

160

Brook Larmer, «Mexico's Oil Bust Turns Paradise into Purgatory», Christian Science Monitor, November 21,1988, p. 9; Kevin J. Middlebrook, «Dilemmas of Change in Mexican Politics», World Politics (October 1988): 120–41.

161

Anthony Giddens, ed. and trans., Emile Durkheim: Selected Writings (London: Cambridge University Press, 1972); Steve Fenton, Durkheim and Modern Sociology (London: Cambridge University Press, 1984); Emile Durkheim, Education and Sociology (Glencoe, IL: The Free Press, 1956), 27, 87, 124–26; Emile Durkheim, Moral Education (New York: The Free Press of Glencoe, 1961), 8, 146–49, 156; Jonathan H. Turner, «Emile Durkheim's Theory of Social Organization», Social Forces 68 (June 1990): 1089—1103; Lise Ann Tole, «Durkheim on Religion and Moral Community in Modernity», Sociological Inquiry 63 (February 1993): 1–29.

162

См.: Max Weber, Economy and Society: An Outline of Interpretive Sociology, ed. Guenther Roth and Claus Wittich (New York: Bedminster Press, 1968), esp. 54–57, 1393–95; W. G. Runciman, ed., Max Weber Selections in Translation, trans. E. Matthews (London: Cambridge University Press, 1978), 212–84, 341–54; Reinhard Bendix, Max Weber: An intellectual Portrait (Garden City, NY: Anchor Books, 1962), 285–328, 385–494; David Beetham, Max Weber and the Theory of Modern Politics, 2d ed. (Cambridge, England: Polity Press, 1985); Randall Collins, Max Weber: A Skeleton Key (Beverly Hills, CA: Sage Publications, 1986); David Held, Models of Democracy (Stanford, CA: Stanford University Press, 1987), 143–64; Mark Warren, «Max Weber's Liberalism for a Nietzschean World», American Political Science Review 82 (March 1988): 31—50; Lawrence A. Scaff, Fleeing the Iron Cage: Culture, Politics, and Modernity in the Thought of Max Weber (Berkeley: University of California Press, 1989); Andrew M. Koch, «Rationality, Romanticism and the Individual: Max Weber's 'Modernism' and the Confrontation with 'Modernity,'» Canadian Journal of Political Science 26 (March 1993): 125—44; Volker Heins, «Weber's Ethic and the Spirit of Anti–Capitalism», Political Studies 41 (June 1993): 269–83.

163

Об элитарных интерпретациях плюралистических систем см.: С. Wright Mills, The Power Elite (New York: Oxford University Press, 1959); G. William Domhoff, The Power Elite and the State: How Policy Is Made in America (New York: Aldine de Gruyter, 1990).

164

Alexander Hamilton, James Madison, adn John Jay, The Federalist Papers, ed. Clinton Rossiter (New York: New American Library, 1961), 324.

165

Ibid., 77–84, 288–325, 377–88. Анализ теорий Медисона см.: Jeffrey Leigh Sedgwick, «James Madison and the Problem of Executive Character», Polity 21 (Fall 1988): 5–23; Daniel Walker Howe, «Why the Scottish Enlightenment Was Useful to the Framers of the American Constitution», Comparative Studies in Society and History 31 (July 1989): 572–87; Paul Peterson, «The Rhetorical Design and Theoretical Teaching of Federalist No. 10», Political Science Reviewer 17 (Fall 1987): 198–218; Joyce Appleby, «The American Heritage: The Heirs and the Disinherited», Journal of American History 74 (December 1987): 798–813; Sheldon S. Wolin, Politics and Vision (Boston: Little, Brown, 1960), 389–93; Sheldon Wolin, «The Idea of the State in America», in The Problem of Authority in America, ed. John P. Diggins and Mark E. Kann (Philadelphia, PA: Temple University Press, 1981), 41–57.

166

Karl Marx, Political Writings, vol. 1: The Revolutions of 1848, ed. David Fembach (New York: Vintage Books, 1974), 315–16. См. также: Karl Marx, Political Writings, vol. 2: Surveys from Exile, ed. David Fembach (New York: Vintage Books,1974), 176; Karl Marx, Political Writings, vol. 3: The First International and After, ed. David Fernbach (New York: Vintage Books, 1974), 280–81.

167

Marx, The First International, 81, 91–92, 145, 250, 270, 333–35, 355, 373–75; Marx, Revolutions of 1848, 86–87, 325–26; Marx, Surveys from Exile, 243–44; Karl Marx, Early Writings, trans. Rodney Livingstone and Gregor Benton (New York: Vintage Books, 1975), 257; Karl Marx and Frederick Engels, The German Ideology, ed. C. J. Arthur (New York: International Publishers, 1970), 117–18; Daniel R. Sabia, Jr., «Rationality, Collective Action, and Karl Marx», American Journal of Political Science 32 (February 1988): 50–71; Farshad A. Araghi, «The Cpncept of Development: Smith and Marx Revisited», Sociological Spectrum 8 (October–December 1988): 371–89; J. С Glass and W. Johnson, «Metaphysics, MSRP and Economics», British Journal for the Philosophy of Science 39 (September 1988): 313–29; Klaus von Beyme, «Karl Marx and Party Theory», Government and Opposition 20 (Winter 1985): 70–87; John Ehrenberg, «Karl Marx and the Dictatorship of the Proletariat», in Research in Political Economy, vol. 12, ed. Paul Zarembka (Greenwich, CT: JAI Press, 1990), 187–208; Frederic L. Pryor, «Some Economics of Utopia: The Case of Full Communism», Survey29 (Summer 1985): 70–101.

168

V. I. Lenin, What Is to Be Done?(Peking: Foreign Languages Press, 1973), 37, 98, ; 136–38, 154, 199–202; V. I. Lenin, V. I Lenin: Selected Works (New York: InternationalPublishers, 1971), 281–98, 323–36, 374–79, 417, 465–88, 501–46, 572–73, 624–26, 660; Pierre Bimbaum, «Universal Suffrage, the Vanguard Party and Mobilization in Marxism», Government and Opposition 20 (Winter 1985): 53–69.

169

Alex Inkeles and David H. Smith, Becoming Modern: Individual Change in Six Developing Countries (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1974), esp. 251–351.

170

AM Banuazizi, «Social–Psychological Approaches to Political Development», in Understanding Political Development, ed. Myron Weiner and Samuel P. Huntington (Boston: Little, Brown, 1987), 281–316; Charles F. Andrain, Political Change in the Third World (Boston: Unwin Hyman, 1988), 252–79; Richard Falk, «Religion and Politics: Verging on the Postmodern», Alternatives 18 (July 1988): 379–94.

171

David E. Apter, Rethinking Development: Modernization, Dependency, and Postmodern Politics (Newbury Park, CA: Sage Publications, 1987), 12–25; Leonard Binder, Islamic Liberalism: A Critique of Development Ideologies (Chicago: University of Chicago Press, 1988), 24–37; Jan Nederveen Pieterse, «Dilemmas of Development Discourse: The Crisis of Developmentalism and the Comparative Method», Development and Change 22 (January 1991): 5–29; Kate Manzo, «Modernist Discourse and the Crisis of Development Theory», Studies in Comparative International Development 26 (Summer 1991): 3–36; Edward A. Tiryakian, «Modernisation: Exhumetur in Pace (Rethinking Macrosociology in the 1990s)», International Sociology 6 (June 1991): 165–80; Diane Ethier, «Democratic Consolidation in Southern Europe, Latin America and Southeast Asia: Comparative Perspectives», Journal of Developing Societies! (July–October 1991): 195–217; Karen L. Remmer, «New Wine or Old Bottlenecks? The Study of Latin American Democracy», Comparative Politics 23 (July 1991 ): 479–95.

172

Samuel P. Huntington, Political Order in Changing Societies (New Haven, CT: Yale University Press, 1968).

173

Samuel P. Huntington, «Conservatism as an Ideology», American Political Science Review 51 (June 1957): 460–61.

174

Samuel P. Huntington, The Third Wave: Democratization in the Late Twentieth Century (Norman: University of Oklahoma Press, 1991); Held, Models of Democracy 143–64.

175

См. след. сочинения Сэмюеля Хантингтона: Samuel P. Huntington: Political Order in Changing Societies, esp. 1–92, 142–44, 192–98, 262–63, 344, 401; The Soldier and the State: The Theory and Politics of Civil–Military Relations (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1957); American Military Strategy (Berkeley: Institute of International Studies, University of California at Berkeley, 1986); «Transnational Organizations in World Politics», World Politics 25 (April 1973): 334–68; «The U.S. — Decline or Renewal?» Foreign Affairs 67 (Winter 1988/89): 76–96; «The Goals of Development», in Understanding Political Development, ed, Weiner and Huntington, 3—32. В «Целях развития» (с. 19) Хантингтон подчеркивает: «В целом политологическая литература имеет тенденцию во временном аспекте ставить порядок раньше демократии. В «Солдате и государстве», на с. 465, мы находим противопоставление «показного индивидуализма», «утомительной монотонности и невообразимого разнообразия и беспорядочного меркантилизма маленьких городков» в Хайленд Фолз «упорядоченной безмятежности», «структурированной целесообразности» военной академии США в Вест–Пойнте. Критику институционалистской теории развития см. в: David E. Apter, Political Change: Collected Essays (London: Frank Cass, 1973), 167, 195–96, 198, 208; Cal Clark and Jonathan Lemco, «The Strong State and Development: A Growing List of Caveats», Journal of Developing Societies 4 (January–April 1988): 1—8. Столь же безрадостную оценку перспектив демократии в развивающихся странах см. в: Robert A. Scalapino, «Modernization and Revolution in Asia», Problems oj Communism 41 (January–April 1992): с 181: «традициям и стадии развития многих возникающих государств более подходит авторитарный плюрализм, чем парламентская демократия».

176

Cristobal Kay, «Reflections on the Latin American Contribution to Development Theory», Development and Change 22 (January 1991): 31–68; Ronald H. Chilcote, «A Question of Dependency», Latin American Research Review 13, no. 2 (1978): 55—68; Ronald H. Chilcote, Theories of Development and Underdevelopment (Boulder, CO: Westview Press, 1984); Ronald H. Chilcote, «The Search for a Class Theory of the State and Democracy: Capitalist and Socialist Perspectives», in Comparative Political Dynamics: Global Research Perspectives, ed. Dankwart A. Rustow and Kenneth Paul Erickson (New York: Harper Collins, 1991), 75–97; Robert A. Packenham, The Dependency Movement: Scholarship and Politics in Development Studies (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1992), esp. 7–32, 110–30, 298–318; Joseph L. Love, «The Origins of Dependency Analysis», Journal of Latin American Studies 22 (February 1990): 143—68; Alvin Y. So, Social Change and Development: Modernization. Dependency, and World–System Theories (Newbury Park, CA: Sage Publications, 1990), $1–165. Классический анализ зависимости не похож на новые исследования зависимости, в которых больше внимания уделяется взаимосвязям между иностранным контролем над экономикой и внутренними классовыми конфликтами.

177

См.: Keith Griffin and John Gurley, «Radical Analyses of Imperialism, the Third World, and the Transition to Socialism; A Survey Article», Journal of Economic Literature 23 (September 1985): 1089–1143; Samir Amin, «Accumulation on a World Scale: Thirty Years Later», Rethinking Marxism 1 (Summer 1988): 54—75; Steven Jackson, Bruce Russett, Duncan Snidal, and David Sylvan, «An Assessment of Empirical Research on Dependencia», Latin American Research Review 14, no. 3 (1979); 7—28; Binder, Islamic Liberalism, 44–62; Apter, Rethinking Development, 25—31.

178

Apter, Political Change, 201—5, 209; Tony Smith, «Requiem or New Agenda for Third World Studies?» World Politics 37 (July 1985): 532–61; Andre Gunder Frank, «Latin American Development Theories Revisited: A Participant Review», Latin American Perspectives 19 (Spring 1992): 125—39.

179

United Nations Development Programme (UNDP), Human Development Report 1993 (New York; Oxford University Press, 1993), 10–18, 100–112.

180

Рабочие определения прав человека и гражданских свобод см. в: Charles Humana, World Human Rights Guide, 3d ed. (New York; Oxford University Press, 1992),

esp. xvii—xix, 4–10; Raymond D. Gastil, Freedom in the World: Political Rights and Civil Liberties, 1988–1989 (New York: Freedom House, 1989), 10–61; Freedom House Survey Team, R. Bruce McColm, Survey Coordinator, Freedom in the World: Political Rights and Civil Liberties 1988–1990 (New York: Freedom House, 1990), 312–13; Freedom House Survey Team, R. Bruce McColm, Survey Coordinator, Freedom in the World: Political Rights and Civil Liberties 1991–1992 (New York: Freedom House, 1992), 572–73.

181

Angus Maddison, Dynamic Forces in Capitalist Development: A Long–Run Comparative View (New York: Oxford University Press, 1991), 49; Angus Maddison, The World Economy in the 20th Century (Paris: Development Centre of the Organisation for Economic Cooperation and Development, 1989); The World Bank, World Development Report 1992 (New York: Oxford University Press, 1992), 218–19; International Monetary Fund, International Financial Statistics Yearbook 1992, vol. 45 (Washington DC: International Monetary Fund, 1992), 148–51; Nikolai Shmelev and Vladimir Popov, The Turning Point: Revitalizing the Soviet Economy, trans. Michele A. Berdy (New York: Doubleday, 1989); Gur Ofer, «Soviet Economic Growth: 1928–1985», Journal of Economic Literature 25 (December 1987): 1767—1833: Domenico Mario Nuti, «Perestroika: Transition from Central Planning to Market Socialism», Economic Policy 3 (October 1988): 365; Alvin Rabushka, The New China: Comparative Economic Development in Mainland China, Taiwan, and Hong Kong (Boulder, CO: Westview Press, 1987), 206,217.

182

Frederic L. Pryor, A Guide to the Comparative Study of Economic Systems (Englewood Cliffs, NJ: Prentice–Hall, 1985), 40–45, 79–101; A. Steven Englander and Axel Mittelstadt, «Productivity and Economic Performance», OECD Observer, no. 151 (April–May 1988): 27–30.

183

Haruhiro Fukui, «The Japanese State and Economic Development: A Profile of a Nationalist Paternalist Capitalist State», in States and Development in the Asian Pacific Rim, ed. Richard P. Appelbaum and Jeffrey Henderson (Newbury Park, CA: Sage Publications, 1992), 207–20; Kozo Yamamura, «The Cost of Rapid Growth and Capitalist Democracy in Japan», in The Politics of Inflation and Economic Stagnation, ed. Leon Lindberg and Charles S. Maier (Washington, DC: The Brookings Institution, 1985), 467–508; Arthur Neef and Christopher Kask, «Manufacturing Productivity and Labor Costs in 14 Economies», Monthly Labor Review 114 (December 1991): 24–37; OECD Economic Outlook 41 (June 1987): 162–63; OECD Economic Outlook 52 (December 1992): 201, 205, 209–22; «OECD in Figures 1992 Edition», OECD Observer, no. 176 (June–July 1992): 8–9, 22–25, 52–55; IMF, International Financial Statistics Yearbook 1992, 148–49,156–57.

184

IMF, International Financial Statistics Yearbook 1992, 156–59; UNDP, Human Development Report 1993, 135–45, 168–71, 186–89; World Bank, World Development Report 1992, 218–21, 244–49; Gary Gereffi and Stephanie Fonda, «Regional Paths of Development», Annual Review of Sociology 1992, vol. 18, ed. Judith Blake and John Hagan (Palo Alto, CA: Annual Reviews, 1992), 419–48; Robert Fiala, «The International System, Labor–Force Structure, and the Growth and Distribution of National Income, 1950–1980», Sociological Perspectives 35 (Summer 1992): 249–82; Nicos P. Mouzelis, «Sociology of Development: Reflections on the Present Crisis», Sociology 22 (February 1988): 23—44; Maddison, The World Economy in the 20th Century, 65—99; Angus Maddison, Two Crises: Latin America and Asia. 1929—38 and 1973—83 (Paris: Development Centre of the Organisation for Economic Cooperation and Development, 1985), 45—98; Robert R. Kaufman, «The Politics of Economic Adjustment Policy in Argentina, Brazil, and Mexico: Experiences in the 1980s and Challenges for the Future», Policy Sciences 22 (November 1989): 395–413; Manuel Pastor, Jr., «Capital Flight from Latin America», World Development \% (January 1990): 1—18; Victor L. Urquidi, «Constraints to Growth in the Developing World: Current Experience in Latin America», International Social Science Journal 41 (May 1989): 203–10; Peter Evans, «Class, State, and Dependence in East Asia: Lessons for Latin Americanists», in The Political Economy of the New Asian Industrialism, ed. Frederic C. Deyo (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1987), 203–26; Manfred Bienefeld, «The Significance of the Newly Industrialising Countries for the Development Debate», Studies in Political Economy, no. 25 (Spring 1988): 7–39; Amitava Krishna Dutt, «Interest Rate Policy in LDCs: A Post Keynesian View», Journal of Post Keynesian Economics 13 (Winter 1990–1991): 210–32; York W. Bradshaw and Ana–Maria Wahl, «Foreign Debt Expansion, the International Monetary Fund, and Regional Variation in Third World Poverty», International Studies Quarterly 35 (September 1991): 251–72; David Greenaway and Chong Hyun Nam, «Industrialisation and Macroeconomic Performance in Developing Countries under Alternative Trade Strategies», Kyklos 41, no. 3 (1988): 419–35; Yun–han Chu, «State Structure and Economic Adjustment of the East Asian Newly Industrializing Countries», International Organization 43 (Autumn 1989): 647–72; Manuel Castells, «Four Asian Tigers with a Dragon Head: A Comparative Analysis of the State, Economy, and Society in the Asian Pacific Rim», in States and Development in the Asian Pacific Rim, ed. Appelbaum and Henderson, 33—70; Alice H. Amsden, «The Paradigm of Late Industrialization», Political Economy 3, no. 2 (1987): 133–59; Alice H. Amsden, Asia's Next Giant: South Korea and Late Industrialization (New York: Oxford University Press, 1989); Alice H. Amsden, «Third World Industrialization: 'Global Fordism' or a New Model?» New Left Review, no. 182 (July–August 1990): 5—31; Alice H. Amsden, «Hyperbolizing Knowledge Is a Dangerous Thing: A Reply to David Landes», Contention l(Spring 1992): 109–31; John Lie, «The Political Economy of South Korean Development», International Sociology 7 (September 1992): 285–30; Yung Chul Park, «Development Lessons from Asia: The Role of Government in South Korea and Taiwan», American Economic Review 80 (May 1990): 1 18—21; Hyug Baeg Im, «The Rise of Bureaucratic Authoritarianism in South Korea», World Politics 39 (January 1987): 231–57; Russell Mardon, «The State and the Effective Control of Foreign Capital: The Case of South Korea», World Politics 43 (October 1990): 111—38; Michelle Gittelman, «The South Korean Export Miracle: Comparative Advantage or Government Creation? Lessons for Latin America», Journal of International Affairs 42 (Fall 1988): 187—98; Eun Mee Kim, «Foreign Capital in Korea's Economic Development, 1960—1985», Studies in Comparative International Development 24 (Winter 1989/90): 24–45; Linda Y. C. Lim, «The State and Private Capital in Singapore's Economic Development», Political Economy 3, no. 2 (1987): 201—22; James Petras and Po–Keung Hui, «State and Development in Korea and Taiwan», Studies in Political Economy, no. 35 (Spring 1991): 179—98; Cal Clark, «The Taiwan Exception: Implications for Contending Political Economy Paradigms», International Studies Quarterly 31 (September 1987): 327–56; Richard E. Barrett and Martin King Whyte, «Dependency Theory and Taiwan: Analysis of a Deviant Case», American Journal of Sociology 87 (March 1982): 1064—89; Steve Chan, «Developing Strength from Weakness: The State in Taiwan», Journal of Developing Societies 4 (January–April 1988): 38—51; Richard Grabowski, «Taiwanese Economic Development: An Alternative Interpretation», Development and Change 19 (January 1988): 53—67.

185

Shmelev and Popov, The Turning Point, esp. 23—41, 112—54; International Monetary Fund, World Economic Outlook, October 1992 (Washington, DC: International Monetary Fund, 1992), 45—54; Maddison, The World Economy in the 20th Century, 100–102, 126; Nuti, «Perestroika», 355–89; Ofer, «Soviet Economic Growth», 1767—1833; Peter Murrell and Mancur Olson, «The Devolution of Centrally Planned Economies», Journal of Comparative Economics 15 (June 1991): 239–65; Richard Ericson, «The Classical Soviet–Type Economy: Nature of the System and Implications for Reform», Journal of Economic Perspectives 5 (Fall 1991): 11—27; Andrds Nagy, «'Social Choice' in Eastern Europe», Journal of Comparative Economics 15 (June 1991): 266–83; Rabushka, The New China, 1–99, 204–16; Brian Delany and Lynn W. Paine, «Shifting Patterns of Authority in Chinese Schools», Comparative Education Review 35 (February 1991): 23—43; Jean C. Robinson, «Stumbling on Two Legs: Education and Reform in China», Comparative Education Review 35 (February 1991): 177—89.

186

См.: Johan Fritzell, «Income Inequality Trends in the 1980s: A Five–Country Comparison», Acta Sociologica 36, no. 1 (1993): 47—62; Robert Hoizmann, Reforming Public Pensions: OECD Social Policy Studies, no. 5 (Paris: Organisation for Economic Cooperation and Development, 1988), 44–57; Sidney Verba, Steven Kelman, Gary R. Orren, Ichiro Miyake, Joji Watanuki, lkno Kabashima, and G. Donald Ferree, Jr., Elites and the Idea of Equality: A Comparison of Japan, Sweden, and the United States (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1987), 71—156; Sven Holger Steinmo, Taxes, Institutions and the Mobilization of Bias: The Political Economy of Taxation in Britain, Sweden and the United States (Ph.D. dissertation, Department of Political Science, University of California at Berkeley, 1987); Johan Fritzell, «The Gap between Market Rewards and Economic Well–Being in Modern Societies», European Sociological Review 7 (May 1991): 19–33; Stein Ringen, «Households, Standard of Living, and Inequality», Review of Income and Wealth 37 (March 1991): 1—13; Anthony B.Atkinson, «Comparing Poverty Rates Internationally: Lessons from Recent Studies in Developed Countries», World Bank Economic Review 5 (January 1991): 3—21; Diane Sainsbury, «Dual Welfare and Sex Segregation of Access to Social Benefits: Income Maintenance Policies in the UK., the US, the Netherlands and Sweden», Journal of Social Policy 22 (January 1993): 69–98; а также следующие статьи в Research on Economic Equality: International Comparisons of Economic Inequality, vol. 3, ed. Daniel J. Slottje and Timothy M. Smeeding (Greenwich, CT: JAI Press, 1992): Anthony B. Atkinson, «Measuring Inequality and Differing Social Judgments», 30; Barbara Boyle Torrey and Timothy M. Smeeding, «Comparative Economic Status of the Elderly in Eight Countries», 94—109; Lee Rainwater, «Inequalities in the Economic Well–Being of Children in Ten Nations», 270; Shelley A. Phipps, «Measuring Gender Differences in Wage Distributions for Five Countries», 150; Peter Saunders, «Income Distribution in, Australia and New Zealand: Comparisons Based on the Luxembourg Income Study», 161—67; Wlodzimierz Okrasa, «The Inequality–Redistribution Interaction: 'Who Gains, Who Loses?' in the East and West», 213.

187

Fritzell, «Income Inequality Trends in the 1980s», 52—60; Andrew Glyn, «The Costs of Stability: The Advanced Capitalist Countries in the 1980s», New Left Review, no. 195 (September–October 1992): 71—95; John Bauer and Andrew Mason, «The Distribution of Income and Wealth in Japan», Review of Income and Wealth 38 (December 1992): 403—28; Tom Notermans, «The Abdication from National Policy Autonomy: Why the Macroeconomic Policy Regime Has Become So Unfavorable to Labor», Politics and Society 21 (June 1993): 133—67; Gesta Esping–Andersen and Kees van Kersbergen, «Contemporary Research on Social Democracy», in Annual Review of Sociology 1992, ed. Blake and Hagan, 187–208, esp. 202–4; Jan–Erik Lane, «The Twilight of the Scandinavian Model», Political Studies 41 (June 1993): 315–24; Kenneth Hermele, «The End of the Middle Road: What Happened to the Swedish Model?» Monthly Review 44 (March 1993): 14–24; Robert B. Reich, The Work of Nations (New York: Alfred A. Knopf, 1991), esp. 171–224; Bennett Harrison and Barry Bluestone, «Wage Polarisation in the US and the 'Flexibility' Debate», Cambridge Journal of Economics 14 (September 1990): 351—73; Bennett Harrison and Barry Bluestone, The Great U–Turn: Corporate Restructuring and the Polarizing of America (New York: Basic Books, 1988).

188

Valerie Bunce and Alexander Hicks, «Capitalisms, Socialisms, and Democracy», in Political Power and Social Theory, vol. 6, ed. Maurice Zeitlin (Greenwich, CT: JAI Press, 1987), 89–132; Michael V. Alexeev and Clifford G. Gaddy, «Income Distribution in the U.S.S.R. in the 1980s», Review of Income and Wealth 39 (March 1993): 23–36; Henry Flakierski, «Income Inequalities in the Former Soviet Union and Its Republics», International Journal of Sociology 22 (Fall 1992): 1—86; Abram Bergson, «Income Inequality under Soviet Socialism», Journal of Economic Literature 22 (September 1984): 1052—99; Aaron Vinokur and Gur Ofer, «Inequality of Earnings, Household Income, and Wealth in the Soviet Union in the 1970s», in Politics, Work, and Daily Life in the USSR: A Survey of Former Soviet Citizens, ed. James R. Millar (New York: Cambridge University Press, 1987), 17–1–202; Gur Ofer and Aaron Vinokur, «The Distributive Effects of the Social Consumption Fund in the Soviet Union», in State and Welfare USA/USSR, ed. Gail W. Lapidus and Guy E. Swanson (Berkeley: Institute of International Studies, University of California at Berkeley, 1988), 251–77; Alastair McAuley, «The Economic Transition in Eastern Europe: Employment, Income Distribution, and the Social Security Net», Oxford Review of Economic Policy 1 (Winter 1991): 93—105; Robert Holzmann, «Social Policy in Transition from Plan to Market», Journal of Public Policy 12 (January–March 1992): 1—35; а также след. статьи в: The New Eastern Europe: Social Policy Past, Present and Future, ed. Bob Deacon (London: Sage Publications, 1992): Bob Deacon, «East European Welfare: Past, Present and Future», 1—30; Bob Deacon, «The Future of Social Policy in Eastern Europe», 167–91.

189

John Knight and Song Lina, «The Determinants of Urban Income Inequality in China», Oxford Bulletin of Economics and Statistics 53 (May 1991): 123—54; Zhao Renwei, «Two Contrasting Phenomena in China's Income Distribution», Cambridge Journal of Economics 14 (September 1990): 345—49; Jae Ho Chung, «The Politics of Prerogatives in Socialism: The Case of Taizidang in China», Studies in Comparative Communism 24 (March 1991): 58—76; Ehtisham Ahmad and Yan Wang, «Inequality and Poverty in China: Institutional Change and Public Policy, 1978 to 1988», World Bank Economic Review 5 (May 1991): 231—57; Athar Hussain and Nicholas Stern, «Effective Demand, Enterprise Reforms and Public Finance in China», Economic Policy 6 (April 1991): 154—65; Andrew J. Spano, «Four Modernizations that China Needs», Problems of Communism 39 (September–October 1990): 66—74; Jeanne L. Wilson, «Labor Policy in China: Reform and Retrogression», Problems of Communism 39 (September–October 1990): 44—65; Shen Ziaofang, «A Decade of Direct Foreign Investment in China», Problems of Communism 39 (March–April 1990): 61—74; Connie Squires Meaney, «Market Reform in a Leninist System: Some Trends in the Distribution of Power, Status, and Money in Urban China», Studies in Comparative Communism 22 (Summer/Autumn 1989): 203–20; Mark Selden, «City versus Countryside? The Social Consequences of Development Choices in China», Review 11 (Fall 1988); 533—68; Irma Adelman and David Sunding, «Economic Policy and Income Distribution in China», Journal of Comparative Economics 11 (September 1987): 444—61.

190

Ronald V. A. Sprout and James H. Weaver, «International Distribution of Income: 1960–1987», Kyklos 45, no. 2 (1992): 237–58; Terry Boswell and William J. Dixon, «Dependency and Rebellion: A Cross–National Analysis», American Sociological Review . 55 (August 1990): 540—59; Edward N. Muller, «Democracy, Economic Development, and Income Inequality», American Sociological Review 53 (February 1988): 50—68; Patrick D. Nolan, «A Standardized Cross–National Comparison of Incomes», Sociological Quarterly 33 (November 1992): 599–609; UNDP, Human DevelopmentReport 1993, 170–71.

191

International Monetary Fund, Government Finance Statistics Yearbook 1990, vol. 14 (Washington, DC: International Monetary Fund, 1990), 52–115; World Bank, World Development Report 1992, 238–41; UNDP, Human Development Report 1993, 138–75, 186–89; Steve Chan, «Income Inequality among LDCs: A Comparative Analysis of Alternative Perspectives», International Studies Quarterly 33 (March 1989): 45–65; Christopher Chase–Dunn, Global Formation: Structure of the World–Economy (Cambridge, MA: Basil Blackwell, 1989), 248–70; Volker Bomschier and Christopher Chase–Dunn, Transnational Corporations and Underdevelopment (New York: Praeger, 1985), 117–55; Atul Kohli, Michael F. Altfeld, Saideh Lotfian, and Russell Mardon, «Inequality in the Third World: An Assessment of Competing Explanations», Comparative Political Studies 17 (October 1984): 283–318; Peter Peek, «How Equitable Are Rural Development Projects?» International Labour Review 127, no. 1 (1988): 73–89; Susan Eckstein, «How Consequential Are Revolutions?» in Comparative Political Dynamics, ed. Rustow and Erickson, 309—51; Fiala, «The International System, Labor–Force Structure, and the Growth and Distribution of National Income», 249–82; Ian Roxborough, «Neo–liberalism in Latin America: Limits and Alternatives», Third World Quarterly 13 (September 1992): 421–40; Manuel Pastor, Jr., and Gary A. Dymski, «Debt Crisis and Class Conflict in Latin America», Capital and Class, no. 43 (Spring 1991): 203–31; Alain Mingat and Jee–Peng Tan, «Who Profits from the Public Funding of Education: A Comparison of World Regions», Comparative Education Review 30 (May 1986): 260—70; Sudhir Anand and Martin Ravallion, «Human Development in Poor Countries: On the Role of Private Incomes and Public Services», Journal of Economic Perspectives7 (Winter 1993): 133–50.

192

UNDP, Human Development Report 1993, 11–15, 135–37.

193

United Nations Children's Fund, The State of the World's Children 1992 (New York: Oxford University Press, 1992), 72–86; IMF, Government Finance Statistics Yearbook 1991, 110.

194

Apter, Rethinking Development, 32–37, 259–94; Michael Wolff, Peter Rutten, and Albert Bayers III, Where We Stand (New York: Bantam Books, 1992), 198–201; Ekkart Zimmermann, «Political Unrest in Western Europe: Trends and Prospects», West European Politics 12 (July 1989): 179–96; Ajit Singh, «The Lost Decade: The Economic Crisis of the Third World in the 1980s: How the North Caused the South's Crisis», Contention 1 (Spring 1992): 137—59; Andre Gunder Frank, «Economic Ironies in Europe: A World Economic Interpretation of East–West European Politics», International Social Science Journal 44 (February 1992): 41—56; Sprout and Weaver, «International Distribution of Income», 249—56.

Content

Эндрейн Чарльз Ф. Сравнительный анализ политических систем

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

Чарльз Ф. Эндрейн Сравнительный анализ политических систем Эффективность осуществления политического курса и социальные преобразования

ПРЕДИСЛОВИЕ

ВВЕДЕНИЕ Глава 1 Политические системы и экономика

Часть I Политические системы и экономические преобразования

Глава 2 Народные (племенные) системы

Глава 3 Бюрократические авторитарные системы

Глава 4 Согласительные системы

Глава 5 Мобилизационные системы

Часть II Трансформации политических систем

Глава 6 Социально–политический кризис и системные преобразования

Глава 7 Переход к мобилизационной системе

Глава 8 Переход к бюрократической авторитарной системе

Глава 9 Переход к согласительной системе

ЗАКЛЮЧЕНИЕ Глава 10 Политическое развитие и социальный прогресс

Примечания