Уилбур Смит

АССЕГАЙ

Моей жене Мохинисо.

Она — лучшее, что есть у меня в этой жизни.

Так совпало, что 9 августа 1906 года, в день четвертой годовщины коронации короля Эдуарда VII — правителя Соединенного Королевства и Британских доминионов, императора Индии — одному из верных подданных его величества, второму лейтенанту Леону Кортни из роты «С» 3-го батальона 1-го полка королевских африканских стрелков, или КАС, как называли их для простоты, исполнилось девятнадцать лет. В свой день рождения Леон выслеживал мятежных нанди вдоль Великой рифтовой долины, проходящей через центральную часть Британской Восточной Африки, по праву считавшейся жемчужиной империи.

Племена нанди — народ воинственный и весьма склонный к бунту. Спорадические восстания вспыхивали здесь на протяжении последних десяти лет, с тех самых пор, как верховный жрец и прорицатель объявил соплеменникам о грозной опасности: огромной, изрыгающей дым и пламя черной змее, что вторгнется в исконные земли нанди, неся смерть, разрушения и прочие беды. Едва только британская колониальная администрация занялась прокладкой рельсов железной дороги, протянуть которую планировалось от порта Момбаса на Индийском океане до берега озера Виктория, лежащего почти в шестистах милях от него, как нанди заволновались, посчитав строительство началом воплощения страшного пророчества, и тлевшие дотоле уголья недовольства вспыхнули с новой силой. Еще сильнее они разгорелись, когда дорога достигла Найроби и повернула на запад, через Рифтовую долину, к озеру Виктория, пересекая земли племени.

Получив от губернатора колонии сообщение о начавшемся восстании и нападениях на изолированные аванпосты вдоль предполагаемого маршрута железной дороги, командир КАС, полковник Пенрод Баллантайн, с раздражением заметил:

— Что ж, полагаю, придется задать им хорошую взбучку.

И тут же, не тратя времени даром, поручил заняться этим расквартированному в Найроби 3-му батальону.

Будь у него возможность выбора, Леон Кортни провел бы этот день иначе. Среди его знакомых была некая молодая леди, мужа которой недавно задрал разъяренный лев, причем случилась трагедия на их кофейном поле, шамбе, в нескольких милях от новой столицы колонии, Найроби. Зная Леона как бесстрашного всадника и прекрасного игрока в поло, супруг означенной дамы пригласил его сыграть в своей команде под первым номером. Разумеется, офицер младшего звания не мог позволить себе содержать хотя бы десяток пони, но на выручку пришли несколько обеспеченных членов клуба, охотно предложивших спонсорскую помощь. В качестве члена команды покойного Леон имел — или по крайней мере убедил себя в том, что имеет, — определенные привилегии.

По прошествии некоторого времени, когда вдова, как предполагалось, оправилась от первого, самого острого шока потери, Леон, оседлав коня, отправился в шамбу, дабы самолично засвидетельствовать неизменное почтение и выразить приличествующее случаю соболезнование. Молодая леди, что стало для него приятным сюрпризом, пережила утрату с достойной уважения стойкостью, а траурное платье лишь подчеркивало ее очарование — среди знакомых Леону дам, пожалуй, не было особы столь притягательной и соблазнительной.

Едва взглянув на статного юношу — в перетянутом ремнями мундире, фетровой шляпе с полковой эмблемой (лев и слоновый бивень), в начищенных до блеска сапогах, — Верити О'Хирн, так звали молодую женщину, увидела в миловидных чертах и ясных, прямодушных глазах невинность и пыл, всколыхнувшие в ней некий женский инстинкт, который она поначалу приняла за материнский. На широкой тенистой веранде был подан чай и сандвичи с острой соленой пастой «Джентльмен релиш». В присутствии хозяйки Леон смущался и робел, но вдова проявила великодушие, умело втягивала гостя в разговор, а мягкий ирландский акцент лишь добавлял ей очарования. Час пролетел незаметно. Когда он поднялся, хозяйка вышла с ним на крыльцо и подала на прощание руку.

— Пожалуйста, лейтенант Кортни, заходите еще, если будете поблизости. Одиночество порой становится таким тяжким бременем.

Ее негромкий низкий голос ласкал слух, а ладошка была нежная, как шелк.

Обязанности младшего офицера многочисленны и нелегки, так что ответить на приглашение Леон смог только через две недели. Когда с чаем и сандвичами покончили, хозяйка повела гостя в дом — показать охотничьи трофеи мужа, которые она желала бы продать.

— Супруг, к сожалению, оставил меня в стесненных обстоятельствах, и я принуждена искать на них покупателей. Я надеялась, что вы, как человек военный, быть может, просветите меня в отношении их стоимости.

— Буду счастлив, миссис О'Хирн, оказать вам любую помощь.

— Вы так добры. Я уже чувствую, что вы — мой друг и что я могу полностью вам доверять.

Слов для ответа не нашлось — Леон лишь смотрел в большие голубые глаза, поскольку к тому времени был полностью во власти ее чар.

— Могу ли я называть вас Леоном? — спросила вдова и, прежде чем он успел открыть рот, разразилась рыданиями. — О Леон! Я так несчастна и одинока.

С этими словами она упала в его объятия.

Он прижал вдову к груди — поскольку иначе ее было не успокоить. Миссис О'Хирн оказалась легкой как перышко, и ее прелестная головка так уютно устроилась на его плече. Потом Леон не раз пытался воссоздать в памяти дальнейшие события, но все смешалось в захлестнувшем его восторге. Он даже не помнил, как они оказались в ее комнате с большой железной кроватью, на пуховом матрасе которой молодая вдова открыла для него двери рая и навсегда повернула ту ось, вокруг которой вращалась жизнь юного лейтенанта.

Вот и теперь, по прошествии нескольких месяцев, ведя за собой под полуденным маревом отряд численностью в семь аскари, призванных на службу из местных племен, лейтенант Кортни думал не столько о возложенном на него поручении, сколько о соблазнительной груди Верити О'Хирн. Развернутым строем, с примкнутыми штыками они бесшумно пересекали густую банановую плантацию, со всех сторон окружавшую резиденцию окружного комиссионера.

Замыкавший левый фланг сержант Маниоро негромко прищелкнул языком, и Леон, вырванный этим сигналом из будуара Верити, замер от неожиданности. Отдавшись грезам, он совершенно забыл о деле. Нервы мгновенно напряглись, как леса, натянутая крупным марлином, ушедшим резко в глубь синих вод пролива Пемба. Он поднял правую руку, приказывая остановиться, и шеренга аскари тоже замерла. Леон скосил глаз в сторону сержанта.

Имевший у масаи звание воина, морани, Маниоро являл собой прекрасный образчик этого гордого племени — высокий, за шесть футов, сухощавый и стройный, как тореадор, он и форму, хаки и феску с кисточкой, носил с изяществом и щегольством африканского воина.

Поймав взгляд Леона, сержант кивком указал вверх.

Подняв голову, лейтенант увидел двух стервятников, крыло в крыло круживших над крышами бома, усадьбы комиссара округа Ниомби.

— Вот дерьмо! — выругался шепотом Леон.

Беды он не ждал — очаг восстания, если верить последним сообщениям, находился примерно в семидесяти милях к западу, тогда как британский аванпост располагался во владениях масаи, за пределами территорий, традиционно считавшихся землями нанди. Поставленная перед Леоном задача сводилась к тому, чтобы силами отряда обеспечить охрану представительства, если пламя мятежа перекинется через племенные границы. Похоже, именно это и случилось.

Окружным комиссионером в Ниомби был Хью Тервей. Леон познакомился с ним и его женой перед Рождеством, на балу в «Клубе поселенцев» в Найроби. Будучи года на три или четыре старше Леона, Тервей управлял территорией размером с Шотландию. Хью заслуженно пользовался репутацией человека солидного и вряд ли позволил бы кучке разбушевавшихся дикарей захватить себя врасплох. Тем не менее кружившие над бома стервятники не предвещали ничего хорошего.

Леон махнул рукой — заряжай! — и затворы щелкнули, загоняя патроны 303-го калибра в патронник длинноствольных «ли-энфилдов». Еще один сигнал — и отряд осторожно двинулся вперед рассыпным строем.

Всего две птицы, подумал Леон. Может, просто отбились от стаи. Случись что-нибудь, собралась бы вся… Впереди шумно захлопали крылья, и из-за соседней полосы банановых деревьев поднялся еще один стервятник. По спине прошел холодок. Если эти твари сели, значит, где-то рядом пожива. Мертвечина.

Он снова поднял руку — стой! Ткнул пальцем в Маниоро — тот кивнул — и двинулся дальше один. Сержант последовал за ним. И хотя крался лейтенант осторожно, практически бесшумно, он все равно потревожил еще нескольких падальщиков. В одиночку и парами, хлопая тяжелыми крыльями, поднимались они в голубое небо, присоединяясь к кружащим в вышине собратьям.

Выступив из-за последнего дерева, Леон снова остановился у края открытого плаца. Впереди блестели под солнцем сложенные из кирпича-сырца и обмазанные известью стены бомы. Передняя дверь главного здания распахнута настежь. На веранде и на плацу обломки мебели, мусор, бумажки — свидетельства разграбления.

Хью Тервей и его жена, Хелен, лежали распластавшись посреди двора, оба раздетые догола. Рядом их пятилетняя дочь. Девочку закололи ассегаем, коротким копьем с широким лезвием. Ей хватило одного удара в грудь. Кровь вытекла из тела через страшную рану, и кожа под яркими солнечными лучами казалась белой, как соль. Родителей распяли, загнав в руки и ноги заостренные деревянные колышки.

Похоже, кое-чему у миссионеров эти нанди все же научились, с горечью подумал Леон, пробегая цепким взглядом по периметру плаца. Удостоверившись, что повстанцы ушли, он осторожно, обходя мусор, сделал несколько шагов вперед. И без того жуткая картина выглядела вблизи еще ужаснее: Хью оскопили, у Хелен отрезали груди. В ранах успели похозяйничать стервятники. В рот каждому из супругов вогнали деревянные клинья. Подойдя к обезображенным телам, Леон в недоумении уставился на них, потом повернулся к приблизившемуся бесшумно Маниоро.

— А это зачем? — спросил он на кисуахили.

— Их утопили, — негромко ответил сержант.

Действительно, земля под головами убитых еще хранила следы пролитой и успевшей высохнуть жидкости. Присмотревшись, Леон заметил кое-что еще: ноздри супругов были забиты комочками глины — несчастных заставили дышать через рот.

— Утопили? — Лейтенант непонимающе покачал головой, но уже в следующее мгновение уловил в воздухе резкий запах мочи. — Нет!

— Да. Нанди часто поступают так с врагами. Мочатся им в рот, пока те не захлебнутся. Нанди — не люди, они павианы!

Маниоро произнес это с нескрываемым презрением к извечным врагам своего народа.

— Хотел бы я найти тех, кто это сделал, — пробормотал Леон, с трудом сдерживая вытесняющий отвращение гнев.

— Я найду их. Далеко они не ушли.

Лейтенант отвел глаза от омерзительного зрелища — перед ними возвышалась высоченная, в тысячу футов, стена разлома. Он снял шляпу и, не выпуская из руки револьвер, вытер влажный от пота лоб. Потом, с видимым усилием совладав с разбушевавшимися чувствами, заставил себя опустить взгляд.

— Сначала похороним убитых. Нельзя оставить их просто так, на корм птицам.

Короткий обход зданий ничего не дал — служащие, судя по всему, бежали при первых признаках опасности. Потом Леон отправил Маниоро и трех аскари на плантацию — проверить, не укрылся ли враг там, и выставить посты.

Раздав поручения, лейтенант направился в небольшой коттедж за главным зданием, где жила семья Тервей. Домик тоже подвергся разграблению, однако ему удалось найти в комоде чудом сохранившуюся стопку простыней, с которыми он и вернулся во двор.

Сначала Леон вытащил колышки из рук и ног супругов, потом клинья из разорванных ртов. Клинья загоняли без церемоний, ломая зубы и плюща губы. Смочив шейный платок водой из фляги, он вытер лица от засохшей крови и мочи и попытался выпрямить руки, но их уже сковало трупное коченение. Придав телам по возможности благопристойный вид, Леон завернул их в простыни.

Земля была мягкая и влажная после прошедших недавно дождей. Пока лейтенант с тремя аскари стоял на страже, четверо других вырыли для семьи общую могилу.

На краю обрыва, чуть ниже линии горизонта, скрытые от взглядов снизу полоской кустарника, стояли, опершись на копья и без малейших усилий балансируя на одной ноге — в позе отдыхающего аиста, — трое мужчин. Внизу под ними раскинулась Рифтовая долина — громадная равнина, необъятное пастбище, бурую гладь которого нарушали встречающиеся кое-где заросли колючих кустарников да рощицы акаций. Трава хоть и выглядела выгоревшей и пожухлой, служила хорошим кормом и высоко ценилась масаями, выгуливавшими здесь свои стада. Правда, из-за недавнего восстания на соседних землях животных пришлось перегнать к югу, в более спокойные районы, — нанди испокон веку считались умелыми скотокрадами.

Эта часть долины оставалась в распоряжении дикого зверья, представленного здесь в великом множестве и разнообразии. Вдалеке, почуяв опасность, пугливо метнулся в сторону табун зебр — и взбитое копытами серое облачко пыли полетело стремглав над равниной. Темными пятнами на золотистом фоне казались сверху конгони, гну и буйволы. Над плоскими верхушками акаций возвышались телеграфными столбами длинношеие жирафы. В колышущемся от зноя воздухе подрагивали, словно пританцовывая, кремовые пушинки — антилопы. Тут и там живую ткань мелкой живности разрывали толстокожие великаны — носороги и слоны, — похожие издалека на катящиеся гулко черные вулканические камни. Казалось, океанские корабли проходят через косяки сардин.

От этого буйства дикой, первозданной жизни захватывало дух, однако для трех наблюдателей картина была обыденной и привычной. Куда больше их интересовала кучка тесно сбившихся домишек. Окружавшая крохотный поселок стена деревьев пышно зеленела благодаря бьющему у подножия источнику.

Старший из тройки щеголял в юбочке из леопардовых хвостов и головном уборе из пятнистой, золотистой, с черными пятнами, шкуры того же зверя — подобные регалии полагаются верховному шаману племени нанди. Звали шамана Арап Самой, и именно он вот уже десять лет возглавлял восстание против белых захватчиков и их адских машин, угрожавших осквернить священные земли его народа. Лица и тела сопровождавших жреца воинов украшала боевая раскраска: нанесенные охрой красные круги вокруг глаз и грубые, напоминающие рваные раны мазки на щеках. Точки от жженого лайма на голой груди образовывали рисунок, имитирующий хохолок цесарки. Их юбки были сшиты из шкуры газели, головные уборы — из меха виверры и обезьяны.

— Мзунгу и его псы-масаи попали в ловушку, — сказал Арап Самой. — Я рассчитывал на большее, но семь масаи и один мзунгу тоже неплохая добыча.

— Что они делают? — спросил, закрываясь ладонью от палящего солнца, стоявший справа от шамана вождь.

— Копают яму для той белой мрази, что мы им оставили, — усмехнулся Самой.

— Не пора ли насадить их на наши копья? — осведомился третий воин.

— Пора, — согласился верховный жрец. — Только мзунгу оставьте мне. Я сам отрежу ему яйца и приготовлю из них снадобье. — Он тронул рукоять панга, висевшей на поясе из леопардовой шкуры. Такие ножи, короткие, с широким, тяжелым лезвием, нанди пускали в ход в рукопашном бою. — Хочу чтоб он визжал как бородавочник в клыках леопарда. И чем громче будет орать мзунгу, тем сильнее получится снадобье.

Жрец повернулся, поднялся на самую вершину склона и взглянул вниз, где в высокой траве терпеливо ожидали сигнала его воины. Самой вскинул руку, и импи молниеносно, но беззвучно, чтобы не выдать себя врагу, вскочили на ноги.

— Плод созрел! — провозгласил Самой.

— И ждет клинка! — хором отозвались воины.

— Спустимся же и соберем урожай!

* * *

Могила была готова принять приготовленный для нее дар. Леон кивнул Маниоро, и тот отдал своим людям негромкий приказ. Двое спрыгнули в яму, остальные подали им завернутые в простыни тела. Два больших свертка положили бок о бок на земляное дно, маленький сунули между ними. Получилось трогательно — трое близких, навеки соединившихся в смерти.

Леон, сняв шляпу, опустился на колени у края могилы. Солдаты-масаи по приказу сержанта выстроились у него за спиной. Леон начал читать «Отче наш». Аскари не понимали слов, но знали их значение, поскольку уже не раз наблюдали такого рода церемонии.

— Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь! — закончил Леон.

Не успел он выпрямиться, как гнетущую тишину знойного африканского дня раскололи оглушающие вопли и крики. Бросив руку к висевшей на поясном ремне кобуре, из которой высовывалась рукоятка «уэбли», Леон оглянулся.

Из банановой плантации выкатилась шумная, улюлюкающая толпа. Темные, влажные от пота тела блестели на солнце. Воины нанди были повсюду — слева и справа, сзади и спереди. Они прыгали, скакали, пританцовывали и размахивали оружием, и солнечные блики тоже прыгали, отражаясь от наконечников дротиков и лезвий панги. Нанди колотили дубинками в щиты из сыромятной кожи. И вся эта дикая, орущая орава с каждым мгновением приближалась к крохотной группке солдат.

— Ко мне! — взревел Леон. — В строй! Заряжай! Заряжай! Заряжай!

Аскари моментально окружили его плотным кольцом, выставив винтовки с примкнутыми штыками. Мгновенно оценив ситуацию, Леон понял, что кольцо окружения вот-вот сомкнётся и им не осталось ничего иного, как только отступить к главному корпусу — беспорядочный строй атакующих разломился, достигнув здания, и еще не успел сомкнуться за ним.

— Огонь! — крикнул Леон.

Аскари выстрелили, но треск винтовок почти утонул в гуле голосов и грохоте колотушек. Упал только один из нанди — вождь, судя по головному убору из шкур колобуса. Голова его дернулась назад, наткнувшись на тяжелую свинцовую пулю, и из затылка вырвался фонтанчик крови.

Смерть вождя вроде бы остудила атакующий порыв нанди; наступающие на мгновение смешались, однако их подстегнул злобный крик державшегося в арьергарде шамана. Заметив человека в леопардовой шкуре, Леон сразу решил, что это и есть предводитель мятежников, тот самый шаман по имени Арап Самой. Лейтенант торопливо, не целясь, выстрелил в него из револьвера, но их разделяло не менее пятидесяти шагов, а короткоствольный «уэбли» все-таки оружие ближнего боя. Ни одна из пуль в цель не попала.

— Ко мне! — снова крикнул Леон. — Сомкнуть строй! Теснее! За мной — бегом!

Он первым устремился в узкую брешь между двумя крыльями приближающегося противника. И им почти удалось добежать до главного здания, когда нанди поняли, что происходит, и поспешили наперерез. Еще секунда-другая, и стороны схватились в рукопашной.

— Штыками! — скомандовал Леон и выстрелил в гримасничающую физиономию, которая внезапно возникла перед ним.

Нанди упал, и его место тут же занял другой. Маниоро вонзил ему в грудь штык и перепрыгнул через падающее тело. Леон рванулся за сержантом. До ступенек веранды оставалось несколько шагов, однако чтобы добраться до порога, им на двоих пришлось свалить еще трех нанди — кого-то штыком, кого-то пулей. К этому моменту из всего отряда только они двое и остались на ногах — остальные валялись на земле, пронзенные копьями.

Взлетев с разбегу на веранду, лейтенант нырнул в большую комнату. За спиной у него Маниоро захлопнул тяжелую дверь. В следующий момент они были у окон и палили в нанди. Не прошло и нескольких секунд, как на ступеньках лежало с полдюжины тел — столь убийственно точен был их огонь. Встретив жесткий отпор, нанди отхлынули от двери и обратились в бегство, рассеиваясь по плантации.

Проводив неприятеля взглядом, Леон принялся перезаряжать револьвер.

— Сколько у тебя патронов? — обратился он к Маниоро, стоявшему у другого окна.

Рукав сержанта был рассечен ударом панги, но кровь уже остановилась, и воин-масаи не обращал на рану внимания.

— Две обоймы, бвана, — ответил он, открывая затвор и неспешно закладывая патроны в магазин. — Но там есть еще.

Маниоро выглянул в окно. Шесть его соплеменников пали на плацу и сейчас лежали там среди полуголых врагов. У каждого из масаи остался почти полный патронташ.

— Выйдем и заберем патроны, пока нанди не опомнились, — решил Леон.

Маниоро, закончив снаряжать магазин, закрыл затвор и прислонил винтовку к подоконнику.

Лейтенант сунул в кобуру револьвер и тоже подошел к двери. Несколько секунд они просто стояли у порога, набираясь решимости для рискованной вылазки. Сержант посмотрел ему в глаза, и Леон ободряюще усмехнулся. Хорошо все-таки, что рядом не кто-то, а именно Маниоро. Они были вместе с тех самых пор, как он прибыл из Англии и поступил в полк. Прошел всего лишь год, но за это время у них сложились крепкие отношения.

— Готов?

— Готов, бвана.

— Вперед, стрелки!

Леон распахнул дверь, и они выскочили из дома. Ступеньки были скользкие от крови и завалены телами убитых; лейтенант перепрыгнул через неожиданное препятствие и рванул к ближайшему аскари. Подбежав, упал на колени, быстро расстегнул ремень, стащил тяжелые ленты и перебросил через плечо. На все ушло несколько секунд. Леон метнулся к другому убитому, и тут со стороны банановой плантации донеслись громкие, злобные крики. Не обращая внимания на шум, он упал рядом со вторым солдатом и поднял голову только после того, как перекинул через плечо еще один патронташ. Нанди уже подбегали к плацу. Лейтенант вскочил.

— Назад, в дом! Быстрее! — крикнул Леон обвешанному лентами сержанту, который продолжал собирать боеприпасы.

Лейтенант задержался подобрать винтовку, валявшуюся неподалеку от мертвого солдата, и лишь потом побежал к веранде. У ступенек он оглянулся — Маниоро отстал на несколько шагов, а первые нанди уже достигли плаца и быстро приближались.

— Едва успели! — выдохнул Леон и вдруг увидел, что один из преследователей снимает с плеча тяжелый лук — с такими обычно выходили охотиться на слонов. Холодок тревоги пробежал по спине. Нанди были умелыми лучниками. — Беги, черт возьми, беги! — крикнул он, потому что нанди достал длинную стрелу и натянул тетиву так, что оперенье коснулось губ. В следующее мгновение лучник разжал пальцы, и стрела бесшумно устремилась по невысокой дуге вперед, к цели — незащищенной спине Маниоро. — Берегись!

Конечно, предупреждение запоздало, и ему оставалось только наблюдать.

— Боже… — успел прошептать Леон. — Боже, не надо.

В какой-то момент показалось, что стрела разминется с целью, просто не долетит — уж больно резко она нырнула… Надежда прожила лишь долю секунды. Подстегнутый отчаянным желанием помочь, лейтенант дернулся и… остановился. Самого удара Леон не увидел — стрела ударила в Маниоро сзади, — зато услышал глухой звук рвущейся плоти. Сержант оглянулся — длинный наконечник глубоко вошел в бедро — и попытался сделать шаг, но раненая нога подвернулась. Леон сбросил с плеча патронные ленты, швырнул их и винтовку в открытую дверь и побежал назад. Маниоро прыгал ему навстречу, волоча ногу, из которой торчало, покачиваясь, тонкое древко. Вторая стрела просвистела на расстоянии ладони от уха — Леон вздрогнул, ощутив движение воздуха, — и ударилась в стену веранды.

Добежав до сержанта, он обхватил его правой рукой, взвалил на спину и поспешил к дому. Удивительно, но при высоком росте масаи оказался очень легким. Лейтенант весил фунтов на двадцать больше, и это были двадцать фунтов мышц. Сил добавляли страх и отчаяние. Добравшись до веранды, он без особых церемоний свалил Маниоро в дальний угол и сам одним прыжком перемахнул через стену. Вокруг стучали стрелы. Не обращая на них внимания, Леон легко, как ребенка, поднял масаи на руки и протиснулся вместе с ним в дверь. А секундой позже нанди добежали до стены.

Леон опустил Маниоро на пол, схватил винтовку, которую забрал у мертвого аскари, повернулся, успев загнать патрон в патронник, и через оставшуюся открытой дверь выстрелил влезшего на веранду нанди. Потом передернул затвор и выстрелил еще раз. И еще. Когда патронов в обойме не осталось, Леон захлопнул дверь. Сделана она была из толстых, тяжелых досок красного дерева; прочная рама глубоко сидела в стене. Тем не менее и она содрогнулась под натиском разъяренных нанди. Леон выхватил револьвер и дважды выстрелил через дверь. С другой стороны донесся короткий крик боли. И тишина. Леон ждал. За дверью пошептались, босые ноги прошлепали по деревянному полу веранды… Внезапно в одном из окон появилась раскрашенная физиономия. Леон вскинул руку с револьвером, но спустить курок не успел — за спиной у него грохнула винтовка. Голова исчезла.

Лейтенант оглянулся — Маниоро как-то прополз через комнату до противоположной стены и даже поднялся, опираясь на винтовку, которую, выходя пару минут назад, оставил у подоконника. Сержант выстрелил еще раз. Леон услышал чвякающий звук пули и, мгновение спустя, плотный удар упавшего тела.

— Морани! Воин! — пропыхтел он.

Масаи улыбнулся, принимая комплимент.

— Не сваливай на меня всю работу, бвана. Прикрой второе окно.

Леон убрал в кобуру револьвер, схватил винтовку и подбежал к открытому окну. Он даже успел снарядить магазин — две обоймы по пять патронов. Ему нравилась «ли-энсфилд» — держать в руках такое оружие одно удовольствие. Встав у окна, он открыл беглый огонь. Маниоро поддержал командира, и нанди, никак не ожидавшие такого отпора, резво очистили плац, укрывшись за банановыми пальмами.

Сержант медленно сполз на пол и, прислонившись к стене, вытянул ноги, положил раненую на здоровую, чтобы торчащая из бедра стрела не касалась пола.

Еще раз выглянув в окно и убедившись, что враг отступил и на плацу никого не осталось, Леон подошел к Маниоро и, присев на корточки, осторожно потянул стрелу за древко. Воин моргнул. Леон потянул чуть сильнее, но зазубренный наконечник сидел прочно и не поддавался. Сержант не издал ни звука, не скрипнул зубами, только по лицу катился и падал на тунику крупный, с горошину, пот.

— Вытянуть не смогу, — сказал Леон. — Придется обломать древко, а ногу перевязать.

Маниоро посмотрел на него пристально и без всякого выражения, потом широко улыбнулся, показав ровные белые зубы. Мочки ушей у него были проколоты еще в детстве, дырочки затем растянули, и теперь в них висели костяные диски, придававшие лицу лукавое и даже немного проказливое выражение.

— Вперед, стрелки! — ответил он, подражая лейтенанту, и это прозвучало так неожиданно, так странно, с легким пришепетыванием, что Леон негромко хохотнул и тут же, воспользовавшись моментом, переломил тростниковое древко близко к тому месту, где оно выступало из сочащейся кровью раны.

Маниоро зажмурился, но стерпел молча.

Перевязочный материал лейтенант нашел в патронной сумке, которую принес с плаца, взяв у убитого аскари. Рану он постарался перемотать поплотнее, чтобы обломок по возможности не смещался, а закончив работу, выпрямился и оценил ее критическим взглядом. Потом снял с пояса фляжку с водой, сделал несколько глотков и протянул ее Маниоро. Масаи заметно смутился: аскари не полагалось пить из офицерской фляжки. Леон нахмурился и настойчиво сунул ее в руку сержанту.

— Пей, черт тебя дери! Это приказ!

Маниоро откинул голову и, высоко подняв бутылку, наклонил ее так, чтобы вода лилась в рот, а горлышко не касалось губ. Кадык подпрыгнул три раза — масаи сделал три глотка, после чего туго забил пробку и вернул бутылку Леону.

— Слаще меда.

— Как только стемнеет, будем выбираться, — сказал Леон.

Маниоро ненадолго задумался.

— Куда пойдешь?

— Мы пойдем той же дорогой, какой и сюда шли. — Лейтенант выделил «мы». — Надо обязательно вернуться к железной дороге.

Маниоро усмехнулся.

— Что тебя рассмешило, морани? — нахмурился Леон.

— До железной дороги никак не меньше двух дней, — напомнил Маниоро и, покачав головой, многозначительно провел ладонью по повязке. — Ты пойдешь один, бвана.

— Уж не надумал ли ты дезертировать? Знаешь, это ведь серьезное преступление, за него расстреливают и… — Леон не договорил — уловив движение за окном, он схватил винтовку и трижды выстрелил в сторону плаца. По крайней мере одна пуля нашла живую цель — кто-то зло вскрикнул от боли. — Павианы! — проворчал он. На кисуахили сравнение с этой обезьяной считалось оскорбительным. — И сыновья павианов. — Он положил винтовку на колени, потянулся за патронташем и, не глядя на масаи, добавил: — Пойдем вместе. Я тебя понесу.

— Ты понесешь меня, бвана? — вежливо спросил Маниоро и, насмешливо улыбнувшись, добавил: — А ты не забываешь, что нас будут преследовать? И что, будешь нести меня все два дня? Ты это хочешь сказать? Я не ослышался?

— Да. Но может быть, мой умудренный опытом и остроумный сержант предложит лучший план? — вопросом на вопрос ответил Леон.

— Два дня! — Маниоро закатил глаза. — В таком случае мне стоит называть тебя лошадью.

Немного помолчали. Первым снова заговорил Леон:

— Говори же, о мудрейший. Дай совет.

Помолчав немного, Маниоро кивнул:

— Земля, на которой мы сейчас, принадлежит не нанди. Здесь пастбища моего народа. Эти подлые трусы вторглись во владения масаи.

Леон кивнул. На его карте границ, о которых говорил Маниоро, разумеется, не было, и в полученном им приказе ни о каких разграничениях речи не шло. Начальство скорее всего не имело ни малейшего представления о тонкостях межплеменного территориального размежевания, однако до начала восстания Леон не раз бывал в этих местах, когда их высылали в пешие патрули.

— Это я знаю — ты сам мне объяснял. А теперь расскажи, какой у тебя план.

— Если ты пойдешь к железной дороге…

Леон поднял руку.

— Ты хочешь сказать, если мы пойдем к железной дороге.

Маниоро едва заметно склонил голову в знак согласия.

— Если мы пойдем в том направлении, то покинем наши земли и углубимся во владения нанди. Они осмелеют и будут преследовать нас как стая голодных гиен. А вот если двинемся по долине, — Маниоро указал подбородком на юг, — то останемся на земле масаи и каждый наш шаг будет добавлять страху в трусливые сердца нанди. Далеко они не пойдут — не осмелятся.

Леон, обдумав предложение сержанта, с сомнением покачал головой.

— На юге ничего нет, только лес и горы, а мне нужно поскорее доставить тебя к врачу, пока рана не загноилась. Тогда придется отрезать ногу.

— До маньяты, где живет моя мать, отсюда день пути, — сказал Маниоро.

Вот так сюрприз! На секунду Леон опешил — мысль о том, что у сержанта есть родители, почему-то не приходила ему в голову, — потом, оправившись от удивления, вздохнул:

— Ты не понял. Нам нужен доктор, человек, который сможет вытащить стрелу и не даст тебе умереть.

— Лучшего доктора, чем моя мать, здесь не найти. Она знаменитая шаманка, и ее знают все, от океана до больших озер. Она спасла сотни морани, раненных копьем или стрелой или пострадавших от когтей льва. У нее есть снадобья, которые и не снились вашим белым докторам в Найроби.

Маниоро прислонился к стене. Кожа его приобрела нездоровый сероватый оттенок, и в запахе пота проступала неприятная, кисловато-тухлая нотка. Секунду-другую мужчины молча смотрели друг на друга, потом Леон кивнул:

— Ладно. Пойдем на юг, по долине. Тронемся, как только стемнеет, пока не взошла луна.

Маниоро снова выпрямился и, вытянув шею, поводил носом, как делает охотничий пес, улавливая далекий, едва различимый запах.

— Нет, бвана. Если пойдем, то выходить надо прямо сейчас. Ты разве не чувствуешь?

Леон втянул влажный, солоноватый воздух.

— Дым, — прошептал он. — Эти свиньи решили выкурить нас отсюда. — Он посмотрел в окно. На плацу никого не было, но это не значило, что нанди ушли. Скорее всего они уже подобрались к дому с тыльной стороны, где окон не было вовсе. Лейтенант взглянул на густую стену банановых пальм — листья едва заметно подрагивали под легким ветерком. — Ветер с востока, это нам на руку. — Он перевел взгляд на Маниоро. — Захватим только самое необходимое, ни унции лишней. Винтовки и патронташи придется оставить. Возьмем по штыку и по фляжке воды. Больше ничего. — С этими словами лейтенант связал три поясных ремня и перекинул петлю через голову на правое плечо. Потом подобрал фляжку, поднес к уху, встряхнул. — Меньше половины. — Он перелил воду из других фляжек в свою и Маниоро. — Что не влезло, выпьем сейчас.

Сказано — сделано. Оставшуюся воду выпили.

— Ну, сержант, вставай. Пора уходить.

Леон обнял масаи за плечи и помог подняться. Стоя на здоровой ноге, Маниоро повесил на пояс фляжку и прицепил штык. Что-то тяжелое упало на крытую тростником крышу прямо у него над головой.

— Факелы, — буркнул Леон. — Подобрались к дому сзади и теперь бросают факелы.

За первой головней прилетела вторая. Запах горелого резко усилился.

— Надо поторапливаться.

Тонкое щупальце черного дыма вытянулось вдоль окна, свернулось и, подхваченное ветром, поплыло наискосок через плац, к банановой плантации. Издалека донеслись возбужденные крики — серая завеса на мгновение рассеялась и тут же сгустилась, скрыв от глаз осажденных не только банановую плантацию, но и плац. Пламя затрещало, разгораясь, заревело глухо, и в этом реве утонули даже восторженные вопли нанди. Горячий, удушающий дым хлынул в комнату. Леон оторвал полоску от полы рубашки и протянул Маниоро.

— Прикрой лицо! — распорядился он, подтягивая на нос шейный платок. — Пошел!

Лейтенант легко перебросил масайского воина через подоконник и сам прыгнул вслед за ним.

Вместе — Маниоро прыгал на одной ноге, опираясь на плечо лейтенанта — они быстро добрались до подпорной стены в углу веранды, перелезли через нее и остановились, пытаясь сориентироваться в плотной дымной пелене. Охваченная огнем крыша стреляла искрами, больно жалившими обнаженную кожу рук и ног. Держась спиной к ветру, Леон потянул сержанта за собой. Оба задыхались, дым резал глаза, по щекам ползли слезы. Кашель рвался из горла, и они сдерживали его, прижимая ко рту пропитавшиеся потом тряпицы. А потом в дыму проступили деревья.

Легче не стало. Шли на ощупь, держа наготове штыки, зная, что враг может выскочить в любую секунду. Мало-помалу Маниоро начал слабеть, и Леон понял, что выдержать заданную им скорость масаи не в силах — с каждым шагом сержант все больше и больше не просто опирался, а наваливался на его плечо.

— Останавливаться нельзя, пока не оторвемся, — шепнул он.

— Я и на одной ноге тебя обскачу, — тяжело выдохнул масаи.

— Уж не хочет ли великий хвастун Маниоро предложить пари на сотню шиллингов? — Ответить сержант не успел — Леон схватил его за руку, и они замерли, оглядываясь, прислушиваясь. Тишина. Потом чей-то сухой, надсадный кашель. Лейтенант убрал с плеча руку Маниоро и одними губами прошептал: — Жди здесь.

Он пригнулся и, держа в правой руке штык, осторожно двинулся в направлении звука. Убивать человека вот так, собственными руками, ему еще не приходилось, но как это делается, Леон знал, и само движение отрабатывал много раз под наблюдением инструктора. Вот! Силуэт маячил прямо перед ним. Леон прыгнул и с такой силой врезал нанди в висок рукоятью штыка, что тот упал на колени. Прежде чем враг успел опомниться и позвать на помощь, его горло оказалось в тисках замка. Нанди не собирался сдаваться. Намазанный пальмовым маслом, скользкий, как рыба, он вертелся, лягался и отбивался, как только мог. В какой-то момент ему даже удалось вывернуться и освободиться от захвата, тогда Леон обхватил его правой, той, в которой был штык, рукой и ткнул лезвием под ребра. Стальной клинок вошел в плоть на удивление легко.

Нанди задергался и попытался крикнуть — из горла вырвался лишь приглушенный хрип. Штык вошел глубже, и Леон, повернув кисть, взрезал грудную полость. Тело забилось в конвульсиях, изо рта ударила струя темно-красной крови. Леон не мог убрать руку, и кровь потекла по рукаву; капли попали даже на лицо. Нанди судорожно вздохнул в последний раз и обмяк.

Леон подержал тело еще несколько секунд, потом, убедившись, что враг мертв, оттолкнул его и, чуть пошатываясь, вернулся к тому месту, где оставил Маниоро.

— Идем! — прохрипел он, и они пошли дальше — спотыкаясь, покачиваясь, вцепившись друг в друга.

Земля вдруг ушла из-под ног, и они, не удержавшись, покатились по крутому и скользкому глинистому склону — к мелкой речушке. Дым здесь был пожиже, но еще больше Леона порадовало, что он не ошибся в выборе направления: ручеек протекал к югу от бомы.

Лейтенант опустился на колени, зачерпнул пригоршню воды, плеснул в лицо. Потом промыл глаза и стер с рук чужую кровь. Напившись, прополоскал рот, сплюнул. В горле горело и саднило.

Оставив Маниоро внизу, Леон вскарабкался по склону и с минуту всматривался в дымную пелену, прислушиваясь к доносившимся издалека, приглушенным расстоянием голосам. Полежав еще немного, набравшись сил и убедив себя, что нанди не вышли на их след и преследования можно не опасаться, он соскользнул вниз.

Маниоро, понурившись, сидел на мелководье.

— Дай-ка посмотреть на твою ногу.

Леон сел рядом с сержантом. Повязка промокла и испачкалась в грязи. Он размотал тряпицу. Рана выглядела намного хуже: бедро сильно распухло, обломок сместился, рваная плоть потемнела.

— Чудненько, — пробормотал Леон, осторожно ощупывая ногу под коленом.

Маниоро не проронил ни звука, только зрачки расширились от боли, когда лейтенант дотронулся до чего-то засевшего глубоко под кожей.

Леон тихонько присвистнул.

— И что это у нас здесь? — Он провел пальцем по чужеродному телу. Маниоро вздрогнул. — Наконечник стрелы. Вошел сзади и прошел почти насквозь.

Представить, какие мучения терпел масаи, было нетрудно, и лейтенанту стало не по себе — он ничем не мог облегчить страдания подчиненного. Не зная, что делать, он посмотрел в небо. Вечерний ветерок почти рассеял дым, за уплывающими клочьями которого проступала западная вершина эскарпа, охваченная пламенем слабеющих лучей опускающегося солнца.

— Думаю, на какое-то время они нас потеряли. Скоро стемнеет. — Леон помолчал, не решаясь смотреть в глаза Маниоро. — Тебе надо отдохнуть, набраться сил к ночному переходу.

Глаза еще резало от дыма, и он крепко зажмурился, но уже через несколько минут встрепенулся, услышав донесшиеся со стороны бомы голоса.

— Они взяли наш след! — прошептал Маниоро.

Нанди прочесывали банановую плантацию, негромко перекликаясь, как преследующие раненого зверя охотники. Леон понял, что обрадовался слишком рано. Башмаки продавливали слишком глубокие отпечатки на мягкой земле, и обнаружить их не составляло большого труда. Спрятаться было негде, и лейтенант, сняв с пояса штык, снова пополз вверх по склону. Если нанди увидят их, нужно по крайней мере быть поближе к врагу, чтобы напасть первым и воспользоваться преимуществом внезапности. Может быть, ему и удастся справиться с двумя или тремя еще до того, как они успеют подать сигнал тревоги и призвать на помощь остальных. Голоса приближались, они звучали у самого склона, и Леон напрягся, готовясь выскочить из укрытия, но тут со стороны бомы донеслись возбужденные крики, и нанди, бывшие в нескольких шагах от него, заволновались, остановились и… побежали назад.

Лейтенант сполз к речке, где его ждал Маниоро.

— Я уж решил было, что игра подошла к концу.

Он присел рядом с масаи, чтобы сменить повязку.

— Почему они ушли?

— Думаю, нашли того парня, которого я убил. Но долго они там не задержатся. Скоро вернутся.

Он помог Маниоро подняться, положил его правую руку себе на плечо, обнял левой и потащил вверх, на другой берег реки.

Остановка у ручья не добавила Маниоро сил. Скорее наоборот. Разорванные мышцы закоченели, и когда он попытался опереться на раненую ногу, она подвернулась, и масаи наверняка упал бы, не подхвати его Леон.

— Вот теперь ты и впрямь можешь называть меня лошадью.

Лейтенант нагнулся и взвалил Маниоро на спину. Согнутая в колене нога повисла, и масаи крякнул от боли, но тут же взял себя в руки и не проронил больше ни звука. Леон поправил ремни и выпрямился. Маниоро сидел высоко, с торчащими вперед ногами — как обезьянка на шесте. Леон подхватил ноги снизу, словно ручки тачки, и зашагал к подножию эскарпа. Плантация кончилась, и скрывавшая их доселе завеса дыма расползлась на бледно-серые полоски, однако солнце опустилось, повиснув, словно огненный шар над вершиной склона, и тьма постепенно сгущалась.

— Четверть часа, — прошептал Леон. — Всего четверть часа. Больше нам и не надо.

Они уже достигли растянувшегося вдоль подножия стены буша, достаточно высокого, чтобы служить прикрытием для двух беглецов. Помогали и особенности рельефа, неразличимые издалека складки местности. Леон находил их, руководствуясь чутьем охотника и солдата. Оптимизма прибавилось, когда солнце соскользнуло за край эскарпа, и тьма накрыла их уютным пологом, скрывая от преследователей. От погони они, похоже, оторвались, но Леон понимал, что радоваться еще рано. В лощине лейтенант опустился на колени и осторожно, чтобы не потревожить Маниоро, перекатился на бок. Некоторое время лежали молча, не шевелясь, потом Леон медленно, с трудом распрямляя спину, сел и расстегнул ремни, чтобы сержант мог вытянуть ноги. Вытащив из фляжки пробку, он сначала передал ее Маниоро, потом напился сам и лишь затем растянулся на траве. Боль раскатилась по телу — спина и ноги требовали отдыха, умоляли о передышке.

— Это только начало, — буркнул Леон себе под нос. — Вот к завтрашнему утру станет по-настоящему хорошо.

Он закрыл глаза, но через минуту зашевелился — свело икроножную мышцу, — сел и принялся растирать ногу.

Лежавший рядом Маниоро дотронулся до его руки.

— Я благодарю тебя, бвана. Ты силен и крепок, но ты и не глупец, а умереть здесь обоим было бы глупостью. Дай мне револьвер и иди дальше один. Я останусь здесь и задержу нанди, если они попытаются преследовать тебя.

— Хватит ныть! — сердито оборвал его Леон. — Ты не баба! Еще и не начинали, а ты уже готов сдаться. Забирайся-ка поскорее мне на спину и пойдем дальше, пока я не плюнул на тебя.

Он понимал, что излишне суров к сержанту, не заслужившему таких упреков, но ему было страшно и больно.

На сей раз Маниоро устраивался дольше. Первая сотня шагов далась Леону тяжело, казалось, ноги вот-вот не выдержат и подломятся. Постепенно злость на Маниоро обратилась злостью на себя самого. Надо еще посмотреть, кто тут баба. Уж не ты ли, Кортни? Усилием воли лейтенант изгонял боль и усталость из гудящих от напряжения мышц, чувствуя, как ноги снова наливаются крепостью и силой. «Не спеши, по шажку, — приговаривал он про себя, отрывая ногу от земли и перенося ее вперед. — Вот так. Молодец. Теперь еще шажок. И еще».

Он знал, что если остановится передохнуть, то больше не сможет заставить себя тронуться с места, а потому шел и шел, пока не увидел месяц над восточным краем Рифтовой долины. Теперь лейтенант шел, наблюдая за луной, и ее продвижение по небу стало для него мерой времени, как удары колокола. Маниоро притих и не шевелился, но Леон знал, что он жив, потому что чувствовал горячечный жар прижавшегося к потной спине тела.

Достигнув зенита, луна поползла вниз, к высокой черной стене справа от него, и под деревьями зашевелились странные, пугающие тени. В какой-то момент вдруг привиделся вставший из травы лев с длинной черной гривой. Рука дернулась к револьверу, но прежде чем лейтенант успел взять зверя на мушку, тот исчез, перевоплотившись в термитник. Леон смущенно рассмеялся.

— Ну ты и дурак! Не хватало только увидеть эльфов и гоблинов!

Дальше он шел, сжимая в руке револьвер, а воображение продолжало выкидывать фокусы — фантомы появлялись и исчезали. Потом луна как будто остановилась, повиснув на середине неба, и силы оставили его совсем, вытекли, как вытекает между пальцев вода. Леон пошатнулся, едва не упал и только громадным усилием воли заставил себя удержаться и не потерять равновесия. С минуту он стоял, широко расставив ноги и опустив голову, понимая, что не в состоянии сделать больше ни шагу. Все. Кончено.

На спине зашевелился Маниоро. И не просто зашевелился — масаи вдруг запел. Поначалу Леон не понял слов — голос Маниоро был всего лишь прерывистым дыханием, легким, как колышущий траву утренний ветерок, — а потом в отупевшем от усталости мозгу зазвучало эхо Песни Львов. Леон плохо знал язык маа, на котором говорили масаи, и тому немногому, что знал, был обязан Маниоро. Язык был сложный, с множеством нюансов, не похожий на другие, но сержант оказался терпеливым учителем, а Леон способным учеником.

Песне Львов юных воинов-масаи учили перед обрядом инициации. Церемония сопровождалась танцем, во время которого юноши совершали странные прыжки, взмывая в воздух высоко и как будто без малейших усилий, отрываясь от земли, словно стайка птиц, и их красные, напоминающие тогу одежды, шука, трепетали, словно крылья.

Мы — молодые львы.

От нашего рыка дрожит земля.

Копья — наши клыки.

Копья — наши когти.

Убойся нас, зверь.

Убойся нас, чужак.

Отвороти глаза от наших лиц, женщина.

Ты не смеешь любоваться их красотой.

Мы — братья львиного прайда.

Мы — масаи!

Эту песни масаи пели, отправляясь за добычей — женщинами или скотом соседних племен. Эту песню они пели, когда, желая явить доблесть, шли охотиться на льва — с одним лишь ассегаем в руках. Эта песня укрепляла их дух перед битвой и служила боевым гимном. Допев до конца, Маниоро начал песню заново, и теперь Леон присоединился к нему, заменяя забытые слова тихим мычанием. Маниоро сжал пальцами его плечо и едва слышно прошептал на ухо:

— Пой! Ты один из нас. У тебя сердце льва. В тебе сила черногривого. Ты — масаи. Пой!

И Леон шел. Шел, будто завороженный песней, и ноги двигались сами по себе. Шел, балансируя между реальностью и фантазией. Маниоро снова затих и обмяк, впав в беспамятство. Леон шел, спотыкаясь и пошатываясь. Теперь он был не один. Из темноты выплывали лица любимых и близких. Отец и братья звали его издалека, манили к себе, но когда он приближался, они отступали, а голоса их слабели. Каждый шаг отдавался в голове гулким эхом, и в какие-то моменты это эхо было единственным звуком в окружавшем его молчании. Иногда он слышал тысячи и тысячи голосов, орущих, вопящих, улюлюкающих, или странную музыку барабанов и скрипок. Лейтенант старался не обращать внимания на эту какофонию, потому что она заглушала голос рассудка и подталкивала к безумию.

Порой, не сдержавшись, он кричал надоедливым видениям: «Уйдите! Оставьте меня в покое! Дайте пройти!» — и они расступались, меркли, пропадали, и он шел дальше и дальше, пока над краем стены не появилась яркая дужка солнца. И тут ноги под лейтенантом подкосились, и он рухнул на землю, словно сраженный пулей.

Поднявшись выше, солнце вывело его из забытья жаркими лучами, однако когда Леон попытался поднять голову, мир вдруг покачнулся и пошел кругом. Он не помнил ни где находится, ни как попал сюда. Со слухом и обонянием творилось что-то неладное: откуда-то повеяло знакомым запахом домашнего скота, застучали по камням копыта. Потом послышались голоса, пронзительные, детские. Кто-то рассмеялся, и это не могло быть только игрой воображения. Леон откатился от Маниоро и, собрав остаток сил, приподнялся на локте. В первое мгновение пыль и яркий свет заставили зажмуриться. Потом он все же разлепил спекшиеся веки и огляделся.

Скот был вполне реальный — большое стадо пестрых горбатых животных с широкими, закручивающимися кверху рогами. И дети были настоящие: три голых мальчишки с прутьями, которыми они гнали стадо на водопой. Леон заметил, что все трое прошли обряд обрезания, а следовательно, были старше, чем выглядели, где-то между тринадцатью и пятнадцатью. Общаясь между собой, они говорили на маа, однако он не понял ни слова. Ценой немалых усилий, преодолевая боль во всем теле, Леону удалось приподняться еще немного и принять сидячее положение. Самый высокий из мальчишек, уловив шевеление в траве, замер как вкопанный. С минуту он испуганно таращился на незнакомца, но в конце концов, как и положено будущему морани, совладал со страхом.

— Ты кто? — спросил он дрожащим голосом, грозно взмахнув при этом прутиком.

Леон понял и вопрос, и смысл устрашающего жеста.

— Я не враг, — прохрипел он в ответ. — Я — друг, и мне нужна твоя помощь.

Другие мальчишки, услышав незнакомый голос, остановились, глядя на чужака точно на привидение, вставшее на их пути. Старший и, очевидно, смелейший из всех, опасливо приблизился к Леону и спросил о чем-то еще. Не поняв вопроса, Леон повернулся к лежавшему рядом сержанту и помог ему приподняться.

— Брат, — проговорил он. — Это твой брат.

Паренек подошел еще ближе и с удивлением уставился теперь уже на Маниоро. Потом повернулся к своим товарищам и что-то быстро сказал, сопроводив распоряжение широким повелительным жестом, после которого они повернулись и со всех ног помчались через саванну. Из всей его речи Леон понял лишь одно слово — «Маниоро».

Поселок, к которому побежали мальчишки, находился примерно в полумиле и представлял собой кучку жавшихся друг к дружке хижин. Как и заведено у масаи, они были крыты тростником и окружены забором из колючего кустарника. Маньята, масайская деревня. Другой забор, деревянный, ограждал крааль, куда загоняли на ночь самое большое сокровище масаи — скот. Оставшийся в одиночестве паренек опустился на корточки перед Леоном и, указав на Маниоро, восхищенно прошептал:

— Маниоро!

— Точно, Маниоро, — подтвердил Леон, опираясь рукой о землю, у него снова закружилась голова.

Мальчишка издал радостный вопль и разразился очередной речью, из которой Леон выловил лишь слово «дядя». Он закрыл глаза и, откинувшись на спину, заслонился рукой от слепящего солнечного света.

— Устал, — пробормотал он. — Как же я устал.

Он и сам не заметил, как провалился в беспамятство, а когда очнулся, обнаружил вокруг себя небольшую толпу сельчан. На то, что это масаи, указывали вытянутые мочки ушей, в которых они носили большие раскрашенные диски или резные табакерки из кости. Из одежды на них были только длинные, опускавшиеся чуть ниже пояса рубахи, и больше ничего; гениталии масаи хвастливо выставляли напоказ. Женщины этого племени отличались необычно высоким для своего пола ростом. Головы они брили наголо, отчего те походили на яйцо, а на шее носили ожерелья из бус, нитки которых, спускаясь одна за другой, доходили до обнаженных грудей. Крошечные, расшитые бусинками юбочки едва прикрывали ту часть тела, которую стыдливо прячут их белые сестры.

Женщины рассматривали его с нескрываемым интересом, и Леон попытался сесть. Те, что помоложе, хихикали и подталкивали друг дружку, как будто никогда раньше не видели белого. Возможно, так оно и было. Дабы привлечь их внимание, пришлось прибегнуть к испытанному средству.

— Маниоро! — крикнул Леон и, указав на сержанта, добавил: — Маниоро мама?

Смешки стихли. Женщины с изумлением уставились на него.

Раньше других Леона поняла самая, пожалуй, юная и симпатичная из всех.

— Лусима! — воскликнула она и, повернувшись, указала на голубеющие вдалеке очертания дальней стены разлома.

— Лусима! — радостно подхватили остальные. — Лусима мама!

По-видимому, именно так звали мать Маниоро. Довольные своей сообразительностью, женщины снова загалдели, а Леон, показав на пальцах, что Маниоро нужны носилки, ткнул пальцем в том же направлении:

— Отнесите Маниоро к Лусиме.

Восторги поутихли, женщины недоуменно переглядывались, определенно не понимая, чего требует от них белый незнакомец.

И снова самой смышленой оказалась симпатичная молодка. Топнув ногой, она подскочила к мужчинам и, нисколько не смущаясь, атаковала опешивших воинов как словесно, так и физически, мутузя кулачками одних и подталкивая других. Больше всего досталось воину с изысканной прической из заплетенных косичек, которого красавица попросту оттягала за волосы. В конце концов, пристыженные и обиженные, они вняли ее требованиям. Двое побежали в деревню и вскоре вернулись с длинным крепким шестом, к которому привязали некое подобие гамака из связанных по углам шкур. Это были масайские носилки, мушила. Потерявшего сознание Маниоро уложили на шкуры, после чего вся компания бодрой трусцой направилась на восток. Леон остался один на пыльной равнине. Пение мужчин и радостные причитания женщин вскоре стихли.

Лейтенант закрыл глаза, пытаясь собрать силы, чтобы подняться и последовать за ними. Открыв их через какое-то время, он обнаружил, что о нем не забыли. Трое голых пастушков, встав полукругом, молча и сосредоточенно смотрели на него. Старший сказал что-то и повторил свой требовательный жест. Леон послушно перекатился со спины на живот, поднялся на колени и, пошатываясь, выпрямился в полный рост. Паренек шагнул к нему, взял за руку и решительно потянул за собой.

— Лусима.

Второй, встав с другой стороны, взял его за другую руку и сказал:

— Лусима.

— Ладно, ладно. Пусть будет по-вашему, — согласился лейтенант. — Ничего другого мне, похоже, и не остается. Лусима так Лусима. — Он ткнул того, что постарше, пальцем в грудь. — Имя? Тебя как зовут?

Эта фраза была одной из тех немногих, которым научил его Маниоро.

— Лойкот! — с гордостью ответил мальчишка.

— Итак, Лойкот, мы пойдем к Маме Лусиме. Веди меня.

И они потащили ковыляющего Леона за собой — к далеким голубым холмам, вслед за взрослыми, уносившими бесчувственного Маниоро.

* * *

Пересекая долину, Леон заметил совершенно изолированную, отдельно стоящую гору, выраставшую из земли посредине широкой плоской равнины. Издалека ее можно было принять за своего рода подпорку восточной стены, неуместный нарост на огромном пространстве долины, но, подойдя ближе, он увидел, что она стоит сама по себе и никак с обрывом не связана. А еще расстояние не позволяло оценить ее истинное величие, удивительную высоту и крутизну склонов. Нижнюю часть горы покрывали рощи величественных зонтичных акаций, выше их сменял густой горный лес, а поднимавшуюся за облака вершину окружала стена серого камня, напоминавшая гласис[1] рукотворной крепости.

Приблизившись к этому природному бастиону, Леон сделал еще одно открытие: макушку горы прикрывала зеленая шапка могучих деревьев, получавших необходимую для роста влагу непосредственно из облаков. Даже снизу было видно, что верхние ветви украшены бородатым мхом и древесными орхидеями. Усыпанные белыми цветами пышные кроны походили на свадебные букеты. Орлы и другие хищные птицы, устроившие гнезда на голых скалах пониже вершины, парили на широких крыльях в бескрайней небесной синеве.

Солнце миновало зенит, когда Леон в сопровождении трех юных пастушков добрался до подножия горы. К этому времени носильщики были уже на середине тропинки, зигзагами уходившей вверх по крутому склону. Сил хватило ненадолго: одолев пару сотен футов, лейтенант свалился в тени акации. Ноги просто отказались ступать по каменистой дорожке. С минуту он возился со шнурками, а стаскивая ботинок, застонал от боли. Шерстяной носок почернел от крови и, казалось, намертво присох к подошве. Осторожно отодрав его, Леон с ужасом уставился распухшую, стертую до мяса стопу. Полопавшиеся волдыри свисали кусками кожи, пальцы выглядели так, словно их жевал шакал. Присевшие рядом мальчишки рассматривали раны с нескрываемым интересом и мерзко скалились, как учуявшие запах крови упыри.

Наконец Лойкот, вспомнив об обязанностях старшего, отдал какие-то распоряжения, и его юные помощники резво понеслись в буш, где небольшое стадо длиннорогих животных пощипывало под акациями серо-зеленую травку. Через несколько минут посланцы вернулись с пригоршнями свежего помета. Уразумев, что ему предлагается использовать подношение в качестве припарки для лопнувших волдырей, Леон ясно дал понять, что не потерпит бесцеремонного давления со стороны Лойкота. Мальчишки упорствовали, навязчиво предлагая свое, по-видимому, проверенное средство. В конце концов лейтенант порвал на полосы рукава рубашки, связал ботинки шнурками и повесил на шею. Лойкот протянул ему свой пастушеский посох, и Леон, приняв палку, заковылял по тропе. С каждым шагом дорога становилась круче и круче, и он снова начал спотыкаться. Лойкот, заметив это, отправил своих порученцев куда-то вперед, и они послушно поскакали вверх на тонких, как веточки, ногах.

Лойкот и Леон последовали за ними с куда меньшим проворством — кровь, просачиваясь через повязки, оставляла на камнях красные пятна. Через какое-то время лейтенант опять остановился, сел на землю и с тоской посмотрел вверх — забраться на вершину ему, похоже, было не суждено. Лойкот опустился на корточки рядышком и завел длинный, запутанный рассказ. Леон понимал лишь отдельные слова, но паренек оказался хорошим актером: он иллюстрировал повествование энергичной мимической сценой, наглядно продемонстрировав, как именно защитил отцовское стадо от покусившихся на него львов. Представление сопровождалось кровожадным рычанием, прыжками и потрясанием воображаемым копьем — приятное разнообразие на фоне событий последних дней. Леон почти забыл об изуродованных ногах и от души смеялся над ужимками обаятельного мальчугана. Уже темнело, когда они услышали голоса. По тропинке спускалась группа морани. С собой они принесли мушила, на которых утащили Маниоро. В ответ на их жесты Леон забрался на кожаные носилки, и четверо мужчин взялись за шест, положили себе на плечи и легкой трусцой побежали вверх.

Тропинка привела их на плоскую вершину, где под высоченными деревьями пылали костры. Носильщики повернули к ним и, пройдя через ограждение, вышли на открытое пространство с огромной, раскидистой смоковницей, вокруг которой собрались десятка два хижин. Леон обратил внимание, что построены они с куда большим искусством, чем те, которые ему доводилось видеть в других масайских поселках. Скот в загоне был упитанный и ухоженный.

Взглянуть на чужака собралась небольшая толпа мужчин и женщин. Одежды первых привлекали внимание высоким качеством, вторые же демонстрировали обилие украшений из кости и дорогих заморских бус. Деревня явно жила в достатке. Смеясь и забрасывая Леона вопросами, они обступили мушила, а некоторые из девушек, что посмелее, трогали лицо лейтенанта и пробовали на ощупь изорванную форму. Масайские женщины вообще не особенно скрывали свой интерес к противоположному полу.

Внезапно шумная толпа притихла. Со стороны хижин к ним шла высокая, статная женщина с поистине королевской осанкой. Собравшиеся расступились, и она направилась к носилкам. Ее сопровождали две девушки-рабыни с факелами, в свете которых кожа женщины отливала золотом. Масаи уважительно склонились перед ней, как трава под ветром. Шорох почтительных голосов пронесся над толпой.

— Лусима! — шептали они, негромко прихлопывая в ладоши и отводя глаза, словно не смея любоваться ее поразительной красотой.

Остановившись перед Леоном, женщина устремила на него внимательный, гипнотический взгляд.

— Приветствую тебя, Лусима, — сказал лейтенант.

Женщина не ответила и, может быть, даже не слышала его.

Высокая, почти одного с ним роста, с удивительно гладкой, лоснящейся, без единой морщинки кожей цвета темного меда. Матери Маниоро должно было быть за пятьдесят, но эта женщина выглядела по меньшей лет на двадцать моложе: обнаженные груди оставались твердыми и округлыми, татуированный живот плоским и тугим, как будто она и не рожала вовсе. Характерные для женщин нильской группы черты лица поражали тонкостью и чистотой линий, а взгляд темных глаз, казалось, проникал в самые сокровенные мысли, добирался до самых заветных тайн.

— Ндио. — Она кивнула. — Да, я Лусима. И я ждала тебя. Я следила за вами всю ту ночь, что вы шли из Ниомби.

Леон обрадовался, что мать Маниоро говорит не на маа, а на кисуахили — это облегчало общение, — но ее слова вызвали недоумение. Откуда ей знать, что они пришли из Ниомби? Может быть, Маниоро пришел в сознание и что-то рассказал?

— Маниоро со мной не разговаривал. Он ушел в страну теней и до сих пор спит, — произнесла Лусима. Леон вздрогнул. Она ответила на незаданный вопрос, словно прочитала его мысли. — Я была с вами, наблюдала за вами, — повторила Лусима. — Я видела, как ты спас моего сына, а потом принес его ко мне. Сделав это, ты стал вторым моим сыном. — Она взяла его руку. Ладонь у нее была прохладная и твердая, как камень. — Идем. Мне нужно взглянуть на твои ноги.

— Где Маниоро? — спросил Леон. — Ты говоришь, что он жив, но выживет ли?

— Маниоро поражен недугом, в его крови демоны. Борьба предстоит нелегкая, и исход ее не определен.

— Я должен его увидеть.

— Я отведу тебя к нему. Сейчас Маниоро спит. Ему нужно набраться сил для предстоящего испытания. До утра удалить стрелу я не смогу — чтобы работать, нужен дневной свет. И еще мне понадобится мужская помощь. Но ты должен отдохнуть, потому что даже твоя великая сила имеет предел. Она потребуется нам позже.

Лусима отвела Леона к одной из хижин, и он, пригнувшись под низкой притолокой, прошел в полутемное, затянутое дымом помещение. Она указала ему на кучку накидок-кароссов из обезьяньих шкур у дальней стены. Леон с облегчением опустился. Лусима встала перед ним на колени и принялась разматывать и отдирать тряпки, которыми он обвязал ноги. Тем временем девушки-прислужницы готовили травяной отвар в стоявшем над огнем, в центре хижины, трехногом железном котле. Девушек скорее всего захватили при набеге на какое-нибудь полузависимое соседнее племя, и они находились здесь фактически на положении рабынь; масаи брали все, что хотели — будь то скот или женщины, — и никто из соседей не смел усомниться в их праве на это и бросить им вызов.

Когда отвар был готов, служанки принесли котел к тому месту, где сидел Леон. Лусима проверила температуру и разбавила содержимое холодной, но столь же мерзко пахнущей жидкостью из другой емкости, представлявшей собой выдолбленную и высушенную бутылочную тыкву. Потом взяла его ноги и опустила в котел.

Лишь огромным усилием воли Леону удалось удержать в себе рванувшийся из горла крик — отвар был горячий, как кипяток, едкий и жгучий. Женщины, внимательно наблюдавшие за его реакцией, обменялись одобрительными взглядами — они-то прекрасно понимали, чего стоило гостю сохранить бесстрастное выражение и стоическое молчание. Потом, когда пытка закончилась, Лусима обернула ноги полосками ткани.

— А теперь ты поешь и поспишь.

Она кивнула одной из девушек, и та поднесла внушительных размеров калебас, который, почтительно опустившись на колени, и предложила гостю. Леон уловил запах содержимого, но отказаться не посмел, чтобы не обидеть хозяйку. Собрав волю в кулак, он взял чашу обеими руками и поднес к губам.

— Оно свежее, — заверила Лусима. — Я приготовила его своими руками. Оно восстанавливает силы и способствует быстрому заживлению.

Желудок восстал после первого глотка. Напиток был теплый, но сама по себе смесь свежей бычьей крови и молока представляла собой нечто желеобразное и, мягко говоря, малоприятное на вкус. На стенках горла моментально появилась пленка. Тем не менее Леон пил и пил, пока посудина не опустела. Потом опустил ее на землю и громко рыгнул, чем вызвал восторг прислужниц. Даже Лусима позволила себе улыбнуться.

— Это демоны улетели из твоего живота, — одобрительно сказала она. — А теперь спи.

Лусима уложила гостя на каросс и накрыла другим. Веки его, словно к ним привязали свинцовые грузики, сомкнулись.

Когда лейтенант снова открыл глаза, в открытую дверь били лучи утреннего солнца. Лойкот, сидевший на корточках у порога, резво вскочил, как только Леон заворочался, и, подойдя ближе, спросил о чем-то, указывая на ноги.

— Пока говорить рано, — ответил лейтенант.

Тело все еще ныло, зато голова была ясная. Он сел, размотал наложенные Лусимой повязки и с изумлением обнаружил, что опухлость спала, а воспаление заметно уменьшилось.

— Змеиное маслице доктора Лусимы, — усмехнулся лейтенант.

Настроение мгновенно улучшилось, но тут он вспомнил о Маниоро и, торопливо перевязав ноги, проковылял к стоявшему за дверью большому глиняному горшку с водой. Стащил изорванную в лохмотья рубашку, ополоснул лицо, смыл пыль с волос, а когда выпрямился, увидел, что вокруг собралась едва ли не вся деревня, старики и молодежь, женщины и мужчины. Рассевшись кружком, масаи с живым интересом наблюдали за каждым его движением, обмениваясь впечатлениями и отпуская комментарии.

— Леди! — воззвал Леон, обращаясь к прекрасной половине. — Я собираюсь помочиться, и ваше присутствие при этой церемонии нежелательно.

С этими словами он, опершись о плечо Лойкота, направился к загону для скота.

Когда Леон вернулся, Лусима уже ждала у двери.

— Идем. Пора начинать, — сказала она и повела его в соседнюю хижину.

Внутри было сумрачно, так что после яркого дневного света пришлось с минуту привыкать к полутьме. В воздухе стоял тяжелый запах дыма и чуть менее ощутимый, но еще более неприятный, тошнотворный запах гниющей плоти. Возле огня, на кожаном кароссе, лицом вниз лежал Маниоро. Леон шагнул к нему и остановился: сержант больше походил на мертвеца, чем на живого человека. Кожа утратила здоровый природный блеск, посерела и напоминала золу скопившуюся под висевшим над угольями чаном. Мышцы на спине как будто высохли. Шея неестественно вывернулась, глаза впали и походили за полуоткрытыми веками на темные, отполированные водой кусочки кварца, что встречаются у реки. Нога над коленом сильно распухла, а из раны сочился желтоватый гной, вонь от которого и примешивалась к дыму.

Лусима хлопнула в ладоши, и в хижину вошли четверо мужчин. Взявшись за углы носилок, на которых лежал Маниоро, они вынесли его наружу, отнесли к растущему в центре загона дереву мукуйю и положили на землю в тени. Лусима, раздевшись по пояс, встала над сыном и, повернувшись к Леону, негромко сказала:

— Назад стрелу не вытащить — наконечник не пойдет, — значит, придется вытаскивать вперед. Рана созрела. Ты чувствуешь запах. И все же легко стрелу она не отдаст.

Одна из девушек принесла маленький нож с рукоятью из кости носорога, другая глиняный горшок с углями, который крутила над головой, чтобы угли не погасли. Когда Лусима взяла нож, вторая служанка поставила перед ней горшок. Несколько минут шаманка держала лезвие над огнем, пока оно раскалилось, потом опустила в горшок с жидкостью, запахом напоминавшей ту, которой накануне вечером смазывала Леону ноги. В горшке зашипело и забулькало.

С ножом в руке Лусима опустилась на корточки рядом с сыном. Ее примеру последовали и четверо мужчин, что принесли Маниоро из хижины; двое присели у головы больного, двое у ног. Лусима подняла голову, посмотрела на Леона и сказала:

— Вот что ты сделаешь… — Далее она подробно объяснила, чего ждет от него, и закончила такими словами: — Хотя ты и самый сильный из нас, тебе потребуется вся сила. У наконечника много зубьев, и они крепко ухватились за плоть Маниоро. — Она посмотрела Леону в глаза. — Ты понял, сын мой?

— Понял, Мама.

Лусима развязала кожаный мешочек, который носила на поясе, и достала моток тонкой белой бечевы.

— Это послужит тебе веревкой. — Она протянула Леону моток. — Я сплела ее сама из кишок леопарда. Тугая и прочная. Крепче нет ничего. — За бечевкой последовала толстая полоска слоновьей шкуры, которую Лусима положила сыну между зубов и закрепила, чтобы Маниоро не мог ее выплюнуть, коротким кетгутом из кишки импалы. — Чтобы не сломал зубы, когда боль станет невыносимой, — пояснила она.

Леон кивнул, хотя и понимал, что действительная причина предосторожности другая: Мама Лусима опасается, что сын закричит и тем самым навлечет на нее позор.

— Переверните его на спину, — распорядилась она, — но не потревожьте рану. — Воины осторожно положили Маниоро лицом вверх, а Лусима позаботилась о том, чтобы выступающий из бедра обломок древка не касался каросса, и подложила под него две деревяшки. — А теперь держите. Крепко.

Заняв позицию поудобнее, она положила руки на раненую ногу и стала осторожно ощупывать бедро, чтобы определить положение наконечника в воспаленной, распухшей плоти. Пальцы двигались легко, как могло показаться, почти не касаясь кожи, но Маниоро тем не менее зашевелился, заворочался. Лусима, найдя наконечник, поднесла острие ножа к нужному месту и начала читать заклинание. Следующие один за другим монотонные рефрены оказали на раненого должный эффект: он успокоился, расслабился и тихонько засопел.

Внезапно, без предупреждения и даже не переставая читать, шаманка опустила нож, и лезвие легко вошло в темную плоть. Маниоро напрягся — гладкий, ровный рельеф тела мгновенно преобразился, на нем проступили скульптурные бугры мышц и узлы сухожилий. Металл проскрежетал по металлу, и из разверстой раны ударил гной. Лусима отложила нож и надавила ладонями на края разреза, из которого проступил первый ряд зазубрин.

Леону доводилось изучать оружие плененных нанди, а потому он и не удивился, увидев наконечник незнакомого образца. Выковали его из ножки котелка толщиной с мизинец Лусимы с таким расчетом, чтобы он как можно глубже входил в тело крупного животного, например слона. Средневековые английские лучники били по защищенным доспехами французским рыцарям стрелами, наконечники которых имели один большой зуб. Здесь зубцов было много — крошечных, как рыбья чешуя, зазубрин, благодаря чему стрела проникала в плоть практически без сопротивления. Именно поэтому вытащить наконечник по входному каналу было невозможно.

— Быстро! — шепнула Лусима. — Привязывай!

Леон уже приготовил петлю и теперь надел ее на острие и затянул за первым рядом зубцов.

— Готово.

— Держите его. Держите крепче, чтобы он не дергал бечеву и чтобы она не оборвалась, — предупредила Лусима морани, и все четверо налегли на распростертого Маниоро. Она повернулась к Леону: — Тяни, сын мой. Тяни со всей силой. Вытащи из него зло.

Леон обмотал бечеву вокруг запястья и потянул. Лусима снова принялась читать заклинание. Тонкая нить напряглась. Тянуть следовало осторожно, плавно, без рывков — острые как бритва зубцы могли легко перерезать кетгут, — и он добавлял понемногу, по чуть-чуть. Петля затянулась туже… еще туже… но стрела оставалась на месте. Леон уменьшил нить, обернув ее еще раз вокруг запястья, и слегка переменил позу, выравнивая плечи по углу, под которым стрела вошла в ногу Маниоро. Теперь он тянул двумя руками, не обращая внимания на режущую боль, с которой кетгут впивался в кожу. Под рваной рубашкой вздулись плечевые мышцы, на шее выступили жилы, лицо потемнело от напряжения.

— Тяни, — прошептала Лусима, — и пусть Мкуба-Мкуба, величайший из великих богов, наполнит силой твои руки.

Между тем четверо взрослых мужчин с трудом удерживали мечущегося на ложе Маниоро. Резкие, похожие на рык крики не гасил даже кляп из слоновьей шкуры, сумасшедшие, налитые кровью глаза грозили вот-вот выскочить из впадин глазниц. Захваченный петлей, наконечник продирался наружу, поднимая разорванную и распухшую плоть, но зубья намертво вцепились в мясо.

— Тяни! — заклинала Леона Лусима. — Сила твоя превосходит силу льва. Сила твоя — сила М'бого, великого буйвола.

И наконечник пошел. Сначала с едва слышным рвущимся звуком из раны показался второй ряд зубчиков, потом третий. Теперь из развороченной плоти высовывалось уже два дюйма темного от крови острия. Оставалось еще одно, последнее усилие, и Леон взял паузу. Расслабился на секунду, потом уперся ногами в землю, поиграв желваками, стиснул зубы, сделал глубокий вдох и потянул. Из мяса нехотя вылез еще дюйм железа. А потом из раны хлынула вдруг густая струя наполовину свернувшейся черной крови и багрового гноя. От мерзкой вони даже у Лусимы перехватило дыхание. Впрочем, нет худа без добра — смазанный зловонной жидкостью обломок древка выскользнул из раны легко и почти без усилий, как некий плод из чрева зла в страшный миг своего рождения.

Леон не устоял на ногах и повалился на спину, с ужасом взирая на результат своих трудов. Рана зияла точно разинутый в агонии рот, из развороченной плоти вытекала перемешанная с какими-то ошметками кровь. Боль была настолько невыносимой, что Маниоро прожевал слоновью шкуру и искусал губы. Кровь тонкой струйкой ползла по подбородку. Он все еще метался и рвался, и четверым морани едва удавалось удерживать его на месте.

— Подержи ногу, М'бого! — окликнула Леона Лусима.

Прислужница протянула ей длинный тонкий рог антилопы-прыгуна, изогнутый наподобие воронки. Шаманка погрузила острый конец рога в рану, и Маниоро забился в новом приступе боли. Девушка поднесла к ее губам посудину из выдолбленной тыквы. Набрав в рот неведомой жидкости — несколько капель скатились по подбородку, и Леон успел уловить ее резкий, терпкий запах, — Лусима наклонилась над расширенным, как у горна, краем воронки и с силой выдула содержимое в глубь раны. За первой порцией последовала вторая. Жидкость, пенясь, поднялась над краями раны, вымывая зараженную кровь и прочую грязь.

— Переверните его, — распорядилась она, и воины перевернули сопротивляющегося Маниоро на живот, а Леон сел ему на поясницу, всем весом удерживая на кароссе.

Лусима снова опустила рог в рану, теперь со стороны входного отверстия, и вдула в загноившуюся плоть еще две порции неведомой жидкости.

— Достаточно, — сказала она наконец. — Я вывела яд.

Она отодвинула рог, приложила к ране подушечки с сушеными травами и перебинтовала все длинными полосками ткани. Между тем сопротивление Маниоро ослабевало, пока он не затих совсем, погрузившись в беспамятство, скорее похожее на смерть, чем на сон.

— Все кончено. Больше я ничего сделать не могу. Теперь его судьба решится в битве между богами его предков и демонами тьмы. Исход ее мы узнаем через три дня. Отнесите его в хижину. — Она повернулась и посмотрела на Леона: — А мы с тобой, М'бого, будем поочередно сидеть у ложа и поддерживать его силы в этом сражении.

На протяжении нескольких последующих дней жизнь Маниоро висела на волоске. Временами он проваливался в такую глубокую кому, что Леону приходилось прикладываться ухом к его груди, чтобы понять, дышит ли он еще. В другие часы стонал и хрипел, метался, обливаясь потом, скрипел зубами и кричал. Лусима и Леон сидели справа и слева от больного, следя за тем, чтобы тот в приступе лихорадки не поранился еще сильнее. Ночи были длинные, и никто не смыкал глаз. Разведя небольшой огонь, они коротали время за негромкими разговорами.

— Чувствую я, родился ты не на далеком острове за морем, как большинство твоих соотечественников, а здесь, в Африке, — сказала как-то Лусима. Ее поразительная проницательность уже не вызывала у Леона удивления. Не услышав ответа, она продолжала: — И родился к северу отсюда, на берегах великой реки.

— Ты права. Так оно и есть, — согласился Леон. — Место, где я родился, называется Каир, а река — Нил.

— Твоя родина — эта земля, и ты никогда ее не покинешь.

— Об этом я никогда и не думал.

Лусима перегнулась через сына и, взяв Леона за руку, закрыла глаза и на какое-то время умолкла.

— Я вижу твою мать, — сказала она. — Большого ума женщина. Чуткая и отзывчивая. Вы с ней близки по духу. Она не хотела, чтобы ты уезжал.

Темные тени печали залегли в его глазах.

— И отца твоего я вижу. Это из-за него ты ушел.

Леон кивнул.

— Он обращался со мной как с ребенком. Заставлял делать то, чего я не хотел. Я отказывался. Мы часто ругались, и мама страдала из-за этого.

— И что он заставлял тебя делать? — спросила Лусима с видом человека, знающего ответ.

— У моего отца одна цель — деньги. Ничто больше его не интересует. Даже жена и дети. Он очень тяжелый человек, и мы с ним друг другу не нравились и сходились плохо. Уважение к нему у меня, наверное, есть, а вот восхищения точно нет. Отец хотел, чтобы я работал с ним, занимался тем же самым. Меня такая перспектива не радовала.

— И ты убежал из дому?

— Не убежал — ушел.

— Что ты искал?

Он задумался, потом покачал головой:

— Честно говоря, не знаю. Не знаю, Мама Лусима.

— Так ты не нашел то, что искал?

Он неуверенно покачал головой. Потом вспомнил Верити О'Хирн и пожал плечами:

— Может быть, кого-то и нашел.

— Нет. Только не ее. Не женщину, о которой ты думаешь. Она всего лишь одна из многих.

Вопрос вырвался сам по себе, прежде чем Леон успел остановиться.

— Откуда ты знаешь о ней? — И сам ответил: — Ну конечно. Ты ведь там была. Ты так много знаешь.

Лусима усмехнулась. Некоторое время они молчали. Молчание было приятное, теплое, дружелюбное. Он ощущал странную, непонятную, но прочную связь с ней, как будто она и впрямь была его матерью.

— Мне не очень нравится то, как я сейчас живу и что делаю, — сказал наконец Леон.

Сказал в каком-то смысле неожиданно для себя, потому что никогда раньше не задумывался о таких вещах. Сказал и понял — да, не нравится.

— Это потому, что ты солдат и не можешь поступать так, как велит сердце, — кивнула Лусима. — Тебе приходится подчиняться приказам старших.

Он вздохнул:

— Ты меня понимаешь. Выслеживать и убивать людей, которых я даже не знаю, такое не по мне.

— Ты хочешь, М'бого, чтобы я указала тебе путь?

— Я доверяю тебе. И мне нужен твой совет.

Она молчала так долго, что он уже собрался что-то спросить, потом, подняв голову, увидел, что глаза у женщины открыты, зрачки закатились и блики огня отражаются только в белках. Сидя на корточках, Лусима начала ритмично раскачиваться, а потом и заговорила — другим, низким, скрежещущим, монотонным голосом:

— Есть двое мужчин. Ни один из них не твой отец, и оба будут больше чем отец. Есть другая дорога. Ты должен пойти дорогой великих серых, которые не люди. — Она прерывисто, с хрипом, как астматик, вдохнула. — Познай тайны диких зверей, и люди будут чтить тебя за знание и уважать за понимание. Ты будешь знаться с теми, кто у власти, и они будут считаться с тобой и принимать как равного. Женщин будет много, но только одна вберет в себя всех. Она придет к тебе из облаков. Как и они, она явит тебе много лиц. — Голос у Лусимы надломился, в горле захрипело, как будто ее душило что-то, и Леон вдруг понял, что на шаманку снизошло откровение. Ему стало вдруг немного не по себе — словно в затылок дохнул нездешний, холодный ветер. Лусима вздрогнула, встряхнулась и заморгала. Зрачки вернулись на место, и он, заглянув в их непроницаемо-темные глубины, увидел себя. — Прислушивайся к тому, что я сказала, сын мой, — прошептала Лусима. — Время выбора близко.

— Я и не понял толком, что ты мне напророчила.

— Со временем ты все поймешь, — пообещала она. — И когда бы ты ни позвал, я всегда буду с тобой. Я не мать тебе. Я стала больше чем мать.

— Ты говоришь загадками, Мама, — сказал Леон, и она улыбнулась теплой улыбкой.

На следующее утро Маниоро пришел в себя. Он был еще очень слаб и плохо помнил, что с ним произошло. Масаи попытался сесть, но не смог.

— Что случилось? Где я? — Маниоро обвел хижину затуманенным взглядом и остановился на матери. — Мама, это вправду ты? А я думал, мне все снилось. Я ведь спал?

— Ты в моей маньяте на горе Лонсоньо. Здесь тебе ничто не угрожает. А стрелу из твоей ноги мы вытащили.

— Стрелу? Да, помню…

Прислужницы-рабыни принесли глубокую миску со смешанной с молоком кровью быка, и Маниоро с жадностью опорожнил ее, пролив немного на грудь. Потом откинулся на спину, переводя дыхание, будто после тяжелой работы. И лишь тогда заметил сидящего на корточках в углу Леона.

— Бвана! — На сей раз ему все же удалось подняться. — Ты еще здесь?

— Здесь. — Леон бесшумно подошел к нему.

— Давно? Сколько прошло дней с тех пор, как мы вышли из Ниомби?

— Семь.

— В штабе, в Найроби, решат, что ты погиб или дезертировал. — Маниоро схватил лейтенанта за рубашку. — Тебе нужно обязательно вернуться, бвана. Нельзя из-за меня забывать о долге.

— Мы вернемся в Найроби, когда ты выздоровеешь и будешь готов идти.

— Нет, бвана, нет. Ты должен идти прямо сейчас. Майор тебе не друг, от него ничего хорошего не будет. Нет, бвана, возвращайся поскорее, а я приду, как только встану на ноги.

— Маниоро прав, — вмешалась Лусима. — Здесь тебе делать больше нечего. Ты должен явиться к начальству. — Леон давно потерял счет времени и только теперь с опозданием понял, что в последний раз был в штабе батальона больше трех недель назад. — До железной дороги тебя проводит Лойкот, эту местность он знает хорошо. Пойдешь с ним.

— Вы правы, — согласился Леон, поднимаясь.

Времени на подготовку не требовалось. У него не было ни оружия, ни вещей, ни даже одежды, кроме изодранной в лохмотья формы.

Лусима дала ему красную масайскую шуку.

— Ничего лучшего для тебя у меня нет. Она защитит от солнца и холода. Красная шука отпугивает нанди, и даже львы, увидев ее, предпочитают уйти.

— Даже львы?

Леон отвернулся, пряча улыбку.

— Вот увидишь.

Она улыбнулась в ответ.

Примерно через час Леон с Лойкотом вышли из деревни. Годом раньше, в сезон дождей, парнишка угонял отцовское стадо далеко на север, до самой железной дороги, и путь туда знал хорошо.

Стертые в кровь ноги почти зажили, так что Леон смог не только надеть, но и зашнуровать ботинки. Слегка прихрамывая, он спустился следом за Лойкотом к подножию горы и остановился, чтобы перевязать шнурки, а когда выпрямился и посмотрел вверх, то увидел на выступе женский силуэт. Лейтенант поднял руку в прощальном жесте, она не ответила — повернулась и скрылась из виду.

Кожа на подошвах загрубела достаточно быстро, и вскоре он мог не только поспевать за юным проводником, но и соперничать с ним в скорости. Шаг у мальчишки был широкий, легкий, он как будто не шел по земле, а летел над ней. И при этом комментировал все, что видел, так что рот у него не закрывался. Лойкот не пропускал ничего, и там, где Леон видел размытое серое пятно, его живой, ясный взгляд замечал даже лесную антилопу куду, притаившуюся в густой чаще на расстоянии трехсот ярдов.

Равнина, по которой они шли, изобиловала зверьем. Пренебрегая скачущими вокруг маленькими антилопами, паренек удостаивал своим вниманием только объекты покрупнее. Проведя неделю среди масаи, Леон, с детства отличавшийся способностью к языкам, понимал его болтовню без труда.

Выходя из деревни, они не захватили с собой никаких продуктов, что поначалу беспокоило Леона. Как вскоре выяснилось, тревожился он зря: Лойкот «подавал к столу» весьма разнообразные, хотя порой и довольно странные блюда, включая каких-то маленьких птичек и их яйца, саранчу и прочих насекомых, дикие фрукты и корешки. Однажды его добычей стала вспорхнувшая из травы шпорцевая куропатка, которую он поразил посохом прямо в воздухе. В другой раз юный охотник принес крупного варана, за которым пробежал по вельду не меньше полумили, прежде чем забил пресмыкающееся насмерть. Мясо варана напоминало вкусом курицу, и его хватило на три дня, хотя к концу останки уже колонизировали какие-то переливчатые голубые мухи и их жирное белое потомство.

Каждый вечер путники ложились у небольшого костра, укрываясь от ночной прохлады шукой, и просыпались рано, когда в предрассветном небе еще висела яркая утренняя звезда. Третье утро ничем не отличалось от двух предыдущих. Солнце еще не поднялось над горизонтом и лишь слегка рассеяло ночную тьму, когда Лойкот вдруг остановился и указал на акацию, до которой оставалось ярдов пятьдесят.

— Что такое? — спросил Леон.

— Ты разве не видишь? Раскрой глаза, М'бого.

Лойкот протянул посох, и только тогда Леон заметил в бурой траве между ними и деревом два черных клока, а присмотревшись, разглядел огромного льва. Растянувшись на брюхе, зверь, бесстрастно наблюдал за ними желтыми глазами. Выдавшие его черные клочки были кончиками ушей.

— Господи Боже!.. — прошептал Леон, невольно отступая.

Лойкот рассмеялся.

— Он знает, что я масаи, и убежит, как только я его окликну. — Парнишка помахал посохом. — Эй, Старый, скоро день моего испытания. Вот тогда мы и встретимся. Посмотрим, кто из нас лучше.

Лойкот имел в виду обязательное испытание на храбрость. Чтобы считаться мужчиной и иметь право воткнуть копье перед дверью любой понравившейся ему женщины, юный морани должен выйти один на один против льва и убить его ассегаем.

— Убойся меня, скотокрад. Убойся, потому что я — твоя смерть!

Он выставил посох наподобие копья и легкой, танцующей походкой двинулся к зверю. К величайшему изумлению Леона, хищник вскочил, угрожающе рыкнул и исчез в траве.

— Ты видел, М'бого? — возликовал Лойкот. — Видел, как Симба испугался меня? Видел, как он убежал от меня? Он знает, что я морани. Знает, что я — масаи!

— Ты просто чокнутый! — Леон разжал кулаки. — По твоей милости нас обоих слопают.

Напряжение и страх схлынули, и он с облегчением рассмеялся. Вспомнились и сказанные перед расставанием слова Лусимы. Масаи веками охотились на львов, безжалостно, поколение за поколением, преследуя этих хищников, и, может быть, страх перед охотниками как-то укоренился в памяти зверей? Может быть, высокий человек в красной шуке воспринимался ими как смертельная угроза?

Лойкот высоко подпрыгнул, изобразил триумфальный пируэт и повел лейтенанта дальше на север, продолжая сыпать наставлениями и поучениями. Замечая крупный след, он указывал на него и мимоходом описывал оставившего его зверя. И каждый раз Леона поражала глубина знания пареньком дикого мира и обитающих в нем тварей. Объяснение было простое: едва научившись ходить, мальчишка присматривал и ухаживал за стадами племени. Маниоро рассказывал, что даже самые младшие из пастухов могут днями идти по следу отбившегося животного и не терять его ни в вельде, ни в горах. Тем не менее Лойкот восхитил Леона еще раз, когда, остановившись на минутку, обвел концом посоха едва заметный отпечаток огромной круглой лапы. Солнце пропекло это место, и землю покрывала крошка глинистого сланца и кремневая галька. Без помощи мальчишки лейтенант никогда бы не распознал след слона.

— Этого я знаю, — продолжал Лойкот. — Много раз его видел. Бивни у него вот такие… — Он прочертил линию, сделал три больших шага и прочертил вторую. — Большой серый вождь.

Большой серый вождь… А что говорила Лусима? Ты должен пойти дорогой великих серых, которые не люди. Тогда эта фраза озадачила Леона, но теперь он вдруг понял: она имела в виду слонов!

Продолжая путь на север, Леон снова и снова возвращался к ее совету. Охота всегда увлекала его и манила. В отцовской библиотеке было немало книг, написанных знаменитыми охотниками. Читая их, он переживал те же приключения, что и Бейкер, Селоус, Гордон-Камминг, Корнваллис Харрис. Желание испытать нечто подобное и стало одной из причин того, что он записался в КАС, а не пошел по стопам отца, для которого любой вид деятельности, не направленный на обогащение, был «бездельем». С другой стороны, некоторые армейские чины только поощряли младших офицеров к участию в охоте на крупного зверя. Тому же капитану Корнваллису Харрису, служившему в Индии, дали, например, годичный отпуск, чтобы он смог поохотиться в неизведанных дебрях Южной Африки. Леон горел желанием посостязаться со своими героями, однако до сих пор такой возможности не предоставлялось.

Поступив на службу в КАС, он не раз и не два обращался к начальству с просьбой о краткосрочном отпуске, но командир батальона и его непосредственный начальник, майор Снелл, даже не рассматривал эти обращения.

— Если вы полагали, Кортни, что вступаете в армию для участия в большом сафари, то сильно ошиблись. Возвращайтесь к своим обязанностям. И запомните, я и слышать не желаю о подобной чепухе.

Так что до сих пор на охотничьем счету Леона было лишь несколько маленьких антилоп, газелей Гранта и Томсона, которых он подстрелил во время патрулей, чтобы накормить своих аскари. С замиранием сердца смотрел молодой лейтенант на разгуливающих вокруг великолепных животных — вот бы поохотиться когда-нибудь на них.

Может быть, советуя «пойти дорогой великих серых», Лусима имела в виду, что он должен стать охотником за слоновой костью? Заманчивая перспектива. Думая об этом, Леон уже веселее шагал за неунывающим Лойкотом. Жить приятнее, когда у тебя есть цель. В своем первом бою он проявил себя вполне достойно. Маниоро жив. Впереди замаячила новая карьера. А что самое приятное, в Найроби его дожидалась Верити О'Хирн. Да, жизнь хороша.

На пятый день Лойкот повернул на восток. Равнина сменилась лесистыми холмами, поднимаясь на которые они заглядывали в лежащие впереди мелкие долины. И вот в меркнущем свете вечернего солнца блеснуло что-то металлическое. Заслонившись козырьком ладони, Леон всмотрелся в даль.

— Да, М'бого, — кивнул Лойкот. — Это она, твоя железная змея.

Над далекими вершинами деревьев появлялись и растворялись черные клубочки дыма. Потом тишину прорезал печальный крик парового свистка.

— Дальше я с тобой не пойду — здесь даже ты не заблудишься, — с важным видом изрек Лойкот. — Мне надо возвращаться — кто-то ведь должен присматривать за стадом.

Лейтенант проводил пастушка грустным взглядом. Благодаря ему путешествие получилось и приятным, и познавательным. Впрочем, печалиться было некогда. Он повернулся и торопливо спустился с холма.

Высунувшись из окна кабины локомотива, машинист увидел далеко впереди стоящего на рельсах человека. Судя по охряно-красной шуке, это был масаи. Когда состав подошел ближе, незнакомец распахнул одежду, и машинист понял, что перед ним белый, и даже заметил уцелевшие лохмотья хаки. Он ухватился за рычаг тормоза, и тяжелые колеса завизжали и заскрипели, высекая искры из стальных рельсов. Выбросив облако пара, состав медленно остановился.

Майор Фредерик Снелл, командир 3-го батальона 1-го полка КАС, не соизволил оторваться от лежавшего перед ним документа, когда в его кабинет ввели под конвоем лейтенанта Леона Кортни.

Снелл был староват для занимаемой должности, хотя и успел повоевать в Судане против Махди и в Южной Африке против буров. Впрочем, ни в одной ни в другой кампании отличиться ему не довелось, и теперь майор со страхом ожидал отставки, к которой приближал его каждый прожитый день. На армейскую пенсию он мог позволить себе разве что скромный домишко в каком-нибудь Брайтоне или Борнмуте, чтобы провести там остаток дней с женой, которой уже перевалило за сорок. Свои лучшие годы Мэгги Снелл прожила в армейских казармах, в не самом полезном для здоровья тропическом климате, иссушившем ее кожу, испортившем характер и заточившем язычок.

Снелл был невелик ростом и невзрачен. Волосы, некогда ярко-рыжие, поблекли, выгорели и повыпали, оставив как напоминание о себе жиденькую белую бахрому вокруг веснушчатой плеши. Рот был широкий, но губы узкие. Круглые, бледно-голубые, навыкате, глаза оправдывали приклеившееся к нему прозвище — Фредди-Лягушонок.

Майор шумно, с причмоком, пососал забытую во рту трубку. На столе перед ним лежал исписанный от руки лист. Дойдя до конца, Снелл нахмурился, вынул трубку и постучал ею о стену, оставив на белой побелке желтую никотиновую кляксу. Трубка вернулась в рот, а внимание майора к первой странице документа. Еще раз, с показным вниманием, пройдясь взглядом по начальным строчкам, он аккуратно сложил бумаги и наконец-то поднял голову.

— Арестованный! Смирно! — гаркнул во всю глотку сержант Мфефе, командовавший конвойной командой.

Леон врезал стертые каблуки в цементный пол и вытянулся в полный рост.

Снелл смерил его презрительным взглядом. Лейтенанта Кортни арестовали тремя днями ранее, когда он самолично явился к главным воротам штаба, и с тех пор содержали в тюремном бараке — во исполнение приказа командира батальона. Ни переодеться, ни побриться ему не разрешили. Щеки и подбородок арестанта покрывала густая темная щетина, рубашка окончательно обтрепалась и почернела от грязи. Рукава отсутствовали, штанины жестоко пострадали от колючек. И все равно, даже в таком непрезентабельном виде и незавидном положении арестанта, лейтенант раздражал майора одним своим присутствием. И в лохмотьях Леон Кортни оставался высоким, могучим, и при этом от него исходило ощущение наивной самоуверенности. Супруга майора, крайне редко хвалившая кого-то или что-то, обронила как-то с грустью, что молодой Кортни изумительно хорош собой.

— С его появлением здесь не одно сердечко затрепетало, — поведала она мужу. — Это я тебе точно скажу.

«Что ж, — думал майор Снелл, с ненавистью и злобой глядя на арестанта, — больше они трепетать не будут — уж я об этом позабочусь!»

— Итак, Кортни, — молвил он наконец и постучал пальцем по бумагам, — на сей раз ты превзошел себя самого. Я прочитал твой рапорт, и ничего, кроме удивления, он у меня не вызвал.

— Так точно, сэр! — подал голос Леон.

— В такое невозможно поверить. — Снелл покачал головой. — Это слишком даже для такого, как ты. — Он вздохнул, скрывая за неодобрительной гримасой восторг победителя. Дождавшись мгновения триумфа — а ждать пришлось почти год, — майор желал насладиться им в полной мере. — Интересно, что скажет твой дядя, когда познакомится с этим весьма и весьма любопытным документом?

Дядя Леона, полковник Пенрод Баллантайн, был командиром полка. Намного моложе Снелла, он обошел его в служебной карьере по всем статьям. Майор понимал: еще до того, как его отправят в отставку, Баллантайна скорее всего произведут в генералы и поставят во главе дивизии в какой-нибудь приятной для жизни части империи. А потом, как само собой разумеющееся, счастливчика ждет и рыцарское звание.

Сэр Пенрод Баллантайн, чтоб ему провалиться! Снелл ненавидел полковника так же, как ненавидел его чертова племянника. Всю жизнь его обходили такие вот баллантайны. Обходили легко, даже не напрягаясь. Что ж, со старым псом тягаться поздно, зато на щенке отыграться можно.

Майор почесал лысину черенком трубки.

— Скажите, Кортни, вы понимаете, почему я приказал задержать вас сразу по возвращении в батальон?

— Сэр! — Леон вперил взгляд в стену над головой Снелла.

— Вы, наверно, хотели сказать «никак нет, сэр». Если так, то я хотел бы перечислить упомянутые в вашем рапорте события и указать, что именно вызвало у меня озабоченность. Не возражаете?

— Никак нет, сэр!

— Спасибо, лейтенант. Итак, шестнадцатого июля вы получили приказ принять под свою команду подразделение численностью в семь бойцов и отправиться в Ниомби для противодействия возможным набегам со стороны мятежных нанди. Все правильно?

— Так точно, сэр!

— Выступив тогда же, шестнадцатого июля, вы прибыли к месту назначения лишь по прошествии двенадцати дней, хотя и проделали большую часть пути на поезде. От Маши до Ниомби менее ста двадцати миль, и несложные расчеты показывают, что вы проходили в сутки менее десяти миль. — Снелл поднял голову от бумажек. — Форсированным маршем это не назовешь. Согласны, лейтенант?

— Сэр, причину задержки я объяснил в рапорте, — ответил Леон, не отводя глаз от никотинового пятна над головой майора.

— Ах да! Конечно! Вы обнаружили следы крупного отряда мятежников и, нарушив полученный приказ, приняли решение задержать противника, навязав ему бой. Я верно понял ваше объяснение?

— Так точно, сэр.

— А если верно, то не соизволите ли, лейтенант, объяснить, как вы догадались, что следы принадлежат именно мятежникам, а не охотникам какого-то другого племени или беженцам из района беспорядков.

— Сэр, я полагался на мнение моего сержанта, что следы оставлены нанди.

— И вы согласились с такой оценкой?

— Так точно, сэр. Сержант Маниоро — опытный следопыт.

— И вы шесть дней гонялись за этими мифическими повстанцами?

— Сэр, нанди направлялись прямиком к миссии в Накуру. Я посчитал, что они могут напасть на поселок, и решил, что мой долг — помешать им в этом.

— Ваш долг — исполнять приказ. Исполнили бы приказ, не попали бы в ловушку.

— Сэр, нанди поняли, что мы идем за ними, разделились на несколько небольших отрядов и рассеялись по бушу. Тогда мы повернули и пошли в Ниомби.

— Как вам и было приказано?

— Так точно, сэр.

— Сержант Маниоро подтвердить вашу версию, конечно, не в состоянии, так что мне остается только поверить вам на слово, — продолжал Снелл.

— Так точно, сэр!

— Итак, — майор заглянул в бумажки, — вы повернули наконец к Ниомби.

— Так точно, сэр!

— И что же вы обнаружили? Что за время ваших блужданий миссия подверглась разграблению, а миссионер и его семья убиты. А потом поняли, что и сами попали в ловушку. И как вы поступили? Поджали трусливо хвост и сбежали, оставив своих людей без командования, изменив воинскому долгу.

— Не было этого, сэр! — не удержавшись, гневно воскликнул Леон.

— А ваша несдержанность, лейтенант, есть прямое нарушение субординации.

Хорошие слова, «нарушение субординации». Снелл покатал их на языке, как глоток доброго кларета.

— Извините, сэр. Я не хотел.

— Тем не менее что есть, то есть. Итак, вы не согласны с моей оценкой событий в Ниомби. У вас есть свидетели, которые могли бы подтвердить вашу версию событий?

— Так точно, сэр. Сержант Маниоро.

— Конечно. Как я мог забыть, что, бросив своих людей в Ниомби, вы унесли на спине этого самого сержанта, обогнали целую армию мятежников и доставили его на подконтрольные масаи территории. — Снелл плотоядно усмехнулся. — При этом следует отметить, что унесли вы его в противоположном Найроби направлении, а потом еще и оставили у матери. У матери! Надо же. — Он хмыкнул. — Как трогательно. — Майор раскурил трубку, попыхтел. — Прибывшее в Ниомби через много дней после учиненного нанди побоища подкрепление нашло ваших людей в таком состоянии, что опознать их было невозможно. Те, кому не отрезали голову, пострадали от стервятников и гиен. Думаю, там же, среди трупов, остался и ваш сержант. С ними, а не со своей матерью, как вы утверждаете. Я также думаю, что, дезертировав с поля боя, вы скрывались в лесу, а сюда явились, когда осмелели, сочинили эту историю и набрались наглости предложить ее мне.

— Никак нет, сэр.

Леон дрожал от гнева, костяшки сжатых в кулаки пальцев побелели, и ему с трудом удавалось держаться по стойке «смирно».

— С первого дня пребывания в батальоне вы открыто пренебрегали воинской дисциплиной и демонстрировали неуважение к власти. Куда больше, чем обязанности младшего офицера, вас интересовали легкомысленные забавы вроде поло и охоты. Ясно, что исполнять вышеуказанные обязанности вы считаете ниже своего достоинства. Мало того, вы откровенно пренебрегаете общепринятыми нормами приличий. Вообразили себя ловеласом, а ваше поведение возмущает всю колонию.

— Сэр, вы предъявляете мне ничем не подкрепленные обвинения.

— Ничем не подкрепленные? Что ж, я их подкреплю. Вы, вероятно, еще не знаете, что во время вашего затянувшегося отсутствия губернатор колонии счел своим долгом позаботиться о некоей молодой вдове и защитить ее от ваших домогательств, отправив на родину. В Найроби вами крайне недовольны. Вы, сэр, отъявленный негодяй. Вы никого и ничего не уважаете.

— Отправили на родину? — Леон побледнел, хотя из-за грязи и щетины это и осталось незамеченным. — Верити отослали домой?

— Ага, знаете, о ком речь. Да, бедная миссис О'Хирн возвратилась в Англию. Отбыла неделю назад.

Сообщив новость, Снелл выдержал паузу — его распирало от радости. Вообще-то он сам привлек внимание губернатора к этой грязной истории. Майору всегда нравилась Верити О'Хирн. Нет, не так — он находил ее дьявольски соблазнительной и после смерти мужа часто предавался мечтам, в которых утешал и защищал несчастную вдову. Не раз и не два он украдкой любовался ею, когда она пила чай с его женой и другими членами Женского института. Такая юная, милая, веселая. И рядом с ней Мэгги Снелл — старая, некрасивая, раздражительная. Когда до него дошли слухи о ее шашнях с одним из его лейтенантов, Снелл очень удивился. Потом очень разозлился. Добродетель и репутация Верити О'Хирн оказались под угрозой, и его долг состоял в том, чтобы защитить ее. И он отправился к губернатору.

— Так вот, Кортни, никаких доказательств я вам предъявлять не намерен. Дело теперь за трибуналом. Ваши бумаги переданы капитану Робертсу из 2-го батальона. Он согласился выступить в роли обвинителя. — Эдди Робертс был одним из любимчиков Снелла. — Вам будут предъявлены обвинения в дезертирстве, трусости, нарушении служебного долга и неисполнении приказа вышестоящего офицера. Защитником выступит второй лейтенант Сэмпсон из того же батальона. Знаю, вы друзья, так что, думаю, возражать не станете. Найти третьего оказалось не так-то легко. Сам я, разумеется, участвовать в заседании не могу, поскольку мне нужно будет давать показания, а большинство офицеров заняты в операциях против повстанцев. К счастью, в порту Момбасы пришвартовался лайнер «Пи энд Оу». Идет из Индии в Саутгемптон, на борту офицеры-отпускники. Простоит здесь весь уик-энд. Я договорился с полковником и двумя капитанами; приедут из Момбасы в Найроби поездом — вот вам и полный состав. Ждем сегодня в восемнадцать ноль-ноль. В Момбасу им нужно вернуться к пятнице, так что заседание начнем завтра утром. Я пришлю к вам лейтенанта Сэмпсона, чтобы вы смогли проконсультироваться и подготовиться к защите. Приведите себя в порядок, Кортни. Какое жалкое зрелище. От вас воняет. Умойтесь, почиститесь и завтра утром будьте готовы предстать перед трибуналом. До тех пор считайте, что вы под домашним арестом.

— Сэр, я требую встречи с полковником Баллантайном. И мне нужно больше времени для подготовки защиты.

— Очень жаль, Кортни, но полковника в Найроби в данный момент нет. Отбыл на подавление беспорядков с 1-м батальоном. Нанди необходимо преподать суровый урок за побоище в Ниомби. Ждать его возвращения в ближайшие недели не приходится. После того как полковник погасит последние очаги восстания и вернется, ему будет сообщено о вашей просьбе. — Снелл холодно улыбнулся. — Это все. Арестованный, вольно!

— Караул, смирно! — проревел сержант Мфефе. — Крру-гом! Шагом 'арш! Левой… левой…

Через несколько секунд лейтенанта уже вели под конвоем через парадный плац по направлению к офицерским квартирам. Все происходило так быстро, что он не успевал привести в порядок мысли.

Леон жил в рондавеле, однокомнатном, круглой формы, строении с соломенной крышей. Располагалось оно среди вытянувшихся в линию себе подобных. Каждый такой домишко занимал неженатый офицер. У двери сержант Мфефе остановился, лихо откозырял и, пряча глаза, негромко сказал на кивахили:

— Мне жаль, что так случилось, лейтенант. Знаю, вы не трус.

За двадцать пять лет службы сержанту еще ни разу не доводилось арестовывать и брать под стражу одного из своих офицеров, и в сложившейся ситуации он чувствовал себя не в своей тарелке, как будто его унизили, заставив сделать что-то постыдное.

В роте Леон пользовался популярностью — подчиненные всегда радовались успехам своего лейтенанта в крикете и поло, а отдавая честь, всегда добавляли ослепительную африканскую улыбку, — и все же слова сержанта глубоко его тронули.

— Когда вы ушли, — скрывая смущение за торопливостью, добавил Мфефе, — к главным воротам приходила какая-то леди. Она оставила для вас коробку и попросила, чтобы я обязательно передал ее вам. Я принес ее в вашу комнату и положил около кровати.

— Спасибо, сержант.

Леон сконфуженно отвернулся и переступил порог скромно обставленной комнаты. Из мебели здесь были железная кровать с москитной сеткой, подвешенной к потолочной балке, одна-единственная полка и комод, переделанный из старого ящика. В комнате царили порядок и чистота. Стены, как видно, недавно побелили известью, пол блестел, натертый воском. Все его вещи были аккуратно разложены на полке над кроватью, о чем позаботился Ишмаэль, который и в отсутствие постояльца не изменял себе. Единственным посторонним и потому еще не имеющим закрепленного за собой постоянного места предметом был прислоненный к стене длинный кожаный футляр.

Леон опустился на кровать. Столько несчастий на голову, и все сразу. Впору отчаяться. Он рассеянно потянулся за футляром, положил его на колени. Дорогая кожаная обшивка местами потерлась — похоже, футляру пришлось немало путешествовать. В пользу этого говорили и наклеенные сбоку ярлыки пароходных компаний. Ключи от трех крепких латунных замков висели на ручке. Воспользовавшись ими, Леон открыл замки, поднял крышку и с изумлением уставился на содержимое футляра. В углублениях обитого зеленым сукном днища лежали компоненты охотничьего ружья и прилагающиеся к нему шомпол, масленка и прочие аксессуары. К внутренней стороне крышки была привинчена металлическая табличка:

«Холланд энд Холланд»

Производители ружей, винтовок и пистолетов

98, Нью-Бонд-стрит. Лондон.

Бережно и осторожно, как того и требовала почтенная марка, Леон собрал винтовку, вставил стволы, скрепил их с цевьем. Провел ладонью по смазанному маслом и гладкому как шелк ложу орехового дерева. Потом поднял ружье и прицелился в маленького геккона, повисшего головой вниз на дальней стене. Приклад идеально вошел в плечо. Мушка в прорези прицела накрыла голову ящерицы.

— Бац, бац — убит, — сказал Леон и рассмеялся — в первый раз после возвращения в батальон.

Он опустил ружье и прочитал выгравированную на стволах надпись. «Х&Х ройял. 470 нитро-экспресс». Внимание привлекла вставленная в приклад овальной формы инкрустация из чистого золота. Выгравированные на ней буквы обозначали первого владельца оружия: П. О'Х.

— Патрик О'Хирн, — прошептал лейтенант.

Великолепное оружие принадлежало погибшему мужу Верити. Он бережно положил ружье на подушку, взял конверт, прикрепленный к зеленому сукну с внутренней стороны крышки, отковырнул ногтем сургучную печать и достал два сложенных листка. Первый был датирован 29 августа 1909 года.

Тем, кого это может касаться. Ружье с серийным номером 1863 продано мною лейтенанту Леону Кортни, от которого получена в качестве оплаты полная и окончательная сумма, двадцать пять гиней. Подписано: Верити Эбигейл О'Хирн.

Составив этот документ, Верити сделала Леона законным владельцем оружия, и теперь уже никто не мог оспорить его право собственности. Он открыл второй конверт. Здесь никакой даты не было, и почерк, мелкий и неровный, мало напоминал тот, которым она написала расписку. Две чернильные кляксы подтверждали, что писалось письмо в спешке и сильном волнении.

Милый, милый Леон!

Когда ты возьмешь в руки это письмо, я буду на пути в Ирландию. Не хотела возвращаться, но выбора мне не оставили. В глубине души я понимаю, что тот, кто отсылает меня домой, прав и что так оно к лучшему. В следующем году мне исполнится тридцать, а тебе всего лишь девятнадцать, и ты всего лишь лейтенант. Уверена, когда-нибудь ты станешь генералом, твою грудь украсят медали, а имя будет овеяно славой, но я к тому времени превращусь в старуху. Мне нужно уезжать. Мой дар тебе — свидетельство моих чувств. Иди дальше и забудь меня. Ищи счастья где-нибудь еще. Я же удержу тебя в памяти так крепко, как держала когда-то в объятиях.

Вместо подписи — одна буква «В». Леон прерывисто вздохнул и, сдерживая подступившие к глазам слезы, стал перечитывать письмо. На последней строчке в дверь вежливо постучали.

— Кто там?

— Это я, эфенди.

— Минутку, Ишмаэль.

Леон поспешно вытер слезы тыльной стороной ладони, спрятал письмо под подушку и убрал ружье в футляр, а футляр задвинул под кровать.

— Входи же, возлюбленный Пророка, — крикнул он.

Ишмаэль, правоверный мусульманин и коренной суахили, вошел в комнату с цинковой ванной на голове.

— С возвращением вас, эфенди. Вы вернули солнце в мое сердце.

Поставив ванну на пол, он принялся наполнять ее горячей водой, которую брал из бака, стоящего на костре позади домика. Потом, чтобы не терять времени, пока кипяток будет остывать до приемлемой температуры, развернул простыню, накинул ее Леону на плечи и, вооружившись ножницами и щеткой, взялся на стрижку. Дело это было непростое, поскольку волосы на голове лейтенанта слиплись от пота и покрылись коркой пыли. Работал Ишмаэль, как всегда, ловко и быстро, а когда закончил, удовлетворенно кивнул и принес глиняную чашку и бритву. Сначала он намылил жесткую щетину мягким мылом, потом взбил пену и, наконец, заточив лезвие, вручил бритву Леону. Пока лейтенант брился, Ишмаэль стоял перед ним, держа в руках маленькое зеркальце.

— Ну как я теперь выгляжу? — поинтересовался Леон, когда слуга снял с его плеч простыню.

— Ваша красота ослепит гурий рая, — торжественно заявил Ишмаэль, пробуя воду одним пальцем. — Готова.

Леон стащил с себя провонявшие лохмотья, швырнул их в дальний угол и, подойдя к ванне, со вздохом наслаждения опустился в горячую воду. Поскольку ванна была невелика, сидеть в ней приходилось, поджав колени. Ишмаэль, собрав грязную одежду, удалился, но дверь оставил открытой. Через минуту в комнату, даже не постучав, ввалился Бобби Сэмпсон.

— Творение красоты — радость на века, — с ухмылкой изрек он.

Высоченный, немного нескладный, но дружелюбный и приветливый, Бобби был всего лишь на год старше Леона. Самые младшие офицеры в полку, они сошлись с первых дней знакомства, хотя в основе завязавшейся дружбы лежал прежде всего инстинкт выживания. Скрепила дружбу совместная покупка у одного индуса, владельца небольшой кофейной плантации, ветхого, битого-перебитого автомобиля «воксхолл». За старичка пришлось выложить три фунта и десять шиллингов — едва ли не все их объединенные накопления. Приложив немало стараний, работая допоздна, они восстановили его почти в прежнем блеске.

Едва войдя, Бобби плюхнулся на кровать, заложил руки за голову, скрестил ноги и с минуту разглядывал геккона, который висел теперь у него над головой.

— Ну что, старичок, похоже, ты все-таки вляпался в неприятности. Что? Наверное, уже знаешь, что Фредди-Лягушонок намерен предъявить тебе кучу обвинений. Мне случайно удалось заполучить список. Что? — Бобби сунул руку в карман мундира, вытащил какие-то смятые бумажки и, разгладив их на груди, помахал перед Леоном. — Тут есть весьма любопытные детали. Признаюсь, твоя испорченность производит сильное впечатление. Плохо то, что мне приказано тебя защищать. Что?

— Ради бога, Бобби, прекрати. Твое «что» жутко меня бесит.

Бобби изобразил раскаяние.

— Извини, старик. Признаюсь, понятия не имею, что со всем этим делать.

— Ты идиот.

— Согласен, но с этим ничего не поделаешь. Мама уронила меня в детстве головой на пол. Что? Не знал? Ладно, давай к делу. Как по-твоему, что я должен говорить?

— Ты должен ошеломить судей остроумием и эрудицией.

С приходом Бобби градус настроения пошел вверх — за нескладным фасадом скрывался острый, проницательный ум.

— Запасы остроумия и эрудиции на данный момент малость истощились, — вздохнул Бобби. — Что еще у нас есть?

Леон поднялся из ванны, расплескивая по полу мыльную воду. Бобби, скрутив в комок оставленное Ишмаэлем полотенце, запустил им другу в голову.

— Для начала давай вместе прочитаем обвинения, — предложил Леон, заворачиваясь в полотенце.

— Блестящая идея, — обрадовался Бобби. — Всегда подозревал, что в тебе спит гений.

Леон натянул штаны.

— Здесь и посидеть-то не на чем, — проворчал он. — Подвинь-ка свою жирную задницу.

Бобби подтянулся, освобождая место для друга, и Леон сел рядом с ним. Листки разложили на коленях.

Когда стемнело, Ишмаэль принес и подвесил к потолку круглую лампу. Некоторое время они еще работали при ее чахлом, желтоватом свете, пока Бобби не стал зевать и тереть глаза. Наконец он достал из кармана часы и откинул крышку.

— Послушай, уже за полночь, а нам надо быть в суде к девяти. На сегодня хватит. Кстати, хочешь знать, каковы твои шансы получить оправдательный приговор?

— Большого желания нет, — ответил Леон.

— Если бы ты назвал один к тысяче, я бы, пожалуй, и двух полупенни не поставил. Другое дело, если бы нам удалось разыскать этого твоего сержанта. История могла бы предстать совсем в ином свете.

— Держи карман шире, так он и появится. Сержант Маниоро сейчас в нескольких сотнях миль отсюда.

Для проведения судебного заседания был задействован зал офицерской столовой. За столом на помосте расположились трое судей. Ниже поставили еще два: один — для защиты, а другой — для обвинения. В небольшом помещении было жарко. Слуга на веранде тянул за веревку, которая уходила в дыру в потолке и посредством блоков и шкивов передавала усилие висящему над судейским столом вентилятору. Лопасти монотонно вертелись, шевеля тяжелый, дремотный воздух и создавая иллюзию прохлады.

Со своего места за столом защиты Леон Кортни рассматривал судей. Предъявленные ему обвинения в трусости, дезертирстве, преступной халатности и неисполнении приказов старшего офицера вполне тянули на высшую меру наказания: расстрел. От этой мысли становилось не по себе. Люди на возвышении держали в своих руках его судьбу: жить или умереть.

— Смотри в глаза и говори громче, — прошептал, прикрываясь блокнотом, Бобби. — Так мне всегда отец говорил.

Сказать, что судьи излучали человечность и сочувствие, было бы неверно. В центре сидел самый старший, индийский полковник, приехавший из Момбасы утренним поездом. Поездка, похоже, не пошла ему на пользу, на что указывало унылое и кислое, как бывает при несварении, выражение лица. С этим выражением плохо вязалась пышная форма 11-го Бенгальского уланского полка. На груди — два ряда орденских лент, сапоги для верховой езды начищены до блеска, хвост яркого шелкового тюрбана переброшен через плечо. Лицо красное из-за солнца и виски, глаза горят, как у леопарда, смазанные воском кончики усов лихо закручены вверх.

— Настоящий людоед, — прошептал, проследив за взглядом друга, Бобби. — Вот кого нам нужно убедить в первую очередь. И можешь мне поверить, это будет нелегко.

— Джентльмены, мы готовы? — прогремел старший судья, поворачиваясь к сидевшему за столом обвинения Эдди Робертсу. — Начнем?

— Так точно, полковник, — почтительно поднявшись, ответил Робертс.

Он давно ходил в любимчиках у Лягушонка Снелла, за что и был избран обвинителем.

Председатель перевел холодный взгляд на стол защиты.

— А что у вас?

Бобби так торопливо вскочил со стула, что аккуратно сложенная стопка листочков вспорхнула и веером разлетелась по полу.

— Вот беда! — смущенно пробормотал он, опускаясь на колено, чтобы собрать бумажки. — Прошу извинить, сэр.

— Вы готовы?

В тесной комнате бас полковника Уоллеса звучал корабельной сиреной.

— Да, сэр. Готовы.

Бобби воззрился на полковника снизу вверх, прижимая к груди собранные листки и отчаянно краснея.

— Времени у нас в обрез, не неделю ж сидеть. Так что давайте к делу, молодой человек.

Адъютант, совмещавший в этот день обязанности писаря и судебного секретаря, зачитал список предъявленных лейтенанту Кортни обвинений, после чего слово было предоставлено Эдди Робертсу. Держался Эдди уверенно, говорил четко и убедительно. Судьи слушали его внимательно.

— А Эдди хорош, черт его дери, — уныло прошептал Бобби. — Что?

После вступительной части Эдди вызвал первого свидетеля обвинения, майора Снелла, который, отвечая на его вопросы, подтвердил изложенные факты. Потом Эдди попросил майора дать обвиняемому служебную характеристику, рассказать о том, как лейтенант исполнял обязанности до отправки в Ниомби. Снелл был слишком хитер, чтобы выставить себя откровенным недоброжелателем, предвзято относящимся к провинившемуся лейтенанту. Тем не менее его сдержанный, весьма прохладный отзыв прозвучал недвусмысленным осуждением.

— Отвечая на этот вопрос, я отметил бы, что лейтенант Кортни мастерски играет в поло и увлекается охотой на крупного зверя. Эти забавы отнимают у него много времени, которое можно было бы использовать с большей пользой.

— А поведение вне службы? Не был ли лейтенант Кортни замешан в каких-либо скандалах?

Бобби моментально вскочил.

— Возражение, мистер председатель. Вопрос подразумевает ответ, основанный на догадках и слухах. Поведение моего подзащитного в свободное от службы время не имеет никакого отношения к предъявленным обвинениям.

— Что скажете?

Полковник Уоллес выжидающе посмотрел на Эдди Робертса.

— Полагаю, сэр, моральная репутация обвиняемого имеет самое непосредственное отношение к делу.

— Возражение отклонено. Свидетель может ответить на вопрос.

— Вопрос… вопрос… — Эдди для виду заглянул в свои заметки. — Да… Не был лейтенант Кортни замешан в каких-либо скандалах?

Именно этого вопроса Снелл и ждал.

— Вообще-то один неприятный инцидент действительно имел место. Дело связано с молодой женщиной, вдовой. Непристойное поведение обвиняемого не только бросило тень на честь полка, но и вызвало возмущение местного общества. В создавшейся ситуации губернатору колонии, сэру Чарльзу Элиоту, ничего не оставалось, как настоятельно порекомендовать упомянутой леди вернуться на родину.

Все трое судей повернулись к Леону, и выражение их лиц не сулило ничего хорошего. После смерти старой королевы прошло всего лишь несколько лет, и старшие поколения, несмотря на пикантную репутацию ее сына, правящего монарха, все еще находились под влиянием строгих нравов Виктории.

Бобби написал что-то на листке и подвинул блокнот к Леону. «По этому вопросу перекрестного допроса не будет. Согласен?»

Он хмуро кивнул.

После затянувшейся паузы — за это время судьи должны были, по замыслу обвинения, усвоить важность предыдущего свидетельства — Эдди взял со стола толстую книгу.

— Майор Снелл, вам знакома эта книга?

— Конечно. Это батальонная книга приказов.

Эдди открыл книгу на заложенной странице и зачитал отрывок, из которого следовало, что Леону с отделением поручалось отбыть в бому Ниомби. Закончив, он снова обратился к своему свидетелю:

— Майор Снелл, вы этот приказ отдали обвиняемому?

— Да.

Эдди кивнул и, заглянув в книгу, процитировал:

— «…должно проследовать к месту назначения как можно быстрее…» — Он посмотрел на Снелла и повторил: — Как можно быстрее. Вы этого потребовали?

— Да.

— В данном случае обвиняемому потребовалось восемь дней, чтобы достичь места назначения. Вы считаете, что он исполнил приказ в части «как можно быстрее»?

— Нет, я так не считаю.

— Оправдывая задержку, обвиняемый сослался на тот факт, что по пути в Ниомби он наткнулся на следы отряда мятежников и счел своим долгом преследовать их. Вы согласны с тем, что это решение согласовалось с отданным вами приказом?

— Определенно нет! Лейтенант Кортни должен был во исполнение приказа идти к Ниомби для охраны находящейся там миссии.

— Как вы считаете, мог ли обвиняемый с достаточной уверенностью определить, что обнаруженные им следы оставлены именно мятежниками нанди, а не кем-то другим?

— Считаю, что не мог. Я вообще сильно сомневаюсь, что те следы были оставлены людьми. Принимая во внимание увлечение лейтенанта Кортни охотой, полагаю, что следы могли принадлежать слону, чем и объясняется интерес к ним обвиняемого.

— Возражаю, ваша честь! — запротестовал Бобби. — Предположение со стороны свидетеля.

Прежде чем судья успел вынести решение, голос подал Эдди.

— Сэр, я снимаю вопрос, — заявил обвинитель, вполне довольный уже и тем, что сумел посеять сомнение в умах членов трибунала. Затем Эдди переключился на представленный Леоном рапорт. — Обвиняемый утверждает, что хотя все его люди погибли, а сержант был ранен, он доблестно оборонял бома и ушел только после того, как нанди подожгли здание. — Эдди постучал пальцем по странице. — Здесь сказано, что, выбравшись из горящего здания, он, используя дым как прикрытие, унес сержанта на безопасное расстояние. Этому можно верить?

Снелл снисходительно улыбнулся.

— Я знаю сержанта Маниоро. Это крупный мужчина, ростом более шести футов.

— У меня здесь выписка из медицинского освидетельствования. Рост — шесть футов и три дюйма. Действительно, крупный мужчина. Согласны?

— Конечно, — кивнул Снелл. — А обвиняемый утверждает, что нес его более тридцати миль и при этом избежал встречи с мятежниками. — Он покачал головой. — Сомневаюсь, что даже лейтенант Кортни способен на такой подвиг.

— Что же, по-вашему, случилось с сержантом?

— Я считаю, что обвиняемый бросил его в Ниомби с остальными бойцами и сбежал один.

— Возражение! — Бобби снова вскочил со стула. — Свидетель лишь высказывает собственное предположение!

— Возражение принято. Секретарю следует вычеркнуть последний вопрос и ответ на него из протоколов заседания, — сказал полковник, бросив, однако, неодобрительный взгляд в сторону Леона.

Эдди Робертс справился со своими заметками.

— Мы знаем, что посланная в Ниомби колонна не нашла тело сержанта. Как вы объясняете данный факт?

— Должен поправить вас, капитан Робертс. Нам лишь известно, что сержанта не удалось опознать среди убитых. А это совсем другое дело. В сгоревшем доме было обнаружено несколько трупов, но все они сильно обгорели. Другие были изуродованы мятежниками до неузнаваемости и даже обезглавлены. Следует помнить и о том, что останки пострадали от хищных птиц и гиен. Возможно, сержанта просто не опознали.

Бобби устало потер лицо.

— Возражаю. Предположение.

— Поддерживаю. Пожалуйста, майор, придерживайтесь фактов.

Снелл и Робертс переглянулись — они явно были довольны собой.

— Если сержант Маниоро все же спасся с помощью обвиняемого, — сухим, казенным голосом продолжал Эдди, — где, по-вашему, он может сейчас находиться?

— Не могу знать.

— Может быть, он в родной деревне? Навещает мать, как утверждает в своем рапорте обвиняемый?

— На мой взгляд, это крайне маловероятно. — Снелл со скорбной миной покачал головой. — Боюсь, мы никогда не увидим сержанта Маниоро.

В перерыве на ленч судьи отдали должное холодной жареной куропатке и отведали шампанского на широкой веранде офицерской столовой. После ленча слушание возобновилось. Эдди и Снелл еще пару часов продолжали играть в обвинителя и свидетеля. Наконец капитан повернулся к старшему судье:

— Ваша честь, я закончил. У меня больше нет вопросов к свидетелю.

Все прошло по плану; Эдди был доволен собой и не пытался скрывать этого.

— Лейтенант? У вас есть вопросы к свидетелю обвинения? — спросил полковник, доставая из кармана часы. — Я хотел бы закончить все к завтрашнему вечеру. Нам еще нужно вернуться в Момбасу и успеть на корабль, который уходит в пятницу вечером.

Судя по всему, для себя председатель уже все решил.

Бобби попытался рассеять сложившееся у судей мнение, забросав Снелла вопросами, но из этого ничего не получилось — в первую очередь из-за слабости его собственной позиции. Майор держался уверенно, а отвечал таким снисходительным тоном, будто разговаривал с несмышленым ребенком. Несколько раз он обменивался с судьями заговорщическими взглядами.

В конце концов полковник снова извлек золотые часы и громогласно объявил:

— Джентльмены, на сегодня достаточно. Возобновим заседание завтра в девять утра.

С этими словами он поднялся и, сопровождаемый двумя своими товарищами-судьями, направился к бару в задней части столовой.

— Боюсь, похвастать нечем, — признался Бобби, когда они с Леоном вышли на веранду. — Теперь все зависит от твоих завтрашних показаний.

Ишмаэль принес им обед и по бутылке пива из пристроенной к рондавелю Леона кухни. Стульев в комнате не было, так что устроились на полу. Ели без аппетита, стратегию на следующий день обсуждали также без особенного энтузиазма.

— Мне вот интересно, не упадешь ли ты в глазах местных дам, когда встанешь с повязкой на глазах к стенке? — задумчиво сказал Бобби. — Или так и останешься лихим красавчиком?

— Проваливай и не каркай! — прикрикнул на него Леон. — Мне еще выспаться надо.

Сон не шел, и он ворочался, крутился и потел чуть ли не до рассвета. В конце концов встал и зажег лампу. Потом, не одеваясь, в одних трусах шагнул к двери — общественная уборная находилась в самом конце улочки. Ступив на веранду, лейтенант едва не наткнулся на группу мужчин, сидевших на корточках прямо за дверью. Он отпрянул и поднял лампу повыше.

— Вы еще кто такие?

Гостей было пятеро, и, приглядевшись, Леон заметил, что все они одеты в охряно-красные масайские шуки.

Один из них поднялся.

— Приветствую тебя, М'бого, — сказал он, и костяные сережки блеснули в свете лампы почти так же ярко, как и его зубы.

— Маниоро! Ты какого черта здесь делаешь? — почти закричал Леон — давивший на сердце камень свалился, и его захлестнула волна радости.

— Мама Лусима послала меня. Сказала, я тебе нужен.

— А почему ж так долго? — Ему хотелось обнять сержанта.

— Я очень спешил, и братья мне помогали. — Маниоро указал на сидевших за его спиной мужчин. — За два дня дошли до Наро-Мору. Там нам разрешили сесть на поезд. Ехали на крыше. Очень быстро.

— Что ж, Мама права. Брат, мне очень нужна твоя помощь.

— Лусима Мама всегда права, — сказал Маниоро. — А теперь скажи, что за беда с тобой приключилась? Снова будем воевать?

— Да, — ответил Леон. — Нас ждет большая война!

Пятеро масаи переглянулись — похоже, такая перспектива устраивала их как нельзя лучше.

Разбуженный голосами, из своей пристройки выбрался заспанный Ишмаэль.

— В чем дело, эфенди? Снова эти неверные? Они вам мешают? Мне их прогнать?

Одетого в шуку Маниоро слуга не узнал.

— Нет, Ишмаэль, не надо никого прогонять. Беги-ка побыстрее к лейтенанту Бобби да скажи, чтоб немедленно шел сюда. Случилось нечто чудесное. Господь услышал наши молитвы.

— Аллах велик! Милость его недоступна пониманию, — подтвердил Ишмаэль и неспешно, не теряя достоинства, потрусил к дому Бобби.

* * *

— Прошу вызвать в качестве свидетеля сержанта Маниоро! — громко, твердым голосом объявил лейтенант Сэмпсон.

В офицерской столовой повисла гробовая тишина. Судьи оторвались от своих записей и, заметно оживившись, повернулись к двери, через которую, хромая и опираясь на неуклюжий самодельный костыль, в зал вошел Маниоро. Он был в своей лучшей, парадной форме, с аккуратно наложенной свежей повязкой на бедре и босиком. Кокарда на красной феске и пряжка ремня, любовно начищенные «Браско», сияли как звезды. За ним, безуспешно стараясь скрыть довольную ухмылку, промаршировал сержант Мфефе. Подойдя к возвышению, сия живописная парочка остановилась и лихо откозыряла с интересом наблюдавшим за ними судьями.

— Сержант Мфефе будет переводить для тех, кто не силен в кисуахили, — объяснил Бобби и, когда Маниоро привели к присяге, посмотрел на переводчика. — Пожалуйста, сержант, попросите свидетеля назвать свое имя и звание.

— Я — сержант Маниоро роты С 3-го батальона 1-го полка КАС, — гордо ответил Маниоро.

Майор Снелл помрачнел и, похоже, пал духом. Он лишь теперь, с опозданием, узнал Маниоро. Не раз и не два Леон был свидетелем тому, как майор, пропустив в баре три-четыре стаканчика виски, заявлял, что не различает «эти черномазые образины». Столь уничижительные, оскорбительные замечания были типичны только для Снелла — другие офицеры никогда не позволяли себе ничего подобного по отношению к состоящим под их командой людям.

«Что ж, Лягушонок, присмотрись теперь хорошенько к этой черной образине, — с радостным злорадством подумал Леон. — Забудешь ты ее не скоро».

— Ваша честь, — обратился Бобби к старшему судье, — позвольте свидетелю давать показания сидя. Стрела попала ему в правое бедро, и, как вы сами можете убедиться, рана еще не зажила.

Взгляды присутствующих устремились на свежую повязку, наложенную утром полковым хирургом. Кое-где через бинты уже просочилась кровь.

— Конечно, пусть садится, — сказал полковник. — Кто-нибудь, принесите стул.

Все подались вперед, с любопытством ожидая продолжения. Майор Снелл и Эдди Робертс о чем-то возбужденно шептались, причем Эдди то и дело качал головой.

— Сержант, этот человек — ваш командир? — спросил Бобби, указывая на сидящего рядом Леона.

Маниоро кивнул.

— Бвана лейтенант, он мой командир.

— Вы были с ним на марше к боме Ниомби?

— Был, бвана лейтенант.

— Сержант, вам вовсе не обязательно называть меня «бвана лейтенант», — сказал ему на кисуахили Бобби.

— Ндио, бвана лейтенант, — согласился Маниоро.

Бобби снова перешел на английский.

— Будучи на марше, встречали ли вы какие-то подозрительные следы?

— Да. Мы нашли следы отряда из двадцати шести воинов нанди. Следы вели от стены долины в направлении Гелаи-Лумбва.

— Двадцати шести? Уверены?

— Конечно, уверен, бвана лейтенант, — ответил Маниоро тоном человека, чье достоинство оскорблено дурацким вопросом.

— А как вы узнали, что это был именно военный отряд?

— С ними не было ни женщин, ни детей.

— Почему вы решили, что следы оставили нанди, а не масаи?

— Ступни у нанди меньше, чем у масаи, и ходят они по-другому.

— Как по-другому?

— У них короткие шаги — они же карлики. Настоящий воин ступает сначала на пятку, а потом отталкивается от земли пальцами. Нанди шлепают ногами, как брюхатые бабуины.

— Итак, вы уверены, что следы принадлежали военному отряду нанди?

— Сомневаться в этом мог бы только ребенок или полный глупец.

— И куда они направлялись?

— В сторону миссии Накуру.

— Как по-вашему, они собирались напасть на миссию?

— Не думаю, что нанди шли туда, чтобы попить пива со священниками, — с самым серьезным выражением ответил Маниоро.

Сержант Мфефе перевел сказанное, и полковник, коротко гоготнув, покачал головой. Остальные судьи заулыбались.

Эдди был чернее тучи.

— Вы сказали обо всем этом своему лейтенанту? Обсудили с ним, что делать дальше?

— Конечно.

— И он отдал приказ преследовать нанди?

Маниоро кивнул.

— Мы шли за ними два дня, но потом подобрались слишком близко, и они догадались, что им грозит.

— Как они могли догадаться?

— В буше спрятаться было негде, и даже у нанди есть глаза, — терпеливо объяснил Маниоро.

— Тогда ваш командир и приказал прекратить преследование и идти к Ниомби. Вы не знаете, почему он не решился вступить с ними в бой?

— Двадцать шесть нанди разбежались по двадцати шести направлениям. Мой лейтенант не дурак. Он знал, что мы можем поймать одного нанди, если будем долго бегать и если нам повезет. И еще он знал, что мы спугнули их и они уже не пойдут к Накуру. Мой бвана спас миссию от нападения и не хотел терять время, гоняясь за нанди.

— Но вы потеряли почти четыре дня?

— Ндио, бвана лейтенант.

— Итак, вы пришли в Ниомби. Что вы там увидели?

— Мы увидели, что на бома напал другой отряд нанди. Они убили Тервея, его жену и ребенка. Ребенка закололи копьем, а мужчину и женщину утопили, помочившись им в рот.

Судьи внимательно слушали. Отвечая на вопросы Бобби, сержант рассказал о засаде, в которую попал их отряд, и о последовавшей за этим отчаянной стычке. Внешне бесстрастно он поведал о том, что все его соплеменники пали в бою и только они с лейтенантом пробились к боме и, укрывшись в доме, отбили атаку врага.

— Можете ли вы сказать, что во время боя ваш лейтенант вел себя как мужчина?

— Он сражался, как и подобает воину.

— Скольких врагов он убил?

— Своими глазами я видел, как он убил восьмерых нанди. Может, и больше, не знаю — сам был занят.

— Потом вас ранили. Расскажите, как это случилось.

— У нас кончались патроны. Мы решили выйти на плац и собрать боеприпасы у наших убитых аскари, которые там лежали.

— Лейтенант Кортни вышел вместе с вами?

— Он вышел первым.

— И что потом?

— Один из псов-нанди попал в меня стрелой. Вот сюда.

Маниоро подтянул штанину шортов и показал перевязанное бедро.

— И вы смогли убежать с такой раной?

— Нет.

— Как же вы спаслись?

— Бвана лейтенант, когда увидел, что я ранен, вернулся на плац и перенес меня в бому.

— Вы такой большой. Как он вас перенес?

— Я большой, потому что я масаи. Но бвана Кортни очень сильный. Его масайское имя — Буйвол.

— Что было дальше?

Маниоро подробно рассказал, как они держали оборону, как отбивались, пока нанди не подожгли здание, и как им пришлось уйти под прикрытием дыма в банановую плантацию.

— Что вы делали потом?

— Когда мы вышли из банановой рощи, я попросил, чтобы бвана оставил меня с револьвером и уходил один.

— То есть вы собирались покончить с собой, потому что не могли идти и не хотели, чтобы нанди схватили вас и поступили с вами так же, как с Тервеем и его женой?

— Я бы скорее убил себя, чем умер от рук нанди, как они того хотели, но прежде прихватил бы собой нескольких шакалов, — согласился Маниоро.

— Однако ваш командир отказался оставить вас?

— Он хотел нести меня к железной дороге. Я объяснил, что до железной дороги четыре дня пути и идти придется через земли нанди. Я сказал, что до маньяты моей матери всего тридцать миль и находится она на территории масаи, куда трусливые щенки нанди сунуться не посмеют. Я сказал, что если он решил взять меня с собой, то идти нужно туда.

— И он послушал вас и сделал так, как вы предлагали?

— Да.

— Тридцать миль? Он нес вас на спине тридцать миль?

— Может быть, немного больше. Он — сильный.

— Когда вы пришли в деревню вашей матери, почему лейтенант Кортни, оставив вас там, не вернулся немедленно в Найроби?

— Он не мог идти, потому что стер в кровь ноги. Моя мать — знаменитая целительница, обладающая большой силой. Она вылечила его своими снадобьями. Бвана Кортни ушел из маньяты сразу же, как только встал на ноги.

Бобби посмотрел на трех судей, потом снова обратился к свидетелю:

— Сержант Маниоро, какие чувства вы питаете к лейтенанту Кортни?

Масаи ответил со спокойным достоинством:

— Мой бвана и я, мы — братья по крови воинов.

— Спасибо, сержант. Больше у меня вопросов нет.

На какое-то время в комнате повисла тишина — искренний, бесхитростный рассказ Маниоро произвел сильное впечатление. Первым молчание нарушил полковник Уоллес:

— Лейтенант Робертс, у вас есть вопросы к свидетелю?

Эдди, торопливо проконсультировавшись с майором Снеллом, неохотно поднялся из-за стола.

— Нет, сэр. У меня нет вопросов к свидетелю.

— Еще свидетели будут? — осведомился председатель, многозначительно поглядывая на золотые часы. — Лейтенант Сэмпсон, приглашайте вашего подзащитного.

— С любезного согласия суда вызываю лейтенанта Кортни. Однако позволю себе заметить, что я почти закончил, а потому надолго суд не задержу.

— Рад это слышать. Можете продолжать.

Прежде чем Леон вышел к возвышению, Бобби передал ему стопку листков.

— Лейтенант Кортни, это тот самый рапорт, который вы по возвращении подали своему командиру?

Леон быстро просмотрел листки.

— Да, это мой рапорт.

— Нет ли в нем чего-то такого, что вы хотели бы убрать? Или, может быть, что-то добавить?

— Нет.

— Итак, вы подтверждаете под присягой, что ваш рапорт правдив и точен во всех деталях?

— Подтверждаю.

Бобби забрал у Леона листки и положил на стол перед судьями.

— Прошу приобщить данный рапорт в качестве доказательства.

— Уже приобщили, — язвительно заметил полковник Уоллес. — Мы все его прочитали. Задавайте ваши вопросы, лейтенант, и давайте заканчивать.

— У меня вопросов нет, ваша честь. Защите нечего добавить.

— Очень хорошо. — Полковник, не ожидавший, что Бобби закончит так быстро, был приятно удивлен. Оставался еще Эдди Робертс, и он хмуро посмотрел на него. — У вас вопросы будут?

— Нет, сэр. Вопросов к обвиняемому не имею.

— Отлично. — Уоллес впервые за все время улыбнулся. — В таком случае лейтенант Кортни может вернуться на место, а обвинение перейти к подведению итогов.

Эдди поднялся, изо всех сил тщась продемонстрировать уверенность, которой ему отчаянно не хватало.

— Мне хотелось бы привлечь внимание уважаемого суда к рапорту, точность которого обвиняемый подтвердил под присягой, и показаниям сержанта Маниоро, служащим в данном случае подкрепляющим доказательством. И один, и другой подтвердили, что обвиняемый сознательно и умышленно нарушил письменный приказ следовать как можно быстрее к миссии в Ниомби. Вместо этого он занялся преследованием отряда нанди, направлявшегося предположительно, в сторону миссии Накуру. Таким образом, обвиняемый сам признал, что отказался исполнять приказ старшего офицера. В этом никаких сомнений нет и быть не может.

Эдди взял паузу, чтобы собраться с силами и продолжить. При этом он сделал глубокий вдох, как будто собирался прыгнуть в ледяную воду.

— Что касается рабского одобрения сержантом Маниоро всех действий и поведения обвиняемого, то позволю напомнить эмоциональное и по-детски наивное заявление первого о том, что они «братья по воинской крови». — Полковник Уоллес насупился, его товарищи заерзали беспокойно на стульях. Вообще-то Эдди надеялся на другую реакцию, а потому поспешно добавил: — Полагаю, что защита проинструктировала свидетеля перед заседанием и он, как попугай, готов повторять все, что вложат ему в рот.

— Капитан Робертс, уж не хотите ли вы сказать, что свидетель сам выстрелил себе в бедро из лука исключительно из желания покрыть трусость командира? — осведомился полковник Уоллес.

Зал взорвался хохотом, и Эдди опустился на стул.

— Тишина в суде! Пожалуйста, джентльмены, пожалуйста! — укоризненно обратился к присутствующим секретарь.

— У вас все, капитан? Вы закончили? — осведомился Уоллес.

— Да, ваша честь.

— Лейтенант Сэмпсон, что можете сказать по сути обвинения?

— Ваша честь, мы не только не согласны с обвинением по существу, но и полагаем оскорбительными и порочащими честь сержанта Маниоро высказывания стороны обвинения. Мы уверены, что суд примет во внимание показания честного, доблестного и верного солдата, чья преданность долгу и уважение к офицерам есть тот самый сплав, из которого и выкована британская армия. — Бобби обвел взглядом судей, заглянув поочередно каждому в глаза. — Джентльмены, защите добавить нечего.

— Суд удаляется для вынесения приговора. Соберемся здесь же в полдень. — Уоллес поднялся первым и, понизив голос, обратился к двум своим товарищам: — Ну что, парни, по-моему, мы еще успеем на корабль.

На выходе из зала Леон наклонился и шепнул другу:

— Сплав, из которого выкована британская армия? Сильно сказано.

— А разве нет?

— Тебя угостить пивом?

— Возражать не буду.

Ровно через час полковник Уоллес занял свое место на возвышении и положил перед собой бумаги. Потом смачно прокашлялся и заговорил:

— Прежде чем перейти к оглашению приговора, мне хотелось бы отметить, что на суд произвели сильное впечатление поведение и показания сержанта Маниоро. На наш взгляд, это честный, верный, доблестный солдат. — Бобби расцвел — полковник слово в слово повторил его характеристику. — Мнение суда должно быть отражено в послужном списке сержанта Маниоро.

Председатель сделал небольшую паузу и, повернувшись, строго взглянул на Леона.

— Наш приговор таков. По обвинению в трусости, дезертирстве и преступной халатности признать обвиняемого невиновным. — За столом защиты облегченно выдохнули. Бобби похлопал друга по коленке. — Однако, — строгим голосом продолжал полковник, — понимая и признавая, что стремление обвиняемого при любой возможности навязать противнику бой полностью соответствует традиции британской армии, мы считаем, что, последовав за неприятельским отрядом и не исполнив приказа как можно быстрее идти в Ниомби, лейтенант Кортни преступил военный кодекс, требующий строгого подчинения приказам вышестоящего офицера. Следовательно, мы вынуждены признать его виновным поданному пункту.

На лицах Бобби и Леона отразилось смятение. Майор Снелл, сложив руки на груди, с самодовольной усмешкой откинулся на спинку стула.

— Перехожу к приговору. Обвиняемый, встаньте. — Леон поднялся и, вытянувшись по стойке «смирно», упер взгляд в стену за головой полковника. — Приговор «виновен» будет занесен в послужной список обвиняемого. До окончания суда ему должно находиться под стражей, после чего незамедлительно вернуться к исполнению служебных обязанностей во всей полноте и соответствии его званию. Боже, храни короля! Заседание окончено! — Уоллес поднялся, поклонился присутствующим и повел своих товарищей к бару. — Время до поезда у нас еще есть. Я буду виски. А вы, парни?

Направляясь к выходу из зала суда, вновь восстановленного в прежнем статусе офицерской столовой, Бобби и Леон поравнялись со столом, за которым сидел Снелл. Майор поднялся и надел фуражку, заставив лейтенантов вытянуться и отдать честь. Выпученные бледно-голубые глаза и растянутые в недовольной гримасе губы придавали ему сходство не столько с лягушкой, сколько с отвратительной, ядовитой жабой. Выдержав паузу, он небрежно козырнул в ответ.

— Завтра утром, Кортни, явитесь за очередным приказом. Быть у меня ровно в восемь ноль-ноль, — отрывисто бросил он.

— Что-то мне подсказывает, что подружиться с Лягушонком у тебя не получится, — пробормотал Бобби, когда они вышли на залитый солнцем плац. — Думаю, он сделает все возможное, чтобы разнообразить твое унылое существование, наполнить его смыслом и содержанием. Вот увидишь, завтра тебя отправят в пешее патрулирование к озеру Натрон или в какое-нибудь другое Богом забытое местечко. Увидимся мы не раньше чем через месяц, зато ты посмотришь страну.

Аскари, увидев своего лейтенанта, столпились вокруг.

— Джамбо, бвана. С возвращением.

— Что ж, по крайней мере друзья у тебя остались, — утешил его Бобби. — А пока тебя не будет, можно мне попользоваться нашей развалюхой?

Прошло несколько месяцев…

Два всадника неспешно ехали по берегу реки Ати. За ними, держась на некотором расстоянии, следовали конюхи со сменными лошадьми. Головы их защищали от солнца шляпы с широкими опущенными полями; пики они держали острием вниз. Позади них расстилалась до самого горизонта широкая зеленая равнина, усыпанная темными точками — стадами зебр, страусов, импала и гну. Пара жирафов свысока посмотрела на проехавших мимо людей большими черными глазами.

— Сэр, я этого больше не вынесу, — сказал Леон, обращаясь к своему спутнику и дяде. — Мне ничего не остается, как просить о переводе в другой полк.

— Мой мальчик, я очень сомневаюсь, что тебя где-то ждут. В твоем послужном списке большая черная клякса, — ответил полковник Пенрод Баллантайн, командир 1-го полка КАС. — Как насчет Индии? У меня есть там старые друзья по Южной Африке — могу замолвить словечко.

— Спасибо, сэр. О том, чтобы покинуть Африку, я и не думаю. Кто попробовал нильской водицы, тот никакой другой уже не захочет.

Пенрод кивнул — другого ответа он и не ожидал. Достав из нагрудного кармана серебряный портсигар, полковник вытащил сигарету для себя и предложил другую племяннику.

— Спасибо, сэр, но я не увлекаюсь.

Прежде чем дядя закрыл портсигар, Леон успел прочитать выгравированную на внутренней стороне крышки надпись: «Двухпенсовику, с наилучшими пожеланиями в день 50-летия от любящей супруги, Шафран». Он усмехнулся про себя — тетя всегда отличалась своеобразным чувством юмора. Когда-то, в молодости, она называла мужа Пенни, но после тридцати лет брака решила увеличить его ценность вдвое.

— Сэр, если меня нигде не ждут, придется подать в отставку. Надоело. Три года хожу кругами без какого-либо продвижения. И все по милости майора Снелла. Больше я так не могу.

Придумать подходящий ответ Пенрод не успел — его внимание привлекло какое-то движение на берегу. Из густых зарослей кустарника выбежал бородавочник. Загнутые вверх белые клыки почти сходились над комично омерзительной мордой, украшенной черными, похожими на бородавки кожными наростами, из-за которых это похожее на дикого кабана животное и получило свое название. Короткий, с клочками шерсти хвост стоял торчком, как указующая в небо линейка.

— Вперед! — крикнул Пенрод, пришпоривая лошадь. — Ату!

Леон, пригнувшись к шее коня и взяв наперевес короткое копье, устремился за ним.

— Господи, ну и уродина! А здоровый! Какие клыки! Дядя, он наш!

Кобылка полковника шла легко, быстро приближаясь к добыче, гнедой мерин Леона отставал на полкорпуса. Бородавочник, заслышав стук копыт, остановился и оглянулся. Секунду зверь таращился на несущихся во весь опор лошадей, потом развернулся и, взбивая в пыль иссушенную землю, помчался через равнину. Впрочем на победу в состязании на скорость ему рассчитывать не приходилось.

Догнав бородавочника, полковник нацелил копье на «лысый» участок серой кожи между бугристыми лопатками животного.

— Коли его, Двухпенсовик!

В порыве азарта с языка сорвалось имя, эксклюзивное право на использование которого принадлежало тете Шафран. Полковник, правда, то ли не услышал, то ли не обратил внимания — во всяком случае, виду не подал. Выбрав момент, он нанес удар, и копье устремилось к цели — холке кабана. Однако в последний момент зверь метнулся в сторону и проскочил между передними ногами лошади. Ни порода, ни привычка гоняться за скачущим по площадке мячом в данном случае не помогли — среагировать на маневр бородавочника кобыла не успела и пролетела мимо. Наконечник копья скользнул по толстой шкуре, лишь слегка ее оцарапав. Пенрод рванул уздечку, заворачивая лошади голову, и она вздыбилась, закусив удила, пуча шальные глаза.

— Давай, милая! Поднажми! Ну же, пошла! — увещевал Пенрод, трогая бока сточенными шпорами.

Кобыла развернулась, готовая продолжить погоню, и тут прямо перед ней промчался Леон. Его скакун несся за кабаном как привязанный, в точности повторяя все отчаянные маневры. Дичь и охотник пошли по кругу. Пенрод рассмеялся.

— Не отпускай! Да следи за клыками — он едва тебя не достал!

Бородавочник, повернув назад, оказался елевой, неудобной для охотника, стороны и уже почти достиг спасительных кустов, тех самых, из которых опрометчиво вылез пару минут назад, но Леон, привстав на стременах, ловко перебросил копье из правой руки в левую и рассчитанным ударом вогнал наконечник между лопатками зверя. Мерин пролетел над сраженным зверем, и лейтенант выпустил копье, чтобы не потянуть запястье. Стальной наконечник и два фута древка блестели от свежей крови. Раненный в сердце, кабан завизжал. Передние ноги подогнулись, и зверь упал мордой в землю, потом перевалился на бок, взбрыкнул задними ногами и замер.

— Отличная работа, сэр! Идеальный удар! — Пенрод подъехал к племяннику и натянул поводья. Оба рассмеялись. — Как это ты назвал меня минуту назад?

— Прошу прощения, дядя. Я не нарочно. Вырвалось.

— Вырвалось? Ну так засунь обратно, негодник. Неудивительно, что Лягушонок Снелл так на тебя взъелся. Сказать по правде, в глубине души я его понимаю. И даже сочувствую.

— Уф, в горле пересохло. Как насчет чашечки чаю, сэр? — предложил Леон, уводя разговор от неловкой темы.

Увидев, что охота закончилась, Ишмаэль отогнал повозку в тень и разводил костер.

— Это меньшее, что ты можешь сделать, чтобы загладить вину, — проворчал Пенрод. — Двухпенсовик! Надо же! И куда только катится нынешняя молодежь?

Спешились. Чайник уже кипел.

— Три ложечки сахару, Ишмаэль, и парочку твоих имбирных пирожков, — распорядился полковник, опускаясь на складной стул.

— Простите, эфенди, но вашей достопочтенной супруге это не понравится.

— Моя почтенная супруга в Каире, так что с нами ее не будет, — напомнил Пенрод, протягивая руку к тарелке с пирожками, которую уже поставил на складной стол проворный слуга. Откусив, он с удовольствием прожевал, отхлебнул чаю и пригладил усы. — И чем ты собираешься заниматься, если уйдешь в отставку и не поедешь в Индию?

— Останусь в Африке. — Леон поднес к губам чашку, сделал глоток и, помолчав, задумчиво добавил: — Может быть, попробую заняться охотой на слонов.

— Охотой на слонов? — недоверчиво, словно ослышался, повторил Пенрод. — Хочешь стать профессионалом? Как Селоус и Белл когда-то?

— Да. Меня это всегда занимало, с тех пор как прочитал книжки об их приключениях.

— Романтическая чушь! Ты опоздал. Лет на тридцать. Те парни имели в своем распоряжении всю Африку. Шли куда хотели, делали что хотели. Сейчас другие времена. Все изменилось. Везде проложены дороги. И ни одна страна не выдает лицензий, по которым ты мог бы убивать этих великанов тысячами. С вольницей покончено, и, по-моему, оно только к лучшему. Да и вообще, жизнь охотника трудна, опасна и одинока. Год за годом одно и то же — скитания по дебрям, в одиночестве, даже поговорить на своем языке не с кем. Выбрось эту ерунду из головы. Нечего и думать.

Леон молча смотрел в кружку. Пенрод достал еще одну сигарету. Закурил.

— В общем, не знаю, что и делать, — уныло вздохнув, признался он.

— Выше голову, мой мальчик. — Полковник сменил тон на доброжелательный. — Хочешь быть охотником? Что ж, есть парни, которым удается неплохо на этом зарабатывать. Нанимаются проводниками к богачам, что приезжают в Африку на сафари. Миллионеры, аристократы, даже члены королевских семей. Эти люди готовы платить огромные деньги за возможность уложить пару слонов. Африканская охота на большую дичь сейчас в моде как в Европе, так и в Америке.

— Белые охотники? Как Тарлон и Каннингем? — Леон с надеждой посмотрел на дядю. — Вот это да! Вот это жизнь! — Он снова помрачнел. — Но ведь с пустого места не начнешь, верно? Нужны деньги, а у меня их нет. Обращаться за помощью к отцу я не хочу — поднимет на смех. И потом… у меня нет связей, я никого не знаю. Для всех этих принцев, графов и магнатов я — никто. Они приезжают издалека, из Европы — с какой стати им обращаться ко мне?

— Я, пожалуй, сведу тебя с одним человеком. Он мог бы помочь.

— Когда? Когда мы с ним встретимся?

— Завтра. У него лагерь неподалеку от Найроби.

— Завтра не могу. Майор Снелл приказал идти к озеру Туркана. Нужно найти подходящее для строительства форта место.

— Туркана! — фыркнул Пенрод. — И кто решил, что там нужен форт?

— Это Снелл так забавляется. Я вернусь, подам рапорт, а он, как всегда, вернет его мне со своими язвительными комментариями.

— Ладно, со Снеллом я поговорю. Попрошу отпустить тебя для выполнения особого задания.

— Спасибо, сэр. Огромное спасибо.

Главная улица Найроби начиналась сразу за барачными воротами. Было раннее утро, но жизнь уже кипела вовсю, словно в охваченном золотой лихорадкой городе, и широкую грунтовую дорогу заполнила шумная, бурлящая толпа. Сэр Чарльз, губернатор колонии, привлекал соотечественников щедрыми обещаниями огромных земельных участков в тысячи акров по номинальной цене, и переселенцы валили сюда сотнями. Тележки со скудным скарбом, повозки с женщинами и детьми заполняли улицу. Всех вело одно желание: получить кусок земли на неосвоенной, дикой территории. За ними потянулись купцы и торговцы — индийцы, уроженцы Гоа, евреи. Слепленные из сырцового кирпича и растянувшиеся по обе стороны дороги убогие лавки с расписанными от руки вывесками предлагали все, от шампанского и динамита до лопат, кирок и патронов.

Пробившись через запруду из запряженных волами фургонов и навьюченных мешками мулов, Пенрод и Леон остановились перед отелем «Норфолк», чтобы поздороваться с невысоким мужчиной, голову которого покрывал тропический шлем, придававший своему владельцу сходство с эльфом. Мужчина восседал на задней скамейке легкого экипажа, запряженного парой бурчелловых зебр.

— Доброе утро, милорд, — приветствовал его Пенрод.

Незнакомец поправил державшиеся на кончике носа очки в стальной оправе и рассеянно кивнул:

— А, полковник. Рад вас видеть. Куда направляетесь?

— Собираемся навестить Перси Филипса.

— Старину Перси. Да-да. — Он снова кивнул. — Мой давний друг. Знаете, я охотился с ним в свой первый год здесь. Шесть месяцев провели вместе. Доходили до северной границы и даже в Судан наведывались. Он навел меня на двух огромных слонов. Милый человек. Всему, что я знаю об охоте, научил меня он.

— А знаете вы немало. О ваших подвигах ходят легенды.

— Спасибо за доброе слово, хотя в вашем комплименте и присутствует некоторое преувеличение. — Он повернулся и внимательно посмотрел на Леона. — А кто этот юный джентльмен?

— Позвольте представить, мой племянник, лейтенант Леон Кортни. Леон, это лорд Деламер.

— Для меня большая честь познакомиться с вами, милорд.

— А я вас знаю. — Глаза у его светлости блеснули. — Слышал…

Лорд Деламер явно не относился к числу лицемерных моралистов, составлявших большинство местного общества. Опасаясь, что речь вот-вот зайдет о Верити О'Хирн, Леон поспешил перевести разговор на безопасную тему.

— Какая любопытная у вас упряжка, милорд, — быстро вставил он.

— Поймал и приручил самолично, — с гордостью сказал Деламер и, бросив на молодого лейтенанта еще один проницательный взгляд, отвернулся.

Теперь понятно, почему Верити увлеклась им, подумал он. Как понятно и то, отчего переполошились эти старые кумушки. Взбесились от зависти. Да о таком молодчике любая женщина может только мечтать.

Он козырнул, дотронувшись кнутовищем до козырька шлема.

— Что ж, полковник, желаю всего наилучшего. Передавайте привет старине Перси.

С этими словами его светлость щелкнул хлыстом и покатил дальше.

— Когда-то лорд Деламер был отличным охотником, шикаром. Теперь он рьяный защитник животных. На западной стороне долины у него поместье в сотню тысяч акров. Настоящий заповедник. Потратил немалые средства, даже заложил родовое имение в Англии. Самые лучшие охотники, они все такие. Сначала убивают, потом устают и начинают оберегать то, что осталось.

Оставив позади город, они ехали некоторое время вдоль холмов Нгонг, пока не заметили расположившийся в лесу лагерь. Палатки, хижины из травы, рондавели стояли под деревьями как придется, без какого-либо видимого порядка.

— Это и есть база Перси, Тандала-Кэмп. — Тандалой на языке суахили называли больших антилоп. — Клиентов привозят сюда по железной дороге, а уже дальше отправляются по-разному: кто пешком, кто верхом, кто на повозках.

Они спустились с холма и прежде чем попасть в главный лагерь, миновали навесы, где обрабатывали и хранили до отправки по назначению охотничьи трофеи. На верхних ветках деревьев, точно куры на насесте, сидели стервятники и африканские марабу. В воздухе стоял тяжелый запах от сохнущих на солнце шкур и голов.

Дядя с племянником придержали лошадей, наблюдая за двумя стариками-ндоробо, обрабатывавших топорами свежую слоновью голову. Один, вырубив бивень, попытался вытащить его и не смог. Второй поспешил на помощь. Вдвоем они сумели доставить громадный клык к коромысловым весам, но не рассчитали сил — костлявые ноги дрожали под тяжестью трофея. Леон, спешившись, подошел к старикам, взял у них бивень и, не особенно напрягаясь, просунул в подвешенную к крюку весов петлю. Стрелка прыгнула к середине шкалы.

— Спасибо за помощь, молодой человек.

Леон обернулся. За спиной у него стоял высокий мужчина с чертами римского патриция, с короткой, аккуратно подстриженной седой бородкой и ясными голубыми глазами. Сомнений в том, кто это, быть не могло.

Леону не раз доводилось слышать, что Перси Филипса называли на суахили бвана Самавати — «человек с глазами цвета неба».

То, что он не ошибся, подтвердил и Пенрод. Подъехав ближе, полковник спешился.

— Привет, Перси.

— Пенрод, отлично выглядишь.

Мужчины обменялись рукопожатием.

— Ты тоже. Нисколько не постарел с нашей последней встречи.

— Тебе, должно быть, что-то нужно. Твой племянник? — спросил Перси и, не дожидаясь ответа, повернулся к Леону: — Что думаете об этом бивне, молодой человек?

— Великолепен, сэр. Ничего подобного я еще не видел.

— Сто двадцать два фунта, — взглянув на весы, сказал охотник и улыбнулся. — Лучший бивень за несколько последних лет. Сейчас такой найти трудно. — Он удовлетворенно кивнул. — Слишком хорош для того жалкого даго, что подстрелил красавца. Какой наглец! Сетовал, что мало получил за свои пять сотен фунтов. В конце сафари даже отказался платить. Пришлось поговорить по-мужски. — Перси осторожно подул на сбитые костяшки пальцев и опять обратился к Пенроду: — Я попросил нашего повара приготовить пирожки с имбирем. Твои любимые, насколько помню.

Взяв полковника под руку, он повел его, слегка прихрамывая, к палатке в центре лагеря.

— А что у вас с ногой? — поинтересовался Леон.

Перси рассмеялся:

— Старый буйвол наступил. Случилось это тридцать лет назад, когда я был еще молод и неопытен. Хороший урок он мне преподал — на всю жизнь запомнил.

Устроились на складных стульях в палатке, Перси и Пенрод принялись обмениваться новостями об общих знакомых и обсуждать последние события в колонии. Леон с любопытством оглядывал лагерь. Несмотря на внешнюю беспорядочность, устроено здесь все было продуманно и удобно. Бросалось в глаза отсутствие мусора. Домики содержались в хорошем состоянии. На границе лагеря, на склоне холма, стояло небольшое бунгало с крытой тростником крышей и побеленными стенами — там, наверное, жил сам Перси. Порядок чувствовался во всем, за одним-единственным исключением, которое и привлекло внимание Леона.

Возле коттеджа стоял «воксхолл» той же самой модели, что и «старичок», купленный когда-то Леоном и Бобби. Только вот выглядел он ужасно: одно переднее колесо отсутствовало, треснувшее ветровое стекло покрывал слой грязи, крышку капота подпирало полено, а изъятый двигатель покоился на подобии верстака в тени раскидистого дерева. Кто-то, похоже, начал его разбирать, потом, вероятно, охладел к работе и оставил все как есть. Какие-то детали валялись на земле, другие лежали кучкой на водительском сиденье. Шасси превратилось в насест для куриного выводка, и под бледными пятнами помета с трудом угадывался его первоначальный цвет.

— Твой дядя говорит, ты хочешь стать охотником? Так?

Поняв, что обращаются к нему, Леон обернулся.

— Так точно, сэр.

Перси погладил седую бородку и задумчиво посмотрел на молодого лейтенанта. Леон глаза не отвел, что понравилось старому охотнику.

— Ты когда-нибудь слона убивал?

— Нет, сэр.

— Льва?

— Нет, сэр.

— Носорога? Буйвола? Леопарда?

— Боюсь, что нет, сэр.

— Тогда кого же?

— Только антилоп, сэр. Но я могу научиться. За тем и пришел к вам.

— Что ж, по крайней мере честно. Если ты никогда не охотился на крупную дичь, то что же все-таки умеешь? Назови хотя бы одну причину, почему я должен предложить тебе работу?

— Сэр, я умею ездить верхом.

— Ты имеешь в виду лошадей или женщин?

Леон густо покраснел и открыл было рот, чтобы ответить, однако, подумав, так ничего и не сказал.

— Да, молодой человек, слухами земля полнится. А теперь вот что я тебе скажу. Многие мои клиенты привозят на сафари семьи. Жен, дочерей. Откуда мне знать, что ты не попытаешься приударить за ними при первой возможности?

— Что бы вы ни слышали обо мне, сэр, это неправда, — запротестовал Леон. — Я не из таких.

— Здесь ширинку будешь держать на замке, — предупредил Перси. — Кроме как в седле держаться, что еще умеешь?

— Могу починить вот это.

Леон указал на разобранный «воксхолл».

Старик сразу оживился.

— У меня такая же модель, — продолжал Леон. — Когда я ее купил, была примерно в таком же состоянии. Пришлось повозиться, зато сейчас работает как швейцарские часы.

— Точно? Для меня эти чертовы моторы полнейшая загадка. Ладно. Итак, ты ездишь верхом и чинишь автомобили. Для начала кое-что. Стрелять умеешь?

— Так точно, сэр.

— В начале года выиграл полковые соревнования на Кубок губернатора, — подтвердил Пенрод. — Стрелять он умеет, за это я поручусь.

— Бумажные мишени — это тебе не звери. Не прыгнут и не укусят, если промахнешься, — возразил Перси. — Хочешь быть охотником, обзаведись ружьем. Я не про служебный «энфилд» говорю — эта пукалка слабый аргумент против разъяренного буйвола. У тебя есть настоящее оружие?

— Так точно, сэр.

— Какое же?

— «Холланд энд Холланд».

В глазах старика мелькнуло удивление.

— Хорошая вещь, — согласился он. — Настоящая. Лучше, пожалуй, и не бывает. Еще тебе понадобится следопыт. Сможешь найти хорошего?

— Смогу, сэр. — Леон подумал о Маниоро, потом вспомнил Лойкота. — Вообще-то даже двух.

Перси задумчиво посмотрел на порхающую в ветвях над палаткой маленькую золотисто-зеленую птичку, нектарницу. Потом, вероятно, решив что-то для себя, кивнул:

— Ладно. Считай, тебе повезло. Мне как раз требуется помощь. В следующем году поведу большое сафари. Клиент — человек очень важный.

— Уж не Теодор ли Рузвельт, президент Североамериканских Соединенных Штатов? — с невинным видом спросил полковник.

Перси вздрогнул от неожиданности.

— Ради всего святого, Пенрод, ты-то как проведал? Этого никто не должен был знать!

— Государственный департамент Штатов направил телеграмму главнокомандующему британской армии, лорду Китченеру. Хотели разузнать побольше, прежде чем доверять тебе своего президента. Я был тогда в штабе Китченера в Южной Африке, так что он переслал телеграмму мне, — объяснил полковник.

Старый охотник рассмеялся:

— А ты тот еще хитрец, Баллантайн. Я-то думал, визит Тедди Рузвельта — это государственная тайна. Значит, ты дал обо мне хороший отзыв. И тогда получается, я вроде как в долгу перед тобой. — Он повернулся к Леону: — Ладно, вот что я с тобой сделаю, парень. Я тебя проверю. Докажи, чего стоишь. Перво-наперво приведи в порядок эту рухлядь. Сделай так, чтоб она бегала. — Он кивнул в сторону «воксхолла». — Раз уж похвастал, держи слово. Ты меня понял?

— Так точно, сэр.

— Потом, когда закончишь, возьмешь свою знаменитую «пушку» и двух своих следопытов и отправишься за слоном. Я не могу нанять охотника, который никогда не охотился по-настоящему. И в доказательство принесешь мне бивни.

— Есть, сэр, — ухмыльнулся Леон.

— Деньги на лицензию найдешь? За большого зверя надо заплатить десять фунтов.

— Нет, сэр.

— Ладно, я тебе одолжу. Но бивни достанутся мне.

— Сэр, одолжите мне десять фунтов и заберите один бивень. Второй я оставлю себе.

Перси усмехнулся — парень не промах, за себя постоять может. Такого в угол не загонишь. Новичок уже начал ему нравиться.

— Это справедливо.

— Если вы возьмете меня, сэр, то сколько будете платить?

— Платить? Я и так оказываю услугу твоему дяде. Это ты должен платить мне.

— Как насчет пяти шиллингов в день? — предложил Леон.

— А как насчет одного? — парировал Перси.

— Тогда двух?

— Многого хочешь.

Охотник печально покачал головой, но руку все же протянул.

Леон крепко ее пожал.

— Вы не пожалеете, сэр. Обещаю.

— Вы изменили мою жизнь. Я никогда не смогу отблагодарить вас за то, что вы сегодня для меня сделали.

Они возвращались в Найроби, и Леон летел на крыльях счастья.

— Об этом не беспокойся. Ты ведь не думаешь, что я делаю это только потому, что питаю к тебе нежные чувства?

— Я ошибался в вас, сэр.

— А отблагодаришь ты меня вот как. Во-первых, я не приму твоей отставки. Я переведу тебя в резерв и назначу в военную разведку, где ты будешь работать непосредственно под моим началом.

Вот так новость! Еще секунду назад Леон чувствовал себя свободным человеком, а теперь снова оказался в цепких объятиях армии.

— Сэр? — настороженно спросил он.

— Наступают тревожные времена. Опасные времена. За последние десять лет германский кайзер Вильгельм вдвое укрепил мощь своей регулярной армии. Он не государственный деятель и не дипломат — по натуре, по воспитанию он военный. И всю жизнь только тем и занимался, что готовился к войне. Все его советники — военные. Его амбиции связаны только с одним: безграничным расширением империи. У Германии обширные колонии в Африке, но Вильгельму этого мало. Говорю тебе, у нас будут с ним проблемы. Подумай сам, Германская Восточная Африка примыкает к нашим восточным границам. Дар-эс-Салам — их порт. Военные корабли могут появиться здесь в любое время. В Аруше уже размещен целый полк аскари под командованием германских офицеров. Его командир, фон Леттов-Форбек, — опытный, хитрый солдат. Десятидневный марш — и он в Найроби. Я докладывал об этом в военном министерстве в Лондоне, только тамошние чиновники не видят дальше своего носа и не желают тратить деньги на укрепление дальних и, с их точки зрения, маловажных рубежей империи.

Леон смущенно покачал головой:

— Честно говоря, сэр, для меня это немного неожиданно. Мне и в голову не приходило рассматривать ситуацию под таким углом. Здешние немцы всегда относились к нам дружелюбно. У них много общего с нашими поселенцами в Найроби. Те же трудности, те же проблемы.

— Да, среди них есть неплохие парни — мне, например, нравится фон Леттов-Форбек. Но приказы он получает из Берлина, от кайзера.

— А кайзер — внук королевы Виктории. Наш нынешний король приходится ему дядей. Кайзер — почетный адмирал королевского флота. Просто не верится, что мы когда-то станем с ним воевать. Этого не будет, — горячо добавил Леон.

— Поверь чутью бывалого солдата. — Пенрод улыбнулся как человек, знающий нечто такое, чего не знают другие. — В любом случае, что бы ни случилось, врасплох им меня не застать. И за нашим любезным южным соседом я буду присматривать в оба глаза.

— И при чем тут я?

— В данный момент наши границы с Германской Восточной Африкой открыты. Никакого ограничения на передвижение не существует. Масаи и другие племена пасут свои стада и к югу, и к северу от границы и скорее всего не догадываются о каких-то рубежах, проложенных нашими топографами. Я хочу, чтобы ты создал сеть информаторов, людей, которые регулярно бывают в Германской Восточной Африке. Работать будешь под прикрытием. О твоей истинной роли не должен знать даже Перси Филипс. Легенда у тебя вполне убедительная. У охотника всегда найдется повод побывать на той стороне границы. Докладывать будешь лично мне. Я хочу, чтобы ты стал моими глазами.

— Если возникнут вопросы, я всегда смогу объяснить, что мои люди — следопыты, что я использую их для наблюдения за движением стад, чтобы знать, где именно находится дичь в тот или иной момент, и доставить клиента непосредственно к месту, — развил тему Леон.

Похоже, все не так уж и плохо, думал он, и новая игра может получиться очень даже занятной.

Пенрод согласно кивнул:

— Думаю, для Перси и любого другого, кто проявит интерес, такого объяснения будет вполне достаточно. Главное — не проговорись, что выполняешь мое задание, потому что в противном случае об этом узнает весь клуб. Перси, знаешь ли, осмотрительностью не отличается. Особенно после пары стаканчиков.

Прошло еще несколько недель.

Каждое утро начиналось для Леона с того, что он залезал под «воксхолл» Перси и выползал оттуда с грязными по локоть руками. Как выяснилось довольно скоро, он серьезно недооценил масштаб задачи и размер ущерба, причиненный автомобилю предыдущими попытками ремонта. Запасных частей в Найроби было не достать, и Леону ничего не оставалось, как решиться на отчаянный шаг: распотрошить их с Бобби машину. Бобби держался стойко, отстаивая общую собственность до последнего, но в конце концов сдался и согласился уступить свою долю за пятнадцать гиней, выплатить которые предстояло равными долями, по гинее в месяц. Добившись своего, Леон сразу же снял переднее колесо, карбюратор и кое-что еще и отвез все в Тандала-Кэмп.

Наступил десятый день ремонта, когда, проснувшись утром, Леон обнаружил у входа в палатку сидящего на корточках сержанта Маниоро.

Форменные хаки и феску масаи сменил на охряно-красную шуку, у ног его лежало копье.

— Я пришел, — просто объяснил он.

— Вижу, что пришел. — Леон с трудом сдержал радость. — Почему ты не в казарме? Тебя расстреляют за дезертирство.

— Есть бумага.

Маниоро вытащил из-под шуки смятый листок. Разгладив документ, Леон быстро пробежал глазами по строчкам. В приказе говорилось, что сержант Маниоро с почетом уволен со службы в КАС по медицинским основаниям. Рана на ноге зажила, но хромота осталась, что освобождало его от воинской повинности.

— Почему ты пришел ко мне? — спросил Леон. — Почему не вернулся в свою маньяту?

— Я теперь служу тебе, — ответил масаи.

— Я не могу тебе платить.

— А я и не просил. Что мне нужно делать?

— Во-первых, нам нужно починить вот этот энчини. — Оба повернулись и с минуту смотрели на представлявший собой жалкое зрелище автомобиль. Маниоро уже помогал с первой машиной, а потому знал, что их ждет. — Потом придется убить слона, — добавил Леон.

— Убить легче, чем починить, — констатировал масаи.

И вот по прошествии трех недель Леон сел за руль, тогда как Маниоро с покорным видом человека, покорившего судьбе, встал впереди и вытянулся по стойке «смирно». Ритуал этот повторялся последние три дня, и масаи уже потерял веру в конечный успех предприятия. В первый день к месту испытаний стеклась огромная аудитория, включая лагерного повара и двух стариков-живодеров. Прибыл и сам Перси Филипс. Дело все не шло, машина не заводилась, и публика постепенно потеряла интерес к происходящему и понемногу разбрелась. Остались только живодеры-скиннеры, которые, присев на корточки, внимательно следили за каждым жестом «мастеров».

— Зажигание! — начал привычное заклинание Леон, обращаясь к богам двигателя внутреннего сгорания.

— Сашихани! — старательно, сохраняя нужную интонацию, повторили старики.

Леон перевел рычаг зажигания на левой стороне рулевого колеса в верхнее положение.

— Открыть заслонку!

В этом месте для стариков всегда наступал трудный момент — их способность к звукоподражанию подвергалась настоящему испытанию.

— Отлыти салонку! — изрекли они.

— Ручной тормоз! — Леон потянул рычаг. — Обогащение смеси!

Он повернул ручку так, чтобы стрелка индикатора указывала строго вперед.

— Отставить!

Он выскочил из машины, обежал ее спереди, открыл заслонку и торопливо вернулся на место.

— Маниоро, заводи! — Маниоро наклонился и дважды повернул заводную рукоятку. — Хватит! — предупредил Леон. — Отставить!

Он снова выпрыгнул из машины, снова обежал ее, закрыл заслонку и вернулся.

— Еще два раза!

Маниоро снова наклонился и повернул рукоятку.

— Запуск! — Леон передвинул селектор на приборной панели в положение «аккумулятор» и воздел очи к небу. — Маниоро, поддай-ка еще!

Масаи, поплевав на ладони, повернул рукоятку еще раз.

Взрыв, подобный пушечному, сотряс воздух. Из выхлопной трубы вылетел клуб сизого дыма. Заводная рукоятка злобно извернулась, сбив Маниоро с ног. Два старичка-скиннера, не ожидавшие ничего подобного, в страхе отпрянули, взвыли от ужаса и резво метнулись к кустам за лагерем. Из домика на склоне холма донеслось проклятие, вслед за чем на веранде появился и сам Перси — в пижамных штанах, с растрепанной бородой и заспанными глазами. Секунду или две он растерянно, ничего не соображая, таращился на Леона, который лучезарно улыбался ему из-за руля. Мотор погромыхал, подергался, потом стрельнул еще раз и успокоился, перейдя на громкое, но равномерное тарахтение.

Перси рассмеялся.

— Подожди, дай брюки надеть, а потом отвезешь меня в клуб. Угощаю. Можешь выпить пива сколько влезет. И завтра же отправляйся за слоном. Без него в лагерь не возвращайся.

Сдвинув на затылок шляпу и перекинув тяжелое ружье с одного плеча на другое, Леон остановился у знакомого, почти отвесно уходящего вверх массива горы Лонсоньо и посмотрел вверх. Крошечная одинокая фигурка на краю кручи почти растворялась на фоне неба.

— Она ждет нас! — удивленно воскликнул он. — Но как узнала, что мы идем?

— Мама Лусима знает все, — напомнил Маниоро, делая шаг к тропинке.

На себе он нес фляги с водой, заплечный мешок, винтовку «ли-энфилд» и четыре патронташа. Леон последовал за ним, а замыкал шествие Ишмаэль — в длинной белой канзе, полы которой шлепали по ногам, и с огромным узлом на голове. Перед выходом из Тандала-Кэмп Леон взвесил узел — получилось шестьдесят два фунта. В узле лежало все: от горшков и сковородок до перца, соли и секретных специй, состав которых знал только сам Ишмаэль. С поезда сошли на боковой ветке в Наро-Мору и дальше двигались пешком. Леон каждый день подстреливал антилопу, нежное мясо шло на отбивные и стейки, так что питались они благодаря кулинарным способностям Ишмаэля, как принцы.

Лусима ждала их на вершине горы, в тени огромной цветущей гевеи. Высокая и статная, как королева, она выступила им навстречу.

— Я вижу вас, сыновья мои, и глаза мои переполняются радостью.

— Мама, мы пришли за твоим благословением для нашего оружия и руководством в охоте, — сказал Маниоро, опускаясь перед ней на колени.

На следующее утро вся деревня собралась в загоне вокруг старой смоковницы, дерева совета, чтобы присутствовать при ритуале благословения оружия. Леон и Маниоро расположились вместе со всеми, Ишмаэль же, отказавшись участвовать в языческом обряде, удалился за ближайшую хижину, где развел огонь и принялся греметь горшками. Оружие лежало на дубленой львиной шкуре. Тут же стояла посудина из выдолбленной тыквы, наполненная свежей коровьей кровью и молоком, и глиняные миски с солью, нюхательным табаком и стеклянными бусинками. Из своей хижины вышла наконец Лусима. Собравшиеся захлопали и запели:

Она — большая черная корова.

Она дает нам молоко из своих сосцов.

Она — всевидящий хранитель.

Она — мать племени.

По случаю ритуала Лусима предстала в полном церемониальном облачении. На лбу костяной орнамент с фигурками животных. Шука щедро расшита блестящими бусинками и раковинами каури. Тяжелые нити ожерелий спускались на грудь. Смазанная маслом и натертая красной охрой кожа блестела на солнце. В руке кисть из хвоста жирафа. Шаманка торжественно обошла выложенное для благословения оружие и предложенные жертвоприношения.

— Да не уйдет добыча от воина, владеющего этим оружием, — нараспев произнесла она, посыпая ружья нюхательным табаком. — Да потечет обильно кровь из ран, нанесенных им. — Она обмакнула кисточку в смесь из молока и крови и побрызгала на оружие. Потом, подойдя к Леону, коснулась кисточкой его головы и плеч. — Дай ему силу и твердость преследовать добычу. Пусть глаза будут зоркими, дабы видеть дичь издалека. Да не сможет никакой зверь устоять перед его силой. Да падет от его бундуки самый большой слон.

Зрители, ритмично прихлопывая, подхватили:

Быть ему могущественнейшим из охотников!

Дай ему силу охотника.

Между тем Лусима, закончив с приговорами, пошла по кругу под ускоряющийся ритм хлопков, все быстрее и быстрее, извиваясь и вертясь, пока смешанный с охрой пот не побежал струйкой меж грудей. В какой-то момент она бросилась плашмя на львиную шкуру перед Леоном; глаза ее закатились, в уголках рта выступила пена. Все тело содрогалось в беспрестанных судорогах, ноги били воздух, зубы скрежетали, в горле хрипело и клокотало.

— Дух вошел в нее, — шепотом объяснил Маниоро. — Сейчас она будет говорить его голосом. Задавай вопрос.

— Лусима, избранница Великого Духа, сыновья твои отправляются на поиски вождя слоновьего племени. Где нам искать его? Укажи путь.

Голова Лусимы затряслась, мотаясь из стороны в сторону, дыхание еще больше сперло, но потом через сцепленные зубы, словно найдя щель в горле, пробился хриплый, неестественный голос.

— Ступайте за ветром и слушайте голос сладкоголосого певчего. Он укажет дорогу.

Лусима судорожно вздохнула и села. Глаза ее прояснились, будто с них спала пелена. Как-то странно, словно видя в первый раз, шаманка посмотрела на Леона.

— Это все? — спросил он.

— Больше у меня нет ничего, — ответила она.

— Я не понял. Кто такой этот сладкоголосый певчий?

— Я передала тебе все послание. Если богам угодна ваша охота, вы все поймете в свое время.

С самого начала Лойкот тенью ходил за Леоном, но при этом держался на почтительном расстоянии. Вот и теперь, стоило Леону сесть у костра вместе с дюжиной старейшин, как мальчишка бесшумно появился за спиной. Участия в разговоре он не принимал, однако слушал внимательно, ловя каждое слово.

— Я хочу знать обо всех передвижениях людей и животных как по долине, так и по землям, лежащим за Килиманджаро и Меру. И еще я хочу, чтобы все сведения о таких передвижениях доставлялись мне как можно быстрее.

Выслушав пожелание, старейшины оживленно обсудили его между собой. Похоже, у каждого имелось на этот счет собственное мнение. Следить за ходом дискуссии Леон не успевал, знание языка позволяло лишь улавливать отдельные аргументы и возражения.

Сидевший рядом Маниоро шепотом переводил.

— На землях масаи много людей. Ты хочешь знать о каждом? — спрашивали старики.

— О ваших людях мне знать ничего не надо. Меня интересуют только чужаки, белые, особенно була матари. — Була матари масаи называли немцев. В буквальном переводе это означало «ломающие камень» — первые немцы были геологами, которые постоянно носили с собой молотки и брали повсюду образцы горных пород. — Я хочу знать о передвижениях була матари и их солдат-аскари. Хочу знать, где они строят стены или копают ямы, куда ставят свои большие пушки, бундуки мкуба.

Разговор затянулся допоздна, тем не менее к единой точке зрения участники совета так и не пришли. В конце концов один из них, беззубый старик, единолично взявший на себя обязанности выразителя общего мнения, произнес судьбоносные слова:

— Мы подумаем об этом.

Все поднялись и потянулись к своим хижинам. Леон и Маниоро остались одни. И тут из гущи кустов у них за спиной донесся тихий голосок:

— Ничего они не решат. Будут думать и говорить, а потом снова думать и снова говорить. И ничего вы от них не услышите, кроме звука их голосов. Уж лучше слушать ветер в верхушках деревьев.

— Ты выказываешь неуважение к старейшинам, Лойкот. Это плохо, — укоризненно сказал Маниоро.

— Я — морани и уважение выказываю тем, кого сам выбираю.

Леон понял и рассмеялся.

— Вылезай-ка из темноты, мой славный воин, и покажи нам свое честное лицо.

Паренек ступил в круг огня и уселся между мужчинами.

— Лойкот, когда мы шли с тобой к железной дороге, ты показывал мне следы большого слона.

— Помню.

— А потом ты его следы видел?

— Я видел его в полную луну, когда он ходил в лесу около нашего лагеря.

— Где это?

— Мы пасли скот возле курящейся горы богов. Это в трех дня пути отсюда.

— С тех пор здесь прошли сильные дожди, — сказал Маниоро. — Тропинки будут размыты. К тому же после полной луны прошло много дней. Слон мог уйти далеко на юг, даже до озера Маньяра.

— Если не начать охоту с того места, где слона видел Лойкот, то откуда? — спросил Леон.

— Сделаем так, как советует Лусима. Последуем за ветром.

Когда они на следующее утро спустились с горы, ветерок, теплый и тихий, дул с запада. Высоко в небе проплывали облака, похожие на огромные галеоны под белыми парусами. Достигнув дна долины, отряд повернул по ветру. Открытые пространства преодолевали легкой трусцой, в лесу шаг сбавляли. Маниоро и Лойкот шли впереди, разбираясь в тысячах покрывавших землю следов, порой останавливаясь, указывая Леону на те, что требовали особого внимания. Ишмаэль со своим огромным узлом постепенно отставал и через какое-то время пропал из виду.

Дувший в спину ветер уносил их запах вперед, и пощипывавшие травку животные, уловив приближение человека, поднимали головы и настороженно смотрели на охотников. Потом стадо раздвигалось, пропуская людей и наблюдая за ними с безопасного расстояния.

Трижды за утро им попадался след слона. Там, где прошли великаны, остались поломанные и ободранные добела, сочащиеся соком ветки. Над кучами свежего помета вились тучи насекомых. У следопытов эти знаки интереса не вызвали.

— Молодые, — заметил Маниоро. — Не в счет.

Немного дальше Лойкот нашел другой след.

— Очень старая слониха, — рассудил он. — У нее от старости подошвы стерлись.

Часом позже Маниоро указал на еще несколько свежих отметин.

— Здесь прошли пять самок. У трех слонята.

Солнце приближалось к зениту, когда шедший впереди Лойкот внезапно остановился и вытянул руку, указывая на громадную серую тень в колючем редколесье. Тень шевельнулась, как будто какая-то крупная птица лениво взмахнула огромными крыльями. Охотники быстро свернули и с замиранием сердца двинулись в обход, пока ветер не донес до великана запах человека. Судя по размерам, в чаще был взрослый самец. Животное спокойно обрывало молодые, сочные ветки, но стояло к ним задом, так что бивней видно не было. Ветер не менялся, и им удалось подобраться достаточно близко: Леон уже различал жесткие волоски на потертом хвосте и колонии красных клещей, свисавших похожими на виноградные гроздьями с морщинистого ануса. Маниоро подал знак — приготовиться. Леон снял с плеча и, держа палец на предохранителе, взял наизготовку тяжелую двустволку. Оставалось только дождаться, пока слон повернется, чтобы рассмотреть клыки.

Настолько близко к слону Леон еще не подходил и теперь был ошеломлен размерами животного. Перед ним как будто выросла скала из серого камня, заслонившая собой полнеба. Слон вдруг повернулся, раскинул уши и в упор посмотрел на Леона с расстояния в дюжину шагов. Густые ресницы обрамляли маленькие слезящиеся глаза, под которыми пролегли темные канальцы. В темных зрачках переливался отраженный свет, и они казались двумя крупными бусинками из полированного янтаря. Леон медленно поднял ружье, но выстрелить не успел — Маниоро сжал плечо цепкими пальцами.

Один бивень у слона был сломан у самой губы, другой сколот и стерт до тупого обрубка. Перси Филипс поднимет его на смех, принеси он эти трофеи в Тандала-Кэмп. Однако ж великан, похоже, готовился атаковать, и в этом случае ему волей-неволей пришлось бы стрелять. В последние недели Перси чуть ли не каждый вечер садился рядом с ним и при свете лампы читал лекцию о том, как свалить слона одной пулей. Пособием в этих занятиях служила написанная старым охотником книга «Муссон над Африкой». Именно этому вопросу была посвящена в ней целая глава, дополненная его собственными набросками с натуры африканских животных.

«Из всех животных особенно трудно справиться со слоном. Важно помнить, что мозг — мишень сравнительно маленькая. Вы должны точно знать, как обнаружить ее под любым углом. Поднимает слон голову, наклоняет ее или поворачивает, точка наводки в любом случае меняется. Меняется она и в зависимости от того, стоит ли он прямо перед вами или развернут боком. Ваш взгляд должен проникать сквозь толщу серой шкуры и видеть спрятанные в глубине массивной головы и туловища жизненно важные органы».

Теперь Леон с отчаянием понял, что перед ним не иллюстрация из книги, а живое, во плоти, существо, способное смять его, раздавить, переломать все кости одним-единственным ударом хобота, и что для этого ему нужно сделать всего лишь два широких шага. Он понял, что, если слон ринется вперед, ему придется стрелять. Причем стрелять с расчетом на поражение. В голове зазвучал эхом голос Перси: «Если он идет прямо на тебя, целься между глаз, в верхнюю складку на хоботе. Если поднимает голову или находится совсем близко, бери еще ниже. Частая ошибка всех новичков, за которую многие расплачиваются жизнью, состоит в том, что они стреляют слишком высоко и пуля проходит над мозгом».

Леон не отрывал глаз от основания хобота. В толстой серой коже между янтарными глазками залегли глубокие поперечные бороздки. Но представить то, что находится за ними, не получалось. Не слишком ли близко слон? Может быть, стрелять нужно не в первую складку, а во вторую или даже третью? Он не знал.

Внезапно слон тряхнул головой, причем с такой силой, что уши захлопали по плечам, подняв облако пыли с облепленного засохшей грязью тела. Леон бросил ружье к плечу, но животное неловко развернулось и, шаркая ногами, устремилось в чащу.

Ноги стали вдруг как ватные, сжимающие ружье руки задрожали. Открывшаяся истина была проста и непреложна: он не готов к схватке. Только теперь Леон понял, почему Перси дал ему такое смертельно опасное поручение. Не ради проверки каких-то умений и приемов, освоить которые можно, прочитав книжку или пройдя инструктаж. Нет, здесь испытание проходили характер и дух, и проигравшего ждала смерть. Подошедший сзади Маниоро молча протянул фляжку, и Леон поймал себя на том, что готов осушить ее целиком — горло пересохло, язык распух от жажды. Он сделал три глубоких глотка и только тогда заметил, что масаи пристально наблюдают за ним. Леон опустил фляжку и постарался улыбнуться. Получилось не очень убедительно.

— В первый раз пугаются даже храбрейшие, — сказал Маниоро. — Но ты не побежал.

Привал устроили в полдень, расположившись в тени высокого, изрядно ощипанного жирафами дерева. Стали ждать Ишмаэля, который отстал почти на полмили и брел через саванну в одиночестве — фигурка с узлом на голове подрагивала в плывущем от зноя воздухе. Лойкот опустился перед Леоном на корточки и насупился, всем своим видом показывая, что намерен, как и подобает настоящим мужчинам, поговорить о чем-то важном.

— М'бого, то, что я скажу, есть истинная правда, — начал он.

— Я тебя слушаю, Лойкот. Говори, и твои слова дойдут до меня, — заверил паренька Леон, придавая лицу серьезное выражение.

— Говорить со стариками, как ты говорил два дня назад, толку нет. Мозги у них что каша из маниоки. Им бы только пиво пить. Они забыли, как выслеживать зверя. Они не слышат ничего, кроме бабьей болтовни, не видят дальше стен своей маньяты и умеют только пересчитывать скот да набивать брюхо.

— Старики все такие, — сказал Леон, понимая, что и сам в глазах мальчишки скорее всего уже стоит на грани старческого слабоумия.

— Хочешь знать, что происходит в мире, спроси нас.

— Кого это «нас»?

— Нас, хранителей стад, чунгаджи. Пока старики греются на солнышке, пьют пиво да болтают про свои великие дела, о которых никто уже не помнит, мы, чунгаджи, перегоняем скот с места на место и сами идем за ним. Мы все видим, все слышим.

— Скажи мне, Лойкот, как ты узнаешь, что видят и слышат другие чунгаджи, те, которые находятся на расстоянии нескольких дней пути?

— Они мои братья. Многие из нас в один год прошли инициацию.

— Можно ли узнать, что видели вчера чунгаджи, находящиеся со скотом где-нибудь на равнинах за Килиманджаро? Это дней десять пути.

— Можно, — уверенно ответил Лойкот. — Мы ведь разговариваем друг с другом.

Верилось в такое с трудом.

— Сегодня на закате я буду говорить с моими братьями, и ты сам можешь послушать, — предложил Лойкот.

Ответить Леон не успел — с равнины прилетел пронзительный вопль смертельно испуганного человека. Мужчины схватили оружие, вскочили и обернулись в направлении крика. Через саванну по направлению к ним мчался, придерживая обеими руками узел на голове, Ишмаэль. За ним на длинных розовых ногах несся здоровенный страус. Птица явно выигрывала в скорости и быстро нагоняла жертву. Леон уже видел распушенный плюмаж. Страус был цвета черного оникса с белыми перьями на хвосте и кончиках крыльев, трепещущими в праведном гневе. Чужак в белом посмел вторгнуться на запретную территорию, и теперь его ждало суровое наказание.

Леон и оба масаи поспешили на помощь. На бегу они кричали и размахивали руками, пытаясь отвлечь разъяренную птицу, но ее интересовал только Ишмаэль. Догнав жертву, страус вытянул длинную шею и с такой силой ударил клювом по узлу, что незадачливый слуга не удержался на ногах и упал, подняв облако пыли. От удара о землю узел раскрылся, и содержимое, горшочки и мисочки, раскатилось вокруг. Страус, подскочив ближе, принялся пинать и рвать Ишмаэля когтями, а потом, словно этого было мало, опустил голову и начал клевать несчастного в руки и ноги. Бедолага взвыл от боли, из свежих ран выступила кровь.

Проворный как заяц, Лойкот легко обогнал мужчин и, сблизившись с птицей, издал воинственный клич, словно приглашая противника на поединок. Страус соскочил с распростертого тела и угрожающе двинулся навстречу новому противнику. Раскинув короткие, будто подрезанные крылья, он высоко вскидывал ноги, задирал и опускал голову и еще издавал при этом злобные каркающие звуки.

Лойкот взялся за края накидки, задрал ее повыше, разведя в стороны, как крылья, и, в точности подражая движениям и крикам страуса, двинулся по кругу. Смысл маневра заключался, вероятно, в том, чтобы спровоцировать птицу на атакующие действия. Некоторое время противники просто ходили по кругу, однако долго так продолжаться не могло. Страусу бросили вызов на его территории, и в конце концов ярость и чувство оскорбленного достоинства взяли верх над инстинктом самосохранения. Вытянув шею и целя клювом в лицо врагу, страус устремился в наступление. Именно на это Лойкот, похоже, и рассчитывал. Наблюдая за парнишкой, Леон понял, что тот скорее всего уже оказывался в похожей ситуации и прекрасно знает, как себя вести и что делать. Смело шагнув навстречу атакующей птице, пастушок изловчился, подпрыгнул и, обхватив ее обеими руками за шею, поджал ноги. Центр тяжести у страуса сместился, и он потерял равновесие. Поднять голову не удавалось. Секунду-другую страус кружил, хлопая отчаянно крыльями и стараясь удержаться. Леон вскинул ружье и шагнул ближе, чтобы хорошенько прицелиться.

— Нет! Эфенди, нет! Не стреляйте! — закричал Ишмаэль. — Оставьте это отродье шайтана мне! — Ползая на четвереньках по земле, он искал что-то среди разбросанных кухонных принадлежностей, а когда поднялся, в его руке Леон увидел сияющий нож с загнутым лезвием. — Задери ему голову! — крикнул слуга Лойкоту, и когда мальчишка так и сделал, полоснул по горлу, одним мастерским ударом разрезав его до позвоночника.

— Теперь отпусти! — приказал Ишмаэль, и Лойкот отпустил птицу и отскочил в сторону, чтобы избежать ее когтей.

Освободившись, страус бросился было прочь, но тут из перерезанных артерий ударила вверх струя крови. Птица потеряла ориентацию, пошатнулась и пошла кругом на слабеющих розоватых ногах. Голова клонилась все ниже, как увядающий цветок на надломленном стебле. Сделав пару кругов, она упала, попыталась подняться, потом затихла, и только вытекающая толчками ярко-красная артериальная кровь свидетельствовала о том, что ее сердце еще бьется.

— Аллах велик! — торжественно произнес Ишмаэль, пиная еще живое тело. — Нет Бога, кроме Аллаха! — Наклонившись, он аккуратно вскрыл птице брюхо и вырезал печень. — Это животное пало от моего ножа. Именем Аллаха благословляю его смерть. Я пустил ему кровь, и я объявляю это мясо халяльным. — Он поднял печень на ладони. — Посмотрите! Это самое лучшее мясо в мире. Печень страуса, взятая из еще живого тела.

Кебабы из страусовой печени и жира поджарили на углях акации и съели с превеликим аппетитом. Набив животы, путники часок вздремнули в тени. Когда проснулись, спавший в полдень ветерок, снова ожил и разбежался над всей широкой равниной. Повесив на плечи оружие и мешки, путники зашагали за ветром и остановились, только когда солнце уже повисло над горизонтом на расстоянии ладони.

— Нам надо подняться туда, — сказал Лойкот, указывая на возвышение из вулканической породы, подсвеченное багровым сиянием закатного солнца. Вскарабкавшись на вершину, он повернулся к долине. Впереди, резко выделяясь на фоне синего южного неба, возвышались три напоминающие бастионы скалы. — Лулмассин, гора богов. — Дождавшись Леона, парнишка указал на западный пик, потом, прочертив рукой дугу к востоку, добавил: — Меру и Килиманджаро, обитель облаков. Эти горы на земле, которую була матари называют своей, но которая с начала времен принадлежала моему народу.

Обе горы находились на расстоянии сотни миль от границы, в самой глубине Германской Восточной Африки.

Завороженный величественным зрелищем, Леон некоторое время молча наблюдал за игрой солнечных бликов на закругленной вершине Килиманджаро, потом повернулся в сторону Лулмассина, из кратера которого поднимался длинный хвост дыма. Есть ли где-либо на земле, подумал он, пейзаж столь же величественный?

— А сейчас я буду говорить с моими братьями-чунгаджи. Слушай! — объявил Лойкот. Набрав в легкие воздуху и приставив ладони ко рту, он издал долгий, пронзительный вопль. Не ожидавший ничего подобного, Леон вздрогнул и невольно закрыл уши руками — столь высоким и сильным был звук. Повторив зов еще дважды, Лойкот сел рядом с Леоном и завернулся в шуку. — Там, за рекой, есть маньята. Он указал на растянувшуюся вдоль берега темную линию деревьев.

Несколько миль, никак не меньше, решил Леон.

— Думаешь, тебя услышат на таком расстоянии.

— Подожди и увидишь. Ветер спал, и воздух сейчас неподвижен и прохладен. Когда я зову моих братьев этим особенным голосом, он разносится еще дальше.

Потянулись секунды ожидания. Далеко внизу через полоску колючего кустарника пробиралось небольшое стадо куду: три грациозные серые самки и впереди самец с отвисшим подгрудком и раскидистыми завитыми рогами. Двигаясь легко и бесшумно, как четыре эфемерных, бесплотных облачка, они исчезли в редколесье.

— Ты все еще рассчитываешь их услышать? — спросил Леон.

Гордый пастушок не стал спешить с ответом и еще секунду-другую жевал корешок тинги, которым масаи пользуются для отбеливания зубов. Потом сплюнул и широко, во весь рот улыбнулся.

— Они уже услышали меня, но им нужно время, чтобы подняться на какую-нибудь возвышенность.

Прошло еще несколько секунд. Внизу Ишмаэль развел небольшой костер и кипятил воду в черном от копоти чайнике. Леон наблюдал за ним жадными глазами — хотелось пить.

— Слушай!

Лойкот сбросил с плеч шуку и вскочил.

Леон поднял голову. Звук шел от реки и напоминал ослабевшее эхо того, первого клича Лойкота. Парнишка постоял, склонив голову и вслушиваясь в крик, потом снова сложил руки рупором и повторил свой пронзительный однотонный крик. На сей раз ответ пришел быстро, после чего обмен сигналами продолжился до темноты.

— Ну вот, поговорили, — сказал наконец Лойкот.

Они вместе спустились к подножию холма, где Ишмаэль уже приготовил ночную стоянку. Усевшись у костра, Леон получил большую эмалированную кружку чаю. За ужином из страусовых стейков и жестких лепешек из желтой кукурузной муки Лойкот пересказал последние новости из долгого разговора с заречными чунгаджи.

— Две ночи назад лев напал на стадо. Убил черного быка с хорошими рогами. Сегодня утром морани пошли за львом и окружили его. Когда он понял, что не вырвется, то выбрал жертвой Сингиди и кинулся на него. Сингиди убил льва одним лишь ударом копья, чем заслужил великую славу. Теперь он может поставить копье у двери любой женщины. — Лойкот задумчиво помолчал, потом с грустью добавил: — Когда-нибудь и я сделаю то же самое, и тогда девчонки больше не будут надо мной смеяться и называть ребенком.

— Дай Бог, чтобы так оно и случилось, — пробормотал Леон по-английски и перешел на маа. — Что еще ты слышал? — Довольный оказанным вниманием, Лойкот несколько минут перечислял события последних дней: рождения и смерти, свадьбы, происшествия со скотом и тому подобное. — А ты спрашивал о белых людях? Где сейчас солдаты була матари и их аскари?

— Германский комиссар из Аруши с шестью аскари идет по долине в сторону Мондули. Других солдат в долине нет.

— А другие белые люди?

— Два германских охотника с женами и фургонами стоят лагерем у холмов Мето. Они убили много буйволов и насушили много мяса.

До Мето было по меньшей мере восемьдесят миль, и Леон удивился, сколько информации, да еще с такой обширной территории, удалось получить за короткое время. В книжках старых охотников упоминалась способность масаи обмениваться информацией, однако раньше он не придавал этому значения. Судя по рассказу Лойкота, сеть чунгаджи накрывала всю землю масаи. Он улыбнулся в кружку: теперь у Пенрода были глаза вдоль всей границы.

— А как насчет слона? Ты не узнавал у своих братьев? Может быть, они видели где-то неподалеку крупного самца?

— Слонов много, но по большей части самки и детеныши. В это время года самцы обычно либо уходят в горы, либо их надо искать в кратерах Нгоронгоро и Эмпакай. Это и так все знают.

— И что же, во всей долине нет ни одного самца?

— Чунгаджи заметили одного около Наманги, здоровенного, но то было несколько дней назад, и с тех пор его никто не видел. Они думают, он мог уйти в пустыню Ньири, где наших никого нет, потому что там нет корма для скота.

— Надо следовать за ветром, — напомнил Маниоро.

— Или тебе стоит научиться сладкоголосому пению, — пожал плечами Леон.

Леон проснулся раньше всех, еще до восхода, и, отойдя подальше, за большое поваленное дерево, присел справить нужду. Вокруг было тихо, ни ветерка — мир вокруг словно затаил дыхание. Над головой, проступая на фоне сереющего с приближением рассвета неба, висели на ветках тяжелые, неподвижные листья. Вернувшись в лагерь, Леон увидел, что Ишмаэль уже встал и повесил над огнем чайник, а оба масаи еще только ворочаются. Он подошел к костру, протянул руки к робким язычкам пламени — рассвет принес прохладу.

— Сегодня ветра нет, — сказал он Маниоро.

— Подождем, пока встанет солнце.

— А куда пойдем, если ветра не будет?

— Без ветра идти некуда, — покачал головой масаи. — Мы пришли сюда только потому, что следовали за ветром, как сказала моя мать. Придется ждать, пока он снова не укажет направление.

Леон отвернулся, чтобы не выдать раздражения. Не слишком ли долго он потворствовал старой мошеннице? Может быть, пора наконец покончить с этими фокусами и перестать делать вид, будто они верят всей этой звонкой чепухе? За глазами проснулась и напомнила о себе тупая боль. С вечера уснуть не давал холод, а потом, когда уснуть все же удалось, пришли кошмары с Хью Тервеем и его распятой на земле женой. Ишмаэль протянул чашку кофе, но и она не оказала привычного ободряющего эффекта. В чаще за лагерем запела, приветствуя новый день, малиновка, ей отозвалась другая, где-то вдалеке рыкнул сердито лев. И снова тишина.

Лишь допивая вторую чашку, Леон ощутил наконец просыпающуюся в теле бодрость. Он уже собрался было сказать что-то Маниоро, когда его внимание привлек громкий и какой-то дребезжащий звук, наподобие того, что получается, если энергично потрясти заполненную камешками жестянку. Все с интересом подняли головы. Птичку звали медоуказчик, и сейчас она приглашала людей следовать за ней к улью диких пчел. Согласно поверью, человек, полакомившись медом, должен поделиться добычей и с приведшей его к улью птицей — оставить ей пчелиный воск и личинок. За века соседского существования обычай укоренился у людей и стал привычным для птиц. Говорили, что обманувшего птичку ждет жестокая расплата: в следующий раз медоуказчик приведет его либо к логову льва-людоеда, либо к гнездовью ядовитых змей. В общем, обманывать птаху стал бы разве что полный дурак или скупец.

Леон поднялся, и желтовато-коричневая пташка вспорхнула с верхней ветки и захлопала крылышками, производя уже знакомый звук. При этом она то ныряла в крону, то появлялась вновь.

— Мед!

Маниоро облизнулся, предвкушая удовольствие. Устоять перед соблазном не мог ни один африканец.

— Мед, сладкий мед! — закричал Лойкот.

Головной боли как не бывало. Леон схватил ружье.

— Пошли! Поторапливайтесь!

Медоуказчик, увидев, что люди зашевелились, слетел с дерева и возбужденно зачирикал, приглашая их следовать за собой.

Почти час они бежали за крылатым проводником. Леон ничего не говорил остальным, но его не оставляло чувство, что птаха и есть тот сладкоречивый певчий, о котором говорила Мама Лусима. Тем не менее сомнения перевешивали надежды, и он, не позволяя себе увлекаться, готовился к разочарованию. Маниоро, возможно, желая ободрить птичку, негромко запел, и скакавший рядом с Леоном Лойкот тут же присоединил к его голосу свой.

Веди нас к улью маленьких кусачей,

И мы угостим тебя золотистым медом.

Лети, дружок,

Лети быстрей, а мы побежим за тобой.

Крылатый проводник вел их через лес, порхая с дерева на дерево, чирикая и пританцовывая от нетерпения на верхних ветках, дожидаясь и продолжая путь дальше. Незадолго до полудня добрались до высохшего русла реки. Деревья здесь были гуще и выше — их питали подземные воды. Пташка уже ждала людей на верхушке самого высокого дерева. Подойдя ближе, Маниоро остановился, всплеснул руками и, указывая вверх, радостно закричал:

— Вон оно!

Леон поднял голову — в лучах солнца мелькали быстрые золотистые пятнышки, пчелы возвращались домой, в улей. В нескольких ярдах от земли ствол раздваивался на тяжелые толстые ветви, развилку между которыми расщепила узкая глубокая трещина. Вытекавшая из расщелины тонкая струйка сока сгущалась и застывала на коре прозрачными капельками. Вот у этой расщелины и вились пчелы: одни с жужжанием прилетали, другие, выбираясь из улья, с таким же жужжанием улетали. Перед глазами возник почему-то сладострастный образ Верити О'Хирн. Сердце защемила острая грусть. Леон поймал себя на том, что вспомнил о ней впервые за несколько дней.

Остальные готовились к сбору меда. Маниоро срезал с соседнего дерева квадратный кусок коры, скрутил его в трубку и обвязал узкими полосками лыка. Потом вставил в трубку рукоятку, а рукоятку снабдил петлей из того же лыка. Ишмаэль развел небольшой костер и подбрасывал в огонь сухие веточки. Лойкот подобрал низ шуки — в результате чего нижняя часть туловища осталась голой — и, подойдя к дереву, проверил текстуру коры и посмотрел вверх, мысленно готовя себя к нелегкому восхождению.

Костер разгорелся. Ишмаэль подбросил в огонь зеленых веток, подул на них, и в воздух поднялись клубы едкого белого дыма. Подцепив на широкое лезвие панги несколько угольев, Маниоро засыпал их в закрепленную на рукоятке трубку и передал инструмент Лойкоту. Паренек повесил его на плечо, сунул за пояс пангу, поплевал на ладони и ухмыльнулся Леону.

— Смотри, М'бого. Никто не умеет лазать так, как я.

— Я не удивлюсь, если узнаю, что ты брат павиана, — сказал Леон. Лойкот рассмеялся и прыгнул на дерево. Поднимался он с поразительной быстротой, словно присасываясь к стволу то ладонями, то босыми подошвами, и до развилки добрался без передышки. Достигнув цели, проворный пастушок выпрямился во весь рост, снял с плеча трубку из коры и, не обращая внимания на вьющихся у головы пчел, поднес ее к губам и подул, как горнист. Из противоположного конца вылетел клуб дыма, и пчел словно ветром сдуло.

Прежде чем переходить к делу, Лойкот вытащил из рук и ног пчелиные жала. Потом вынул из-за пояса пангу, наклонился и, словно не замечая зияющей под ногами пустоты, вогнал тяжелое лезвие в расщелину под ногами. Белые щепки разлетелись в стороны, зазвенел клинок. Нанеся с десяток ударов, Лойкот остановился и принюхался.

— Пахнет сладко! — прокричал он в ответ на вопрошающие взгляды обращенных кверху лиц и, сунув руку в улей, вытащил большой и толстый кусок пчелиных сот. — Смотрите! Благодаря ловкости и смелости Лойкота вы, друзья мои, наполните сегодня животы свои!

Все рассмеялись.

— Отличная работа, обезьянка! — крикнул Леон. — Молодец!

Лойкот вырезал еще пять пчелиных сот, до краев заполненных темно-коричневым медом и запечатанных воском, и аккуратно завернул их в шуку.

— Не бери все! — предупредил Маниоро. — Оставь половину нашим крылатым друзьям, а не то они умрут.

Лойкот не ответил. Его учили этому с детства, а теперь он был морани, познавший мудрость дикого мира. Бросив на землю дымовую трубку и пангу, парнишка ловко соскользнул по стволу, спрыгнул с нижней ветки и легко выпрямился.

Все четверо сели в кружок и разделили соты. В ветвях защебетал, запрыгал, напоминая о своем присутствии, медоуказчик. Маниоро осторожно обломал края сот, наполненные белыми личинками, сложил кусочки на большой зеленый лист и взглянул на порхающую над головой пташку.

— Идем, меньший брат, ты заслужил награду.

Отойдя в сторону, масаи положил лист с угощением на небольшую полянку и возвратился к костру. Едва он отвернулся, как птичка слетела на землю и, нисколько не смущаясь присутствия людей, приступила к трапезе.

Теперь, когда традиции и обычаи были соблюдены, охотники смогли наконец насладиться добычей. Сидя вокруг лежащих горкой золотистых сот, они отламывали сочные куски и запихивали в рот, урча от удовольствия, высасывая мед, выплевывая воск и облизывая липкие пальцы.

Леон еще никогда не ел такого меда — темного, дымчатого, собранного из нектара цветков акации. Мед этот обволок язык и нёбо такой невероятной сладостью, что он едва не задохнулся от удовольствия, а глаза наполнились слезами. Леон зажмурился. Незнакомый, густой и пьянящий аромат ударил в голову. Сотни иголочек вонзились в язык. Переведя наконец дыхание, он почувствовал, что вкус опустился глубже, в горло. Сглотнул и выдохнул, резко и с шумом, как будто хватил крепчайшего шотландского виски.

Хватило нескольких кусочков. Больше он просто не мог. Некоторое время Леон смотрел на остальных, потом поднялся и отошел, оставив спутников предаваться обжорству. Его ухода никто и не заметил. Взяв ружье, он неспешно зашагал в направлении высохшего русла. Растительность становилась все гуще и гуще, так что в конце пришлось буквально продираться через кусты. Вырвавшись из цепких объятий последних веток, Леон оказался на берегу. Сезонные разливы превратили его в отвесную стену в шесть футов высотой, под которой лежало само русло — широкая, в добрую сотню шагов, полоса мелкого белого песка, истоптанная тысячами лап и копыт животных, пользующихся ею как своего рода автострадой.

На противоположном берегу стояла могучая одинокая смоковница с обнаженными и переплетенными, как клубок спаривающихся змей, корнями и тянущимися через высохшее русло ветвями, унизанными пучками маленьких желтоватых фиг. Стайка жадно клевавших плоды зеленых голубей вспорхнула и унеслась, напуганная внезапным появлением человека. В тишине захлопали крылья. Птицы развернулись и стрелой умчались вдаль.

Под раскинувшимися ветвями смоковницы возвышались несколько песчаных холмиков. Внимание Леона привлекли разбросанные между ними пирамидки слоновьего помета. Держа ружье в руке, он спрыгнул с берега. Мелкий песок смягчил удар, зато ноги провалились в него по лодыжку. Дойдя до противоположного берега и присмотревшись, Леон понял, что слоны искали воду. Задними ногами они разгребали сухой песок, пока не доходили до более твердого, влажного слоя. Потом животное пускало в ход хобот, с помощью которого добиралось до фунтовых вод. Там, где слоны стояли на краю ям, остались четкие отпечатки их ног. Через хобот животное засасывало воду в губчатые полости, находящиеся в огромных черепах, а когда те заполнялись, всовывало кончик хобота в горло и впрыскивало воду себе в живот.

Всего ям было шесть. Леон обошел все по очереди, рассматривая оставленные изможденными великанами следы. Получив уроки у трех гроссмейстеров своего дела — Перси Филипса, Маниоро и Лойкота, — он сумел прочитать отпечатки. Форма и размер следов у первых четырех ям говорили о том, что они принадлежат самкам.

У пятой отпечатки были другие. Они были настолько большие, что, едва увидев их, Леон остановился на полушаге, охнул и, переведя торопливо дыхание, поспешил к яме. Следы были оставлены передними ногами. Судя по глубине отпечатков, животное стояло у ямы несколько часов, высасывая воду из-под земли.

Леон смотрел на них и не верил собственным глазам. Какие громадные! Похоже, самец был уже немолод — подошвы изрядно стерлись. Один из отпечатков при ближайшем рассмотрении растекся струйками мягкого песка — значит, слон был здесь недавно, в противном случае это произошло бы раньше. Не исключено, что животных спугнули крики Лойкота, когда он добрался до улья.

Леон опустился на колени, положил ствол на сохранившийся отпечаток и негромко присвистнул от удивления. Длина стволов равнялась двум футам, диаметр следа недотягивал лишь нескольких дюймов. С помощью несложной формулы, которую вбил ему в голову Перси Филипс, Леон рассчитал, что высота слона должна равняться примерно двенадцати футам. Настоящий великан среди великанов.

Быстро вскочив, он спрыгнул в русло, добежал до противоположного берега, вскарабкался на него, продрался через колючие кусты и оказался наконец на полянке, где три его спутника доедали мед.

— Мама Лусима и ее сладкоголосый певун действительно показали нам путь, — сообщил он. — Я только что нашел след огромного самца.

Не дожидаясь подробностей, следопыты вскочили с земли, схватили оружие и побежали за ним. И только Ишмаэль не стал торопиться, а собрал сначала остатки сот, сложил их в горшок, убрал горшок в узел и лишь затем последовал за всеми.

— М'бого, это тот самый слон, которого я показывал тебе, когда мы в первый раз шли вместе, — заявил Лойкот, едва увидев след. От волнения он едва не пустился в пляс. — Я его узнал. Это точно он, слоновый вождь.

Маниоро с сомнением покачал головой:

— Этот слон слишком стар и вот-вот умрет. Думаю, бивни у него не самые хорошие.

— Нет! Нет! — замахал руками Лойкот. — Я собственными глазами видел его клыки! Они длинные, как ты сам, Маниоро, и толще твоей головы!

В подтверждение своих слов пастушок показал на руках, какие именно бивни у «его» слона.

Маниоро рассмеялся:

— Бедненький Лойкот! Тебя, наверно, укусила мясная муха, а от их укусов в голове заводятся червяки. Я попрошу Маму приготовить отвар, чтобы прочистить тебе живот и прогнать дурные сны.

Лойкот сердито посмотрел на старшего товарища.

— Может, не слон, а ты, Маниоро, состарился и раскис. Может, это у тебя сварились мозги. Надо было оставить тебя на горе Лонсоньо — пить пиво с полоумными дружками.

— Пока вы тут пререкаетесь, слон уходит все дальше, — вмешался Леон. — Берите след, а спор рассудим, когда у нас будут бивни, а не только отпечатки на песке.

Едва только след вывел их из высохшего русла в открытую саванну, как стало ясно, что появление людей встревожило старого великана.

— Убегает, — заключил Маниоро, указывая на оставленные громадными ногами вмятины.

И верно, длина шага увеличилась, слон перешел на рысь, набрав примерно такую же скорость, что и бегущий человек. Все знали, что двигаться так он может от рассвета до заката, без остановки.

— Идет на восток. Думаю, направляется в пустыню Ньири. Люди там не живут, а добывать воду умеет только он один, — заметил Маниоро после первого часа преследования. — Если не сбавит, то к завтрашнему утру углубится в пустыню.

— Не слушай его, М'бого, — вступил Лойкот. — Старикам всегда видится худшее. Сунь им под нос цветок кигелии, они все равно морщиться будут.

Через час взяли короткую паузу — отхлебнули по глотку из фляжек, перевели дух.

— Как шел, так и идет, не сворачивает, — сказал Маниоро. — И ни разу не остановился. Он уже опережает нас на несколько часов.

— Этому старику не угодишь, — ухмыльнулся Лойкот. — Положи цветок кигелии меж бедер юной девы, он и тогда нос кривить будет. Не слушай его, М'бого. Держись за мной, и еще до рассвета я покажу такие клыки, что твое сердце преисполнится радостью.

След уходил все дальше и дальше, и никаких перемен в нем охотники не замечали. Прошел еще час. И еще. Уже и Лойкот не выказывал бодрости. На следующей остановке, когда они, утолив жажду, растянулись на несколько минут в тени, никто ничего не говорил. Все понимали, что отстали и что дистанция не сокращается, как они ни старались. Леон закрутил крышку и поднялся. Остальные молча последовали его примеру. Преследование продолжилось.

Во второй половине дня устроили небольшой привал.

— Была бы с нами моя мать, она бы придумала, как заставить его остановиться. Наложила бы заклятие, чтобы он проголодался. — Маниоро уныло вздохнул. — Увы, ее с нами нет.

— Может, она наблюдает за нами, — предположил Лойкот. — Она великая колдунья. Может, она услышит, если ее позвать. — Он вскочил и запрыгал на своих длинных, тонких ногах, подражая охотникам, исполняющим ритуальный танец благодарения. — Услышь меня, Великая Черная Корова. Услышь мой призыв.

Леон рассмеялся, и даже Маниоро заулыбался и начал прихлопывать в такт танцу.

— Услышь его, Мама! Услышь маленького павиана!

— Услышь меня, мать племени! Ты показала нам его следы, а теперь сделай так, чтобы он не ушел от нас. Пусть ноги его отяжелеют. Пусть живот его наполнится голодом. Сделай так, чтобы он остановился поесть.

— Довольно, на сегодня магии хватит, — вмешался Леон. — Уж теперь-то ему точно от нас не уйти. Вставай, Маниоро. Идем.

След вел все дальше на восток. Слон шел так быстро, что там, где земля была рыхлая, пыль летела вперед из-под его ног. Леон взглянул на солнце — оно сползало к горизонту. Еще час, и все следы скроет тьма. Погоню придется отложить до утра, а к тому времени слон оторвется от них миль на пятьдесят.

Глядя с тяжелым сердцем на небо, он налетел на остановившегося внезапно Маниоро. Лойкот тоже замер. С минуту оба масаи разглядывали что-то на земле, потом подняли головы и, повернувшись к Леону, подали знак — молчи. При этом оба почему-то улыбались, а глаза у них блестели. Следопыты явно оживились и забыли про усталость. Поймав вопрошающий взгляд Леона, Маниоро указал на след.

Присмотревшись, Леон понял — произошло маленькое чудо. Слон сбавил ход, его шаг стал короче, и к тому же он свернул с выбранного маршрута в сторону восточной стены долины. Маниоро протянул руку, и Леон увидел в полумиле справа рощицу ореховых деревьев нгонг. Их округлые верхушки были заметно зеленее окружающих деревьев. Наклонившись к Леону, масаи прошептал на ухо:

— Для орехов нгонг сейчас время созревания. Учуял их запах и не смог удержаться. Мы найдем его в роще. — Маниоро наклонился, взял щепотку земли, просеял через пальцы. — Ветра нет. Пойдем напрямую.

Он повернулся к Ишмаэлю и сделал знак оставаться на месте. Слуга положил на землю узел и с видимым облегчением опустился сам.

К роще двинулись втроем. Впереди по-прежнему шли масаи — осторожно, бесшумно перебираясь от укрытия к укрытию, прочесывая взглядом местность, прежде чем двинуться дальше. Добрались до первого дерева. Земля под ним была усеяна опавшими орехами, но на ветках еще оставалось много недозрелых. Слон стоял здесь какое-то время, собирая твердые плоды хоботом и отправляя их в рот. Двинулись дальше. Следы вели к следующему дереву, где картина повторилась. Однако потом великан направился к неглубокой ложбине, из которой торчали только верхушки деревьев. Подкравшись ближе, охотники осторожно высунули головы над краем лощины…

И сразу увидели громадного черного слона, стоявшего под большим деревом примерно в трех сотнях шагов от них. Переминаясь с ноги на ногу, лениво обмахиваясь ушами, положив хобот на левый, единственный видимый бивень, животное, похоже, отдыхало. Второй бивень был полностью скрытое массивным туловищем, но Леон о нем даже не думал — он все еще не мог поверить в то, что видел. Таких размеров могла бы, наверное, достигать мраморная статуя из какого-нибудь греческого храма.

— Ветер? Что у нас с ветром? — шепотом спросил он у Маниоро.

Масаи снова подобрал щепотку земли и, растерев в пыль, пропустил между пальцами. Потом вытер ладонь и сделал знак не менее выразительный, чем любое слово. Ветра нет.

Леон открыл стволы и одновременно достал из кармана два смазанных маслом патрона. Прежде чем заряжать, тщательно осмотрел их и вытер о рубашку. Потом закрыл ружье, сунул приклад под мышку и, кивнув Маниоро, двинулся вперед, используя в качестве прикрытия ближайшее дерево.

Ствол закрывал от него голову слона, но туловище выступало по обе стороны. В какой-то момент проскользнувший сквозь полог листвы солнечный лучик упал на загнутый вверх бивень, и кость будто вспыхнула. Подобравшись ближе, Леон услышал громкое, напоминающее рокот далекого грома урчание в животе великана. Он продолжал идти напрямик, медленно, с преувеличенной осторожностью, проверяя каждый шаг и держа оружие на изготовку.

Вообще-то «Холланд» считается оружием ближнего боя. Перед тем как выйти из Тагдала-Кэмп, Леон проверил его в стрельбе по мишеням и выяснил, что при данной регулировке стволов наилучшая дистанция для поражения цели — тридцать ярдов. Увеличение расстояния вело к тому, что пули рассеивались самым непредсказуемым образом. Он знал, что должен стрелять только наверняка, а для этого нужно подойти как можно ближе. Лучше всего из-за орешника. Леон уже видел копошащихся в складках серой кожи волоклюев. Их было пять или шесть, этих маленьких, юрких желтых пташек с плоскими красными клювами, которыми они выклевывали клещей, блох и прочих кровососущих паразитов. Одна птичка забралась слону в ухо, и он раздраженно мотнул головой, прогоняя ее из чувствительного органа. Другие, обосновавшиеся на брюхе и в промежности великана, деловито занимались своим делом. И вдруг, заметив приближение человека, разом вспорхнули с боков и живота и уселись рядком вдоль хребта, глядя на чужака крохотными бусинками глаз.

Маниоро попытался предупредить Леона, однако подать голос не решился, а сам Леон, думавший лишь о том, чтобы подобраться поближе, не заметил отчаянных жестов масаи. До выбранного в качестве укрытия орешника оставалось не больше дюжины шагов, когда вся стайка волоклюев сорвалась со спины слона, громким чириканьем подавая сигнал опасности. Этот знак великан понял хорошо, потому что птицы были не только его грумами, но и стражами.

Вырваться из полусонного блаженства, набрать скорость — на все это хватило считанных мгновений. Слон еще не знал, откуда исходит опасность, он доверял птахам, а потому просто рванул вперед, уходя от охотника под углом в тридцать градусов. Не ожидавший такой быстроты и проворства от животного столь огромной массы, Леон на секунду опешил, но уже в следующий миг сорвался с места. Теперь все решало время. В спринте человек еще может соперничать со слоном, однако чем дальше, тем вернее преимущество будет переходить к четвероногому. На бегу Леон бросил взгляд на великана. Широкие, как паруса, уши были прижаты к черепу, открывая длинную вертикальную прорезь, голова при этом прыгала вверх-вниз при каждом шаге. Пронзительно пищали волоклюи. За спиной кричали что-то Лойкот и Маниоро. Все спуталось, смешалось, пришло в движение и сбивало с толку, а тем временем слон быстро уходил. Еще несколько шагов, и его будет не достать.

Леон остановился. Резко, словно налетел на столб. Он ничего не слышал и видел только одно: вертикальную щель на скачущей вверх-вниз голове. Приклад сам уперся в плечо, взгляд скользнул по сдвоенным стволам. Время замерло. Мир остановился, как бывает только во сне. С глаз будто спала пелена — зрение обострилось, словно заточенное алмазом. Он видел не только колышущуюся стену серой шкуры, не только распластанные уши — он видел то, что под ними. Мозг. Перси Филипс называл такое ощущение охотничьим глазом. Сейчас, когда охотничий глаз открылся у него самого, Леон проник им сквозь плоть и кости и мог в точности описать положение мозга, органа величиной с футбольный мяч, расположенного за вертикальной щелью ушного отверстия.

Ружье грохнуло, и даже яркое солнце не помешало увидеть вырвавшееся из ствола пламя. Странно, но Леон не сознавал, что спустил курок, и лишь слегка почувствовал отдачу, когда сила в пять тысяч фунтов двинула его в плечо. На зрении это никак не отразилось: он ясно видел, как пуля вошла в цель в двух дюймах позади ушной щели. Там, где и требовалось. Он видел, как мигнул и закрылся ближний к нему правый глаз, слышал, как пуля ударилась о кость — звук получился такой же, какой бывает, когда топор лесоруба вонзается в лиственницу. Наделенный даром охотничьего глаза, Леон представил, как эта самая пуля проходит кость и ткани и разрывает мозг.

Слон закинул голову, и длинные клыки на мгновение выставились в небо. Потом передние ноги подломились, и он тяжело рухнул на колени. От удара дрогнула земля. В воздух взметнулось облако пыли. Слон лежал на подломившихся передних ногах, словно приглашая себе на спину погонщика. Голову поддерживали уткнувшиеся в землю бивни. Невидящие глаза оставались открытыми. Хвост шевельнулся только раз. Эхо выстрела еще звенело у Леона в голове, но все вокруг затихло.

Даже мертвый слон убивает! — прозвучало в голове предупреждение Перси. — Не забывай про coup de grâce.[2] Леон снова поднял ружье, отыскал взглядом складку под мышкой. Еще один выстрел. Великан не вздрогнул, когда вторая пуля пробила сердце.

Леон медленно подошел к поверженному гиганту, протянул руку к неподвижному янтарному глазу, дотронулся подушечкой пальца. Глаз не мигнул. Ноги вдруг обмякли, как вареные спагетти. Он опустился на землю, прислонился к плечу мертвого зверя и закрыл глаза. Он ничего не чувствовал, как будто все эмоции выгорели, как будто внутри не осталось абсолютно ничего. Ни восторга, ни радости, ни сожаления или раскаяния из-за того, что от его руки погибло столь прекрасное существо. Это все придет потом. Пока была одна щемящая пустота — словно он только что отлюбил прекрасную женщину.

Оставалось только доставить добытую кость к железной дороге. Найти носильщиков Леон поручил Маниоро и Лойкоту. Искать их следовало в дальних деревнях, поскольку воины масаи посчитали бы такую работу недостойной себя. Следующие пять дней Леон и Ишмаэль провели вдвоем, держась на приличном расстоянии от разлагающейся, зловонной, раздувшейся груды плоти.

Ночи выдались беспокойные — гора мяса привлекала падальщиков, которые стекались к ней с наступлением темноты. Визжали и скулили шакалы, заливались мерзким хохотом гиены, и все выли, тявкали и дрались за каждый кусок. На третью ночь подошли львы, добавив к общей какофонии свой властный рев. Ишмаэль проводил темное время на дереве, где читал стихи из Корана и призывал Аллаха для защиты от «демонов».

На шестой день посыльные вернулись, приведя с собой носильщиков — несколько мужчин из племени луо, которых Маниоро нанял за десять шиллингов.

— Десять шиллингов в день каждому? — возмутился Леон.

Такое расточительство было ему не по карману — все его состояние едва превышало эту сумму.

— Нет, бвана, десять шиллингов на всех.

— То есть на всех шестерых по десять шиллингов в день?

Легче от такого расклада становилось не намного.

— Нет, бвана. Они несут бивни к железной дороге, и ты даешь на всех десять шиллингов. А сколько дней — это не важно.

Леон облегченно вздохнул.

— Маниоро, твоя мать может гордиться тобой. Ты — молодец.

Все вместе пошли к останкам. К тому времени от громадной туши уцелели только шкура да самые крупные кости — все остальное было съедено и растащено ночными гостями. Голова так и лежала, опираясь на бивни. Леон достал веревку, сделал петлю, накинул на клык, и носильщики налегли на канат. Как ни странно, бивень выскользнул без особого сопротивления. Поскольку немалая его часть находилась в черепе, оценить истинные размеры добычи удалось лишь теперь. Оба бивня положили рядышком на подстилку из свежих зеленых листьев. Их длина и поразительная симметрия впечатляли. В качестве измерительного инструмента Леон снова использовал стволы ружья. Длина правого составила одиннадцать с ладонью, левого — ровно одиннадцать футов.

Следуя указаниям Маниоро, носильщики срубили два длинных ствола акации и привязали к каждому по бивню. Потом две пары взяли два шеста и двинулись в сторону железной дороги. Оставшиеся не у дел потрусили следом, готовые при необходимости сменить уставших.

Права на бесплатный проезд, полагающийся военным, Леон больше не имел, а потому ждать идущего от озера Виктория ночного поезда решили на самом крутом участке, где дорога поднималась из долины. В этом месте даже составы со сдвоенными локомотивами замедляли ход почти до скорости пешехода. Под покровом темноты Леон и его команда вскарабкались по стальной лестнице на крышу товарного вагона. Носильщики передали им бивни и узел Ишмаэля, а Леон бросил старшему бригады полотняный кошелек с шиллингами. Счастливые луо прокричали «спасибо» и растаяли в темноте. Паровозы, натужно пыхтя, поползли вверх по склону. Вагон, на крыше которого устроились охотники, был заставлен корзинами с сушеной рыбой, но вонь ушла, как только состав набрал скорость.

Было еще темно, когда они сбросили бивни и багаж на землю и спрыгнули сами. Поезд сбавлял ход, подходя к станции Найроби.

Перси Филипс завтракал в палатке-столовой, когда команда Леона, сгибаясь под тяжестью груза, вступила на территорию Тандала-Кэмп.

— Вот так так! — Он поперхнулся кофе и вскочил, опрокинув стул. — Уж не твои ли?

— Один — мой, — с непроницаемым выражением ответил Леон. — Другой, к сожалению, ваш.

— Тащите их к весам, — распорядился Перси. — Посмотрим, что тут у нас.

К тому моменту, когда Леон положил на стропы меньший из бивней, у навеса собрался весь штат лагеря.

— Сто двадцать восемь фунтов, — объявил Перси. — Давай проверим второй.

Леон поднял бивень. Перси удивленно моргнул.

— Сто тридцать один фунт. — Голос его слегка дрогнул. Таких бивней в Тандала-Кэмп еще не приносили, но сообщать об этом юнцу он не собирался. С какой стати? Еще возомнит о себе невесть что. Перси почесал бороду и, распорядившись привязать оба бивня к машине, подмигнул Леону. — Ладно, парень, вези меня в клуб. Угощение за мной.

— А теперь рассказывай! — Перси пришлось повысить голос, чтобы перекрыть тарахтение мотора. Неловко переваливаясь и подскакивая, «воксхолл» тащился по дороге к клубу. — С самого начала. Ничего не упускай. Ты сколькими выстрелами его положил?

— Это не начало, сэр, — заметил Леон.

— Начнем с этого. Потом отступишь. Итак, сколько раз стрелял?

— Один. Потом, правда, вспомнил ваш совет и пустил еще пулю в сердце.

Перси одобрительно кивнул:

— Хорошо. Теперь все остальное.

Рассказывал новичок занимательно. Перси поймал себя на том, что слушает его с интересом, хотя, казалось бы, что может быть интересного в том, что знаешь досконально и сам пережил сотню раз? Одна из важнейших обязанностей белого охотника — развлекать клиентов. Они ведь хотят не только подстрелить зверя: эти люди платят огромные деньги, чтобы стать участниками незабываемого приключения, им хочется вырваться из привычной, однообразной городской жизни и пусть ненадолго вернуться к истокам, к первобытному, полудикому существованию — под руководством человека, на которого можно положиться, которому можно довериться и который достоин восхищения. Перси знавал многих парней, которые, будучи знатоками дикой природы, обладая всеми навыками профессионала, не умели ни сопереживать, ни располагать к себе, ни льстить, ни обольщать. Они были угрюмы, немногословны и скучны. Понимая волшебный мир буша, они не умели объяснить его другим. Клиенты к ним не возвращались. Их имена не звучали во дворцах Европы и закрытых клубах Лондона, Нью-Йорка и Берлина. Никто не становился к ним в очередь, никто не нуждался в их услугах.

Этот парень не из их числа. Исполнительный, старательный, энергичный, живой. Скромный, обаятельный, тактичный. Бойкий на язык. Умеющий излагать мысль. Да еще со своеобразным чувством юмора. К тому же симпатичный. Людям такие нравятся. Перси улыбнулся про себя. Черт, он даже мне нравится.

Подъехали к клубу. Перси распорядился поставить машину напротив главного входа, после чего повел Леона в бар, где сидели с десяток завсегдатаев, в большинстве своем бедолаг, живших за счет присылаемых родственниками подачек.

— Джентльмены, — обратился к собравшимся Перси, — я хочу представить вам моего нового ученика. А потом мы выйдем, и я покажу вам парочку бивней. Настоящих бивней!

Впрочем, новость уже разлетелась по городку, и когда они вышли, вокруг машины собралась небольшая толпа. Перси пригласил всех в бар.

К тому времени, когда Хью Деламер проковылял в бар, волоча ногу, пожеванную несколько лет назад львом, атмосфера там изрядно накалилась. Подобного рода ситуации были по душе его светлости. Как и многие выпускники английских частных школ, Деламер получал истинное удовольствие от шумных мальчишеских забав, заканчивавшихся небольшим погромом с крушением мебели и битьем стекол. В этот вечер его спутником был полковник Пенрод Баллантайн. Леона поздравили с первым охотничьим успехом, и его светлость угостил героя стаканом виски «Талискер» из личных запасов, которые держал под баром. Следующим пунктом в предложенной Деламером программе развлечений была игра, смысл которой состоял в том, чтобы пробежать по залу, не ступая на пол. На каком-то ее этапе полки за баром не выдержали веса его светлости и с грохотом обрушились. Около полуночи кто-то из постоянных членов клуба заглянул в клуб с жалобой на шум и был заточен в винный погреб, где и томился остаток ночи.

Пару часов спустя Перси внесли ногами вперед в бильярдную и положили на зеленое сукно. Леон добрался до машины и встретил утро за рулем. К счастью, завести двигатель сил уже не хватило.

Очнулся он с жуткой головной болью.

— Доброе утро, эфенди. — Верный Ишмаэль стоял у машины с чашкой дымящегося черного кофе в руке. — Да будет день ваш наполнен ароматом жасмина.

Кофе оживил. Леон даже смог позвать Маниоро. Совместными усилиями они завели «воксхолл» и покатили по главной улице к штаб-квартире торговой компании «Озеро Виктория». Под вывеской с названием компании до недавних пор красовался текст, закрашенный по прямому распоряжению губернатора. Тем не менее тонкий слой краски не смог скрыть первоначальное объявление: «Поставщик его величества короля Англии — предметы искусства, редкости и драгоценности». Не подвергшийся цензуре текст гласил: «Скупка и продажа золота, брильянтов, поделок из кости и антиквариата. Прием на комиссию. Мистер Гулам Вилабджи, эсквайр».

Увидев Леона, входящего в дверь с бивнем на плече, хозяин поспешил ему навстречу. Мистер Гулам Вилабджи был весьма упитанным человечком небольшого росточка и с ослепительной улыбкой.

— Бог мой, лейтенант Кортни! Какая великая честь для меня лично и моего скромного заведения!

— Доброе утро, мистер Вилабджи. Только я больше не лейтенант, — сказал Леон, опуская бивень на прилавок.

— Вы по-прежнему остаетесь лучшим игроком в поло во всей Африке. И, как я слышал, уже стали великим шикари. Более того, я вижу здесь подтверждение этому.

Обернувшись, он крикнул миссис Вилабджи, чтобы та приготовила кофе и сладости, после чего провел гостя мимо заваленных товарами полок в свой крохотный кабинет. Занимавший целую стену книжный стеллаж был заставлен всеми двадцатью двумя томами «Полного Оксфордского словаря английского языка», полным комплектом «Британской энциклопедии», «Книгой пэров Берка» и еще дюжинами фолиантов по истории английских королей, народа и языка Великобритании. Мистер Вилабджи был англофилом, роялистом и радетелем английского языка.

— Будьте добры, любезный сэр, садитесь. — В комнату вплыла с подносом миссис Вилабджи, особа еще более пухлая, чем ее супруг, и не менее радушная. После того, как чашки были наполнены густой черной жидкостью, мистер Вилабджи отослал жену и повернулся к Леону. — А теперь скажите, сагиб, чему я обязан таким удовольствием?

— Хочу продать вам тот бивень.

Мистер Вилабджи впал в раздумье, причем столь глубокое, что Леон начал беспокоиться.

— Увы, увы, почтенный сагиб, — печально молвил наконец достойный торговец. — Мне очень жаль, но покупать его у вас я не стану.

Такое заявление стало для Леона полной неожиданностью.

— Это почему еще? — возмутился он. — Вы ведь торгуете слоновой костью, разве нет?

— Не знаю, сагиб, говорил ли я когда-либо вам, что в далекие времена ваш покорный слуга был грумом или, как говорят у нас в Индии, саисом в конюшнях магараджи Куч-Бехара? Я — преданный поклонник и знаток игры королей, поло, и тех, кто играет в нее.

— И поэтому не желаете покупать у меня бивень?

Мистер Вилабджи рассмеялся:

— Хорошая шутка, сагиб. Нет! Причина заключается в том, что если я куплю этот бивень, то отошлю его в Англию, где из него наделают клавиш для пианино или бильярдных шаров. А потом вы возненавидите меня. Придет время, вы состаритесь и однажды вспомните, что сделал я с вашим первым охотничьим трофеем. И вы скажете себе: «Десять тысяч проклятий да падут на голову бесчестного злодея и гнусного мошенника, мистера Гулама Вилабджи, эсквайра!»

— Однако если вы не купите бивень, те же самые десять тысяч проклятий падут на вашу голову прямо сейчас, — предупредил Леон. — Мистер Вилабджи, мне крайне нужны деньги.

— Ох и ах! Деньги, они как океанский прилив, приходят и уходят. А такой бивень вы, может быть, не увидите за всю жизнь.

— В данный момент прилив, о котором вы здесь упомянули, ушел далеко-далеко за горизонт.

— В таком случае, сагиб, нам следует изыскать способ или, как говорили при дворе Куч-Бехара, стратагему, дабы совместить наши противоречивые желания. — Индиец снова принял задумчивый вид, затем выставил палец и коснулся им виска. — Эврика! Есть! Придумал! Вы оставляете бивень у меня в качестве залога, а я ссужаю вам требуемую сумму. Вы выплачиваете ее с расчетом, скажем, под двадцать процентов годовых. И в один прекрасный день вы возвращаетесь и говорите: «Мой дорогой и верный друг, мистер Гулам Вилабджи, эсквайр, я пришел, дабы вернуть вам долг». И я возвращаю вам ваш замечательный, великолепный бивень, и мы остаемся истинными друзьями до самой нашей кончины!

— Мой дорогой и верный друг, мистер Гулам Вилабджи, эсквайр, пусть десять тысяч благословений падут на вашу голову, — рассмеялся Леон. — И сколько вы мне дадите?

— Я слышал, вес данного бивня равен ста двадцати восьми фунтам.

— Господи! Откуда вы знаете?

— Сейчас это знает каждая живая душа в Найроби. — Мистер Вилабджи слегка склонил голову. — При пятнадцати шиллингах за фунт… получается, что я могу ссудить вам девяносто шесть фунтов стерлингов в золотых соверенах. Весьма достойная сумма.

Леону стоило немалого труда сохранить нейтральное выражение лица — таких денег у него никогда еще не водилось.

Прежде чем покинуть заведение мистера Вилабджи, Леон сделал свою первую покупку. На одной из полок он приметил стопку красно-желтых коробочек с изображением львиной головы, служившей эмблемой торговой марки «Киноха», основного производителя патронов в Британии. Присмотревшись получше, он, к своей радости обнаружил такую пометку — «Х&Х ройял. 470 нитро-экспресс. 500 гран». Из десяти патронов, прилагавшихся к подаренному Верити О'Хирн ружью, у него осталось только три. Пять Леон расстрелял, проверяя прицел, еще два потратил на слона.

— Сколько стоят эти патроны, мистер Вилабджи? — с опаской осведомился он и затаил дыхание в ожидании ответа.

— Для вас, сагиб, и только для вас, я назначу специальную и наилучшую цену. — Торговец поднял глаза к потолку, словно испрашивая вдохновения у Кали, Ганеши и прочих индийских богов. — Для вас, сагиб, цена составляет пять шиллингов за каждый патрон.

Коробок было десять, по пять в каждой. Леон быстро произвел подсчет, и результат привел его в ужас. Двенадцать фунтов и десять шиллингов! Он потрогал потяжелевший карман. Нет, это слишком дорого. С другой стороны, какой профессиональный охотник отправится за добычей с тремя патронами в патронташе? Леон неохотно опустил руку в карман и вытащил запечатанный банковский мешочек.

Судьба улыбнулась, послав ему тот самый прилив, о котором говорил Вилабджи, но волна уже покатилась вспять, о чем предупреждал мудрый индус.

Маниоро и Ишмаэль ждали у входа в магазин. Первым делом Леон расплатился с ними.

— Что ты собираешься делать с деньгами? — спросил он у Маниоро.

— Куплю три коровы. А что еще, бвана?

Масаи покачал головой — как можно задавать такие глупые вопросы? Для людей его племени единственным настоящим богатством был скот.

— А ты, Ишмаэль?

— Отошлю деньги моим женам в Момбасе. — Жен у Ишмаэля было шесть — больше не дозволял Пророк, — и своей ненасытностью они могли соперничать с роем саранчи.

Усадив в машину Маниоро и Ишмаэля, Леон поехал к казармам КАС. Бобби Сэмпсон с грустным видом сидел за кружкой пива в офицерской столовой. Увидев друга, он заметно ободрился, а когда Леон вернул долг за «воксхолл», пятнадцать гиней, обрадовался настолько, что угостил его пивом.

Из расположения полка Леон направился к скотному рынку на окраине города.

— Маниоро, я хочу отослать корову Маме Лусиме — в благодарность за ее помощь со слоном.

— Такой дар — обычное дело, — согласился Маниоро.

— Никто не разбирается в скоте так, как ты.

— И это правда, бвана.

— Когда выберешь коров для себя, подыщи одну и для Мамы Лусимы.

Подарок обошелся ему еще в пятнадцать фунтов, поскольку Маниоро отбирал только лучшее.

Напоследок Леон вручил масаю холщовый мешочек с серебряными шиллингами.

— Это для Лойкота. Если будет держать связь со своими друзьями и передавать сведения мне, получит еще много таких мешочков. А деньги пусть прибережет и тогда сможет в скором времени купить себе хорошую корову. Иди и возвращайся поскорее. У бваны Самавати есть для нас много работы.

Маниоро погнал коров по разбитой дороге, что вела к Рифтовой долине. У первого поворота он обернулся и крикнул:

— Жди меня, брат! Я вернусь через десять дней.

Закончив с делами, Леон возвратился в клуб за Перси Филипсом. Охотник отдыхал в кресле на широкой веранде с видом на залитую солнцем лужайку и пребывал в весьма скверном настроении. Выглядел Перси соответственно: налитые кровью глаза, растрепанная борода и помятое, как и мундир, в котором он провел ночь, лицо.

— Где тебя, черт возьми, носило? — проворчал он и, не дожидаясь ответа, поднялся и поковылял к тарахтящей и чихающей сизым дымом машине. Правда, увидев бивень, на котором восседал Ишмаэль, охотник заметно подобрел. — Слава Богу, он еще у тебя. А где второй?

— Мы продали его нечестивому Вилабджи, — объяснил Ишмаэль, взявший за привычку упоминать своего хозяина во множественном числе.

— Мошенник! Держу пари, он тебя надул, — пробурчал Перси, забираясь на переднее сиденье.

Всю дорогу старый охотник молчал и заговорил только перед самым лагерем. — Вчера вечером у меня был разговор с твоим дядей Пенродом. Пришла телеграмма из американского госдепартамента. Бывший президент Соединенных Штатов прибывает сюда через два месяца со всей своей свитой на борту роскошного германского лайнера «Адмирал». Будет большое сафари. Нам нужно подготовиться.

Припарковались у палатки-столовой. Перси потребовал чаю. Две кружки горячего напитка несколько восстановили его жизненный тонус и вернули доброе расположение духа.

— Доставай записную книжку и карандаш, — бросил он Леону.

— У меня их нет.

— Запомни на будущее — это предметы первой необходимости. Более даже важные, чем ружье и пузырек с хинином. У меня есть лишние в библиотеке. Вернешь после следующей поездки в город.

Он отдал соответствующие распоряжения слуге, и через пару минут Леон приготовился записывать.

— Прежде всего, что будет представлять собой это сафари. Кроме президента, приедут его сын, парень примерно твоего возраста, и гости, сэр Альфред Пиз, лорд Крэнуорт и Фредерик Селоус.

— Селоус! Человек-легенда! Я зачитывался его книгами. Он, должно быть, теперь старик.

— Вовсе нет! — отрезал Перси. — Сомневаюсь, что ему больше шестидесяти пяти.

Леон собирался сказать, что шестьдесят пять — весьма преклонный возраст, но поймал предостерегающий взгляд Перси и, поняв, что темы возраста лучше не касаться, дал задний ход.

— А, ну… тогда он еще довольно молод, — поспешно добавил он.

Охотник кивнул и продолжил:

— Президент берет с собой пятерых охотников. Те, кого я хорошо знаю, это Джадд, Каннингем и Тарлтон. Все отличные ребята. С ними будут, наверное, и ученики. Кроме того, насколько я понял, приедут человек двадцать натуралистов и таксидермистов из Смитсоновского института, который частично спонсирует сафари. Я спросил насчет журналистов и прочей братии, но Пенрод говорит, что президент их присутствия не допустит. Как-никак два срока в кресле отсидел, научился ценить прелести частной жизни.

— Значит, журналистов не будет? — уточнил Леон.

— Как же. Эти твари что тараканы. Американская «Ассошиэйтед пресс» намерена прислать целую команду. У них свое сафари. Будут следовать за нами и при каждой возможности отправлять репортажи в Нью-Йорк. Чума на все их дома.

— То есть в нашем сафари будет человек тридцать. Да еще багаж, экипировка, припасы…

— Именно так, — усмехнулся Перси. — Судя по предварительным расчетам, из Нью-Йорка отправят около девяноста шести тонн груза. Остальное купят на месте. А это еще пять тонн соли для сохранения образцов и трофеев плюс корм для животных. Груз из Америки вышлют заранее, а значит, у нас будет время доставить все с побережья и разделить поклажу на части из расчета шестьдесят фунтов на одного носильщика.

— Сколько ж им потребуется лошадей? — поинтересовался Леон.

— Всю добычу планируется перевозить на лошадях. Президенту понадобится караван голов в тридцать, не меньше. В этом вопросе я полагаюсь на тебя. Считай, что лошади — твоя обязанность. А чтобы ухаживать за ними, найми надежных грумов. — Перси помолчал. — И конечно, на тебе два автомобиля. Они всегда должны быть наготове. Я хочу использовать их для пополнения припасов и подвоза продуктов к местам стоянки.

— Вы сказали, два автомобиля? Но у вас только один.

— Второй я реквизирую у тебя на время сафари. Так что позаботься, чтобы оба были в рабочем состоянии и на ходу. — О компенсации за эксплуатацию чужой машины или возмещении стоимости ремонта Перси предпочел умолчать. — Лорд Деламер одолжит нам своего шеф-повара из отеля «Норфолк». У него будет четверо помощников. К работе на кухне я привлеку твоего Ишмаэля. Да, кстати, Каннингем собирается нанять около тысячи местных носильщиков для транспортировки багажа и провизии. Я сказал ему вчера, что ты неплохо говоришь на кисуахили и с удовольствием ему поможешь.

— А вы не сказали, что я с удовольствием помогу ему в охоте? — с невинным видом спросил Леон.

Перси вскинул бровь.

— А ты хочешь? Учитывая твой недавний успех, думаю, президент почел бы за честь взять тебя проводником. Но не забывайте, молодой человек, у вас будет множество других, более важных обязанностей.

«Молодым человеком» Перси называл его не в первый раз, и такая форма обращения уже начала раздражать Леона. Он решил, что именно поэтому старый охотник и пользуется ею так часто.

— Вы совершенно правы, сэр. Об этом я как-то не подумал.

Леон одарил Перси обворожительной улыбкой.

Охотник с трудом удержался, чтобы не ответить тем же. Парень нравился ему все больше и больше и в немалой степени потому, что принимал все без жалоб и нытья. Он смягчился.

— Кормить придется больше тысячи ртов. По законам об охране диких зверей и птиц буйволы попадают в категорию хищников. Следовательно, на них никакие ограничения не распространяются — отстреливай, сколько душе угодно. Обеспечение мясом — твоя обязанность. Так что еще поохотишься. Это я тебе обещаю.

Через два месяца и шесть дней германский пассажирский лайнер «Адмирал» вошел в лагуну Килиндини, глубоководную бухту, служившую портом прибрежного города Момбаса. Такелаж украшали разноцветные флажки. На грот-мачте развевался «Олд глори», государственный флаг США, на фок-мачте реял другой, с черными орлами, — флаг кайзеровской Германии. На баке оркестр играл «Звездно-полосатый флаг» и «Боже, храни короля». Корабль встречали толпы зевак и правительственных чиновников во главе с губернатором территории и командующим его величества вооруженными силами в Британской Восточной Африке — все в полной парадной форме и при шпагах.

Целая флотилия барж и лодок готовилась доставить пассажиров на берег. Первыми в одну из них спустились бывший президент Соединенных Штатов Америки полковник Тедди Рузвельт и его сын. Едва именитые гости заняли места на банке, а гребцы взялись за весла, как висевшие над лагуной темные тучи разверзлись, грянул канонадой гром, небо прорезали лезвия молний, а на землю хлынули потоки дождя. На берег через мелководье Рузвельта перенес мускулистый полуголый носильщик. Бывший президент, хотя и промок до нитки, хохотал, как мальчишка. Такого рода приключения были ему по душе.

Придерживая одной рукой плюмаж из страусовых перьев, а другой путающуюся в ногах шпагу, навстречу Рузвельту поспешил губернатор. В распоряжение экс-президента предоставили его личный поезд. Стоило всем рассесться, как грозные тучи ушли, небо расчистилось, а бурливые воды лагуны засияли под солнечными лучами. Толпа разразилась приветственной «Он славный малый». Рузвельт, выйдя на площадку первого вагона, отвечал улыбками и кивками. Машинист дал гудок, и поезд медленно тронулся — так началось путешествие в Найроби.

В ста милях от берега поезд остановился на станции Вой, у южной границы обширных равнин, лежащих между реками Цаво и Атхи. На носу локомотива, над скотосбрасывателем, была устроена деревянная скамья, что-то вроде обзорной площадки. Во время стоянки туда вышли Рузвельт и Фредерик Селоус, самый уважаемый и известный из африканских охотников, автор многих книг и натуралист, посвятивший жизнь изучению и охране животного мира этого огромного континента. О его физической силе, смелости и решительности ходили легенды. Это о нем было сказано: «Когда другие падают у обочины, Селоус идет до конца». Крепкого сложения, с седой бородой, зоркими серыми глазами, он удивлял мягким, добродушным выражением лица. При всей внешней непохожести Рузвельт и Селоус были родственными душами в своем отношении к дикой природе, любви к приключениям, тяге к широким просторам.

Поезд пыхтел, пересекая изобилующие стадами антилоп равнины Цаво, а двое великих вели неторопливый разговор, обсуждая окружающие их со всех сторон чудеса. С наступлением темноты они вернулись в уютный губернаторский вагон. Ранним утром следующего дня, когда состав подошел к станции Найроби, все население города собралось на платформе — взглянуть на бывшего президента.

В последующие дни вниманию гостя была предложена обширная программа развлечений: приемы, балы и спортивные состязания, включая поло и конные скачки. Прошла еще неделя, прежде чем Рузвельт, исполнив общественный долг, освободился для сафари. Все снова погрузились на поезд, который и доставил их на далекую станцию в глубине долины Капити, где уже собралось некое подобие маленькой армии.

Выступили на следующее утро. Во главе колонны шли президент, его сын и Селоус. За ними одетый в форму аскари нес развевающийся на ветру «Олд глори». Дальше маршировал оркестр КАС, выдававший что-то отдаленно напоминающее «Дикси». Основная группировка, около тысячи человек, растянулась по вельду почти на две мили.

Леона Кортни среди них не было. Последние шесть недель он занимался тем, что устраивал продовольственные склады у источников по всему предполагаемому маршруту сафари.

С большой неохотой Перси Филипс все же дал Леону помощника. В первый момент Леон ужаснулся.

— Хенни Дюран? — возмутился он. — Я его знаю. Африканер из Южной Африки. Воевал против нас под командованием печально знаменитого Кооса Деларея. Одному Богу известно, скольких англичан он подстрелил.

— Англо-бурская война закончилась несколько лет назад, — напомнил Перси. — Парень он, может, и жесткий, но в душе добрый. Как и большинство буров, отлично знает буш. К тому же хороший механик. И с ремонтом поможет, и за руль сядет. У тебя дел много, людей надо мясом снабжать — один не управишься, а лучше его никого нет. Да и сам, если слушать будешь, многому научишься. Самая лучшая его рекомендация — это то, что парень готов работать за сущую мелочь, несколько шиллингов в день.

— Но…

— И никаких больше «но» и «если», молодой человек. Хенни — твой помощник, так что привыкай.

Леон быстро обнаружил, что Хенни не только неутомимый работяга, но и в машинах разбирается лучше, и о буше знает больше, а главное, всегда готов своими познаниями поделиться. Африканер прекрасно ладил с людьми и быстро установил со всеми добрые отношения. Всю свою жизнь Хенни провел среди африканцев, хорошо понимал их обычаи и традиции и относился к ним с юмором и уважением. Неудивительно, что его полюбили даже Маниоро и Ишмаэль. Вечерами, когда собирались у костра, бур становился прекрасным рассказчиком. В свои сорок лет он был сух, жилист и смугл от загара. Говорил с сильным акцентом.

— Ja, my jong Boet, — сказал он Леону после того, как они, догнав стадо буйволов, уложили восемью выстрелами восьмерых телок. — Да, мой юный друг. Похоже, мы все-таки сделаем из тебя охотника.

Телок освежевали, выпотрошили, порезали на куски, погрузили в две машины и доставили к условленному месту в полумиле от главного лагеря. Подъезжать ближе Перси не разрешал, считая, что треск моторов потревожит президента и Селоуса. Дальше туши переносили вручную.

Оставшись одни, Леон и Хенни припарковали старший из «воксхоллов» под деревом и соорудили подобие лебедки. Потом подняли заднюю часть машины, сняли распределительный вал, издававший подозрительные скрежещущие звуки, и положили на потрепанный кусок брезента. От работы отвлек стук копыт. Оглянувшись, они увидели молодого человека в джодпурах и широкополой шляпе. Незнакомец спешился, привязал лошадь и подошел ближе.

— Привет. Чем занимаетесь? — поинтересовался он. Акцент моментально выдал в нем американца.

Леон смерил молодого человека оценивающим взглядом. Дорогие сапоги для верховой езды, свежевыстиранное и отутюженное хаки. Лицо приятное, но не очень выразительное. Волосы под шляпой, когда он снял ее, оказались какого-то непонятного, мышиного цвета. Улыбка дружелюбная. На вид двадцать — двадцать два года.

— Да вот играемся тут с этим старичком, — ответил он, и незнакомец улыбнулся.

— Играемся тут с этим старичком, — повторил он. — Боже, как мне нравится британский акцент. Так бы и слушал весь день.

— Какой акцент? — прогнусавил, подражая незнакомцу, Леон. — Нет у меня никакого акцента. А вот у тебя точно есть. Такой забавный.

Оба рассмеялись. Молодой человек протянул руку.

— Меня зовут Кермит.

Леон глянул на свою перепачканную маслом ладонь.

— Не важно, — сказал Кермит. — Мне нравится возиться с автомобилями. У меня дома «кадиллак».

Леон вытер руку о штаны.

— Я Леон, а этот оборванец — Хенни.

— Не против, если посижу тут с вами?

— Если ты какой-нибудь знаменитый механик, то можешь даже подсобить. Не снимешь вон ту шестерню? Бери гаечный ключ.

Несколько минут все работали молча, хотя Леон и Хенни и посматривали исподтишка на нового знакомого. Первым свое мнение выразил Хенни.

— Hy wee twat hy doen, — вполголоса пробурчал он.

— А что это за язык? — поинтересовался Кермит. — И что сказал Хенни?

— Это африкаанс, южноафриканский вариант голландского. Хенни сказал, что ты вроде бы понимаешь, что делаешь.

— Да и ты соображаешь.

Немного погодя Леон спросил:

— Ты тоже из этого цирка Барнума и Бейли?

Американец нисколько не обиделся, напротив, рассмеялся.

— Похоже, что да.

— А что делаешь? Случайно не из Смитсоновского института?

— В каком-то смысле, но в основном я только сижу и слушаю, как эти старички несут всякую чушь насчет того, что, мол, раньше все было куда лучше.

— Судя по всему, тебе там весело.

— Послушайте, не вы ли убили тех буйволов, которых принесли утром в лагерь?

— Кроме прочего, мы еще и снабжаем лагерь мясом.

— А вот это по-настоящему интересно. Возьмете меня с собой в следующий раз?

Леон и Хенни переглянулись.

— Какого калибра у тебя ружье? — осторожно спросил Леон.

Американец отошел к дереву, под которым привязал лошадь, достал из чехла ружье и, вернувшись, протянул Леону. Убедившись, что патрона в стволе нет, Леон приставил ружье к плечу.

— «Винчестер 405». Неплохая вещица для охоты на буйвола, но, как я слышал, отдача уж больно сильная. Бьет, как Боб Фицсиммонс с правой. Стреляешь хорошо?

— Вроде бы. — Кермит забрал ружье. — Я его называю Большим Лекарем.

— Ладно. Встречаемся здесь в четыре утра послезавтра.

— А почему бы вам не забрать меня из лагеря?

— Запрещено. Нам, низшим формам животной жизни, не дозволяется беспокоить сильных мира сего.

В четыре утра, когда Леон и Хенни прибыли к назначенному месту со следопытами, скиннерами и мулами, было еще темно. Тем не менее Кермит уже дожидался их, что немало удивило Леона. Он сильно сомневался, что американец явится вовремя, если явится вообще.

На след вышли еще затемно. Впереди, предупреждая о пнях и ямках, шел Маниоро. Было холодно, и Кермит, спасаясь от стылого ветра, зябко кутался в брезентовую накидку. В конце концов след привел к высохшему руслу реки, непреодолимому для автомобилей препятствию. Остановились под деревом. Все вылезли и достали оружие. Кермит внимательно посмотрел на ружье Леона.

— Должно быть, кое-что повидало.

— Да, пороху понюхало, — согласился Леон. Перси выделил ему старенькое ружье «джеффрис 404» из своего обширного арсенала — патронов к нему было больше и стоили они вчетверо дешевле тех, что шли к «холланду». Выглядело не лучшим образом, но оставалось точным и надежным, хотя гордиться им и не приходилось.

— А что-то стоящее оно подстрелить может? — шутливо спросил Кермит.

— Если повезет.

— Будем надеяться, что сегодня как раз такой день.

— Посмотрим.

Кермит помолчал, потом сменил тему:

— Куда идем?

— Вчера вечером Маниоро заметил где-то здесь стадо буйволов. Постараемся его найти.

Спустившись в русло, они пересекли его чуть ниже небольшого, затянутого ряской озерца, не успевшего высохнуть после прошлого сезона дождей. Судя по многочисленным следам на берегу, животные, в том числе и буйволы, часто приходили сюда на водопой. На дальнем берегу, за рощей цветущей акации, растянулась поросшая свежей зеленой травой просека.

Наступил рассвет. Воздух был прохладный и бодрящий, дышалось легко. Обитатели леса понемногу возвращались к жизни, и охотники ненадолго задержались перед просекой, наблюдая за стайкой павианов, собиравших коренья и насекомых. Впереди шли молодые самцы, настороженные, чуткие к любой возможной опасности. За ними, высоко задрав хвосты и демонстрируя розовые ягодицы, знак зрелости и доступности, тянулись самки. Некоторые несли на спине детенышей. Молодежь резвилась и носилась по лужку. Арьергард составляли крупные взрослые самцы, чванливые и самодовольные, уверенные в себе, готовые выступить против любого обнаруженного авангардом врага. Чуть в стороне от павианов шло стадо пестрых лесных антилоп с закрученными спиралью рогами и кремовыми полосами на спине. Держась ближе к обезьянам, они использовали их как прикрытие и часовых на случай появления леопардов и других хищников. Переждав парад зверей, люди тронулись дальше, но остановились по сигналу Маниоро, указавшего копьем на дальний край луга, вытоптанный копытами каких-то крупных животных.

— Буйволы.

— Много?

— Сотни две, может три.

— Давно прошли?

Маниоро изобразил короткую дугу на фоне светлеющего неба.

— Меньше получаса назад, — пояснил Кермиту Леон. — К полудню наедятся и зайдут в чащу, где и залягут, пока жара не спадет. Помни, что я сказал. Отстреливаем только трех- и четырехлеток.

— А почему больших нельзя? — удивился американец.

— Потому что у них мясо как автомобильная покрышка. Жесткое. А на вкус и того хуже. К нему даже голодный ндоробо не прикоснется.

Кермит неохотно кивнул.

Леон посмотрел на Маниоро:

— Бери след.

Не прошли и мили, как возникло новое препятствие: буш встал вдруг густой, колючей стеной. Видимость местами не превышала нескольких ярдов. Внезапно Маниоро поднял руку. Все остановились, прислушиваясь. Издалека донесся треск веток, как будто через кустарник продиралось множество крупных тел. Потом протяжно и жалобно, требуя молока, замычал теленок.

Наклонившись к американцу, Леон прошептал:

— Приготовься! Не стреляй, пока мы не начнем. Надо подойти поближе, чтобы бить наверняка, в голову. Не в туловище. Не стоит портить мясо и рисковать здоровьем, если раненый буйвол попрет на нас через чащу.

Он кивнул Маниоро, и они двинулись дальше.

Кусты поредели — в сухой сезон здесь прошла полоса огня, и они еще только подрастали, — и за молодой порослью появились темные бычьи спины. Большую часть туловищ, как и склоненные головы, скрывала высокая трава. Стадо медленно двигалось через луг. Один из буйволов поднял вдруг голову и посмотрел прямо на охотников. Рога, сходясь внизу, образовывали закругленную шишку, концы же, расходясь и заворачиваясь вниз, придавали морде скорбное выражение. Все замерли, но животное, похоже, не признало их за людей. С минуту буйвол стоял, лениво жуя траву, потом фыркнул и снова опустил голову.

— Маниоро, — шепнул Леон, — здесь мы не подойдем. Но посмотри, они изменили направление и идут к реке, которую мы перешли утром. Наверно, на водопой.

— Ндио, бвана. Они провели нас по кругу. Река идет около того вон холма.

Масаи указал на скалистый бугорок примерно в миле от них.

— Тогда вперед. Обойдем стадо, заляжем у озера и встретим их там.

Вытянувшись в цепочку с Маниоро во главе и держась подветренной стороны, охотники трусцой двинулись в обход стада, а завершив маневр, рванули к реке. Быстро, не останавливаясь, пересекли сухое русло и заняли позиции между деревьями.

Долго ждать не пришлось — через несколько минут на противоположном берегу появились первые буйволы. Фыркая и мыча от жажды, животные ринулись к озерцу, а зайдя в него, опустили головы и принялись жадно лакать воду.

— Выбери теленка с ближней к тебе стороны стада, — шепнул американцу Леон. — Здесь не больше тридцати ярдов. Повторяю, стрелять только в голову. Если промахнешься, я подстрахую.

— Не промахнусь, — прошептал Кермит, поднимая «винчестер», и Леон с беспокойством отметил, что руки у него дрожат.

Охотничья лихорадка! Симптомы неконтролируемого возбуждения видны невооруженным глазом. Такое нередко случается с новичками, когда они в первый раз сталкиваются с крупным, опасным зверем. Еще раз предупредить американца Леон не успел. «Винчестер» грохнул, и ствол подпрыгнул. Пуля ударила в горб здоровенного быка у края озера и, пройдя навылет, попала в огузок стоявшей за ним коровы. От сильной отдачи Кермит потерял равновесие и не смог оценить эффективность своего выстрела. Не дожидаясь, пока он придет в себя, Леон дважды, не отрывая «джеффрис» от плеча, спустил курок. Первая пуля свалила раненого быка, попав ровно под роговой нарост, вторая угодила в раненую буйволицу, когда та уже выбиралась на берег, и вошла в основание черепа в месте его соединения с позвоночником. Животное рухнуло, зарывшись носом в белый песок, и замерло.

Слева от Леона Хенни, словно соперничая в скорострельности с пулеметом, посылал пулю за пулей в толпящееся, охваченное паникой стадо, и каждый его выстрел достигал цели. Кермит, оправившись, увидел, что бык и корова, в которых он попал, мертвы, и испустил истошный ковбойский вопль:

— Йййееее-ха! Одной пулей двоих!

Американец снова вскинул ружье.

— Хватит! — крикнул Леон. — Не стреляй.

Кермит как будто и не слышал. «Винчестер» снова бабахнул. Леон повернулся, готовясь добить животное, если оно только ранено, но на этот раз новичок не промазал — еще один буйвол завалился на склоне.

— Хватит! Прекратить огонь! — скомандовал Леон и, схватив «винчестер» за ствол, заставил американца опустить оружие.

Между тем обезумевшее стадо вырвалось наконец из западни и, поднявшись на берег, устремилось в буш. В высохшем русле осталось девять убитых буйволов.

Кермита все еще била нервная дрожь.

— А, черт! — выдохнул он. — Ей-богу, это было здорово. Двумя выстрелами трех буйволов! Можно сказать, рекорд.

Парень так радовался, что Леон не нашел в себе сил вернуть его на землю и испортить праздник. Он лишь рассмеялся.

— Молодчина, Кермит! — Он толкнул американца в плечо. — Отличный выстрел. Ничего подобного я еще не видел.

Кермит хохотнул. В тот момент Леон и подумать не мог, что эта маленькая невинная ложь навсегда изменила его жизнь.

* * *

Пока снимали шкуры, пока потрошили и разделывали туши, наступили сумерки. Езда по ночным проселкам, усеянным старыми пнями и норами муравьедов, — дело опасное, а потому, чтобы не рисковать подвеской, решили заночевать на берегу. Ишмаэль приготовил на ужин свежие бычьи языки, после чего все уселись у костра, потягивая кофе и слушая противный визг гиен, собравшихся на запах крови. Хенни, порывшись в рюкзаке, достал бутылку и, вытащив пробку, предложил Кермиту, который проверил содержимое в свете костра. Бутылка была наполовину заполнена светло-коричневой жидкостью.

— Президент не разрешает распивать в лагере крепкие напитки. Я целый месяц ничего стоящего не пробовал. А это что за отрава? — поинтересовался американец.

— Моя тетушка в Малмсбери делает его из персиков. Называется мампойр. От него у тебя шерсть на груди дыбом встанет.

Кермит приложился к горлышку, глотнул, и глаза у него полезли на лоб.

— Не знаю, как его твоя тетушка называет, но, по-моему, это стопроцентный бурбон. — Он вытер рот и передал бутылку Леону. — Зарядись, приятель.

Успех еще пьянил американца, и Леон уже не сожалел, что позволил ему записать на свой счет двух буйволов. Бутылка дважды прошла по кругу. Градус настроения у всех троих заметно повысился.

— Так ты, Хенни, из Южной Африки? — спросил Кермит. — И в войну там был?

Хенни задумался, но ответил:

— Ja, был.

— У нас, в Штатах, о ней много писали. В газетах вашу войну сравнивали с нашей, против Юга. Та же жестокость, озлобление.

— И не только. Было и кое-что похуже.

— Тебе, похоже, и повоевать пришлось.

— Дрался вместе с Делареем.

— Я о нем читал. Он был у вас самым лучшим командиром. Расскажи.

Домашний бурбон развязал язык обычно молчаливому африканеру. Описывая бои в вельде, где тридцать тысяч фермеров-буров напрягли военную мощь величайшей в мире империи, он приблизился к вершинам красноречия.

— Они никогда бы не склонили нас к капитуляции, если бы этот мерзавец, мясник Китченер, не повернул армию против наших оставшихся дома женщин и детей. Он поджигал фермы и расстреливал скот. Он загонял женщин и детей в концентрационные лагеря и подбрасывал в пищу рыболовные крючки, чтобы они харкали кровью и умирали. — По обветренной, загорелой щеке скатилась слеза. Хенни смахнул ее и, судорожно вздохнув, извинился: — Извините… вспоминать тяжело. Моя жена, Аннети, умерла в лагере. — Он поднялся. — Пора на боковую. Спокойной ночи.

Бур подобрал скатанное одеяло и ушел в темноту. Оставшись вдвоем, Кермит и Леон некоторое время сидели молча. Хмель как-то сразу выветрился.

— Никаких рыболовных крючков не было. Их убивала дифтерия. Хенни видит злой умысел там, где его не было. Бурские женщины всегда жили в вельде, на открытой местности. Собранные вместе, они понятия не имели о гигиене, не знали, как содержать лагеря в чистоте, и те превратились в рассадники болезней. — Леон вздохнул. — После войны британское правительство пыталось выплачивать компенсации. На восстановление ферм в страну направили миллионы фунтов. В прошлом году там разрешили свободные выборы. Сейчас Южной Африкой управляют фактически два бурских генерала, Бота и Смэтс. Никогда еще победитель не проявлял к побежденному такой щедрости и такого великодушия, какие выказало британское правительство.

— И все же я понимаю чувства Хенни, — сказал Кермит. — У нас на Юге и сейчас еще, хотя после войны прошло сорок лет, много людей, которые ничего не забыли и ничего не простили.

На следующее утро Хенни вел себя так, словно никакого разговора и не было вовсе. Позавтракав остатками холодного языка и кофе, все сели в машину. Следопыты и скиннеры погрузили мясо на мулов. Кермит уговорил Леона пустить его за руль, а Хенни устроился сзади.

Настроение у американца было под стать утру, ясное и беззаботное. Леона его присутствие нисколько не тяготило, скорее, наоборот. У них было много общего. Оба увлекались лошадьми, автомобилями и охотой, так что тем для разговора хватало. Кермит, не вдаваясь в детали, намекнул, что отец его человек богатый, властный и многое решает в жизни за него.

— Мой отец был такой же, — сказал Леон.

— И как ты поступил?

— Сказал, что уважаю его, но жить по его правилам не могу. А потом ушел из дому и завербовался в армию. Это было четыре года назад. С тех пор домой не возвращался.

— Черт возьми! Да, на такое решиться нелегко, тут большая смелость нужна. Я бы и сам хотел так же поступить, только знаю, что не смогу.

Леон заметил, что чем лучше узнает Кермита, тем больше тот ему нравится. И с чего бы это? Парень стреляет как сумасшедший. С другой стороны, кто без греха? В разговоре выяснилось, что американец — прекрасный натуралист и орнитолог. Так и должно быть, если он работает в Смитсоновском институте, рассудил Леон и сказал Кермиту, что он может остановить машину в любом месте, если заметит какое-то интересное насекомое, птицу или зверя. На первой же остановке Хенни вылез из машины и пошел дальше пешком.

Они подъезжали к тому месту, где впервые встретились несколько дней назад, когда на дорогу перед машиной вышли из буша двое белых. Оба были одеты для сафари, но оружия при себе не имели, если не считать таковым большой камеры и треножника.

— Черт бы их побрал! Джентльмены из четвертого сословия, — пробормотал Кермит. — Никуда от них не спрячешься. — Он нажал на тормоз. — Держаться с ними лучше повежливей, иначе так распишут, что мало не покажется.

Один из незнакомцев, повыше, поспешил к машине.

— Извините, джентльмены. — Он вкрадчиво улыбнулся. — Не позволите ли задать несколько вопросов? Вы, случаем, не имеете какого-либо отношения к сафари президента Рузвельта?

— Мистер Эндрю Фэган из «Ассошиэйтед пресс», если не ошибаюсь?

Кермит сдвинул шляпу на затылок и улыбнулся в ответ. Журналист застыл, открыв в изумлении рот, потом подался вперед и впился в Кермита глазами.

— Мистер Рузвельт-младший! Прошу прощения. Не узнал вас в этом наряде.

Он скользнул взглядом по грязному, испачканному кровью костюму Кермита.

— Мистер Кто-младший? — нахмурился Леон.

Кермит смутился, и за него ответил Фэган:

— А вы разве не знаете, с кем едете? Это мистер Кермит Рузвельт, сын президента Соединенных Штатов.

Леон укоризненно взглянул на своего нового друга:

— И ты ничего мне не сказал?

— А ты и не спрашивал.

— Мог бы и порадовать, — стоял на своем Леон.

— Это бы все испортило, ты бы относился ко мне по-другому. Так всегда бывает.

— А кто ваш юный друг, мистер Рузвельт? — поинтересовался Эндрю Фэган, доставая из заднего кармана блокнот.

— Мой охотник, мистер Леон Кортни.

— Уж больно молод, — с сомнением заметил Фэган.

— Чтобы стать одним из лучших охотников в Африке, не обязательно отращивать длинную седую бороду.

— …один из лучших охотников в Африке! — повторил Фэган, торопливо записывая в блокнот. — Как пишется ваша фамилия, мистер Кортни? С одним «и» в конце?

— Да, с одним. — Леон, чувствуя себя неловко в возникшей внезапно ситуации, бросил сердитый взгляд на Кермита. — Ну, теперь видишь, во что ты меня втянул?

— Вы, полагаю, охотились. — Фэган указал на высовывавшуюся из-под брезента голову буйвола. — А его кто застрелил?

— Мистер Рузвельт.

— И что это такое?

— Черный африканский буйвол. Syncerus caffer.

— Господи, какой огромный! Мистер Рузвельт? Позвольте несколько фотографий?

— С условием, что вы и нам отпечатаете. Одну для Леона и одну для меня.

— Разумеется. Конечно. Давайте так, вы встанете по обе стороны от него. Чтобы были видны рога.

Фотограф уже установил штатив и застыл в характерной позе. Кермит держался уверенно и всем своим видом демонстрировал решительность и любезность. Леон чувствовал себя так, словно ему предложили стать к стенке перед расстрельной командой. Вспышка… хлопок… клуб дыма… Обступившие машину скиннеры испуганно попятились.

— О'кей! Отлично! А теперь, если можно, вон того парня в красной тунике. Попросите его поднять копье повыше. Вот так. Он кто? Какой-то командир? Вождь?

— Король масаи.

— Кроме шуток? Скажите, чтобы принял грозный вид.

Леон повернулся к Маниоро.

— Этот сумасшедший говорит, что ты одет, как женщина, — сказал он на маа, и масаи бросил на фотографа убийственный взгляд.

— Замечательно! Великолепно!

Прошло не менее получаса, прежде чем им удалось продолжить путь.

— И часто такое случается? — спросил Леон.

— Со временем ко всему привыкаешь. Приходится любезничать, иначе будут лить на тебя всякую грязь.

— И все-таки ты должен был сказать, что твой отец — этот здоровяк-президент.

— Мы сможем еще поохотиться? Моим охотником назначили какого-то старика, Меллоу. Постоянно читает мне лекции, как будто я мальчишка. С ним и не постреляешь толком.

Леон ненадолго задумался.

— Через два дня главный лагерь перенесут к реке Эвасо-Нгиро. Палатки и тяжелое снаряжение нужно доставить туда заранее. Но если мой босс не против, я бы еще поохотился с тобой. Парень ты неплохой, хоть и не знатного рода.

— Кто твой босс?

— Есть тут один почтенного возраста джентльмен, Перси Филипс. Только стариком его лучше не называть — обидится.

— Я его знаю. Он часто обедает с моим отцом и мистером Селоусом. Посмотрю, что можно сделать. А мистера Меллоу я больше не вынесу.

Кермиту повезло — сама судьба подлила водички на его мельницу. Через два дня после того как сафари перебралось в новый лагерь на южном берегу Эвасо-Нгиро, повар, одолженный президенту лордом Деламером, приготовил большой обед по случаю американского праздника — Дня благодарения. Поскольку индейки не нашлось, главным блюдом стала подстреленная Рузвельтом африканская большая дрофа. Ее поджарили и нафаршировали пряной печенью буйвола. На следующее утро половина лагеря слегла с жуткой диареей — судя по всему, печень успела испортиться, полежав на жаре. В числе жертв оказался даже Рузвельт, отличавшийся железным здоровьем и крепким желудком. Нескольких человек, пострадавших сильнее других, лагерный врач отправил в госпиталь в Найроби. Был среди них и Фрэнк Меллоу, приставленный к сыну президента в качестве охотника.

Кермит, избежавший общей печальной участи благодаря случаю — дрофу на банкете он так и не попробовал, — поспешил воспользоваться подвернувшимся шансом и договорился с отцом о замене охотника. Переговоры проходили через дверь заброшенной пристройки, куда президента заточили по причине недомогания. Выслушав предложение сына, Рузвельт согласился почти без сопротивления, после чего Кермит направился к Перси Филипсу как вестник президентского волеизъявления. В тот же вечер Леона вызвали в палатку старого охотника.

— Не знаю, как тебе это удалось, но Кермит Рузвельт желает, чтобы ты стал его охотником вместо бедняги Меллоу. Мало того, он даже добился согласия от отца. Со мной, разумеется, никто посоветоваться не соизволил, так что выбора у меня нет. — Он бросил на Леона сердитый взгляд. — Не знаю… У тебя еще молоко на губах не обсохло. Ни со львом, ни с леопардом, ни с носорогом ты еще не сталкивался. Я президенту так и сказал. Он слушать меня не стал. Кермит Рузвельт — мальчишка, своенравный и опрометчивый. Такой же, как ты. Если с ним что-то случится, нам с тобой крышка. О клиентах можно будет забыть, и тогда я сам тебя задушу, собственными руками и медленно. Ты понял?

— Так точно, сэр, понял очень хорошо.

— Ладно, ступай. Помешать вам я все равно не могу.

— Спасибо, сэр.

Леон шагнул к двери, когда Перси окликнул его:

— Леон!

Он удивленно обернулся — никогда раньше Филипс не обращался к нему по имени. Что еще удивительнее, старик улыбался.

— Тебе крупно повезло. Это твой шанс. Другого такого не представится. Сделаешь все с умом — пойдешь вверх. Удачи.

На следующий день Леон и Кермит выехали из лагеря, не ставя перед собой какой-то определенной цели, но готовые воспользоваться любой возможностью, какую только предложит случай.

— Моя мечта исполнится, если нам встретится большой черногривый лев. Такого нет на счету даже у отца.

— Хочешь черногривого льва, подожди, пока мы не покинем земли масаи. В этой стране для них крайне неподходящий климат.

— Как это? — заинтересовался Кермит.

— Каждый юный морани мечтает убить льва и тем самым доказать, что он мужчина. В назначенный день все морани, достигшие возраста обрезания, отправляются на охоту. Обнаруженного льва окружают плотным кольцом. Видя, что выхода нет, зверь выбирает одного из воинов и бросается на него. Морани должен встретить противника со щитом и ассегаем. Тому, кто убил льва, дозволяется сделать и носить головной убор из его гривы. И еще он имеет право выбрать любую девушку в племени. Из-за такого вот обычая численность львов изрядно сократилась.

— Я бы предпочел сначала взять девушку, а уж потом гоняться за меховой шапкой, — рассмеялся Кермит. — И все же такого рода мужество достойно восхищения. Прекрасный народ. Взять хоть твоего Маниоро. Его грации позавидовала бы и пантера.

Именно в этот момент трусивший впереди лошадей Маниоро остановился и в ожидании всадников оперся на копье. Когда они приблизились, он вытянул руку, указывая на некую темную форму примерно в миле от них, возле зарослей буша. Очертания ее расплывались в дрожащем от зноя воздухе.

— Носорог. И вроде бы здоровенный. — Леон достал из седельной сумки цейсовский бинокль, полученный от Перси по случаю производства из учеников в полноправные охотники. Наведя резкость, он с минуту рассматривал зверя. — Точно, носорог. Такого крупного мне еще не попадалось. Рог просто невероятный!

— Больше того, что пять дней назад застрелил мой отец?

— Я бы сказал, намного больше.

— Он мне нужен, — решительно заявил Кермит.

— Мне тоже, — согласился Леон. — Обойдем с подветренной стороны и отгоним от буша. Чтобы стрелять наверняка, надо подойти ярдов на тридцать-сорок.

— Ты говоришь точь-в-точь как Фрэнк Меллоу. Хочешь, чтобы я подбирался на четвереньках или подползал на животе, как гремучая змея. Хватит с меня этого. — Кермит уже дрожал от возбуждения. — Я покажу тебе, как у нас, на Западе, охотились в былые дни на бизонов. Держись за мной, приятель.

С этими словами он вонзил шпоры в бока своей кобылки и галопом помчался через равнину прямиком к виднеющемуся вдалеке носорогу.

— Кермит, подожди! — крикнул вслед Леон. — Не глупи.

Американец даже не оглянулся — лишь, выхватив из чехла под седлом «винчестер», помахал им над головой.

— Старик Перси прав — своенравный, опрометчивый мальчишка, — пожаловался самому себе Леон, пуская коня вдогонку.

Носорог услышал стук копыт, но из-за слабого зрения не сразу разглядел, откуда исходит опасность. Топчась на месте, перенося с ноги на ногу вес громадной туши, взрывая копытами землю и злобно фыркая, он лишь таращил свои маленькие, как у борова, выпученные глазки.

— Йии-хаа! — завопил по-ковбойски Кермит.

Сориентировавшись по звуку, носорог рассмотрел наконец расплывчатую фигуру всадника и лошади и не раздумывая устремился им навстречу. Кермит, приподнявшись на стременах, вскинул ружье и выстрелил. Первая пуля прошла выше и взрыла землю в двух сотнях ярдов у него за спиной. Он быстро передернул затвор и выстрелил еще раз. Леон услышал глуховатый шлепок, но не увидел, куда угодила пуля. Носорог даже не вздрогнул — он изготовился порвать лошадь.

Третий выстрел — в спешке, почти наугад — и снова мимо. Леон увидел только фонтанчик пыли, взметнувшийся под ногами зверя. Четвертый пришелся в цель — носорог покачнулся, задрал высоко рог и опустил его, целя в брюхо лошади.

Кермит оказался быстрее, и помог ему навык игрока в поло. Сжав колени, он бросил лошадь в сторону. Два животных разминулись, пролетев мимо друг друга в противоположных направлениях, причем страшный длинный рог прошел на расстоянии ладони от колена охотника. В тот же миг Кермит развернулся в седле, изловчился и в упор, едва не касаясь толстой серой шкуры дулом, выстрелил чудовищу между плечами. Носорог дернулся и взбрыкнул. Он развернулся, чтобы броситься в погоню, однако ноги не слушались. Из открытой пасти стекала кровавая пена. Кермит, натянув поводья, осадил лошадь, перезарядил и выстрелил еще два раза. Дополнительная порция свинца окончательно сбила с носорога прыть. По телу его прошла дрожь, огромная голова повисла. Сделав несколько неверных шагов, он пошатнулся и остановился.

Подъехав ближе, Леон пришел в ужас от жуткой, кровавой сцены, противоречившей всем его представлениям о честной охоте. До этого момента он не имел возможности ввязаться в бойню из опасения попасть в американца, теперь ему ничто не мешало. От раненого носорога его отделяло не больше тридцати ярдов, а Кермит, остановившись в стороне, перезаряжал «винчестер». Потянув поводья, Леон остановил коня, выпростал ноги из стремян и спрыгнул на землю. Отыскав уязвимое место, где хребет соединяется с черепом, он одной пулей, как палач топором, перебил позвоночник.

Кермит подъехал к туше и спешился. Лицо его горело, глаза блестели.

— Спасибо за помощь, приятель. — Он рассмеялся. — Господи! Вот это да! И как тебе охота в стиле Дикого Запада? Блеск, а?

Ни капли сожаления, ни намека на раскаяние.

Зная, что должен сдержаться, Леон перевел дыхание.

— Да уж, дикости хватало, признаю. Насчет блеска не уверен. — Он вскочил в седло, развернул лошадь. — Потерял где-то шляпу. Поеду поищу.

И что теперь делать? Устроить разборку? Поговорить начистоту? Сказать, чтобы искал себе другого охотника? Увидев лежащую на земле шляпу, Леон подъехал к ней и снова спешился. Поднял, отряхнул. Напялил. Возьми себя в руки, Кортни! Будь благоразумен. Уйдешь — и все кончено. Можно будет возвращаться в Египет и идти работать к отцу.

Он снова сел в седло и вернулся американцу. Кермит стоял около убитого носорога, поглаживая длинный черный рог. Когда Леон спешился, американец поднял голову, задумчиво посмотрел на него и тихо спросил:

— Тебя что-то беспокоит?

— Беспокоит. Как отреагирует президент, когда увидит этот рог. В нем футов пять, не меньше. Надеюсь, не позеленеет от зависти.

Ему даже удалось выдавить из себя улыбку — чем не предложение мира?

Кермит заметно расслабился.

— Зеленый ему к лицу. Жду не дождусь, когда смогу показать.

Леон поднял голову, посмотрел на солнце.

— Уже поздно. К вечеру вернуться в лагерь не успеем. Переночуем здесь.

Ишмаэль следовал за ними на муле, ведя на поводу второго, груженного горшками и прочей кулинарной утварью. Подъехав, он сразу принялся устраивать бивак и успел приготовить ужин еще до наступления сумерек. Седла положили на землю, эмалированные тарелки поставили на колени. Ели желтый рис с тушеным мясом антилопы.

— Ишмаэль — волшебник, — пробормотал Кермит, отправляя в рот очередной кусок. — В нью-йоркских ресторанах так не кормят. Скажи ему.

Ишмаэль принял комплимент с полной серьезностью.

Подчистив тарелку и проглотив последнюю ложку, Леон наклонился, подтянул седельную сумку, вытащил бутылку и показал этикетку американцу.

— Солодовое виски «Буннахабхайн», — довольно заулыбался Кермит. — Где ты его раздобыл?

— Подарок от Перси. Хотя он о такой своей щедрости не догадывается.

— Господи, Кортни, да это ты настоящий волшебник.

Леон разлил понемногу в эмалированные чашки. Пили, постанывая от удовольствия.

— Давай представим на минуту, что я действительно волшебник и могу исполнить любое твое желание. О чем бы ты попросил?

— Кроме красивой и на все согласной девушки?

— Кроме этого.

Посмеялись. Кермит ненадолго задумался.

— На сколько потянули бивни того слона, которого мой отец застрелил несколько дней назад?

— На девяносто четыре и девяносто восемь. До магического числа сто не хватило совсем чуть-чуть.

— Хочу еще больше.

— Ты слишком беспокоишься из-за того, чтобы превзойти его. У вас что-то вроде соревнования?

— Мой отец всегда во всем преуспевал, за что бы ни брался. Герой войны, губернатор штата, охотник, спортсмен — и это все до сорока. Мало? Ладно, он стал еще и самым молодым и самым успешным президентом в истории Соединенных Штатов Америки. Он уважает победителей и презирает неудачников. — Кермит приложился к чашке. — Насколько я понимаю, ситуация у нас тобой похожая, так что ты должен меня понять.

— Думаешь, отец тебя презирает?

— Нет. Он меня любит, но не уважает. Его уважение нужно мне больше всего на свете.

— Твой носорог больше, чем его.

Они посмотрели на лежащую неподалеку громадную тушу с тускло мерцающим в свете костра рогом.

— Неплохо для начала. — Кермит кивнул. — Однако мой отец больше оценил бы слона или льва. Поищешь для меня?

Леон посмотрел на Маниоро, сидевшего по другую сторону костра вместе с Ишмаэлем.

— Подойди ко мне, брат. Нужно обсудить кое-что важное. — Маниоро поднялся и, подойдя ближе, опустился на корточки. — Нам надо найти большого слона для этого бваны.

— Мы уже дали ему имя. На суахили его зовут бвана Попу Хима.

Леон рассмеялся.

— Что смешного? — спросил Кермит.

— Тебе оказана великая честь, — объяснил Леон. — По крайней мере уважение Маниоро ты заслужил. Он дал тебе имя на суахили.

— И какое же?

— Бвана Попу Хима.

— Не очень-то благозвучно, — с сомнением заметил Кермит.

— Оно означает «господин Быстрая Пуля».

— Быстрая Пуля? Попу Хима! Эй! Попу Хима! Скажи ему, что мне нравится! — Американец был явно польщен. — Почему они выбрали именно это имя?

— На них произвело сильное впечатление, как ты стреляешь. — Леон повернулся к Маниоро. — Бвана Попу Хима хочет очень большого слона.

— Каждый белый хочет очень большого слона. Нужно идти на гору Лонсоньо, просить совета у нашей матери.

Леон снова повернулся к Кермиту:

— Маниоро говорит, что нам нужно пойти на гору, где живет знаменитая масайская шаманка. Она скажет, где искать твоего слона.

— И ты действительно во все это веришь? — поинтересовался Кермит.

— Я — верю.

— Знаешь, я тоже верю, — с серьезным видом кивнул американец. — В горах к северу от нашего ранчо в Дакоте живет старый индейский шаман. Я никогда не охотился, не повидавшись прежде с ним. Свои маленькие суеверия есть у каждого настоящего охотника, даже у моего отца, хотя более прагматического человека найти трудно. Он всегда, когда отправляется на охоту, берет с собой кроличью лапку.

— Подмигнуть госпоже Удаче никогда не лишне, — согласился Леон. — Леди, о которой я говорю, ее двоюродная сестра. А еще она моя приемная мать.

— В таком случае мы можем ей доверять. Когда пойдем?

— Сейчас мы более чем в двадцати милях от главного лагеря. Если понесем туда голову носорога, потеряем пару дней. Предлагаю спрятать здесь, а потом Маниоро ее заберет. Если согласен, выступим утром.

— Это далеко?

— Поспешим, успеем за два дня.

На следующее утро голову укрыли в развилке высокого красного дерева, где закрепили клиньями. Ни гиены, ни другие стервятники забраться туда не могли. Спрятав трофей, выступили на восток. Шли без остановок; привал устроили, когда совсем стемнело. Леон не хотел рисковать — в темноте лошадь может запросто сломать ногу, угодив в нору муравьеда. Ночью он почему-то проснулся и с минуту лежал, прислушиваясь, стараясь понять, что его разбудило. Одна из лошадей заржала и ударила копытом.

Львы! Пришли за лошадьми. Леон сбросил одеяло, протянул руку за ружьем и сел. А когда присмотрелся, увидел у курящегося пепелища темный незнакомый силуэт человека в охряно-красной шуке.

— Кто здесь?

— Я, Лойкот. Я пришел.

Он поднялся, и Леон сразу его узнал, хотя за те шесть месяцев, что они не виделись, парень вытянулся на несколько дюймов. Голос у него прошел ломку и звучал глуховато, по-мужски.

— Как ты нас нашел?

— Лусима Мама сказала, где вы будете. Отправила меня встретить вас.

Их голоса разбудили Кермита. Американец сел, зевнул и сонно спросил:

— Что происходит? Кто этот парнишка?

— Посланец леди, к которой мы идем. Она выслала его навстречу, чтобы он отвел нас к горе.

— Как она, черт возьми, узнала, что мы идем? Мы сами не знали этого до вчерашнего вечера.

— Очнись, бвана Попу Хима. Подумай. Женщина, о которой я говорю, колдунья. Следит за дорогой и держит ногу на газе. Играть в покер с ней лучше не садиться.

Гору увидели утром, но к ее основанию подошли только после полудня, а когда поднялись на вершину, уже стемнело. Лусима услышала лошадей издалека и стояла, высокая и статная, у входа в хижину. За спиной мерцал очаг. Одежды на ней не было, если не считать таковой нитки с бусами на талии. Намазанная жиром и охрой кожа была натерта до блеска.

Подойдя к ней, Леон опустился на колено.

— Благослови меня, Мама.

— Благословляю, мой сын. — Она положила ладонь ему на голову. — Моя материнская любовь всегда с тобой.

— Я привел к тебе еще одного просителя. — Леон поднялся и жестом подозвал Кермита. — Его имя на суахили бвана Попу Хима.

— Так это и есть принц, сын великого белого короля. — Лусима пристально посмотрела в глаза американцу. — Он — ветвь могучего дерева, но таким высоким, как само дерево, ему никогда не вырасти. В лесу всегда есть одно дерево, которое растет выше всех, один орел, который летает выше всех. — Она улыбнулась Кермиту. — В глубине души он понимает это и оттого несчастен.

Ее проницательность удивила даже Леона.

— Да, он очень хочет заслужить уважение отца.

— И пришел сюда, чтобы я помогла найти слона. — Шаманка кивнула. — Утром я благословлю его бундуки и укажу ему путь охотника. А сейчас вы поедите со мной. Я распорядилась зарезать козу для тебя и этого мзунгу, который не пьет кровь с молоком и предпочитает вареное мясо.

На следующий день, в полдень, все собрались под деревом совета в загоне для животных. «Винчестер» лежал на выдубленной шкуре. Вороненая сталь блестела от масла, полированное дерево сияло. Здесь же были разложены жертвенные дары: свежее коровье молоко, соль, нюхательный табак и стеклянные бусы. Леон и Кермит сидели на корточках у головы шкуры, Маниоро и Лойкот у них за спиной.

Лусима выступила из хижины во всем своем великолепии и гордой походкой королевы направилась к дереву. Прислужницы-рабыни следовали за ней. Увидев ее, собравшиеся захлопали в ладоши и, ритмично раскачиваясь, запели.

Она — Большая Черная Корова.

Она питает нас молоком из своих сосцов.

Она видит все и знает все.

Помолись за нас, Лусима Мама.

Опустившись на корточки перед мужчинами, шаманка задала ритуальные вопросы:

— Зачем вы пришли на мою гору? Чего хотите от меня?

— Мы просим тебя благословить наше оружие, — ответил Леон, — и умоляем открыть тропу, которой ходят большие серые.

Лусима поднялась и окропила «винчестер» кровью и молоком, осыпала табаком и солью.

— Пусть оружие это станет смертоносным глазом охотника. Пусть убивает все, на что ни падет взгляд его. Пусть пуля его летит к добыче так же верно, как пчела, возвращающаяся к улью.

Она подошла к Кермиту и, смочив кисточку из хвоста жирафа в смеси молока с кровью, побрызгала ему на голову.

— Да не уйдет добыча от того, у кого сердце охотника. Да не собьется он со следа ее. Да не укроется она от того, у кого глаз охотника.

Леон шепотом переводил слова шаманки Кермиту, а собравшиеся масаи после каждого ее заклинания хором подпевали:

— Как скажет Большая Корова, так тому и быть.

Закончив приговор, Лусима начала танец. Как и прошлый раз, босые ноги все быстрее и быстрее несли ее по кругу, стекающий по телу пот смешивался с жиром и охрой, и вся она сияла, словно вырезанная из янтаря фигурка. Круг сужался, ритм нарастал, пока женщина не рухнула с искаженным лицом на львиную шкуру. С прокушенных губ стекала на подбородок смешанная с кровью розоватая слюна, тело дергалось в судорогах, в горле клокотало, в уголках рта лопались пузырьки пены. Голос, когда она заговорила, прозвучал хрипло и густо, как у мужчины.

— В сторону дома идет охотник. Хитрый охотник слушает черного дрозда на рассвете. Трижды будет благословенен тот, кто ждет на вершине холма. — Она выдохнула и отряхнулась, как мокрый спаниель, вылезший из реки на берег.

— Ну, должен сказать, понять твою маму трудно. Подсказки довольно туманные, — сухо заметил Кермит за обедом, с удовольствием уплетая приготовленного Ишмаэлем жареного дикобраза. Мясо получилось нежное, как у молочного поросенка. — Тебе не показалось, что она посоветовала забыть про охоту и отправиться домой?

— Разве твой индейский шаман не говорил, что когда речь идет об оккультных предсказаниях, нужно принимать во внимание все возможные значения каждого слова? Ничего нельзя понимать буквально. Например, когда я попросил ее о помощи в прошлый раз, Мама Лусима сказала, что мне нужно следовать за сладкоголосым певчим. Оказалось, это птичка, которая называется медоуказчик.

— Наверно, у нее склонность к орнитологии — мне она тоже про птиц говорила, но только про черных дроздов.

— Начнем сначала. Она велела пойти домой или в сторону дома?

— В сторону дома! Мой дом в Нью-Йорке.

— Будем считать, направление задано — северо-запад с небольшим смещением в сторону севера.

— Поскольку других предложений нет, попробуем этот вариант, — согласился Кермит.

Направление определили по армейскому компасу, который Леон прихватил с собой из полка. Первую ночь провели, укрывшись под скалой. Встали на рассвете. Дожидаясь солнца, пили кофе. Внезапно Лойкот насторожился и поднял руку. Все замолчали и прислушались. Звук был такой слабый, что уловить его удалось, только когда ветер стих.

— Что это, Лойкот?

— Чунгаджи перекликаются. — Юный масаи встал и взял копье. — Мне нужно подняться на холм, чтобы услышать, что они говорят. — Он исчез в темноте.

— На человеческие голоса не похоже, — заметил, послушав странные звуки, Кермит. — Больше на чириканье воробьев.

— А может, черных дроздов? Лусима Мама говорила о черных дроздах на рассвете.

Они рассмеялись.

— Наверное, ты прав. Подождем, пока Лойкот вернется с новостями.

Голос юноши прозвучал ближе и яснее, а потом начался обмен последними слухами, продолжавшийся до тех пор, пока солнце не вышло из-за горизонта. Только тогда наконец наступила тишина — поднявшийся ветер и усиливающаяся жара сначала затруднили, а потом и свели на нет возможность общения. Вскоре вернулся Лойкот. Вернулся с важным видом, чуть не лопаясь от сознания собственной значимости. Было ясно, что если он и соизволит заговорить, то лишь после того, как его хорошо об этом попросят.

На поклон к гордецу вышел Леон.

— Скажи мне, Лойкот, о чем ты разговаривал со своими братьями?

— У них там много говорят о сафари с десятью тысячами носильщиков и мзунгу, о лагере на Эвасо-Нгиро и о короле земли под названием Эмелика, убившем много животных.

— О чем говорили потом?

— О болезни красной воды, что поразила скот возле Аруши. Десять коров подохло.

— А о слонах в Рифтовой долине речь не заходила?

— Заходила, — кивнул Лойкот. — И все сошлись на том, что как раз сейчас они спускаются в долину. В последние дни чунгаджи видели много слонов между Маралалом и Камноро. В одном стаде было три больших самца. — Тут он наконец не выдержал, улыбнулся и заговорил своим обычным тоном, не важничая. — Если мы хотим перехватить их, М'бого, надо быстро идти на север, пока они не ушли в Самбуруленд и Туркану.

Маниоро и Лойкот бежали впереди, длинными, высокими скачками, как они выражались, «пожирая жадно землю». Два всадника трусили за ними, а сзади тащился на муле Ишмаэль. Второй мул, груженный горшками, сковородками и припасами, следовал за ним на поводу.

Кермит пребывал в своем обычном неугомонном настроении.

— Добрый конь под седлом, ружье в руке, большая охота впереди! Вот это жизнь для мужчины.

— Я для себя другого занятия не представляю, — согласился Леон.

Кермит натянул вдруг поводья, надвинул на глаза шляпу, прикрываясь от солнца, и повернулся к серым кустам слева.

— Вижу там здоровенного куду. Меллоу меня к таким не подводил.

— Тебе нужен еще один куду? Или слон со стофунтовыми бивнями? Решай сам, приятель. Выбирай что-то одно. И то и другое не получится.

— Почему это?

— Слон-великан, о котором ты мечтаешь, может быть, уже ждет тебя за следующим холмом. Ждет, что ты поставишь ему клеймо на задницу. Услышит выстрел — сорвется. И не остановится, пока не переберется через Нил.

— Ну вот, только настроение испортил. Ты ничем не лучше Фрэнка Меллоу, — бросил Кермит и поскакал за успевшими уйти вперед Маниоро и Лойкотом.

Во второй половине дня плоский горизонт взбугрился линией холмов — как сжатая ладонь костяшками пальцев. Под одним из них, самым высоким, устроили привал. На следующее утро, перед рассветом, выпили кофе у костра и, оставив Ишмаэля с лошадьми — свернуть лагерь и навьючить мула, — поднялись на вершину. Лойкот позвал своих братьев за долиной. Ответ пришел почти сразу — ослабленный расстоянием крик из затаившихся обрывков ночи. Закончив продолжавшийся несколько минут разговор, юный масаи повернулся к Леону.

— Тот, с кем я сейчас говорил, не масаи. Здесь проходит граница между нами и самбуру, нашими младшими братьями. Он наполовину самбуру. Они говорят на маа, но не так, как мы, а вот так.

Лойкот закатил глаза и загоготал дико, как полоумный ишак. Смешным это показалось только Маниоро, который двинулся враскачку по кругу, хлопая себя по щекам и ухая в подражание недоумкам-самбуру.

— Ладно, клоуны, позабавились, и хватит. А теперь скажите, что сообщил этот самбуру.

Отдуваясь и икая от радости, Лойкот заговорил:

— Осел-самбуру говорит, что прошлым вечером, когда гнали скот в маньяту, они видели трех больших слонов. Говорит, что у каждого здоровенные белые зубы.

— Куда шли слоны? — спросил Леон.

— Шли по долине, в нашу сторону. — Леон быстро перевел ответ Кермиту, заметив, как вспыхнули у американца глаза. — Если бы ты подстрелил вчера куду, сегодня никаких шансов у нас бы не было.

— Ты прав, и мне остается лишь покаяться стыдливо. Обещаю в будущем всегда слушать, что говорит Тот-кому-ведомо-все, — ухмыльнулся Кермит.

— Иди к черту, Рузвельт! Сейчас я отправлю Маниоро и Лойкота вниз, в долину. Пусть проверят, не прошли ли слоны ночью. Впрочем, сейчас новолуние, и я сильно сомневаюсь, что они идут в темноте. Держу пари, они отсыпались.

Приятели сели и с минуту смотрели вслед проводникам, которые, спустившись по склону, исчезли за деревьями в котловине долины.

— Пока что мы следовали совету Лусимы насчет черных дроздов на рассвете. А что там у нее дальше? — спросил вдруг Кермит.

— Она говорила об охотнике, ждущем на вершине холма. Мы сейчас как раз на холме. Посмотрим.

Как только огненно-красный лик солнца выглянул из-за горизонта, Леон снял с плеча бинокль и, устроившись поудобнее под деревом, навел окуляры на долину. Примерно через час он увидел поднимающихся по склону Маниоро и Лойкота. Масаи шли неспешно, переговариваясь на ходу. Он опустил бинокль.

— Они не торопятся, значит, следов не нашли. Слоны здесь не проходили. По крайней мере пока.

Поднявшись на вершину, Маниоро и Лойкот подошли ближе и опустились на корточки. В ответ на вопросительный взгляд Маниоро покачал головой:

— Хапана. Ничего.

Достав мешочек с нюхательным табаком, он сначала угостил Лойкота, потом отсыпал щепотку себе. Зажмурились, вдохнули, чихнули.

Время шло. Масаи негромко, чтобы голоса не уносились в долину, толковали о чем-то своем. Кермит растянулся на согретой солнцем земле, накрыл шляпой лицо и вскоре уже сопел. Леон продолжал наблюдать за долиной, время от времени опуская бинокль, чтобы дать передышку глазам и протереть стекла краем рубашки.

На протяжении веков громоздившиеся на склонах холма валуны высвобождались из его объятий и скатывались вниз, к подножию. Лежа на дне долины, некоторые из них напоминали спины слонов, и сердце Леона не раз екало, когда взгляд натыкался на выпуклую серую форму. Но, присмотревшись, он понимал, что это всего лишь камень. Опустив в очередной раз бинокль, он повернулся к Маниоро и негромко спросил:

— Как думаешь, долго ли нам ждать здесь?

— Пока солнце не будет там. — Маниоро указал в зенит. — Если не появятся, значит, выбрали другой путь. Тогда нам лучше спуститься и отправиться в маньяту самбуру, где их видели вчера. Возьмем след оттуда и постараемся догнать.

— Что он сказал? — поинтересовался, убирая с глаз шляпу, Кермит. Леон передал мнение масаи, и американец, потянувшись, сел. — Что-то мне все это начинает надоедать. То спешишь, то ждешь — скучная игра.

Леон оставил жалобу без ответа и снова взялся за бинокль.

Примерно в полумиле от холма он еще раньше заметил зеленое пятно растительности — судя по густоте и цвету листвы, это была рощица обезьяньих деревьев. Их лиловые плоды, слишком горькие на вкус человека, привлекали самую разную живность, как большую, так и маленькую. Посредине рощицы покоился, возвышаясь над окружавшими его деревцами, громадный серый валун. Скользнув по нему взглядом, Леон пошел дальше, как вдруг что-то заставило его вернуться. Нервы дрогнули и натянулись. Камень как будто изменил форму и увеличился в размерах. Несколько минут, пока перед глазами не поплыло, Леон наблюдал за ним. Он моргнул. Валун снова изменился. Выдох застрял в горле. За камнем стоял слон. Стоял, наполовину скрытый им, так что видны были только изгиб спины да огузок. Тот факт, что столь крупное животное сумело незаметно для наблюдателей достичь этого места и провести там несколько часов, был еще одной убедительной демонстрацией его осторожности, хитрости и скрытности. Грудь стеснилась, и Леон поймал себя на том, что забыл дышать. Теперь он не отрывал глаз от слона, но тот не шевелился. Других видно не было, следовательно, это не могло быть то стадо, которое они ждали. Может быть, отбившаяся самка или детеныш. Леон заранее готовил себя к худшему, чтобы не разочароваться потом.

Взгляд, уловив движение, метнулся вправо. Через густую крону обезьяньего дерева, раздвинув ветки, протолкнулась голова второго слона. Леон снова затаил дыхание. Это был самец: большая голова с внушительным лбом, раскинутые, словно паруса шхуны, уши. Раскачивающийся хобот окаймляла пара длинных изогнутых бивней.

— Маниоро! — прошептал Леон.

— Я их вижу, М'бого.

Леон скосил глаза — оба масаи стояли, напряженно вглядываясь в рощу.

— Сколько?

— Три, — ответил Лойкот. — Один за камнем. Второй напротив нас. Третий стоит между ними, но скрыт деревьями. Я вижу только его ноги.

Разбуженный их тихими напряженными голосами, Кермит быстро сел.

— Что такое? Что вы там увидели?

— Ничего особенного. — Леон и сам дрожал. — Всего лишь слон с бивнями на сотню фунтов каждый. Тебе, полагаю, беспокоиться не о чем — это же так скучно.

Американец поднялся, протирая заспанные глаза.

— Где? Покажи где?

Леон протянул руку.

— Это же… — Кермит не договорил, запнувшись на полуслове. — Чтоб меня… Парни, я должно быть сплю. Мне это мерещится. Эй, кто-нибудь, скажите, что они настоящие.

— Знаешь, приятель, насколько я могу судить, они вполне настоящие.

— Хватай ружье! Скорее! Давай, давай! Идем за ними.

Голос у Кермита сорвался от волнения.

— Какой замечательный план, мистер Рузвельт. Безупречный. Я не вижу в нем ни малейшего изъяна.

Тем временем три великана вышли из рощи и неспешно направились в сторону холма по широкой звериной тропе.

— Сколько слонов я могу подстрелить по своей лицензии? — заволновался Кермит. — Если не ошибаюсь, трех?

— Ты и без меня прекрасно это знаешь. Хочешь уложить всех? Какой жадный малыш.

— А у которого самые большие бивни?

Американец уже снаряжал магазин «винчестера».

— Отсюда видно плохо. Все три очень большие. Чтобы выбрать, надо подойти поближе. Так что не будем терять время — идут они быстро и нас ждать не станут.

Спускались торопливо, не обращая внимания на катящиеся из-под ног камни. Из-за деревьев и неровностей рельефа слонов на какое-то время потеряли из виду. Первым на дно долины спустился Леон. Спустился, повернул влево и сразу побежал вдоль подножия холма — успеть занять удобную для перехвата позицию.

Добежав до тропы, ровной, утрамбованной за тысячелетия миллионами копыт, лап и ног, Леон свернул на нее. Кермит не отставал, масаи держались чуточку сзади. Впереди тропу пересекал неглубокий овражек, промытый сбегавшими с холма дождевыми потоками. Не успели охотники достичь его, как почти одновременно произошло сразу несколько событий.

Из-за деревьев на дальней стороне оврага, ярдах в четырехстах-пятистах, появился первый слон. Второй и третий не заставили себя ждать.

С вершины холма, слева от тропы, прогремел сигнал тревоги, поданный бдительным часовым-павианом, заметившим людей со своего наблюдательного пункта. Крик обезьяны подхватили все остальные, и по долине прокатился ор из резких, отрывистых воплей, писков и рева. Слоны мгновенно остановились. Они стояли тесной группой, покачиваясь, переминаясь в нерешительности, ловя поднятыми хоботами запах опасности, крутя головами из стороны в сторону и раскинув уши.

— Замрите! — скомандовал Леон. — Не шевелитесь. Нас может выдать малейшее движение.

Застыв на месте, он внимательно наблюдал за животными. Куда они пойдут? Сердце еще не успокоилось после отчаянного спуска с холма, а тут новое волнение: каждый из гигантов нес на себе по меньшей мере по двести фунтов прекрасной кости.

Куда идти? Медлить было нельзя, и он решился.

— Пока они нас не заметили, спустимся в овраг.

Короткий бросок — и вниз. Скатившись по крутой стенке, охотники распугали стадо импал, мирно объедавших нижние веточки кустиков, разросшихся вдоль высохшего русла. Охваченные паникой, антилопы метнулись к дальней стенке оврага, взлетели по ней и понеслись по тропе — навстречу трем слонам.

Шедший первым вожак увидел несущееся на него стадо и, развернувшись, рванул вверх по склону холма. Два других последовали за ним.

Леон выглянул из-за края обрыва и, поняв, что происходит, выругался сквозь зубы.

— Чертовы импалы, чтоб им! — Слоны между тем уверенно уходили вверх, но не по прямой, а по диагонали. — Живей, Кермит! — крикнул он. — Если не отрежем их от вершины, больше не увидим.

Перепрыгнув узкую полоску высохшего русла, они выскочили к подножию холма. Слоны успели уйти ярдов на триста. Теперь все решала скорость подъема. Леон и Кортни шли прямиком, длинными шагами, перескакивая через камни, понемногу отыгрывая гандикап. В отличие от людей громадные животные не могли одолеть крутой склон по кратчайшему маршруту и двигались зигзагами. Мало-помалу расстояние между преследуемыми и преследователями сокращалось.

— Боюсь, не выдержу темпа, — прохрипел Кермит. — Сил не осталось.

— Держись, приятель. — Леон повернулся и, схватив американца за запястье, потащил за собой. — Еще немного. Мы их уже обгоняем.

На вершину вышли, едва держась на ногах. Кермит прислонился к дереву. Рубашка промокла от пота, грудь вздымалась, дыхание вылетало со свистом, колени дрожали, как у парализованного. Леон посмотрел вниз. Первый слон находился примерно в сотне ярдов от них, но быстро приближался и, судя по траектории движения, должен был пройти ярдах в тридцати от них. Охотников он еще не заметил.

— Приготовься, приятель. Сядь. Целься получше. Ну же! Они будут здесь через несколько секунд, — прошипел Леон, повернувшись к американцу. — У тебя только один шанс. Другого они не дадут. Бей вожака. Стреляй в подмышку, это сразу за плечом. Там сердце. Про голову забудь.

И тут первый слон увидел притаившихся на вершине людей и снова остановился, покачивая в нерешительности хоботом. Он начал поворачиваться, и поднимавшиеся следом за ним Маниоро и Лойкот закричали и замахали руками, пытаясь направить его к вершине.

Вожак никак не мог решить, что делать. Два других слона успели догнать его и тоже остановились. Масаи, вопя и размахивая шуками, побежали к ним — а два человека на вершине молчали и оставались на месте. С точки зрения слона, последние явно представляли собой меньшую угрозу. Вожак опять повернулся и медленно двинулся вверх, туда, где его ждали охотники. Два других великана послушно потянулись за ним.

— Идут. Приготовься, — негромко сказал Леон.

Кермит уже успел сесть, упершись локтями в колени. Леон с тревогой заметил, что восстановить дыхание ему не удалось, а дуло «винчестера» подрагивает. Зная эксцентричный характер американца, он опасался, что тот может выкинуть что-нибудь в последний момент, но менять план было поздно.

— Давай, Кермит! Свали его!

Леон вскинул «холланд», чтобы подстраховать Кермита в случае промаха. «Винчестер» грохнул и подпрыгнул. Леон тихонько охнул и опустил ружье. Пуля вошла точно туда, куда и целил Кермит, — не в подмышку, а в ушное отверстие. Сраженный наповал, великан рухнул на колени. В следующий момент Леон вздрогнул — «винчестер» ударил еще раз, и второй слон тоже свалился замертво — пуля попала в мозг. Упав на склоне, великан медленно соскользнул по склону и покатился вниз, увлекая за собой камни и прочий мусор. Лавина едва не накрыла Маниоро и Лойкота, которые успели отскочить в последний момент. Туша пронеслась мимо них в туче пыли и грохоте булыжников.

Третий слон оказался зажатым между двумя группами людей на открытом склоне, чуть ниже вершины. Вскочив на ноги после спасительного прыжка, Маниоро побежал к нему, размахивая руками и крича; слон не обратил на него внимания. Он повернулся и понесся к вершине. Кермит и Леон оказались у него на пути, и великан, увидев их, прижал уши к черепу и затрубил.

— Стреляй! — крикнул Леон. — Стреляй же!

Он прижал к плечу «холланд», однако спустить курок не успел — «винчестер» громыхнул в третий раз. Промахнуться было легко — животное находилось ниже стрелка, но шло с задранной головой. Однако охотник рассчитал все идеально. Последний слон вскинул хобот и умер мгновенно и безболезненно, как и два других. Прокатившись несколько сотен футов по склону, безжизненное тело ударилось о растущее у подножия холма крепкое дерево. Последний, третий выстрел отделило от первого не больше одной-двух минут. Леон так и не выпустил ни одной пули.

Эхо выстрелов затерялось в холмах на дальней стороне долины, и наступила тишина. Не пели птицы, не кричали обезьяны. Природа как будто затаила дыхание и прислушивалась.

Первым общее молчание нарушил Леон:

— Когда я говорю стрелять в голову, ты стреляешь в туловище. Когда я говорю стрелять в туловище, ты стреляешь в голову. Ты мажешь из легкой позиции и бьешь в десятку из невозможной. Какого черта, Рузвельт? Я не понимаю, что здесь делаю. Не понимаю, зачем нужен тебе.

Кермит как будто и не слышал. Сидя на земле, он смотрел на лежащее на коленях ружье с выражением полнейшего потрясения на потном, в красных пятнах, лице.

— Бог меня любит, — прошептал американец. — Я никогда так не стрелял. — Он поднял голову и посмотрел на три громадные неподвижные туши. Потом медленно поднялся и подошел к ближайшей. Осторожно, даже почтительно, дотронулся до длинного сверкающего бивня. — Это что-то невероятное. Я как будто смотрел со стороны, а Большой Лекарь делал все сам, за меня. — Он поднес «винчестер» к губам и поцеловал вороненый замок, как целуют чашу для причастия. — Эй, Большой Лекарь, а ведь заклинание Мамы Лусимы сработало, а?

Прошло шесть дней, прежде чем естественный процесс разложения плоти позволил извлечь бивни из останков, и к тому времени Маниоро успел собрать носильщиков из ближайших населенных самбуру деревень, чтобы доставить их к месту расположения главного лагеря на реке Эвасо-Нгиро. На обратном пути сделали небольшой крюк — захватить спрятанную на дереве голову носорога, — так что на заключительном этапе растянувшийся строй представлял собой внушительное зрелище. До реки оставалось еще несколько миль, когда они увидели приближающуюся со стороны лагеря небольшую группу всадников.

— Держу пари, это отец. Наверняка горит желанием поскорее узнать, где же это я пропадал и чем занимался. — Кермит усмехнулся в предвкушении встречи. — Хотелось бы мне посмотреть, как он переменится в лице, когда увидит такую добычу.

Остановились. Леон поднял бинокль и с минуту рассматривал встречающих.

— Подожди! Это не твой отец. — Он подстроил резкость. — Это тот парень, газетчик, и его фотограф. Как, черт возьми, они узнали, где нас найти?

— Полагаю, среди нас есть информатор. К тому же у этих парней глаз как у стервятников, — пожал плечами Кермит. — Ничего не упустят. Что ж, в любом случае от разговора с ними не отвертеться.

Подъехавший первым Эндрю Фэган поднял шляпу.

— Добрый день, мистер Рузвельт. Если не ошибаюсь, ваши люди несут бивни, не так ли? Вот уж не думал, что они вырастают такими большими. Просто гигантские. Похоже, сафари удалось на славу. Примите мои искренние поздравления. Вы позволите взглянуть на ваши трофеи?

Леон сделал знак носильщикам опустить ношу на землю. Фэган спешился и, пройдя вдоль строя, не стал скрывать изумления.

— Я бы с удовольствием послушал ваш рассказ об охоте, мистер Рузвельт. Если, конечно, вы соблаговолите уделить мне немного времени. И разумеется, я буду чрезвычайно признателен, если вы и мистер Кортни окажете мне любезность и разрешите сделать несколько фотографий. Наши читатели будут счастливы услышать о ваших приключениях. Вы, без сомнения, знаете, что мои статьи печатаются едва ли не во всех газетах цивилизованного мира, от Москвы до Манхэттена.

Закончили через час. За это время Фэган успел исписать половину записной книжки, а фотограф проявил пару десятков пластинок с охотниками и их трофеями. Репортеру не терпелось поскорее отдать записи машинисту, чтобы затем отправить их с курьером в Найроби для срочной пересылки редактору в Нью-Йорк. Расставаясь с журналистом, Кермит неожиданно спросил:

— Вы знакомы с моим отцом?

— Нет, сэр, не знаком. Но должен сказать, что я один из самых горячих его поклонников.

— Приходите ко мне завтра в главный лагерь. Я вас представлю.

Польщенный оказанной честью, Фэган рассыпался в благодарностях.

— Что это с тобой? — поинтересовался Леон, когда газетчики отъехали. — У меня сложилось впечатление, что ты недолюбливаешь четвертую власть.

— Так оно и есть, но их лучше иметь среди друзей, чем среди врагов. Когда-нибудь такой человек, как Фэган, еще может пригодиться. А он передо мной в долгу.

В лагерь въехали ближе к вечеру, и там, как оказалось, их никто не ждал. Президент, всегда отличавшийся отменным здоровьем, полностью оправился от последствий злосчастного банкета по случаю Дня благодарения и, сидя под деревом у своей палатки, читал одну из своих любимых книг, «Записки Пиквикского клуба» в кожаном переплете. Переполох, вызванный триумфальным возвращением сына, заставил его отвлечься. Все, кто был в лагере — а таковых набралось около тысячи человек, — сбежались приветствовать вернувшихся охотников. Их обступили плотным кольцом — каждый хотел взглянуть на бивни и голову носорога.

Тедди Рузвельт отложил книгу, поправил очки в стальной оправе, поднялся со стула, разгладил рубашку на животе и отправился выяснять, в чем дело и что вызвало такой ажиотаж. Толпа почтительно расступилась перед ним. Кермит соскочил с седла и бросился к отцу. Они тепло поздоровались, после чего президент взял сына за локоть.

— Мой мальчик, тебя не было почти три недели, и я уже начал беспокоиться. Так что показывай, с чем вернулся.

Они подошли к носильщикам, успевшим разложить трофеи для всеобщего обозрения. Леон остался в седле, откуда поверх голов собравшихся хорошо видел президента и мог наблюдать, как меняется выражение его лица.

А оно менялось. Снисходительный родительский интерес сменился удивлением, как только Рузвельт увидел лежащие на земле бивни. В свою очередь, удивление уступило место смятению, когда он оценил размеры добычи. Президент отпустил руку сына и медленно прошел вдоль трофеев и остановился. Он стоял спиной к Кермиту, но Леон видел, как смятение и растерянность вытеснили зависть и злоба. Он вдруг понял, что того положения, которое занимал Рузвельт-старший, того авторитета и уважения, каким он пользовался, мог достичь только человек, для которого в любом соперничестве есть только одно место — высшее. В любой сфере приложения сил Тедди привык добиваться наилучших результатов, в любой компании — быть первым. И вот теперь ему предстояло смириться с тем, что его обошли.

Некоторое время президент стоял перед трофеями, заложив руки за спину и ничего не говоря, — только хмурился и кусал кончики усов. Потом лицо его прояснилось, и он с улыбкой повернулся к сыну. И в этот момент Леон проникся к нему глубочайшим уважением — какой самоконтроль! Какая власть над эмоциями!

— Великолепно! — воскликнул президент. — Лучших бивней у нас еще не было и, уверен, не будет до конца экспедиции. — Он снова взял Кермита за руку. — Я горжусь тобой, мой мальчик. Горжусь по-настоящему. А теперь скажи, сколько выстрелов ты сделал, чтобы добыть эти замечательные бивни?

— Об этом, отец, тебе лучше спросить моего охотника.

Все еще держа сына за руку, Рузвельт повернулся к Леону.

— Итак, мистер Кортни, сколько было выстрелов? Десять, двадцать или больше? Скажите нам всем.

— Ваш сын убил трех слонов тремя выстрелами, — ответил Леон. — Все три в голову.

Рузвельт пристально посмотрел в глаза Кермиту, потом сгреб его в объятия и крепко стиснул.

— Я горжусь тобой. И я счастлив.

Через плечо президента Леон видел сияющее лицо Кермита. Сам он испытывал смешанные чувства: к радости за друга примешивалась горечь. «Вот если бы мой отец смог когда-нибудь сказать такие же слова обо мне, только он никогда их не произнесет».

Между тем Рузвельт разжал наконец объятия и, отстранившись, но держа сына обеими руками за плечи, улыбнулся и с легким прищуром сказал:

— Будь я проклят, если не произвел на свет настоящего чемпиона. Расскажешь все сегодня за обедом. Но прежде… мой нос подсказывает, что тебе надобно принять ванну. Ступай и приведи себя в порядок. — Он взглянул на Леона: — Мистер Кортни, я буду рад, если и вы почтете нас своим присутствием. Скажем, в половине восьмого?

Пока Леон скоблил бритвой заросшие густой темной щетиной подбородок и щеки, Ишмаэль до краев наполнил горячей, пахнущей дымом водой оцинкованную ванну. А когда порозовевший хозяин вышел из нее, его ожидало большое, нагретое у костра полотенце. На кровати лежала чистая отутюженная одежда, а под ней стояли начищенные до блеска сапоги.

Спустя некоторое время причесанный и напомаженный Леон направился к большой, похожей на цирковой шатер палатке-столовой. Опасаясь опоздать на обед к президенту, он вышел на полчаса раньше. У палатки Перси Филипса его окликнул знакомый голос:

— Леон, зайди на минутку.

Он откинул полог и, пригнувшись, вошел. Перси, сидевший со стаканом в руке, указал ему на свободный стул.

— Присаживайся. Стол у президента сухой, крепче клюквенного сиропа там ничего не предложат. — Он недовольно поморщился и указал на стоявшую на столике бутылку. — Подкрепись заранее.

Леон плеснул в стакан виски — ровно на два пальца — и добавил речной воды, которую сначала вскипятили, а потом охладили. Пригубил.

— Эликсир! К этой штуке можно пристраститься.

— Не беспокойся — ты себе такое позволить не можешь. По крайней мере пока. — Перси протянул стакан. — Добавь-ка и мне тоже. — Леон добавил. — Ну, твое здоровье!

— Вперед, стрелки! — ответил Леон.

Выпили с удовольствием, наслаждаясь восхитительным вкусом виски.

— Между прочим, — сказал Перси, — я уже поздравил тебя с последним успехом?

— Не припоминаю, сэр.

— Черт возьми, а я был уверен, что поздравил. Старею, должно быть. — В его глазах запрыгали озорные искорки. Глаза у Перси были ясные и пронзительно-голубые, как горные озерца на морщинистом, прокаленном солнцем лице. — Ладно, тогда слушай хорошенько. Скажу только раз, больше повторять не стану. Сегодня ты отличился. Как говорится, заслужил шпоры. И я чертовски тобой горжусь.

— Спасибо, сэр, — с чувством поблагодарил Леон.

Поздравление старого охотника тронуло его сильнее, чем можно было ожидать.

— На будущее — просто Перси.

— Спасибо, сэр.

— Перси.

— Спасибо, Перси.

Выпили еще. Помолчали. Потом Перси продолжил:

— В следующем месяце — ты, наверное, знаешь — мне стукнет шестьдесят пять.

— Никогда бы не подумал.

— Не подумал бы… черта с два. Небось считал, что мне уже девяносто. — Леон открыл было рот, чтобы возразить, но Перси остановил его. — Сейчас, может, и не самое лучшее время трогать эту тему, однако я чувствую, что начинаю сдавать. Ноги уже не те. Прохожу милю, а кажется, все пять протопал. Два дня назад промахнулся по антилопе с сотни ярдов. Нужен помощник. Вот я и подумываю взять партнера. Младшего партнера. Я бы даже сказал, очень младшего.

Леон сдержанно кивнул, ожидая продолжения.

Перси достал из кармана охотничьи часы, откинул крышку с гравировкой, посмотрел на циферблат, убрал часы, допил виски и поднялся.

— Негоже заставлять президента ждать. Тем более что поесть он любит. Если б еще и к выпивке был расположен… Ну да ладно, это мы переживем.

На обеде присутствовало десять человек. Стол накрыли в большой палатке. Почетные места по обе стороны от президента достались Кермиту и Фрэнку Селоусу. Леона посадили на самый дальний от хозяина стул. Тедди Рузвельт был прирожденным рассказчиком. Красноречие, энциклопедические знания, могучий интеллект, заразительная жизнерадостность, неотразимое обаяние — всего этого у него было в избытке. Какой бы темы он ни касался, какой бы предмет ни затрагивал — от политики и философии до орнитологии, от тропической медицины до антропологии, — ему удавалось одинаково очаровать и увлечь аудиторию. В какой-то момент Леон поймал себя на том, что, слушая анализ текущей политической ситуации в Европе, совершенно позабыл о стынущем на тарелке стейке из антилопы канны. Примерно о том же говорил с ним несколько месяцев назад Пенрод Баллантайн, когда они сидели у костра после охоты на бородавочника.

Президент вдруг остановился и посмотрел на Леона:

— А каково ваше мнение, мистер Кортни?

К величайшему смущению молодого человека, все за столом повернулись к нему. Первым побуждением было уклониться от ответа, сославшись на отсутствие интереса к политике и незнание вопроса, но он заставил себя собраться.

— Прошу извинить, сэр, я смотрю на все это с британской точки зрения. Полагаю, опасность кроется в имперских амбициях Германии и Австрии. В этом, а также в увеличении числа закрытых союзов в Европе. Разобраться в них трудно, однако все заключенные договоры содержат обязательства взаимной военной помощи и поддержки в случае конфликта с государством, не входящим в данный альянс. В системе, построенной на такого рода ответственности, возможен эффект домино, если младший участник альянса спровоцирует конфронтацию с соседом и призовет на помощь влиятельного союзника.

Рузвельт, не ожидавший, похоже, столь полного ответа, нахмурился.

— Можете привести пример? — сухо бросил он.

— Мы считаем, сэр, что сохранить Британскую империю возможно лишь с помощью мощного военно-морского флота. Кайзер Вильгельм Второй не скрывает, что намерен построить для Германии сильнейший в мире флот. Это угроза для нашей империи. Нам пришлось заключать союзы с другими европейскими странами, такими как Бельгия, Франция и Сербия. У Германии договоры с Австрией и мусульманской Турцией. В 1905-м, когда обострились отношения между Марокко и Францией, нашим новым стратегическим партнером, кризис захватил всю Северную Африку. Германии, связанной союзническими обязательствами с Турцией, пришлось, как известно, выступить против Франции, а поскольку Франция является нашим союзником, то вмешаться были вынуждены и мы. Одно повлекло за собой другое. Сохранить мир удалось только благодаря отчаянным стараниям дипломатов и большой-большой удаче.

Выражение на лицах слушателей сменилось на уважительное, и Леон, вдохновленный этим обстоятельством, продолжил:

— На мой взгляд, мир балансирует на краю бездны. В паутине множество нитей, а в больших колесиках всегда есть маленькие — уж вы-то знаете это получше многих.

Рузвельт сложил руки на груди.

— На этих юных плечах мудрая голова. Вы должны обязательно пообедать с нами завтра. Мне хотелось бы узнать ваше мнение о расовом разделении в Африке и связанных с этим проблемах. Но сейчас у нас есть дела поважнее. Мой сын хочет охотиться с вами. Говорит, что вы уже строите планы новой охоты.

— Рад, что Кермит желает продолжить наше сотрудничество. Со своей стороны могу сказать, что мне нравится его компания.

— И на кого вы нацелились после триумфального успеха со слонами и носорогом?

— Мой главный следопыт обнаружил место, где водятся очень большие крокодилы. Возможно, образчик этих особей мог бы заинтересовать Смитсоновский институт?

— Несомненно. Однако если вы знаете место, много времени вам не понадобится. А что потом?

— Кермит хочет добыть хорошего льва.

— Каков наглец, а! — Президент потрепал Кермита по плечу. — Со слоном и носорогом меня обскакал, теперь хочешь и со львом обойти. — Все рассмеялись вместе с ним, после чего Тедди Рузвельт добавил: — Ладно-ладно, считай, что мое разрешение у тебя есть. Предлагаю пари. На десять долларов. — Отец и сын скрепили сделку рукопожатием. — А что касается львов, то у нас есть признанный эксперт по этой части. — Он повернулся к сидевшему по другую сторону от себя седобородому мужчине. — Не поделитесь опытом, Селоус? Не подскажете ли, как идти против этого зверя? Меня, например, особенно интересует, по каким признакам можно понять, что лев намерен атаковать. Хотелось бы услышать, что вообще испытывает человек, встречаясь лицом к лицу с таким противником?

Селоус отложил вилку и нож.

— Знаете, полковник, я уважаю этого зверя и восхищаюсь им. Помимо истинно царственной внешности и повадок, он обладает такой физической силой, что способен, держа в зубах бычка, перемахнуть через шестифутовый забор крааля. Самые твердые кости все равно что мел для его мощных челюстей. Он быстр, как смерть, и, преследуя добычу, развивает скорость до сорока миль в час.

Селоус говорил негромко, но слушали его с затаенным дыханием, и прошло, наверно, не меньше часа, прежде чем президент перебил охотника.

— Благодарю. Я хотел бы пораньше встать завтра, так что, джентльмены, с вашего позволения отправляюсь спать.

К палатке Леон возвращался с Перси.

— Ты удивил меня сегодня политической прозорливостью, хотя в какой-то момент я как будто услышал голос твоего дяди Пенрода. Думаю, на Рузвельта ты тоже произвел впечатление. На мой взгляд, сегодня ты обеими ногами встал на лестницу успеха. Путь к звездам открыт — лишь бы его сына не покусал лев. Помни совет Фредерика Селоуса. Эти звери крайне опасны. Когда лев прижимает уши и вскидывает хвост — это знак того, что в следующий момент он бросится на тебя. Стреляй без промедления. — Они подошли к палатке и остановились. — Спокойной ночи, — сказал Перси и, откинув полог, шагнул в темноту.

Леон и Кермит лежали на берегу реки за тонкой тростниковой завесой, которую поставили накануне Маниоро и Лойкот. Оба следопыта держались неподалеку. Крокодила ждали с самого рассвета. Через проделанные в завесе дырочки охотники видели заросший травой и затянутый ряской пруд. До противоположного, спрятавшегося в тени берега было около двухсот ярдов. Высокие деревья подступали к самой воде, их длинные ветки украшали ползучие лианы и легкие гнездышки ярко-желтых пташек. Под сплетенными гнездами головой вниз висели самцы, зазывавшие в гости пролетавших мимо самочек. Наблюдая за ними, Леон забывал о времени, а вот Кермит явно скучал и уже начинал нервничать.

Маниоро устроил засаду на отвесном берегу прямо над тропой, проходившей к воде через камышовые заросли. Легких подходов к воде было немного. Охотники засели в засаде еще до света, а когда рассвело, Маниоро показал Леону то место под берегом, где укрылся, зарывшись в мягкую грязь, крокодил. Он долго крутился и вертелся, взбивая донный ил, потом залег и притих, и тина медленно осела на него тонким слоем. Выдавал присутствие хищника лишь сетчатый узор на иле, соответствовавший рисунку чешуйчатой спины. Леон с трудом различал очертания головы и двух глазных выступов.

Им с Маниоро понадобилось немало времени, чтобы объяснить американцу, где именно прячется крокодил. Разглядев наконец неясную форму, Кермит недолго думая заявил, что ждать не будет, а будет стрелять в голову. Жаркий спор продолжался несколько минут. С большим трудом Леону удалось убедить Кермита, что три фута воды не хуже кирпичной стены остановят пулю, выпущенную из благословленного Лусимой «винчестера».

Теперь был почти полдень. Зебры и антилопы пришли к озеру, но выбрали три других водопоя, далеких от того места, где поджидал их затаившийся крокодил. Терпение Кермита иссякало, он все больше нервничал, и Леон понимал, что американец вот-вот взбунтуется и откроет огонь.

Удача не забыла о нем. Зафиксировав краем глаза какое-то движение слева, Леон медленно повернул голову, а потом, тронув за руку Кермита, указал подбородком на появившуюся из-за деревьев стайку зебр Грэви. Животные робко ступили на тропу, и Кермит воспрянул духом.

— Ну, может, день еще не прошел даром, — прошептал он, поглаживая приклад.

Зебра Грэви — самый крупный представитель семейства лошадиных; размерами она превосходит даже тяжеловоза — не зря ее называют иногда императорской зеброй. Шедший впереди самец достигал пяти футов в высоту и весил, наверное, около тысячи фунтов. Стадо шло за ним с большой опаской, словно подозревая, что водопой может охранять некий хищник. Сделав несколько шагов, животные останавливались, озирались и, не обнаружив признаков опасности, продвигались еще немного вперед.

Кермит следил за ними с едва сдерживаемым нетерпением. Заряженный «винчестер» лежал перед ним на надежной подпорке — седельной сумке. Наконец вожак ступил на тропу, протоптанную задолго до него и утрамбованную тысячами копыт приходивших на узкий берег измотанных жаждой животных. Остановившись у озера, он еще раз огляделся и затем принял роковое решение: опустил голову и приник к воде черной бархатистой мордой. Как только вожак начал пить, остальное стадо, теснясь и толкаясь, последовало за ним по тропе.

Именно этого момента крокодил и ждал столь терпеливо. Оттолкнувшись от дна хвостом, он вырвался из-под ила и воды в облаке сверкающей водной пыли. Люди на берегу инстинктивно отпрянули при виде чудовищной ящерицы.

— Боже, да он не меньше двадцати футов! — выдохнул Кермит.

Выпрыгнувший из воды монстр был в четыре-пять раз тяжелее зебры.

Однако вожак стоял на твердой почве, и вся его сила была заключена в ногах. Лапы у крокодила маленькие, кривые, слабые, а вся его сила — в хвосте. В схватке на суше преимущество оставалось за зеброй, и крокодил делал все, чтобы стащить противника поглубже в воду, где тот лишился бы опоры.

Он не стал хватать врага зубами, но использовал собственную голову в качестве боевой дубинки. Все произошло в мгновение ока. Жуткий ороговевший череп врезался зебре в голову, сломал кости и оглушил. Вожак завалился набок и, оказавшись под водой, забил судорожно ногами и завертел головой. Крокодил метнулся вперед и, зажав морду противника между двумя мощными челюстями, потащил его на глубину. Дергая голову зебры из стороны в сторону, взбивая воду в пену, скручивая шею, как цыпленку, он одновременно дезориентировал ее. Так продолжалось до тех пор, пока жертва не перестала трепыхаться и не затихла, полосатое тело не обмякло. Только тогда крокодил разжал челюсти и отступил.

Замерев на поверхности в двадцати ярдах от берега, он наблюдал за мертвой зеброй, которая уже почти полностью ушла под воду. Над поверхностью оставалась лишь одна задняя нога. Охотники видели крокодила сбоку. Точнее, видели только верх спины и половину головы с застывшей насмешливой ухмылкой.

Кермит лежал за седельной сумкой, вдавив в плечо приклад и прижавшись щекой к ложу. Зажмурив левый глаз, он напряженно всматривался правым в прорезь прицела.

Леон наклонился к нему.

— Целься под глаз и бери на уровне воды. — Он еще не договорил, как Кермит спустил курок. Приникнув к биноклю, Леон увидел всплеск — пуля скользнула по воде и вошла в голову чудовища прямо под маленьким злобным глазом.

— Отлично! — воскликнул Леон, поднимаясь.

— Пига! — крикнул Маниоро. — Попал!

— Нгвенья куфа! Крокодил мертв! — завопил Лойкот и, вскочив со смехом, пустился в пляс.

Чудовище еще ударило несколько раз могучим хвостом, щелкнуло челюстями, выпрыгнуло высоко из пруда и рухнуло, вертясь, колотя по воде, взбивая волны.

— Нгвенья куфа! — подхватили люди на берегу.

Предсмертное неистовство достигло пика и оборвалось внезапно: массивное тело вдруг застыло, хвост выгнулся дугой и окоченел, а крокодил замер неподвижно на поверхности. Потом он быстро погрузился и исчез под зеленой водой.

— Мы его потеряем! — заволновался Кермит и принялся стаскивать сапог.

Леон схватил его за плечо.

— Ты что, черт возьми, делаешь?

— Хочу вытащить его.

Кермит попытался высвободиться, но Леон не отпускал.

— Послушай меня, придурок. Ты залезешь в воду, а там тебя уже дожидается папаша или дедушка этого чудовища.

— Мы его потеряем! Я должен его выловить.

— Нет. Здесь останутся Маниоро и Лойкот. Завтра крокодил всплывет. Вот тогда мы вернемся, накинем на него веревки и подтащим к берегу.

Аргумент подействовал — Кермит немного успокоился.

— Его может унести течением.

— Река пересохла, никакого течения нет. Так что, приятель, никуда твой крокодил не денется.

День близился к вечеру. Кермит и Леон сидели в палатке, попивая чай и снова и снова перебирая детали недавней охоты, когда по лагерю прокатилась волна беспорядочной активности, предвещавшая обычно скорое прибытие президента. Кермит торопливо поднялся.

— Идем! Посмотрим, с чем вернулся мой старик. — Не дожидаясь Леона, он шагнул к выходу, но в последний момент обернулся. — Насчет крокодила ничего не говори. Он все равно не поверит, пока сам не увидит.

Въехав в лагерь, где встречать его уже собралась целая толпа, Тедди Рузвельт спешился и бросил поводья подскочившему сайсу. Заметив Кермита, он улыбнулся, и глаза за стеклами очков победно блеснули.

— Привет, отец. Удачный был день?

— Неплохой. Записал на свой счет первого льва.

Лицо у Кермита вытянулось.

— Ты застрелил льва?

— Да! — все еще улыбаясь, подтвердил президент и ткнул пальцем за плечо. Кермит поднял голову — из-за деревьев как раз появились носильщики. На прогнувшемся шесте висела рыжевато-коричневая туша. Подойдя к палатке таксидермистов, они опустили ношу на землю. Трофей тут же окружили три сотрудника Смитсоновского института. Перерезав веревки, они положили тело на землю и принялись за дело: измерять и фотографировать.

Кермит облегченно рассмеялся. Даже он, знавший о львах очень мало, понял, что перед ним молодая, еще не заматеревшая львица.

— Эй, пап! — Он с улыбкой повернулся к отцу. — Если, по-твоему, это настоящий лев, то тогда я — президент Соединенных Штатов. Это детеныш.

— Ты прав, сынок, — хитро посмеиваясь в усы, согласился Рузвельт-старший. — Мне так жаль бедняжку, но ее пришлось пристрелить. А что еще оставалось делать, если она не подпускала нас к телу вожака. Защищала его до последнего. Зато для группового портрета львиной семьи в Африканском зале музея подойдет идеально. А вы что думаете? — обратился он к Джорджу Леммону, возглавлявшему бригаду ученых.

— С удовольствием ее примем. Прекрасный образчик. Шкура в отличном состоянии, зубы великолепны.

Президент глянул через плечо и удовлетворенно кивнул:

— Ну вот, наконец-то несут и вожака.

Из леса показалась вторая группа. Четверо носильщиков сгибались под тяжестью тела громадного самца.

— Боже! Ну и ну! По-моему, великолепный лев, — заметил вышедший из палатки Фредерик Селоус. Был он без рубашки, но с блокнотом. — Пусть кто-нибудь проверит, не повреждена ли шкура. С таким красавчиком нужно обращаться бережнее.

Носильщики подошли к палатке и осторожно опустили громадную тушу вожака рядом с телом львицы. Сэмми Эдварде, главный таксидермист, бережно расправил ее и, достав рулетку, измерил расстояние от блестящего черного носа до черной кисточки на кончике хвоста.

— Девять футов и один дюйм, — объявил он и посмотрел на президента. — Прекрасная особь, сэр. Лично я вижу такого впервые.

Вечером, после ужина, в палатку к Леону пришел Кермит. С собой он принес серебряную фляжку с «Джеком Дэниелсом». Лампу притушили, москитную сетку задернули. Разговаривали шепотом.

— Сегодня за ужином почетным гостем был Эндрю Фэган, — сообщил Кермит. Получивший приглашение репортер приехал в лагерь во второй половине дня. — И знаешь, они с отцом неплохо спелись. Моему старику нравится, когда появляется новая публика.

Пару минут оба молчали, потом Кермит продолжил:

— Я не завидую отцу и не держу на него зла. Он, как и любой из нас, горит желанием быть первым и ни в чем не уступать более молодым. Но иногда… Должен сказать, сегодня за обедом он зашел слишком далеко. Не скажу, что он так уж хвастал своими успехами или старался унизить меня, хотя, говоря откровенно, подошел к этому достаточно близко. Разумеется, Фэган ловил это налету. Еще бы, такой материал!

Любуясь на свет восхитительным янтарным цветом переливающегося в стакане виски, Леон согласно кивнул и даже пробормотал что-то утешительное.

— Пойми меня правильно. Да, лев был хорош. Очень хорош. Только ведь он не самый лучший, верно? В Африке наверняка убивали львов покрупнее, так ведь?

Американец с надеждой посмотрел на Леона.

— Ты безусловно прав. Да, лев крупный, но грива у него короткая и жесткая, не больше дамского боа из страусовых перьев, — заверил его Леон.

Кермит прыснул со смеху и, смутившись, прикрыл рот ладонью. До палатки президента было не меньше сотни ярдов, однако Рузвельт-старший требовал соблюдения после отбоя полной тишины.

— Дамское боа, — повторил, копируя женский фальцет, Кермит и снова усмехнулся. — Мы сегодня на балет, мои дорогие?

Шутка пришлась по вкусу обоим, как и «Джек Дэниелс».

— Иногда я почти ненавижу его, — признался Кермит. — Это очень плохо, да? Это ведь грех?

— Слабости есть у каждого.

— Скажи честно, что ты думаешь о сегодняшнем льве?

— Мы можем добыть и получше.

— Правда? У нас получится?

— У сегодняшнего льва не было в боа ни одного черного волоска. Ни одного.

Кермит снова зашелся от смеха. Похоже, слово «боа» действовало на него магическим образом. От «Джека Дэниелса» не только теплело в груди, но и поднималось настроение.

Подождав, пока друг успокоится, Леон повторил:

— Мы можем добыть получше. Больших размеров и с черной гривой. Маниоро и Лойкот — масаи. К большим кошкам у них особое отношение. Они говорят, что мы можем найти льва получше, и я им верю.

— В таком случае расскажи мне, как мы это сделаем.

— Соберем летучий отряд и выедем перед главным сафари. Там, где кончаются земли масаи, львов много больше, и на них уже тысячу лет никто не охотился. Остальных опередим легко, ведь они не смогут идти быстрее носильщиков. Через несколько дней оторвемся на сотню, а то и больше миль. Не знаешь, когда президент планирует двигаться дальше на север?

— Сегодня за обедом отец сказал, что собирается еще немного задержаться здесь. Несколько дней назад местные проводники вывели его и мистера Седоуса к большому болоту милях в двадцати отсюда. Там они обнаружили следы, очень похожие на следы антилоп ситатунга, но только большего размера. Мистер Селоус полагает, что речь может идти о некоем подвиде, отличающемся от того, который он сам обнаружил в 1881 году в дельте Окаванго и который назван в его честь Limnotragus selousi. Для моего отца соблазн открыть новый, неведомый науке подвид животных слишком велик. Он спит и видит, что этих антилоп назовут Limnotragus roosevelti. Ради такой чести он готов на любую жертву. — Кермит усмехнулся. — Думаю, он останется здесь, пока не найдет представителя этого нового подвида или не убедит себя в том, что он действительно существует.

— Что ж, мне его интерес понятен. А что ты знаешь об антилопах ситатунга?

— Почти ничего, — признался Кермит.

— Удивительное создание, очень редкое и пугливое. Пожалуй, единственная по-настоящему водная антилопа. Копыта длинные и расплющенные, так что на твердой поверхности она чувствует себя неуверенно, но на болотистой местности быстра и проворна. При опасности ныряет и может часами оставаться под водой, так что видны только ноздри.

— Черт, я был бы не прочь заполучить такую.

— Нельзя иметь все, приятель. Выбирай, либо лев — либо ситатунга. — Ответа Леон ждать не стал. — План президента устраивает нас как нельзя лучше. Пусть они делают свои дела, мы выступим послезавтра. А теперь проверь, не осталось ли чего на дне фляжки. Не пропадать же добру.

Следующий день прошел в спешных сборах: готовили команду, искали нужное снаряжение. С собой решили взять шестерых пони и трех вьючных мулов. Из лагеря вышли в приподнятом настроении, чувствуя себя школьниками, сбегающими из-под присмотра строгого учителя. Курс взяли на север.

На третий день, когда отряд брел вдоль небольшой безымянной речушки, следопыты, ушедшие на сотню ярдов вперед, внезапно остановились, закричали и замахали руками, указывая на животное, которое, вырвавшись из кустов, мчалось через открытую пойму к темнеющему вдалеке густому лесу.

— Кто это? — спросил Кермит, поднимаясь на стременах и глядя вслед зверю из-под надвинутой на глаза шляпы.

— Леопард. Большой кот.

— Но у него нет пятен! — возразил Кермит.

— На таком расстоянии пятен просто не видно.

— Я могу его догнать?

— Львов стрельба не спугнет, — успокоил его Леон. — Они не такие пугливые, как слоны. Скорее, любопытны, как все кошки. Выстрелы, может быть, даже привлекут их.

Дальше Кермит не слушал. Издав дикий ковбойский вопль и выхватив из кобуры под правым коленом «винчестер», он стегнул коня шляпой и галопом устремился вдогонку. Заслышав шум за спиной, леопард остановился, присел на задние лапы и удивленно оглянулся. Затем, осознав опасность ситуации, развернулся и понесся к лесу длинными изящными скачками.

— Йии-хаа! — завывал Кермит, и его возбуждение передалось Леону.

— Ату его!

Зараженный восторгом погони, Леон издал старинный охотничий клич, вцепился обеими руками в поводья и приник к шее своей лошадки. Ветер бил в лицо, кровь стучала в висках. Забыв обо всем на свете, они скакали наперегонки через африканскую равнину.

Оглянувшись и увидев, что Леон нагоняет, Кермит снова огрел лошадь шляпой и ударил шпорами в бока.

— Вперед, малышка! Вперед! Давай!

И тут его кобыла угодила правой ногой в норку. Кость сломалась с резким, сухим звуком, словно щелкнул кнут, и животное рухнуло, будто сраженное пулей. Кермита выбросило из седла, и он ударился о землю плечом и щекой. Ружье отлетело в сторону, а сам американец покатился под копыта бешено мчащегося коня. В последний момент Леон успел натянуть поводья и отвернуть в сторону. Жеребец закусил удила, заржал и яростно завертел головой. Леон оглянулся. Кермит лежал неподвижно, а вот его лошадь пыталась подняться, но у нее ничего не получалось — сломанная кость прорвала кожу над путовым суставом, и копыто просто болталось на сухожилиях.

«Убился. Боже! Что я скажу президенту?» Все эти мысли мгновенно пронеслись у него в мозгу. Леон отбросил шпоры, перекинул правую ногу через шею лошади и соскочил на землю. Когда он подбежал к Кермиту, тот сидел на земле и тряс головой. Левая сторона лица была ободрана, сорванная наполовину бровь висела лоскутом над уже закрывшимся наполовину глазом.

— Ошибка! — пробормотал он, сплевывая кровь вперемешку с пылью. — Большая ошибка!

Жив! Леон облегченно рассмеялся.

— Хочешь сказать, все получилось само собой? А я думал, ты устроил это специально, чтобы произвести на меня впечатление.

Кермит осторожно провел языком внутри рта.

— Зубы вроде бы все на месте, — прошепелявил он.

— Повезло, что стукнулся головой, а то ведь мог бы и ушибиться. — Леон опустился на колени, взял его голову двумя руками и, следя за глазами, повернул вправо-влево. — Постарайся не мигать. У тебя грязь под веком, и она будет натирать глазное яблоко.

— Не мигать. Тебе-то легко говорить. Может, в следующий раз прикажешь не дышать?

Подоспевший на муле Ишмаэль передал Леону мех с водой.

— Подержи ему веко, — распорядился Леон. — Надо промыть глаз. — Закончив, он протянул мех Кермиту. — Прополощи рот и умойся. — Два подоспевших к месту происшествия масаи уже сидели на корточках, с живым интересом наблюдая за происходящим и негромко переговариваясь. — А вы, гиены, перестаньте скалиться, поставьте палатку и расстелите для Попу Химы одеяло. Его надо положить в тень.

Пока масаи устанавливали небольшую двухместную палатку и переносили в нее американца, Леон расчехлил «холланд» и пристрелил раненую лошадь. От жалости к несчастному животному разрывалось сердце, но оставлять его живым в таком состоянии значило продлять мучения, и он сделал все побыстрее, зажав в кулак эмоции, с холодным, бесстрастным выражением.

— Снимите седло и закопайте бедняжку, — сказал он Маниоро и, вынув гильзу и убрав ружье в чехол, поспешил в палатку.

— Где мой Большой Лекарь? — спросил Кермит и попытался подняться.

Леон положил руку ему на плечо:

— Лежи. Я пошлю за ним Маниоро. Маниоро! — Он повернулся к выходу. — Поищи бундуки[3] бваны и принеси сюда. А теперь следи за этим. — Он поднял палец, медленно поводил им из стороны в сторону и удовлетворенно кивнул. — Хорошо. Похоже, несмотря на все старания, получить сотрясение мозга у тебя не получилось. А теперь дай-ка поискать твою левую бровь. Раньше она была где-то здесь. — Обследовав рану, Леон покачал головой. — Придется немножко тебя заштопать.

В глазах Кермита отразилось беспокойство.

— Заштопать? А ты в этом разбираешься? Знаешь, как накладывать швы?

— У меня большой опыт. Набил руку на лошадях и собаках.

— Я не пес и не кобыла.

— Нет, конечно. Те — животные смышленые. — Леон повернулся к Ишмаэлю: — Принеси свой швейный набор.

У входа в палатку появился Маниоро. Печальное лицо масаи не обещало хороших новостей.

— Сломалось, — сказал он на кисуахили, протягивая обе руки с обломками ружья.

— А, черт! Чтоб его… — простонал американец.

Ложе переломилось, прицел сорвало от удара о камень. Было ясно, что стрелять из такого оружия невозможно. Кермит нежно, как больного ребенка, погладил приклад.

— Ну? И что мне делать? — Он жалобно посмотрел на Леона. — Можешь починить?

— Могу, но не раньше чем мы вернемся в лагерь, где у меня все инструменты. Приклад нужно перетянуть зеленой кожей со слоновьего уха. Когда высохнет, станет тверже железа и будет лучше нового.

— А что делать с прицелом?

— Если не найдем старый, выточу и припаяю новый, самодельный.

— Сколько это займет?

— Неделю или около того. — Увидев, как помрачнел американец, Леон постарался смягчить удар. — Может, чуть меньше. Многое зависит от того, как быстро удастся найти свежее слоновье ухо и как быстро оно высохнет. А теперь сиди смирно и не дергайся — буду тебя латать.

Огорченный донельзя, Кермит не стал возражать. Первым делом Леон промыл рану раствором йода, а уж затем взялся за нитку с иголкой. Обе процедуры были настолько болезненными, что даже у самых крепких мужчин вышибали порой слезу, однако опечаленный всем случившимся Кермит как будто не замечал боли.

— Из чего я буду теперь стрелять? — жалобно спросил он, все еще глядя на обломки «винчестера».

— Тебе, считай, повезло. Я на всякий случай захватил свою старую армейскую винтовку. «Ли-энфилд 0303», — ответил Леон, прокалывая лоскут кожи.

Кермит поморщился, но, как упрямый пес, не желающий расставаться со своей костью, тему не выпустил.

— «Энфилд»? Это пукалка, а не винтовка, — обиженно проворчал он. — На антилопу с ней идти можно, против человека тоже сгодится, а вот для льва слишком легкая.

— Хороша и против льва, нужно только подобраться поближе да всадить пулю в нужное место.

— Поближе? Знаю я, что в твоем понимании означает ближе. Хочешь, чтобы я сунул дуло в самое ухо.

— Дело твое, поступай по-своему, если уж так хочется. Пали с полумили. Только я не думаю, что из этого что-то получится.

Кермит задумался ненадолго и, похоже, не пришел в восторг от собственной идеи.

— А ты не мог бы одолжить мне на время свой старый «холланд»?

— Знаешь, я люблю тебя, как брата, но скорее отдам тебе на ночь младшую сестренку.

— А у тебя есть младшая сестренка? — оживился вдруг Кермит. — И как она? Хорошенькая?

— Нет у меня никакой сестры, — соврал Леон и, чтобы увести внимание американца в сторону, торопливо добавил: — Так что свой «холланд» я тебе не дам.

— Ну а эту пукалку я и сам не возьму, — раздраженно заявил Кермит. — Тоже мне оружие.

— Отлично! Тогда, может быть, позаимствуешь у Маниоро копье?

Маниоро, услышав свое имя, осклабился и вопросительно посмотрел на американца.

Кермит покачал головой и, собрав воедино все свои познания в кисуахили, выдал следующую тираду:

— Мазури сана, Маниоро. Акуна матата!

Масаи разочарованно отвернулся, а Кермит искоса взглянул на Леона.

— Ладно, дружище. Так и быть, пальну пару раз из твоей пукалки.

К утру глаз у Кермита распух еще больше и закрылся совсем, а на теле проступили живописные, как татуировки, синяки. Повезло ему лишь в том, что поврежденным оказался не правый глаз, а левый. Леон приготовил для американца мишень, срезав кусок коры с пинкнеи, потом вручил ему «энфилд».

— Здесь шестьдесят шагов. На этом расстоянии пуля будет уходить немного вверх, примерно на дюйм, так что бери чуточку ниже, — посоветовал он.

Кермит выстрелил два раза — одна пуля вошла на палец выше от отметки, другая на палец ниже.

— Ух ты! Неплохо для новичка, — удивился сам себе американец. Успех явно придал ему бодрости.

— Чертовски хорошо даже для такого стрелка, как Попу Хима, — согласился Леон. — Но помни: все, что за горизонтом, не для тебя.

Кермит пропустил шутку мимо ушей.

— Ладно, идем за львом, — сказал он.

К вечеру устроили привал вблизи озерца, где еще осталась вода после последних дождей. После ужина охотники завернулись в одеяла и через несколько минут оба уже спали.

Глубокой ночью Леон растолкал американца. Кермит сел, сонно потягиваясь.

— Что случилось? Который час?

— Не важно, который час. Слушай.

Кермит огляделся — оба масаи и Ишмаэль сидели у костра. Пламя весело прыгало по свежим веткам, выхватывая из темноты напряженные, сосредоточенные лица. Некоторое время все вслушивались в тишину, в конце концов Кермит не выдержал:

— Чего мы ждем?

— Потерпи! Слушай и жди, — укорил его Леон.

Внезапно ночь огласилась могучим басовым ревом. Звук то нарастал, повышаясь, то уходил, опускаясь, как гонимые ураганом волны, и от него по коже разбегались мурашки и шевелились волосы на руках и затылке. Кермит отбросил одеяло и вскочил. Рев продолжался с минуту, после чего замер, угас в грозном ворчании. Воцарившаяся затем тишина придавила, казалось, все живое на свете.

— Это что еще за чертовщина? — прошипел Кермит.

— Лев. Большой самец. Напоминает о своих правах на царство, — тихо ответил Леон.

Маниоро что-то добавил, и они с Лойкотом негромко рассмеялись.

— Что он сказал?

— Маниоро сказал, что даже храбрейшие из мужчин пугаются льва дважды. В первый раз, когда слышат львиный рык, а во второй — и в последний, — когда встречаются с ним один на один.

— Насчет первого раза он прав, — признался Кермит. — Звук, конечно, жуткий. А почему Маниоро решил, что это самец, а не самка? Как их отличают?

— Так же, как и вы отличаете голос Энрико Карузо от голоса Нелли Мельбы.

— Давай подстрелим его.

— Хороший план, приятель. Я подержу свечку, а ты выстрелишь. Легче легкого.

— Ладно, что ты предлагаешь?

— Пока — ничего. И вообще, я вот завернусь сейчас в одеяло и постараюсь еще подремать. И тебе рекомендую сделать то же самое. Завтра у нас трудный день.

Они снова растянулись у костра, но уснуть не удалось. Да и как уснешь, когда ночь содрогается от эха львиного рева.

— Ты только послушай! — шептал Кермит. — Сукин сын как будто приглашает нас поиграть. Какой уж тут сон.

Не успели стихнуть последние ворчливые звуки, как тишину разорвал другой рев, прозвучавший далеким, слабым эхом первого. Охотники вскочили, масаи переглянулись.

— А это что такое? — спросил Кермит. — Как будто еще один лев.

— Вот именно, еще один, — подтвердил Леон.

— Он что, брат первого?

— Вот уж нет. Скорее его соперник и смертельный враг. — Кермит собирался еще что-то спросить, Леон жестом остановил его. — Подожди, мне нужно поговорить с масаи. — Разговор на маа, напоминавший обмен пулеметными очередями, занял не больше пары минут, после чего Леон повернулся к американцу: — Да, дело как раз в этом. Первый лев — старый самец, вожак. Здесь его территория, здесь у него гарем, здесь же детеныши. Но годы берут свое, силы уходят. Второй лев молод и силен, во цвете лет. Он чувствует себя в состоянии бросить вызов вожаку, заявить претензию и на территорию, и на гарем, однако решимости пока не набрался, вот и бродит, готовится к схватке. А старик, понятное дело, пытается его отпугнуть.

— И все это Маниоро понял из нескольких рыков?

— Они оба, и Маниоро, и Лойкот, прекрасно знают львиный язык, — с непроницаемым лицом объяснил Леон.

— Сегодня говори что хочешь — я всему поверю. Итак, получается, у нас здесь не один лев, два.

— Да. И далеко они не уйдут. Старый не рискнет уходить, оставив дверь нараспашку. А молодой не уйдет, потому что чует самок.

Уснуть никто больше не пытался. Рассевшись вокруг костра, все обсуждали план охоты и до самых первых лучей потягивали приготовленный Ишмаэлем отличный кофе. Потом наступило время завтрака: знаменитого омлета из страусиных яиц и не менее знаменитых горячих ячменных лепешек. Одно страусиное яйцо заменяет две дюжины куриных, но на сковородке ничего не осталось. Пока охотники подбирали лепешками последние крошки, Ишмаэль и масаи сняли палатки и навьючили мулов. Воздух был еще свеж и сладок, когда отряд выступил навстречу приключениям.

Пройдя около мили вдоль берега реки, они спугнули стадо возвращавшихся с водопоя буйволов. Леон завалил двух бычков двумя выстрелами — из левого и правого стволов. Бычкам вскрыли животы, предоставив утреннему ветерку разнести запах мертвечины, после чего приманку развезли на мулах и оставили на открытых местах, чтобы раненому льву негде было укрыться. Укладывая последнюю приманку, носильщики наломали зеленых веток и забросали ими тушу — мера предосторожности от гиен и стервятников. Взрослого льва это хлипкое препятствие остановит разве что на пару секунд.

Продолжив путь вдоль реки, Леон через каждую милю подстреливал попадавшее на глаза крупное млекопитающее: жирафа, носорога или буйвола. К закату они прошли больше десяти миль, оставив на маршруте не меньше дюжины пахучих приманок.

Ночь снова прошла без сна: соперники продолжили состязание в реве. В какой-то момент старый вожак оказался так близко от лагеря, что от его могучего рыка задрожала земля, но претендент на вызов не ответил.

— Молодой нашел нашу приманку, — объяснил его молчание Маниоро. — Молчит — значит, ест.

— Я думал, львы не питаются падалью, — заметил Кермит.

— Не верь всему, что говорят. Львы так же ленивы, как домашние кошки. Жрут все, что им дают, и запашок нисколько их не смущает. На охоту они идут в крайнем случае, когда ничего другого не остается.

Через два часа после полуночи старый лев умолк. Ночь притихла.

— Теперь и он нашел приманку, — заметил Маниоро. — Завтра возьмем обоих.

— Сколько львов мне разрешается по лицензии? — спросил Кермит.

— Хватит даже тебе. В Британской Восточной Африке львы считаются хищниками. Стреляй сколько хочешь.

— Отлично! Я хочу этих двух. Хочу отвезти домой и показать отцу.

— Я хочу того же, — согласился Леон.

На следующее утро, едва рассвело, они двинулись по знакомому маршруту вдоль цепочки приманок. Оделись потеплее — солнце еще не взошло, а воздух был прохладен и благоухал, как отличное шабли.

Первые три приманки остались нетронутыми, хотя на верхушках деревьев уже сидели, нахохлившись, хмурые, угрюмые и печальные, как гробовщики, стервятники. Ярдов за четыреста до четвертой приманки Леон остановился и достал бинокль.

Через минуту Кермит занервничал.

— Что ты там рассматриваешь, приятель? Ветки на месте, там никого нет.

— Ошибаешься, — негромко возразил Леон.

— То есть как? — мгновенно оживился американец.

— Там кое-кто есть. Точнее, большой лев.

— Не может быть. Я никого не вижу.

— Вот. — Леон протянул ему бинокль. — Посмотри сам.

С минуту Кермит только смотрел да подстраивал резкость.

— Все равно ничего не вижу, — сказал он наконец.

— Смотри туда, где ветки сдвинуты. В просвете виден полосатый бок зебры…

— Да, вижу.

— А теперь чуть-чуть выше. Видишь за ней два темных пятнышка?

— Да, но это же не лев.

— Это кончики его ушей. Лев лежит за зеброй и смотрит на нас.

— Господи! Ты прав! Ухо дернулось! — воскликнул Кермит. — Это который, молодой или старый?

Леон переговорил коротко с Маниоро. Лойкот, мнения которого не спросили, высказал его сам. Наконец Леон снова повернулся к Кермиту:

— Вдохни поглубже, дружок, у меня хорошие новости. Лев очень большой. Маниоро назвал его львом львов.

— Что будем делать? Загоним верхом?

— Нет, пойдем пешими.

Леон соскочил с седла и, достав из чехла «холланд», перезарядил ружье. Кермит последовал его примеру, проделав то же самое с «энфилдом». Саисы отвели в сторонку лошадей, сложили меха с водой и ненадолго присели, а потом, взбодрившись понюшкой табаку, вскочили и принялись прыгать и скакать, потрясая копьями, пронзая воздух длинными начищенными остриями и кровожадно посапывая — настраиваясь на схватку.

Наконец все было готово, и Леон дал американцу последние наставления.

— Пойдешь впереди. Я буду у тебя за спиной, в трех шагах, чтобы не мешать. Идешь медленно, ровно, но не прямо, а так, словно собираешься пройти шагах в двадцати справа от него. На него не смотри — смотри под ноги. Будешь смотреть на него — спугнешь, и тогда он или убежит, или преждевременно нападет на тебя. Когда останется шагов пятьдесят, он зарычит. Это предупреждение. Начнет бить хвостом. Не останавливайся и не торопись. Продолжай идти, как шел. Шагов за тридцать он поднимется и повернется к тебе. Большинство львов в такой ситуации либо уходят, либо нападают. Этот поведет себя иначе. Из-за соперничества с молодым самцом он сейчас в воинственном настроении. Кровь кипит. Он не уйдет. Даст тебе еще три-четыре секунды и набросится. Ты должен выстрелить до того, как он сорвется, потому что в противном случае он моментально наберет скорость до сорока миль в час. Когда я подам знак, стреляй под нижнюю челюсть, в центр груди. Котики, они нежные. Такого и триста третье свалит. И все равно ты должен стрелять, пока он остается на ногах.

— А ты стрелять не будешь?

— Нет, не буду. Разве что он начнет тебя грызть. Ну, приятель, все. Вперед!

Двинулись редким строем: впереди Кермит, за ним с отставанием на несколько шагов Леон, еще дальше два масаи — плечом к плечу, с ассегаями на изготовку.

— Отлично, — подбадривал американца Леон. — Так и держись. У тебя отлично получается.

Еще шагов пятьдесят — лев поднял голову на пару дюймов. Теперь холмик его головы ясно выступал над телом зебры. Зверь угрожающе распушил гриву, густую и черную, как ад. Кермит дрогнул и сбился на полушаге.

— Спокойно. Держись. Не останавливайся, — предупредил Леон.

Теперь они видели под косматой шапкой глаза зверя — желтоватые, холодные, безжалостные. Еще десять шагов — и лев зарычал. Звук был низкий, глубокий, грозный, как далекий раскат летнего грома. Кермит остановился, повернулся к хищнику и начал медленно поднимать винтовку. Взгляды человека и льва встретились.

— Осторожно! Сейчас пойдет! — предупредил Леон, но зверь уже бросился к охотнику, пыхтя как разгоняющийся локомотив.

Черная грива поднялась, хвост метался из стороны в сторону. Лев был огромен и страшен и становился еще огромнее и страшнее с каждым прыжком, сокращавшим разделяющее их расстояние.

— Стреляй!

Крик Леона заглушил сухой треск винтовки. Посланная в спешке пуля прошла над спиной зверя и взбила облачко пыли в двух сотнях ярдов позади него. Кермит быстро перезарядил, но и вторая пуля не попала в цель, впившись в землю между передними лапами льва. Желтое, с черным, пятно летело на них, сопя от ярости, взрывая пыль и хлеща хвостом воздух.

Господи! Он его сметет!

Леон вскинул «холланд», сведя все свои силы, физические и ментальные, в одну точку на громадной голове с разинутой пастью и распушенной гривой. Палец сам лег на первый спусковой крючок. Но за мгновение до того, как несущееся на скорости сорок миль в час плотное, мускулистое тело весом в пять с половиной сотен фунтов ударило Кермита в грудь, американец выстрелил в третий раз.

Дуло «ли-энфилда» чуть ли не касалось блестящей черной кнопки на носу льва. Попав именно сюда, над верхней губой, пуля ввинтилась в мозг. Желто-коричневое тело моментально обмякло, сдулось, словно превратившись в подобие набитого мякиной мешка. В последний момент охотник прыгнул в сторону, и лев рухнул на пустое место. Кермит застыл над зверем, сжимая дрожащими руками винтовку и силясь выдавить что-то из себя. Со лба его падал пот.

— Выстрели в него еще раз! — крикнул Леон, и тут ноги у американца подкосились, и он поспешно, чтобы не упасть, опустился на землю. Леон, подбежав, остановился возле льва и в упор выстрелил ему в сердце. Потом повернулся к Кермиту, который сидел, опустив голову на колени. — Ты в порядке, дружище?

Американец медленно поднял голову и уставился на него, как на чужака. Леон сел рядом и обнял его за плечи.

— Ничего, это пройдет. Ты молодец. Выдержал до конца. Не побежал. Не дрогнул. Настоящий герой. Отец гордился бы тобой.

Глаза у Кермита прояснились. Он глубоко вздохнул и тряхнул головой.

— Ты действительно так думаешь?

Голос его прозвучал почти незнакомо.

— Ну конечно, — ни секунды не колеблясь, ответил Леон.

— Ты ведь не стрелял, нет? — спросил Кермит, отдуваясь, как бегун после тяжелой дистанции.

— Не успел. Ты сам его убил, без моей помощи.

Некоторое время Кермит молча смотрел на лежащего перед ним великолепного зверя. Леон стоял рядом. А вот Маниоро и Лойкот задвигались по кругу, подпрыгивая, вскидывая высоко колени.

— Ребята собираются исполнить танец в твою честь, — объяснил Леон.

Первым запел Маниоро:

Мы — молодые львы.

От нашего рыка дрожит земля.

Наши копья — наши клыки.

Наши копья — наши когти…

После каждой строчки масаи подпрыгивали — высоко и легко, как взлетающие птицы, и тогда к Маниоро присоединялся Лойкот. Когда песня закончилась, они подошли к мертвому льву, обмакнули пальцы в его кровь и вернулись к Кермиту. Маниоро, наклонившись, провел американцу пальцем по лбу.

Ты — масаи

Ты — морани

Ты — воин-лев

Ты — мой брат…

Он отступил, и его место занял Лойкот, который оставил на щеках Кермита две кровавые полосы.

Ты — масаи

Ты — морани

Ты — воин-лев

Ты — мой брат…

Опустившись перед охотником на корточки, они ритмично прихлопывали в ладоши, снова и снова повторяя эти слова.

— Теперь ты масаи и их кровный брат. Выше чести не бывает. Ты должен ответить.

— Вы тоже мои братья, — сказал Кермит. — И когда нас разделит большая вода, я буду помнить о вас. Я никогда вас не забуду.

Леон перевел его слова масаи, и те довольно закивали.

Кермит поднялся наконец, шагнул к льву и, словно перед святилищем, опустился на колени. Лицо его лучилось. С минуту он рассматривал огромную голову зверя. Грива начиналась в двух дюймах над непроницаемыми желтоватыми глазами, уходила назад густыми черными волнами, спускалась по шее к массивным плечам и заканчивалась примерно на середине широкой спины.

— Оставь его, — сказал Леону Маниоро. — Попу Хима принимает в сердце дух льва. Так должно быть. Так человек становится настоящим воином.

Солнце уже село, когда Кермит подошел к костру, у которого сидел Леон. Ишмаэль соорудил из поленьев что-то вроде двух табуреток и стола, на который поставил две кружки и бутылку. Американец с любопытством посмотрел на нее.

— Виски «Буннахабхейн», — пояснил Леон. — Тридцать лет выдержки. Выпросил у Перси. На случай если нужно будет что-то отпраздновать. Жаль, он отдал только половину. Сказал, что для таких, как ты, оно слишком хорошо.

Он разлил виски по кружкам, протянул одну Кермиту.

— У меня странное ощущение.

— Понимаю. Сегодня было твое крещение огнем.

— Да! — кивнул американец. — Да. Верно. В этом было что-то мистическое, почти религиозное. Со мной случилось нечто необычное и удивительное. Я чувствую себя другим человеком… не таким, каким был, а лучше… Я… — Он замялся, подыскивая подходящее слово. — Я как будто заново родился. Тот, прежний «я» был боязлив и неуверен в себе. Этот никого и ничего не боится. Теперь я знаю, что могу выставлять миру свои условия.

— Понимаю, — снова кивнул Леон. — Обряд перехода.

— С тобой тоже такое случалось?

Леон отвернулся. Перед глазами встала врезавшаяся в память картина: бледные обнаженные тела на высушенной солнцем земле. В ушах снова засвистели стрелы нанди, спина напряглась под тяжестью раненого Маниоро.

— Да, но… у меня было по-другому.

— Расскажи.

Леон покачал головой.

— О таких вещах много говорить не стоит. Слова лишь принижают их значение.

— Конечно. Это нечто очень личное.

— Вот именно. — Леон поднял кружку. — Не нужно стараться облечь все в слова. Достаточно того, что мы понимаем это сердцем. Масаи называют людей, разделяющих общую истину, братьями по крови воинов.

Выпили. Помолчали.

— Я сегодня, наверно, не усну, — сказал Кермит.

— Я посижу с тобой.

Молчание не мешало, но через какое-то время они стали вспоминать подробности, обмениваться впечатлениями об охоте: как прозвучал первый рык, какого роста был лев, как быстро он бежал. Уровень виски в бутылке понемножку опускался.

Незадолго до полуночи из темноты донесся стук копыт и голоса. Говорили на английском. Кермит привстал.

— Кого там еще черти принесли?

— Есть у меня одна догадка, — усмехнулся Леон, поворачиваясь к вступившему в круг света мужчине в бриджах для верховой езды и широкополой шляпе.

— Добрый вечер, мистер Рузвельт, мистер Кортни. Я тут проезжал мимо и подумал, почему бы не заехать…

— Мистер Эндрю Фэган. Надеюсь, вы не станете возражать, если я назову вас лжецом. Вы преследуете нас уже две недели. Днем и ночью. Мои следопыты постоянно натыкаются на ваши следы.

— Перестаньте, мистер Кортни, — рассмеялся Фэган. — «Преследуете» слишком сильное слово. Но скрывать не стану, меня, как, впрочем, и весь остальной мир, интересует, что вы задумали. — Он снял шляпу. — Нам можно с вами?

— Боюсь, мистер Фэган, вы немного опоздали, — сказал Кермит. — Сами видите, бутылка практически пуста.

— По счастливому стечению обстоятельств, у меня как раз завалялась запасная в рюкзаке. — Фэган повернулся к своему фотографу: — Карл, будь добр, возьми ту бутылочку виски и возвращайся сюда. — Через пару минут, когда все отведали «Джека Дэниелса», репортер снова закинул удочку: — Как охота? Было что-нибудь интересное? Мы вроде бы слышали выстрелы.

— Расскажи ему, Леон.

Кермит с радостью поведал бы о своем триумфе сам, но не хотел показаться хвастуном.

— Ну, раз уж вы спросили… Как раз сегодня мистер Рузвельт застрелил льва, которого мы искали с самого начала сафари.

— Льва! — Фэган едва не пролил драгоценный напиток. — Вот так новость. И какой он? Ну, если сравнить с тем, которого неделю назад подстрелил ваш отец?

— Судите сами, — предложил Леон.

— Нам можно на него взглянуть?

— Идемте. — Кермит поднялся, подобрал горящую ветку и повел гостей к убитому льву.

— Чтоб меня, ну и зверюга! — воскликнул Фэган и быстро повернулся к фотографу: — Карл, неси камеру. — Потом он долго уговаривал Кермита и Леона попозировать у добытого ими трофея, хотя американец отнекивался только для виду. В конце концов, наполовину ослепнув от вспышек, они вернулись к костру и снова наполнили кружки. Фэган достал блокнот. — Итак, мистер Рузвельт, что испытывает человек, когда делает то, что вы сделали сегодня?

Кермит ненадолго задумался.

— Мистер Фэган, вы охотник? Видите ли, охотник понял бы меня лучше.

— Нет, сэр. Я играю в гольф, но охота меня не занимает.

— Ладно. Для меня этот лев то же самое, чем была бы для вас победа в чемпионате по гольфу, где вашим соперником был бы Уилли Андерсон.

— Великолепно! Знаете, сэр, у вас литературный талант. — Фэган быстро записал что-то в блокнот. — А теперь расскажите мне все подробно, с того момента, когда вы впервые увидели его, и до самого конца.

Долго просить не пришлось — не утихшее еще возбуждение и виски пробудили в Кермите красноречие. Он не только ничего не упустил, но и добавил несколько живописных деталей.

— Я ничего не перепутал? — обращался он к Леону. — Все ведь так и было, да?

Леон, как и полагается охотнику, с серьезным видом кивал и поддакивал. Потом все еще сидели какое-то время в тишине, молча перебирая эпизоды. Леон собирался намекнуть, что пора бы и укладываться, когда из темноты донесся жуткий рев.

— Что такое? Что это? — забеспокоился Фэган. — Скажите же, что это такое?

— Лев, — пожал плечами Кермит. — Тот самый, на которого мы будем охотиться завтра.

— Еще один? Завтра?

— Ага.

— Вы не против, если и мы с вами? — спросил Фэган, и Леон открыл рот, чтобы отказать, но его опередил Кермит.

— Ну конечно, мистер Фэган. Почему бы и нет?

Первыми на следующее утро взялись за работу скиннеры: им предстояло натереть еще влажную шкуру убитого льва каменной солью.

— Когда закончите, — сказал им Леон, — ждите нас здесь. Я пришлю за вами Лойкота.

Небо на востоке просветлело. Деревья за просекой выступили из темноты.

— Светает, джентльмены! Пора подниматься.

Когда все были готовы, Леон подал знак Маниоро. Следопыты-масаи вышли первыми, остальные двинулись за ними плотной группой. Немного подождав, Леон подъехал к Фэгану.

— Мистер Рузвельт поступил весьма благородно, позволив вам остаться и наблюдать за охотой, — негромко, но твердо сказал он. — Я бы на его месте такого разрешения не дал. На мой взгляд, вы недооцениваете опасность этого предприятия. Если что-то пойдет не так, вы рискуете получить серьезные увечья. Вот почему я настаиваю, чтобы вы держались сзади, на безопасном расстоянии, и не мешали.

— Разумеется, мистер Кортни. Как скажете.

— Говоря о «безопасном расстоянии», я имею в виду по меньшей мере двести ярдов. О своем клиенте я позабочусь, а вот присматривать еще и за вами не смогу.

— Понимаю. Двести ярдов и не высовываться. Буду тих как мышь, сэр. Вы меня даже не заметите.

Пройдя две мили, Маниоро привел отряд к первой приманке. Приблизившись, они увидели раздувшийся труп старого жирафа, целую колонию облепивших его стервятников и добрую дюжину гиен, которые в панике разбежались, задрав хвосты, пронзительно визжа и скаля в мерзкой усмешке перепачканные кровью зубы.

— Хапана. — Маниоро пожал плечами. — Ничего.

— У нас еще три приманки. Где-то он должен быть. Не будем терять время. Веди нас дальше.

Вторая приманка лежала на свежей, только что подросшей траве посередине широкой выгоревшей просеки, окруженной с трех сторон зелеными кустами кусака-сака, густые заросли которых могли послужить укрытием для падальщиков.

Первым, что насторожило Леона, было обилие рассевшихся на верхних ветках стервятников и присутствие четырех гиен, опасливо жавшихся к кустам. Ни одни, ни другие приближаться к мертвой буйволице не решались — что-то их останавливало. Потом шедший впереди Маниоро остановился и подал сигнал, предупредивший Леона лучше всяких слов.

— Осторожно. — Он натянул поводья и повернулся к Кермиту: — Ждем. Маниоро что-то увидел. Пусть разберется.

— Что случилось? — поинтересовался подъехавший Фэган.

— Оставайтесь здесь, — предупредил Леон. — Пока я не подам сигнал, ближе не подходите. Отсюда вам все будет видно. Главное, держитесь подальше от неприятностей.

Между тем Маниоро проверил ветер. Теплый и легкий, он дул от них к приманке. Маниоро покачал головой и поднял руку.

— Ну, приятель, готовься. Соберись. Мы идем. Делаем все так же, как и в прошлый раз. Спокойно. Без спешки. И ни в коем случае не останавливайся и не смотри на него.

— О'кей, босс.

Кермит нервно усмехнулся. Глаза у него уже горели, а когда он потянулся за винтовкой, Леон заметил, что руки у американца дрожат. Оставалось только надеяться, что в оставшиеся секунды он сумеет справиться с волнением.

Охотники спешились.

— Проверь оружие. Чтобы пуля была в стволе.

Кермит беспрекословно повиновался, и Леон с удовлетворением отметил, что дрожь прошла. Жестом показав Маниоро, чтобы тот занял позицию позади них, он первым сделал шаг по опаленной стерне. До приманки оставалось добрых двести пятьдесят ярдов, когда лев выступил из-за нее. Зверь был огромный, ничуть не меньше своего недавнего соперника, старого вожака, а его густая рыжеватая грива еще не успела потемнеть — лишь кончики шерсти слегка испачкались в золе. Гладкая, не изуродованная шрамами шкура блестела, что свидетельствовало о прекрасном здоровье. Зарычав, он обнажил клыки — длинные, ровные, белые. Лев был молод и, следовательно, непредсказуем.

— Не смотри на него, — шепотом предупредил Леон. — Иди и не останавливайся. Только, ради Бога, не смотри. Нам нужно подойти поближе. Как можно ближе.

Они прошли еще ярдов сто, когда лев снова зарычал, потом поднял голову и оглянулся.

Вот черт! Только не это! Судя по всему, хищник занервничал, и Леон понял: этот защищать добычу не станет — предпочтет отступить.

Лев снова посмотрел на охотников и зарычал в третий раз, но как-то неуверенно, без той ярости, от которой мурашки разбегались по спине и холодело внутри. Потом вдруг повернулся и потрусил через просеку к спасительной чаще.

— Уходит! — крикнул Кермит и, сделав три быстрых шага, остановился и вскинул винтовку.

— Нет! — Леон поднял руку. Расстояние было слишком большое, а лев передвигался отнюдь не шагом. — Не стреляй!

Он бросился к Кермиту, но выстрел раздался раньше. Ствол подпрыгнул. Леон увидел, как дрогнула от удара лоснящаяся кожа на спине зверя — будто гладь тихого глубокого пруда, в который бросили камень. Пуля вошла в бок за последним ребром.

— В живот! — простонал Леон. — Слишком далеко.

Лев заворчал и прибавил ходу. Пока Леон поднимал ружье, хищник почти достиг кустов. На прицельный выстрел с такого расстояния рассчитывать не приходилось, но ничего другого Леону не оставалось. Если зверь ранен, охотник обязан по меньшей мере попытаться прикончить его, даже без особых шансов на успех. Выстрелив из левого ствола, он увидел, что пуля пошла слишком низко и взбила пыль под грудью животного. Треск второго выстрела смешался с эхом первого. Результата Леон не увидел — лев скрылся в чаще. Он бросил взгляд на Маниоро — масаи коснулся пальцами левой ноги.

— Попал в заднюю лапу, — сердито проворчал Леон. — Толку мало. Такая рана его не задержит. — Он достал стреляные гильзы и перезарядил ружье. — И не стой с пустой винтовкой — ты сюда не видами любоваться явился. Перезаряди!

— Извини. — Кермит стыдливо отвел глаза. — Мне очень жаль.

— Мне тоже.

— Он уходил! — попытался оправдаться американец.

— Вот и ушел, только с твоей пулей в брюхе. — Леон жестом подозвал Маниоро, и они, присев на корточки, негромко о чем-то заговорили. Потом Маниоро вернулся к Лойкоту, и оба масаи достали кисеты с нюхательным табаком. Леон сидел на земле, положив на колени «холланд». Кермит стоял в сторонке, беспокойно поглядывая на охотника, но тот упорно его не замечал.

— Что будем делать? — спросил наконец американец.

— Ждать.

— Ждать чего?

— Пока кровь свернется. Пока раны закроются.

— А потом?

— А потом мы с Маниоро пойдем и пристрелим его.

— Я пойду с вами.

— Никуда ты с нами не пойдешь. Хватит, повеселился.

— Но это опасно! Он может напасть на вас.

— Не исключено, — невесело усмехнулся Леон.

— Дай мне еще один шанс, — жалобно попросил Кермит.

Леон отложил ружье и, повернувшись, посмотрел американцу в глаза — холодно и жестко.

— А надо? Почему?

— Потому что там, в кустах, мучается и умирает красивый, сильный зверь. И виноват в этом я. И я обязан — перед Богом, этим львом и собственной человеческой честью — пойти туда и прекратить его страдания.

Понимаешь?

— Да, — кивнул Леон, и лицо его смягчилось. — Я хорошо тебя понимаю. И решение твое одобряю. Пойдем вместе, и я почту за честь быть рядом с тобой.

Он хотел сказать что-то еще, взглянул в сторону кустов, и лицо перекосилось от ужаса.

— Что еще за игры? — Леон вскочил. — О чем он думает, этот идиот?

Эндрю Фэган неторопливо ехал вдоль кустов кусака-сака. Ехал к тому самому месту, где укрылся раненый лев. Леон бросился наперерез.

— Назад, придурок! Назад! — заревел он. Репортер не повернул головы. И не остановился. Каждый шаг приближал его к смертельной опасности. Леон мчался изо всех сил и уже не кричал, приберегая дыхание к тому ужасному моменту, который, он это знал, неотвратимо надвигался. Американец наконец оглянулся. — Фэган, идиот! Убирайся оттуда!

Журналист, наверно, услышал что-то, но, похоже, ничего не понял и, бодро помахав плеткой, поехал дальше.

— Назад! Сейчас же назад! — заорал, срывая голос, Леон.

На сей раз Фэган расслышал и, остановив лошадь, повернулся к охотнику. Улыбка поблекла и растворилась. И в это миг из кустов кусака-сака вырвался, рыча от ярости, лев. Желтые глаза его горели, шерсть на загривке встала дыбом.

Лошадь заржала, закинула голову и вздыбилась. Нога у Фэгана выскочила из стремени, и журналист, чтобы не упасть, обхватил животное за шею. На короткой дистанции лев был быстрее лошади с всадником и легко их догнал. Последние несколько ярдов зверь преодолел в прыжке — длинные желтые лапы упали на круп несчастного животного, когти глубоко впились в плоть.

Взвившись от боли, лошадь попыталась вырваться и отчаянно взбрыкнула. Фэган вывалился из седла и грохнулся, как сброшенный с подводы мешок с углем, но нога зацепилась за стремя, и его поволокло по земле за обезумевшей кобылой и едва ли не под задними лапами вцепившегося в нее хищника. Копыта мелькали в дюймах от головы американца. Перебитая задняя лапа не позволяла льву как следует опереться, чтобы свалить лошадь. Взбитая копытами и лапами пыль крутилась в воздухе, мешая разглядеть происходящее, и Леон не решался стрелять из опасения попасть в репортера. Наконец кожаный ремень лопнул, не выдержав напряжения, и Фэган покатился по траве.

— Ко мне! Сюда! — крикнул Леон.

На сей раз журналист продемонстрировал удивительное проворство и, вскочив, заковылял в сторону от схватки со стальным стременем на ноге. Между тем лошадь все еще таскала льва по кругу, лягая противника обеими ногами, а лев, держась за нее передними лапами, пытался ухватить зубами прыгающий перед ним круп. В конце концов ей повезло: удар обеими копытами пришелся хищнику в грудь и оказался настолько сильным, что его отбросило назад. Лошадь, обливаясь хлещущей из глубоких ран кровью, бросилась в галоп. Лев кинулся было за ней, но тут его внимание привлек бегущий через просеку Фэган, и он повернул к новой цели. Репортер оглянулся и взвыл от страха.

— Ко мне! — крикнул Леон и побежал ему навстречу. Зверь был быстрее. Погоня заняла не больше пары секунд. — Ложись! Падай, я буду стрелять!

Повторять дважды не пришлось — парализованный страхом Фэган рухнул на землю точно подстреленный броненосец и свернулся в комочек, подтянув к животу колени, обхватив руками голову и крепко зажмурившись. Бледное, без кровинки, лицо напоминало маску смерти. Лев бросился на него молча, как и положено смерти, разинув пасть, оскалив клыки и вытянув шею, чтобы вцепиться в беззащитное тело.

Леон выстрелил, и пуля вошла хищнику в нижнюю челюсть. Белые осколки зубов вылетели как игральные кости из стакана. Продолжая движение, пуля прошила громадное тело по всей длине, от груди до ануса. Заключенная в ней сила отбросила зверя назад и перевернула, заставив совершить далеко не изящный кувырок. Перекатившись на лапы, он пусть и неуверенно, но поднялся. Голова свесилась, с разбитой челюсти капала кровь. Леон выстрелил из второго ствола, и пуля, сломав плечевую кость, разорвала сердце. Лев завалился набок, раскинув лапы и с уже закрытыми глазами. Изуродованные, окровавленные челюсти еще пытались поймать воздух.

В левой руке у Леона еще оставались два патрона. Он подбежал ближе. Приклад сам нашел плечо. Контрольный выстрел в сердце — целая задняя лапа дернулась в последней судороге и застыла.

— Спасибо за сотрудничество, мистер Фэган. Можете подняться, — вежливо сказал Леон.

Репортер разлепил веки и огляделся с таким видом, словно ожидал обнаружить себя под жемчужными сводами рая. Потом неуклюже поднялся. Белое, как маска актера из театра кабуки, лицо лоснилось от пота. Костюм испачкался в пыли и золе. На двадцатидолларовых бриджах от «Братьев Брук» расплывалось темное пятно, а когда он сделал первый, нерешительный шаг в направлении Леона, в сапогах предательски хлюпнуло.

Эндрю Фэган, эсквайр, доблестный представитель четвертой власти, дуайен американской «Ассошиэйтед пресс», член комитета нью-йоркского теннисного клуба и восьмикратный капитан Пенсильванского гольф-клуба, только что обмочился.

— А теперь скажите честно, сэр, разве вы не находите, что эта забава бодрит посильнее, чем партия в гольф? — вкрадчиво осведомился Леон.

* * *

Пришло время, и президентское сафари, снявшись с берегов Эвасо-Нгиро, взяло курс на северо-восток, через необжитые, девственно прекрасные земли — к другим берегам. Дни таяли, и Кермит с Леоном спешили взять от них все и еще немного. В лагере они почти не бывали: уезжали далеко и охотились до последнего патрона. Удача сопутствовала им. После того как Леон починил «винчестер», Кермит не промахнулся ни разу. Может быть, размышлял Леон, сработали чары Лусимы, а может, все дело в том, что молодой американец принял его этический кодекс, проникся пониманием и уважением к тем, кого они вместе преследовали и убивали? Настоящим чудом было не заклинание, а становление Кермита как опытного и ответственного охотника, зрелого, уверенного в себе мужчины. И дружба их, пройдя испытания, окрепла и закалилась.

Через четыре месяца сафари вышло к местечку Джинджа, тому самому, у которого, вытекая из озера Виктория, берет свое начало так называемый Викторианский Нил. Здесь их пути расходились. Здесь, согласно контракту, заканчивались полномочия Перси Филипса. На восточном берегу Нила уже стоял еще один лагерь, где Рузвельта ожидал Квентин Гроган. Именно ему предстояло, приняв эстафету от Перси, провести президента через Уганду, Судан и Египет к лежащей на берегу далекого Средиземного моря Александрии. Там вся компания погрузится на пароход до Нью-Йорка.

Здесь, на берегу Нила, Рузвельт дал прощальный завтрак и даже разрешил подать присутствующим шампанского, к которому сам так и не притронулся. Шумное, веселое застолье закончилось речью президента. Одного за другим называя гостей, он о каждом рассказывал что-то трогательное, доброе и забавное. «Верно! Верно! — кричали собравшиеся. — Он добрый малый!»

Дошла очередь и до Леона. Президент пересказал эпизод с охотой на льва и спасением Эндрю Фэгана. Публика веселилась. Сам журналист отсутствовал, отбыв из лагеря вскоре после злополучного приключения со львом. Потрясенный случившимся, он вернулся в Найроби.

— Кстати, едва не забыл. Кермит, мы ведь, кажется, заключили пари? — продолжал Рузвельт под общий смех собравшихся. — Что-то насчет самого большого льва, да?

— Да, отец, было дело.

— Если не ошибаюсь, речь шла о пяти долларах?

— Нет, отец, о десяти.

— Джентльмены! — воззвал президент к гостям. — Напомните нам, пять или десять?

— Десять, сэр! — послышались голоса. — Платите, сэр! Пари есть пари!

Рузвельт со вздохом достал бумажник, отыскал зеленую банкноту и передал Кермиту.

— Оплачено полностью. Вы все свидетели. — С этими словами он снова повернулся к гостям: — Немногие из вас знают, что после того как мой сын застрелил льва, его произвели в почетные члены племени масаи.

— Браво! Кермит славный малый!

Президент поднял руку, призывая к тишине.

— Думаю, будет правильным ответить на оказанную честь тем же. — Он взглянул на Леона. — Пожалуйста, пригласите Маниоро и Лойкота.

Ранее Леон уже предупредил масаи, что их вызовет к себе бвана Тумбо — на суахили имя Рузвельта означало Могучее Брюхо.

Маниоро и Лойкот сидели неподалеку от палатки и явились быстро. Оба вырядились по случаю в просторные красные шуки, намазали заплетенные в косички волосы красной охрой и жиром и захватили ассегаи.

— Будьте добры, переведите этим отличным парням то, что я им скажу. Вы оказали моему сыну, бване Попу Химе, великую честь. Вы назвали его морани вашего племени. Теперь я называю вас воинами моего народа, народа Америки. Вот документы, согласно которым вы оба теперь американцы. Вы можете приехать в мою страну в любое время, когда захотите, и я лично встречу вас. Вы — масаи, но отныне также и американцы. — Президент повернулся к стоявшему у него за спиной секретарю, и тот протянул два свернутых в трубочку и перевязанных красной лентой свидетельства о гражданстве. Рузвельт взял их, вручил масаи и пожал каждому руку. Получив бумаги, Маниоро и Лойкот исполнили танец львов вокруг обеденного стола. К ним присоединился и Кермит — выскочив из-за стола, он прыгал, шаркал ногами и строил страшные рожицы. Гости аплодировали, а президент, сидя на стуле, трясся от смеха. Закончив представление, оба масаи с достоинством вышли из палатки.

Президент снова поднялся.

— Друзьям, с которыми мы расстаемся сегодня, я хочу оставить небольшие подарки на память о приятном времени.

Теперь в руках секретаря появилась стопка альбомов для рисования. Вместе они обошли стол, и Рузвельт вручил по альбому каждому из гостей. Открыв свой, Леон увидел адресованное ему лично посвящение.

Моему доброму другу, Нимроду, Леону Кортни — на память о счастливых днях, проведенных с Кермитом и мной на Елисейских полях Африки. Тедди Рузвельт.

Каждая страница представляла собой рисунок, иллюстрировавший то или иное событие последних месяцев. Один изображал падающего с лошади Кермита, другой Леона, добивающего льва. Каждый сопровождался короткой подписью. Выполненный рукой великого человека, подарок был поистине бесценным.

К сожалению, все хорошее быстро кончается: у берега уже стояли лодки, готовые переправить президентскую свиту через реку. Леон и Кермит молча спустились на берег. Слов не было — все, что приходило в голову, прозвучало бы либо банально, либо сентиментально.

Первым, когда они подошли к воде, заговорил американец.

— Передашь Лусиме кое-что от меня? — Он протянул несколько свернутых в трубочку банкнот. — Здесь только сто долларов, хотя она заслуживает большего. Скажи, что моя бундуки стреляла отлично, поблагодари от меня.

— Это очень щедрый подарок. Лусима сможет купить десять хороших коров. О лучшем масаи и мечтать не может.

Они обменялись рукопожатием.

— Пока, приятель. Что в переводе с языка англичанишки означает — все было чертовски здорово.

— Как сказал бы америкашка, супер. Прощай и счастливого пути, приятель.

— Я тебе напишу.

— Держу пари, ты обещаешь это всем знакомым девчонкам.

— Увидишь.

Кермит повернулся и пошел к лодке. Гребцы оттолкнулись от берега, и суденышко подхватил могучий, быстрый поток. Лодка ушла уже довольно далеко, когда Кермит поднялся со скамьи и что-то прокричал. Пусть и с трудом, Леон разобрал слова, перекрывшие шум гремящего ниже по течению водопада.

— Братья по крови воинов!

Он рассмеялся, помахал шляпой и проорал в ответ:

— Братья по крови воинов!

— А теперь, друг мой, пришло время возвращаться на землю. Для тебя праздник закончился. Пора браться за работу. Прежде всего займись лошадьми. Позаботься, чтоб их доставили в Найроби в приличном состоянии. Потом собери трофеи, которые мы оставляли на временных стоянках по всему маршруту. Проверь, чтобы были высушены, упакуй и отправь на железнодорожную станцию в Капити. Их нужно как можно побыстрее отослать в Смитсоновский институт. Ремонт снаряжения и транспорта тоже на тебе, включая все пять фургонов и оба грузовика. Когда справишься, доставишь все в Тандала-Кэмп и подготовишь к следующему сафари — лорд Истмонт договорился со мной еще два года назад. В помощники возьмешь Хенни Дюрана, но, думаю, работы хватит на двоих, так что в ближайшее время озорничать будет некогда. Боюсь, дамочкам в Найроби придется поскучать. — Перси подмигнул. — Справишься без меня — возвращаюсь в Найроби. Нога разболелась так, что мочи нет, а поправить ее может только один человек, док Томпсон.

Несколько месяцев спустя на территорию лагеря Тандала-Кэмп въехал груженный оборудованием автомобиль, за рулем которого сидел Леон. За ним следовал другой, которым управлял Хенни Дюран. Выехав с рассветом, они прошли более двухсот миль по разбитым проселочным дорогам. Леон выключил двигатель, и тот, словно споткнувшись, остановился. Он устало поднялся с сиденья, стащил с головы шляпу, выбил ее о колено и закашлялся от поднявшейся в воздух мельчайшей пыли.

Из палатки вышел Перси.

— Ты где пропадал? Я уж думал, помер. Ладно, торопыга, заходи, надо поговорить. Мы…

— Где костер? — перебил его Леон. — Я в дороге с трех ночи. Мне нужно помыться и побриться, и пока я этого не сделаю, разговаривать ни с кем не собираюсь. Даже с тобой, Перси.

— Ух ты, какой ершистый! — усмехнулся Перси. — Ладно, умойся. Приведи себя в порядок. А потом уж удели мне пару минут своего драгоценного времени.

Часом позже Леон вошел в палатку-столовую, где за длинным столом, сдвинув на кончик носа очки для чтения, сидел Перси Филипс. Перед ним лежала стопка нераспечатанных писем, счета, расходная книга и еще какие-то документы. Чернильные пятна на пальцах свидетельствовали о том, что старый охотник занимался делом.

— Извини, зря я на тебя набросился, — начал Леон.

— Об этом не думай. — Перси положил ручку и жестом предложил ему стул напротив. — Знаменитостям вроде тебя капризничать иногда дозволяется.

— Сарказм есть низшая форма остроумия. Пока что я знаменит только тем, что тяну, как ишак, твой воз.

— Вот. — Перси подтолкнул через стол стопку газетных вырезок. — Почитай-ка лучше вот это. Глядишь, и воспрянешь духом.

Заинтригованный, Леон перебрал собранную Перси коллекцию. Здесь были вырезки из десятков газет и журналов, как европейских, так и североамериканских.

Что удивительно, заметок на немецком было больше, чем на английском. Впрочем, полученных в школе знаний вполне хватило, чтобы уловить суть. Внимание привлек броский заголовок: «Величайший белый охотник Африки — так говорит сын президента Америки». Фотография под заголовком изображала его самого — лихого, отважного охотника. Леон взял другую вырезку — на снимке ему пожимал руку улыбающийся Тедди Рузвельт. Подпись гласила: «Я предпочитаю удачливого охотника ловкому. Полковник Рузвельт поздравляет Леона Кортни, только что убившего чудовищного льва-людоеда».

На следующей фотографии Леон держал два громадных загнутых бивня, аркой сходившихся у него над головой. Снимок сопровождали такие слова: «Величайший охотник Африки с парой рекордных бивней». И дальше в том же духе. Колонки текста, десятки фотографий, на которых он целился в оставшихся за кадром зверей или скакал через саванну на фоне бесчисленных стад, — лихой наездник, отважный охотник и красавчик. Леон пересчитал вырезки — сорок семь. Последняя заметка шла под таким заголовком: «Человек, который спас мне жизнь. Разве вы не находите, что эта забава бодрит посильнее, чем партия в гольф? Эндрю Фэган, старший редактор „ААП“».

Просмотрев вырезки, Леон аккуратно сложил их в стопку и подтолкнул к Перси Филипсу, который тут же вернул их ему.

— Мне они не нужны. Во-первых, полная чушь, а во-вторых, больно уж приторно — не по моему желудку. Делай с ними что хочешь. Можешь сжечь, можешь отослать своему дяде Пенроду. Это он их собирал.

Между прочим, хочет тебя повидать. Но это потом. А теперь почитай вот это. Куда как интереснее.

Перси протянул через стол пачку писем.

Леон быстро просмотрел почту. Почти все письма были на дорогой веленевой бумаге. Большинство написаны от руки, несколько отпечатаны на машинке. В последнем случае бумага использовалась менее дорогая. Одни были адресованы «Herr Courtney Glucklicher Jager Nairobi Afrika», другие — «M. Courtney Chasseur Extraordinaire Nairobi Afrique de l'Est», третьи еще проще — «Величайшему охотнику Африки, Найроби, Африка».

Леон перевел взгляд на Перси:

— Что это?

— Запросы и обращения от тех, кто прочитал статьи Эндрю Фэгана и теперь горит желанием поохотиться с тобой, — коротко объяснил Перси. — Бедняжки, они и понятия не имеют, что их ждет.

— Письма адресованы мне, почему ты их вскрыл?

В голосе Леона проскользнули обвинительные нотки.

— Подумал, что так будет лучше. А вдруг какое-то требовало незамедлительного ответа, — с невинным видом ответил Перси, пожимая плечами.

— Джентльмен не распечатывает письма, которые предназначены другому.

Их взгляды встретились.

— Я не джентльмен, сынок. Я твой босс, и ты об этом не забывай.

— Положение может измениться, Перси. В любой момент.

Леон говорил уверенно, как будто стопка писем на столе дала ему некую новую власть.

— Ну-ну, не надо так спешить. Ладно, ты прав. Мне не следовало вскрывать твои письма. Извини. Не силен по части манер.

— Дорогой Перси, извинение принято.

Некоторое время оба молчали. Леон просмотрел последние письма.

— Есть даже от германской принцессы, Изабеллы фон Гогенберг или что-то вроде того, — первым нарушил тишину Перси.

— Видел.

— Она и фотографию свою вложила, — продолжал старый охотник. — Весьма недурна. Как раз для мужчины моего возраста. Тебе ведь больше нравятся зрелые женщины, верно?

— Подожди. — Дочитав письмо, Леон покачал головой. — Ладно, остальные потом.

— Не хочешь ли потолковать о моем предложении? Насчет партнерства.

— Ты серьезно, Перси? Признаюсь, тронут. Я думал, ты пошутил.

— Я не шутил.

— Хорошо. Давай потолкуем.

Разговор затянулся почти до вечера, но в конце концов им удалось достичь согласия по финансовым вопросам.

— И вот что еще, Леон. Использование автомобиля в личных нуждах оплачиваешь сам. Я не собираюсь спонсировать твои амурные похождения в Найроби.

— Справедливо, но раз уж ты внес дополнение, позволь и мне добавить пару пунктов. Не возражаешь?

Перси, заподозрив неладное, замялся.

— Ладно, давай послушаем.

— Название новой фирмы…

— «Сафари Филипса и Кортни», — торопливо ответил Перси. — А что?

— Давай будем придерживаться алфавитного порядка. Поменяем фамилии местами, да? Получается «Сафари Кортни и Филипса». Так?

— Предприятие мое и называться оно будет так, как я сказал, — уперся Перси.

— Нет, теперь это не только твое предприятие. Оно наше.

— Ты просто наглец. Ладно, давай решим иначе. — Он сунул руку в карман и достал серебряный шиллинг. — Орел или решка?

— Орел!

Перси подбросил монету и, ловко поймав ее на тыльную сторону левой ладони, тут же накрыл правой.

— Значит, орел? Точно? Не передумал?

— Хватит, Перси. Открывай.

Старик заглянул под ладонь и тяжело вздохнул:

— Вот что бывает со старыми львами, когда молодые набирают силу.

— Ладно, показывай, что ты там прячешь.

Перси убрал руку.

— Хорошо, ты выиграл, — с несчастным видом признал он. — Пусть будет по-твоему. «Сафари Кортни и Филипса». А какой второй пункт?

— Датой заключения контракта будем считать день начала сафари Рузвельта.

— Ну ты даешь! Это чистый грабеж! Хочешь, чтобы я выплатил всю сумму комиссионных за твою охоту с Кермитом Рузвельтом!

Перси покачал головой с таким видом, словно требование Леона выходило за рамки человеческого понимания. Вид у него при этом был глубоко несчастный.

— Перестань, ты разбиваешь мне сердце, — улыбнулся Леон. — Я сейчас распла́чусь.

— И где только твоя совесть? Подумай сам, это ведь почти двести фунтов!

— Точнее, двести пятнадцать.

— Ты пользуешься тем, что я старый, больной человек.

— А по-моему, ты еще вполне бодрый и здоровый. Так мы договорились?

— Ты загоняешь меня в угол. Похоже, ничего другого не остается. Бессердечный мальчишка.

— Другими словами, ты согласен?

Перси неохотно кивнул и тут же улыбнулся и протянул руку. Сделку скрепили рукопожатием.

— Я бы согласился и на тридцать процентов, — ухмыльнулся Перси. — Ты удовольствовался жалкими двадцатью пятью.

— А я больше чем на двадцать и не рассчитывал, но ты дрогнул и отступил к двадцати пяти, — хитро усмехнулся Леон.

— Добро пожаловать на борт, партнер. Думаю, мы неплохо сработаемся. Если не ошибаюсь, те двести пятнадцать фунтов нужны тебе прямо сейчас? А подождать до конца месяца, случайно, не хочешь?

— Не хочу. Ты не ошибаешься, деньги нужны мне прямо сейчас. И еще одно. Я почти год без отдыха. Мне нужно два дня и мотор. Собираюсь съездить в Найроби, а может, и куда подальше.

— Передай своей дамочке, кем бы она ни была, мой горячий привет.

— Перси, я должен предупредить: у тебя мозги в ширинку вываливаются.

В Найроби Леон первым делом направился в расположенный на главной улице офис торговой компании «Озеро Виктория». Двигатель «воксхолла» еще трещал и постреливал, готовясь к выключению, когда дверь распахнулась и навстречу гостю устремился мистер Гулам Вилабджи, эсквайр. За ним с небольшим отставанием следовали миссис Вилабджи и целая орава одетых в яркие сари и щебечущих, как птенцы, смуглолицых херувимчиков с иссиня-черными волосами и огромными темными глазами.

Не успел Леон вылезти из машины, как мистер Вилабджи схватил его за руку и энергично потряс.

— Тысяча и одно приветствие почтеннейшему сагибу. Со дня вашего прошлого визита к нам глаза мои не любовались картиной более приятной. — Не выпуская правой руки гостя, торговец потащил его за собой. Второй рукой он отгонял окружившую их стайку детишек. — Прочь! Уйдите! Плохие дети. Невоспитанные девчонки. — Детишки, впрочем, не обращали на него никакого внимания и лишь старались держаться вне пределов досягаемости. — Пожалуйста, сагиб, простите и забудьте о них. Увы, увы! Несмотря на все мои старания, миссис Вилабджи производит на свет исключительно особ женского пола.

— Они все такие милые, — галантно заметил Леон. Ободренная таким замечанием, одна из крошек проскользнула под отцовской дланью и, встав на цыпочки, схватила гостя за вторую руку.

— Входите, входите! Прошу вас, сагиб.

Вместе мистер Виллабджи и его дочь подвели Леона к задней стене магазина. Красочные изображения зеленоглазой многорукой богини Кали и бога Ганеши со слоновьей головой уступили почетное место в центре последнему пополнению галереи. Это была большая позолоченная рама с деревянной табличкой, украшенной искусной резьбой и изображением золотого листа. Надпись на ней гласила:

Посвящается многоуважаемому сагибу Леону Кортни, эсквайру,

всемирно знаменитому игроку в поло и шикари,

спутнику и ближайшему другу полковника Теодора Рузвельта,

президента Соединенных Штатов Америки

и мистера Гулама Вилабджи, эсквайра

Под стеклом рамы были помещены с полдюжины вырезок из англоязычных газет.

— Моя семья и я очень надеемся, что вы соизволите оставить свой автограф на одной из этих чудесных публикаций, которая станет коронной драгоценностью в моей коллекции реликвий.

— Сделаю это с превеликим удовольствием, мистер Вилабджи.

Неожиданно для себя Леон растрогался. Взяв ручку, он написал: «Моему доброму другу и покровителю, мистеру Гуламу Вилабджи, эсквайру. Искренне ваш, Леон Кортни».

Достойный торговец подул на чернила.

— Этот автограф пребудет со мной до конца дней моих как величайшее сокровище. — Он печально вздохнул и, разогнав обступивших Леона дочерей, добавил: — Теперь вы, наверное, пожелаете забрать те великолепные слоновьи бивни, что до сих пор находятся у меня на хранении.

Бивни к машине отнесли Маниоро с Лойкотом. Леон шел за ними, облепленный юными поклонницами: две малышки повисли у него на руках, остальные цеплялись за штанины. С немалым трудом избавившись от них, он забрался на сиденье, завел мотор и покатил к недавно открывшемуся клубу «Мутайга», окрашенные в розовое кирпичные стены которого сменили оштукатуренные грязно-белые старого «Клуба поселенцев».

В баре, открытом только для членов заведения, его ждал дядя, Пенрод Баллантайн. Полковник поднялся ему навстречу, и Леон заметил, что он изрядно поправился. В последний раз они виделись более года назад, и за это время Пенрод успел перейти из разряда «упитанных» в категорию «тучных», а в его усах добавилось седины.

— Как насчет ленча? — предложил он, обменявшись с племянником рукопожатием. — У них сегодня пирог с мясом и почками. Мой любимый. Не хочу, чтобы до него раньше добралась всякая шпана. Заодно и поговорим. — На террасе, под увитой сиреневой бугенвиллией аркой, в укромном уголке подальше от чужих ушей их ждал накрытый столик. Заправив под воротник белую салфетку, Пенрод с улыбкой заметил: — Полагаю, Перси уже показал тебе статьи того янки, Эндрю Фэгана, и письма, что пришли на твое имя от известных людей?

— Да, сэр, показал. Вообще-то в этих статьях многое преувеличено. Разумеется, я не лучший охотник в Африке. Кермит Рузвельт в шутку так сказал, а Фэган принял всерьез. Вообще-то я еще новичок.

— Только не говори этого вслух. Пусть все думают что хотят. К тому же, говорят, ты быстро учишься. — Пенрод самодовольно усмехнулся: — Должен признаться, к этой шумихе и я приложил руку. По-моему, получилось удачно. Так сказать, штришок гения.

Леон удивленно посмотрел на него:

— Вы-то тут при чем, дядя?

— Когда появились первые статьи, я был в Лондоне. И там меня осенило. Я связался с нашим военным атташе при посольстве в Берлине и попросил устроить перепечатку этих статей в германской прессе, в первую очередь в тех изданиях, что специализируются на публикациях материалов о спорте и охоте. Такие материалы интересны в первую очередь представителям верхушки, тем, у кого есть собственные поместья, для кого охота — развлечение, спорт. Мой план заключался в том, чтобы увлечь этих людей африканским сафари, соблазнить их шансом поохотиться с тобой. А у тебя появится возможность собирать самую разную информацию, которая, несомненно, пригодится, когда придет время схватиться с ними.

— С какой стати они будут доверяться мне?

— Леон, мальчик мой, ты не можешь не знать, какое впечатление производишь на людей. Ты всем нравишься, особенно молоденьким фрейлинам и мадемуазелям. Сафари — особая жизнь, жизнь на природе. Самые замкнутые расслабляются, у молчунов развязывается язык. Я уж не говорю о шнурках на дамских корсетах и панталонах. И почему один из влиятельнейших людей в кайзеровской Германии, крупнейший производитель оружия или его супруга должны подозревать в розовощеком, простодушном парне мерзкого шпиона? — Пенрод поднял палец, подзывая старшего официанта, щеголявшего в просторной, до колен, белой канзе, красном кушаке и феске с кисточкой. — Малонзи! Принеси нам, пожалуйста, бутылочку шато-марго 1879 года. Из моих запасов.

Малонзи вскоре вернулся, бережно неся слегка запылившуюся бутылку кларета. Почтение, коего заслуживала славная марка, проявилось в последовавшем затем торжественном ритуале: официант вытащил пробку, понюхал ее, наклонил бутылку. Первые капли искрящегося красного вина упали в хрустальный бокал. Пенрод взял его, покачал, повел носом, ловя букет.

— Отлично! Думаю, тебе понравится.

После того как и Леон засвидетельствовал свое почтение благородному кларету, Пенрод снова подозвал Малонзи и распорядился подавать пирог. Его принесли на больших блюдах — горячий, только что из духовки, с золотистой корочкой, — и полковник с воодушевлением взялся за дело.

— Я позволил себе просматривать твою почту, прежде всего ту, что шла из Германии, — сообщил он, не переставая жевать. — Ждать не мог — так хотелось посмотреть, что попало в наши сети. Надеюсь, ты не против.

— Вовсе нет, дядя. Пожалуйста, чувствуйте себя в этом отношении совершенно свободно.

— Я отобрал шесть писем, которые, на мой взгляд, заслуживают особого внимания, отправил депешу нашему военному атташе в берлинском посольстве и получил от него отзыв по каждой из отобранных кандидатур.

Леон сдержанно кивнул.

— Четверо из них — фигуры крайне важные и влиятельные в общественной, политической и военной областях. Даже не состоя официально на высоких должностях и не входя в состав тех или иных органов, они в курсе всех государственных дел в силу доверительных отношений с кайзером. Они знают обо всех его планах и намерениях в отношении остальной Европы, а также Британии и нашей империи. — Леон снова кивнул, и Пенрод продолжил: — Я обсудил это с Перси Филипсом и сказал ему, что ты, помимо всего прочего, еще и состоишь на службе в британской военной разведке. Он согласился сотрудничать с нами по всем направлениям.

— Я понял, сэр.

— Среди отобранных нами клиентов особое внимание привлекает принцесса Изабелла Мадлен Гогенберг фон Пруссен фон унд цу Гогенцоллерн. Мало того что она приходится кузиной кайзеру, так еще и муж ее, сам фельдмаршал Вальтер Август фон Гогенберг, один из высших военачальников Германии.

Леон отреагировал на эту информацию соответствующей миной.

— Между прочим, как у тебя с немецким?

— Когда-то было неплохо, но сейчас, боюсь, многое позабылось. В школе я учил и французский, и немецкий.

— Знаю. Видел твое личное дело. Похоже, языки были у тебя любимыми предметами. Должно быть, есть склонность. По словам Перси, на маа и кисуахили ты разговариваешь, как на родном. А часто ли приходилось общаться с немцами?

— Однажды на каникулах мы ездили на экскурсию в Шварцвальд. С местными в общении трудностей не возникало. Помню, была там одна девушка, ее звали Ульрика…

— Да-да, — кивнул Пенрод, — постель — лучшее место для изучения языка.

— К сожалению, сэр, до этого у нас не дошло.

— Надеюсь, что так оно и есть, ты ведь как-никак воспитанный юноша, джентльмен. — Пенрод улыбнулся. — В общем, язык нужно подтянуть. В скором времени тебе придется подолгу бывать в обществе немцев. Имей в виду, богатые дамочки едут сюда прежде всего за постельными утехами. Как такая перспектива сочетается с твоими моральными устоями?

— Постараюсь совместить одно с другим, — ответил Леон, едва сдерживая улыбку.

— Молодец! Не забывай, это все ради короля и отечества.

— Долг превыше всего.

— Совершенно верно. Отлично сказано, я бы и сам не выразился лучше. И не беспокойся, наставника я тебе уже нашел. Зовут его Макс Розенталь. До переезда в Германскую Восточную Африку работал инженером на заводе «Мирбах мотор» в Вискирхе. Несколько лет управлял гостиницей в Дар-эс-Саламе. Там-то у него и завязался бурный роман с бутылкой. Из-за этого и работу потерял. Пьет он, однако, не постоянно, а периодически, и когда трезв — отличный работник. Я убедил Перси дать ему шанс. Будет работать у тебя, заниматься стоянками, а заодно и язык поможет вспомнить.

После ленча, когда они, выйдя из клуба, остановились на ступеньках, Пенрод взял племянника за руку.

— Знаю, шпионское дело для тебя в новинку, поэтому позволь дать совет. Ничего не записывай. Все наблюдения храни в голове. О том, что узнаешь, доложишь мне при следующей встрече.

Макс Розенталь, с которым Леон встретился в Тандала-Кэмп, оказался на поверку могучим баварцем со здоровенными руками и ногами и грубовато-добродушными манерами. Леону он понравился с первого взгляда.

— Привет. — Они поздоровались за руку. — Будем работать вместе и, думаю, узнаем друг друга лучше.

Макс ухмыльнулся, чем привел в движение свой необъятный живот.

— А, вон оно что! Такты немного говоришь по-немецки. Очень хорошо.

— Как раз говорю я не очень хорошо, — сказал Леон, — и, надеюсь, ты поможешь мне подтянуться.

За короткое время Макс проявил себя не только бесценным учителем, но и отличным, знающим свое дело работником, избавив Леона от значительной части рутинных дел по организации лагерной жизни и обеспечению сафари всем необходимым. Вместе с Хенни Дюраном они составили незаменимую пару рабочих лошадок, дав Леону возможность посвятить себя освоению организационных навыков и экономических аспектов бизнеса. Взяв за правило разговаривать с Максом только на немецком, он вскоре заметил, что добился немалого прогресса в совершенствовании языка.

До запланированного сафари лорда Истмонта оставались считанные недели, когда Леон получил телеграмму из Берлина. Принцесса Изабелла Мадлен Гогенберг фон Пруссен фон унд цу Гогенцоллерн сообщала о своем решении прибыть в Африку со следующим рейсом германского лайнера «Адмирал». Связанные с высоким положением обязанности позволяли ей провести в Африке всего лишь шесть недель, а потому принцесса требовала, чтобы к ее приезду все было готово.

Выдержанное в категорических тонах, послание вызвало в Тандала-Кэмп настоящий переполох. Перси метался по лагерю, скорее мешая, чем помогая партнеру, предпринимавшему отчаянные усилия по перекройке уже составленных с учетом визита Истмонта планов. Два больших сафари одновременно — такого у них раньше не было. Единственным обстоятельством, которое позволяло надеяться на спасение ситуации, было то, что принцесса рассчитывала на шесть недель, тогда как лорд Истмонт мог позволить себе четырехмесячное приключение. Леону удалось убедить старого охотника, что как только германская гостья покинет африканскую землю, он со всеми своими людьми тут же поспешит ему на помощь.

Принцесса, как и обещала, прибыла на борту «Адмирала». Едва пароход встал на якорь в бухте Килиндини, как Леон отчалил от берега, чтобы принять гостью на борт лодки. К тому времени как Изабелла соизволила наконец выйти из каюты, он прождал больше часа. По пути на палубу ее сопровождали капитан и четыре старших офицера, которые, желая угодить, только что не стелились у нее под ногами. За принцессой следовала остальная свита, включая секретаря и двух милых, пухленьких служанок.

Леон, разумеется, видел фотографии принцессы, но оказался совершенно не готовым к тому, что она представляла собой во плоти. Первое впечатление — контраст между немалым ростом и худощавым телом. Она была почти такая же высокая, как он сам, при этом Леон мог бы без труда обхватить ее за талию одной рукой. Скромных объемов бюст сочетался с аристократической осанкой. Глаза серые, стальные и острые, как шпага. Черты лица резкие, как зубья пилы. На принцессе был отличного качества зеленый костюм для верховой езды. Выглядывавшие из-под юбок мыски сапожек отливали блеском дорогой кожи. Удивительно: на поясе висела кобура, из которой выглядывала рукоятка девятимиллиметрового «люгера». Широкополую шляпу Изабелла держала в левой руке. Заплетенные в две косы светло-пепельные волосы лежали кольцами на затылке. Если бы Леон со слов Пенрода не знал, что ей пятьдесят два, то не дал бы ей больше тридцати.

— Ваше высочество, я к вашим услугам.

Не ответив даже кивком, принцесса смотрела на Леона так, словно он только что произвел неприличный звук, а когда наконец заговорила, тон ее был холоден как лед.

— Вы очень молоды.

— Ваше высочество, столь прискорбное обстоятельство вынуждает меня просить у вас прощения. Надеюсь, со временем я смогу исправить положение.

Принцесса не улыбнулась.

— Я сказала, что вы молоды, но не сказала, что слишком.

Она протянула руку.

Ладонь оказалась такой же жесткой и холодной, как и выражение лица. Леон поцеловал воздух в дюйме от обтянутых тонкой кожей белых костяшек. Настоящий возраст выдавала паутинка тонких морщинок на запястье.

— Для переезда в Найроби губернатор Британской Восточной Африки предоставил в ваше распоряжение свой личный вагон, — сообщил Леон.

— Ja! Ничего другого я и не ожидала.

— Его превосходительство просит вас почтить своим присутствием в качестве почетной гостьи банкет в здании правительства. Банкет будет устроен в любое удобное для вас время.

— Я приехала в Африку не для того, чтобы сидеть за столом в обществе мелких чиновников. Я приехала убивать зверей. Много зверей.

Леон снова поклонился.

— Все готово, мэм. У вашего высочества есть какие-либо предпочтения в отношении животных, на которых вы хотели бы охотиться?

— Львы. Львы и кабаны.

— А слоны и буйволы?

— Нет. Только львы и свиньи с длинными клыками.

Прежде чем отправиться на охоту, принцесса проверила всех лошадей, которых собрал для нее Леон. Ее стиль верховой езды можно было бы назвать мужским. Понаблюдав затем, как Изабелла, сохраняя презрительное выражение, дважды обошла первую представленную кобылу, как легко поднялась в седло и заставила животное слушаться, Леон пришел к заключению, что имеет дело с опытной наездницей. Откровенно говоря, ему еще не приходилось видеть женщину, которая могла бы сравниться с принцессой в этом отношении.

Выехав из Тандала-Кэмп и оказавшись среди бесчисленных стад, принцесса быстро позабыла о своем изначальном намерении охотиться только на львов и кабанов. С собой у нее прекрасное ружье, «манлихер 9,3x74», изготовленное Йозефом Юстом и инкрустированное золотом Вильгельмом Рёдером: на лесных лужайках отчаянно резвились фавны и обнаженные нимфы. Когда она свалила трех газелей Гранта — с расстояния в триста ярдов, тремя выстрелами и при этом оставаясь в седле, — Леон подумал, что более опасного стрелка ему еще не попадалось — ни среди женщин, ни среди мужчин.

— Да, я хочу убить много зверей, — заявила принцесса, перезаряжая «манлихер», и впервые за все время тепло улыбнулась.

Сопровождая гостью на гору Лонсоньо, к Лусиме, Леон никак не ожидал того, что случилось. Реакция женщин друг на друга оказалась непредсказуемой: образно говоря, они, точно две кошки, выгнули спины и зашипели.

— Послушай меня, М'бого. Эта женщина обуреваема страстями, глубокими и темными. Мужчинам не дано познать ее. Она опасна, как мамба, и она не та, которую я тебе обещала. Будь настороже.

— Ну, что сказала эта ведьма? — спросила принцесса.

Казалось, даже воздух зарядился враждебностью и вот-вот затрещит сухими электрическими разрядами.

— Что вы очень могущественны, принцесса.

— Так скажи ей, чтобы не забывала об этом.

Когда дело дошло до церемонии благословения оружия, Лусима появилась из хижины в своем традиционном церемониальном облачении. В десяти шагах от лежащего на львиной шкуре «манлихера» она остановилась. Лицо ее вдруг побледнело и посерело, став одного цвета с высохшей глиной.

— В чем дело, Мама? — вполголоса спросил Леон. — Тебя что-то беспокоит?

— Эта бундуки — порождение зла. Беловолосая женщина обладает такой же колдовской силой, как и я. Она наложила на свое бундуки заклинание, которое пугает меня. — Лусима повернулась к своей хижине. — Я не выйду до тех пор, пока эта ведьма не покинет гору Лонсоньо.

— Лусима заболела и плохо себя чувствует, — перевел Леон. — Ей нужно лечь.

— Ja! Я хорошо знаю, что ее беспокоит.

Принцесса холодно, не разжимая губ, улыбнулась.

* * *

Прошло двадцать дней.

Из лагеря выехали на рассвете. На счету принцессы уже было более пятидесяти бородавочников, в том числе три кабана с невероятно длинными клыками, но закрывать его она не собиралась. Однако на этот раз их поджидал сюрприз: неподалеку от лагеря, посреди поросшей травой низины, стоял огромный черногривый лев. А ведь Маниоро и Лойкот клялись, что львы здесь вывелись полностью! Ни секунды не колеблясь, принцесса подняла «манлихер» и с точностью, которой позавидовал бы любой хирург, послала пулю в голову зверю, сразив его наповал.

Однако масаи, обычно восторженно встречавшие каждую демонстрацию охотничьего мастерства, на этот раз вели себя странно сдержанно, так что восполнять отсутствие энтузиазма пришлось Леону. Впрочем, его поздравления с удачным выстрелом принцесса пропустила мимо ушей. Подъехав к масаи, снимавшим со зверя шкуру, он услышал, как Лойкот, обращаясь к Маниоро, сказал:

— Львов здесь давно не видели. Откуда он взялся?

— Его призвала Нивеле Мвупе, — проворчал Маниоро.

Нивеле Мвупе означало на суахили «Белые Волосы». Такое имя дали принцессе масаи. Причем, говоря о ней, Маниоро не употребил ни одного из полагающихся почтительных титулов, «мемсагиб» или «бейби».

— Маниоро, что за глупости ты говоришь? — бросил он раздраженно, ощущая в поведении масаи плохо скрываемую враждебность. Похоже, Лусима поговорила с сыном, настроив его на определенный лад. — Лев пришел на запах бородавочников.

Маниоро спорить не стал.

— Бвана знает лучше, — подчеркнуто вежливо ответил он, старательно пряча глаза и без своей обычной добродушной улыбки.

Закончив работу, масаи не стали исполнять для принцессы ритуальный танец, а сели в сторонке и развернули кисеты с табаком. На замечание Леона Маниоро ответил молчанием, а Лойкот негромко пробормотал:

— Мы слишком устали, чтобы петь и танцевать.

Взвалив скатанную шкуру на плечо, Маниоро, сильно прихрамывая, потащился к лагерю. Обычно хромота была едва заметна, теперь же масаи выражал через нее протест и неодобрение.

Вернувшись в лагерь, принцесса спешилась, прошла в палатку-столовую и опустилась на стул. Бросив на стол плеть, сняла шляпу, отбросила ее в сторону и тряхнула волосами.

— Кортни, прикажите вашему бездельнику-повару приготовить мне чашку кофе.

Леон передал распоряжение дальше, и через несколько минут запыхавшийся Ишмаэль предстал перед гостьей с серебряным подносом, на котором стоял фарфоровый кофейник. Поставив поднос на стол, он налил в чашку густой дымящийся напиток и, отступив на шаг, замер в ожидании дальнейших распоряжений.

Принцесса взяла чашку, поднесла к губам, сделала глоток и, скривив лицо в гримасе отвращения, швырнула чашку в угол.

— Ты что, за свинью меня принимаешь? Что это за бурда? — Схватив со стола плеть, она замахнулась с явным намерением хлестнуть Ишмаэля по лицу. — Дикарь, я научу тебя относиться ко мне с подобающим почтением!

Бедолага даже не пытался защититься и лишь таращил испуганно глаза.

Сидевший за спиной принцессы Леон вскочил, схватил ее за руку и развернул к себе лицом.

— Ваше высочество, среди моих людей нет дикарей. Запомните это, если хотите продолжить сафари. — Она перестала вырываться, и он слегка разжал пальцы. — Полагаю, вам следует пройти в вашу палатку и отдохнуть до обеда. Вы еще не остыли после охоты на льва.

Он опустил руку, и принцесса вихрем вылетела из палатки. Когда Ишмаэль подал сигнал к обеду и Леон пришел в столовую, ее там не было, так что обедать пришлось в одиночестве. Возвращаясь к себе, он нарочно прошел мимо палатки принцессы — лампа еще горела. Заполняя журнал, Леон хотел было сделать запись об инциденте в столовой, но вспомнил предостережение Пенрода и ограничился таким комментарием: «Сегодня принцесса еще раз доказала, что она прекрасная наездница и отличный стрелок. Я был поражен хладнокровием, с которым она убила великолепного льва. Чем больше я наблюдаю за ней, тем больше восхищаюсь ее охотничьим мастерством».

Он промокнул написанное, убрал журнал в походное бюро и запер ящик на ключ. Потом еще с полчаса читал книгу Пенрода о бурской войне — «С Китченером до Претории», — а когда глаза начали слипаться, отложил ее и, раздевшись и задув лампу, устроился под москитной сеткой в предвкушении отдыха.

Уснуть Леон не успел — где-то неподалеку, похоже, у палатки принцессы, грянул пистолетный выстрел. Уж не лев ли пожаловал? Или леопард?

Он выбрался из-под сетки, схватил всегда стоявший у кровати заряженный «холланд» и как был, в одних пижамных штанах, выскочил из палатки.

Лампа в палатке принцессы все еще горела.

— Ваше высочество, вы в порядке?

Не получив ответа, Леон откинул тент и, держа ружье наготове, нырнул внутрь. Нырнул и замер от изумления. Принцесса стояла посредине палатки лицом к нему. Распущенные серебристые волосы каскадом падали на плечи. Вся ее одежда была представлена полупрозрачной розовой сорочкой. Горящая за спиной лампа обрисовывала каждую линию сухого, костистого тела. Босые ноги оказались на удивление стройными. Водной руке она держала хлыст, в другой девятимиллиметровый «люгер». В воздухе еще держался запах пороха. Лицо побелело от ярости, глаза сияли, как сапфиры. Глядя прямо на Леона, принцесса подняла «люгер» и выстрелила вверх через брезентовую крышу палатки. Потом бросила револьвер на огромную кровать, занимавшую не меньше половины всего пространства.

— Свинья! Думаешь, что можешь унижать меня на глазах у своих слуг? — Шагнув к нему, она подняла плеть. — Ты ничем не лучше тех тварей, которые на тебя работают.

— Держите себя в руках, мэм, — предупредил Леон.

— Не смей обращаться ко мне подобным образом! Я принцесса дома Гогенцоллернов. А ты просто человечишко, полукровка. — Принцесса холодно улыбнулась. — Вот оно! Ты наконец-то разозлился. Хочешь ответить и не смеешь. Ты слаб. Ты трус. Ты ненавидишь меня, но должен сносить любое унижение. Я могу делать с тобой все, что захочу. — Она бросила хлыст на землю. — Убери ружье. Ты не поддержишь им свое вялое мужское достоинство. Подними плеть!

Леон положил «холланд» на коврику входа и подобрал хлыст. Он сдерживался из последних сил. Его трясло от гнева и злости. Он не знал, что делать с плетью, однако, сжав кнутовище, почувствовал себя увереннее.

— М'бого! — негромко позвал Маниоро из-за стенки палатки, и принцесса отшатнулась. — Все хорошо? Мы слышали выстрелы. Что случилось?

— Иди к себе, Маниоро. И остальных уведи. Не возвращайтесь, пока я не позову, — распорядился Леон.

— Ндио, бвана.

Он услышал мягкие шаги — они уходили. Принцесса рассмеялась Леону в лицо:

— Позвал бы на помощь. В одиночку ты ни на что не годен. Что, опять задела тебя за живое? Хорошо. Хочешь ударить меня, но не смеешь, да? — Она наклонилась к нему так близко, что ее лицо оказалось в нескольких дюймах от его. — У тебя плетка в руках. Смелее. Воспользуйся ею. Ну же! Ненавидишь и боишься? — Она вдруг плюнула Леону в лицо, и он инстинктивно взмахнул рукой. Кожаный ремень, развернувшись, хлестнул ее по щеке, на которой сразу вспыхнул красный рубец. Принцесса жалобно вскрикнула. — Да! Я заслужила это! Ты такой властный, когда сердишься.

Она упала ему в ноги и обхватила за колени. Дрожа от отвращения к себе, Леон отбросил плеть.

— Спокойной ночи, ваше высочество. — Леон повернулся к выходу, когда принцесса вдруг вцепилась в него с удивительной для женщины силой и рванула на себя. Он на секунду потерял равновесие, а в следующее мгновение она уже толкнула его на кровать. Леон упал на спину, принцесса оказалась сверху. — С ума сошла? — прошипел он.

— Да. Я схожу по тебе с ума.

Она отпустила его лишь за час до рассвета. Возвращаясь в свою палатку, Леон обратил внимание, что свет во всех палатках — секретаря, служанок и остальных — потушен. И это несмотря на дикие крики принцессы. Похоже, они все давно привыкли к ее маленьким проказам.

За завтраком, на следующее утро, она вела себя как ни в чем не бывало: покрикивала на служанок, высмеивала секретаря и полностью игнорировала Леона, не ответив даже на его вежливое «здравствуйте». Допив вторую чашку кофе, принцесса поднялась и, не взглянув в его сторону, бросила:

— Кортни, сегодня мне хочется пострелять свиней.

Охоту на бородавочников организовывали так: следопыты загоняли небольшое стадо в густые заросли, принцесса занимала позицию за чащей, после чего загонщики криками гнали свиней в нужном направлении. Животные выскакивали из кустов и попадали под огонь «манлихера». Принцесса научила одну из своих служанок, Хейди, набивать магазины, по шесть патронов в каждом, и меняла их с такой быстротой, что стрельба не прекращалась ни на секунду. Расстреляв магазин, она бросала его в сторону не глядя, а Хейди подхватывала еще в воздухе и ловко перезаряжала своими розовыми пальчиками, с детства приученными работать с иголкой и ниткой. В скорострельности, как и в точности, принцессе не было равных — двенадцать выстрелов за двенадцать секунд. Общую картину портили только бородавочники, которые не всегда шли на сотрудничество с загонщиками: они то выскакивали не там, где следовало, то разбегались в разных направлениях, то прорывали цепь загонщиков. Когда это случалось, ее высочество впадала в гнев, кляла Леона и его помощников или отгораживалась стеной ледяного молчания, разрушить которую могла лишь перспектива нового кровопролития. Ближе к вечеру загонщикам, ряды которых пополнились за счет Макса Розенталя, Ишмаэля и скиннеров, улыбнулась удача. Они выгнали на принцессу двадцать три бородавочника — кабанов, свинок и поросят. Ей удалось убить почти всех. Общей участи избежала только одна старая тощая свинья, метнувшаяся в сторону в момент выстрела. Пуля прошла мимо, а свинья проскочила между ногами принцессы, чего последняя никак не ожидала. От неожиданности охотница шлепнулась на землю. Юбки взметнулись, шляпа съехала на глаза.

— Грязная плутовка! Дрянь! — завизжала принцесса, провожая взглядом свинью, которая, победно задрав хвост, исчезла в кустах.

Вечером, за обедом, принцесса была весела и добродушна. Но хватило ее ненадолго.

Сначала она заставила Леона выпить еще стакан прекрасного крюга, потом стала засовывать виноградинки между пухлыми губками Хейди.

— Кушай, дорогуша! Ты отлично сегодня потрудилась.

И, повернувшись к секретарю, выгнала его из-за стола. Вся вина бедолаги заключалась в том, что он, не извинившись перед госпожой, взял руками свиную отбивную. Закончив, принцесса молча встала и решительно прошествовала в свою палатку.

После долгого, тяжелого, во всех смыслах жаркого дня хотелось отдохнуть. Леон почистил зубы и переодевался в пижаму, когда услышал то, чего ждал и боялся. Револьверный выстрел.

— За родину и короля! — проворчал он, направляясь к палатке принцессы.

Надежды на спокойную ночь не сбылись, но за мрачными мыслями уже копошился червячок любопытства: интересно, что эта дамочка придумала на сегодня?

Принцесса лениво раскинулась на своей широкой кровати. В этот раз она была не одна. Посредине палатки стояла на коленях служанка, Хейди, милая девушка с пухлыми губками. Хейди была совершенно голая, если не считать игрушечного седла на спине и золотого мундштука во рту. Когда она трясла головой и ржала, подвешенные к поводьям миниатюрные золоченые колокольчики издавали мелодичный звон.

— Лошадка ждет, Кортни, — сказала принцесса. — Прокатиться не желаешь?

Исчерпав запас воображения, она отослала Хейди, но когда Леон повернулся, чтобы последовать за девушкой, остановила его строгим окриком:

— А тебя, Кортни, я не отпускала! — Она подвинулась и похлопала ладошкой по простыне. — Останься, и я расскажу, как мы с друзьями развлекаемся в Берлине. Узнаешь много интересного.

Набитый гусиным пухом матрас был необыкновенно мягким и теплым, и Леон с удовольствием вытянулся на нем. Поначалу он слушал истории принцессы вполуха, отказываясь верить в то, что такое могло происходить в действительности. Наверное, подобного рода сказками баловал на ночь свое отродье сам дьявол: колдовство, черная магия, сатанинские шабаши, омерзительные, непристойные, святотатственные ритуалы.

Потом, прислушавшись, он вдруг понял, что принцесса называет имена людей, входящих в высший круг военной и аристократической элиты Германии. То, что она подавала как забавные сплетни, пикантные детали шумных скандалов, было на самом деле политическим кордитом, порохом, готовым воспламениться от любой случайной искры. Нужна ли его дяде такого рода информация? Будет ли от нее польза? Да и поверит ли ему Пенрод?

На следующий вечер, заполнив журнал после дневной охоты, Леон попытался вспомнить упомянутые принцессой имена. В список, который он открыл на последней странице журнала, попало шестнадцать имен. Леон уже собирался запереть тетрадку в ящике бюро, но что-то его остановило.

«Никто, кроме меня и Пенрода, никогда этого не прочтет», — убеждал он себя. Сомнение не уходило, оно точило и точило, пока Леон не встал с кровати. Достал бритву, открыл журнал и аккуратно вырезал страницу. Потом поднес ее к язычку пламени в лампе и держал до тех пор, пока она не сгорела полностью. Растерев хлопья пепла в порошок, снова забрался в постель и стал ждать. Однако в ту ночь револьверный выстрел так и не прозвучал.

Наутро Леон проснулся с рассветом, чувствуя себя бодрым и отдохнувшим после семи часов безмятежного сна.

Завтрак еще не закончился, когда Маниоро, подойдя к палатке-столовой, присел на корточки сбоку от входа, так чтобы его видел только Леон. Они переглянулись, и масаи поднялся и отошел в сторонку. Леон, извинившись, встал из-за стола и последовал за ним.

— Что случилось, брат?

— Свалу укусила змея.

Свалу был их главным скиннером.

— Что за змея? Он ее разглядел?

— Да, М'бого. Это была фута.

— Точно?

Леон надеялся, что скиннер ошибся и его укусила не черная мамба, самая ядовитая из африканских змей.

— Она заползла к нему в постель и укусила три раза. А потом он зарубил ее ножом. Я сам ее видел. Это фута.

— Свалу уже умер?

— Нет, М'бого. Свалу ждет твоего благословения и только потом уйдет к предкам.

— Отведи меня к нему.

Они поспешили к одной из хижин в той части лагеря, где жили масаи. Леон, наклонившись перед низким входом, шагнул внутрь. Свалу лежал на травяной подстилке. Еще три скиннера сидели кружком на корточках. Рядом лежала разрубленная змея. С первого взгляда Леон понял, что Маниоро не ошибся. Черная мамба, причем, не очень большая, около четырех футов. Однако яда, содержавшегося в одном только ее укусе, хватило бы, чтобы отравить двадцать человек. Мамба укусила Свалу трижды.

Несчастный лежал на спине, в одной только набедренной повязке. Под головой деревянная подушка. На груди — два парных следа от зубов, еще две дырочки — на щеке. Глаза еще открыты, но уже стекленели. В уголках рта и ноздрях пузырилась белая пена.

Леон опустился на колени и взял Свалу за руку. Она была холодная, но пальцы ответили на прикосновение слабым пожатием.

— Ступай с миром, Свалу, — прошептал Леон ему на ухо. — Предки ждут тебя.

Пальцы снова шевельнулись. Лицо Свалу озарилось слабой улыбкой, с губ слетел последний вздох. Скиннер умер. Леон подождал еще немного и закрыл невидящие глаза.

— Откопайте могилу поглубже. Сверху навалите побольше камней, чтоб гиены не добрались.

— Зачем ей понадобилось убивать Свалу? — ни к кому в отдельности не обращаясь, спросил Маниоро.

Скиннеры смущенно молчали.

— Прекрати! — бросил, выпрямляясь, Леон. — Фута есть фута, и ничего больше. Без всяких ведьмовских штучек.

— Как скажешь, бвана, — с преувеличенной вежливостью согласился Маниоро, отводя в сторону глаза.

Выйдя из хижины, Леон направился к столовой. Принцесса допивала кофе и встретила его холодно.

— А, это вы! Вспомнили наконец и о вашем клиенте. Я так благодарна.

— Прошу прощения, ваше высочество. Небольшое дело, требовавшее моего присутствия. Чем могу быть полезен?

— Я потеряла золотой медальон с прядью волос моей матери. Эта вещица крайне важна для меня.

— Мы его найдем, — заверил ее Леон. — Вы помните, где и когда видели медальон в последний раз?

— Вчера, после охоты. Я сидела под деревом, ждала, пока вы освежуете свиней. Помню, что держала его в руке. Должно быть тогда же и обронила.

— Я немедленно отправлюсь туда и займусь поисками. — Леон поклонился. — Вернусь к полудню.

Принцесса только махнула рукой, и он, выйдя из палатки, крикнул саису, чтобы привели коня.

Добравшись до места, они обнаружили большого пятнистого леопарда, пировавшего среди останков бородавочников. Увидев людей, зверь скрылся в высокой траве. Леон направился к дереву, под которым сидела накануне принцесса, и вместе со следопытами обыскал всю прилегающую территорию.

— Хапана, — сказал наконец Маниоро, признавая неудачу. — Здесь ничего нет.

В лагерь вернулись ни с чем.

Служанки принцессы сидели у столовой, с пяльцами на коленях, попивая кофе, перешептываясь и хихикая.

— Где ваша госпожа? — спросил Леон.

Девушки переглянулись, прыснули, пожали плечами, но так и не ответили. Махнув рукой, он направился к своей палатке, откинул тент и замер в изумлении. Принцесса сидела на его кровати. Бюро было открыто, содержимое ящиков валялось на полу. На коленях у Изабеллы лежал его журнал.

— Принцесса. — Леон холодно поклонился. — Очень жаль, но ваше украшение мы не нашли.

Она приложила руку к медальону, который снова висел у нее на шее. Вставленный в крышку большой брильянт тускло мерцал в приглушенном свете.

— Это уже не важно. Одна из моих служанок нашла его у меня под кроватью. Должно быть, я обронила его в палатке, а не под деревом.

— Рад слышать. — Он многозначительно посмотрел на журнал. — Ваше высочество что-то искали?

— Нет, в общем-то ничего. Заскучала в ваше отсутствие, вот и думала, чем бы заняться. Отвлеклась на ваш отчет о моей доблести… — она сделала паузу и с едва скрытой усмешкой посмотрела ему в глаза, — на охоте. — Принцесса закрыла журнал и поднялась. — Итак, Кортни, чем собираетесь развлекать меня сегодня? Кого я могу сегодня убить?

— Я нашел для вас леопарда.

— Отведите меня к нему!

Леопард был прекрасен даже после смерти. Великолепный зверь в расцвете сил. Шерсть на спине цвета красного золота, под животом — с кремовым оттенком. Черные пятна, как ожоги от прикосновений пальцев Дианы, богини охоты. Жесткие белые усы. Идеальные зубы и клыки. Крови почти не было. Пуля принцессы догнала леопарда, когда он убегал от останков бородавочника. Догнала и пробила сердце. Укладывая добычу на спину мула, Маниоро шепнул Лойкоту:

— На кого из нас она сегодня нашлет футу?

Леон сделал вид, что не слышит, хотя масаи как раз на это и рассчитывал, и прошел мимо. Маниоро, отчаянно хромая, поплелся за ним.

Вечером принцесса приказала Леону открыть бутылку шампанского «Луи Редерер кристалл» 1903 года из ее запасов. Во время обеда она дважды трогала его рукой под столом, чего раньше никогда себе не позволяла. И самое досадное, что тело отозвалось на ласки ее пальцев. Против воли, но все же отозвалось. Почувствовав это, принцесса улыбнулась, убрала руку и шепнула что-то Хейди. Что именно, Леон не разобрал, а обе служанки захихикали.

Потом, после ужина, принцесса призвала его обычным способом, выстрелив из «люгера» в потолок, когда он только-только заполнил журнал. Убирая документ, Леон поймал себя на странном, извращенном возбуждении, столь легко вызванном этой женщиной.

— Да она и святого Петра совратила бы с пути праведного, — пробормотал он, спеша на зов соблазнительницы.

На следующее утро снова отправились за бородавочниками. Принцесса ехала рядом с Леоном, весело болтала и вела себя совершенно непринужденно, как девчонка. Столь разительная смена настроения не на шутку его обеспокоила — за этим явно крылось что-то недоброе. Ждать ответа пришлось недолго.

— Как же я люблю убивать свиней! Эти африканские весьма занятные, но им далеко до наших немецких диких кабанов.

— У нас есть и другие свиньи, они крупнее и опаснее, — возразил Леон. — Например, лесной кабан, живущий в бамбуковых лесах Абердаре, весит более тысячи фунтов.

— Фи! — Она состроила презрительную гримаску и махнула рукой. — Вообще-то есть одна порода, которая волнует меня больше всех остальных.

— И что это? Что-нибудь редкое? — вежливо поинтересовался Леон, и принцесса звонко рассмеялась.

— Вовсе нет. На островах Полинезии эту породу называют «длинными свиньями». — Он посмотрел на Изабеллу недоверчиво, не желая верить в то, что подсказывала интуиция. — Ну вот, наконец-то поняли. — Принцесса снова рассмеялась. — Я убила их немало, однако пресыщения не наступило — мне хочется еще. Рассказать о первом?

— Как хотите, — произнес Леон внезапно осипшим от ужаса голосом.

— Он служил егерем в одном из императорских поместий. Мне было тринадцать. Я еще была девственницей, но хотела его, а он любил свою жену. Он посмеялся надо мной. Однажды мы отправились с ним охотиться на глухарей. Я подстрелила птицу и послала его подобрать ее и, когда он отошел шагов на десять, выстрелила ему по ногам из обоих стволов. Дробь перебила кости, и ноги держались только на жилах и ошметках мяса. Было много крови. Он умирал от потери крови, а я сидела рядом и разговаривала с ним. Объясняла, почему мне пришлось его убить.

Он умолял о пощаде, не ради себя, а ради своей неряхи-жены и того жалкого щенка, которого она носила в брюхе. Он плакал и просил привести врача, чтобы тот спас его. Я посмеялась над ним, как он когда-то посмеялся надо мной. Умирал почти час. — Ее лицо приняло мечтательное выражение. Некоторое время они ехали молча, потом она с невинным видом спросила: — Вы ведь не разочаруете меня, как тот егерь, не правда ли, Кортни?

— Надеюсь, что нет, мэм.

— Я тоже, Кортни. А теперь, когда мы так хорошо поняли друг друга, я хочу, чтобы вы нашли для меня двуногих свиней. Сделаете это, Кортни?

Леон с трудом справился с рвотным позывом, а когда все же ответил, голос его дрожал:

— Ваше высочество… такая неожиданная просьба… Мне нужно время, чтобы все обдумать. Вы ведь понимаете, что просите меня совершить преступление, караемое смертной казнью?

— Я принцесса. Я защищу тебя от наказания. О том егере, как и о других, меня никто не расспрашивал. Я не какая-нибудь простолюдинка. Я наделена высшим правом и буду твоим щитом. К тому же исчезновения нескольких дикарей никто не заметит. — Она наклонилась и погладила его по мускулистой руке. Леону пришлось сделать усилие, чтобы не отпрянуть и не ударить ее в лицо. — Кортни, эта охота особенная. — От ее низкого, обольстительного голоса его бросало в дрожь. — Пока сам не испытаешь, не поймешь, какое это удовольствие.

Леон глубоко вздохнул, но успокоиться не получалось: от этого безумного чередования бессмысленной, нечеловеческой жестокости и ненасытной похоти кружилась голова, путались мысли. Больше всего на свете ему хотелось сжать ее тонкую шею обеими руками и… Голос рассудка напомнил, что этот инстинктивный порыв прямо противоположен требованиям долга, что его обязанность — любой ценой добыть у нее информацию, а потом использовать ее влияние, чтобы заполучить других клиентов подобного ранга и сделать то же самое с ними. Принцесса — ключ к высшей иерархии германского общества. Ключ, упавший ему в карман совершенно случайно. Он не судья и не палач. Всего лишь винтик в огромной машине британской военной разведки.

В конце концов долг перевесил. Леон взял себя в руки и вместо того, чтобы схватить за горло, сжал ее ладони, улыбнулся и прошептал:

— Конечно, ваше высочество. Я все сделаю, как вы просите. Дайте мне только время на подготовку.

— Сафари заканчивается через шестнадцать дней. Потом мне придется вернуться в Германию. Если вы разочаруете меня, я очень разозлюсь… очень.

Прозвучавшая в голосе угроза заставила его вспомнить молодого немецкого егеря.

В лагерь вернулись еще засветло. Принцесса отправилась в свою палатку — умыться, а Леон поспешил в свою и, вырвав листок из журнала, торопливо написал следующее послание:

Дядя, мне есть что рассказать вам о моей новой подруге и ее высокопоставленных друзьях. От этих историй у вас волосы встанут дыбом. Однако сейчас я на крючке у этого чудовища. Она требует от меня чудовищного злодеяния — только чтобы поразвлечься самой. Закон и совесть не позволяют мне уступить. Но если я откажусь, она очень обидится и никакой информации из Германии мы больше не получим. Канал, созданный вами с таким трудом, закроется. Прошу вас найти удобный дипломатический предлог, чтобы удалить ее из Британской Восточной Африки до того, как случится худшее.

Ваш племянник.

Леон сложил листок, сунул в нагрудный карман, вышел из палатки и направился к столовой. Проходя мимо палатки принцессы, он услышал, как она отчитывает Хейди. Служанка тихонько плакала.

Маниоро и Лойкот сидели у травяной хижины, негромко беседуя и балуясь табачком. Увидев его, масаи замолчали. Оглянувшись и убедившись, что их никто не видит, Леон протянул Маниоро сложенный листок.

— Возьми с собой Лойкота. Сейчас же отправляйтесь в Найроби и идите как можно быстрее. Передайте эту записку моему дяде, полковнику Баллантайну. Найдете его в штабе КАС. Не задерживайтесь по пути. Выходите незамедлительно. И ни с кем, кроме моего дяди, об этом деле не разговаривайте.

Масаи поднялись и взяли копья, стоявшие по обе стороны от входа. Леон положил руку на плечо Маниоро.

— Беги быстро, брат, — тихо сказал он, — и тогда ведьма скоро уйдет.

— Ндио, М'бого.

Впервые за последние недели Маниоро улыбнулся. Масаи повернулись и привычно потрусили в сторону Найроби. Провожая их взглядом, Леон заметил, что Маниоро уже не хромает.

* * *

Вечером, когда принцесса снова призвала его в палатку, Леон доложил, что отправил двух своих следопытов для подготовки охоты на «длинных свиней».

— Они знают одного араба, лодки которого ходят по всему озеру Виктория. Главный его бизнес — слоновая кость и шкуры, но он проворачивает и другие делишки.

— Буду ждать с нетерпением. Я знала, что могу положиться на вас, Кортни. — Принцесса заерзала на стуле, как будто у нее где-то зачесалось. — Это так волнительно. Когда ваши люди могут вернуться?

— Жду их дней через пять-шесть, так что до отъезда вы еще успеете познакомить меня с новой забавой.

— А пока будем развлекаться, как умеем. — Она откинулась на спинку стула и подтянула до колен юбку. — Не сомневаюсь, вы придумаете для меня что-нибудь интересное.

Прошло четыре дня.

После очередной охоты на бородавочников принцесса вернулась в лагерь чернее тучи и до крайности раздраженная. Все четыре организованных Леоном загона закончились неудачей. Каждый раз звери выскакивали из чащи в неожиданном месте и заставали охотницу врасплох. Не сделав ни единого выстрела по любимой дичи, она на обратном пути сорвала злость на стайке павианов. Пять обезьян пали замертво, после чего остальные разбежались с паническими воплями.

Подъезжая к лагерю, Леон увидел два стоящих у навеса автомобиля «форд», выкрашенных в унылый защитный цвет. С десяток аскари в форме КАС торопливо выстроились в шеренгу и взяли «на плечо». Присмотревшись, Леон узнал и солдат, и сержанта — все из полкового караула.

— Сержант Миомани! Вольно!

Довольный тем, что его узнали, сержант расплылся в улыбке, лихо козырнул и, повернувшись к строю, гаркнул:

— Оружие к ноге! Вольно! Разойдись!

— Что это за люди? — настороженно спросила принцесса, когда они въехали в лагерь.

— Британские солдаты, ваше высочество. Это все, что могу сказать. Почему они здесь, даже представить не могу, — не моргнув глазом соврал Леон. — Надеюсь, нам сейчас все объяснят.

Судя потому, что Пенрод Баллантайн примчался на день раньше ожидаемого срока, Маниоро и Лойкот неслись, как газели.

Спешились около столовой, и Леон приказал встретившему их Ишмаэлю приготовить кофе — «да погорячее!» В палатку они вошли вместе.

Сидевший на складном стуле Пенрод торопливо поднялся и, опережая Леона, заговорил первым:

— Вижу, ты удивлен. — Пожав племяннику руку, он повернулся к принцессе. — Будь добр, представь меня ее высочеству.

— Ваше высочество, позвольте представить полковника Пенрода Баллантайна, — сказал Леон и, с опозданием заметив на эполетах Пенрода корону и три звездочки — повышение состоялось, должно быть, после их последней встречи, — поспешно поправился: — Прошу прощения, принцесса, не полковника, а бригадного генерала Пенрода Баллантайна, командующего силами его королевского величества в Британской Восточной Африке.

Пенрод отдал честь и, сделав три шага вперед, протянул руку.

Оставив без ответа приветственный жест, принцесса холодно взглянула на него, прошла мимо и заняла свое обычное место за столом.

— Кортни, скажите вашему повару, чтобы поторопился с кофе, — бросила она по-немецки и лишь затем снова посмотрела на Пенрода: — Что вам здесь нужно? Это частное сафари. Вы портите мне удовольствие.

Пенрод прошел к стулу напротив и, опустившись, развел руками:

— Ваше высочество, прошу извинить за беспокойство, я прибыл сюда по поручению его превосходительства губернатора Британской Восточной Африки. Дело в том…

— Я не приглашала вас садиться, — резко оборвала Пенрода принцесса, и он тут же поднялся. Лицо его потемнело, но голос остался ровным, словно ничего и не случилось. — Прошу прощения, мэм.

— Эти британцы… совершенно не умеют себя вести, — заявила принцесса, глядя куда-то поверх его головы. — Да, так что? Что нужно от меня вашему губернатору?

— Он прислал меня, чтобы сообщить вам об эпидемии опасного заболевания. Речь идет о бешенстве. Вспышка отмечена в Рифтовой долине, но сейчас болезнь быстро распространяется по всей стране. Ее жертвами стали более тысячи местных жителей, и это число увеличивается с каждым днем. Судя по последним донесениям, случаи со смертельным исходом отмечены в соседних деревнях. Ваше высочество, вам угрожает смертельная опасность.

Выражение холодного превосходства на лице принцессы накрыла маска ужаса.

— О каком именно заболевании вы говорите?

— Бешенство Рифтовой долины. Если не ошибаюсь, по-немецки оно называется Tollwut, мэм.

— Tollwut? Mein Gott!

— Совершенно верно, ваше высочество. Причем в данном случае заболевание проявляется в крайне опасной, высокоинфекционной форме. Заразившегося ожидает неизбежная смерть: жертва корчится в конвульсиях, страдает от жажды и в конце концов захлебывается собственной слюной.

— Mein Gott! — повторила негромко принцесса.

— Губернатор считает, что не вправе подвергать вас дальнейшему риску, но прежде чем принять решение, он связался с Берлином. Секретарь его императорского величества передал распоряжения кайзера. Вам надлежит незамедлительно прервать сафари и срочно вернуться в Германию. Для вас зарезервирована каюта на борту итальянского лайнера «Рим». Отплытие из бухты Килиндини назначено на пятнадцатое число текущего месяца. Пароход направится в Геную, откуда вы сможете доехать поездом до Берлина. Мне поручено проводить вас до «Рима», который пришвартуется в Килиндини через пять дней. Если мы хотим успеть, нужно поспешить.

— Когда вы можете отправиться? — спросила принцесса и поднялась.

— Соберетесь за час, мэм?

— Jawohl! — Она выбежала из палатки. — Хейди! Брунгильда! Собирайтесь! Пакуйте чемоданы! Не трогайте сундуки. Уезжаем через час!

Оставшись одни, Пенрод и Леон переглянулись и ухмыльнулись, как мальчишки, только что устроившие грандиозный розыгрыш.

— Бешенство Рифтовой долины! Да уж! И как только вы все это придумали, Коварный Альбион?

— Смертельно опасная болезнь! — Генерал подмигнул племяннику. — Насколько мне известно, первый случай в истории медицины.

— Как вам ее высочество?

— Очаровательная женщина. Чертовски очаровательная. С удовольствием положил бы ее поперек колена да влепил с полдюжины горяченьких.

— Тогда бы она точно втрескалась в вас по уши.

— Вот, значит, как? — Пенрод перестал улыбаться. — Похоже, тебе есть что рассказать.

— Есть. И поверьте, от этих рассказов у вас волосы встанут дыбом. Ничего подобного вы еще не слыхали. Но только не здесь и не сейчас, ладно?

Пенрод кивнул.

— Молодец, учишься быстро. Вот посажу нашу милую принцессу на пароход в Килиндини и сразу вернусь. А потом приглашу тебя на обед в клуб «Мутайга» и послушаю твои истории.

— Под бутылку «Марго» семьдесят девятого года? — подсказал Леон.

— Даже под две, если осилишь, — пообещал генерал.

— Вы славный парень, дядя.

— Пустяки, мой мальчик.

Задолго до назначенного времени принцесса появилась из палатки в сопровождении секретаря и служанок, тащивших весь гардероб хозяйки. Пенрод приказал заводить моторы. Принцесса заняла место впереди и, когда Леон подал ей руку, провела пальцами по ширинке его бриджей.

— Передай привет моему большому другу, — негромко, чтобы слышал только он, сказала она.

— Благодарю вас, мэм. Он совсем упадет духом, когда вы уедете.

— Дерзкий мальчишка! — Принцесса ущипнула его за самое уязвимое место, да так сильно, что Леон зашипел от боли, а на глаза навернулись слезы. — Не фамильярничай. Всегда помни свое место.

— Прошу прощения, ваше высочество. Я в отчаянии. Но скажите, что мне делать со всем тем, что остается? С мебелью, оружием, шампанским? Куда это переслать?

— Ничего пересылать не нужно! Ничего! Оставьте себе или сожгите.

— Вы очень щедры. Вы ведь еще вернетесь, чтобы поохотиться со мной?

— Никогда! — Принцесса решительно покачала головой. — Вернуться туда, где свирепствует эпидемия бешенства? Нет уж, спасибо!

— А друзей своих пришлете?

— Только тех, кого я по-настоящему ненавижу. — Заметив, что Леон огорчился, она смягчилась. — Не беспокойтесь, Кортни. Тех, кого я ненавижу, намного больше, чем тех, кого я люблю. — Принцесса повернулась к сидевшему за ее спиной Пенроду: — Скажите водителю, чтобы трогал. Я хочу поскорее убраться из этой проклятой страны.

— Auf Wiedersehen, принцесса!

Леон помахал шляпой, но ее высочество даже не оглянулась. Автомобиль запрыгал по проселку.

Две недели спустя бригадный генерал Пенрод Баллантайн выехал на своем сером жеребце в Тандала-Кэмп, где Ишмаэль встретил его чашкой свежезаваренного чая «Лапсанг-Сучонг» и подносом с имбирными пирожками. Свои имбирные пирожки Ишмаэль подавал далеко не всем, а только самым почетным гостям. Подкрепившись, Пенрод тронулся в обратный путь, теперь в сопровождении Леона, которого ждал обещанный ленч в клубе «Мутайга».

— Давно хотел прокатиться верхом, но возможность представилась только сейчас. Дел столько, что из-за стола не вылезешь, — пожаловался генерал и взглянул на племянника. — А вот ты, мой мальчик, похоже, в отличной форме.

— С принцессой жирок не нагуляешь. Она не рассказывала вам, что убила больше сотни бородавочников, не говоря уже о здоровенном черногривом льве и великолепном леопарде?

— За время путешествия до побережья мы едва ли обменялись с этой благородной леди и дюжиной слов. Надеюсь, ты введешь меня в курс дела. Поэтому сюда и приехал. Место тихое, можно поговорить спокойно, не опасаясь, что кто-то подслушивает. — Он прошелся взглядом по окружавшим их зеленым лесам и невысоким холмам. — Любопытных здесь нет, так что давай, племянник, рассказывай доброму дядюшке все, что узнал.

— В таком случае, сэр, советую покрепче держаться в седле.

— Начинай сначала и ничего не пропускай.

Восьмимильная дорога до клуба «Мутайга» заняла у них почти полтора часа, но и этого времени Леону едва хватило для полного отчета. Пенрод слушал молча, не перебивая, и лишь иногда задавал уточняющий вопрос. Несколько раз он играл желваками да качал неодобрительно головой. Они свернули к клубу, когда Леон смог наконец сказать:

— Вот, кажется, и все, дядя.

— Что ж, вполне достаточно. Даже более чем достаточно. — Генерал нахмурился. — Услышал бы такое от кого-то другого, наверное, засомневался бы. Кое-что из рассказанного тобой вообще за гранью понимания. Знаешь, ты превзошел мои ожидания.

— Хотите, чтобы я представил письменный отчет, сэр?

— Нет. И в дальнейшем этого не делай. Представь, что было бы, если бы она нашла записи, когда обыскивала твою палатку. А у меня память хорошая, запомню. Кое-что, наверно, и до конца жизни не забуду. — Пенрод замолчал, и только когда они остановились у клуба, негромко сказал: — Замечательная леди, эта твоя принцесса.

— Не моя, сэр, уверяю вас. Будь моя воля, отдал бы ее гиенам.

— Ладно, идем. Ленч уже готов. В меню у нас сегодня мозговые косточки и тушеное мясо с овощами. Надеюсь, ты не испортил мне аппетит своими ужасными рассказами.

— Ваш аппетит, сэр, ничем не испортишь.

— Осторожнее, мой мальчик. Тебе следует выказывать большее почтение моим сединам и звездам на плечах.

— Простите, генерал. Не хотел обидеть. Я лишь имел в виду, что вы истинный гурман, человек безупречного вкуса.

Миновав зал и поздоровавшись едва ли не со всеми присутствующими, они добрались наконец до террасы, где и устроились за столиком под бугенвиллией. Малонзи откупорил бутылку и разлил вино, потом подал закуски и бесшумно ретировался.

— Теперь позволь просветить тебя насчет того, что творилось в большом мире, пока ты резвился со знатной дамочкой и изничтожал бородавочников в африканской глуши. — Генерал подцепил жирный кусок, положил на тост и, отправив в рот, коротко охарактеризовал последние события в Европе: — Самая удивительная новость, конечно, та, что в результате последних выборов социал-демократическая партия стала самой крупной в германском рейхстаге. По сравнению с предыдущими выборами, 1907 года, она получила вдвое больше голосов. В стране назревают большие неприятности. Правящей германской элите придется предпринять что-то, чтобы укрепить свой авторитет. А что может быть лучше небольшой победоносной войны? — Пенрод с аппетитом прожевал еще кусочек тоста. — Сербия определенно намерена вторгнуться в Австрию. Еще одна небольшая война? И не будем забывать про Турцию. Турки отогнали болгар от ворот Константинополя, но это стоило им двадцати тысяч жизней. — Он проглотил последний кусочек тоста, запил его добрым глотком «Марго» и, не дождавшись Малонзи с тушеной говядиной, продолжил: — Вернемся к нашим делам. У меня для тебя целая стопка писем. Есть и от потенциальных клиентов, тех, кто хотел бы воспользоваться твоими услугами в качестве охотника. Я сам забирал письма на почте и прочитывал, чтобы ты не отвлекался.

— Я уже говорил это раньше и скажу еще раз: дядя, вы чудо!

Пенрод поблагодарил за комплимент элегантным жестом вилкой.

— Авторы большинства писем ничего собой не представляют, однако есть и такие, на кого я возлагаю большие надежды. Все они из нашей любимой страны, Германии. Одно — от правительственного министра-консерватора, другое — от графа Бауэра, советника канцлера империи, Теобальда фон Бетман-Хольвега, и третье от крупного промышленника, работающего по заказам военных. Конечно, нам хотелось бы обработать всех троих, но наиболее перспективным представляется промышленник. Это граф Отто Курт Томас фон Мирбах. Возглавляет одноименную машиностроительную компанию.

— Я о нем слышал, — кивнул Леон. — У него разработан роторный двигатель для аэропланов. Основной конкурент Мирбаха — граф Цеппелин, разрабатывающий дирижабли. Черт возьми, хотел бы я с ним познакомиться. Летать в небе — восхитительная, заманчивая идея, но я пока еще ни одной из этих летательных машин не видел. А уж о том, чтобы покататься на ней, и говорить нечего.

Пенрод улыбнулся — какой он еще мальчишка, его племянник.

— Если все пойдет, как мы планируем, такой шанс может представиться. С благословения Перси я ответил Мирбаху от твоего имени. Перечислил все то, что ты можешь предложить, включая приемлемые даты и стандартные расценки. Эй, ты еще не попробовал говядину. Чертовски хороша. И кстати, совсем забыл, есть письмо от твоего приятеля Кермита Рузвельта.

— Которое вы тоже вскрыли, чтобы я не отвлекался?

— Господи, конечно, нет! — ужаснулся Пенрод. — И в мыслях такого не было. Это твоя личная корреспонденция.

— В противоположность всей прочей, которая проходит как общественная, так, дядя? — спросил Леон, и генерал добродушно улыбнулся.

— Служебные обязанности, мой мальчик, — произнес он и сменил тему. — Если я правильно понимаю, теперь, когда принцесса убралась, ты собираешься помочь Перси с сафари Истмонта?

— Верно. Отправляюсь завтра утром. Перси охотится сейчас на западном берегу озера Маньяра, на германской территории. В Тандала-Кэмп он оставил для меня записку. Пишет, что лорда Истмонта интересуют крупные буйволы, а озеро Маньяра самое лучшее для них место.

— Перси познакомил меня с Истмонтом, когда проезжал с ним через Найроби. Мы даже успели пообедать вместе: Перси, я и оба лорда, Истмонт и Деламер.

— Позвольте спросить, сэр, какого вы мнения об Истмонте?

— Вообще-то я и сам собирался сказать — вам с Перси нужно знать. Мне он с самого начала показался парнем со странностями. Что-то в нем меня беспокоило. И только потом, когда они с Перси отправились на озеро Маньяра, вдруг вспомнил один неприятный инцидент, имевший место во время южноафриканской кампании девяносто девятого года. Разведывательный взвод под командованием молодого капитана Мидлсексского полка йоменской кавалерии Берти Кокрейна проводил разведку в местечке под названием Слэнг-Нек и наткнулся на превосходящий их численно отряд буров. После первых же выстрелов капитан бежал. Бросил взвод на сержанта и побежал домой, к мамочке. Кончилось все плохо. Взводу удалось оторваться от противника, но при этом пятнадцать из двадцати бойцов остались на поле боя. Кокрейна отдали под трибунал, обвинили в трусости, признали виновным и уволили со службы. Если бы не высокопоставленные покровители, его бы скорее всего расстреляли. Вспомнив этот случай, я на всякий случай послал телеграмму одному знакомому в военном министерстве с просьбой уточнить кое-какие детали. Мои подозрения подтвердились: Кокрейн и Истмонт оказались одним и тем же лицом. И это еще не все. После своего бесславного увольнения Берти Кокрейн женился на очень богатой наследнице американского нефтяного магната. А еще через два года молодая миссис Кокрейн утонула, катаясь на лодке по озеру Ульсуотер в Камберленде. Кокрейна судили за убийство жены, однако оправдали за недостаточностью улик. Он унаследовал ее состояние, а два года спустя, после смерти дяди, стал графом Истмонтом, владельцем поместья площадью в десять тысяч акров возле Эпплби в Уэстморленде. Вот так старина Берти Кокрейн превратился в Бертрама, графа Истмонтского.

— Боже! А Перси об этом знает?

— Пока еще нет, но, полагаю, ты передашь ему радостные новости.

Леон возвращался в Тандалу в задумчивом настроении. Маниоро и Лойкот ждали его в лагере. Он распорядился приготовиться к выходу рано утром — предстоял неблизкий путь к лагерю Перси, расположенному на берегах озера Маньяра, после чего отправился в свою палатку и сел читать почту.

Три письма были от матери. Теплые, содержательные, по двадцать страниц в каждом, они пришли в Найроби одновременно, хотя и были написаны с промежутком в месяц. Леон узнал, что у отца все хорошо — и со здоровьем, и в прочих отношениях. Как всегда. Последнюю книгу матери, «Африканские раздумья», приняло для публикации лондонское издательство «Макмиллан». Старшая сестра, Пенелопа, выходит замуж в мае — то есть шесть недель назад! — за молодого человека, которого знает с детства. Нужно послать — пусть и с запозданием — свадебный подарок. Леон отложил мамины письма, пообещав себе ответить на них в ближайшее время, и вскрыл конверт с почтовым штемпелем Нью-Йорка и красной восковой печатью Кермита.

Рузвельт-младший сдержал слово. Он подробно описал последние месяцы сафари с Квентином Гроганом, спуск по Нилу, путешествие через Судан и Египет. Чары Лусимы остались в силе, Большой Лекарь не знал промаха и наводил ужас на африканские стада. На пароходе, по пути из Александрии в Нью-Йорк, Кермит влюбился, но девушка, как оказалось, была уже помолвлена. Впрочем, отказ вовсе не выбил его из седла. Далее шел рассказ об обеде в доме Эндрю Карнеги, стального магната и мультимиллионера, финансировавшего президентское сафари. Среди гостей Кермит выделил германского промышленника из Баварии, Отто фон Мирбаха. За столом они сидели напротив и успели проникнуться симпатией друг к другу. После обеда, когда дамы удалились в гостиную, американец и немец продолжили общение за портвейном и сигарами.

Отто — личность необыкновенная, будто сошедшая со страниц бульварного романа, — дуэльные шрамы и все такое. Человек-гора, кипучий, шумный, энергичный и уверенный в себе. Он владелец машиностроительных заводов «Мирбах мотор», о которых ты наверняка слышал. По-моему, ты даже упоминал как-то об этой компании, одной из крупнейших и самых успешных в Европе. На ее предприятиях занято более тридцати тысяч рабочих. Они делают ротационные двигатели для аэропланов и дирижаблей, а также автомобили для германской армии и аэропланы для воздушных сил. Но самое интересное то, что Отто заядлый охотник. В Баварии у него огромное поместье, где он охотится на оленей и кабанов. А зимой этот парень принимает гостей в Шлоссе. У них считается вполне обычным уложить двести кабанов за день. Отто пригласил меня к себе, когда я в следующий раз буду в Европе. Я рассказал о нашем сафари, и он очень заинтересовался. Сказал, что давно, много лет, думает об африканской охоте. Отто спросил твой адрес, и я, конечно, дал его ему. Надеюсь, ты не против?

— Вот, значит, откуда фон Мирбах узнал, как до меня добраться, — пробормотал Леон, переворачивая страницу. — Спасибо, Кермит.

Жена Отто — а может, любовница, я не разобрался в их отношениях — одна из прекраснейших женщин на свете. Зовут ее Ева фон Вельберг. Утонченная, рафинированная, молчаливая женщина, но когда она посмотрела на меня, мое сердце растаяло, как масло на сковородке. Будь у меня малейший шанс заслужить ее благосклонность, я бы без раздумий сразился с Отто на дуэли, хоть он и считается едва ли не лучшим фехтовальщиком в Европе. Вот такое впечатление произвела на меня Ева.

Леон рассмеялся — Кермит верен себе. Учитывая его склонность к гиперболам, Ева фон Вельберг женщина скорее привлекательная, чем красивая. В заключение письма Кермит умолял друга ответить поскорее и сообщить все последние новости, а также просил передать привет всем друзьям, которых он успел завести в Британской Восточной Африке, и в первую очередь Маниоро и Лойкоту.

Salaams и Waimanns Heil (этому меня Отто научил — так приветствуют друг друга охотники) от твоего БКВ.

Не сразу, но Леон все же понял, что означают буквы в конце, а когда понял, улыбнулся.

— И тебе всего наилучшего, Кермит Рузвельт, мой брат по крови воина. Раздвинув походное бюро, Леон сел писать ответ, но не успел обмакнуть перо в чернильницу, как Ишмаэль ударил в гонг, призывая всех к обеду. Леон застонал — он еще не оправился от ленча с Пенродом. О том, чтобы уклониться не могло быть и речи: обед Ишмаэля — процедура не произвольная, а обязательная.

Первые двести миль стали кошмаром. «Воксхолл» не столько катился, сколько полз по разбитым проселкам, то и дело останавливаясь для починки проколотых шин. Маниоро и Лойкот стали настоящими специалистами по обнаружению и извлечению колючек. На песчаных отрезках дороги мотор регулярно перегревался, и приходилось останавливаться и ждать, пока он остынет, прежде чем продолжить путь.

Как таковой границы между Британской и Германской Восточной Африкой никогда не существовало. Она не была обозначена, ее никто не охранял, а пограничные столбы заменяли метки на придорожных деревьях да выбеленные солнцем звериные черепа на столбах. Полагаясь больше на чутье и небо, они в конце концов добрались до крошечной лавки на берегу реки Макуюни. Хозяину лавки, индусу, Перси оставил двух лошадей.

Припарковав «воксхолл» под фикусом позади дома, Леон перебрался в седло. Отсюда до временного лагеря, устроенного на возвышенности над озером, оставалось еще пятьдесят миль.

До места Леон и масаи добрались уже после темноты на следующий день, но ни Перси, ни его знатный клиент в лагерь еще не вернулись. Повар приготовил для Леона жаренное на гриле сердце гиппопотама и кашу из маниоки с тыквенным пюре и густым мясным соусом бисто.

Потом Леон долго сидел у огня, наблюдая за пролетающими через диск луны темными дрожащими тенями фламинго. Горевший на далеком берегу костер казался огненной головой змеи, медленно ползущей между погрузившимися в ночь холмами. Лишь в одиннадцатом часу из тьмы долетело тихое конское ржание, и он пошел навстречу охотникам.

Неловко, с болезненной гримасой, спешившись, Перси сделал пару шагов и лишь тогда заметил стоящего в темноте партнера. Старик выпрямился, расправил плечи и с усилием улыбнулся:

— Вот так встреча! А ты вовремя. Идем к костру — я познакомлю тебя с его светлостью и, может быть, даже плесну капельку «Талискера».

Истмонт оказался мужчиной высоким, нескладным, с большими руками и ногами и головой размером с арбуз. Длинные, тонкие члены плохо соотносились с крупным, тяжелым туловищем. Леон обменялся с ним рукопожатием, и его ладонь утонула в лапе Истмонта. В неверном свете костра лицо лорда выглядело угловатым и мрачным. Говорил он мало, а потом и вовсе умолк и только смотрел на огонь, предоставив Перси рассказывать об охоте.

— Его светлость пожелал добыть крупного буйвола, и именно такого мы отыскали сегодня утром. Отменный экземпляр, старик-одиночка, а размах рогов, клянусь всем святым, не меньше пятидесяти пяти дюймов.

— Перси, этого не может быть. Но я тебе верю. Вы уже привезли его в лагерь или оставили до завтра?

Наступило неловкое молчание. Перси коротко взглянул на клиента. Истмонт сидел в той же позе, глядя в огонь, и как будто не слышал, о чем идет речь.

— Дело в том… — Перси снова выдержал паузу, потом вздохнул и заговорил быстро, словно дав волю накопившимся чувствам. — Есть, понимаешь ли, небольшая проблема. Голова по-прежнему соединена с туловищем, а у туловища есть ноги, и эти самые ноги все еще ходят, причем довольно-таки быстро.

Леон почувствовал, как по спине прошел холодок.

— Ранен? — осторожно спросил он.

Перси неохотно кивнул:

— Да. Думаю, серьезно.

— Насколько серьезно? Куда? В брюхо? Сколько было крови?

— В заднюю ногу, — ответил Перси и торопливо добавил: — По-моему, перебита бедренная кость. К завтрашнему утру прыти у него поубавится.

— Я спросил про кровь. Крови много было?

— Не очень.

— Артериальная или венозная?

— Трудно сказать.

— Перси, отличить венозную кровь от артериальной вовсе не трудно. Ты сам учил меня, как это делается. Одна ярко-красная, другая темная. В чем дело? Почему ты не определил?

— Потому что ее было мало.

— Вы далеко за ним шли?

— Пока не стемнело.

— Я не спрашиваю, долго ли. Я спрашиваю…

— Пару миль.

— Вот дерьмо.

— Говорить надо не «дерьмо», a «merde» — это не так грубо, — попытался отшутиться Перси.

Леон не улыбнулся.

— Меня больше устраивает старый добрый англосаксонский вариант.

Пару минут сидели молча. Потом Леон посмотрел на лорда Истмонта:

— Какого калибра у вас ружье, ваша светлость?

— Триста семьдесят пять, — ответил, не поднимая головы, лорд.

Леон стиснул зубы, чтобы не выругаться. О чем они думают, отправляясь на охоту с такими вот игрушками?

— Где он укрылся, Перси?

— В чаще. Пойдем за ним завтра, с утра пораньше. С такой раной далеко не уйдет, так что, думаю, долго гоняться не придется.

— У меня есть план получше. Вы, двое, останетесь в лагере, отдохнете. А буйволом я займусь, — предложил Леон.

Его светлость взревел, как сивуч в брачный сезон:

— Ничего подобного, сопляк! Буйвол мой, и я сам его прикончу!

— При всем уважении, ваша светлость, не могу не заметить, что ситуация потенциально опасна и лишний ствол может только повредить. Я лишь предлагаю исключить ненужный риск и сделать то, за что вы и платите немалые деньги.

Леон улыбнулся, демонстрируя готовность решить вопрос дипломатическим путем.

— Я плачу деньги, чтобы вы делали то, что вам говорят, юноша! — рявкнул лорд.

Леон стиснул зубы и взглянул на Перси. Тот качнул головой:

— Не волнуйся, все будет в порядке. Думаю, мы найдем его уже завтра.

Леон поднялся.

— Как хотите. Я буду готов выехать с самого утра. Спокойной ночи, милорд.

Истмонт не ответил, и он повернулся к Перси. В свете костра старик выглядел уставшим и больным.

— Доброй ночи, старина. Не беспокойся. У меня такое чувство, что мы его найдем.

Солнце еще не взошло, а Леон с Маниоро и Лойкотом уже стояли на обрыве над укрывшимся дымкой тумана озером. Рассвет выдался тихий, безветренный, и неподвижная, застывшая поверхность отливала тусклым оловянным блеском. В сером зеркале воды отражались вытянувшиеся длинными ломкими линиями стайки розовых фламинго. Красота!

— Бвана Самавати думает, что у быка перебита задняя нога, — провожая взглядом фламинго, заметил Леон. — Может быть, это его задержит. — Лойкот, отхаркавшись, сплюнул на черный лавовый песок. Маниоро, поковырявшись в носу, внимательно рассматривал что-то на кончике указательного пальца. На заявление Леона никто из них отзываться не спешил. Сломанная нога — не та причина, которая может остановить разъяренного буйвола или хотя бы серьезно ему помешать. — Бвана Мжигуу хочет идти первым, говорит, этот буйвол — его. Говорит, он его завалит.

Масаи, прозвавшие Истмонта Большой Ногой, встретили последнюю новость столь же радостно, как если бы узнали о смерти близкого друга.

— Может, Мжигуу попадет быку в другую ногу. Вот это его задержит, — задумчиво произнес Маниоро, и Лойкот задергался в пароксизмах смеха.

Леон и сам не выдержал и прыснул. Общее веселье добавило всем настроения.

Позади них из палатки вышел Перси, и Леон оставив масаи на берегу, направился к партнеру. За ночь состояние старика ничуть не улучшилось, лицо было серым, как вода в озере, а хромота стала еще заметнее.

— Доброе утро, Перси. Как спалось?

— Чертова нога всю ночь покоя не давала.

— Кофе готов. — Они вместе зашагали к столовой. — Видел Пенрода в Найроби. Дядя просил передать тебе кое-что.

— Давай.

— Истмонт служил в Южной Африке. Из армии его выставили. За трусость в бою. — Перси остановился. — А дома у него утонула при странных обстоятельствах богатая жена. Отпущен за недоказанностью вины.

Перси постоял задумчиво, потом кивнул:

— Знаешь, я ничуть не удивлен. Подвел его вчера к буйволу на двадцать ярдов. Ближе просто некуда. И он выстрелил в заднюю ногу, потому что трясся от страха.

— А сегодня? Собираешься пустить его первым?

— Ты сам слышал, что он сказал. Вариантов у нас немного, так ведь?

— Хочешь, я его прикрою?

— А на меня ты уже не рассчитываешь? — обиделся Перси.

— Нет, конечно, — поспешил загладить вину Леон. — Ты еще хоть куда.

— Спасибо. Рад слышать. Истмонт — мой клиент, и я сам его прикрою. Хотя, врать не стану, мне будет легче, зная, что ты за спиной. — Из палатки вышел и неуверенно, походкой посаженного на цепь медведя побрел к ним Истмонт. — Доброе утро, милорд, — приветствовал его Перси. — Ну как, готовы свалить вашего буйвола?

Проведя в пути около часа, они добрались наконец до того места, где Перси накануне вечером потерял раненого зверя. Леону оно не понравилось сразу. Кусты были высокие и густые, с узкими проходами, протоптанными носорогами, слонами и буйволами.

Котва, следопыт Перси, служивший у него почти тридцать лет, отыскал и указал на след, почти стертый другими прошедшими за ночь крупными животными. Дальше за дело взялись Маниоро и Лойкот. Три охотника последовали за ними верхом.

Земля была мягкая, песчаная, так что первые две мили прошли легко и быстро. Потом характер почвы стал меняться, песок сменился камнем, на котором копыта почти не оставляли следов. Крови было мало. Высыхая, она чернела, и обнаружить редкие капли среди опавших листьев и веточек становилось все труднее. Всадники старались не мешать масаи, сдерживая коней и со стороны наблюдая за магическими ритуалами следопытов. Еще через час солнце поднялось над холмами и начало припекать. Ветра не было, духота усиливалась. Умолкли даже птицы и насекомые. Тишина давила, грозя разверзнуться и явить то злобное и страшное, что таилось в ней. Буш стал почти непроходимым. Следопыты с трудом протискивались между цепляющимися за одежду ветками.

Наконец Леон остановил коня и, наклонившись к Перси, прошептал:

— Мы слишком шумим. Буйвол слышит нас за милю и уходит. Дальше пойдем пешком.

Все трое спешились. Лошадей стреножили, а чтобы не ржали, на морды им повесили торбы. Сделали по последнему глотку из фляжек. Перед тем как тронуться, Перси дал Истмонту последние инструкции.

— Когда буйвол появится — когда, а не если! — морду он будет держать кверху. Возможно, вы увидите его со стороны. Возможно, вам покажется, что вы ему и не нужны, что его интересует кто-то другой. Не обманывайте себя. Он очень быстр, и нужны ему именно вы. Потом вы увидите его таким огромным, что растеряетесь и не будете знать, куда стрелять. У вас может появиться желание выстрелить куда-нибудь в середину туши. Это будет неправильно. Вы должны стрелять в голову. Нужно поразить его в мозг. Помните, что он задирает нос кверху. Постарайтесь попасть именно в нос. Он влажный и блестящий — отличная мишень. Стреляйте, пока буйвол не свалится. Если не свалится, если уже близко, прыгайте влево. Я буду справа от вас, и тогда вы мне не помешаете. Запомните, влево! Поняли? Прыгать влево.

— Я не ребенок, Филипс, — напряженным голосом ответил Истмонт. — И не разговаривайте со мной как с ребенком.

Нет, — подумал со злостью, Леон, — ты не ребенок. Ты отважный джентльмен, бросивший свой взвод под бурские ружья. И у меня такое чувство, что мы с тобой и сегодня еще повеселимся.

— Прошу извинить, — сказал Перси. — Вы готовы?

Теперь они шли так: впереди — Истмонт, справа от него, почти рядом, Перси и в арьергарде Леон. Ружья заряжены и поставлены на предохранитель. В левой руке Леон держал два запасных патрона. Следопыты в указаниях не нуждались. Их работа приближалась к концу — как только буйвол выскочит из чащи, они должны моментально исчезнуть, чтобы не мешать охотнику и не отвлекать добычу. Масаи шли медленно и молча, общаясь между собой на языке знаков.

Солнце поднималось к зениту. Раскаленный воздух напоминал дыхание ада. Рубашка на спине Истмонта промокла от пота. Леон видел, как капельки одна за другой скатываются по его шее, слышал неглубокое, с присвистом, как у астматика, дыхание. За последний час они сделали не больше двухсот шагов, и напряжение пронизывало воздух статическим электричеством.

Внезапно из чащи долетел отчетливый звук, будто треснула сухая веточка. Следопыты замерли. Лойкот застыл в неловкой позе на одной ноге — другая повисла над землей.

— Что это? — спросил Истмонт, и его голос прозвучал в повисшей тишине подобно корабельной сирене.

Перси схватил его за плечо и с силой сжал пальцы. Потом наклонился к самому уху Истмонта и прошептал:

— Это буйвол. Поднялся и идет к нам. Зацепился рогом за ветку. Он уже близко. Ни звука.

Все молчали, никто не шевелился — словно фигуры в музее восковых фигур. Лойкот по-прежнему стоял на одной ноге. Никто не знал, сколько прошло времени, но секунды растягивались в года. Потом Лойкот осторожно опустил ногу, а Маниоро обернулся и поднял правую руку. Непонятный постороннему плавный, грациозный жест сообщил Леону, что бык двинулся дальше и они могут продолжить преследование.

И снова вперед, шаг за шагом, в полной тишине. Напряжение достигло предела, как натянутая стальная струна. Палец на предохранителе, приклад под мышкой — на то, чтобы вскинуть ружье, прицелиться и выстрелить, Леону хватило бы мгновения. Еще несколько шагов… еще… и вот… Сначала что-то тихое, как дождь по траве, как дыхание ребенка. Он повернул голову влево, и в тот же миг буйвол вырвался из чащи.

Скорее всего зверь сделал петлю, вернулся на собственный след и какое-то время ждал в засаде, за непроницаемой стеной серого кустарника. Он пропустил следопытов и выскочил у них за спиной, черный, как уголь, огромный, словно гранитная скала. Громадные, загнутые кверху рога блестели под солнцем, а расстояние между их острыми, как спица, концами было таково, что даже взрослый мужчина не смог бы дотянуться пальцами сразу до обоих. Костяной нарост в том месте, где они сходились, напоминал скорлупу гигантского грецкого ореха.

— Перси! Слева! — крикнул Леон и вскинул ружье, однако прицелиться не успел — буйвол скрылся за кустами. — Он твой, Перси!

Старый охотник повернулся, занимая позицию для стрельбы, но его движения сковывала покалеченная нога. В какой-то момент она подкосилась, и Перси пришлось, чтобы не упасть, опереться на ружье. Тем не менее он собрался. Леон знал, что с такого расстояния Перси не промахнется. Не может промахнуться. Не должен.

Наверное, он бы и не промахнулся, если бы не Истмонт, о котором все как-то забыли. В тот самый момент, когда Перси потянул за спусковой крючок, нервы у лорда не выдержали напряжения. Он бросил оружие, развернулся и побежал. С выпученными от страха глазами и пепельно-серым лицом лорд помчался по тропинке и даже не заметил стоявшего у него на пути Перси, в которого и врезался всей своей немалой массой. Охотник упал, ударившись о землю сначала плечами, потом затылком. Ружье отлетело в сторону. Истмонт не только не остановился, но, похоже, еще и прибавил и несся теперь прямо на Леона. Ширина тропинки не позволяла разминуться, и Леон попытался удержать его, выставив приклад.

Бесполезно. Остановить объятого ужасом лорда не могло уже ничто. Удар пришелся в середину грудной клетки, и ореховое ложе треснуло у самого цевья. Истмонт, словно и не заметив препятствия, лавиной налетел на Леона, опрокинул его и помчался дальше. Леон шлепнулся на правое плечо. Что-то хрустнуло. Торопливо поднявшись, он обнаружил, что приклад отломился, и отыскал глазами Перси.

Старый охотник пытался встать. Он не только потерял ружье, но и, похоже, не оправился от удара головой о землю. А между тем из чащи вылетел на тропу буйвол. Маленькие, налитые кровью глаза остановились на Перси. Буйвол повернулся и, опустив массивную голову, помчался на человека. Перебитая задняя нога волочилась по земле, однако не мешала быку нестись с быстротой торнадо.

Леон поднял ружье. Приклада не было, и он понимал, что отдача может запросто сломать запястье.

— Перси, ложись! — крикнул он. — Падай!

Перси то ли не услышал, то ли не понял. Он стоял, растерянно тряся головой, пошатываясь, как пьяный, и неуверенно оглядываясь. Леон попытался окликнуть друга еще раз, но не смог издать и звука — горло перехватил страх. Приблизившись к Перси, буйвол помотал головой. На толстой, как ствол дерева, шее бугрились мышцы. Казалось, вся накопившаяся в этом плотном теле сила сосредоточилась в раскидистых, напоминающих полумесяц рогах.

Удар пришелся в спину Перси на уровне почек. В следующий момент бык вскинул голову, насаживая охотника на рога, как на вилку. На глазах у застывшего в изумлении Леона острие длинного костяного «зубца» вышло из живота его друга. Буйвол тряхнул головой, стараясь избавиться от обмякшего тела, и Перси мотнуло влево-вправо. Руки и ноги безвольно вскинулись и упали, как у тряпичной куклы. Леон услышал звук, похожий на тот, что бывает, когда рвется шелк, и понял — это рвутся плоть и кожа. Бык снова дернул головой — Перси, застряв на рогах, превратился для него в досадную помеху. Леон бросился к буйволу, на ходу снимая сломанный «холланд» с предохранителя. Бык стряхнул-таки охотника с рогов и попытался вдавить в землю, упершись ему в грудь твердым как камень наростом. Ребра у Перси защелкали, как сухие прутики под ногой.

Подбежав, Леон упал на колено, прижал стволы к тому месту на могучей шее буйвола, где она соединяется с туловищем, и выстрелил. Вопреки опасениям отдача не вывернула руку и не сломала запястье. Он вообще почти ничего не почувствовал и подумал в первый момент, что патрон дал осечку. Но тут бык пошатнулся и осел, опустив голову. Леон вскочил и, держась подальше от смертельно опасных рогов, выстрелил в упор из второго ствола — теперь уже в голову. Пуля, пробив кость за горбатым наростом, разнесла мозг. Буйвол качнулся вперед и завалился набок. Здоровая задняя нога дернулась конвульсивно, из горла вырвался долгий мучительный рев, и вся эта громадина замерла.

Леон отбросил «холланд» и поспешил к Перси. Старый охотник лежал на спине, раскинув в стороны руки. Глаза его были закрыты. Рана на животе выглядела жутко. Терзая Перси, буйвол разворотил ее настолько, что из кровавой дыры лезли разорванные внутренности. По темному цвету крови Леон понял, что повреждены почки.

— Перси! — позвал он, не трогая друга из опасения причинить ему боль. — Перси!

Раненый открыл глаза и, с усилием сфокусировав взгляд на лице Леона, печально улыбнулся:

— Во второй раз не прошло. В первый одна нога подвела, а во второй уже обе. Теперь мне не подняться.

— Не говори ерунды! — оборвал Леон и сам не узнал свой голос. На глаза навернулись слезы. Что-то влажное побежало по щекам, и он сказал себе, что это всего лишь пот. — Сейчас перевяжем, и я отвезу тебя в лагерь. Все будет хорошо. — Он снял рубашку, скомкал ее и затолкал в рану на животе Перси. Дыра была такая, что в нее вошла бы и еще одна. — Приятных ощущений не обещаю, но тут у тебя течь открылась — надо как-то законопатить.

— Ничего не чувствую, — сказал Перси. — Похоже, все будет легче, чем я представлял.

— Помолчи, старичок. — Леон старался не смотреть в глаза, где уже сгущались тени. — Ну вот. Сейчас я подниму тебя и перенесу на лошадь.

— Нет, — прошептал Перси. — Пусть все закончится здесь. Я готов, ты только помоги мне.

— Я все сделаю. Все, что хочешь, Перси. Ты ведь знаешь.

— Дай мне руку. — Перси потянулся к нему, и Леон крепко сжал его пальцы. Старый охотник закрыл глаза. — Сына у меня не было. Хотел, да не сложилось.

— Я не знал.

Перси открыл глаза.

— Наверно, придется с тобой договариваться.

В глазах мелькнул знакомый огонек. Леон попытался что-то сказать, но в горле засел комок. Он отвернулся, откашлялся. Перевел дыхание.

— Боюсь, старина, я для этого не гожусь.

— По мне никто еще не плакал, — с некоторым удивлением заметил Перси.

— Дерьмо дело.

— Merde, — поправил старик.

— Merde, — повторил за ним Леон.

— А теперь слушай хорошенько… — уже другим тоном заговорил Перси. — Я знал, чем все закончится… Было у меня такое чувство… Я оставил тебе кое-что в сундуке под кроватью. Вернешься в Тандала-Кэмп — посмотришь…

— Я люблю тебя, Перси, старый ты чертяка!

— Мне этого еще никто не говорил. — Свет в голубых глазах начал меркнуть. — Приготовься. Уже скоро. Держи меня за руку. Помоги перешагнуть… — Он зажмурился, но через минуту глаза распахнулись. — Крепче, сынок. Крепче!

Леон сжал пальцы и с удивлением ощутил крепкое ответное пожатие.

— Господи, прости мне прегрешения мои. Отец мой небесный! Я иду!

Перси еще раз хватил ртом воздух. Тело его напряглось и расслабилось, рука в ладони Леона обмякла. Какое-то время Леон еще сидел рядом со старым другом и партнером, не замечая бесшумно подошедших следопытов, потом закрыл невидящие глаза. И тут сидевший у него за спиной Котва вскочил и, потрясая ассегаем, помчался по тропинке.

Осторожно, словно спящего ребенка, Леон взял старика на руки и направился к тому месту, где они оставили лошадей. Не прошел он и пятидесяти шагов, как оттуда донеслись дикие крики.

— Бвана, скорее! Котва убивает Мжигуу! — долетел до него встревоженный голос Маниоро.

Подхватив Перси поудобнее, Леон побежал. За следующим поворотом тропинки ему открылась редкая картина.

Посередине крошечной полянки лежал лорд Истмонт, а вокруг него приплясывал с занесенным для удара ассегаем разъяренный Котва. В ожидании атаки лорд подтянул к груди колени и обхватил руками голову.

— Свинья! — вопил масаи. — Сын свиньи! Ты убил Самавати! Ты не мужчина! Ты оставил его умирать. Он был лучшим из лучших, а ты, ничтожнейший из людей, убил его. И теперь я убью тебя.

Котва попытался ударить съежившегося лорда в спину, Маниоро и Лойкот повисли у него на руках.

— Котва! — Короткий окрик ударил, как выстрел, и масаи замер и посмотрел на Леона полными гнева и боли глазами. — Котва, ты нужен сейчас твоему бване. Его нужно отнести домой. Иди и возьми его у меня. — Несколько секунд масаи непонимающе смотрел на него, потом, когда красный туман ярости рассеялся и взгляд прояснился, выпустил из пальцев ассегай и дернул плечами. Маниоро и Лойкот отступили. Не вытирая катящихся по щекам слез, Котва подошел к Леону, остановился и протянул руки. — Держи его бережно.

Следопыт кивнул и, приняв человека, которому служил чуть ли не всю жизнь, направился к лошадям.

Леон подошел к все еще лежавшему на земле Истмонту и тронул его мыском сапога.

— Поднимайтесь. Все кончено. Вам ничто не угрожает. Вставайте. — Истмонт тихонько заскулил. — Да вставай же, черт бы тебя побрал!

Лорд перевернулся на спину, сел и недоуменно посмотрел на Леона.

— Что случилось? — неуверенно спросил он.

— Вы струсили, ваша светлость. И удрали.

— Я не виноват.

— Расскажите это Перси Филипсу и тем парням, которых вы бросили у Слэнг-Нек. Или, раз уж на то пошло, жене, которую вы утопили в Ульсуотере.

Истмонт то ли притворился, что не слышит брошенных обвинений, то ли в самом деле не понял более чем ясных намеков.

— Я этого не хотел, — пролепетал он. — Я только думал доказать самому себе, что не боюсь. Я ничего не смог с собой поделать. Пожалуйста, постарайтесь меня понять.

— Нет, милорд, я не хочу ничего понимать. Но совет дать могу. Не обращайтесь ко мне больше. Не пытайтесь со мной заговорить. Никогда. Если я еще хоть раз услышу ваше нытье… за последствия не ручаюсь. Могу и шею свернуть. — Леон отвернулся и жестом подозвал Маниоро. — Отведи этого человека в лагерь.

Отдав все необходимые распоряжения, он вернулся к убитому буйволу, осмотрелся и подобрал брошенные обломки «холланда».

Котва все еще ждал на поляне, держа на руках Перси.

— Брат, позволь мне взять у тебя Самавати, ведь он был моим отцом.

Забрав тело у все еще дрожащего следопыта, Леон понес его к лошади.

Вернувшись в лагерь у озера, Леон увидел Макса Розенталя, приехавшего из Тандала-Кэмп на втором автомобиле. Он рассказал немцу о случившемся и распорядился приготовить к отправке и погрузить багаж Истмонта. Вскоре в лагере в сопровождении Маниоро появился и сам лорд, хмурый и подавленный.

— Я отправляю вас в Найроби, — холодно объявил ему Леон. — Макс посадит вас на поезд до Момбасы и закажет место на следующем пароходе в Европу. Все ваши охотничьи трофеи, в том числе и голову буйвола, вышлю, как только они будут готовы. Размах рогов у быка более пятидесяти дюймов, так что вам есть чем похвастать. Поскольку сафари прекращено досрочно, я должен вам некоторую сумму. Платежное поручение будет направлено после того, как я произведу все расчеты. А теперь садитесь в машину и убирайтесь с моих глаз. Мне нужно похоронить человека, которого вы убили.

* * *

Могилу для Перси вырыли на берегу озера, под древним баобабом. Тело завернули в одеяло, опустили на дно глубокой ямы и обложили большими камнями. Потом Леон постоял несколько минут у земляного холмика, а масаи исполнили традиционный танец льва.

Отправив всех в Тандала-Кэмп, он остался в лагере один. Посидел на упавшей ветке под баобабом, полюбовался озером. Под лучами солнца оно снова стало голубым, как глаза старого охотника. Молча попрощался с другом. Если душа Перси еще где-то неподалеку, пусть знает — он думает о нем.

Какое все-таки хорошее место. О лучшем для последнего приюта нечего и мечтать. Пожалуй, он и сам был бы не против провести здесь вечность.

Вернувшись в лагерь, Леон обнаружил, что Макс уже увез Истмонта в Найроби. Что ж, по крайней мере остался его виски, невесело подумал он. Обычно такими словами Перси подводил итог неудавшегося сафари.

Первым делом Леон съездил в Арушу, являвшуюся административным центром Германской Восточной Африки. Представ перед районным амтшрихтером, он дал письменные показания с изложением обстоятельств гибели Перси Филипса и получил свидетельство о смерти.

Прибыв через несколько дней в Тандала-Кэмп, Леон застал нетерпеливо дожидавшихся его возвращения Макса Розенталя и Хенни Дюрана. Оба хотели знать, что ждет их теперь, после смерти Перси, и не придется ли подыскивать новую работу. Леон пообещал дать ответ в самое ближайшее время, после того как прояснит для себя финансовое и юридическое положение компании.

Выпив после долгой дороги целый чайник, он с удовольствием побрился, умылся, переоделся в приготовленную Ишмаэлем чистую, отутюженную одежду и в какой-то момент поймал себя на том, что подсознательно оттягивает визит в палатку Перси. Старик всегда был человеком скрытным в том, что касалось частной жизни, и Леон чувствовал себя так, словно собирался совершить святотатство. В конце концов, повторяя, что этого хотел сам Перси, Леон все же подавил сомнения и направился к стоящей на холме тростниковой хижине, последние сорок лет служившей домом старому охотнику. У входа снова заколебался и посидел немного на веранде, вспоминая те славные вечера, когда они, устроившись уютно в тиковых креслах с кожаными подушками и вырезанными в подлокотниках подстаканниками, проводили часы в неспешных беседах за стаканом виски. Потом он поднялся и подошел к двери. Она открылась от легкого толчка — Перси никогда не запирал ее на замок.

Внутри было прохладно и сумрачно. В передней комнате — книжные стеллажи вдоль стен. На полках сотни книг, главным образом посвященных Африке. Леон подошел к центральному стеллажу и снял автобиографическую книгу Перси Самавати Филипса, «Солнце и гроза над Африкой». Леон читал ее не раз, но и теперь с удовольствием перелистал страницы, полюбовался иллюстрациями. Потом поставил книгу на место и прошел в следующую комнату, спальню. Бывать здесь ему еще не доводилось. Переступив порог, он остановился и огляделся. На стене — распятие. Леон улыбнулся и покачал головой:

— Ах ты, старый хитрец! Я всегда считал тебя упертым атеистом, а ты, оказывается, все время был тайным католиком.

По-монашески строгая, без каких-либо украшений, спальня отражала характер Перси. И все же одно украшение Леон обнаружил. Это был старый, раскрашенный вручную дагерротип с напряженной, одетой, вероятно, в свои лучшие воскресные одежды парой. Женщина держала на коленях ребенка неопределенного пола. Мужчина рядом с ней, несмотря на густые бакенбарды, выглядел точной копией Перси. Родители, подумал Леон, а малыш скорее всего сам Перси.

Он опустился на краешек кровати. Матрас был жесткий, словно бетонный, одеяла тонкие, прохудившиеся. Пошарив под кроватью, Леон нащупал походный стальной сундучок и попытался его вытащить. Сундучок шел тяжело, как будто зацепился за что-то, и Леон опустился на колени — посмотреть, в чем дело.

— Бог мой, — пробормотал он. — А я-то ломал голову, что ты с ними сделал. — Попыхтев, Леон извлек на свет пару отличных слоновьих бивней, тех самых, которые добыл в своей первой большой охоте. — Значит, ты их все же не продал, а припрятал.

Снова сев на кровати, Леон по-хозяйски поставил ноги на бивень и откинул крышку сундука.

Внутри лежали все сокровища и ценности Перси, от паспорта до чековой книжки, от коробочки с запонками до выцветших старых фотографий. Здесь хранились и аккуратно перевязанные ленточкой документы. Леон снова улыбнулся, заметив подборку газетных вырезок, посвященных недавнему большому сафари. Рядом лежал сложенный вдвое и запечатанный красным воском документ, на котором большими буквами было написано: ЛЕОНУ КОРТНИ — ВСКРЫТЬ В СЛУЧАЕ МОЕЙ СМЕРТИ.

Подержав документ на ладони, Леон вынул из ножен на поясе охотничий нож, аккуратно срезал печать и развернул плотный лист.

Вверху стояло одно слово — ЗАВЕЩАНИЕ. Взгляд скользнул вниз. Документ был подписан самим Перси и двумя свидетелями, бригадным генералом Пенродом Баллантайном и бароном Хью Деламером.

Более надежных свидетелей отыскать было трудно. Леон расправил бумагу и внимательно прочитал завещание. Суть документа сводилась к следующему: Перси оставлял все свое состояние, без исключения, партнеру и другу, Леону Райдеру Кортни. Коротко, четко и ясно.

Гораздо больше времени потребовалось, чтобы оценить истинный размер последнего дара Перси. Леон перечитал завещание трижды, но ситуация не прояснилась. Оружие и охотничье оборудование тянули по меньшей мере на пятьсот фунтов, а ведь были еще огромные бивни, которые он использовал вместо подставки для ног. Впрочем, цена наследства Леона не интересовала; куда важнее был сам факт дара, выраженные им признательность и благодарность.

Спешить было некуда, и Леон посидел еще немного, изучая документ. Потом взял сундучок, вышел с ним на веранду, где было светлее, и уселся в любимое кресло Перси.

— Погрею для тебя, старина, — пробормотал он в свое оправдание и принялся за дело.

С документацией у Перси был полный порядок. Леон открыл кассовую книгу и чуть не присвистнул от удивления, увидев, какие суммы хранились на счетах его партнера в местном отделении «Барклайз банк». Общая их сумма превышала пять тысяч фунтов стерлингов. Благодаря Перси он стал состоятельным человеком.

И это еще не все. В той же стопке Леон обнаружил документы на владение земельными участками и недвижимостью не только в Найроби и Момбасе, но и в родном городе Перси, Бристоле, в Англии. Как оценить их стоимость, он не знал.

А вот разобраться с консолями, пятипроцентными государственными облигациями, выпускаемыми правительством Великобритании, самыми надежными инвестиционными бумагами из всех существующих в природе, оказалось гораздо легче. Их номинальная стоимость равнялась двенадцати с половиной тысячам фунтов. Один лишь ежегодный доход составлял более шестисот фунтов. Весьма и весьма приличная сумма.

— Ну, Перси! Кто бы мог подумать! И откуда только, черт возьми, это все взялось?

Стемнело. Леон вернулся в переднюю комнату, зажег лампы и взялся за работу — сортировать документы, просматривать счета. За полночь, позевывая от усталости, он прошел в спальню, вытянулся на кровати и расправил москитную сетку. Жесткий матрас раскрыл объятия усталому телу.

— Хорошо, — пробормотал Леон, впервые за время странствий чувствуя себя почти как дома.

На рассвете его разбудили дрозды. Спустившись вниз, к подножию холма, Леон нашел в столовой Макса Розенталя и Хенни Дюрана. Оба заметно нервничали. Ишмаэль уже приготовил завтрак, но ни тот ни другой ни к чему не прикоснулись. Леон сел во главе стола.

— Можете расслабиться и не дергаться. Да берите яичницу с беконом, пока не остыла, а то Ишмаэль устроит скандал. «Сафари Кортни и Филипса» остается в бизнесе. Все по-прежнему, никаких перемен. Ваша работа остается за вами. Обязанности те же, что и прежде.

Позавтракав, Леон забрался в «воксхолл». Маниоро покрутил ручку, потом они с Лойкотом заняли места сзади, и все трое покатили в город. Первую остановку сделали у небольшого, крытого тростником здания позади официальной резиденции губернатора, служившего нотариальной конторой. Нотариус заверил свидетельство о смерти Перси Филипса и его завещание, после чего Леон расписался в толстенной книге.

— Как у душеприказчика мистера Филипса у вас есть тридцать дней для подачи документов на оценку наследства, — сообщил нотариус. — Потом нужно будет заплатить налог, и лишь затем наследники смогут вступить в свои права.

Леон даже открыл рот от изумления.

— Уж не хотите ли вы сказать, что мертвые обязаны платить налог?

— Именно так, мистер Кортни. Это налог на наследство. Два с половиной процента.

— Сущий грабеж и наглое вымогательство, — проворчал Леон. — А если я откажусь платить?

— Тогда мы наложим арест на имущество да еще и упрячем вас за решетку.

Кипя от возмущения, Леон проехал через ворота своего бывшего полка. Оставив машину перед штабом, взбежал по ступенькам, кивнул откозырявшим ему часовым и направился в комнату дежурного. За столом сидел новый адъютант, в котором Леон с удивлением узнал Бобби Сэмпсона.

— Такое впечатление, что все вокруг растет, — заметил он, имея в виду капитанские звездочки на эполетах приятеля. — Даже низшие формы жизни.

Пару секунд Бобби тупо таращился на него, потом выскочил из-за стола и радостно протянул руку.

— Леон, ах ты, чертяка! Творение красоты — радость на века. Даже не знаю, что сказать.

— Ты уже все сказал, Бобби.

— Ладно, рассказывай. Чем занимался последнее время? Мы ведь сто лет не виделись.

Несколько минут они оживленно обменивались новостями, потом Леон вздохнул:

— Бобби, мне бы повидать генерала.

— Не сомневаюсь, что он с радостью пойдет навстречу твоим желаниям. Подожди здесь, а я быстренько с ним переговорю.

Через несколько минут капитан Сэмпсон вернулся и проводил Леона в кабинет командира полка.

Пенрод поднялся навстречу племяннику и, пожав ему руку, указал на стул.

— Твой визит для меня в некотором роде сюрприз. Не ждал тебя в Найроби до следующего месяца. Что случилось?

— Перси умер, сэр, — ответил Леон и не смог продолжить — голос отказался повиноваться.

Пенрод тоже заговорил не сразу. Некоторое время он молча смотрел перед собой, потом вышел из-за стола, шагнул к окну и, сцепив руки за спиной, уставился на пустой плац. Постояв так пару минут и не произнеся ни слова, генерал вернулся на место.

— Рассказывай, — коротко бросил он.

Леон рассказал, а когда закончил, Пенрод задумчиво кивнул:

— Перси чувствовал что-то. Перед тем как уехать из города, попросил меня об одолжении — засвидетельствовать завещание. Ты знал об этом?

— Да, дядя. Перси сам сказал мне, где его найти. Я уже сходил к регистратору.

Генерал поднялся и надел фуражку.

— Рановато еще, но Перси заслужил, чтобы его помянули. Идем.

В столовой, если не считать бармена, никого не было. Пенрод заказал выпивку. Сели за столик в углу, по традиции резервируемый для старших офицеров и их гостей. Поговорили о Перси, об обстоятельствах его смерти.

— Что намерен делать дальше? — спросил наконец генерал.

— Перси оставил все мне, так что собираюсь продолжать его бизнес. Не хотелось бы, чтобы такое дело заглохло.

— Что ж, я рад, хотя у меня, как ты понимаешь, есть на то свои причины, — одобрительно кивнул Пенрод. — Название компании ты, полагаю, изменишь.

— Уже изменил, дядя, и зарегистрировал сегодня утром у нотариуса.

— «Сафари Кортни»?

— Нет, сэр. «Сафари Филипса и Кортни».

— Значит, его имя сохранил. И поставил на первое место, перед своим.

— Прошлый раз порядок определила монета, но Перси всегда хотел, чтобы было так, как есть сейчас. Он много для меня сделал, и это самое малое, чем я могу отблагодарить его.

— Молодец. Ты поступил правильно. Что ж, у меня для тебя хорошие новости. Похоже, без дела ты не останешься. Принцесса Изабелла сделала твоей фирме прекрасную рекламу. После возвращения из Африки у нее был разговор с другом семьи, графом Отто фон Мирбахом, и она порекомендовала ему обратиться к тебе. Граф согласился с расценками, которые я выслал ему от имени Перси, и перевел требуемую сумму на ваш банковский счет. Он также подтвердил, что прибудет в Британскую Восточную Африку со всей своей свитой в начале следующего года. Продолжительность сафари — шесть месяцев.

Помешивая лед в стакане, Леон пожал плечами:

— Теперь, когда Перси нет, это не так уж и важно.

— Выше голову, мой мальчик. Фон Мирбах привезет с собой пару опытных образцов своих летательных машин. Наверное, хочет испытать в условиях тропиков. Утверждает, что собирается использовать аэропланы для перевозки почты, а во время сафари намерен выслеживать с них добычу. По крайней мере так говорится вслух, однако, принимая во внимание его связи с армией, позволю подозревать нечто большее. Думаю, граф планирует произвести воздушную разведку нашей приграничной территории с точки зрения возможного военного вторжения. Так или иначе, тебе предоставляется прекрасная возможность не только полетать под облаками, но и добыть для меня полезную информацию. А теперь допивай, и давай вернемся в кабинет. Дам тебе копию присланного Мирбахом подтверждения. Такой длинной телеграммы я еще не видел — двадцать три страницы с перечислением всего того, что потребуется для сафари. Полагаю, одно только это обошлось ему в изрядную сумму.

Когда немецкий грузовой пароход «Зильберфогель» бросил якорь в бухте Килиндини, Леон ждал на берегу и отправился к нему с первым же лихтером. На палубе его встречали пять пассажиров — инженер и группа механиков, высланных графом Отто фон Мирбахом в качестве авангарда.

Старший группы представился Густавом Килмером. Это был плотный здоровяк лет пятидесяти, с тяжелым подбородком и коротко подстриженными, жесткими седыми волосами. В ожидании разгрузки он пригласил Леона выпить пива в пассажирском салоне.

За столом, с кружкой в руке, Густав прошелся по списку груза, хранящегося в трюмах «Зильберфогеля». Груз этот состоял из пятидесяти шести громадных контейнеров общим весом в двадцать восемь тонн. Были еще две тысячи галлонов специального авиационного топлива в пятидесятигаллоновых бочках, тонна смазочного масла для роторных двигателей и, наконец, три автомобиля, стоявших под зеленым брезентом на задней палубе. Два грузовика, объяснил Густав, и открытая машина для охоты, разработанная им совместно с графом Отто и построенная на заводе в Вискирхе.

Разгрузка заняла три дня. Лихтеры безостановочно сновали между пароходом и берегом, где груз принимали Макс Розенталь и Хенни Дюран. Двести чернокожих носильщиков перетаскивали ящики и бочонки к грузовым вагонам, стоявшим на железнодорожной станции Килиндини.

Когда с парохода доставили три автомобиля, Густав первым делом проверил, не пострадали ли они за время морского путешествия. Леон с любопытством наблюдал за работой немца. Таких больших и мощных грузовиков видеть ему еще не приходилось. Один из них был оборудован тысячегаллоновой цистерной с топливом для аэропланов и автомобилей, а между ней и водительским сиденьем нашлось место для компактной мастерской. Имея в своем распоряжении такую мастерскую, сказал Густав, весь парк техники можно обслуживать в полевых условиях.

И все же самое сильное впечатление произвел на Леона открытый автомобиль, построенный специально для охоты. Такой красивой машины он еще не видел. Мягкие кожаные сиденья, встроенный коктейль-бар, стойки для оружия, мощный шестицилиндровый двигатель в сто лошадиных сил, спрятанный под вытянутым сияющим капотом, — все это сливалось в симфонию инженерного гения.

К этому времени Густав уже подпал под мальчишеское обаяние не скупившегося на искренние похвалы и проявлявшего неподдельный интерес британца и предложил ему место рядом с собой на время путешествия в Найроби.

В конце концов основной груз отправили по железной дороге в сопровождении Хенни и Макса. Натужно пыхтя, состав отошел от станции в направлении прибрежных холмов. Густав и его люди расселись по машинам. Леон занял пассажирское место. Поездка стала для него истинным удовольствием — к сожалению, слишком коротким. Покачиваясь на мягких фирменных рессорах, он сидел на кожаном сиденье, куда более удобном, чем кресла на веранде в клубе «Мутайга», и с изумлением посматривал на спидометр — на немногих ровных и прямых участках дороги автомобиль разгонялся до семидесяти миль в час!

— Еще недавно многие всерьез доказывали, что человек не в состоянии физически выдержать такие скорости, — заметил с усмешкой Густав.

— Дух захватывает, — признался Леон.

— Попробовать не хочешь? — великодушно предложил инженер.

— Полжизни отдал бы.

Немец рассмеялся и, съехав на обочину, поменялся с Леоном местами.

В Найроби они прибыли почти на пять часов раньше товарного поезда и уже стояли на платформе, когда состав подтянулся к станции под пронзительный свист гудка. Машинист отвел вагоны на запасной путь, где им предстояло простоять до утра в ожидании разгрузки. Леон заранее договорился с местным владельцем тягача о доставке груза к конечному пункту.

Следуя полученным из Германии детальным инструкциям, Леон построил большой ангар с брезентовой крышей под мастерскую и склад. Разместилось это сооружение на унаследованном от Перси земельном участке, примыкавшем к полю для поло, которое Леон намеревался использовать под строительство взлетно-посадочной полосы для аэроплана, лежавшего пока еще в заколоченных контейнерах.

Наступили горячие денечки. В одной из телеграмм Отто фон Мирбах подробно расписал, какие бытовые условия должны быть созданы для него и его спутницы. В частности, в каждом лагере надлежало построить примыкающие друг к другу апартаменты, весьма просторные и роскошные, по местным меркам. Мебель для них, включая кровати, шкафы и комоды, находилась в одном из контейнеров. Фантазии от Леона не требовалось — ему надлежало лишь четко следовать инструкциям. К распоряжениям относительно организации питания прилагался полный набор посуды и столовых приборов, а также две серебряные люстры, по двадцать фунтов каждая, расписанные сценами охоты на оленя и кабанов. Прекрасную посуду из тончайшего, едва ли не прозрачного, фарфора и хрупкого хрусталя украшал золотой герб Мирбахов — сжатая в кулак рука в тяжелой рыцарской перчатке сжимает меч, и девиз — «Durabo!» — на знамени под ним. «Выжить!» — перевел с латыни Леон. Тот же мотив присутствовал и на белых кружевных скатертях.

Напитки поместились в двести двадцать ящиков: отборное шампанское, вина и ликеры. Еще пятьдесят ящиков занимали банки и бутылки с изысканными деликатесами: соусами, приправами и специями вроде шафрана, фуа-гра из Лиона, вестфальской ветчиной, копчеными устрицами, датской селедкой, португальскими сардинами в оливковом масле, гребешками в рассоле и русской белужьей икрой. Макс Розенталь, увидев все это изобилие, просто онемел от восторга.

Что касается Леона, то его внимание привлекли шесть больших сундуков, на которых было написано: «Фрейлейн Ева фон Вельберг. НЕ ОТКРЫВАТЬ ДО ПРИБЫТИЯ ВЛАДЕЛИЦЫ». Один из них, самый большой, при разгрузке, однако, раскрылся, и из него вывалилась целая коллекция великолепнейших платьев и обуви — буквально на все случаи жизни. Каждый предмет был аккуратно упакован в бумагу. Подобрав с земли выскользнувшее из пакета нечто шелковое и воздушное, Леон ощутил манящий, эротический аромат, пробудивший в нем далекие от возвышенных желания и смутные, волнующие образы. Решительно подавив и то и другое, он приказал Максу сложить все на место, починить и заново запечатать крышку сундука.

В последующие недели Леон, поручив Максу и Хенни заниматься практическими делами, едва ли не каждый свободный час проводил в ангаре, где Густав с помощниками собирал два аэроплана. Работал немец аккуратно, ничего не упуская. На каждом ящике было написано, что там находится, а потому открывали их в строгой последовательности. День заднем на глазах у Леона разрозненные детали — стойки, колеса, крылья, фюзеляж — медленно складывались воедино, как кусочки мозаики, принимая постепенно узнаваемую форму. Когда Густав закончил наконец сборку, Леона поразили размеры аэропланов. Длина фюзеляжа составляла шестьдесят пять футов, размах крыльев — сто футов. Корпус покрывала ткань, обработанная каким-то производным целлюлозы, придавшим ей прочность стали. Раскрашены обе машины были по-разному, но одинаково ярко и весело: первая — в шахматную клетку с алыми и черными квадратами, вторая — в золотую, с черным, полоску. Одну Отто Мирбах окрестил «Das Schmetterling» — «Бабочка», другую назвал «Das Hummel» — «Шмель».

Затем наступила очередь устанавливать двигатели. На каждый аэроплан приходилось по четыре семицилиндровых роторных мотора мощностью в двести пятьдесят лошадиных сил каждый. Закрепив двигатели на испытательных стендах, изготовленных из тиковых железнодорожных шпал, Густав запустил первые четыре. Рев их достиг даже расположенного в нескольких милях от лагеря клуба «Мутайга», и вскоре возле ангара, как мухи у дохлого пса, собрались едва ли не все столичные бездельники. Поскольку их шумное присутствие не только раздражало, но и серьезно мешало работе, Леон поручил Хенни обнести участок ограждением из колючей проволоки, чтобы любопытствующие пялились на заморские диковинки издалека.

Проверив и отрегулировав двигатели, Густав объявил, что готов установить их на плоскости машин. Двигатели по одному поднимали лебедкой на установленные рядом с крыльями козлы, потом механики под командой самого Густава подтаскивали их к нужному месту и приворачивали болтами к плоскостям — по два на каждую.

Сборочные работы заняли ровно три недели.

— Теперь их нужно проверить, — сказал Густав.

— Вы будете на них летать? — с трудом сдерживая волнение, спросил Леон.

Инженер, к его разочарованию, покачал головой:

— Nein! Я не сумасшедший! Летать на этих мудреных штуках умеет только граф Отто. — Заметив огорчение на лице молодого британца, Густав попытался немного его утешить. — Я буду испытывать их на земле, и ты можешь посидеть рядом со мной в кабине.

На следующее утро Леон поднялся по лесенке в просторную кабину «Бабочки». Густав — в длинной черной кожаной куртке, кожаном шлеме и сдвинутых на лоб защитных очках — поднялся следом и занял свое место. Прежде всего он показал Леону, как пристегиваться, потом, взявшись за ручки управления, пошевелил рулями высоты и поворота и проверил элероны. Убедившись, что все работает, инженер дал сигнал помощникам и приступил к предполетной проверке систем. Наконец все четыре двигателя заработали, и Густав поднял большой палец, показывая, что тормозные колодки можно убрать.

Сосредоточенный и уверенный, словно музыкант, посаженный за кафедральный орган, он двинул рукоять газа, и «Бабочка» медленно и торжественно выкатилась из ангара навстречу яркому африканскому солнцу. Несколько сотен зевак за колючей проволокой встретили ее появление восторженными криками. Сопровождаемая механиками, покачиваясь и подпрыгивая на неровностях, «Бабочка» сделала четыре круга по периметру поля и остановилась.

Заметив, что спутник загрустил, Густав наконец сжалился над ним и, перекрывая шум двигателей, прокричал:

— Садись! Берись за рычаги! Посмотрим, сможешь ли ты с ней справиться.

Леон с готовностью пересел на его место и взялся за норовисто подрагивающие рукоятки. Наблюдая за тем, как быстро он овладевает искусством управления, как четко улавливает тонкие нюансы контроля, немец одобрительно кивал:

— Ja, моя пташка умеет распознавать тех, кто ее уважает и бережет. Помяни мое слово, ты скоро ею овладеешь.

Наконец вернулись в ангар. Спустившись по лесенке на землю, Леон привстал на цыпочки и нежно погладил клетчатый нос «Бабочки».

— Когда-нибудь я полечу на тебе, моя красавица, — прошептал он. — Вот увидишь.

Сзади подошел Густав, и Леон, воспользовавшись моментом, задал давно не дававший ему покоя вопрос.

— Что это такое? — Он показал на крючья и скобы под крыльями с обеих сторон фюзеляжа. — Для чего они нужны?

— Это для бомб, — простодушно объяснил инженер.

Леон постарался не выдать волнения.

— А… конечно… — протянул он, делая вид, что такого рода вещи не вызывают у него особенного интереса. — И сколько она может нести?

— Много! — с гордостью ответил Густав. — Машина очень мощная. Чтобы было понятней, постараюсь перевести в ваши английские меры. Этот аэроплан поднимает бомбы общим весом в две тысячи фунтов, команду из пяти человек и полные баки топлива. В час он делает сто десять миль, достигает высоты в девять тысяч футов, пролетает пятьсот миль и потом еще возвращается на базу.

— Вот это да! Замечательно! — восхитился Леон.

Густав любовно провел ладонью по фюзеляжу. С такой же нежностью он, наверное, гладил свою дочурку, если она у него была.

— В мире нет машины, которая могла бы с ней сравниться, — с хвастливой ноткой заявил он.

В полдень следующего дня Пенрод Баллантайн отправил в военное министерство телеграмму с рабочими характеристиками экспериментальной модели нового германского самолета «Мирбах Марк».

Теперь перед Леоном стояла еще задача: подобрать место и подготовить четыре взлетно-посадочные полосы, по одной на каждой из находящихся на значительном удалении друг от друга охотничьих стоянок. Граф Отто дал четкие указания относительно их характеристик, включая длину и положение относительно направления преобладающих в это время года ветров. Подыскав подходящие по размерам площадки, Леон выверил угол наклона с помощью теодолита и разметил полосы колышками. Тем временем Хенни Дюран привлек из окрестных деревень несколько сотен рабочих, которым предстояло корчевать деревья и выравнивать полосы. Встречавшиеся на пути термитники подрывали динамитом, многочисленные норы и овражки засыпали землей. Когда все было готово, Леон выложил по периметру полос пережженный лайм, чтобы их было видно с воздуха. В начале каждой полосы он поставил по ветроуказателю. Наполненные ветром флажки гордо реяли на деревянных мачтах.

Пока Хенни обустраивал аэродромы, Макс Розенталь, следуя детальным указаниям своего хозяина, занимался строительством временных лагерей. Леон постоянно курсировал между площадками и городом, обеспечивая одного и второго всем необходимым для подготовки к встрече гостей. Время летело незаметно. В конце концов они все же уложились в график, закончив работы едва ли не накануне того памятного дня, когда океанский лайнер с графом Отто фон Мирбахом бросил якорь в бухте Килиндини.

Леону стоило немалых сил получить место на лоцманском катере, вышедшем из лагуны Килиндини навстречу появившемуся на горизонте германскому пассажирскому лайнеру «Адмирал». Погода выдалась тихая, море было спокойное, так что перебраться с катера на пароход не составило большого труда. Поднявшись на борт, он едва не столкнулся с преградившим ему дорогу помощником капитана. Впрочем, услышав имя графа фон Мирбаха, немец моментально смягчился и даже лично проводил Леона на мостик.

Леон узнал своего клиента с первого взгляда — Кермит описал его очень точно. Граф стоял у поручня, потягивая «Кохибу» и беседуя о чем-то с капитаном, слушавшим его с подобострастным видом. Отто фон Мирбах был единственным из пассажиров, кому разрешили находиться на мостике во время сложных маневров громадного лайнера в бухте. Понаблюдав за ним пару минут, Леон подошел и представился.

Граф был крупным, крепким как дуб мужчиной в элегантном кремовом костюме. Состоявший, казалось, из одних мускулов, он держался с высокомерной самоуверенностью человека, обладающего безграничной властью и огромным состоянием. Его нельзя было назвать симпатичным в привычном смысле этого слова, а резкие черты свидетельствовали о жесткости и неуступчивости. Полученный на дуэли шрам пересекал щеку от уголка рта до уха, отчего правая сторона лица как будто застыла в кривой, недоброй ухмылке. Живые, постоянно настороженные бледно-зеленые глаза светились умом. В левой руке граф держал белую панаму, так что голова с густыми, коротко подстриженными рыжими волосами оставалась непокрытой.

Тот еще мерзавец, подумал Леон и, вынеся такое суждение, подошел к графу.

— Имею ли я честь обратиться к графу Отто фон Мирбаху? — спросил он, ограничившись легким кивком.

— Имеете. Позвольте спросить, кто вы такой? — поинтересовался, в свою очередь, граф.

Голос у него был зычный, тон — командный.

— Леон Кортни, сэр, ваш охотник. Добро пожаловать в Британскую Восточную Африку.

Граф одарил его благосклонной улыбкой и протянул руку, здоровенную, крепкую, с золотистыми веснушками и короткими рыжеватыми волосками. На третьем пальце было золотое кольцо с крупным белым брильянтом. Леон знал, какое испытание его ждет, и приготовился.

— Давно жду встречи с вами, Кортни. Мистер Кермит Рузвельт и принцесса Изабелла фон Гогенцоллерн много о вас рассказывали. — Ладонь как будто попала в тиски, и Леону понадобились все силы, чтобы выдержать давление железных пальцев. — Оба самого высокого мнения о вас. Надеюсь, вы меня не подведете, ja?

Английским граф владел в совершенстве.

— Не подведу, сэр. Полагаю, у нас есть все основания надеяться на лучшее. Я выписал на ваше имя несколько лицензий, однако мне нужно знать, какая дичь интересует вас в первую очередь. Слоны? Львы?

Граф разжал наконец пальцы, и кровь устремилась в побелевшую ладонь. Леон с трудом удержался, чтобы не помассировать руку. В бледно-зеленых глазах немца блеснуло уважение — пальцы у него тоже онемели, но виду он не подавал.

— А вы неплохо говорите по-немецки, — заметил фон Мирбах. — Что касается вашего вопроса. Прежде всего меня интересуют крупные звери, в том числе слоны и львы. Особенно последние. Мой отец был послом в Каире в то время, когда Китченер воевал с Махди, и имел возможность охотиться в Абиссинии и Судане. В моем охотничьем домике в Шварцвальде много львиных шкур, да все они старые и побиты молью. Слышал, черные здесь охотятся на львов с одним копьем. Это правда?

— Да, сэр. У масаи и самбуру такую охоту устраивают для проверки молодых воинов на смелость и мужество.

— Я хотел бы лично посмотреть, как это происходит.

— Я договорюсь.

— Хорошо, но мне хотелось бы также добыть несколько пар приличных слоновьих бивней. Скажите, Кортни, какой из здешних зверей, на ваш взгляд, самый опасный? Слон или лев?

— Как говорят старые охотники, самый опасный зверь тот, который тебя убивает.

— Ja, понимаю. Типично английская шутка. — Граф коротко хохотнул. — А вы сами как считаете?

Перед глазами встала яркая, словно это было вчера, картина: кривой черный рог, торчащий из живота Перси Филипса. Леон помрачнел.

— Буйвол. Раненый буйвол, вот самый опасный зверь.

— Похоже, для такого вывода у вас есть серьезные основания. Это ведь не очередная английская шутка, nein?

— Нет.

— В таком случае мы будем охотиться и на слонов, и на буйволов, но в первую очередь на буйволов.

— Вы, конечно, понимаете, сэр, что хотя я сделаю все возможное, дабы помочь вам добыть трофеи, мы имеем дело с дикими животными и многое зависит от удачи?

— Мне удача никогда не изменяла, — ответил граф Отто, и это его заявление прозвучало не похвальбой, а констатацией факта.

— Сэр, это очевидно даже для самых неискушенных.

— К числу которых вы, мистер Кортни, явно не принадлежите.

Подобно двум боксерам-тяжеловесам в начале первого раунда, они улыбались и обменивались репликами-выпадами, оставаясь в то же время настороже, оценивая, прощупывая друг друга, улавливая малейшие нюансы в том заряженном токе, что наполнил пространство между ними.

А потом Леон уловил вдруг в теплом тропическом воздухе легкий аромат парфюма. Пленительный, колдовской аромат, вошедший в него в тот самый миг, когда он поднял с земли шелковую вещицу, выпавшую из раскрывшегося сундука. Взгляд графа Отто ушел чуть в сторону, скользнув над плечом, и Леон, следуя за ним, обернулся.

Это была она. Он ждал встречи с ней с того дня, когда прочитал письмо Кермита, и все же оказался не готов. В груди что-то затрепетало, как будто там ожила и попыталась вырваться из клетки ребер маленькая птичка. Дыхание сбилось. Кермит описал ее несколькими скупыми словами и не ошибся только в одной детали. Необычайные, поразительной ясности, глаза с заворачивающимися вверх внешними уголками — Леон не решился бы назвать их ни голубыми, ни сизо-серыми — были широко расставлены и окаймлены длинными густыми ресницами. Лоб широкий, подбородок четкой, тонкой лепки. Губы полные, и когда она улыбнулась, они слегка приоткрылись, позволяя увидеть ослепительно белую полоску зубов. Свои роскошные черные волосы она убрала со лба под модную, небрежно сдвинутую набок шляпку, но пара мягких локонов выбились из-под заколок и легкомысленно вились над розовыми ушками. Она была довольно высокая, почти по плечо Леону, однако он мог бы без труда обвить ее талию одной рукой.

Короткие, с буфами, рукава бархатной блузы позволяли любоваться тонкими, но не слабыми руками, руками наездницы. Длинные, сужающиеся к кончикам пальцы с перламутровыми ноготками и изящной формы ладони выдавали артистическую натуру. Из-под длинных свободных юбок выступали заостренные мысочки сапожек для верховой езды. Ножки под дорогой змеиной кожей, вероятно, были не менее изящными, чем ладони. По крайней мере такими представлял их Леон.

— Ева, позволь представить тебе герра Кортни. Он охотник и будет заботиться о нас в этом небольшом африканском приключении. Герр Кортни, познакомьтесь — Ева фон Вельберг.

— Мое почтение.

Она улыбнулась и протянула правую руку — ладонью вниз. Леон поклонился и, взяв ее, поднес почти к самым губам. Потом выпрямился и отступил на шаг. Она задержала взгляд лишь на мгновение дольше. В глубине ее синих, как озера, глаз таилось нечто загадочное, трудно уловимое, многозначительное.

Она отвернулась сказать что-то графу, и Леон ощутил в себе нечто никогда прежде его не посещавшее и потому совершенно незнакомое. Это была удивительная, странная смесь восторга и сожаления, счастливого обретения и тяжкой утраты. В один короткий миг он как будто открыл для себя неизмеримую ценность чего-то и тут же лишился этого. Когда граф по-хозяйски положил ей на талию широкую, с рыжими волосками, руку и Ева, прильнув к нему, улыбнулась в ответ, Леон понял, что ненавидит его, но в этой ненависти ощущался горьковато-приятный привкус, схожий с тем, что оставляет в горле жженый порох.

Багаж графа Отто и его прекрасной спутницы состоял из нескольких сундуков и контейнеров с винтовками, ружьями и боеприпасами, так что доставка его на берег не заняла много времени. Все остальное было выслано заранее. Ящики быстро перегрузили на стоявший наготове грузовик. Отдав необходимые распоряжения, граф подошел к своим служащим, выстроившимся в шеренгу в ожидании господина. Мирбах приветствовал их с той снисходительной сердечностью, с которой отец обращается к несмышленым детишкам. Каждого назвал по имени, для каждого нашел какие-то особенные слова. Они, в свою очередь, вели себя как щенки, удостоившиеся хозяйской ласки, и только что не помахивали хвостиками: смущенно улыбались, кланялись и бормотали слова благодарности. Было очевидно, что граф для них почти то же, что и сам Господь.

Обойдя строй, граф повернулся к Леону:

— Представьте ваших помощников.

Леон подозвал Хенни и Макса. Мирбах и к ним обратился в той же дружелюбно-покровительственной манере. Этот человек определенно умел располагать к себе людей и завоевывать доверие, но Леон понимал, что стоит кому-то рассердить его, не исполнить его приказание, как радушие и снисходительность обернутся безжалостной суровостью.

— Sehr gut meine Kinder.[4] А теперь отправимся в Найроби, — объявил граф.

Механики, Хенни, Макс и Ишмаэль забрались в кузов, Густав сел за руль, и тяжелый грузовик тронулся с места.

— Кортни, поедете со мной. Фрейлейн фон Вельберг сядет впереди, а вы устраивайтесь сзади. Будете показывать дорогу и знакомить нас с местными достопримечательностями.

Мирбах помог Еве разместиться на переднем сиденье, укрыл ей ноги шерстяной накидкой, вручил защитные очки и тонкие лайковые перчатки, чтобы солнце не обожгло нежные ручки, завязал под подбородком шелковый шарфик, чтобы шляпку не сорвало ветром, проверил оружие, стоявшее в пирамидке за шоферским сиденьем, сел за руль, опустил очки и завел двигатель. Мотор взрыкнул, и они устремились вдогонку за грузовиком. Ехал граф быстро, демонстрируя при этом безупречное мастерство вождения. Наблюдая исподтишка за Евой, Леон видел, как напрягается ее лежащая на бортике рука и белеют костяшки пальцев, когда граф, не снижая скорости, проходил крутой поворот или машина начинала подпрыгивать на ухабах, но при этом выражение лица молодой женщины оставалось неизменно спокойным.

Дорога повернула в сторону от океана, и теперь им все чаще встречались стада газелей и антилоп. Восхищенная их быстротой и грацией, Ева смеялась и хлопала в ладоши.

— Отто! — крикнула она. — Что это за животные? Они такие милые и так забавно скачут, будто танцуют!

— Кортни, ответьте фрейлейн, — бросил через плечо граф.

— Это газели Томпсона, мисс. Их здесь тысячи, и у вас еще будет возможность познакомиться с ними поближе. Что касается любопытной манеры подскакивать, то для нее существует особое название: смотровой прыжок. Газели скачут так, когда встревожены, предупреждая других о близкой опасности.

— Пожалуйста, Отто, останови машину. Я хочу сделать несколько набросков.

— Как тебе угодно, дорогая.

Граф пожал плечами и заглушил мотор. Ева положила на колени альбом и достала карандаш. Леон слегка подался вперед, с изумлением наблюдая, как у него на глазах на чистой странице появляется великолепный набросок скачущего животного — выгнутая спина, напряженные ноги, вскинутая голова… Ее художественный талант был несомненен. Леон вспомнил, что видел среди доставленного «Зильберфогелем» багажа мольберт и ящики с краской, но не придал им тогда значения.

Поездка и в дальнейшем еще не раз прерывалась остановками по просьбе Евы. Ее привлекало многое: сидящий на верхушке акации орел, самка гепарда, мчащаяся через выжженную солнцем саванну в сопровождении трех детенышей. Граф неизменно отзывался на просьбы спутницы, но было заметно, что частые остановки раздражают его и утомляют. Выйдя на очередной остановке, Отто взял ружье и подстрелил пять газелей, потратив ровно столько же патронов. Впечатляющая демонстрация.

— Что с ними делать, сэр? — спросил Леон, с трудом сохраняя вежливый тон.

Как и любой настоящий охотник, он презирал тех, кто убивает просто так, ради забавы.

— Ничего. Оставьте как есть, — равнодушно бросил граф, возвращая оружие на место.

— Не желаете ли взглянуть поближе, сэр? У одной, по-моему, прекрасные рога.

— Nein. Вы сами сказали, что их будет еще много. Пусть послужат кормом стервятникам. Я всего лишь хотел проверить прицел. Едем дальше.

Ева заняла свое место, и Леон заметил, что она побледнела и поджала губы. Похоже, он был не одинок в своей оценке этого проявления бессмысленной жестокости.

Мирбах полностью сосредоточился на дороге, а Ева за все время поездки так ни разу и не взглянула на Леона. Более того, она ни разу не обратилась к нему напрямую, а все свои просьбы и замечания адресовала через графа. Почему? Возможно, причиной была застенчивость. Или графу не нравилось, что она разговаривает с другими мужчинами. С другой стороны, он сам видел, как Ева беседовала о чем-то с Густавом и даже перекинулась парой слов с Максом и Хенни, когда их представили ей в Килиндини. Так почему она явно игнорирует его? Он продолжал исподтишка наблюдать за ней, и этот интерес, похоже, не остался незамеченным: вот Ева безотчетным жестом убрала выбившуюся из-под шляпки прядь, вот изменила слегка наклон головы, и обращенная к нему щека чуть-чуть порозовела.

Солнце прошло зенит. Пыльная дорога сделала еще один поворот, и они увидели стоящего у развилки Густава. Инженер поднял руку, а когда граф остановился, подбежал к машине.

— Прошу прощения, но ленч готов. Так что если желаете подкрепиться…

Он повернулся и вытянул руку, указывая на рощицу хинных деревьев, у которой стоял грузовик.

— Отлично, я уже проголодался, — ответил граф. — Становись на подножку, я тебя подброшу.

Густав вскочил на подножку, и автомобиль, свернув с дороги, покатил вперевалку к роще, до которой было не более двухсот ярдов.

Ишмаэль натянул тент между четырьмя деревьями и поставил в тени раскладной стол и несколько стульев. Стол был накрыт белоснежной скатертью, серебряные приборы разложены строго по порядку. Пока гости, выйдя из машины, разминали занемевшие члены, Ишмаэль — в красной феске и длинной белой канзе — подходил к каждому с кувшином теплой воды, кусочком лавандового мыла и переброшенным через руку полотенцем.

Когда все умылись, Макс пригласил их к столу. На подносах лежала тонко нарезанная ветчина, в корзиночках — черный хлеб, в горшочке таяло масло, а на огромном серебряном блюде красовалась русская белужья икра. Рядом, на сервировочном столике, выстроилась батарея винных бутылок. Открыв первую, «Gewurztraminer», Макс разлил золотистый напиток по высоким бокалам.

Ева почти не ела, удовольствовавшись несколькими глотками вина и бутербродом с икрой, зато граф Отто продемонстрировал завидный аппетит. Насытившись и оставив после себя несколько грязных тарелок, он в одиночку опорожнил две бутылки «Gewurztraminer» и поднялся из-за стола. Впрочем, выпитое никак не сказалось на его поведении и реакции. Усевшись за руль, граф держался с прежней уверенностью, разве что гнал еще быстрее, хохотал громче и не стеснялся в шутках.

Проезжая мимо шедших вдоль дороги женщин с тюками скошенной травы на головах, Отто сбросил скорость и с минуту пялился на их обнаженные груди, а отъехав, фамильярно положил руку на колено сидевшей рядом Евы.

— Следи за дорогой, — спокойно заметила она, возвращая руку на место.

Леон, наблюдавший эту возмутительную сцену с заднего сиденья, вскипел от злости и хотел было вмешаться, но в последний момент сдержался — подвыпивший граф мог повести себя непредсказуемо, и еще неизвестно, как это отразилось бы на самой Еве.

Потом злость Леона обернулась против нее. Почему она позволяет по отношению к себе такие вольности? Почему сносит покорно унижение? Она ведь не шлюха. И тут его мысль споткнулась. Леон вдруг с полной ясностью постиг простую истину. В том-то и дело, что шлюха! Высококлассная куртизанка. Игрушка для Отто фон Мирбаха, продавшаяся за дешевые безделушки, тряпки и скорее всего за деньги. Он постарался внушить себе презрение к ней. Хотел возненавидеть ее. И сделал еще одно поразительное открытие: если она продажная девка, то ведь и он сам ничем не лучше. Разве он не продался принцессе Изабелле? Разве не исполнял покорно ее прихоти? Мысль эта ошеломила как удар кастетом между глаз.

Что ж, каждый выживает, как умеет, думал Леон, стараясь оправдать и ее, и себя. Если Ева шлюха, то и все мы такие же. Впрочем, все это не имело ровным счетом никакого значения. Ненавидеть и презирать было поздно, потому что он влюбился — отчаянно и безнадежно.

Солнце садилось, когда они приехали наконец в Тандала-Кэмп. Граф Отто и Ева сразу удалились в приготовленные для них роскошные апартаменты. Обед им подали в отдельную столовую. Появились они лишь на следующее утро после завтрака.

— Guten Tag, Кортни. Позаботьтесь, чтобы эти письма были незамедлительно отправлены. — Граф вручил ему стопку запечатанных красным воском конвертов с изображением двуглавого орла министерства иностранных дел. Письма были адресованы губернатору колонии и всем прочим знатным лицам, включая лорда Деламера и командующего вооруженными силами его величества в Восточной Африке, бригадного генерала Пенрода Баллантайна. — Это рекомендательные письма от германского правительства, а потому никакой задержки быть не должно. Вы меня поняли?

— Конечно, сэр. Прослежу, чтобы их доставили сегодня же. — Леон послал за Максом Розенталем, а когда тот пришел, в присутствии графа передал ему письма. — Возьми один из наших автомобилей, Макс. И не возвращайся, пока все они не будут вручены адресатам.

Макс уехал. К ним вышла Ева. Выглядела она посвежевшей и отдохнувшей — в платье для верховой езды, с сияющими под солнцем волосами, ослепительно красивая и словно подсвеченная изнутри кипучей молодой кровью.

Оглядев ее, граф одобрительно кивнул и повернулся к Леону:

— А теперь, Кортни, проводите меня к летному полю. Хочу проверить аэропланы.

Накануне вечером машину помыли и почистили, так что теперь она сияла. Все трое сели и поехали через город к полю для гольфа.

Густав уже вывел «Бабочку» и «Шмеля» из ангара и отвел к взлетной полосе. Отто обошел оба аэроплана, внимательно их осмотрел и, поговорив с Густавом, забрался на крыло — проверить натяжение тросов и крепость распорок. Потом открыл капот двигательного отсека, отвинтил крышку топливного бака, проверил уровень масла, убедился в надежности троса привода дроссельной заслонки.

Солнце прошло треть пути к зениту, прежде чем граф, выразив удовлетворение состоянием обеих машин, поднялся по лестнице в кабину «Шмеля». Застегнув под подбородком ремешок шлема, он подал Густаву знак — заводить моторы. Когда двигатели прогрелись, Отто отвел аэроплан к началу полосы и развернул носом к ветру.

Шум моторов долетел до Найроби, и взбудораженное население снова сбежалось к полю в предвкушении невиданного зрелища. Все четыре двигателя взрыкнули, и «Шмель», подпрыгивая на неровностях, покатился по полю к ангару, прямо на Леона и Еву. Леон стоял за спиной молодой женщины — не равный, а всего лишь слуга. «Шмель» быстро набирал скорость. Хвостовое колесо оторвалось от земли. Леон затаил дыхание — мчащаяся на него громадина подпрыгнула, разорвала путы земного притяжения, взмыла в воздух, когда до ангара оставалось не больше двадцати ярдов, и с ревом пронеслась над ним. Зрители инстинктивно втянули головы в плечи. Все, кроме Евы.

Выпрямившись, Леон увидел, что она наблюдает за ним исподтишка. Легкая усмешка тронула ее губы.

— Боже мой! И это отважный охотник и неустрашимый истребитель диких зверей?

Всего лишь второй раз за все время знакомства она посмотрела ему в глаза и впервые обратилась напрямую. В отсутствие графа манеры ее разительно изменились.

— Надеюсь, фрейлейн, в будущем я ваших ожиданий не обману, — с поклоном ответил он.

Ева отвернулась и, прикрыв ладошкой глаза, обратила взор на кружащего над полем «Шмеля». Молчание можно было расценивать как нежелание продолжать разговор, но Леон не огорчился — у него осталась улыбка, пусть и насмешливая. Проследив за ее взглядом, он увидел, что аэроплан заходит на посадку.

Приземлившись, граф подвел машину к ангару, выключил двигатели и спустился по лесенке. Восхищенная толпа приветствовала его аплодисментами и восторженными криками. Он в ответ помахал рукой и вместе с подбежавшим Густавом направился к второй машине. После недолгого разговора Отто поднялся в кабину. Чудо повторилось: он проехал к дальнему краю поля, развернулся, промчался по полосе к ангару и оторвался от земли, пролетев над самыми их головами. На сей раз Леон не пригнулся и, посмотрев на Еву, перехватил ее взгляд. Она едва уловимо кивнула, а ее очаровательные глаза озорно блеснули. Шум моторов заглушил голос, но по движению губ он понял, что она сказала: «Браво!» Насмешку смягчила еще одна улыбка, тенью мелькнувшая в уголках рта. В следующее мгновение Ева уже смотрела на «Бабочку», которая, сделав два круга, снижалась над полем. Коснувшись земли, аэроплан подкатил к ангару и остановился.

Вопреки ожиданиям граф не стал глушить моторы и спускаться. Высунувшись из кабины, он скользнул взглядом по толпе, нашел Еву и жестом ее подозвал. Она сразу направилась к машине. Густав и двое механиков поспешили туда же с лесенкой. В какой-то момент поднятый пропеллерами ветер подхватил широкие юбки, смахнул с головы шляпу и разметал волосы, но Ева только рассмеялась. Шляпа откатилась к ангару, почти под ноги Леону.

Подбежав к аэроплану, Ева ловко — похоже, ей это было не впервой — поднялась по ступенькам и скрылась за бортиком кабины. Не успел Леон проводить ее взглядом, как Отто повернулся к нему и сделал тот же знак — поднимайся. Застигнутый врасплох, Леон для верности вопросительно ткнул пальцем грудь.

— Кто? Я?

Отто утвердительно кивнул и нетерпеливо махнул рукой.

Леон сорвался с места и побежал к машине. Взлетев по лестнице, он первым делом протянул Еве шляпу. Она взяла ее, даже не посмотрев на него. Как будто они и не переглядывались пару минут назад у ангара. Как будто она и не улыбалась ему. Достав откуда-то летный шлем, Ева привычно надела его, застегнула под подбородком ремешок и опустила защитные очки.

— Поднимите лестницу! — прокричал граф, для убедительности подкрепив приказ энергичным жестом.

Леон втащил трап и закрепил его в скобах на фюзеляже.

— Хорошо! Садитесь сюда! — Отто указал на соседнее сиденье. Леон сел и торопливо пристегнул ремень. Сложив ладони рупором, граф прокричал ему на ухо: — Будете моим штурманом!

— Куда полетим? — прокричал в ответ Леон.

— К ближайшему лагерю.

— Это больше сотни миль! — возразил Леон.

— Всего-то? Летим!

Граф вырулил к дальней стороне поля и, проверив показатели приборов на панели, медленно подал вперед все четыре рукоятки газа. Двигатели взревели. «Бабочка» рванулась вперед и, подскакивая, понеслась по полосе, быстро набирая скорость. Крылья дрожали и качались. Леон вцепился в борт кабины. Ветер бил в глаза, высекая слезы, и сердце стучало почти так же громко, как моторы. Потом толчки вдруг прекратились. Леон повернулся и посмотрел вниз — земля как будто провалилась и уходила все ниже.

— Летим! — крикнул он в лицо ветру. — Мы летим!

Внизу появился город, но Леон узнал его не сразу. С высоты все выглядело иначе. Чтобы определиться, он отыскал взглядом змейку железной дороги и только потом смог распознать остальное: розовые стены клуба «Мутайга», сияющую, крытую гофрированным железом крышу нового отеля Деламера, белое здание резиденции губернатора.

— Куда теперь? — Граф дернул его за руку.

— Следуйте вдоль железной дороги.

Леон указал на запад и, защищаясь от хлещущего по лицу ветра, заслонил глаза ладонями. Отто ткнул его в бок пальцем и показал на маленькое отделение на борту кабины. Откинув крышку и обнаружив еще один кожаный шлем, Леон нахлобучил его на голову, застегнул ремешок и опустил очки. Теперь он мог смотреть вперед, а наушники защищали от рева моторов и шума ветра.

Пока Леон возился со шлемом, Ева поднялась со своего места, продвинулась вперед и осталась стоять, держась обеими руками за поручень и напоминая резную фигуру на носу военного корабля.

И в этот момент аэроплан вдруг провалился и начал падать. Усилием воли Леон сдержал рвотный позыв. Сомнений не было — их ждет неминуемая гибель среди обломков. «Бабочка», похоже, придерживалась другого мнения: гордо, словно бросая вызов силам притяжения, тряхнув крыльями, она как ни в чем не бывало продолжала полет.

Ева все так же стояла на носу, и только теперь Леон заметил, что ремень на ее талии соединен стропом со стальным болтом, надежно ввинченным в пол у нее под ногами. Только благодаря этому она и удержалась, когда аэроплан вдруг провалился.

Граф уверенно управлял машиной, держа рычаги крепкими веснушчатыми руками. Поймав взгляд Леона, он перекинул «Кохибу» в уголок рта и прокричал:

— Воздушная яма! Пустяки!

Воздушная яма! Леон почувствовал, что краснеет от стыда. Так испугаться. Так запаниковать. А ведь читал книжку по теории воздухоплавания и знал, что воздух подобен воде, в нем тоже есть непредсказуемые течения и бурные воронки.

— Вперед! — скомандовал граф. — Станьте впереди и ведите меня дальше.

Леон осторожно придвинулся к носу кабины. Ева, не удостоив его взглядом, отступила чуть в сторону, и он встал рядом с ней. Теперь оба держались за поручень. В какой-то момент Леон уловил знакомый аромат ее духов и, не поворачивая головы, искоса посмотрел на нее. Встречный поток воздуха прилепил к телу блузку и юбки, вычертив соблазнительные изгибы и контуры. Впервые Леон смог различить форму ее ног, длинных и изящных, впервые рассмотрел холмики грудей под бархатным жакетом — они были больше, чем представлялось ему раньше, и определенно полнее и круглее, чем у Верити. С немалым трудом он заставил себя отвести взгляд и смотреть вперед.

Между тем они приближались к краю Рифтовой долины. Далеко внизу блеснули стальные рельсы — железная дорога шла под уклон, спускаясь к дну долины. Повернувшись к графу, он жестом показал поворот — девяносто градусов к югу. Немец кивнул, и «Бабочка», накренившись на крыло, плавно пошла влево. Центробежная сила толкнула Еву к нему, и Леон ощутил тепло ее бедра. Она как будто и не заметила ничего, потому что даже не попыталась отодвинуться. Потом Отто поднял левое крыло, аэроплан выровнялся, и контакт прервался.

Им открылась Рифтовая долина, обитель не людей, а Бога и его ангелов. Только теперь, с высоты, Леон смог оценить ее истинное величие: опаленные скалы, львиной окраски равнины с темными пятнами лесов и голубые цепи холмов и гор, растянувшиеся до горизонта и теряющиеся в бесконечности.

Пол вдруг ушел из-под ног — граф опустил нос «Бабочки», и аэроплан соскользнул в воздушную пропасть. Внизу побежали скалистые стены; они были так близки, что, казалось, машина вот-вот заденет их крыльями. Дно долины стремительно приближалось, и Леон заметил, как побелели вцепившиеся в поручень пальцы соседки. Напряжение сковало ее тело. Он же нарочно, чтобы поквитаться за недавние насмешки, отпустил поручень и наклонился вперед. Этот жест она пропустить не смогла. Поймав ее брошенный искоса взгляд, Леон с усмешкой выпрямился, демонстрируя презрение к неодолимым силам, тянувшим тело вниз. Ева отвернулась и, убрав правую руку с перил, повернула ее ладонью вверх, признавая, что на этот раз верх за ним.

Граф снова поднял нос «Бабочки», уводя ее от столкновения со скалами, и у Леона дрогнули колени. Еву снова толкнуло к нему. Теперь они летели вдоль стены, причем так близко, что левая плоскость едва не цеплялась за камни.

Внезапно впереди появилось что-то похожее на рой больших черных жуков-скарабеев. И только когда подлетели ближе, Леон понял, что на самом деле это громадное стадо охваченных паникой буйволов. Он указал на них графу, и аэроплан резко пошел вниз. Еву снова потянуло к нему, но на это раз она умышленно толкнула его бедром. Леона как будто прошил электрический разряд — она явно давала знать, что ощущает их физический контакт так же, как и он.

«Бабочка» пронеслась над колышущимся морем спин так близко, что Леон смог увидеть засохшую на шкурах буйволов грязь, длинные параллельные шрамы на плечах вожака, оставленные, вероятно, когтями льва.

Ева замахала вдруг рукой, указывая на что-то с ее стороны фюзеляжа, и граф, отвечая на просьбу, повернул машину. Чуть впереди, раздвигая густой кустарник, шествовали друг за дружкой пять огромных слонов. И тут Ева опять толкнула Леона в бедро. Ошибиться в ее намерениях было невозможно — никакие внешние силы спровоцировать этот контакт не могли. Они как будто затеяли игру, приятную, волнительную, но и опасную — под самым носом у Мирбаха. Глядя прямо перед собой, Леон рассмеялся, и Ева, коротко взглянув на него из-под полуопущенных ресниц, улыбнулась.

Аэроплан уже догнал слонов. Все пятеро были старые самцы, и по крайней мере у двоих бивни потянули бы на сотню фунтов. У третьего остался целым только один, левый обломался у самой губы, зато правый был громаден. Отто опустился ниже, потом еще ниже, как будто собирался сесть им на головы, и слоны, осознав, что не могут соревноваться с «Бабочкой» в скорости, остановились, повернулись и встали плечом к плечу — грозной фалангой, готовой достойно встретить угрозу с неба. Рев их, казалось, перекрыл шум двигателей, когда могучая пятерка устремилась навстречу аэроплану, а когда машина была уже совсем близко, великаны поднялись на задние ноги и, развернув уши, вытянули длинные, похожие на змей хоботы в дерзкой попытке перехватить врага в воздухе.

Поднявшись на несколько сотен футов над землей, они летели на юг, открывая для себя спрятанные от человека долины, потаенные ущелья и выступы в стенах гигантского разлома, многие из которых отсутствовали на тех картах, что приходилось видеть Леону. Кое-где мелкие долины питались реками, и там, на густых зеленых лугах, паслись неисчислимые стада животных, от жирафов до носорогов. Леон пытался запомнить их расположение, чтобы когда-нибудь вернуться и исследовать эти затерянные места, но аэроплан летел слишком быстро.

Отто поднимался выше и выше, пока далеко впереди, не меньше чем в сотне миль, не появился громадный массив Килиманджаро. С большого расстояния гора казалась голубой, ее вершину скрывало серебряное облако, сквозь которое пробивались тонкие золотистые лезвия солнечных лучей. Граф покачал крыльями и, когда Леон повернулся, указал на другую гору, не столь далекую. Скорее всего его внимание привлекла ее не совсем обычная, плоская, как стол, вершина.

— Лонсоньо! — крикнул Леон, его голос потерялся в шуме ветра и двигателей. — Туда! Туда!

Он замахал рукой, и граф, кивнув, дал полный газ. «Бабочка» устремилась вверх, но гора поднималась на десять тысяч футов над уровнем моря, достигая предельного для аэроплана потолка. Поначалу машина шла легко, однако постепенно скорость начала падать. В конце концов они проползли над скалами чуть ли не на брюхе, в какой-то полусотне футов от острых пиков.

Внизу, на сочных лугах, паслись стада Лусимы. Разглядев за ними хижины и загон для скота, Леон направил графа к деревне. Козы, куры и голые пастушки в страхе разбежались. Леон отыскал взглядом хижину Лусимы, самую большую, стоящую в тени высокого раскидистого дерева, под которым жители деревни собирались на совет. Самой хозяйки видно не было, а потом она вдруг вынырнула из-под низкого свода и уставилась, как ему показалось, прямо на него. Как обычно, на ней не было ничего, кроме красной набедренной повязки и ярких браслетов и ожерелий на шее, запястьях и лодыжках. На приближающийся аэроплан Лусима смотрела с выражением комичного изумления.

— Лусима! — крикнул Леон, срывая шлем и защитные очки. — Мама Лусима! Это я! Твой сын, М'бого!

Он отчаянно замахал рукой, и Лусима вдруг узнала его. Лицо ее осветилось улыбкой, и она замахала обеими руками, но они уже пронеслись над ней, и «Бабочка», миновав гору, начала спускаться.

Отто снова покачал крыльями, спрашивая курс, и Леон вытянул руку, указывая направление на лагерь. Стоянка осталась по другую сторону от Лонсоньо, так что им пришлось сделать крутой разворот над остроконечными скалами. Леон никогда еще не видел гору с севера, потому что всегда подходил к ней с юга и поднимался по южному, относительно пологому склону.

Теперь она как будто явила ему другой лик, суровый, неприступный и грозный, как какая-нибудь неприступная средневековая крепость, исчерченная разноцветными полосами лишайников. Внезапно им открылась глубокая вертикальная трещина, расколовшая каменную стену от вершины до самого основания. С крутого обрыва низвергался искрящимся каскадом поток. Падая с высоты, вода рассыпалась, раскатывалась по мшистому каменному лику волнистым кружевным пологом. «Бабочка» пролетела так близко, что набежавший ветерок бросил в них пригоршню водяной пыли. Мельчайшие капельки осели на стеклах очков и щеках, холодные, как снежинки.

Внизу, у подошвы горы, поток обрушивался в озерцо. Солнечные лучи не проникали сюда, и озеро оставалось в тени, отчего вода казалась черной, как чернила. Почти идеально круглая форма наводила на мысль, что к созданию приложили руки древние египтяне или римляне. Впрочем, любоваться этим чудом довелось считанные секунды. «Бабочка» пролетела мимо, каменное жерло закрылось за ними, словно кафедральные ворота за грешником, и от водопада остались только воспоминания.

Когда они вылетели из тени, солнце краснело за повисшей над горизонтом пыльной дымкой. Пристально вглядываясь в пурпурную равнину, Леон пытался отыскать охотничий лагерь и в конце концов разглядел серебристую колбаску развевающегося на мачте ветроуказателя. Граф Отто тоже заметил его, и вскоре они смогли различить полотняные и тростниковые крыши лагеря, названного Леоном Перси-Кэмп — в честь Перси Филипса.

Прежде чем заходить на посадку, граф описал над лагерем круг, чтобы проверить направление ветра и ориентацию взлетной полосы. Когда делали разворот, Леон успел рассмотреть растянувшийся на несколько миль и кажущийся непроходимым массив буша. В глубине его неспешно перемещались темные фигурки животных, в которых он сразу распознал буйволов. Их было трое. Трое быков-одиночек. Леон по собственному опыту знал, что такие матерые затворники могут быть крайне непредсказуемы и очень опасны. Когда быки, подняв головы, злобно уставились на аэроплан, он пробормотал себе под нос:

— Ни одной приличной пары рогов. У всех ермолки.

Африканские охотники употребляли это слово, обозначающее еврейские молитвенные шапочки, когда речь шла о сточенных почти до основания рогах у старых буйволов.

Аэроплан уже катился по земле, когда над ведущим к лагерю проселком появилось облако пыли. Автомобиль остановился у полосы. За рулем сидел Хенни Дюран; Маниоро и Лойкот важно расположились сзади.

— Извините, босс! — Такими словами бур встретил спустившегося по лестнице Леона. — Не ждали вас так рано. Думали, у нас в запасе еще есть несколько часов.

Он заметно волновался.

— Я и сам не знал, что буду здесь сегодня. У графа свое расписание. Продуктов и выпивки в лагере достаточно?

— Достаточно, — кивнул Хенни. — Макс много чего привез из Тандалы.

— А горячая вода? Постели? Туалетная бумага?

— Все будет, вы и оглянуться не успеете, — уверил его Хенни.

— Ну, тогда все в порядке. Девиз Мирбахов — «Durabo». Посмотрим, как он переживет сегодняшний вечер, — сказал Леон и повернулся к спускающемуся по лесенке графу. — Рад сообщить, сэр, что для вас все готово, — бодро соврал он и повел гостей к их домику.

Хенни и его повар ухитрились сотворить чудо и совместно соорудить из того, что привез в лагерь Макс, вполне сносный обед. Леон ждал гостей в палатке-столовой и, когда вошла Ева, не смог выговорить ни слова. Впервые в жизни он видел красивую женщину в кюлотах, самом дерзком, смелом, рискованном и авангардном наряде, который еще не дошел до колоний. Пошитые довольно свободно, они все же давали стимул для фантазий, так что Леон мог представить, что скрывает тонкая ткань. Он едва успел отвести глаза, как явился граф.

Хенни успел охладить несколько ящиков темного пива «Мирбах айсбок», того самого, которое завоевало бесчисленное множество золотых медалей на ежегодном мюнхенском Октоберфесте. Производилось оно на крупной баварской пивоварне, являвшейся лишь малой частью промышленной империи Мирбахов. Граф Отто, свой собственный лучший покупатель, еще до обеда выпил почти полгаллона — для аппетита.

Усевшись во главе стола, он, однако, перешел с лагера на бургундское, благородное «Романе конти» 1896 года, которое лично отобрал из своих подвалов в Вискирхе. Вино отлично пошло с поданным на закуску паштетом из печени жирафовой газели и грудками дикой утки на поджаренном фуа-гра. Обед закончился для графа пятидесятилетним портвейном и гаванской сигарой «Монтекристо».

После первой затяжки Отто фон Мирбах с умиротворенным видом откинулся на спинку стула и ослабил ремень.

— Кортни, вы ведь видели тех буйволов, ja? В зарослях, на обратном пути?

— Видел, сэр.

— И как они вам показались?

— Патроны на них тратить не стоит.

— Значит, они не опасны?

— Они могут быть очень опасны, сэр. Особенно раненые, — Леон вздохнул, — но…

Граф остановил его резким жестом.

— Мне не нравится это слово, Кортни. Но. — Настроение его моментально изменилось, причем не в лучшую сторону. — Обычно оно говорит о том, что кто-то ищет предлог, чтобы ослушаться меня.

Он нахмурился, и дуэльный шрам на щеке заметно порозовел.

Леон, однако, еще не научился читать предупредительные знаки, а потому продолжал:

— Я всего лишь хотел сказать…

— Меня не интересует, что вы хотели сказать, Кортни. Я бы предпочел, чтобы вы внимательнее слушали то, что я вам говорю.

Леон вспыхнул — выговора, да еще в столь грубой форме, он никак не заслуживал — и уже открыл было рот, но тут увидел, что Ева, слегка подавшись назад, чтобы граф ее не видел, поджала губы и едва заметно качнула головой. Оставить без внимания этот сигнал он не мог и, переведя дыхание, сказал совсем не то, что намеревался.

— Насколько я понимаю, сэр, вы желали бы поохотиться на этих буйволов?

— А вы, Кортни, не такой уж Dummkopf,[5] каким иногда кажетесь. — Граф громко рассмеялся и переключился на свой обычный, радушный тон. — Да, угадали. Я действительно хочу поохотиться на этих животных. Позволю вам подтвердить свое заявление насчет того, что они представляют большую опасность.

— Я не захватил с собой ружье.

— Оно вам и не понадобится. Стрелять буду я.

— Хотите, чтобы я сопровождал вас без оружия?

— Что такое, Кортни? Как говорят у нас в Германии, соус не по вашему желудку, а? Если да, можете остаться в кроватке. Или под ней. Где вам будет теплее и безопаснее.

— Когда вы на охоте, я всегда должен быть рядом.

— Рад, что мы понимаем друг друга. Это все упрощает, согласны?

Он глубоко, так что кончик сигары ярко вспыхнул, затянулся и выдохнул идеально круглое колечко дыма, полетевшее через стол в лицо Леону. Леон поймал его на палец, и оно рассеялось, не достигнув цели.

Угольки разгорались, и Ева поспешила вмешаться, чтобы предотвратить пожар.

— Отто, а что это за гора, над которой мы сегодня пролетали? Та, с плоской вершиной?

— Расскажите нам о горе, — распорядился граф.

— Называется она Лонсоньо. Масаи почитают ее как священную. На ней живет провидица, которая может с удивительной точностью предсказывать будущее.

Отвечая, Леон не смотрел на Еву.

— Отто! — воскликнула она. — Это, должно быть, та женщина, которая вышла из самой большой хижины. А как ее зовут, эту провидицу?

— Тебя так увлекает вся эта магическая чепуха? Ах ты, глупышка.

— Ты же знаешь, как я люблю, когда мне предсказывают судьбу. — Она мило улыбнулась, и остатки гнева улетучились подобно сигарному дыму. — Помнишь ту цыганку в Праге? Она сказала, что мое сердце принадлежит сильному мужчине, который будет всегда заботиться обо мне. Это ведь ты, да?

— Конечно. А кто ж еще?

— А как ее зовут, эту провидицу?

Граф повернулся к Леону.

— Ее зовут Лусима, сэр.

Теперь Леон понимал, как вести игру.

— Вы хорошо ее знаете? — продолжал допрос граф.

Леон беззаботно рассмеялся.

— Она усыновила меня, сэр, так что знаем мы друг друга очень неплохо.

— Ха, ха, ха! Если она вас усыновила, это говорит не в ее пользу. Я бы на ее проницательность полагаться не стал. Однако… — Граф посмотрел на Еву и развел руками. — Понимаю, пока я твою прихоть не исполню, в покое ты меня не оставишь. Что ж, так и быть. Отвезу к старухе — пусть предскажет тебе судьбу.

— Спасибо, Отто. — Ева погладила его по запястью, и Леона как будто обожгло изнутри. — Видишь, та цыганка в Праге была права. Ты так добр ко мне, так заботлив. А когда мы туда отправимся? Может, после того как ты поохотишься на этих своих буйволов?

— Посмотрим, — уклончиво ответил граф и сменил тему: — Кортни, я буду готов на рассвете. Отсюда до того места, где мы их видели, всего лишь несколько километров. Я хочу, чтобы мы были там как можно раньше.

Ежась от ночного холодка, притихший мир еще ждал солнца, когда граф Отто фон Мирбах остановил машину у края начинавшихся за полосой густых зарослей. Возле сложенного из сухих веточек костра сидели на корточках, грея руки, Маниоро и Лойкот. Увидев идущего к ним Леона, масаи быстро забросали огонь землей.

— Что скажете? — спросил он.

— Когда ушла луна, они подходили к лагерю, пили из ямы. Мы слышали. Утром прошли по их следу от ямы досюда. Они здесь, в чаще. Совсем недавно мы снова их слышали, — доложил Маниоро. — Старые, страшные. Кичва Музуру точно хочет охотиться на них?

Огненной Головой графа прозвали как за рыжий цвет волос, так и за бесстрашие, почитаемое масаи важнейшим достоинством мужчины.

— Да, точно. Мне не удалось его переубедить.

Маниоро пожал плечами.

— С каким бундуки пойдешь, М'бого? Большое-то осталось в Тандале.

— Бундуки у меня сегодня не будет. Но это не важно — Кичва Музуру стреляет без промаху, как волшебник.

Маниоро посмотрел на него исподлобья.

— А если кто-то опрокинет пивной горшок?

— Тогда я ударю буйвола в глаз вот этой штукой.

Леон помахал крепкой дубинкой, которую подобрал у дороги.

Масаи покачал головой:

— Это не оружие. Ею даже почесаться нельзя. Вот, возьми. — Он протянул одно из своих копий. — Вот оно настоящее.

Лезвие было превосходное, в три фута длиной, заостренное с обеих сторон. Леон провел им по предплечью — клинок срезал волосы не хуже бритвы.

— Спасибо, брат, надеюсь, оно мне не понадобится.

Оставив их, Леон вернулся к машине. Граф как раз доставал из кожаного футляра двустволку калибра 10,75 мм, вполне способную справиться с буйволом.

— Ну что, Кортни, готовы немного размяться? — поинтересовался немец.

Держа в зубах незажженную сигару, сдвинув на затылок серо-зеленую шляпу, он закладывал в магазин стальные патроны.

— Надеюсь, сэр, вы не планируете бить рекорды, — ответил Леон. — В любом случае я готов.

— Вижу, вижу. — Фон Мирбах с презрительной усмешкой взглянул на копье. — Вы с этим на кого собираетесь охотиться? На кроликов или буйволов?

— Оно вовсе не никчемное, сэр. Нужно лишь уметь нанести удар в нужное место.

— Если вы, Кортни, убьете этой палкой буйвола, я научу вас летать на аэроплане.

— Вы так великодушны, сэр. — Леон склонил голову. — И не попросите ли вы фрейлейн фон Вельберг оставаться до нашего возвращения в машине? Эти животные отличаются непредсказуемостью, и после первого выстрела всякое может случиться.

Прежде чем обратиться к Еве, граф вынул изо рта сигару.

— Meine Schwatze,[6] будь хорошей девочкой и сделай, как говорит наш юный друг, ладно?

— Разве я не всегда хорошая девочка? — спросила она с беззаботной улыбкой, но совершенно не вяжущимся с ней тоном.

Отто бросил сигару в уголок рта и протянул ей свой серебряный портсигар. Ева открыла крышку, вытряхнула длинную, с красной головкой, парафиновую спичку «Веста», чиркнула ею о подошву сапожка и, держа на вытянутой руке, поднесла к кончику сигары. Неторопливо раскуривая «Кохибу», граф не спускал глаз с Леона, и Леон понимал, что эта демонстрация власти и покорности предназначена ему. Немец не был, конечно, слеп и бесчувственен и, уловив приближение эмоциональной грозы, указал Еве ее место.

— Пожалуйста, будь осторожен, — первой нарушила молчание Ева. — Не представляю, что буду делать без тебя.

«Уж не пытается ли она таким образом защитить меня от его ревности? — подумал Леон. — Если так, уловка сработала как нельзя лучше».

Отто усмехнулся:

— Переживай за буйвола, а не за меня.

Он повесил на плечо ружье и, не сказав больше ни слова, последовал за Маниоро и Лойкотом в колючую чащу. Леон, стараясь не шуметь, поспешил за ним.

Забравшись в буш, буйволы разбрелись в поисках корма, и следы стали путаться, петляя и пересекаясь. Шли медленно, осторожно, останавливаясь через каждые пять шагов, осматриваясь, проверяя, что впереди. Углубившись в буш не больше чем на сотню ярдов, они услышали неподалеку хруст ломающихся веток, а потом негромкое сопение. Маниоро поднял руку — все замерли. Тишина продолжалась с минуту, которая растянулась для них в добрых пять, потом снова послышался хруст. Что-то большое шло через кусты — прямо к ним. Леон тронул графа за руку, и тот бесшумно сбросил с плеча и взял на изготовку ружье.

Внезапно плотная буро-зеленая стена раздвинулась. Первыми показались массивная голова и плечи. Бык был старый, помеченный шрамами и изрядно потрепанный жизнью. Один рог у него обломался, и от него остался только зазубренный огрызок, второй почти стерся — животное постоянно точило свое единственное орудие о стволы деревьев и термитники. Шея высохла, сморщилась и местами облысела. Левый глаз, пораженный офтальмией, побелел и походил на стекляшку. Людей животное заметило не сразу. Некоторое время бык стоял, тупо пережевывая клок травы. Из уголков рта по торчащим стебелькам сползала слюна. Потом мотнул головой, отгоняя маленьких черных мух, роившихся у больного глаза и пивших стекавший по щеке желтоватый гной.

«Ах ты, бедолага, — подумал Леон. — Пулю в голову — вот чего ты заслужил».

— Стреляйте.

Он снова тронул графа за руку и замер в ожидании выстрела. То, что произошло следом, стало для Леона полной неожиданностью. Вместе того чтобы стрелять, Отто фон Мирбах вдруг крикнул:

— Ну же, давай! Покажи нам, на что способен.

В следующий момент он выстрелил, но не в голову, а над головой. Буйвол вздрогнул, посмотрел на них своим единственным видящим глазом, шумно фыркнул и, развернувшись, исчез в буше. Сбежал. Скрылся в той же чаще, из которой и вышел. За мгновение до того, как он пропал из виду, граф выстрелил из второго ствола.

Леон видел, как слетела пыль с горба старого буйвола чуть левее угадывавшегося под морщинистой серой шкурой спинного позвонка.

— Вы нарочно его ранили! — возмущенно воскликнул он, еще не до конца сознавая, что такое могло случиться.

— Jawohl! Конечно. Вы сами сказали, что опасны только раненые, а мы ведь пришли сюда размяться по-настоящему. Один уже ранен, и я намерен пощекотать и двух других!

Прежде чем Леон оправился от шока, немец издал воинственный крик и ринулся в буш за раненым быком. Обоих масаи случившееся поразило не меньше. Некоторое время они ошарашенно смотрели вслед графу.

— Да он спятил! — не то с ужасом, не то с восхищением воскликнул Лойкот.

— Да уж, — мрачно подтвердил Леон. — Спятил. Слушайте.

Чаща ожила: стучали копыта, хлестали ветки, трещали сучья. Потом сердитое сопение… тревожное мычание… резкие звуки выстрелов… хруст костей… Леон понял: граф стреляет по всем трем буйволам не для того, чтобы убить, а чтобы только ранить. Он обернулся к масаи:

— Вы здесь ничего больше сделать не можете. Кичва Музуру разбил пивной горшок на сто кусков. Возвращайтесь к машине и присмотрите за мемсагиб.

— М'бого, это большая глупость. Мы должны пойти вперед все вместе. В одиночку ходить нельзя.

В чаше грянул еще один выстрел, за которым последовал долгий предсмертный рев. Хорошо, что хоть одним меньше, подумал Леон. Но еще два быка оставались. Времени на разговоры не было.

— Ладно, идемте! — бросил он.

Все трое побежали и почти сразу увидели Отто фон Мирбаха, стоящего на краю небольшой полянки. У его ног лежал убитый буйвол. Задние ноги животного еще дергались в посмертных конвульсиях. Бык, должно быть, бросился на охотника, когда тот только-только вышел на поляну. Граф свалил его одной пулей в голову.

— Вы ошибались, Кортни, они совсем не опасны, — холодно заметил он, перезаряжая ружье.

— Скольких еще вы ранили? — рявкнул Леон.

— Обоих, разумеется. Не расстраивайтесь, вам еще может выпасть шанс научиться летать.

— Сэр, вы доказали свою отвагу. В вашей смелости никто не сомневается. А теперь дайте мне ваше ружье и позвольте закончить все.

— Не в моих правилах поручать мальчишке мужскую работу. К тому же у вас ведь есть отличное копье. Зачем вам еще и ружье?

— Из-за вас кто-нибудь погибнет.

— Не исключено. В любом случае этим несчастным буду не я. — Вставив в магазин последний патрон, граф зашагал к дальнему краю поляны. — Один из них спрятался где-то в этих кустах. Вытащу его за хвост.

Леон понимал, что немца не остановить. Он только вздохнул и покачал головой.

Бык поджидал врага за первыми кустами и, дав охотнику углубиться на пять-шесть ярдов, вырвался из засады. По бушу словно пронесся ураган. Но и граф оказался на высоте. Мгновенно развернувшись, он вскинул ружье и выстрелил, когда стволы почти уткнулись во влажные черные ноздри. Еще один идеальный выстрел. Передние ноги буйвола подломились, и сила инерции бросила животное к охотнику. Пролетев лавиной по земле, громадная туша врезалась ему в ноги. Графа отбросило на несколько шагов, и он, не удержавшись, свалился на спину. Ружье отлетело в сторону. Задыхаясь и хватая ртом воздух, немец сел. Леон бежал к нему, когда на середине поляны его настиг крик Маниоро.

— Слева, М'бого! Еще один!

Он повернул голову влево и увидел третьего раненого буйвола. Тот был близко и уже наклонил голову, чтобы поднять его на рога. Леон узнал животное по больному левому глазу — перед ним был тот самый бык, которого Отто ранил первым. Времени не оставалось. Он четко, сохранив равновесие, развернулся на носках и в самый последний момент качнулся вправо, оказавшись слева от полуслепого буйвола. Будь у животного целый рог, оно, возможно, вскрыло бы ему живот, а так все ограничилось тем, что огрызок лишь зацепил рубашку. Леон выгнул спину, и бурая махина пронеслась мимо, забрызгав штанины брюк своей кровью.

— Эй! — воскликнул Отто, поднимаясь с земли. Он еще не отдышался после падения, но голос звучал бодро и насмешливо, хотя и хрипло. Опершись на ружье, немец выпрямился. — Тореро!

— Стреляйте! — завопил Леон, увидев, что бык остановился.

— Nein! — прокричал в ответ граф, не поднимая оружие. — Интересно посмотреть, как вы управляетесь с копьем! Вы ведь еще хотите научиться летать? Так продемонстрируйте свое мастерство.

Первая пуля перебила буйволу заднюю ногу, из-за чего он разворачивался немного неуклюже, зато решимости покончить с обидчиками ему было не занимать. Нацелив на противника правый глаз, бык опустил голову и во весь опор устремился к цели. На этот раз Леон встречал его подготовленным. Держа копье в классической масайской манере, как фехтовальщик рапиру, он ждал до самого последнего момента, а когда этот момент настал, вновь развернулся под левый, слепой глаз буйвола. Когда бык проносился мимо — заскорузлый бок даже коснулся его ног, — Леон выставил копье перед быком, направив острие в ложбинку между ключиц. Наносить удар не понадобилось — бык сам наколол себя на копье. Острый, как лезвие бритвы, наконечник вошел в плоть на все три фута и без каких-либо усилий с его стороны. Леон выпустил древко, позволив животному унести его единственное оружие. Копье застряло в груди, и бык отчаянно замотал головой, пытаясь избавиться от источника боли и тем самым приближая конец — сталь резала сердце и легкие.

Смертельно раненный, буйвол еще добрел до конца поляны и там остановился, отыскивая врага единственным взглядом. Найдя наконец Леона, он повернулся к нему, но как-то неуверенно, покачиваясь. Сил хватило еще на несколько шагов. Бык снова остановился и, подняв голову, громко заревел. Потом вместе с ревом изо рта плеснула кровь; он упал на колени и медленно опрокинулся набок.

— Оле! — воскликнул Отто фон Мирбах, но теперь в голосе не чувствовалось насмешки, а когда Леон посмотрел на него, в глазах немца мелькнуло уважение.

К убитому буйволу медленно подошел Маниоро. Наклонившись, взялся за древко ассегая обеими руками и, резко выпрямившись, вырвал окровавленный стальной клинок из туши. Потом масаи повернулся к Леону и отсалютовал ему копьем.

— Я горд быть твоим братом.

* * *

Стараниями Отто завтрак больше напоминал банкет, главной темой которого была, разумеется, утренняя охота. Сидя во главе стола, с завидным аппетитом расправляясь с яичницей и запивая ее кофе, щедро сдобренным отборным коньяком, граф в красках описывал свои охотничьи подвиги. В завершение долгого и подробного рассказа он вскользь помянул Леона.

— Когда из трех буйволов остался один — да и тот полуслепой, — я разрешил прикончить его Кортни. Конечно, раненный, бык не представлял большой опасности, но надо отдать должное и нашему охотнику — ему удалось прикончить этого буйвола весьма эффектным ударом.

В этот момент внимание графа привлек шум за палаткой. Хенни Дюран и несколько скиннеров усаживались на подводу.

— Куда они собираются?

— За вашими буйволами, сэр.

— А зачем они здесь? Их головы, как вы сами сказали, ничего собой не представляют, а мясо наверняка старое и слишком жесткое, чтобы пускать его в пищу.

— Носильщики прокоптят его и высушат, а потом с удовольствием съедят. В этой стране ценится любое мясо.

Граф вытер салфеткой губы и поднялся из-за стола.

— Я поеду с ними. Хочу посмотреть, как это делается.

Характерное для графа решение все же застало Леона врасплох.

— Я поеду с вами.

— Вы мне не понадобитесь, Кортни. Оставайтесь здесь и проследите, чтобы «Бабочку» заправили. Мы немедленно возвращаемся в Найроби. Я возьму с собой фрейлейн фон Вельберг. В лагере ей будет скучно.

«Дал бы ты мне шанс, я бы ее развлек», — подумал Леон, — а вслух сказал лишь:

— Как вам будет угодно, граф.

Отправив скиннеров на подводе, Хенни пригласил гостя в автомобиль. Ехать было недалеко, но бедняга ужасно волновался — какая честь и какая ответственность! Устроившись на переднем сиденье и видя, в каком состоянии пребывает водитель, граф предложил ему сигару. Проверенное средство помогло. После нескольких затяжек Хенни успокоился настолько, что мог более или менее связно отвечать на вопросы, а не бормотать что-то нечленораздельное и заикаться от смущения.

— Итак, Дюран, тебя здесь называют южноафриканцем, ja?

— Я бур, сэр.

— А что, есть какая-то разница?

— Большая разница, сэр. У южноафриканцев британская кровь, а у меня — чистая. Я принадлежу к избранному народу.

— Похоже, британцев ты не очень жалуешь.

— Некоторые мне нравятся, сэр. Мой босс, например, Леон Кортни. Хороший Sout Piel.

— Sout Piel? А это что такое?

Хенни мельком взглянул на Еву.

— Так мужчины между собой говорят, сэр. Это не для женских ушек.

— Не беспокойся, фрейлейн фон Вельберг по-английски не понимает. Итак?

— Sout Piel, сэр, означает «соленый хрен».

— «Соленый хрен»? — заулыбался фон Мирбах. — Объясни.

— Это они так стоят: одна нога в Лондоне, вторая — в Кейптауне, а хрен в Атлантике болтается.

Шутка пришлась графу по вкусу — он от души рассмеялся.

— Sout Piel! Мне нравится. Ja! Верно подмечено. — Отсмеявшись, он помолчал, потом вернулся к прежней теме: — Значит, британцы тебе не нравятся? Ты ведь дрался с ними на войне, так?

Хенни ответил не сразу — вопрос был не из простых, да и участок дороги попался не самый ровный.

— Война закончилась, — осторожно ответил он наконец, прикрывшись бесстрастным тоном.

— Ja, закончилась. Но война ведь была плохая, несправедливая. Англичане сжигали ваши фермы, убивали скот. — Хенни промолчал, однако на лицо его как будто набежала тень. — Женщин и детей отправляли в лагеря. И многие там умирали.

— Верно, — прошептал Хенни, — умирали многие.

— И что теперь? Страна разорена, детей кормить нечем, а твой народ превратили в рабов, nein? Ты ведь поэтому остался? Чтобы воспоминания не мучили?

На глаза навернулись слезы, и Хенни вытер их мозолистым пальцем.

— Ты под чьей командой воевал?

Впервые за время пути Хенни посмотрел немцу в глаза.

— Я не говорил, что воевал.

— Подожди, попробую угадать. Может быть, со Смэтсом?

Хенни покачал головой и поморщился.

— Янни Смэтс предал свой народ. Они с Луисом Бота перешли к «хаки». Продались британцам.

— Ага! — воскликнул граф с видом человека, уже знающего ответ. — Ну конечно. Ты ненавидишь Смэтса и Боту. Тогда все понятно. Ты был с Коосом Делареем. — Ответа не последовало, да немец его и не ждал. — А скажи-ка мне, Дюран, что за человек он был генерал Коос Деларей? Говорят, он один стоил больше Боты и Смэтса, вместе взятых. Это правда?

— Да, человек был необыкновенный, — сказан Хенни, не сводя глаз с дороги. — Для нас все равно что Бог.

— А если бы снова началась война, ты пошел бы за Делареем?

— За ним — куда угодно, хоть к воротам ада.

— А другие, твои товарищи, они бы пошли?

— Пошли бы. Мы все бы пошли.

— Не хочешь встретиться с Делареем? Поздороваться? Пожать руку?

— Невозможно, — пробормотал, качая головой, Хенни.

— Со мной возможно все. Я умею устраивать так, что и самое невозможное случается. Только ничего никому не говори. Даже своему боссу, Sout Piel, который тебе нравится. Это между нами. И запомни, когда-нибудь я еще сведу тебя с генералом Делареем.

Сидевшая между двумя мужчинами Ева скучала и вообще, похоже, чувствовала себя лишней. Мужчины беседовали о чем-то своем да еще и на чужом языке. Отто фон Мирбах знал, что из иностранных Ева говорит только на французском.

Для заправки «Бабочки» Леон воспользовался одним из пятидесятигаллоновых бочонков, доставленных Густавом из Найроби на грузовике. Для Маниоро и Лойкота тоже нашлось занятие: Леон отправил их на ближайший холм — собрать последние новости из окрестных деревень. Пару раз он отрывался от работы и слушал долетающие с далеких холмов пронзительные голоса. Общаясь между собой, чунгаджи пользовались чем-то вроде вербальной скорописи, и он даже различал отдельные слова, но уловить смысл всего обмена не мог.

Залив горючее во все четыре бака аэроплана, он мыл руки возле своей палатки, когда оба масаи спустились наконец в лагерь. Новостей было немало, но лишь немногие представляли интерес для Леона. Первая касалась Лусимы, собиравшей в следующее полнолуние совет старейшин племен на горе Лонсоньо. Такое собрание было традиционным для этого времени года событием, которое всегда начиналось с принесения в жертву предкам белой коровы. Масаи верили, что от соблюдения ритуалов зависит благополучие всех племен.

Еще говорили о недавнем набеге на одну из деревень разбойников-нанди. Они увели с собой тридцать шесть голов племенного скота, и морани нагнали их на берегу реки Тишими. Всех животных вернули, тела похитителей бросили в воду. Следов не осталось — об этом позаботились крокодилы. Местные власти ведут расследование в Наросура, только шансов найти мстителей мало — настрадавшиеся от набегов местные жители разом потеряли память. Никто ничего не знает — ни об угнанном скоте, ни об исчезнувших нанди.

Откуда-то из-под Кикорока в долину пришли четыре льва, все молодые самцы. Из родного прайда их, похоже, выгнал вожак, не стерпевший появления претендентов на его самок. Две ночи назад эта четверка задрала шестерых телят неподалеку от горы Лонсоньо. Старейшины деревушки Сонджо призвали на помощь морани. Воины уже собрались и готовы преподать львам хороший урок.

Последняя новость пришла как нельзя кстати. Граф Отто выразил желание понаблюдать за церемониальной охотой, и теперь у Леона появлялась возможность удовлетворить его требование. Дав Маниоро сто шиллингов, он направил его к тамошнему вождю с просьбой разрешить присутствие на охоте нескольких зрителей-вазунгу.

К тому времени когда граф вернулся в лагерь на «воксхолле» Хенни, Леон оседлал лошадей и подготовил мулов и запас провизии для путешествия в Сонджо.

Мирбах поделился радостным известием с Евой.

— Быстрее собирайся! Переоденемся и сразу выступим. Не хочу пропускать такое событие.

Лошади шли легким галопом, так что до наступления темноты успели покрыть почти двадцать миль. Костер разводить не стали и, наскоро перекусив, устроились на ночь по-походному, на земле. Путь продолжили рано утром, поднявшись еще до света.

К Сонджо подъехали около полудня следующего дня. Со стороны деревни доносились пение и ритмичный бой барабанов. У дороги, поджидая гостей, сидел на корточках Маниоро.

— Все устроено, М'бого, — сказал он, поднимаясь. — Вождь согласился задержать охоту до вашего приезда. Но надо поторопиться. Морани не терпится выступить поскорее. Каждый горит желанием окунуть копье в кровь и прославить свое имя. Вождь не может долго держать их на поводке.

Воины уже собрались в центре загона, отряд из самых лучших, специально отобранных старейшинами, храбрейших из храбрых. Пятьдесят молодых, сильных парней в красных кожаных юбках, украшенных костяными бусами и раковинами-каури. Натертые жиром и красной охрой, обнаженные торсы блестели на солнце. Волосы заплетены в косички и уложены в сложные прически. Подтянутые, длинноногие, мускулистые, грациозные, со строгими, ястребиными чертами и ясными, горящими нетерпением глазами.

Они стояли шеренгой, плечом к плечу, поглядывая на командира, старшего морани, опытного воина с пятью львиными хвостами на юбке — по одному на каждого убитого им лично нанди. Еще одним доказательством доблести служил головной убор из шкуры черногривого льва, которого морани одолел в одиночку, с одним лишь ассегаем. На шее у него висел свисток из рога горного тростникового козла.

За оградой собралось несколько сотен соплеменников — пожилых мужчин, женщин и детей. Они пришли посмотреть танец охотников, и женщины уже хлопали в ладоши и негромко напевали. Стоило трем белым въехать в маньяту, как барабаны забили энергичнее, настойчивее, набирая сумасшедший ритм. Колотя отчаянно в выдолбленные, полые чурбаны, барабанщики быстро довели воинов до состояния, близкого к исступлению. Вот тут-то и начался львиный танец, главным элементом которого были высокие прыжки. Приземляясь, охотники рычали, как львы.

Потом старший морани подул в свисток, и отряд, перестраиваясь в колонну по одному, потянулся к выходу из загона. Длинная, извивающаяся по-змеиному цепочка поползла вниз по травянистому склону. Начищенные до блеска стальные наконечники ассегаев вспыхивали, отбрасывая солнечные лучи. На плечах воины несли обтянутые сыромятной кожей вытянутые щиты с изображением большого всевидящего глаза.

— Почему у них глаз на щите?

Ева, как всегда, обратилась с вопросом к фон Мирбаху.

— Ответьте даме, Кортни, — распорядился граф.

— Морани говорят, что таким образом они заставляют льва нападать первым. Дают понять, что убежать не удастся, что они все равно его найдут. Сама схватка происходит очень быстро.

— Как они узнают, где именно искать зверя? — поинтересовался фон Мирбах, направляя лошадь вниз по склону.

— За львами постоянно наблюдают разведчики. В любом случае далеко они не уйдут — ни один хищник не станет бросать богатую добычу, пока не съест все мясо.

Бежавший рядом с Леоном Маниоро сказал что-то негромко, и охотник наклонился к нему. Выслушав, он выпрямился, повернулся к графу и протянул руку вперед.

— Маниоро говорит, что львы там, в ложбине за следующим холмом. Предлагаю взять вправо — с той возвышенности все будет отлично видно.

Граф кивнул, и всадники, свернув вправо, пустили лошадей рысью. Сделав крюк, они обогнали морани и достигли наблюдательного пункта еще до того, как шеренга подтянулась к цепочке холмов и начала спуск.

Маниоро дал хороший совет. С вершины холма им открылся прекрасный вид на узкую, поросшую густой травой долину. Гниющие, распухшие от газов туши лежали на самом виду, причем половина их оставались нетронутыми.

Между тем морани внизу перестроились. Достигнув определенного пункта, шеренга разделилась надвое. Сверху этот четкий, отлаженный маневр напоминал поставленный опытным хореографом танец. Две шеренги образовали петлю, которая охватила небольшую лощину. Когда они сошлись, старший воин подал сигнал, и все охотники повернулись лицом вовнутрь. Вокруг лощины как будто выросла стена из щитов и копий.

— А вот львов я не вижу, — сказала Ева. — Вы уверены, что они не убежали?

Получить ответ она не успела — лев поднялся вдруг в полный рост из обожженной солнцем бурой травы, лежа в которой он оставался совершенно незаметен. Еще молодой, зверь впечатлял своими размерами и силой, проступавшей в каждом его движении. Короткая грива состояла из редких клочков рыжеватой шерсти. Поднявшись, хищник оскалился и негромко, но угрожающе рыкнул. В пасти блеснули длинные белые клыки.

Морани ответили на его приветствие своим:

— Мы видим тебя, дьявол! Мы видим тебя, губитель нашего скота!

Хор из пятидесяти голосов потревожил и остальных львов, и они, встав из травы, злобно уставились на воинов желтыми, цвета топаза, глазами.

Хвосты их нервно подергивались, из-за обнаженных клыков вырывался сердитый рык, взгляд испуганно метался по сторонам. Звери были еще молодые, и происходящее выходило за рамки их небогатого жизненного опыта.

Распорядитель охоты снова подул в рог, и воины, заведя песню охотников, медленно, притопывая в такт, двинулись вперед. Петля, словно громадный питон, начала сжиматься вокруг четырех львов. Один из хищников попытался было напугать людей, бросившись на них с коротким злобным храпом, но морани выставили щиты.

— Иди к нам! Иди! Мы с радостью встретим тебя!

Натолкнувшись на столь решительное противодействие, хищник притормозил, развернулся и, ворча, вернулся к трем своим товарищам.

Петля затягивалась все туже, и звери, одолеваемые тревогой и страхом, уже не стояли на месте, а расхаживали нервно внутри сужающегося круга, пушили гриву и совершали короткие наскоки на стену щитов, словно проверяя ее прочность.

— Первым не выдержит тот, с рыжей гривой, — предположил граф, и не успел он поделиться своим мнением, как старший из хищников решительно бросился на щиты. Старший морани коротко свистнул и указал копьем на воина, стоявшего непосредственно на пути зверя.

— Качикой! — прокричал он.

Избранный высоко подпрыгнул, благодаря за оказанную честь, и, выскочив из строя, устремился навстречу льву длинными, пружинящими шагами. Оставшиеся в строю поддержали товарища воинственными воплями. Лев заметил человека, повернул к нему и понесся мощными скачками, нещадно хлеща себя по бокам черным хвостом. Сверху казалось, что через лощину пронеслась буро-коричневая молния.

Их разделяли считанные ярды, когда Качикой внезапно изменил направление атаки, отскочив влево и выставив навстречу зверю правую руку с крепко зажатым в ней копьем. В следующее мгновение смельчак упал на колено и прикрылся щитом. Острие ассегая было нацелено точно в грудь льву, и зверь налетел на него всей массой. Серебристый наконечник моментально исчез, словно проглоченный. Воин выпустил копье, оставив его в груди хищника, и даже не попытался как-то противостоять обрушившейся на него туше. Сметенный ею, он упал на спину и свернулся в комочек, защищаясь от разъяренного зверя щитом. Торчащий из груди ассегай нисколько, казалось, не ослабил льва, зато еще сильнее распалил его ярость. Царапая щит длинными когтями обеих передних лап, он еще и пытался вцепиться в него зубами, но кожа, высохнув, приобрела прочность железа, и клыки только скользили по ней.

Старший морани подал очередной сигнал, и четверо воинов выбежали из строя. Занятый Качикоем, лев заметил новую опасность слишком поздно. Окружив раненого зверя, охотники обрушили на него град ударов, каждый из которых достигал цели — того или иного жизненно важного органа. С громким предсмертным рыком, долетевшим даже до всадников на холме, лев рухнул на щит, скатился с него на землю, дернулся, вытянулся и замер.

Вскочивший Качикой ухватился обеими руками за копье, уперся ногой в грудь поверженного зверя, вырвал ассегай из ран и, потрясая победно окровавленным оружием, вернулся вместе с четырьмя товарищами в строй. Смельчака приветствовали громогласными воплями. Морани снова двинулись вперед, сближаясь с тремя оставшимися львами. Чем туже затягивалась петля, тем плотнее становился строй и тем меньше шансов оставалось у хищников вырваться из окружения.

В поисках выхода они метались взад-вперед, бросались на упрямо надвигающуюся живую стену, отскакивали и, поджав хвост, отступали. Наконец еще один, набравшись смелости, пошел на прорыв. Атакованный им морани вогнал ассегай в грудь зверю и так же, как его товарищ недавно, упал на спину, заслонившись щитом. На этот раз охотнику не повезло: лев ухватился передними лапами за края щита и отбросил его в сторону. Несчастный оказался полностью беззащитным в схватке с разъяренным хищником. Разорвав когтями грудь морани, лев разинул усеянную длинными зубами жуткую пасть… Череп захрустел, как перезрелый орех. Впрочем, и сам зверь почти сразу умер под ударами набросившихся на него товарищей погибшего.

Два оставшихся льва продержались недолго. Бросившись один задругам на стену воинов, они пали под градом верных ударов — щелкая клыками, скалясь, отмахиваясь лапами от стальных наконечников.

Братья погибшего положили его на щит, подняли на вытянутых руках и, распевая хвалебную песнь, понесли домой, в маньяту. Когда они проходили под холмом со зрителями, граф Мирбах приветственно вскинул сжатую в кулак руку. Морани в ответ разразились дикими воплями.

— Вот смерть, достойная мужчины, — с непривычной торжественностью заявил немец и погрузился в молчание.

Потрясенные случившейся на их глазах трагедией, все долго не могли произнести ни слова. Первым снова заговорил Отто:

— Вся этика охоты, которой я придерживался до сих пор, представляется мне теперь искусственной и лживой. Разве может называть себя настоящим охотником тот, кто не выходил против этого великолепного зверя, вооруженный одним лишь копьем? — Он повернулся в седле и посмотрел на Леона. — Это не просьба, Кортни. Это приказ. Найдите для меня льва. Взрослого, с черной гривой. Я сражусь с ним пеший. Без огнестрельного оружия. Один на один.

На ночь остались в маньяте Сонджа. Уснуть долго не удавалось из-за барабанов, отбивавших ритм по погибшему на охоте морани, стенаний женщин и воинственных песен мужчин.

Встали перед рассветом — и сразу в путь. Выглянувшее из-за восточного эскарпа Рифтовой долины солнце щедро плеснуло на край неба ярких золотых и алых красок, заставив путников жмуриться и моментально согрев озябшие члены. Величественный рассвет словно стал эпилогом к драматичному эпизоду с охотой, расшевелив застывшие было чувства, разогнав тучи, в тени которых увязло настроение, явив красоту окружающего мира и вызвав восторг перед мелочами, еще недавно казавшимися обыденными и малозначительными: бойко порхающим перед лошадьми зимородком с лазурной грудкой; гордым орлом, плавно реющим на раскинутых крыльях в облитом золотом небе; детенышем газели, тыкающимся мордочкой в материнские сосцы; ягненком, бесстрашно, с любопытством взирающим на людей большими, мягкими и слегка влажными глазами.

Оживилась даже долго молчавшая Ева.

— Посмотри, Отто! — весело воскликнула она, протягивая руку. — Посмотри на того зверька в траве. Он так смешно вертит головой! Как старичок, потерявший очки. Кто это?

И хотя обращалась Ева к графу, Леону показалось, что радостью этого чудесного момента ей хочется поделиться именно с ним.

— Это баджер, барсук-медоед, фрейлейн. С виду мягкий и безобидный, он на самом деле очень опасен. Медоед бесстрашен, отважен и невероятно силен. Его шкуре не страшны укусы пчелы, когти и клыки более крупных хищников. Сам лев обходит его стороной. Связываться с ним себе дороже.

Взгляд фиалковых глаз на мгновение остановился на нем, но уже в следующую секунду она мягко рассмеялась и повернулась к Отто:

— Он во всем напоминает тебя. Отныне я всегда буду мысленно называть тебя моим Баджером, барсуком-медоедом.

Кому были адресованы эти слова? Леон не знал. Он вообще не мог понять немку — слишком много в ней было загадочного и неоднозначного.

Ева вдруг пришпорила лошадь и, вырвавшись вперед, привстала на стременах.

— Посмотри на ту гору! — Она вытянула руку в сторону южного горизонта, над которым, словно разбуженная солнцем, поднялась вдруг гора со знакомой плоской вершиной. — Наверное, та самая, над которой мы пролетали. Там живет масайская провидица.

— Вы правы, фрейлейн. Это Лонсоньо, — подтвердил Леон.

— О, Отто, она так близко!

Граф усмехнулся:

— Близко для тебя, потому что ты хочешь там побывать. Для меня же — целый день в седле.

— Но ты обещал! — разочарованно вздохнула Ева.

— Обещал, — согласился фон Мирбах. — И от обещания не отказываюсь. Только не говорил, когда отвезу тебя туда.

— Так скажи. Скажи когда. Ну же, Отто.

— В любом случае не сейчас. Мне нужно срочно возвратиться в Найроби. Я и так пошел тебе навстречу. В Найроби у меня важные дела. Не забывай, я приехал в Африку не только ради удовольствия.

— Разумеется. — Она состроила недовольную гримаску. — У тебя всегда на первом месте дела.

— А разве иначе я мог бы позволить себе иметь рядом с собой такую женщину, как ты? — ухмыльнулся граф, и Леон отвернулся, чтобы не выдать своего возмущения неуместной и оскорбительной шуткой. Впрочем, Ева то ли не расслышала реплику, то ли пропустила ее мимо ушей, и немец продолжил: — Возможно, я еще куплю здесь участок. Страна богата ресурсами и привлекательна для инвестиций.

— А потом, когда со всеми делами будет покончено, ты ведь отвезешь меня на гору Лонсоньо? — упорствовала Ева.

— Какая ж ты настырная. — Граф развел руками. — Хорошо. Давай договоримся. Я отвезу тебя к этой ведьме после того, как убью своего льва.

Ее настроение снова переменилось. Только что беспечная и веселая, она как будто закрылась маской. Еще минуту назад Леону казалось, будто он вот-вот разглядит что-то под приподнявшейся вуалью, но Ева снова отступила, отгородилась стеной холодного безразличия.

Лошадям требовался отдых, и около полудня устроили привал в небольшой рощице на поросшем тростником берегу безымянной речушки. Через час, когда приготовились продолжить путь, Ева вдруг покачала головой и раздраженно воскликнула:

— У меня на правом стремени застежка защелкнулась!

— Кортни, посмотрите, что там, и исправьте, — распорядился граф. — И позаботьтесь, чтобы ничего подобного больше не случалось.

Бросив поводья Лойкоту, Леон быстро подошел к Еве. Она немного подвинулась, чтобы он мог взглянуть на стремя, но не ушла. От графа их скрывал круп лошади. Предохранительная собачка и вправду защелкнулась, хотя еще утром, в деревне, когда Леон проверял сбрую, все было в порядке. Он наклонился, и тут Ева вдруг дотронулась до его руки. Сердце как будто сорвалось в галоп. Похоже, Ева нарочно защелкнула застежку, чтобы на мгновение оказаться с ним наедине. Он взглянул на нее исподтишка. Она была так близко, что ее дыхание касалось его щеки. Леон не почувствовал аромата духов, но от нее веяло теплом и уютом, как от пушистого, напоенного молоком котенка. Их взгляды встретились, и он проник за прекрасную маску в глубину бездонных фиалковых глаз.

— Мне нужно попасть на эту гору. Я знаю, там меня что-то ждет, — шепнула Ева так тихо, что через секунду Леон засомневался, что вообще что-то слышал. — Он никогда не отвезет меня туда. Это должны сделать вы. — Она выдержала едва заметную паузу и умоляюще добавила: — Пожалуйста, Баджер.

От этой прочувствованной просьбы у Леона перехватило дыхание. Боже, она назвала его Баджером, барсуком-медоедом.

— В чем дело, Кортни? — крикнул граф, похоже, уже заподозривший неладное.

— Собачка защелкнулась. Это могло плохо закончиться для фрейлейн фон Вельберг. — Достав нож, Леон разжал защелку и посмотрел на Еву. — Все будет хорошо.

Шанс был слишком хорош, чтобы его упускать, и он мимолетом погладил ее по тыльной стороне лежащей на седле ладони. Ева не убрала руку.

— Побыстрее! Надо спешить, — поторопил их граф. — Мы и без того потеряли здесь много времени. Я хочу сегодня вылететь в Найроби, и у меня нет ни малейшего желания садиться в темноте.

Остаток пути прошли рысью, не останавливаясь, тем не менее, когда, поднявшись по трапу, втиснулись в кабину «Бабочки», солнце умирало на горизонте, как окровавленный морани на щите. При всей своей неопытности Леон понимал, что граф сильно рискует. В это время года вечерние сумерки длились недолго, не больше часа.

Поднявшись над стеной Рифтовой долины, они еще успели ухватить последние солнечные лучи, но земля внизу уже укрылась непроницаемым пурпурным покрывалом. Внезапно солнце свалилось за горизонт, и наступила тьма, как будто кто-то задул свечу.

Они долго летели в темноте, пока Леон не заметил далеко впереди крошечные и почти неразличимые, как светлячки на огромном ночном поле, огни города.

Было совсем темно, когда Отто прошелся наконец над полем для поло, высматривая посадочную полосу. Внезапно в разных концах поля вспыхнули фары двух грузовиков. Это Густав Килмер, услышав шум двигателей «Бабочки», поспешил на выручку любимому хозяину.

Ориентируясь на огни, фон Мирбах посадил аэроплан мягко и осторожно, как наседку на кладку яиц.

После полета в Перси-Кэмп и приключения с раненым буйволом в буше Леон полагал, что граф вспомнит наконец зачем явился в Африку, и займется настоящей охотой. Его предположения оказались неверны.

На второе утро после возвращения из Перси-Кэмп и рискованной ночной посадки на поле граф фон Мирбах сидел за столом, на котором возвышалась целая горка писем. Каждое из них содержало ответ на официальные рекомендательные письма из германского министерства иностранных дел, доставленные Максом Розенталем всем значимым лицам Британской Восточной Африки.

Сидевшая напротив Ева вяло перебирала разложенные на подносе фрукты и слушала отрывки, которые специально для нее зачитывал вслух граф. Казалось, все местное общество только о том и мечтает, чтобы принять у себя такого человека, как Отто фон Мирбах. В Найроби, как и в любом колониальном городе, людям достаточно самого незначительного предлога для устройства приема или бала, а приезд высокого германского гостя стал вторым по значимости — после открытия клуба «Мутайга» — событием за последние несколько лет. В каждом письме лежало приглашение.

Губернатор Британской Восточной Африки давал специальный обед в здании колониальной администрации. Лорд Деламер планировал официальный бал в своем новом отеле «Норфолк». Распорядительный комитет клуба «Мутайга» единогласно избрал графа своим почетным членом и в пику Деламеру вознамерился задать бал по случаю приема в свои ряды нового члена. Командующий вооруженными силами его величества в Восточной Африке не собирался стоять в стороне: Пенрод Баллантайн приглашал гостя на банкет в полковой столовой. Лорд Чарли Уорбойз уже выразил намерение принять пару в своем обширном поместье на краю Рифтовой долины. Местный «Клуб любителей поло» проголосовал за включение графа в состав команды и пригласил выступить в матче против КАС в первую субботу следующего месяца.

Произведенный им фурор вовсе не оставил немецкого гостя равнодушным, и Леон, слушая обращенные к Еве комментарии графа, все отчетливее сознавал, что отъезд из Найроби переносится в неопределенное будущее. Граф принял все приглашения и в качестве ответного жеста решил закатить впечатляющую серию обедов, банкетов и балов в клубе «Мутайга», отеле «Норфолк» и на территории Тандала-Кэмп. Теперь стало понятно, зачем он прислал сюда из Германии столько мебели, посуды, продуктов и выпивки.

Вершиной продемонстрированного графом гостеприимства, моментально принесшей ему всеобщую популярность и снискавшей расположение едва ли не всех жителей Найроби, стал «день открытых дверей». Отто фон Мирбах объявил, что приглашает желающих на пикник на территории поля для поло. Кульминацией этого события должны были стать демонстрационные полеты и катание высокопоставленных лиц, таких как губернатор, лорд Деламер, Уорбойз и бригадир Баллантайн, на аэропланах. Затем в дело вмешалась Ева, стараниями которой последнее распространилось на всех мальчиков и девочек в возрасте от шести до двенадцати лет: им был обещан полет над городом.

Город жил предвкушением праздника. Дамы мечтали о том, чтобы превратить мероприятие в кенийское подобие Аскота. Простой пикник постепенно обретал масштабы события едва ли не королевского уровня. Лорд Уорбойз пожертвовал тремя сотнями телят. Члены Женского института не отходили от печей, готовя торты и пироги. Лорд Деламер, взяв на себя обеспечение праздника пивом, послал срочную телеграмму в расположенную в Момбасе пивоварню и получил твердое заверение в том, что требуемое количество напитка будет отправлено в ближайшие дни. Новость о грядущем событии расползалась по окрестностям, и уже владельцы далеких ферм готовили фургоны к путешествию в столицу.

В городе имелось всего лишь четыре портнихи. И спрос на услуги резко подскочил. В парикмахерских на Мейн-стрит стригли и подравнивали бороды. В школе для мальчиков и католической школе для девочек объявили выходной. По классам прошел слушок, что каждый, кто совершит полет, получит от немецкого графа памятный подарок, миниатюрную модель «Бабочки».

В конце концов водоворот лихорадочной активности захватил и Леона. Отто фон Мирбах пришел к выводу, что справиться с оравой жаждущих прокатиться детишек ему не по силам. Одно дело развлекать взрослых, серьезных гостей и совсем другое — возиться с отпрысками. В разговоре с Евой граф заметил, что не имеет ничего против детей вообще, но не готов принимать их такими, каковы они есть в реальной жизни, шумными, галдящими, надоедливыми.

— Кортни, я обещал, что научу вас летать.

Леон растерялся. После злосчастной охоты на буйвола Мирбах ни разу не упомянул о данном обещании и вел себя так, как будто окончательно о нем забыл.

— Не будем терять времени. Сейчас же отправляемся на летное поле. Сегодня, Кортни, вы сами подниметесь в воздух.

Сидя в кабине «Шмеля», Леон внимательно слушал графа, рассказывавшего о предназначении, функциях и параметрах работы многочисленных приборов, датчиков, переключателей, кнопок и рычагов. Разобраться во всем сразу было невозможно, но он уже знал приборную панель и обладал некоторыми практическими знаниями, приобретенными в ходе наблюдений за действиями других. Как говорится, глаза глядят, руки делают. Видя, как быстро ученик все запоминает, фон Мирбах усмехнулся и кивнул:

— Ja! Подсматривали за мной! Хорошо. Вы молодец, Кортни, налету все хватаете.

Граф оказался на удивление хорошим инструктором — внимательным к деталям и, главное, терпеливым. Начав с включения и выключения двигателей, они быстро перешли к рулению при разном ветре — боковом, встречном, заднем. Леон попробовал рычаги, и машина отозвалась на его команды, как будто он управлял лошадью через шпоры и поводья. Получалось неплохо, и все же он удивился и немного растерялся, когда фон Мирбах бросил ему кожаный летный шлем.

— Надевайте. — Леон самостоятельно отвел «Шмеля» к дальнему концу поля. — Нос к ветру!

Он потянул за руль поворота и добавил тяги двигателям левого борта. «Шмель» послушно повернулся носом к ветру.

— Вы хотели летать? Так летите! — прокричал ему в ухо Отто.

Леон недоверчиво посмотрел на него. Лететь? Нет, еще рано. Он не готов. Ему нужно немного времени, чтобы…

— Gott in Himmel![7] — взревел немец. — Чего вы ждете? Ну же, взлетайте!

Леон медленно перевел дыхание, набрал в легкие побольше воздуху и взялся за рукоятки сектора газа. Он двигал их постепенно, вслушиваясь в стук двигателей, дожидаясь их синхронизации. Словно спешащая к автобусу старушка, «Шмель» перешел сначала на рысь, потом на легкий галоп и, наконец, на спринт. Штурвал в руках ожил. Через подушечки пальцев и подошвы ног входило ощущение легкости и абсолютной, но подвластной ему силы. Ветер пел в ушах, и ветру подпевало сердце. Нос пошел в сторону, и Леон вернул его на место движением руля. «Шмель» легонько подпрыгнул. «Рвется в небо, — понял Леон. — Мы оба хотим летать!»

Слева от него граф Отто махнул рукой. Жест был понятен без слов, и Леон осторожно подал рычаг вперед. За спиной у него от травянистой полосы оторвался хвостовой стабилизатор, и «Шмель» побежал еще быстрее. Отто еще только подал другой сигнал, а Леон уже тянул рычаг на себя. Колеса пару раз наскочили на неровности, аэроплан подпрыгнул и больше не стал опускаться. Ощутив отрыв, Леон поднял нос и выровнял его с линией горизонта. Теперь они набирали высоту. Он выглянул — земля уходила вниз. Он летел! Сам! Без посторонней помощи! Только его руки держали рычаги. Только его ноги стояли на направляющих педалях направляющих рулей. Он летел!

Граф одобрительно кивнул и жестами попросил закончить набор высоты и повернуть сначала влево, потом вправо. Маневрировать пришлось одновременно рычагами и педалями, но все получилось, и «Шмель» прекрасно отзывался на все его команды.

Мирбах снова кивнул и, наклонившись, прокричал:

— Некоторые рождаются для неба, с ветром в волосах и звездами в глазах! Похоже, Кортни, вы один из нас.

Сделав над полем широкий круг, Леон стал заходить на посадку. Сбрасывать скорость и одновременно снижаться он еще не научился, и вместо того чтобы поднять нос и дать аэроплану пойти вниз под собственным весом, опустил его. Машина нырнула к земле, еще налету ударилась о полосу и подскочила, как воздушный шарик. Пришлось дать газу, набрать высоту и идти на второй круг.

Граф рассмеялся.

— Вам еще многому предстоит научиться, Кортни. Попробуйте повторить.

Вторая попытка удалась лучше. Поскольку плоскости у «Шмеля» были широкие, посадочная скорость была невелика. Аэроплан пролетел над оградой на высоте в тридцать футов и со скоростью в сорок узлов. Над полосой Леон задрал нос, но посадка все равно получилась жесткая, и у него щелкнули зубы. Тем не менее на этот раз аэроплан не подпрыгнул и остался на земле. Отто снова рассмеялся.

— Хорошо! Намного лучше! Давайте еще.

Ощущение уверенности уже пришло к нему и теперь только крепло. Еще трижды Леон сажал «Шмеля», каждый раз превосходя предыдущую попытку, и последняя получилась просто идеальной, с одновременным касанием земли сразу тремя колесами.

— Отлично! — крикнул граф. — А теперь в ангар!

У Леона кружилась голова. Первый день обучения — и такой успех! Настоящий триумф! А ведь впереди еще много дней.

Он развернул «Шмеля» перед ангаром и собирался перекрыть подачу топлива, но граф покачал головой:

— Нет! Я выхожу, вы остаетесь.

— Как это? Не понимаю, — удивился Леон. — Хотите, чтобы я что-то еще сделал?

— Я обещал научить вас летать и научил. Вперед, Кортни. Лети. Получится или нет, вернетесь вы или разобьетесь — мне все равно.

Граф перебрался через бортик, спустился по стремянке и ушел, оставив Леона одного. Три часа учебной практики, много это или мало? Готов ли он к самостоятельному полету?

Сомнения не уходили, и все же он справился с ними и, сделав над собой усилие, взялся за ручку дросселя. Аэроплан тронулся с места, а Леон вдруг понял, что все наставления и инструкции вылетели из головы, что он совершенно не помнит, что, как и в какой последовательности делать. Подгоняемый ветром, «Шмель» побежал по полосе. Скорость росла постепенно, аэроплан все бежал и бежал, и Леону удалось поднять его в воздух буквально за считанные секунды до столкновения с ограждением. Колеса разминулись с забором на три фута, но он все-таки летел! Бросив взгляд через плечо, Леон увидел графа — тот стоял перед ангаром и, похоже, умирал от смеха.

— Какое своеобразное чувство юмора, — пробормотал под нос Леон. — Ранить парочку буйволов, послать на смерть новичка. И все ради собственного удовольствия. Только бы посмеяться.

Он покачал головой, но в следующее мгновение от злости не осталось и следа, потому что он летел, летел сам, без посторонней помощи, и весь мир принадлежал ему.

Небо было чистое и ясное, за исключением серебристого облачка, висевшего так близко, что, казалось, протяни руку и дотронешься. Леон положил «Шмеля» на крыло, развернулся и прошел над ним, едва коснувшись колесами белых барашков.

— Так вот чем занимаются ангелы! — воскликнул он. — Вот как проводят время боги! Играют с тучками.

После очередного поворота аэроплан врезался в облако, и Леон на пару секунд ослеп, оказавшись в белесом тумане, а уже в следующее мгновение они со «Шмелем» вырвались к солнечному свету. Он рассмеялся — счастливо, от души — и бросил машину вниз. Земля устремилась навстречу, огромное бурое пространство. Он вышел из пике, едва не задев колесами макушки деревьев. Впереди открылась широкая безлесная пустошь, равнина Атхи, и Леон опустился еще ниже. Теперь он несся на высоте тридцать футов со скоростью около ста миль в час. Под колесами в ужасе разбегались стада животных. В одном месте «Шмель» едва не задел правым крылом голову мчавшегося во весь опор жирафа.

Леон поднялся выше и повернул к холмам Нгонг, за которыми виднелись тростниковые крыши Тандала-Кэмп. Опустившись пониже, он пронесся над головами парочки африканцев, взиравших на него в немом изумлении. Это были Маниоро и Лойкот. Леон перегнулся через бортик, помахал им, и масаи, узнав его, радостно запрыгали и завопили.

Он искал среди них белое лицо — не любое, но одно, особенное, — и, не найдя, испытал острое разочарование и повернул к посадочной полосе. «Шмель» скользил над вершинами холмов, когда Леон заметил впереди, почти на линии горизонта, серую кобылу. Ту, на которой Ева обычно выезжала. А потом он увидел и ее саму — в широкополой соломенной шляпе и ярко-желтой блузе. На приближающийся аэроплан она смотрела спокойно, без каких-либо признаков волнения.

«Ну конечно, — подумал Леон, — она ведь не знает, что это я. Думает, это граф». Он сорвал очки и свесился над бортом кабины. «Шмель» летел так низко, что Леон уловил момент, когда она узнала его. Ева сорвала шляпу и рассмеялась. Смеха Леон, конечно, не услышал, зато увидел блеск улыбки. Аэроплан пронесся так низко, что испуганная лошадь поднялась на дыбы и закинула в тревоге голову. Ему даже показалось, что он различил цвет глаз Евы.

Леон обернулся. Она все еще махала шляпой. Как жаль, что Евы нет здесь, рядом, в кабине. Ему хотелось чувствовать ее близость, хотелось касаться ее. Он вспомнил вдруг про блокнот, которым пользовался иногда граф. Рядом с ящичком висел на шнурке карандаш. Держа блокнот на колене, Леон быстро написал: «Полетите со мной на Лонсоньо? Баджер». Он вырвал страничку, сложил ее в несколько раз и, порывшись в «бардачке», нашел моток алых сигнальных ленточек, длиной в шесть футов каждая. На одном конце ленты крепилось свинцовое грузило размером с мушкетную пулю, на другом имелся кармашек на пуговице. Леон положил записку в кармашек, застегнул его на пуговицу и развернул аэроплан.

Ева все еще была на холме, только теперь в седле. Увидев, что «Шмель» возвращается, она привстала на стременах. Рассчитав момент, Леон бросил ленточку, и она, развернувшись во всю длину, затрепетала на ветру. Он еще успел заметить, как Ева, повернув лошадь, устремилась за алой змейкой.

Спеша вернуться к холму, Леон заложил крутой вираж. Ева уже нашла ленту и, торопливо спешившись, достала из кармашка записку, прочла и замахала обеими руками. Ее зубы блеснули в улыбке.

Объявленный фон Мирбахом пикник с катанием на аэроплане постепенно набирал популярность и замахивался на звание главного события в истории колонии, грозя отодвинуть в тень прибытие первого поезда с побережья и даже визит бывшего президента Соединенных Штатов Америки Теодора Рузвельта.

Как справедливо заметил один из завсегдатаев клуба «Мутайга», последний не предлагал бесплатных развлечений.

К рассвету великого дня вокруг поля для поло вырос небольшой временный городок. В большинстве палаток разместились прибывшие издалека семьи, другие же, оборудованные под бары и закусочные, предлагали гостям бесплатное пиво и лимонад, о чем позаботился лорд Деламер. Активистки Женского института раздавали шоколадные кексы и яблочные пироги.

Присланный из отеля «Норфолк» шеф-повар надзирал за поджаривающимися на углях тушами шести телят. Оркестр КАС настраивал инструменты в ожидании губернатора колонии. Стайки мальчишек и беспризорных собак бродили по полю в поисках лакомств и приключений. Самой большой популярностью пользовались буфеты Деламера, и кое-где уже принимали ставки из расчета три к одному, что запасов пенного напитка не хватит до конца дня. Механики под командой Густава Килмера еще раз проверяли двигатели аэропланов и заправляли топливные баки. В ожидании обещанных полетов к машинам выстроились очереди из возбужденно галдящей детворы.

К тому времени Леон налетал на «Шмеле» двенадцать часов, и граф фон Мирбах уверял обеспокоенных родителей, что их отпрыски будут в полной безопасности, когда место в кабине займет такой опытный пилот. Ева взяла на себя самое трудное: держать в узде орды детишек. Помогали ей самые ответственные из матерей и члены Женского института. Кто-то знал немного по-немецки, кто-то чуть-чуть по-французски, и все понимали друг дружку довольно неплохо. Каждый раз, отыскивая Еву взглядом, Леон видел ее либо с малышом на руках, либо в окружении ребятишек.

Как далека была эта женщина от прекрасной и загадочной спутницы графа. Проснувшийся материнский инстинкт преобразил ее: лицо сияло, глаза блестели. И смеялась она по-другому, легко и открыто. Приняв в кабину первую партию детишек, Леон включил двигатели, и юные пассажиры завизжали от восторга и ужаса. Оркестр КАС разразился военным маршем. «Шмель» первым выкатился на взлетную полосу, «Бабочка» с публикой более достойной и знатной последовала за ним. Сделав по два круга над городом, аэропланы вернулись к полю и приземлились друг за другом с небольшим интервалом. У трапа «Шмеля» детей встречали Хенни Дюран и Макс Розенталь, вручавшие каждому счастливчику миниатюрную модель аэроплана.

Леон не сводил глаз с Евы. Казалось, она отворила некие внутренние ставни, из-за которых в мир хлынули ее теплота, доброта и мягкость. Детей влекло к ней, как муравьев к сахарнице. Она и сама как будто стала ребенком, счастливым, естественным, непринужденным. Час шел за часом, но очередь не уменьшалась, и многие из ее помощниц подрастеряли на жаре энтузиазм, однако Ева не знала усталости. Когда какую-то девочку стошнило после полета, она опустилась на колени — прямо в пыль! — откинула с лица влажную от пота прядь и принялась утирать бедняжке лицо. Сапожки запылились, на юбках проступили следы от грязных пальцев, а лицо сияло от счастья.

Леон огляделся. Граф фон Мирбах повел «Бабочку» на другой край поля, взяв с собой в кабину бригадира Пенрода Баллантайна и управляющего местным отделением «Барклайз банк». Густав Килмер снимал крышку с очередной бочки с горючим. На них никто не смотрел.

— Ева! — окликнул он.

Передав детишек счастливым родителям и перебрасываясь короткими репликами с ждущими в очереди, она подошла к аэроплану.

— А вы любите риск, Баджер. Нам не полагается разговаривать при посторонних.

— Другой шанс поговорить с вами наедине может представиться не скоро.

— И что вы хотите мне сказать?

Лицо ее смягчилось, но взгляд быстро ушел в сторону.

— С детьми у вас хорошо получается. Признаюсь, не ожидал от столь знатной дамы.

Она снова взглянула на него — с улыбкой, откровенно и ничего не скрывая.

— Вы плохо меня знаете, если думаете, что я знатная дама.

— Думаю, вы догадываетесь о моих чувствах к вам.

— Да, Баджер. Догадываюсь. Вы не очень хорошо умеете хранить секреты, — рассмеялась Ева.

— И что же, мы так и не сможем побыть наедине? Мне нужно столь многое вам сказать.

— На нас смотрит Густав. Мы и без того разговариваем слишком долго. Мне нужно идти.

После полудня детская очередь изрядно поредела, а Леон потерял счет полетам. Не все получилось идеально, но «Шмель» остался цел и от юных пассажиров не поступило ни единой жалобы. И вот теперь, зная, что этот полет последний, он устало смотрел на последних пятерых.

Что-то привлекло вдруг его внимание. Кто-то махал ему из-за ограды. Приглядевшись повнимательнее, Леон узнал старого знакомого. Узнал не в последнюю очередь по вытянувшемуся за ним хвостику из полудюжины маленьких девочек в ярких сари.

— Чтоб меня! — воскликнул Леон. — Это же мистер Гулам Вилабджи, эсквайр, со своими херувимчиками.

Тут он заметил, что младшая из девчушек, кажется, плачет, да и остальные не выглядят счастливыми. Поднявшись со скамейки, Леон помахал другу, и семья компактной группой двинулась к воротам, которые охранял от нежелательных элементов один из членов клуба, здоровяк с круглым, как пивная бочка, животом и красным, загорелым лицом. Леон знал его как одного из относительно недавних переселенцев, сменившего родину на африканское поместье в четыре тысячи акров. Судя по всему, бесплатная раздача пива лордом Деламером не пошла ему на пользу. Перехватив мистера Вилабджи, доблестный страж решительно качал головой. Смотреть на девочек было невозможно — сердце разрывалось от жалости.

Соскочив на землю, Леон направился к воротам, но его опередила Ева. Она налетела на толстяка, как терьер на крысу, и тот, не выдержав натиска, торопливо отступил. Ева взяла за руки двух девочек, Леон собрал остальных.

— Когда мы сможем поговорить? — спросил он через их головы.

— Наберитесь терпения, Баджер. Пожалуйста. Только не сейчас. На нас снова смотрит Густав.

Подтолкнув к лестнице последнюю из девочек, она повернулась и направилась к воротам, откуда за происходящим с волнением следил мистер Вилабджи. Там же она стояла и когда Леон, совершив посадку, вылез наконец из кабины. «Ею увлечены буквально все, и я в этой очереди едва ли не самый последний».

Еще недавно он и подумать не мог, что способен так сильно ревновать.

Вторым по значимости событием стал бал в полковой столовой. Единственным, пожалуй, недовольным оказался Леон. Коротая время у бара, он не спускал глаз с Пенрода, кружившегося в вальсе с Евой. В парадной форме, статный и представительный, бригадир вдобавок был великолепным танцором. Ева — с сияющими темными волосами, оттенявшими белизну обнаженных плеч — казалась рядом с ним воздушно-легкой. Платье приглушенного фиолетового цвета добавляло выразительности глазам и привлекало внимание к атласной коже в вырезе декольте. Его взгляд скользил по длинным ухоженным рукам, задерживался на полной, соблазнительной груди и перескакивал смущенно на разрумянившиеся щечки. Он слышал, как она смеется над остротами Пенрода. До него даже долетали обрывки их разговора — на французском. Пенрод был, как всегда, в ударе — мил, любезен и остроумен.

Чертов старикан, с горечью подумал Леон. Он ей в отцы годится, а туда ж. Глаза у Евы блеснули, губки приоткрылись в ослепительной улыбке, адресованной, разумеется, бригадиру. Да и она ничем не лучше. Улыбается каждому встречному мужчине, никого не пропустит. Неужели нельзя быть поскромнее?

Вечер растянулся в бесконечность. Шутки знакомых офицеров отдавали плесенью, речи навевали сон, музыка оглушала и даже виски как будто потеряло вкус. Ночь выдалась жаркая, и дышать становилось все труднее. Леон чувствовал себя попавшим в клетку зверем. У девушки, развлекать которую ему пришлось по долгу джентльмена, дурно пахло изо рта, и он, передав бедняжку на попечение матери, похоже, питавшей в его отношении какие-то надежды, поспешил на свежий воздух.

Ночь была тихая, небо чистое, а звезды сияли и подмигивали, как брильянты. Стоящий на голове Скорпион поднял жало, готовясь нанести удар. Сунув руки в карманы, Леон побрел по периметру плаца. Завершив обход и вернувшись к столовой, он заметил на веранде небольшую группу курящих сигары мужчин. Из центра компании доносился знакомый лающий голос. Ему отвечал другой, не менее противный. Ну конечно, Снелл-Лягушонок и его верный лизоблюд Эдди Робертс. Только их и не хватало, с раздражением подумал Леон. Надо же, какое невезение.

К счастью, в столовую вел еще один вход, и он, стараясь не привлекать к себе внимания, пошел вдоль стены к задней двери.

Леон сворачивал за угол, когда неподалеку вспыхнула спичка, и он увидел притаившуюся за густой лозой парочку. Женщина стояла спиной к нему. Она снова чиркнула спичкой и поднесла ее к кончику сигары. Мужчина наклонился, прикурил и выпрямился — к своему удивлению, Леон узнал бригадного генерала Пенрода Баллантайна.

— Благодарю, моя дорогая, — сказал по-английски бригадир и только тогда заметил вышедшего из-за угла племянника. — Это Леон!

Странная реплика, подумал Леон. И прозвучала странно, как будто дядя хотел предупредить собеседницу. Женщина обернулась и тут же бросила горящую спичку на землю. Однако ему хватило и короткого мгновения, чтобы узнать ее.

Черт возьми, эти двое ведут себя как заговорщики.

— Месье Кортни, вы меня испугали. Я и не слышала, как вы подошли.

Она сказала это по-французски, хотя всего лишь секунду назад Пенрод разговаривал с ней на английском.

— Прошу извинить, я, наверно, помешал.

— Нет-нет, нисколько. В зале слишком душно, а от вееров толку никакого. Фрейлейн фон Вельберг едва не стало дурно, вот я и вызвался проводить ее на свежий воздух, а заодно и покурить. — Повернувшись к Еве, бригадир перешел на французский. — Я объяснил племяннику, что вам захотелось освежиться.

— Мне уже гораздо лучше, — ответила она также по-французски.

— Мы обсуждали музыкальный репертуар нашего оркестра, — продолжал Баллантайн. — Фрейлейн фон Вельберг полагает, что Штраус в их интерпретации слишком напоминает боевой танец масаи и что полька получается намного приятнее.

«А по-моему, дядя, ты что-то скрываешь, — подумал Леон. — И вообще, здесь происходит нечто странное». Постояв за компанию еще с минуту, он откланялся.

— Прошу прощения, фрейлейн, мне до вас далеко. Пойду домой и лягу спать. Вы с графом после бала возвращаетесь в Тандала-Кэмп или останетесь в отеле?

— Насколько я поняла, Густав отвезет нас в лагерь на открытой машине.

— Хорошо. Я распоряжусь, чтобы к вашему возвращению все было приготовлено. Если что-то понадобится, вы только скажите. Полагаю, завтра вы с графом встанете не рано. Завтрак будет подан в удобное время. — Он повернулся к Пенроду: — Долг зовет, сэр, но плоть, увы, слаба. Еще парочка танцев, и я исчезну в облаке пыли.

— Твои заслуги не останутся незамеченными, мой мальчик. Ты не уронил честь полка. Я от души радовался, наблюдая за тем, как ты провел дочку Чарльза Уорбойза.

— Спасибо, дядя, на добром слове.

Он повернулся и зашагал прочь. У двери оглянулся. Их лица скрывала тьма, но что-то в их позах подсказывало: эти двое отнюдь не обсуждают репертуар полкового оркестра или нечто столь же важное.

«Что? И кто вы такая на самом деле, Ева фон Вельберг? Чем ближе я к вам подступаю, тем труднее вас понять. Чем больше я узнаю о вас, тем меньше знаю».

Леона разбудили шум двигателя и голос графа, во всю глотку распевавшего «Я сердце в Гейдельберге оставил». Он сел, чиркнул спичкой и проверил время по серебряным часам Перси, которые всегда лежали на столе. Без шести минут четыре. Машина остановилась. Хлопнули дверцы. Потом граф громогласно пожелал спокойной ночи Густаву. Ева рассмеялась. Леон скрипнул зубами.

— Судя по всему, граф, выпил ты изрядно, — проворчал он, изнывая от ревности. — А был бы умнее, не состязался бы с Деламером. Надеюсь, еще помучаешься с похмелья. Так тебе и надо, скотина.

Утром его ждало разочарование. Граф появился в столовой в начале девятого — отдохнувший, бодрый и жизнерадостный. Белки глаз ясные, как у новорожденного. Первым делом он потребовал у Ишмаэля кофе, а когда тот принес дымящуюся чашку, добавил в напиток коньяка.

— После спиртного всегда мучаюсь от жажды. Этот сумасшедший англичанин, Деламер, предлагая тосты, перебрал всех присутствовавших, так что в конце мы пили за здоровье его лошади и охотничьей собаки. Вот уж точно безумец. Я бы посадил такого под замок — ради общего блага.

— Насколько я помню, — заметила Ева, — не лорд Деламер встал на голову посреди зала и выпил в таком положении стакан коньяку.

— Не лорд, — согласился граф. — Это был я. Ничего другого мне не оставалось. Деламер предложил пари. У меня не было выбора. Кстати, ты слышала, что его в молодости покусал лев? Поэтому он и хромает…

— В колонии об этом все знают.

— Пошел на льва с одним ножом. — Граф покачал головой. — Безумец! Его и вправду должно упрятать под замок.

— А разве не безумие выходить против льва с одним лишь ассегаем?

— Nein! Отнюдь! Нож — оружие совершенно неподходящее, а вот копье — это то, что надо. — Фон Мирбах допил кофе и опустил чашку на стол. — Спасибо, Кортни, что напомнили. Хватит с меня благотворительности. Я выпил за здоровье каждого жителя колонии, от младенца до глубокого старца. Я перетанцевал со всеми этими толстухами англичанками. Я перекатал всех их чумазых детишек, соблюл все приличия и исполнил все обязательства перед губернатором и гражданами. А теперь я хочу уйти в буш и заняться настоящей охотой.

— Рад слышать, сэр. Я, как и вы, сыт городом по горло.

— Отлично. Можете выступать прямо сейчас. Возьмите с собой ваших черных язычников и доставьте «Шмель» на охотничью стоянку. Дайте знать всем окрестным племенам, что мне нужен самый большой лев. Скажите, что вождь того племени, чьи люди найдут для меня такого льва, получит двадцать голов скота. Отправляйтесь и не возвращайтесь без хороших новостей. И помните, Кортни, он должен быть большой, а его грива черной, как у пса из преисподней.

— Хорошо, граф, я выступлю незамедлительно, но, может быть, вы позволите мне допить кофе?

— Еще одна английская шутка, да? Забавная. А вот вам добрая немецкая шутка. Найдите мне льва, а не то я так начищу вам задницу, что хромать будете хуже Деламера. Ну как? Понравилась?

Когда часом позже Ева вошла в палатку-столовую, граф сидел один за длинным столом. Перед ним высилась стопка писем. Поглядывая на лист, украшенный черным орлом, эмблемой военного министерства Германии, Мирбах переписывал что-то себе в блокнот. Она остановилась у входа, и он, отложив блокнот, повернулся к ней. В легких сандалиях на ногах и светлом летнем платье в цветочек Ева выглядела особенно привлекательной. Распущенные, еще влажные волосы черным каскадом падали на плечи. Нетронутые помадой губы манили свежестью. Она остановилась у него за спиной и положила руку на плечо. Отто взял ее, поднес к губам, раскрыл пальчики и поцеловал ладонь.

— Как тебе удается быть такой красивой? И разве ты не чувствуешь себя виноватой перед теми женщинами, которые меркнут в твоем присутствии?

— А ты не чувствуешь себя виноватым из-за того, что лжешь так легко и убедительно? — Она поцеловала его в губы и, рассмеявшись, отпрянула, когда он потянулся к ее груди. — Сначала, дорогой Отто, меня нужно накормить.

Ишмаэль явился на зов в своей лучшей красной феске с черной кисточкой и ослепительно белой, свежеотутюженной канзе.

— Доброе утро, мемсагиб, — сказал он по-французски. — Да будет ваш день наполнен ароматом роз и сладчайших фруктов. Таких, как эти.

С этими словами Ишмаэль поставил на стол блюдо с нарезанными манго, бананами и папайей.

— Merci beaucoup.[8] Где ты научился так хорошо говорить по-французски?

— Я, мемсагиб, много лет работал у консула в Момбасе, — расцвел от похвалы Ишмаэль.

— Ступай прочь, лукавец, — вмешался фон Мирбах. — У меня кофе остыл, приготовь свежий. — Оставшись наедине с Евой, граф моментально посерьезнел и незамедлительно перешел к делу: — Ну что ж, от Кортни я избавился. Отправил на поиски льва. Думаю, скоро он не вернется. Парень вроде открытый и простодушный, но я ему не доверяю. Уж слишком, на мой вкус, умен. Я лишь вчера увидел его в военной форме и понял, что он, наверное, еще числится резервистом. А еще узнал, что бригадный генерал Пенрод Баллантайн приходится ему дядей. Так что связь с армией у него крепкая. Это нужно иметь в виду на будущее.

— Конечно, Отто.

Она опустилась на соседний стул и пододвинула блюдо с фруктами.

— Вчера из Берлина пришла телеграмма. Моя встреча с фон Леттовым назначена на семнадцатое, — продолжал Мирбах. — Лететь до Аруши долго, но я не могу позволить себе длительного отсутствия. Здесь за нами наблюдают. Возьми с собой кое-что из своих лучших нарядов. Я так хочу.

— А нужно ли мне лететь с тобой? Там будут одни только мужчины. Разговоры о делах — это так скучно. Я бы хотела остаться, сделать несколько набросков.

Ева подцепила вилкой кусочек спелого манго.

Отсутствие интереса к его делам, безразличие к тому, чем он занимается, было игрой, и эта игра давалась Еве легко. За долгое время общения с графом она довела до совершенства выбранный образ. Такая тактика приносила куда больше пользы, чем если бы она пыталась выудить у него какую-то информацию. Вот и теперь терпение и выдержка были щедро вознаграждены. Впервые после того, как они покинули Вискирхе, граф упомянул имя фон Леттова. Ева знала, что именно ради встречи с ним и предпринималась африканская экспедиция.

— Конечно, нужно, Liebling.[9] Мне нужно, чтобы ты всегда была рядом.

— А кто еще там будет, кроме Леттова? Может быть, кто-то из женщин?

— Сомневаюсь. Леттов — холостяк. Не исключено присутствие губернатора Шнее, но, насколько мне известно, эти двое не ладят между собой, так что светских развлечений ожидать не стоит. Главной персоной будет южноафриканец, бур, Коос Деларей. Ради него все и затевалось.

— Не знаю, может, я и вправду глупая, как ты часто говоришь, только не легче ли было бы пригласить этого бура в Берлин или встретиться с ним в Кейптауне, куда мог бы зайти наш океанский лайнер, например «Адмирал»?

— В Южной Африке Деларей знаменитость, один из тех, кто дрался с англичанами до последнего. Он и после перемирия не скрывает своих антибританских настроений. Любой наш контакт с ним вызвал бы тревогу в Лондоне. Вот почему решено было встретиться с ним за пределами его страны. Десять дней назад Деларея подобрала у южноафриканского побережья наша подводная лодка. Она доставила его в Дар-эс-Салам. Домой его вернут тем же маршрутом.

— А ты тем временем охотишься в соседней стране. И о вашей встрече никто не догадается. Да вы, как я понимаю, настоящие конспираторы.

— Рад, что ты столь высокого обо мне мнения, — усмехнулся граф.

— Наверно, для тебя это дело крайне важно, если ты занимаешься им даже в ущерб охоте.

— Ты права. Очень важно.

Дальше идти опасно, предупредил внутренний голос, и Ева вздохнула.

— Для кого важно, а для кого скучно. Если я полечу с тобой, ты сделаешь мне подарок по возвращении в Германию?

Она капризно надула губки и похлопала густыми длинными ресницами. Такое поведение больше соответствовало характеру той, кого она играла. Пусть думает, что ничего другого ей и не надо. За то время, что они были вместе, Ева научилась справляться с самыми разными ситуациями, выработав для каждой определенную, соответствующую его ожиданиям модель поведения. Она прекрасно понимала, для чего нужна графу. Он не искал в ней верной спутницы, подруги, способной дать интеллектуальный импульс, — для этого существовали другие. Ева была нужна ему как украшение, покладистая и непритязательная красотка, умеющая пробуждать, а потом и умело удовлетворять его животные потребности. Она была нужна как некое ценное достояние, вызывающее зависть и восхищение у мужчин и женщин, поднимающее его собственную значимость, подкрепляющее общественный статус. Ева прекрасно понимала, что как только надоест графу, он избавится от нее без малейших колебаний, как от неудобной пары обуви. Понимала она и то, что сотни других красавиц с радостью займут ее место. Продержаться так долго ей удавалось только благодаря навыкам куртизанки.

— Самый лучший, — с готовностью пообещал Отто.

— А можно, я возьму то платье от Жана Пату, которое ты купил мне в Риме? Интересно, что о нем подумает генерал фон Леттов-Форбек?

— После одного лишь взгляда на тебя в этом платье у него заведутся мысли, за которые в любом приличном обществе человека отправляют за решетку, — усмехнулся граф и, повысив голос, крикнул: — Ишмаэль!

Ждать не пришлось — слуга появился незамедлительно.

— Пошли кого-нибудь за бваной Хенни, — распорядился Мирбах. — Пусть сейчас же идет сюда.

Спустя несколько минут Хенни Дюран заглянул в палатку. На прокаленном солнцем, загрубевшем лице застыло растерянное выражение, перепачканные машинным маслом пальцы мяли шляпу.

— Проходи, Хенни. Не стой у порога. — Граф дружелюбно улыбнулся и взглянул на Еву. — Извини нас, Liebling. Хенни не знает немецкого, так что мы будем разговаривать на английском.

— О, обо мне не беспокойтесь. У меня есть определитель птиц, есть бинокль, так что я найду, чем заняться.

Ева поднялась и направилась к выходу, не забыв по пути поцеловать графа в щеку, а через минуту уже устроилась неподалеку от кормушки, к которой постоянно слетались самые разные птицы: огненные вьюрки, волнистые астрильды, красноклювые ткачи и канарейки. И кормушку, и ванночку с водой специально для нее соорудил Леон.

И хотя голоса оставшихся в палатке мужчин были хорошо слышны, она не обращала на них ни малейшего внимания, целиком сосредоточившись на том, чтобы перенести на страницы альбома удивительные формы и волшебные цвета голосистых созданий.

Едва Ева вышла, как граф полностью переключился на Хенни.

— Насколько хорошо ты знаешь Арушу и окрестности?

— Я два года работал там на лесозаготовительную компанию. Мы вырубали деревья на нижних склонах Меру. Так что те места я знаю неплохо.

— На реке Юса есть военный форт?

— Есть. Местные называют его Сахарным замком, потому что он выкрашен в белый цвет. На стенах башенки и все такое. В общем, как на рисунке в детской книжке.

— Мы полетим туда. Как думаешь, сможешь найти форт с воздуха?

— Я на аэроплане никогда не летал, но такое сооружение и слепой не пропустит.

— Хорошо. Будь готов отправиться завтра утром, с первым светом.

— Даже не верится, сэр. — Хенни ухмыльнулся. — Могу помочь с заправкой и обслуживанием.

— Насчет этого не волнуйся — техническими вопросами займется Густав. Ты летишь не для этого. Я хочу, чтобы ты представил меня одному твоему старому другу.

Солнце еще не поднялось над горизонтом, когда «Бабочка», пробежав по полю, оторвалась от взлетной полосы. Предрассветный воздух дышал прохладой, и все в кабине кутались во что придется. Поднявшись на три тысячи фунтов, граф повернул на юг, а вскоре после того, как они пролетели над краем Рифтовой долины, желтый диск выкатился из-за края неба и озарил лучами громадный горный массив Килиманджаро, который, даже находясь в сотне миль, доминировал на южном горизонте.

Ева сидела позади, так что управлявший аэропланом граф Отто ее не видел. Укрывшись от ветра брезентовой накидкой, она натянула на голову летный шлем и опустила защитные очки. Густав и Хенни тоже сидели впереди, не отводя глаз от менявшейся внизу картины. Никто из них не оглядывался, и это было непривычно, странно — обычно все только и смотрели на нее. Наконец-то ей не нужно притворяться. Наконец-то можно дать волю чувствам, которые постоянно приходилось держать на коротком поводке.

Далеко внизу протянулась огромная бурая равнина, растянувшаяся во всю ширину Рифтовой долины. Бескрайние просторы только усиливали ощущение одиночества. Ева чувствовала себя маленькой и незначительной, оторванной от естественных человеческих контактов, отрезанной от сколь-либо значимого общения. Заглядывая в бездну отчаяния, она не могла сдержать слез. Первых слез с того холодного ноября шесть лет назад, когда, стоя на краю могилы, смотрела, как забрасывают землей гроб с телом отца. С тех пор она оставалась одна. Шесть лет. Слишком долго.

Спрятавшись за дымчатыми стеклами очков, Ева плакала. Молча, пряча слезы. Внезапная слабость пугала ее. За все те годы, что ей пришлось жить среди иллюзий и разочарований, вести бесконечную игру в мире теней и зеркал, она еще ни разу не испытывала ничего подобного. Она всегда была сильной. Всегда знала, что нужно делать, что от нее требуется. Всегда оставалась твердой и решительной. Теперь что-то изменилось, и она не понимала, что именно.

Ева вдруг почувствовала, как аэроплан ложится на крыло, и, подняв голову, увидела впереди высокую гору. Она так глубоко ушла в свои мысли, что не сразу смогла вернуться в реальность. Гора не могла быть настоящей, потому что как будто парила на серебряном облаке. А если гора не настоящая, то, может быть, она послана ей как маяк надежды? Или это благословенный рай, где можно спрятаться, укрыться от преследующей ее волчьей стаи? Голову заполнили мысли, столь же эфемерные, как и эта чудесная, плывущая на облаке гора.

А потом — ее как будто толкнуло — она поняла, что гора явилась вовсе не из мира грез. Это Лонсоньо! И облако, на котором она как бы парила, было клубящимся у основания седым туманом. На ее глазах туман начал редеть, таять под солнечными лучами, и за ним проступил величественный массив.

Ева почувствовала, как отчаяние, словно старая кожа, сползает с нее, уступая место новым силам. И перемена, случившаяся столь внезапно, нашла вдруг объяснение. До сих пор она считала, что держится на проложенном курсе только за счет силы, а теперь осознала — ей помогали покорность и смирение. И шла она той дорогой лишь потому, что все остальные были для нее закрыты. Теперь все изменилось. Не отчаяние наполнило ее, но надежда. Надежда, превосходящая все прочее.

— Надежда, берущая начало в любви, — прошептала она.

Никогда прежде Ева не встречала мужчину, которого могла бы полюбить. Которому могла бы довериться. Которому могла бы открыть все свои тайны. Вот почему новые чувства казались такими чужими. Вот почему она не сразу разобралась в них. Теперь она нашла наконец человека, который пробудил в ней надежду. До сего момента Ева сопротивлялась, потому что знала его так же мало, как и он — ее. Стена сопротивления рассыпалась. Наперекор всему она уступила. Впервые в жизни она нашла того, кому могла довериться без всяких условий, полностью и целиком.

Новая, только что родившаяся надежда остановила слезы и укрепила решимость. «О, Баджер, Баджер! Я знаю, дорога, по которой нам предстоит пройти вместе, трудна и длинна. На нашем пути множество ям и ловушек. Но я также знаю, что вместе мы преодолеем все трудности и поднимемся на нашу вершину».

Воздушные каньоны вели их вперед и вперед, к вечным снегам и сияющим ледникам вознесшейся к небесам Килиманджаро, накрывшей все вокруг своей тенью. Кружащие между тремя вулканическими вершинами ветра швыряли «Бабочку» как игрушку, но она вырвалась из-под влияния великана, выплыла из тени в свет. И почти сразу впереди встал другой горный хребет, совсем не похожий на тот, что остался у них за спиной. Если Килиманджаро представлялся Еве мужчиной, то Меру была женщиной — пониже, более мягких очертаний, кутающаяся в наряд из густых зеленых лесов, а не в боевое облачение из камня и льда.

Хенни Дюран указал графу новый курс, и аэроплан, резко повернув, прошел над плавными склонами Меру и приютившимся у ее основания городком Аруша. Хенни снова протянул руку, и все увидели отливающие белизной стены вознесшегося над рекой форта. Подлетев ближе, они заметили и трепещущий на ветру флаг — черный двуглавый орел на красно-желто-черном фоне.

Аэроплан прошел над самыми стенами, и стоявшие на них люди в форме задрали головы. Из открывшихся ворот выехал автомобиль и, оставляя за собой хвост пыли, покатил к открытой площадке на берегу Юсы. Граф с довольным видом кивнул: машина представляла одну из последних моделей «Мирбах мотор». Впереди сидели двое мужчин.

По просьбе высокого гостя хозяева расчистили участок берега, но посадочная полоса больше напоминала непаханое поле, а по краям ее, в опасной близости, лежали поваленные деревья. В дальнем конце полосы реял ветроуказатель. Все было выполнено в строгом соответствии с указаниями, переданными графом в телеграмме полковнику фон Леттов-Форбеку. Посадка прошла гладко, и «Бабочка» лениво подкатилась к присланной из форта машине. У открытой дверцы их поджидал офицер в серой полевой форме и тропическом шлеме.

Как только Отто фон Мирбах спустился по трапу на землю, офицер шагнул ему навстречу. Был он высок, сухощав, но широк в плечах. У горла красовался Железный крест первой степени. В коротко подстриженных усах проступала седина. Взгляд пронзительный и твердый.

— Граф Отто фон Мирбах? — спросил он, козырнув гостю. — Честь имею, полковник Пауль фон Леттов-Форбек.

Резкий, отрывистый голос мог принадлежать лишь человеку, привыкшему командовать, а не повиноваться.

— Здравствуйте, полковник. После долгой переписки рад познакомиться с вами лично.

Пытливо вглядываясь в черты полковника, граф крепко пожал ему руку. Готовясь к путешествию в Африку, он навестил военное министерство на Унтер-ден-Линден, где ему позволили ознакомиться с личным делом фон Леттов-Форбека. Содержимое документа произвело на графа сильное впечатление. Во всей армии не было, пожалуй, второго офицера соответствующего ранга, имеющего за спиной такой же боевой опыт. Он принимал участие в подавлении «боксерского» восстания в Китае. Сражался под командованием фон Трота в Германской Юго-Западной Африке во время жестокого уничтожения гереро. Тогда погибло более шестидесяти тысяч мужчин, женщин и детей — более половины всего племени. Затем Пауль фон Леттов-Форбек командовал шютцтруппе в Камеруне. Германская Восточная Африка была его последним назначением.

— Позвольте, полковник, представить фрейлейн фон Вельберг.

— Очень приятно, фрейлейн.

Фон Леттов-Форбек снова козырнул, щелкнул каблуками и с легким поклоном открыл перед гостьей заднюю дверцу. Густав и Хенни остались с «Бабочкой», а автомобиль, развернувшись, покатил к форту.

Не тратя понапрасну времени, граф сразу перешел к делу. Он знал, что полковник ожидает именно такого подхода и оценит его прямоту.

— Наш гость с юга добрался без проблем?

— Да. Он ожидает вас в форту.

— Какого вы мнения о нем? По-вашему, он заслуживает своей репутации?

— Трудно сказать. Он не говорит ни по-английски, ни по-немецки — только на своем родном, африкаанс. Боюсь, у вас могут быть трудности в общении с ним.

— Я учел это обстоятельство. Один из моих людей — африканер. Мало того, он сражался под командой Деларея против англичан. К тому же бегло говорит на английском. Как и вы, полковник. Так что трудностей в общении не будет.

— Отлично! Это значительно упрощает дело. — Машина проехала через ворота на территорию форта. — Вам и фрейлейн фон Вельберг потребуется помыться и немного отдохнуть. Капитан Рейтц проводит вас к отведенным помещениям. В четыре, то есть через два часа, у нас встреча с Делареем. Капитан зайдет за вами.

Ровно в четыре часа, как и обещал фон Леттов, в дверь постучал капитан Рейтц.

Граф взглянул на часы:

— Он пунктуален. Ты готова?

Пунктуальности он требовал от всех, включая и ее.

— Да, Отто, я готова.

Он окинул ее оценивающим взглядом — с головы до ног. Ева постаралась и знала, что выглядит чудесно.

— То самое платье от Пату. Оно тебе очень идет.

Граф повернулся к двери и крикнул капитану, чтобы тот вошел. Переступив порог, Рейтц лихо козырнул и уважительно поклонился Еве. За его спиной в коридоре маячил Хенни Дюран — в свежей рубашке, гладковыбритый, с напомаженными волосами.

— Хорошо выглядишь, Хенни, — сказала ему Ева.

Хенни, знавший немецкий достаточно, чтобы оценить похвалу, залился краской смущения.

— Если вы готовы, господа, пожалуйста, следуйте за мной.

Капитан Рейтц направился по выложенному каменными плитами коридору к винтовой лестнице, которая вела вверх. На террасе, под растянутым пологом, их ждал полковник фон Леттов-Форбек. Он сидел за крепким деревянным столом, уставленным напитками и закусками.

В дальнем конце веранды спиной к гостям, заложив руки за спину, стоял высокий мужчина в черном сюртуке. Взгляд его уходил за реку и упирался в укрытую туманом гору Меру.

Поднявшись из-за стола, полковник вежливо осведомился у гостей, успели ли они отдохнуть, после чего с любопытством посмотрел на Хенни.

— Это Дюран, тот самый парень, о котором я вам говорил, — представил Хенни граф. — Воевал против англичан под командованием Деларея.

Услышав свое имя, мужчина в черном повернулся. На вид ему было лет шестьдесят. Тронутые сединой волосы отступали с высокого, благородного лба; кожа в тех местах, где ее защищала от солнца шляпа, осталась белая и гладкая. Длинные редеющие пряди падали на плечи, усыпая черную ткань чешуйками перхоти. Борода — густая и неухоженная. Нос — прямой, рот — жесткий, подбородок — неуступчивый. В глубоко посаженных темных глазах мерцала фанатичная страсть библейского пророка. И именно Библию он опустил в правый карман сюртука, направившись к графу фон Мирбаху.

— Генерал Якоб Геркулаас Деларей, — представил его фон Леттов-Форбек, но не успел граф сделать и шаг навстречу гостю из Южной Африки, как Хенни Дюран бросился к генералу и опустился перед ним на колено.

— Генерал Коос! Прошу вашего благословения.

Деларей остановился и посмотрел на него.

— Поднимись. Я не священник и уже не генерал. Я фермер. Встань же! — Он прищурился. — Твое лицо мне знакомо, а вот имя не помню.

— Дюран, генерал. — Хенни расцвел от удовольствия — его, оказывается, не забыли. — Был с вами под Истерспруйтом.

Здесь буры одержали свои самые впечатляющие победы над англичанами, причем во втором случае захваченных британских запасов хватило почти на год военных действий.

— Да, теперь вспомнил. Ты показал нам дорогу к переправе после боя у Ланглаагте, где хаки нас окружили. В ту ночь ты спас весь отряд. Что ты делаешь здесь?

— Генерал, я здесь, чтобы пожать вам руку.

— С удовольствием! — ответил Деларей. Наблюдавшим эту сцену со стороны стало понятнее, почему все, кто воевал под командованием легендарного Кооса, относятся к нему с величайшим уважением и почтением. — Почему ты не остался в свободной Оранжевой республике?

— Потому что она больше и не республика, и не свободная. Ее сделали частью чужой страны, которую называют Британской империей.

— Она снова станет республикой. И тогда ты вернешься со мной вместе? Мне нужны хорошие бойцы. Такие, как ты.

На сей раз уже граф опередил Хенни:

— Пожалуйста, скажи генералу, что для меня высокая честь встретиться со столь смелым солдатом и большим патриотом, — заговорил Отто фон Мирбах, делая шаг вперед.

Хенни, с готовностью взяв на себя роль переводчика, встал рядом с Делареем.

Поначалу разговор не клеился — фон Леттова и генерала явно смущало присутствие за столом Евы. Графу пришлось объясниться.

— Господа, надеюсь, вы не возражаете против нахождения здесь фрейлейн фон Вельберг? Я ручаюсь за нее. Все, что здесь будет говориться, останется между нами. Фрейлейн известная художница, и пока мы будем беседовать, она сделает ваши портреты и таким образом сохранит свидетельство нашей исторической встречи.

Полковник и генерал кивнули. Ева, поблагодарив их улыбкой, взяла альбом и карандаш и устроилась в сторонке.

Граф Отто повернулся к Деларею:

— Генерал, вашим переводчиком будет Хенни. Мы с полковником неплохо изъясняемся на английском, так что воспользуемся этим языком. Надеюсь, вы не против? — Хенни перевел, генерал кивнул, и граф продолжил: — Прежде всего я хотел бы передать вам рекомендательное письмо от нашего министра иностранных дел.

Он протянул письмо через стол.

— Я бы не согласился предпринять это ужасное подводное путешествие, если бы не знал, кто вы такой, граф, — сказал Деларей, внимательно выслушав перевод Хенни. — Германия была надежным союзником и добрым другом моего народа во время войны с британцами. Этого мы никогда не забудем. Я и сейчас вижу в вас друга и союзника.

— Спасибо, генерал. Вы оказываете мне и моей родине великую честь.

— Я человек простой и разговаривать предпочитаю открыто и начистоту. Скажите, зачем вы пригласили меня сюда?

— Вы продемонстрировали мужество и решимость в борьбе с британцами и тем не менее потерпели поражение, обернувшееся для вашего народа еще и ужасным унижением. — Генерал ничего на это не ответил, и граф, выдержав короткую паузу, продолжил: — Британцы — нация воинственная и алчная. Они уже захватили полмира, однако им и этого мало. Мы, немцы, народ миролюбивый, но всегда готовы защитить себя от агрессии.

Выслушав перевод, Деларей кивнул:

— В этом мы схожи. Мы тоже готовы отстаивать свободу от посягательств тирании. Эта борьба дорого обошлась нам, но я и те, кто разделяет мои убеждения, ни о чем не жалеем.

— Приближается время, когда вам, возможно, придется еще раз принять ответственное решение. Сражаться с честью или капитулировать с позором. Германия встанет перед этим страшным выбором.

— Похоже, судьбы наших двух народов связаны. Британия — очень сильный враг. Ее флот господствует на всех океанах. Если Германия вступит в схватку с ней, каким будет ваш план? Пошлет ли кайзер армию для защиты ваших колоний в Африке? — спросил Деларей.

— На этот счет есть разные мнения. В данный момент преобладает то, согласно которому защищать колонии до́лжно в Северном море, а не на их собственной территории.

— И вы, граф, разделяете эту точку зрения? Вы согласны предоставить африканские колонии и ваших старых союзников самим себе?

— Прежде чем ответить на этот вопрос, давайте рассмотрим факты. К югу от экватора у Германии две колонии, одна на юго-западном побережье и другая здесь. Обе не только отделены от Германии тысячами миль, но и находятся на значительном удалении одна от другой. Расквартированные здесь силы крайне невелики. В Германской Юго-Западной Африке это три тысячи регулярных шютцтруппе и семь тысяч поселенцев, большинство которых числятся в армейском резерве или прошли военную подготовку. Численность войск здесь примерно такая же. — Граф посмотрел на фон Леттова. — Я не ошибаюсь, полковник?

— Нет, они действительно примерно равны. В моем распоряжении двести шестьдесят белых офицеров и полтысячи аскари. Есть еще жандармерия — это сорок пять офицеров и чуть более двух тысяч полицейских-аскари, которые в случае необходимости выступят на защиту колонии.

— Как видите, силы совершенно недостаточные для обороны весьма обширной территории, — указал фон Мирбах. — Учитывая присутствие вблизи континента кораблей британского военного флота, шансы доставить сюда подкрепление и наладить снабжение этих двух крошечных армий крайне незначительны.

— Да, перспективы обескураживающие, — согласился Леттов-Форбек. — Нам ничего не останется, как взять на вооружение ту же партизанскую тактику, которую вы, буры, столь успешно использовали против англичан в Южной Африке.

— Ситуация, однако, может кардинально измениться, если Южная Африка вступит в войну на стороне Германии, — негромко сказал фон Мирбах, и оба немца пристально посмотрели на старого генерала.

— Все, что вы здесь рассказали, для меня не ново. Я не только думал об этом, но и консультировался с моими старыми товарищами по оружию. — Деларей задумчиво погладил бороду. — Однако Смэтс и Бота преданы британцам душой и телом. Власть полностью в их руках. И держат они ее крепко, но… Не стоит забывать, что значительная часть населения имеет британские корни и ее симпатии Британии несомненны.

— Каково состояние южноафриканской армии? — осведомился граф. — Ее численность? Кто командует?

— Все без исключения старшие офицеры — африканеры. Все дрались с англичанами. Как и Смэтс с Ботой, которые перешли потом к ним. Но немало и тех, кто не последовал примеру этих двоих.

— Война закончилась почти четырнадцать лет назад, — напомнил фон Леттов-Форбек. — С тех пор многое изменилось. Четыре южноафриканские республики объединились в Южно-Африканский Союз. Мощь и влияние буров удвоились. Удовлетворятся ли они этим или рискнут всем достигнутым, став на сторону Германии? Не устали ли буры от войны? Теперь они — часть Британской империи. Удастся ли Боте и Смэтсу удержать своих старых товарищей от союза с Германией?

Старый бур долго молчал. Двое немцев терпеливо ждали.

— Возможно, вы и правы, — заговорил наконец седой генерал. — Возможно, какие-то раны моего народа, африканеров, зажили, но шрамы остались. Однако я забегаю вперед. Давайте посмотрим, что представляет собой ныне существующая армия Южной Африки. Это весьма грозная сила, численностью в шестьдесят тысяч штыков, хорошо обученная и оснащенная. Она вполне в состоянии контролировать территорию всей Южной Африки, от Найроби и Виндхука до мыса Доброй Надежды. Правительство, располагающее такой армией, контролирует морские маршруты и бухты по всему континенту. Оно контролирует ресурсы золотых приисков Уитуотерстранда, алмазных рудников Кимберли и новых сталелитейных и оружейных заводов Трансвааля. Если Южная Африка бросит все это на чашу весов Германии, Британия окажется в очень сложном положении. Ей не только придется отвлекать из Европы немалые силы, но и взваливать на флот дополнительное бремя по их охране и обеспечению. Южная Африка может стать тем театром военных действий, на котором решится исход войны.

— Допустим, вы решите снова выступить против британцев. На чью сторону склонятся ваши прежние товарищи? Мы знаем, что Смэтс и Бота поддержат англичан, а каковы настроения других бывших лидеров? Девета? Кемпа? Бейерса? С кем они пойдут, с вами или с Ботой?

— Я знаю их всех, — кивнул Деларей. — Я воевал с ними и заглядывал им в душу. С тех пор прошло много времени, но они помнят, как англичане надругались над их женщинами и детьми, что делали со страной, которую мы все любили. В глубине души я уверен: каждый из них готов взять оружие и встать рядом со мной, если нашим врагом снова будет Британия.

— Это я и надеялся услышать от вас, генерал. Кайзер и правительство уполномочили меня обещать вам любую требуемую помощь — экипировкой, оружием и деньгами.

— Нам понадобится и одно, и другое, и третье, — согласился Деларей. — Особенно вначале, пока мы не отстраним Боту и не завладеем армейскими арсеналами и резервным банком в Претории, где и лежат деньги.

— Скажите, что вам нужно, и я доставлю все из Берлина.

— Ни продовольствие, ни обмундирование нам не понадобятся. Мы фермеры и прокормим себя сами. А драться будем в рабочей одежде, как и прежде. Ручное оружие нам тоже не нужно — у каждого из нас лежит дома свой «маузер».

— Тогда что вам нужно?

— Для начала мне потребуется сто пятьдесят тяжелых пулеметов и пятьдесят минометов, а также боеприпасы к ним. Скажем, миллион патронов и пятьсот мин. Далее, медикаменты…

Генерал перечислял, граф записывал в блокнот.

— Тяжелое вооружение? — спросил фон Леттов.

— Нет. На первом этапе нашим главным оружием будут быстрота и внезапность. Если все получится, мы захватим арсеналы с тяжелым оружием.

— Что еще?

— Деньги, — улыбнулся Деларей.

— Сколько?

— Два миллиона фунтов в золотых соверенах.

С минуту все молчали — названная сумма превосходила все ожидания.

— Это очень много, — сказал наконец фон Мирбах.

— Такова цена плодороднейшей во всем Южном полушарии земли. Такова цена обученной и имеющей боевой опыт армии в шестьдесят тысяч штыков. Такова цена победы над Британией. И вы еще считаете, что она слишком высока?

— Нет! — Граф покачал головой. — Цена справедливая. Вы получите два миллиона. Я сам об этом позабочусь.

— От денег и оружия не будет никакой пользы, пока они не попадут на наши базы в Южной Африке.

— Скажите, как нам перебросить их туда.

— Доставить контрабандой через крупные порты — Кейптаун или Дурбан — не получится. Там слишком строгий таможенный досмотр. Но у Южной Африки есть общая граница с вашей колонией на юго-западе. Между ними существует железнодорожное сообщение. Обслуживают железную дорогу почти исключительно африканеры. Мы можем на них положиться. Альтернативный маршрут — отсюда, из Германской Восточной Африки, в Родезию. На лодке через озеро Танганьика. Дальше — по железной дороге на юг.

Слушавший Деларея фон Леттов покачал головой:

— Чтобы доставить все необходимое этими маршрутами, нужны месяцы. К тому же риск слишком велик — груз могут задержать или перехватить.

Полковник и генерал одновременно посмотрели на Мирбаха, словно ожидая от него альтернативного плана.

— Так как же вы собираетесь перебрасывать груз? — не выдержал Деларей.

Ева, как ни в чем не бывало, продолжала рисовать. Похоже, серьезный мужской разговор был совершенно ей неинтересен. Тем не менее граф взглянул на нее, потом на Хенни и едва заметно нахмурился. Некоторое время он молчал, задумчиво барабаня пальцами по столу, потом, как будто приняв для себя какое-то решение, кивнул:

— Это осуществимо. План есть. Даю вам слово, генерал. Я доставлю все, что вам потребуется, туда, куда нужно. С сегодняшнего дня для всех нас есть только один пароль: секретность. О способе доставки я проинформирую вас и полковника фон Леттова. Не сейчас, а ближе ко времени операции. Пока прошу поверить мне на слово.

С минуту Деларей сверлил немца своим пронзительным взглядом фанатика. Граф Отто оставался спокоен. Наконец генерал опустил глаза и поднял листок с изображением императорского орла.

— Это гарантия вашего кайзера и правительства. Я считаю ее недостаточной, чтобы поднимать мой народ на новое испытание и обрекать на новые жертвы.

Граф Отто и полковник фон Леттов-Форбек не произнесли ни слова. Похоже, все их планы рушились.

Деларей еще не закончил.

— Вы, граф, дали мне другую гарантию. Ваше слово. Я знаю, вы человек, способный сдвинуть гору. О вас ходят легенды. Мне известно, что вы не принимаете в расчет даже возможность неудачи. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Я — человек простой, но горжусь тем, что разбираюсь в людях и лошадях. Вы дали мне слово, и теперь я даю слово вам. В тот день, когда война снова вспыхнет в Африке, я буду на вашей стороне с армией в шестьдесят тысяч штыков. Вашу руку, граф. Отныне и до смерти я ваш союзник.

Последние четыре дня Леон только что не ночевал в аэроплане, проводя все светлое время суток в полетах над саванной. Вместе с ним летали и Маниоро с Лойкотом. Сидя в передней части кабины, они напоминали выискивающих добычу стервятников — такие же бдительные, внимательные, сосредоточенные. Львов за эти четыре дня нашли немало, около двух сотен, — самцов, самок, детенышей, молодых и старых беззубых одиночек, но ни один не соответствовал требованию Кичва Музуру: «Он должен быть большой, а его грива черной, как у пса из преисподней».

На четвертый день Маниоро объявил, что поиски нужно расширить, что в землях масаи стоящие львы давно вывелись и что искать добычу нужно на севере, между озером Туркана и Марсабитом.

— Вот там их много. Там они под каждой акацией. Да такие здоровенные и злые, что даже Кичва Музуру обрадуется.

Лойкот, разумеется, выступил против, не в первый раз напомнив о легендарной паре, обитающей между озером Натрон и западной стеной Рифтовой долины.

— Я хорошо их знаю и много раз видел своими глазами, когда отгонял туда отцовское стадо. Это братья-близнецы, рожденные одной львицей в один день. Было это одиннадцать лет назад, в год нашествия саранчи. И потом я встречал их каждое лето и видел, как они растут и матереют. Сейчас эти двое в самой силе. Других таких здесь больше нет. Вместе они задрали больше сотни коров и телят. А еще они убили восемнадцать морани, которые ходили на них. Нет на земле человека, который мог бы справиться с ними, потому что они слишком сильны, злы и хитры. Некоторые морани считают их львами-призраками и верят, что, почуяв охотника, они могут превращаться в газелей и птиц.

Слыша такое, Маниоро издевательски хохотал, закатывал глаза и стучал пальцем по виску, демонстрируя глубину слабоумия своего юного соплеменника. И все же в конце концов Леон встал на сторону Лойкота, и теперь они летали над обозначенной им территорией, всматриваясь в бурую саванну и едва ли не заглядывая под каждый камень. Им попадались огромные стада буйволов и животных помельче, но со львами по-прежнему не везло — те, что встречались, не стоили и копья охотника.

Вечером, когда все расселись у костра, Лойкот попытался поддержать гаснущий энтузиазм.

— Я так скажу тебе, М'бого, эти двое — главные вожди всех львов в долине. Сильнее, злее и хитрее их не найти. За такими и послал нас Кичва Музуру.

Маниоро отхаркнулся и сплюнул в огонь. Свернувшаяся улиткой мокрота зашипела, вскипела, вспузырилась. И только тогда морани высказал свое мнение:

— Много дней я слушаю эту историю, Лойкот. И даже поверил в нее. По крайней мере в то, что эти твои львы могут превращаться в птиц. Так, наверно, и случилось. Львы превратились в крохотных пташек и улетели. Думаю, нам надо забыть про птичек-львов и идти в Марсабит, где водятся настоящие.

Приняв оскорбленный вид, Лойкот сложил руки на груди и обжег Маниоро презрительным взглядом.

— Говорю тебе, я видел их своими собственными глазами. Они здесь. И мы найдем их, если останемся.

Оба масаи повернулись к Леону, ожидая его решения.

Он допил кофе, выплеснул в костер осадок. Выбор был невелик. Топливо для «Шмеля» заканчивалось, его хватит на день-другой, не больше. Передислокация на север влечет за собой перемещение немалого груза.

Не по воздуху — по земле. На это уйдет немало дней, а Отто фон Мирбах человек не самый терпеливый.

— Хорошо, Лойкот, еще один день. Не найдешь своих львов завтра, послезавтра уходим в Марсабит.

Выступили до рассвета, возобновив поиски с того места, где закончили накануне. Часом позже, в двадцати милях от Перси-Кэмп, Леон заметил огромное, наверное, больше тысячи голов, стадо буйволов, идущее через саванну от озера, с водопоя. Впереди, в авангарде, шли большие быки, за ними на целую милю растянулись буйволицы, телята, малыши. Леон повернул к ним, зная, что львы нередко следуют за такими стадами, выхватывая слабых и отставших.

Стоявший впереди Лойкот замахал вдруг руками, и Леон привстал — интересно, из-за чего юный масаи так разволновался? Уж не из-за той ли пары буйволов, что, отстав от основной массы на четверть мили, брела через заросшую высокой золотистой травой низину. Похоже, два быка. Упитанные, но еще молодые. Может быть, Лойкот заметил что-то еще?

Пара вышла из низины на открытый участок и… Нервы дрогнули и натянулись еще до того, как Леон увидел их. Не быков — львов. Такие ему еще не попадались. Величественные силуэты четко выделялись на фоне светлеющего неба. Утренний ветерок ерошил черные, как воды Стикса, косматые гривы. В какой-то момент звери остановились и, подняв головы, уставились на приближающийся аэроплан.

Леон приглушил двигатели, и «Шмель», нырнув вниз, шел теперь над самой землей, едва не касаясь колесами травы. Львы повернулись, распушили гривы и хлестали себя по бокам тугими, с жесткой кисточкой на конце, хвостами. Потом один распластался на траве, а второй, развернувшись, потрусил к ближайшим кустам. Пролетая над первым, Леон на мгновение заглянул в горящие злобой желтые глаза. Второй, услышав настигающий его рев моторов, прибавил шагу. Зверь бежал тяжело — судя по отвисшему и раскачивающемуся брюху, он успел плотно позавтракать. У границы буша лев снова оглянулся и, тряхнув косматой гривой, оскалился.

Плавно набрав высоту, Леон повернул в сторону лагеря, до которого было не больше двадцати минут лету. Ситуация изменилась, и он хотел поскорее обсудить с масаи план дальнейших действий. Маниоро, позабыв о недавних сомнениях, уже притопывал и прихлопывал в ладоши, выражая радость почти так же бурно, как и Лойкот.

— Что ж, повод повеселиться у нас имеется. А вы, граф фон Мирбах, можете точить свое копье. Оно вам скоро понадобится.

Леон рассмеялся навстречу ветру. Его так и подмывало развернуться и еще разок взглянуть на великолепных животных, но беспокоить их было бы неумно. Если звери и впрямь такие хитрые и осторожные, какими их описал Лойкот, они могут запросто уйти из саванны в лес, где найти их будет намного труднее.

«Ладно, пусть успокоятся, улягутся, а я пока извещу фон Мирбаха — пусть он с ними и разбирается».

«Шмель» уже катился по полосе у лагеря, а масаи никак не могли успокоиться.

— А что я тебе говорил, Маниоро?! — воскликнул Лойкот, не дожидаясь, пока утихнут моторы, и сам себе ответил: — Да, говорил, только ты не верил. Нет, не верил! И кто из нас двоих упрямец и глупец? Может, я, Маниоро? Нет-нет, не я. А кто из нас великий охотник и следопыт? Уж не ты ли, Маниоро? Нет, не ты! Великий охотник и следопыт — я, Лойкот!

Он принял важную позу, а пристыженный Маниоро стыдливо закрыл лицо руками. Оба расхохотались.

— Ты, конечно, величайший охотник и следопыт во всей Африке, — вмешался Леон, — однако сейчас у меня есть для тебя работа. Возвращайся ко львам и оставайся с ними, пока я не приведу Кичва Музуру. Наблюдай за ними, не упускай из виду, но слишком близко не подходи, чтобы не спугнуть.

— Я их знаю, и от меня они не ускользнут, — поклялся Лойкот. — Глаз не спущу.

— Когда я вернусь и ты услышишь звук моторов, подашь сигнал. Разведешь огонь, чтобы я нашел тебя по дыму.

— Я буду весь глаза и уши, — хвастливо заявил Лойкот.

Леон повернулся к Маниоро:

— Ты знаешь вождя, на территории которого мы нашли львов?

— Знаю. Его зовут Массана, а его маньята — Тембу Кику — Обитель Большого Слона.

— Тебе нужно будет пойти к нему. Скажешь, что за каждого льва обещано двадцать голов скота. Скажешь, что мы привезем мзунгу, который желает устроить все по обычаю. Пусть Массана соберет на охоту пятьдесят морани, но убивать будет только сам Кичва Музуру.

— Я понимаю, М'бого, только, думаю, Массана не поймет. Чтобы мзунгу охотился на льва с ассегаем? Такого еще не бывало. Массана решит, что Кичва Музуру сумасшедший.

— Маниоро, мы с тобой знаем, что Кичва Музуру и впрямь сумасшедший. Как антилопа гну, у которой червяки в мозгу завелись. Ты скажи вождю, пусть из-за головы мзунгу не переживает. Пусть думает о двадцати головах скота. Как по-твоему, Маниоро, Массана поможет нам с охотой?

— За двадцать голов скота Массана продаст всех своих пятнадцать жен и их дочерей, да еще и мать в придачу. Конечно, поможет.

— Возле его маньяты есть место, чтобы посадить аэроплан?

Прежде чем ответить, Маниоро задумчиво поковырял в носу.

— Около маньяты есть высохшее соленое озеро.

— Покажи его мне, — распорядился Леон.

Отправились сразу. Озеро было большое, абсолютно ровное, ослепительно белое. Подлетев ближе, они увидели, как по озеру промчалось стадо антилоп, и Леон с удовлетворением отметил, что их копыта не разбили соленую корку. Некоторые такие озера становились смертельными ловушками: под тонкой, хрупкой коркой скрывалось глубокое грязевое болото, жидкое, как овсяная каша, и тягучее, как клей. Осторожно снизившись, Леон коснулся колесами поверхности. Корка держала. Он прокатился до края озера и, не выключая двигателей, развернулся.

— Далеко отсюда маньята?

— Близко. — Маниоро вытянул руку. — Там. Сюда уже идут.

И действительно, к озеру бежала небольшая толпа из женщин и детей.

— А до того места, где мы оставили львов? — Леон повернулся к Лойкоту, который острием копья описал на небе дугу, равную двум часам движения солнца. — Хорошо. Значит, мы недалеко и от львов, и от деревни. Я оставляю здесь вас обоих, а когда вернусь, привезу с собой Кичва Музуру.

Взлетев, он сделал круг над озером и лишь затем взял курс на Найроби. Масаи помахали ему и разошлись в разные стороны: Лойкот поспешил к львам, Маниоро направился в деревню.

Больше всего Леон боялся, что не обнаружит на месте «Бабочку». Непредсказуемый граф вполне мог отправиться невесть куда, как поступал уже не раз, и пропасть на несколько дней, а Лойкот за это время упустить добычу.

— Слава Богу! — воскликнул он, заметив у ангара, в дальнем конце поля, раскрашенный в красно-черную клетку аэроплан.

Густав с механиками проверяли моторы. Автомобиля, однако, видно не было, поэтому садиться он не стал, а сделал круг над Тандала-Кэмп и обнаружил машину возле апартаментов фон Мирбаха. Леон заканчивал второй круг, когда Отто вышел из палатки, натягивая рубашку.

Ревность кольнула шилом. Ну конечно, у него же Ева. Ей ведь надо отрабатывать содержание. От этой мысли едва не стошнило. Граф небрежно помахал рукой и направился к машине. Леон развернул «Шмеля», готовясь заходить на посадку, но привкус горечи и злости остался.

«Соберись, Кортни! Возьми себя в руки. Ты знаешь, что Ева фон Вельберг совсем не девственница-весталка. Она каждую ночь проводит с ним под одной москитной сеткой». «Шмель» опускался на полосу, когда сердце подпрыгнуло и заколотилось — Ева сидела перед мольбертом, скрытая фюзеляжем «Бабочки». Смешно, но он испытал облегчение — значит, Отто был у себя один.

Увидев подкатившийся к ангару аэроплан, Ева вскочила и порывисто бросилась к нему. Счастливая, открытая улыбка озарила ее лицо, а в следующее мгновение она перехватила внимательный взгляд бдительного Густава и, опомнившись, умерила шаг. Скатившись по трапу, Леон искоса посмотрел на нее. Он уже привык к ее неизменной сдержанности и уравновешенности, а сейчас Ева выглядела взволнованной и встревоженной, как почуявшая леопарда газель. Ее волнение передалось и Леону, но он сумел совладать с эмоциями и ограничиться вежливым кивком:

— Добрый день, фрейлейн. — Леон повернулся к Густаву: — Надо проверить второй мотор правого борта — дымит.

— Сейчас посмотрю.

Густав подозвал механиков, и они занялись делом.

Леон отошел к Еве.

— С вами что-то случилось… что-то переменилось, — негромко сказал он. — Вы другая, Ева.

— А вы чуткий. Да, случилось. И… все переменилось.

— В чем дело? Какие-то проблемы с графом?

— Нет. Это касается нас. Меня и вас.

— Проблемы?

— Совсем наоборот. Я приняла некое решение, — чуть слышно, вполголоса сказала она и улыбнулась.

Ничего прекраснее ее улыбки он не видел.

— Не понимаю.

— Я тоже, Баджер.

Это было уже слишком. Леон шагнул к ней и протянул руку. Ева отпрянула.

— Нет, не трогайте меня. Я сама себе не доверяю. Боюсь, сделаю какую-нибудь глупость. — Она посмотрела в сторону дороги, над которой клубилась вихрем пыль. — Отто возвращается. Будем осторожны.

— Я так больше не могу.

— Я тоже. Но сейчас нам нужно держаться подальше друг от друга. Отто очень проницателен и сразу поймет, что между нами что-то есть.

Она повернулась и пошла к аэроплану.

Отто проехал через ворота и остановился неподалеку.

— Вернулись, Кортни? Давно вас не видел. Где были? В Кейптауне? В Каире?

Короткий разговор с Евой оставил Леона в состоянии, близком к восторгу.

— Нет, сэр. Искал вашего чертова льва.

У графа вспыхнули глаза. Выскочив из машины, он захлопнул за собой дверцу.

— Нашли?

— Иначе бы не вернулся.

— Большой?

— Такого большого мне раньше не попадалось. А второй еще крупнее.

— Не понял. Сколько их там?

— Два. Два здоровенных красавца.

— Когда мы сможем отправиться туда?

— Как только Густав проверит двигатели «Шмеля».

— Нет, так долго я ждать не могу. «Бабочка» заправлена, все, что нужно, на месте. Взлетаем сейчас же! Немедленно!

Вылетев из Найроби, первую, промежуточную посадку совершили в Перси-Кэмп. Дозаправившись, взлетели снова и взяли курс на юго-запад, в сторону маньяты Массаны. За штурвалом сидел граф Отто. Ева устроилась рядом с ним. Позади со своим бесценным узлом разместился Ишмаэль. В передней части кабины едва хватило места для Леона, Густава и Хенни.

Минут через двадцать пять после взлета Леон заметил справа по борту струйку дыма, лениво поднимающуюся в неподвижном воздухе знойного полудня.

— Лойкот! — воскликнул он и уже в следующее мгновение заметил стоящего у костра масаи.

Помахав на всякий случай шукой, юноша указал копьем на невысокий холм неподалеку, где, очевидно, и укрылись львы.

Леон быстро оценил ситуацию. Боги охоты благоволили им. За время его отсутствия звери приблизились к маньяте на несколько миль. Сориентировавшись по расплывающейся в душном мареве дальней стене Рифтовой долины, он отыскал взглядом соленое озеро, возле которого оставил следопытов. Оно находилось примерно на равном расстоянии от деревни и холма со львами. Лучше и быть не может, обрадовался Леон и наклонился к графу.

— Лойкот показал, что львы залегли среди камней вон на том холме.

— Покажите ближайшее место, где я могу сесть.

— Видите соляное озеро? Там. — Леон протянул руку. — Оттуда недалеко и до холма, и до маньяты, где собираются на охоту морани.

Деревня Массаны была одной из самых больших в долине: более сотни хижин широким кольцом окружали находящийся в центре загон для скота. Граф Отто облетел ее на небольшой высоте. Судя по собравшейся толпе, Маниоро с задачей справился, убедив Массану подготовить морани для охоты. Совершив посадку на озеро, граф отвел машину к дальнему, западному, берегу и выключил двигатели.

— Предлагаю до подхода морани разбить временный лагерь здесь, — сказал Леон.

Все необходимое для устройства бивака хранилось в грузовом отсеке «Бабочки», так что вскоре в тени крыльев аэроплана стояли палатки, а Ишмаэль, расположившись на безопасном расстоянии, развел костер и готовил кофе и закуски.

Осушив чашку, Леон посмотрел на небо, чтобы определить время.

— Лойкот будет с минуты на минуту, — сказал он, и, словно услышав его, юный следопыт выбежал из-за деревьев.

Леон вышел навстречу, однако спешить с расспросами не стал, зная, что торопить Лойкота нельзя. Для начала масаи, приняв традиционную стойку на одной ноге, понюхал табаку, потом они поговорили о погоде, признав ее необычно жаркой для этого времени года, и сошлись на том, что после дождя, который скорее всего прольется еще до заката, трава пойдет в рост быстрее.

— Не соизволит ли великий охотник и неустрашимый следопыт, — перешел к делу Леон, — сообщить мне о львах? Что с ними, Лойкот?

Масаи со скорбной миной покачал головой.

— Что? Ты упустил их? — рассердился Леон.

— Нет! Правда, тот, что поменьше, пропал, но я держу под наблюдением второго, того, что больше. Последний раз видел его часа два назад. Он и сейчас лежит на том же холме.

— По тому, что ушел, горевать не стоит, — утешил масаи Леон. — С одним работать легче. Два — слишком опасно.

— Где Маниоро? — спросил Лойкот.

— В маньяте Массаны. Морани собираются на охоту и скоро будут здесь.

— Тогда я вернусь к своему льву и продолжу наблюдение. Сейчас жарко, и он отлеживается, но, как только стемнеет, может уйти. Вернусь завтра утром.

За два часа до заката со стороны леса донеслось пение. Потом появились люди. Первым шел Маниоро, за ним, растянувшись длинной колонной, следовали морани со щитами и ассегаями, в полном охотничьем облачении.

И это было еще не все. Охотников сопровождали сотни жителей ближайших деревень, мужчины, женщины и дети. Самыми активными были незамужние девушки, порхавшие возле доблестных морани, словно стайка пестрых нектарниц. К заходу солнца все это шумное человеческое море раскинулось вокруг «Бабочки», и ночной воздух заполнили исходящие от костров запахи пищи. Воспринимая предстоящую охоту как праздник, люди пели и плясали, так что веселье продолжалось всю ночь.

Утром, еще до света, из разведки вернулся Лойкот. Оказалось, что вечером, при свете луны, лев вышел на охоту, и его добычей стала молодая антилопа куду.

— Теперь он с ней и, пока не съест, никуда не уйдет, — уверенно заявил юноша.

Восхода дожидались с возрастающим нетерпением. Охотники сидели вокруг костров, заплетая волосы, подтачивая ассегаи и подтягивая жилы на щитах. Как только первые лучи солнца озарили небо над восточной стеной долины, старший охотник подул в свисток, и все, повскакав с травяных подстилок, выстроились на соляной равнине. Традиционный танец начался с негромкого пения, ритм которому задали, хлопая в ладоши, сами участники.

Вокруг охотников тут же образовалось кольцо из девушек. Улюлюкая и притопывая, они дергали головами, вертели бедрами, трясли голыми грудями и крутили перед мужчинами упругими круглыми попками. По лицам и телам морани покатился пот, возбуждение нарастало, глаза стекленели.

Внезапно из палатки, стоящей под широким крылом «Бабочки», вышел Отто фон Мирбах. По рядам морани прокатился рев. На графе была красная шука, чресла прикрывала юбка, хвост которой он перекинул через плечо. Верхняя часть туловища, руки и ноги были белее крыла белой цапли. Рыжеватые волосы на груди и руках отливали медью. Широкие плечи и грудь, жилистые руки и крепкие ноги говорили об огромной силе, и только округлившийся живот выдавал признаки возраста и пристрастия к хорошей жизни.

Вид графа выдал бурю восторга у танцующих девушек, некоторые из которых скорчились от смеха. Они и представить не могли мзунгу в наряде африканского охотника. Обступив белого великана, трогали его, поглаживали и даже дергали за волосы. Не дожидаясь приглашения, Отто присоединился к танцу. Девушки расступились. Смешки стихли. Теперь присутствующие хлопали, задавая ритм, и подстегивали пронзительными, возбужденными криками.

Для человека своего роста и веса граф оказался прекрасным танцором. Он не только высоко прыгал, но еще и разворачивался в прыжке, нанося воображаемой дичи удар копьем и защищаясь обтянутым сыромятной кожей щитом. Только самые смелые из девушек отваживались по очереди выходить и танцевать с ним лицом клицу. При этом они вытягивали длинные шеи и отчаянно трясли украшавшими их бусами. Натертые до блеска жиром и охрой полные груди соблазнительно прыгали. В воздухе мелькали голые ноги, пыль смешивалась с тяжелым запахом пота, в ушах бился ритм крови, смерти и похоти.

Прислонившись к фюзеляжу «Бабочки», Леон наблюдал за этим первобытным буйством страстей, время от времени поглядывая искоса в сторону сидящей на крыле аэроплана Евы. Лицо ее не выражало никаких эмоций, кроме, пожалуй, сдержанного интереса. Не в первый уже раз Леон подивился ее умению скрывать чувства.

Странно. И возмутительно. Граф — ее мужчина, она — его женщина. И если участие Отто в откровенно сексуальном ритуале с задорными полуобнаженными красотками нисколько ее не задевало, то Леон кипел от негодования.

В какой-то момент Ева, словно почувствовав что-то, повернула голову. Выражение ее не изменилось, оставшись таким же невозмутимым, но когда их взгляды встретились, она как будто приоткрыла перед ним глубоко сокрытые, надежно оберегаемые тайники души, и такая любовь блеснула там, в этих фиалковых безднах, что у него перехватило дыхание. В этот миг Леон вдруг понял, как изменилось все между ними. Понял, что отныне они преданы друг другу навсегда, что все прочее не в счет. Заглянув друг другу в глаза, они словно обменялись клятвами, молчаливыми, но нерушимыми.

И тут чары разрушил пронзительный сигнал распорядителя и последовавший за ним рев морани. Охотники быстро выстроились, и Лойкот, занявший место во главе колонны, повел ее к месту, где залег лев. Следом двинулись зрители, среди которых, подхваченные шумным потоком, затерялись Густав и Хенни.

Леон и Ева остались одни. Он подошел к ней.

— Если мы хотим увидеть смерть, придется поспешить.

— Помоги мне слезть.

Она подняла руки и потянулась к нему. Он осторожно взял ее за талию и поставил на землю. В тот момент, когда ее ноги коснулись земли, Ева прижалась к нему, и Леон ощутил исходящий от нее аромат и тепло ее тела. Она заглянула ему в глаза и ощутила силу его желания.

— Знаю, Баджер. Я знаю, что с тобой. Потерпи еще немного. Скоро. Уже скоро, я обещаю.

— Боже, — прошептал он. — Отто… лев… Если бы только…

В ее глазах мелькнул страх.

— Нет, не говори так! — Ева приложила палец к его губам. — Не желай никому зла, чтобы оно не обернулось против нас.

Она опустила руку, и Леон, обернувшись, увидел стоящего в нескольких шагах Маниоро. В одной руке масаи держал «холланд», в другой — патронташ.

— Спасибо, брат.

— Граф Отто сказал, что на сегодняшней охоте ружей быть не должно, — напомнила Ева.

— А представь, что случится, если льва только ранят и зверь набросится на безоружных людей. Если хочется играть с дьяволом, пусть играет, но ставить под угрозу жизни десятков женщин и детей недопустимо. — Леон зарядил оба ствола и повесил ружье на плечо. — Ты сможешь бежать в этих юбках и сапогах?

— Смогу.

— Что ж, посмотрим.

Он взял ее за руку, и они побежали за удаляющейся колонной морани.

Ева подтянула свои длинные габардиновые юбки и бежала легко и грациозно, как потревоженная хищником лань. Леон держал ее за руку, помогая перепрыгивать через кочки и ямки и подниматься по крутому склону оврага. Они уже опередили отставших и нагнали основную массу охотников, когда распорядитель снова подал сигнал, услышав который морани быстро перестроились в боевой порядок.

— Они вышли на льва, — пробормотал, отдуваясь, Леон.

— Откуда ты знаешь? Ты видишь его?

— Нет, не вижу. Они видят. Похоже, он залег где-то вон в тех кустах у подножия холма.

Леон указал на груду камней, окруженную густыми зарослями ивы.

— Где Отто?

Стараясь отдышаться, Ева прильнула к нему. Лоб у нее был влажный, тело дышало волнующим женским теплом.

— Там, в первых рядах — где еще ему быть?

Он вытянул руку, и Ева увидела ясно выделяющуюся на фоне чернокожих охотников бледную фигуру графа. Темное кольцо сжималось вокруг холма, как бронированный кулак.

— Ты видишь льва?

— Нет. Нужно подойти ближе. — Он взял ее за руку, и они снова побежали. До передней линии морани оставалось не больше полутора сотни шагов, когда Леон вдруг остановился. — Господи! Вот он! Смотри.

— Где? Я не вижу.

— Там, на склоне. — Он взял Еву за плечи, повернул в нужном направлении и вытянул руку. — Видишь то черное пятно у самой вершины? Это он. Слушай! Морани вызывают его на бой.

— Я все равно не… — Лежавший до сего момента зверь поднялся, грозно тряхнул гривой, и Ева осеклась. — Боже!.. Я ведь смотрела прямо на него. Никогда бы не подумала, что он может быть таким огромным. Я приняла его за громадный валун!

Лев потряс головой, обвел взглядом окруживших его со всех сторон врагов и, оскалившись, зарычал. Даже с разделявшего их немалого расстояния Ева и Леон увидели страшные клыки и услышали глухой рык. Потом, выбрав в темной шеренге бледную, как луна, фигуру Отто фон Мирбаха, зверь опустил голову и прижал уши к черепу. Его оторвали от добычи, и он был очень зол. А тут еще и это странное, белокожее существо. Лев снова зарычал и бросился вниз по склону — прямо на графа Отто.

По цепи охотников прокатился воинственный клич. Подстрекая зверя, охотники били копьями по щитам. Сбежав с холма, лев понесся к цели. Тело его распласталось над землей, пыль вылетела из-под мощных лап.

Граф не колебался ни секунды и, подняв щит, двинулся навстречу хищнику. В какой-то момент Леоном и Евой, наблюдавшими за происходящим со стороны, овладело странное ощущение неотвратимости. Ева вцепилась в его руку с такой силой, что ногти вонзились в плоть.

— Он убьет Отто! — прошептала она, но в последний миг граф продемонстрировал изумительную расчетливость и координацию движений.

Упав на колено, он прикрылся щитом и выставил ассегай. Лев налетел на него в последнем прыжке, и широкий наконечник моментально вошел в грудь на всю длину, так глубоко, что державшая древко правая рука уткнулась в грубую, жесткую гриву. Стальное лезвие рассекло сердце, челюсти раскрылись, изрыгая рев, а за ним ударил фонтан крови, забрызгавший охотнику голову и плечи. Лев отпрянул, сделал пару шагов, пошатнулся и свалился в траву. Четыре лапы ударили воздух и замерли. Все прошло как по-писаному.

Граф вскочил, отбросил щит и, издав победный вопль, пустился в пляс. На искаженном безумной гримасой лице блестела горячая кровь убитого зверя. Несколько морани подбежали к поверженному хищнику с занесенными для удара ассегаями, и граф встал у них на пути и угрожающе заревел, не подпуская никого к добыче. Вырвав из тела зверя окровавленное копье, он пошел на вставших плечом к плечу морани, колотя себя в грудь кулаками, выкрикивая проклятия и потрясая ассегаем. Но сколь ни свиреп был его вид, сколь ни дика ярость, охотники не отступили и ответили тем же, требуя своей доли славы, отстаивая право окрасить копья кровью убитого хищника. Отто сделал выпад, и первый морани с трудом увернулся от удара, выставив щит. Граф взвыл от злости и швырнул ассегай в противника, как дротик. Воин снова заслонился щитом, но бросок был столь сильным, что лезвие пробило кожу и рассекло запястье. Остальные морани завопили от ярости.

— Боже! Он рехнулся! — выдохнула Ева. — Он кого-нибудь убьет. Или сам погибнет. Я должна его остановить.

Она шагнула вперед.

— Нет. Сейчас они все жаждут крови. Ты их не остановишь, только сама пострадаешь.

Леон схватил ее за руку.

Она попыталась вырваться.

— Раньше у меня получалось. Он послушает меня.

— Нет. — Он сжал ее плечо и, держа ружье, как пистолет, указал им в сторону холма. — Посмотри туда.

Ева повернулась и увидела второго льва. Зверь стоял на вершине, громадный, словно раздувшийся от ярости и оттого казавшийся вдвое больше первого. Выгнув спину, он опустил голову к земле и заревел в полное горло так, что сама земля задрожала. Замерли зрители, застыли с поднятыми копьями морани, и даже граф Отто остановился. Всех накрыла мертвая тишина. И все обратились к холму и стоявшему на вершине льву.

Звери разделились двумя днями ранее, когда одного увел принесенный утренним ветерком соблазнительный запах. То был запах львицы, у которой открылась течка. Не ответить на такое предложение он не мог.

Лев нашел самку после рассвета, но другой кавалер — моложе, сильнее и решительнее — отыскал ее раньше. Самцы схватились — с ревом, терзая друг друга когтями и клыками. Старик ретировался — с прокушенным до кости плечом и глубокой раной на боку. Хромая от боли, униженный и отверженный, он вернулся к брату. Они воссоединились после восхода луны, и раненый, подкрепив силы убитой братом антилопой, ушел на каменистый уступ, где и залег, зализывая раны.

Он слишком устал, чтобы принять участие в нападении на морани, и теперь, услышав предсмертный рев брата, покинул убежище и смотрел сверху вниз на неподвижное тело родича. Лев не ведал человеческих чувств — печали, горечи, боли одиночества, — но знал ярость, ужасную, всепоглощающую ярость, направленную против мира вообще и особенно против стоявших перед ним хлипких двуногих существ. Ближайшим из них оказался граф Отто, и именно на его бледном теле сфокусировалась вся ярость зверя. Он бросился вниз.

С пронзительными воплями, как куры от упавшего камнем сокола, бросились врассыпную женщины. Морани растерялись: они только что теснили белого охотника, как вдруг ниоткуда, словно вызванный магическими силами, явился лев.

К тому моменту, когда все опомнились и повернулись лицом к новой угрозе, зверь уже покрыл большую часть расстояния, отделявшего его от графа.

Леон оттолкнул Еву.

— Оставайся здесь! Не подходи! — крикнул он и бросился вниз, чтобы спасти клиента.

Опоздали все.

В последний миг Отто вскинул руки в отчаянной попытке защититься от зверя, но лев врезался в него всей своей чудовищной массой и опрокинул на землю. Граф упал на спину, и хищник оказался сверху. Сжав человека задними лапами, зверь вонзил в него цепкие, как крючья, когти передних. Клыки щелкали у самого лица Отто, которому ничего не оставалось, как сунуть в разинутую пасть локоть. Подбегая, Леон услышал, как хрустнули кости. Зверь добрался до плеча графа, одновременно разрывая его бедра и живот длинными желтыми когтями задних лап.

Сняв ружье с предохранителя, Леон приставил стволы к уху хищника и спустил оба курка. Пули пробили череп, прошили голову и вышли из другого уха, вынеся с собой большую часть мозга. Лев опрокинулся набок и скатился с графа.

Леон выпрямился. В ушах еще звенело после залпа. Несколько секунд он стоял неподвижно, не находя в себе сил дотронуться до несчастного, из страшных ран которого вытекала кровь. Казалось, на нем не осталось живого места. Пострадало все: плечо, рука, живот, бедра.

— Он жив? — спросила Ева, вопреки указаниям поспешившая к месту трагедии. — Жив или мертв?

— По-моему, понемногу того и другого, — хмуро ответил Леон.

Ее голос вывел его из оцепенения. Передав ружье подбежавшему Маниоро, он опустился на колени, вынул из ножен кинжал и начал резать залитую кровью шуку.

— Господи, он порвал его в клочья! Тебе придется помочь мне. Знаешь, как оказывать первую помощь?

— Да. — Ева опустилась рядом с ним. — Я прошла курс подготовки. — Даже в этой ситуации она не потеряла присутствия духа и самообладания. — В первую очередь нужно остановить кровотечение.

Стащив с графа шуку, Леон торопливо порвал ее на полосы. Они быстро наложили жгуты на разорванное бедро и пожеванную руку графа, потом перевязали остальные раны.

Наблюдая за Евой, Леон отметил, что работает она проворно и аккуратно, не выказывая отвращения, хотя и перепачкалась в крови по локоть.

— А ты знаешь, что делаешь. Где научилась?

— Я могла бы спросить о том же.

— Основы постигал в армии, — ответил он.

— Я тоже.

Леон удивленно посмотрел на нее:

— В германской армии?

— Когда-нибудь я, может быть, и расскажу тебе о себе, а пока нам лучше не отвлекаться. — Она вытерла руки о юбки, оценила критическим взглядом результаты и покачала головой: — От ран он, возможно, и не умрет, а вот инфекция и отмирание тканей — опасность более серьезная.

— Ты права. Когти и клыки льва страшнее отравленной стрелы. На них всегда остаются гниющая плоть и засохшая кровь, а это рассадники микробов, маленьких друзей доктора Джозефа Листера. Графа необходимо срочно доставить в Найроби. Там ему по крайней мере сделают горячую йодную ванну.

— Прежде чем переносить графа, нужно сделать что-то с ранами на животе. Если мы поднимем его сейчас, внутренности просто вывалятся. Ты можешь наложить швы? — спросила она.

— Даже не знаю, с чего начать. Тут работа для хирурга. Сейчас мы только перевяжем его потуже и будем надеяться на лучшее.

Живот перевязали, точнее, стянули длинными полосками шуки. Поглядывая на Еву, Леон ожидал проявления хоть каких-то эмоций. Скорби он определенно не заметил. Испытывала ли она к графу хоть какие-то чувства? Ответа не было — Ева работала с профессиональной отстраненностью, намеренно избегая встречаться с ним взглядом.

Перемотав графа, они смогли наконец положить его на щит. Шесть морани, подняв ношу, побежали к соленому озеру, где стояла «Бабочка». Там под руководством Маниоро носилки втиснули в кабину и закрепили, привязав к болтам. Леон посмотрел на Еву. Бледная и растрепанная, в перепачканных кровью и пылью юбках, она склонилась над фон Мирбахом.

— Боюсь, граф не выкарабкается. Слишком большая кровопотеря. Разве что док Томпсон сотворит чудо, если мы сумеем доставить раненого в Найроби вовремя.

— Я с тобой не полечу, — тихо сказала Ева.

Он уставился на нее в полнейшем изумлении. Поразили его не только слова, но и язык, на котором она произнесла их.

— Ты говоришь по-английски! У тебя акцент джорди.

Мягкие модуляции приятно ласкали слух.

— Да. — Она печально улыбнулась. — Я из Нортумберленда.

— Не понимаю.

Ева отбросила упавшие на глаза волосы и тряхнула головой.

— Ты и не поймешь. О Господи! Ты ничего обо мне не знаешь, а я ничего не могу тебе рассказать… пока.

— Скажи хотя бы одно! Что ты чувствуешь к графу? Ты любишь его?

Глаза ее расширились и потемнели от ужаса.

— Люблю? — Она горько усмехнулась. — Нет, я не люблю Отто фон Мирбаха. Я ненавижу его всем сердцем.

— Тогда почему ты здесь, с ним? Почему не оставишь его? Почему так себя ведешь?

— Ты солдат, Баждер. Как и я. Ты знаешь, что такое долг и патриотизм. — Она глубоко вздохнула, переводя дыхание. — Теперь все. С меня хватит. Я не могу так больше. И в Найроби не вернусь, потому что если вернусь, то уже никогда не смогу вырваться.

— Вырваться? Кто тебя держит?

— Те, кто завладел моей душой.

— Куда ты пойдешь?

— Не знаю. Куда-нибудь, где можно спрятаться, где меня никто не сможет найти. — Она потянулась к нему и взяла за руку. — Я думала о тебе, Леон. Надеялась, что ты сумеешь найти такое убежище. Место, куда мы смогли бы убежать вместе.

— А как же Отто? — Он указал на лежащее между ними окровавленное тело. — Его нельзя просто оставить здесь умирать, что и случится, если не поспешить.

— Нельзя, — согласилась Ева. — Каковы бы ни были мои чувства, мы должны оказать ему помощь. Укажи место, где я смогу укрыться. Оставь там. Вернешься потом, когда сможешь. Другого шанса вернуть свободу не представится.

— Свободу? Разве сейчас ты не свободна?

— Нет. Я пленница обстоятельств. Ты ведь не думаешь, что я по собственной воле стала тем, чем стала, тем, чем меня сделали?

— Кто ты? И чем ты стала?

— Я стала продажной девкой, самозванкой, лгуньей и мошенницей. Я попала в когти чудовища. Когда-то я была такой же, как ты — добродетельной, искренней, невинной, — и теперь хочу снова стать такой же. Ты примешь меня? Такой, какая есть, грязной и испорченной?

— Боже, Ева, о большем я не могу и мечтать. Я полюбил тебя с того момента, как впервые увидел.

— Тогда… не спрашивай больше ни о чем. Умоляю тебя. Спрячь меня здесь. Доставь Отто в Найроби. Если кто-то спросит обо мне — кто бы то ни было, — не говори, где я. Отвечай, что пропала. Оставь Отто в госпитале. Если выживет, его отправят в Германию. Возвращайся ко мне, как только сможешь. И тогда я все объясню. Сделаешь так? Видит Бог, у тебя нет на то никаких причин, если только ты не доверяешь мне.

— Ты знаешь, что доверяю, — негромко сказал он и, повернувшись, крикнул: — Маниоро! Лойкот! — Масаи ожидали неподалеку. Распоряжения были коротки и четки. На все ушло не больше минуты. Отдав указания, Леон снова обратился к Еве: — Отправляйся с ними. Делай все, что они скажут. Ты можешь им доверять.

— Знаю. Но куда они отведут меня?

— На гору Лонсоньо. К Лусиме, — ответил он.

Ее фиалковые глаза озарились надеждой.

— На нашу гору? О, Леон, едва увидев ее, я поняла, что эта гора имеет для нас какое-то особенное значение.

Пока они разговаривали, Маниоро нашел портплед с личными вещами Евы, вытащил его из багажного отделения аэроплана, передал стоявшему внизу Лойкоту и спрыгнул на землю. Оставшись одни, Леон и Ева молча посмотрели на друг на друга. Он подался к ней, и она не колеблясь шагнула в его объятия. Тела слепились так крепко, будто некая сила желала сплавить их в единое целое. Ее дрожащие губы коснулись его щеки.

— Поцелуй меня, мой милый. Я так долго этого ждала.

Их губы встретились, как трепещущие крылья порхающих бабочек, и через мгновение жар страсти захватил Леона. Он с жадностью впитывал тепло ее языка, вкус ее рта. Их первый поцелуй длился мгновение и вечность. Наконец они оторвались друг от друга.

— Я знал, что люблю тебя, но до сего момента не понимал, насколько сильно, — тихо сказал он.

— У меня такое же чувство, — ответила она. — Я не понимала, что значит верить и любить.

— Тебе нужно идти. Еще немного, и я просто не отпущу тебя.

Ева посмотрела в сторону озера. Морани и зрители возвращались. Несколько человек несли подвешенные к шестам тела двух убитых львов.

— С ними Густав и Хенни. Они скоро будут здесь. Будет лучше, если они меня не увидят и не узнают, где я. — Она быстро поцеловала его в губы и отстранилась. — Буду ждать твоего возвращения. Каждый день, каждый миг без тебя — вечность и мука.

Не говоря больше ни слова, она подобрала юбки и выбралась из кабины. Маниоро и Лойкот ждали ее внизу, и все трое сразу побежали к деревьям, скрытые от Хенни и Густава фюзеляжем аэроплана. У самой рощи Ева остановилась, оглянулась и помахала рукой. Еще секунда, и они скрылись в чаще, а Леона накрыла вдруг такая волна отчаяния, что ему пришлось собрать все самообладание, чтобы приготовиться к встрече Густава, который уже поднимался по лестнице.

Забравшись в кабину, немец упал на колени перед телом господина.

— Господи! Он умер! — Слезы искреннего горя брызнули из глаз и покатились по обветренным щекам. — Прошу тебя, Господи, пощади его! Он был мне больше чем отцом.

О Еве фон Вельберг преданный механик и не вспомнил.

— Он еще не умер, — бросил деловито Леон, — но, несомненно, умрет, если ты не запустишь двигатели и я не доставлю его как можно скорее к врачу.

Густав и Хенни взялись за работу, и через пару минут все четыре мотора уже прогревались, ворча и выбрасывая в воздух сизоватый, с запахом касторового масла, дымок. Леон развернул «Бабочку» носом к ветру, подождал, пока все двигатели заработают в унисон, и, обернувшись к Хенни и Густаву, крикнул:

— Держите его крепче!

Они опустились возле самодельных носилок, на которых покоился граф, и прижали их к полу. Двигатели взревели, и аэроплан покатился вперед. Поднявшись над озером, Леон посмотрел в сторону леса. Взгляд его быстро нашел Еву и двух ее спутников примерно в четверти мили от берега. Все трое бежали, Ева чуть позади масаи. Услышав гул аэроплана, она остановилась, посмотрела вверх и, сняв шляпу, помахала ею. Волосы рассыпались по плечам. Она смеялась, и Леон знал — этот смех для него. Не в первый уже раз он подивился смелости и твердости этой женщины. Сердце сжалось от любви к ней, но помахать в ответ Леон не решился, чтобы не привлекать к беглянке внимание Густава. Набирая высоту и скорость, «Бабочка» устремилась в сторону Найроби.

Солнце опускалось к горизонту, когда Леон посадил «Бабочку» на полосу у Тандала-Кэмп. В лагере было тихо и пустынно — их никто не ждал. Он подвел аэроплан к ангару, где стоял открытый автомобиль графа, и заглушил двигатели. Втроем они подняли носилки и осторожно спустили на землю.

Леон осмотрел графа: дыхание не ощущалось, кожа мертвенно-бледная, влажная и холодная на ощупь. Признаков жизни немец не подавал. Неужели умер? Радости хватило ненадолго — прикоснувшись к шее под ухом, он ощутил слабое и нерегулярное биение, а приложив ухо к губам, уловил движение воздуха.

Любой другой на месте Отто фон Мирбаха давно бы отдал концы, а этот мерзавец крепок, как слоновья задница, с горечью подумал Леон и взглянул на Густава.

— Подгони машину.

Носилки положили на заднее сиденье, там же сели Густав и Хенни. Убедившись, что они устроились, Леон мягко тронул с места. Ехали осторожно, избегая выбоин и кочек.

Госпиталь представлял собой небольшое здание, сложенное из сырцового кирпича и крытое тростником. Располагалось оно через дорогу от новой англиканской церкви и вмещало в себя лечебное отделение, некое подобие операционной и две крохотные палаты. Не обнаружив на месте ни одной живой души, Леон поспешил к коттеджу с тыльной стороны госпиталя.

Доктор Томпсон ужинал с женой, но, едва услышав, что случилось, они поднялись из-за стола и последовали за Леоном. Миссис Томпсон была единственной в колонии профессиональной медсестрой, и она сразу взялась за дело. Следуя ее распоряжениям, Густав и Хенни перенесли графа из машины в лечебное отделение и переложили на смотровой стол. Пока доктор срезал наложенные второпях повязки и жгуты, они притащили оцинкованную ванну и наполнили ее горячей водой, в которую миссис Томпсон вылила кварту концентрированного калия йодида. Потом графа сняли со стола и опустили в дымящееся варево.

Нестерпимая боль вырвала Отто фон Мирбаха из сумрака комы. С криком очнувшись, он забился в судорогах и попытался вырваться из едкого антисептика. Его удержали, безжалостно подавив сопротивление, чтобы йод впитался в ужасные глубокие раны. При всей антипатии к графу, Леон не мог оставаться свидетелем этой душераздирающей сцены. Отступив к двери, он незаметно выскользнул из помещения на свежий воздух.

Солнце село, когда Леон добрался до взлетной полосы. Там уже были двое механиков Мирбаха, Пауль и Людвиг; услышав шум двигателей, они пришли узнать, что случилось. Леон вкратце рассказал о последних событиях и постигшем графа несчастье.

— Мне нужно вернуться. Никто не знает, где фрейлейн фон Вельберг. Она осталась там одна, и ей может угрожать опасность. Топливные баки «Бабочки» почти пусты. Что со «Шмелем»?

— Мы заправили аэроплан сразу после того, как вы прилетели, — ответил Людвиг.

— Помогите завести моторы.

Леон повернулся к машине, и механики побежали за ним.

— Нельзя лететь в темноте! — запротестовал немец.

— Луна почти полная и вот-вот взойдет. Будет светло как днем.

— А если тучи?

— В это время года их не бывает. Все, хватит спорить. Лучше помоги завести эту птичку. — Леон забрался в кабину, но, едва начав проверку приборов, остановился — от дороги донесся приближающийся стук копыт. — Черт бы их побрал, — пробормотал он под нос. — А я-то надеялся улизнуть потихоньку, не привлекая лишнего внимания. Интересно, кого это принесло?

В темноте ночи проступили очертания лошади и всадника. Еще немного… Леон вздохнул. Даже не различив еще лица, он узнал высокого, плотного человека в седле.

— Дядя Пенрод!

Всадник натянул поводья.

— Леон! Ты?

— А кто же еще, сэр?

Ему стоило трудов не выказать огорчения.

— Что тут происходит? — спросил бригадир. — Мы с Хью Деламером обедали в клубе, когда услышали шум аэроплана. И почти сразу полетели слухи. Кто-то увидел, как фон Мирбаха несли на носилках. Заговорили о несчастном случае, о том, что графа покусал лев, что фрейлейн фон Вельберг то ли погибла, то ли пропала. Я сразу отправился в госпиталь, но там сказали, что док занят и поговорить со мной не сможет. Только тогда до меня дошло, что в колонии всего лишь два человека умеют управлять аэропланом и если Отто фон Мирбах на операционном столе, то на «Бабочке» прилетел ты. И вот я здесь.

Леон невесело рассмеялся. Бригадир Пенрод Баллантайн был не из тех, кого легко сбить со следа.

— Дядя, вы просто гений.

— Мне все так и говорят. А теперь, мой мальчик, мне нужен полный, подробный отчет. Во имя всего святого, что ты задумал? Что на самом деле случилось с Отто фон Мирбахом? И где, наконец, очаровательная фрейлейн фон Вельберг?

— Слухи, что до вас дошли, сэр, отчасти верны. Да, это я привез графа с охоты и доставил в госпиталь. Ему и впрямь крепко досталось. Сейчас им занимается док Томпсон. Честно говоря, шансов выкарабкаться у него немного — уж больно раны тяжелы.

— Как ты мог допустить такое? — Пенрод не потрудился скрыть недовольство. — Как это могло случиться? Столько трудов пошло прахом.

— Извините, сэр, граф сам настоял на том, чтобы участвовать в традиционной масайской охоте с ассегаем. Лев набросился на него прежде, чем я успел вмешаться.

— Чертов идиот! — сердито бросил Пенрод. — И ты ничем не лучше. Этого нельзя было допустить. Ты прекрасно знал, насколько он важен для нас, сколь многое мы рассчитывали выведать через него. Проклятие! Его нужно было остановить. Любой ценой. Тебе следовало присматривать за ним, как за ребенком.

— Ребенок, сэр, оказался слишком большим да еще себе на уме. За таким углядеть не так-то просто, — разозлился Леон.

Следующим вопросом генерал резко сменил тему.

— Где фон Вельберг? Надеюсь, ты не скормил ее львам, как графа?

Насмешка задела, на что и рассчитывал генерал. Ответ почти сорвался с губ, но в последний момент Леон прикусил язык, вспомнив предостережение Евы: «Если кто-то спросит обо мне — кто бы то ни было, — не говори, где я. Отвечай, что пропала».

Кто бы то ни было. Относилось ли предупреждение и к Пенроду Баллантайну? Ему вдруг вспомнился недавний эпизод, когда он наткнулся на них в саду. Скорее всего его подозрения имели под собой солидное основание. Между ними что-то есть. А упомянутая ею связь с армией? Пенрод ведь еще и командующий всеми вооруженными силами в колонии. Детали, факты, догадки постепенно складывались воедино.

Я попала в когти чудовища. Кого Ева имела в виду? Уж не Пенрода ли? Если так, то он едва не выдал ее.

Леон перевел дух.

— Она пропала, сэр, — твердо сказал он.

— Что это, черт возьми, значит?! — рявкнул генерал. — Как это «пропала»?

Его резкая реакция только подкрепила подозрения. Несомненно, в центре всей этой темной истории именно Пенрод.

Ты солдат, Баджер. Как и я. Ты знаешь, что такое долг и патриотизм.

Да, он солдат. И он только что обманул своего командира. Однажды Леона уже признали виновным в неисполнении приказа старшего офицера. И вот история повторилась. Только теперь он пошел на нарушение намеренно и сознательно. Как и Ева, он оказался в когтях чудовища.

— Ну, парень, выкладывай. Что ты имел в виду? Куда она запропастилась? Люди не исчезают просто так.

— Там, на охоте, я попытался защитить фон Мирбаха. Ему угрожала смертельная опасность. Ему, а не… — Леон едва не сказал «Еве», но вовремя поправился, — не даме. Я приказал ей держаться в стороне, а сам побежал к масаи и на какое-то время потерял ее из виду. Когда лев повалил графа и начал рвать его, мне было не до фрейлейн. А потом я думал только о том, чтобы как можно скорее доставить раненого к доку Томпсону. О фрейлейн фон Вельберг вспомнил лишь на обратном пути, когда возвращаться было поздно. Решил, что Маниоро и Лойкот найдут ее и позаботятся о ней. Подумал, они доставят леди в надежное место. Сейчас я хочу убедиться в этом сам. Поэтому и собираюсь рискнуть.

Пенрод подъехал ближе, к самому фюзеляжу, и теперь сердито смотрел на племянника. Леон невольно сжался, уверенный, что ложь так или иначе отпечаталась на лице и генерал видит его насквозь. Оставалось лишь полагаться на темноту.

— Послушай меня, Леон Кортни! Если с ней что-то случится, отвечать будешь ты. Лично передо мной. А теперь слушай приказ. И запомни его хорошенько. Ты вернешься в буш, туда, где бросил Еву фон Вельберг, и доставишь ее сюда. Приведешь лично ко мне. И ни к кому другому. Я ясно выразился?

— Абсолютно ясно, сэр.

— Подведешь — узнаешь, что такое боль и страдание. То, что делал с тобой Лягушонок Фредди, покажется лаской. Смотри, я предупредил.

— Понял, сэр. А теперь, будьте добры, отойдите от пропеллеров. Спешу исполнить ваш приказ.

Людвиг отвел большой грузовик к дальней стороне поля и припарковал так, чтобы фары освещали взлетную полосу. «Шмель» с ревом рванулся вперед, но Леон еще успел увидеть вырванный из темноты силуэт нахохлившегося всадника и, как ему показалось, даже ощутить жаркую волну дядиного гнева. Поднявшись над верхушками деревьев в конце поля, он развернулся в сторону Перси-Кэмп. Луна, словно проснувшись, выплыла над черным горизонтом, чтобы указать путь. Освещенная ею вершина нависшего над лагерем холма помогла одолеть последние пятнадцать миль. Чтобы привлечь Макса Розенталя, Леон сделал три круга и на последнем заходе увидел, как внизу вспыхнули фары. Два ярких пятна поползли к полосе. Макс понял, что от него требуется, и поставил машину так, чтобы пилот смог сориентироваться для посадки.

Едва приземлившись, Леон бросил на землю заплечный мешок, схватил ружье и патронташ и, торопливо спустившись, побежал к машине.

— Макс, мне нужны четыре твоих лучших лошади и грум. На двух поедем, остальных поведем в поводу.

— Jawohl, босс. Куда собираетесь? Когда хотите отправиться?

— Куда собираюсь, лучше не спрашивай, а выступить хочу прямо сейчас.

— Himmel! Уже одиннадцать. Разве до завтра подождать нельзя?

— Я очень спешу, Макс.

— Ja, похоже, что так.

Леон заскочил в свою палатку, бросил в рюкзак кое-что из самого необходимого и вышел. У линии пикетов его ждали. Только лошадей было не четыре, как он приказал, а пять. Узнав всадника на черном муле, Леон невольно усмехнулся.

— Да пребудет с тобой благословение Пророка!

В темноте блеснула белозубая улыбка.

— Без меня, эфенди, кто вас покормит? — ответил верный Ишмаэль.

Ночь прошли хорошо, лошадей меняли дважды. В предрассветном тумане на далеком горизонте замаячила громада Лонсоньо. К полудню гора выросла и занимала уже половину восточной части неба, но ее очертания выглядели незнакомо. Никогда раньше Леон не подходил к ней с этого направления, и теперь Лонсоньо обратилась к нему своим суровым северным ликом, тем, который он видел лишь однажды, когда пролетал здесь с фон Мирбахом и Евой.

Они были в пути тринадцать часов, и как ни подгоняло нетерпение, Леон понимал, что дальше испытывать выносливость лошадей невозможно. Отдых требовался и людям. Лошадей расседлали у небольшого источника и, стреножив, отпустили пощипать травку. Ишмаэль тем временем сварил кофе и приготовил бутерброды из пресных лепешек с маринованным луком и холодным мясом. Поев, легли спать. Встали, когда уже смеркалось. Вечерняя прохлада добавила животным резвости, так что к рассвету гора предстала перед ними во всем своем величии. Крутые, украшенные разноцветными лишайниками склоны внушали изумление и страх. Низвергающийся с вершины серебристый поток вырывался из расщелины и падал в темное круглое озерцо, вероятно, то самое, которым они с Евой любовались с аэроплана.

От Лойкота Леон знал, что где-то здесь, у водопада, проходит тропа, ведущая к самому верху. Именно по этой тропе масаи и собирались отвести Еву в деревню. Как он ни старался, рассмотреть тропу издалека, даже с помощью бинокля, не удавалось. Леон попытался оценить оставшееся расстояние, еще надеясь перехватить троицу внизу, хотя и понимал, что они скорее всего уже начали подъем.

Так или иначе, Ева была где-то рядом, и Леон гнал лошадь вперед, все больше и больше отрываясь от конюха и Ишмаэля, которые не могли поспеть за ним. Еще через час он вдруг натянул поводья, соскочил с седла и опустился на корточки перед цепочкой следов, одной из многих, пересекавших саванну. В пыли четко отпечатались три пары человеческих ног. Первым шел Маниоро — его выдавала хромота. За ним следовал Лойкот — длинный шаг. Третьей была Ева.

— О, дорогая! — прошептал он, проводя ладонью по песку. — Даже твои ножки прекрасны.

Следы вели к горе, и Леон, вернувшись в седло, пустил коня галопом. Тропинка уходила круто вверх, и каждый следующий шаг давался все труднее. Гора заполняла собой все небо, и при взгляде на проплывающие над ней облака у Леона возникало неприятное ощущение, что она падает на него. Вскоре пришлось спешиться. Кое-где удавалось различить оставленные Евой следы, и эти маленькие открытия придавали сил. Крутизна склона позволяла видеть лишь на несколько шагов вперед, но он не останавливался, а Ишмаэль и грум отставали все больше.

Поднявшись на первый уступ, Леон оглянулся и замер в изумлении.

Перед ним лежало то самое круглое озеро. Оно было больше, чем казалось с аэроплана, но выглядело крошечным в сравнении с возвышающейся над ним каменной громадиной и напоминало кипящий котел с вихрящимися над ним клубами водяного тумана.

Потом он услышал голос, слабый, почти заглушённый грохотом водопада. Ее голос. Сердце дрогнуло от волнения. Пытаясь определить, откуда донесся голос, он обежал взглядом берега.

— Ева!

Эхо запрыгало по камням, словно насмехаясь над ним.

— Леон! Дорогой!

На сей раз ему удалось определить направление. Он повернулся влево и поднял голову. Глаза уловили какое-то движение, и в следующий момент Леон увидел ее — Ева стояла на высоком уступе. Заметив его, она побежала вниз, легко и грациозно, как горный даман, перескакивая с камня на камень.

— Ева! Я иду, милая!

Бросив поводья, Леон полез вверх по склону. На узкой тропинке повыше уступа появились два масаи. Лица обоих выражали крайнее удивление — похоже, наблюдать подобную сцену им еще не приходилось. Ева и Леон почти одновременно добрались до начала уступа.

— Лови меня, Баджер! — крикнула она и, полностью полагаясь на его ловкость и силу, прыгнула с высоты примерно в шесть футов.

Он поймал ее и, чтобы не свалиться, упал на колени, заботливо прижав Еву к груди.

— Сумасшедшая! Я люблю тебя!

— И никогда больше не отпускай! — успела сказать она, прежде чем их губы соединились.

— Не отпущу! — выдохнул он.

Прервав наконец поцелуй, чтобы отдышаться, они увидели, что Маниоро и Лойкот уже спустились и сидят на уступе с довольными ухмылками на лицах.

— Ступайте и поищите себе развлечение где-нибудь еще! — крикнул им Леон. — Здесь вам делать нечего. Возьмите мою лошадь и встретьте Ишмаэля. Скажите, что ночевать будем здесь. Пусть готовит привал и ждет нас.

— Ндио, бвана, — отозвался Маниоро.

— И перестаньте хихикать.

— Ндио, бвана.

Тихонько посмеиваясь, Маниоро стал спускаться, а оставшийся на уступе Лойкот вдруг пропищал фальцетом, подражая Еве:

— Лфи мна, Бача! — С этими словами он бросился вниз и сбил с ног Маниоро. Оба покатились по склону, сплетясь в объятиях и радостно подвывая. — Лфи мна, Бача! Лфи мна!

Не в силах больше сдерживаться, Леон и Ева расхохотались.

— Проваливайте отсюда, дурачье! — прокричал он, успокоившись. — Убирайтесь с глаз! И не показывайтесь. Не хочу вас видеть.

Смешливая парочка потащилась вниз, то и дело останавливаясь, корчась от смеха и обнимаясь.

— Лфи мна, Бача! — завывал Маниоро.

— Луплу тба, смаша! — Лойкот хлестал себя по щекам и тряс головой. — Луплу тба! — И он подпрыгнул фута на три.

— Без сомнения, самый смешной эпизод в истории земель масаи. Мы с тобой станем героями мифов, — сказал Леон, когда два следопыта исчезли за поворотом тропинки, и поднял Еву на руки. Она обняла его за шею. Он отнес ее к озеру и вместе с ней опустился на траву. — Боже, ты не представляешь, как я мечтал остаться с тобой наедине, держать тебя на руках.

— А я ждала этого всю жизнь, — прошептала она в ответ.

Он гладил ее лицо, касался бровей, губ, щек, потом запустил пальцы в густые волнистые волосы, обрамляющие чудесное лицо. Перебирал шелковистые пряди, как скупец перебирает золотые монеты. Все в ней было такое хрупкое, тонкое, нежное, что он боялся, как бы не повредить эту изысканную, деликатную красоту неловким движением, как бы не испугать любимую, не встревожить нечаянным резким жестом. Она была совсем не похожа на других женщин. Рядом с ней он чувствовал себя дикарем, грубияном.

Ева понимала, что сдерживает Леона. Его робость пробудила в ней нежность, о существовании которой она давно позабыла. Вместе с тем она так хотела его, что не могла больше ждать, и знала, что должна первой подать сигнал.

Леон почувствовал, как ее пальчики, повозившись с пуговицей, скользнули под рубашку, и содрогнулся от прошедшей по телу волны наслаждения.

— Ты такой сильный и твердый, — прошептала Ева.

— А ты мягкая и нежная, — ответил он.

Она слегка откинулась и посмотрела ему в глаза.

— Я не сломаюсь, Баджер, и не разобьюсь. Я из плоти и крови, как и ты. И хочу того же, чего и ты.

Она потянулась к нему и достала губами мочку уха. У него по шее побежали мурашки. А когда ее язычок проник в ухо, Леон застонал.

— У меня, как и у тебя, есть чувствительные места. — Ева взяла его руку и положила себе на грудь. — Потрогай — и сам увидишь.

Неуклюжими пальцами он расстегнул верхнюю пуговицу на ее блузке и замер, ожидая упрека, но она лишь повела плечами, так что груди сами вывалились ему на ладони.

— Молодец, быстро учишься. Одно местечко нашел без моей помощи.

Ее слова и тон придали смелости, и Леон, отбросив опасения и сомнения, перешел к активным действиям. Груди у нее были гладкие на ощупь и горячие, соски уже налились и затвердели.

— Милый, они все твои, — прерывисто прошептала Ева. — Все твои.

Она откинулась, подставляя ему груди, и он стащил блузку, обнажив ее до талии. Губы его сомкнулись вокруг соска, и Ева со стоном обняла Леона за шею и притянула к себе.

— Прости, милый, я не могу больше ждать, — прошептала она и, выскользнув из его объятий, встала перед ним на колени и потянула за ремень.

Леон приподнялся, чтобы ей было легче стащить брюки. Ева подтянула вверх юбку, под которой не было ничего, кроме тонкой, изящной, как греческая ваза, талии и соблазнительно округлых бедер. Безукоризненно гладкая кожа отливала перламутром, а внизу живота темнел упругий треугольник курчавых волос. Она перенесла через него ногу, и в какой-то момент черный занавес приоткрылся и перед Леоном мелькнула влажная, налившаяся соком желания щель. В следующее мгновение Ева оседлала его и одним искусным движением бедер приняла в себя. Оба вскрикнули, словно от боли.

Потрясенные и опустошенные налетевшим ураганом страсти, они еще долго лежали, вцепившись друг в друга, словно пережили тайфун или землетрясение, не находя сил даже для нескольких слов.

Первой заговорила Ева:

— Я и представить не могла, что это может быть так.

Она положила голову ему на грудь. Леон погладил ее по волосам, и она закрыла глаза. Они уснули и проснулись от пронзительных криков павианов в роще над уступом. Ева села и отбросила с разгоряченного лица еще влажные от пота волосы.

— Мы долго спали?

— А это важно?

— Очень. Мы вместе, и я не хочу терять ни одной минуты на сон.

— Куда спешить? У нас впереди вся жизнь.

— Я молюсь о том, чтобы так и было. Но мир слишком жесток. — Она посмотрела на него с отчаянием и мольбой. — Пожалуйста, не оставляй меня.

— Ни за что и никогда, — твердо пообещал Леон, и когда Ева улыбнулась, ее фиалковые глаза вспыхнули надеждой.

— Ты прав, Баджер. Мы будем счастливы до конца жизни. Не желаю печалиться в такой чудесный день. — Она вскочила и принялась раздеваться, бросая одежду на камни. — Этот день будет длиться вечно.

— Что ты делаешь, бесстыдница? — рассмеялся Леон, любуясь ею, уже голой, танцующей перед ним в жарких лучах солнца. Тело ее было восхитительно молодо, движения легки, непринужденны и грациозны.

— Собираюсь взять тебя с собой. Будем купаться в нашем волшебном озере. Так что, сэр, сбрасывайте ваши старые пыльные тряпки и идемте со мной.

Она остановилась, глядя, как он, прыгая на одной ноге, пытается стащить сапоги.

— Когда ты так делаешь, у тебя все прыгает.

— У тебя, знаешь ли, тоже.

— Мои штучки не так хороши и полезны, как твои.

— Вот уж не согласен. Полезны, да еще как. — Леон отбросил брюки и побежал за Евой на уступ. — И я намерен продемонстрировать тебе это прямо сейчас.

Она взвизгнула в притворном ужасе и, убедившись, что он следует за ней, сложила руки над головой и нырнула в пруд. Нырок получился идеальный, тело вошло в воду как стрела, почти без всплеска. Ева ушла на глубину, перевернулась и вынырнула вдруг с такой силой, что выскочила из воды почти до пупка, и тут же упала на спину. Облепившие плечи волосы блестели словно шкура выдры.

— Холодно! — воскликнула она. — Держу пари, у такого неженки, как ты, недостанет смелости повторить мой прыжок.

— Считай, что уже проиграла. А за должком я сейчас приду.

— Сначала поймай! — рассмеялась Ева и, колотя отчаянно ногами, поплыла к противоположному берегу.

Леон прыгнул и бросился в погоню. Догнав Еву на середине пути, он схватил ее сзади и повернул лицом к себе.

— Плати!

Она обняла его за шею и прильнула к губам долгим поцелуем. Забыв обо всем на свете, они ушли под воду и вынырнули, смеясь и отдуваясь. Ее длинные ноги сошлись у него за спиной, и Леон опустился под ее весом, Ева извернулась, выскользнула из его рук и метнулась к берегу. Падая в озеро, водопад разделялся на два потока, между которыми находилось небольшое пространство тихой воды. Середину этого райского уголка отмечал выступающий над поверхностью черный гладкий камень.

Подтянувшись, Ева забралась на него и села, свесив ноги. Потом убрала назад волосы и оглянулась, отыскивая взглядом Леона.

Когда она поплыла через озеро, он последовал за ней, потом остановился, вдохнул поглубже и, набрав в легкие воздуху, нырнул. Поскольку никакого стока не наблюдалось, логично было предположить, что вода уходит куда-то вниз и, следовательно, озеро не имеет дна. Однако Леон быстро обнаружил, что ошибся. Дно надвинулось на него из глубины, покрытое камнями, свалившимися, должно быть, с горы.

Вода давила на барабанные перепонки, и он, остановившись, зажал нос и выдул воздух через евстахиевы трубы. В ушах пискнуло, боль ослабла, и Леон поплыл дальше. Достигнув дна, он обнаружил среди скал разбросанную коллекцию масайской утвари и оружия: древние ассегаи и топоры, холмики битой глиняной посуды, ожерелья и браслеты из бус, резные поделки из кости и дерева, незамысловатые украшения, явно старинные предметы непонятного назначения и подношения, что масаи делали своим богам на протяжении, похоже, сотен лет.

Воздух кончался. Леон огляделся в последний раз, и загадка подводного клада разрешилась сама собой. В стене под водопадом виднелось несколько почти горизонтальных штолен, пробитых в давние времена лавой и газами находящегося в горе вулкана. Именно через эти темные, зловещие проходы лишняя вода и уходила из озера, за счет чего в нем и поддерживался постоянный уровень. Легкие разрывались от нехватки воздуха, и Леон устремился вверх. У самой поверхности он увидел пару длинных женских ножек и недолго думая ухватился за лодыжки и одним рывком сбросил их обладательницу в воду. Вынырнули одновременно, цепляясь друг за дружку и хватая ртом воздух.

Ева оправилась первая.

— Бездушная свинья! Я уж думала, ты утонул или тебя утащил крокодил! Разве можно позволять себе такие жестокие шуточки?!

Они вместе вернулись к берегу, на котором оставили одежду.

— Не хватало только умереть от холода, — сказал Леон и, взяв свою рубашку, принялся вытирать Еву.

Она, подняв руки над головой, медленно поворачивалась, открывая ему доступ к самым трудным местам.

— Какой вы глазастый, сэр. Не столько вытираете, сколько таращитесь. Как и ваш одноглазый дружок. Придется обязать вас носить повязку.

— И кто из нас бездушный?

— Только не я! — воскликнула Ева. — Что и докажу прямо сейчас!

Она повернулась к нему и решительно, но бережно завладела тем, кого называла одноглазым дружком.

В этот первый приступ божественного безумия они были ненасытны.

Солнце уходило за горизонт, когда они, держась за руки, спустились по тропинке. Внизу, совсем недалеко от озера, потрескивал костер. Возле костра их ждало заменявшее скамейку бревно. Не успели они опуститься, как из сумрака появился Ишмаэль с двумя чашками крепкого черного кофе, в который он добавил сухого молока.

Ева принюхалась.

— Какой восхитительный аромат. Что это, Ишмаэль?

Хотя прежде Ева разговаривала только по-французски или по-немецки, Ишмаэль не выразил ни малейшего удивления, услышав, что она изъясняется по-английски.

— Запеченный зеленый голубь, мемсагиб.

— Точнее, божественная версия оного в исполнении Ишмаэля, — уточнил Леон. — И есть его положено с одним только хлебом и на голой коленке.

— Я так проголодалась, что готова встать на колени. Должно быть, купание повышает аппетит. Или что-то еще.

Он рассмеялся:

— Да здравствует что-то еще!

После еды на обоих навалилась усталость. Лойкот и Маниоро построили для них небольшой навес в стороне от своих хижин, а Ишмаэль сплел из свежей травы матрас, который покрыл одеялом. Сверху он повесил москитную сетку. Они разделись. Перед тем как забраться под сетку, Леон задул единственную свечку.

— Здесь так мило, так уютно, — прошептала Ева.

Он обнял ее сзади, и она, повертевшись, устроилась поудобнее в его объятиях. Отсветы костра рисовали узоры на сетке, на ветках завели жалобный дуэт две молодые совы.

— Никогда еще усталость не была такой приятной, — сонно пробормотала Ева.

— Ты так сильно устала?

— Сильно? Конечно, нет, глупый.

Ева проснулась на рассвете — Леон сидел напротив, поджав ноги, и молча смотрел на нее.

— Подсматриваешь!

— Поданному пункту признаю себя виновным. Я уж думал, ты никогда не проснешься. Вставай и идем!

— Еще ночь, Баджер! — запротестовала она.

— А ты видишь вон ту сияющую штуку, что заглядывает через щели в крыше? Это солнце.

— Смешно. И куда ты намерен потащить меня посреди ночи?

— Искупаться в нашем волшебном озере.

— Ну так бы сразу и сказал.

Она отбросила одеяло.

Вода была холодная и скользкая, как шелк. Потом они сидели голые под солнцем, а когда высохли и согрелись, снова занимались любовью.

— Вчера я думала, что лучше и быть не может, — сказала Ева. — А сегодня вижу, что может.

— Хочу дать тебе кое-что, что всегда будет напоминать о том, как счастливы мы были в этот день.

Леон поднялся и прыгнул с уступа.

Он ушел в глубину и исчез из виду. Его не было так долго, что Ева начала волноваться, а когда увидела, что он поднимается, чуть не запрыгала от радости. Леон вынырнул, тряхнул головой, отбрасывая волосы, подплыл к берегу и, поднявшись на уступ, протянул ей ожерелье из костяных бус на кожаном шнурке.

— Какое красивое!

Ева захлопала в ладоши.

— Две тысячи лет назад царица Савская, проходя этим путем, отдала его богам озера. А теперь я дарю его тебе.

Он сам повесил ожерелье ей на шею и завязал сзади шнурок.

Ева посмотрела на лежащие на груди бусы и бережно, как будто они были живые, погладила костяшки.

— Царица Савская и впрямь здесь проходила?

— Скорее всего нет. Разве это имеет значение?

— Они такие чудесные, такие гладкие, изящные. — Ева вздохнула. — Жаль, здесь нет зеркала.

Леон подвел ее к краю уступа и обнял рукой за талию.

— Посмотри.

И действительно, ровная водная гладь отражала их обнаженные фигуры не хуже зеркала.

— Кто та девушка внизу? — негромко спросил Леон. — Ее ведь зовут не Ева фон Вельберг? — Он посмотрел на нее и, заметив, как наполнились слезами чудесные глаза, удрученно покачал головой: — Извини… Обещал, что не буду тебя огорчать, и вот…

— Нет! Ты все правильно сделал. Мы предались мечте, но пришло время посмотреть в лицо реальности. — Ева отвернулась от их отражений в озере и посмотрела на него. — Ты прав. Я не Ева фон Вельберг. Фон Вельберг — девичья фамилия моей матери. Я — Ева Барри. Пойдем. Посидим где-нибудь. Я расскажу тебе о Еве Барри. Расскажу все, что пожелаешь знать.

Она взяла его за руку и повела к уступу, где они сели друг против друга, скрестив под собой ноги.

— Должна сразу предупредить, история далеко не романтичная, вполне обыденная и даже грязная, так что гордиться мне нечем. Постараюсь обойтись без неприятных подробностей. — Ева перевела дыхание и продолжила: — Я родилась двадцать два года назад в небольшой йоркширской деревушке Киркби-Лонсдейл. Мой отец был англичанином, мать — немкой. Язык слышала с пеленок. К двенадцати превосходно говорила по-немецки. В тот год мама умерла от ужасной новой болезни, которую доктора называли детским параличом, или полиомиелитом. Она просто задохнулась. Через несколько дней та же самая болезнь поразила отца, и у него отнялись ноги. Остаток жизни он провел в кресле-каталке.

Сначала Ева сдерживалась, а потом разговорилась, и слова полились живее. В одном месте она расплакалась. Леон обнял ее, прижал к себе. Ева прижалась к его груди, и он почувствовал, как что-то горячее поползло по коже. Он погладил ее по волосам.

— Я не хотел этого. Не хотел, чтобы ты расстраивалась. И ты не обязана ничего мне рассказывать. А теперь успокойся, милая.

— Я должна все тебе рассказать. Должна рассказать все — ты только держи меня крепче.

Леон поднял ее на руки, перенес в тенистое местечко подальше от озера, чтобы им не мешал грохот водопада, и опустился на землю, посадив Еву на колени, как обиженную девочку.

— Если должна, рассказывай.

— Папу звали Питер, но я всегда называла его Керли, Кудрявым, потому что у него на голове ни одной волосинки. — Она улыбнулась сквозь слезы. — Для меня папа был самым красивым мужчиной на свете, несмотря на лысину и больные ноги. Я так его любила. Не допускала мысли, что за ним может ухаживать кто-то, кроме меня. Все для него делала. Я была умной девочкой, и папа хотел отправить меня в Эдинбургский университет, чтобы занятиями развить мои природные дарования, а я об этом и слышать не желала. Пострадало у него только тело, мозг работал, как и прежде. В инженерном деле папа был гением. Даже после всего случившегося, сидя в каталке, разрабатывал новые, революционные принципы механики. Основал небольшую компанию, нанял двух человек, чтобы делали модели по его эскизам. Только с деньгами было плохо, после расчета с механиками едва на еду хватало. Без денег патенты ничего не стоят. Имея деньги, их можно обратить во что-то по-настоящему ценное.

Ева вздохнула, удерживая слезы, повозила носом о его грудь, шмыгнула. По-детски невинный жест глубоко тронул Леона, и он, наклонившись, поцеловал ее в макушку. Она еще крепче прижалась к нему.

— Можешь не продолжать, если не хочешь.

— Не хочу, но расскажу. Если я что-то для тебя значу, ты имеешь полное право знать все. Не хочу ничего от тебя скрывать. — Ева перевела дух. — Однажды в мастерскую пришел какой-то человек. Назвался юристом и сказал, что представляет некоего невероятно богатого клиента, финансиста, владельца крупных предприятий, промышленника, на заводах которого строят аэропланы и автомобили. Этот клиент видел в патентном бюро некоторые из зарегистрированных на имя Керли разработок и смог оценить их потенциальную значимость и ценность. Он предложил равноправное партнерство: один предоставляет интеллектуальные наработки, другой обеспечивает финансовую сторону дела. Керли подписал соглашение. Финансист был немцем, и контракт был составлен на немецком. Керли знал язык плохо и понял лишь несколько слов. Мягкий, доверчивый, как все гении, он не обладал качествами бизнесмена. Мне тогда было шестнадцать, но Керли не сказал мне ни слова о контракте, пока не подписал его, хотя я к тому времени уже занималась всеми нашими финансами и знала счет деньгам. Наверное, он понимал, что если я прочту контракт, то постараюсь его отговорить, а ему ужасно не нравились любые споры. Керли всегда предпочитал самый спокойный, самый бесконфликтный вариант. В тот раз он просто не стал ни о чем мне рассказывать. — Она снова взяла паузу и тяжело вздохнула, собираясь с силами. — Нового партнера Керли звали Отто фон Мирбах. Вот только, как вскоре выяснилось, был он не партнером, а владельцем компании. Прошло совсем немного времени, и Керли узнал, что продал все свои изобретения, все патенты, которыми владел, графу фон Мирбаху. Продал за смехотворную сумму Получив доступ к его разработкам, граф смог создать роторный двигатель и перейти к строительству мощных, тяжелых машин. Керли попытался вернуть то, что принадлежало ему по праву, но было уже поздно — контракт был составлен безукоризненно четко, и адвокаты ничего не могли поделать.

Полученных за продажу патентов денег хватило ненадолго. Я экономила, как только могла, но медицинское обслуживание стоило дорого. Врачи, лекарства… мне и в голову не приходило, что это требует таких средств. А теплая одежда, газ, продукты… У Керли из-за плохого кровообращения постоянно мерзли ноги, а на уголь просто не хватало средств. Зимой он часто болел. Ему удалось получить работу на фабрике, а потом, через несколько месяцев, его уволили из-за частых неявок. Устроиться где-то еще не получалось. Денег не было, а счета все время росли.

Мне как раз исполнилось шестнадцать, когда у Керли случился приступ. Я побежала за врачом. Мы задолжали доктору Симмонсу больше двадцати фунтов, но он никогда не отказывал нам в помощи. Войдя в комнату, мы увидели, что Керли застрелился из старого дробовика. Я много раз пыталась продать ружье, чтобы купить хлеба, а Керли упорно не желал с ним расставаться. Только тогда, стоя у забрызганной кровью и кусочками мозга стены, я поняла, почему он так упрямился. Потом его унесли, а я долго оттирала пятно на полу.

Леон чувствовал, как содрогается Ева в беззвучных рыданиях. Слова утешения не приходили, и он лишь обнял ее крепче и поцеловал в макушку.

— Ну хватит, хватит. Довольно об этом. Не надо так себя мучить.

— Нет, Баджер. Слишком долго все копилось. Слишком долго я все держала в себе. Теперь наконец-то мне есть кому открыться. Я чувствую облегчение, как будто моя кровь очищается от яда. — Она отстранилась и, заглянув в его глаза, увидела боль. — Ох, прости, я такая эгоистка. Даже не подумала, каково тебе это выслушивать. Все, умолкаю.

— Нет. Если тебе от этого легче, продолжай. Нам обоим тяжело, но только так я могу лучше узнать и понять тебя.

— Ты — моя опора.

— Я слушаю.

— Потерпи еще немного. В общем, я осталась одна и почти совсем без денег — они ушли на похороны. Не зная, к кому обратиться, я работала на фабрике, где платили по два шиллинга в день. У Керли был друг, с которым они играли в шахматы. Его жена предложила мне пожить у них. Я отдавала им все, что зарабатывала, помогала присматривать за детьми.

Однажды меня навестила незнакомая женщина, очень элегантная и красивая. Сказала, что была детской подругой моей матери, а потом жизнь развела их. Объяснила, что лишь недавно узнала о постигшем меня несчастье и теперь хочет помочь мне в память о давней дружбе. Она сразу мне понравилась, так что я без колебаний отправилась с ней.

Звали ее миссис Райан, и в Лондоне у нее был очень красивый дом. Она дала мне одежду, выделила комнату. Ко мне стал приходить учитель. Сама миссис Райан дважды в неделю обучала меня этикету. Кроме того, я занималась танцами, музыкой и верховой ездой. У меня даже была своя лошадка, Гиперион. Удивляло только, что миссис Райан уделяла особое внимание немецкому и была в этом вопросе очень требовательна. Преподаватели занимались со мной шесть раз в неделю, по два часа в день. Я читала немецкие газеты и обсуждала их с моими наставниками. Читала труды по истории Германии от времен Римской империи до настоящего времени. Штудировала книги Себастьяна Бранта, Иоганна фон Гете и Ницше. Через год я вполне могла сойти за немку.

Миссис Райан относилась ко мне по-матерински и, как оказалось, много знала о нашей семье. Она часто рассказывала такое, о чем я и не догадывалась. Например, о том, как обманули Керли, о графе фон Мирбахе. О нем мы говорили особенно часто. Миссис Райан считала, что именно он виновен в смерти моего отца. Ни разу еще не увидев графа фон Мирбаха, я уже прониклась ненавистью к нему, и миссис Райан поддерживала это чувство, как поддерживают огонь, не давая пламени ослабнуть и постоянно подбрасывая свежие веточки. Я знала, что она занимает какой-то ответственный пост в правительстве, но долгое время не понимала, чем именно она занимается. Мы много говорили о том, как нам повезло родиться в такой цивилизованной стране, быть подданными благородного монарха и гражданами самой могущественной империи. Миссис Райан внушала мне, что служение королю и отечеству — почетный долг и великая честь. Что каждый обязан готовиться к возможным испытаниям, что патриотизм требует от нас жертв.

Ее слова запали мне в душу. Я работала все усерднее и усерднее. С мужчинами мне встречаться не позволялось, за исключением прислуги и преподавателей, и я долго не сознавала своей красоты, не представляла, что некоторые считают меня неотразимой.

Она вдруг остановилась и, словно спохватившись, покачала головой:

— Извини, Баджер. Это так нескромно с моей стороны.

— Но это правда, — возразил он. — Ты невероятно красива. Пожалуйста, продолжай.

— Красота и уродство — игра случая. Разница между ними только в том, что красота со временем увядает и становится еще одной формой уродства. Я не придаю своей красоте никакого значения, но другие видят только ее. Красота была одной из трех причин, почему выбор пал именно на меня. Вторая причина — моя сообразительность.

— А третья?

— Я претерпела несправедливость и жаждала мести.

— У меня от твоих слов просто мурашки бегут по коже.

— К моему девятнадцатому дню рождения портниха сшила роскошное бальное платье. Когда я примеряла его в первый раз, рядом со мной стояла миссис Райан. Мы вместе смотрели в зеркало. «Ты очень красивая, Ева, — сказала она. — Ты стала такой, какой мы хотели тебя видеть». Прозвучало это как-то грустно… я тогда не обратила внимания, потому что не представляла, какое будущее меня ждет. Потом миссис Райан улыбнулась, и вся ее грусть сразу рассеялась. «У меня для тебя подарок», — добавила она. — Ева рассмеялась. — Странный день рождения получился. Миссис Райан вызвала кеб, и мы поехали в Уайтхолл, где находятся правительственные здания. У одного из них нас встречали четверо мужчин. Я ожидала, что будет много молодых людей, но нет, были только эти четверо, самому младшему из которых перевалило за сорок. Трое в военной форме, все в медалях, звездах — наверно, какие-то генералы. Четвертый, единственный в штатском платье, черном сюртуке с высоким воротом, был очень худой и с виду суровый. Миссис Райан представила его как мистера Брауна.

Мы сели за большой круглый стол посредине комнаты. С потолка над ним свисала громадная люстра, на стенах — огромные картины с изображением батальных сцен. Помню, что одна была посвящена гибели Нельсона на палубе «Виктории» при Трафальгаре, а на другой Веллингтон и его свита наблюдали за атакой наполеоновских гусар при Катр-Бра. На галерее играл оркестр, и офицеры по очереди танцевали со мной. При этом они расспрашивали меня, как преступницу в тюрьме.

Я так нервничала, что растеряла весь аппетит и не помнила, что мы там ели. Слуга налил в бокал шампанского, но миссис Райан предупредила меня, и я не сделала ни глотка. В конце обеда мужчины посовещались о чем-то и, похоже, пришли к какому-то решению. По крайней мере лица у них были довольные. Потом мистер Браун произнес речь о долге и патриотизме. На этом мой праздник и закончился.

Через два дня я снова встретилась с мистером Брауном при менее торжественных обстоятельствах. Разговор состоялся в небольшом душном кабинете, уставленном каталожными шкафчиками. Он сказал, что мне оказана высокая честь, что я избрана для выполнения ответственного и деликатного задания, имеющего непосредственное отношение к обеспечению безопасности нашей любимой родины. Над континентом, мол, собираются тучи новой войны, и вскоре вся Европа будет объята пламенем. Я слушала и не понимала, какое отношение все это имеет ко мне. А потом он произнес имя фон Мирбаха. Сказал, что мне выпал редкий шанс не только послужить королю и империи, но воздать по заслугам тому, кто свел в могилу моего отца. Все, что от меня потребуется, — это добывать информацию, которая имеет жизненное значение для интересов Британии.

Ева снова рассмеялась, на сей раз искренне, легко и непринужденно.

— Представляешь, Баджер? Я была настолько наивна и невинна, что не поняла, как смогу заставить его поделиться со мной секретами Германии. Я спросила об этом мистера Брауна, и он загадочно посмотрел на миссис Райан и ответил: «Если согласитесь, мы вас научим».

— Я ответила, что, конечно же, согласна, но хочу знать, как могу выполнить задание. — Ева оторвалась от Леона, выпрямилась и посмотрела на него своими чудными фиалковыми глазами. — Через год после того, как я подписала этот контракт с дьяволом, они решили, что я готова к предназначенной мне роли. Я узнала об Отто фон Мирбахе все, что только можно знать, за исключением, конечно, тех секретов, которые предстояло из него вытащить. Он уже десять лет не жил с женой, однако о разводе речь не шла, поскольку оба были добрыми католиками. Так что на замужество рассчитывать не приходилось. — Ева невесело рассмеялась. — Через нашего военного атташе при посольстве в Берлине миссис Райан устроила так, что меня пригласили погостить в его охотничьем домике в Вискирхе. Я знала свою роль и сыграла ее, — добавила она сухо, и на ресницах блеснула слезинка. — До встречи с Отто я была невинной девушкой и в прочих отношениях оставалась такой до вчерашнего дня. Вот так, мой дорогой Баджер. Больше я вдаваться в детали не хочу, а если б и хотела, ты вряд ли стал бы меня слушать.

Некоторое время оба молчали. Первой не выдержала Ева.

— Теперь, зная все, ты презираешь меня? — сдавленным голосом спросила она.

— Что бы ты ни сделала в прошлом или будущем, — ответил он, глядя ей в глаза, — ничто не заставит меня презирать тебя. Ты допустила меня в свою душу, и я нашел в ней красоту и благородство. Хочу напомнить, что перед тобой далеко не святой. Как ты сама сказала, мы оба солдаты. Я убивал людей, исполняя приказ, и, как и ты, сделал много такого, чего полагается стыдиться, а не гордиться. Все это не важно. Важно лишь то, что сейчас мы вместе и любим друг друга.

Он протянул руку и смахнул слезинку с ее щеки.

Ева наконец улыбнулась:

— Ты прав. Мы любим друг друга, и у меня есть ты, а у тебя есть я. Все остальное не важно.

Похоронная процессия растянулась на всю Унтер-ден-Линден. Голова ее достигла Бранденбургского дворца, тогда как хвост терялся из виду в конце бульвара. День был серый, ненастный, и столпившиеся на тротуарах люди мокли под дождем. Все молчали, женщины плакали. Единственный барабанщик выбивал похоронный марш. Впереди ехал кавалерийский эскадрон: копыта цокали по мостовой, бледный свет отражался на клинках обнаженных сабель. Ева стояла в первой шеренге. На ней были длинные кожаные перчатки и шляпка с черными страусовыми перьями. Глаза и верхнюю половину лица закрывала черная вуаль.

Перед орудийным лафетом, на котором везли гроб, ехал на черном жеребце сам кайзер Вильгельм Второй — в сияющем островерхом шлеме с золоченым ремешком и черной шинели, полы которой стелились по крупу коня. На лице его застыло скорбное выражение. Огромный гроб был сделан из прозрачного хрусталя, так что все пришедшие проститься с покойным, хорошо видели тело Отто фон Мирбаха, лежащего неподвижно в наряде римского императора с короной из лавровых листьев на голове. Громадные волосатые кулаки сжимали по ассегаю, лезвия которых скрещивались на груди. Изо рта торчала кубинская сигара.

Радость и ощущение свободы переполняли Еву. Кошмар закончился, Отто умер, и ничто не мешало ей вернуться к Леону. Лежа в гробу, мертвый Отто открыл один глаз, посмотрел на Еву и выпустил идеально круглое колечко дыма. Она не удержалась, хихикнула и не смогла остановиться — чистый, как звон колокольчика, смех запрыгал по мрачной Унтер-ден-Линден.

Кайзер Вильгельм повернулся и сурово посмотрел на нее. Потом, подстегнув коня, подъехал к ней, наклонился и твердо произнес:

— Проснись, Ева! Проснись, ты спишь!

— Отто мертв! — ответила она. — Теперь все будет хорошо. Теперь я не нужна им, и они меня отпустят. Я свободна. Все закончилось.

— Проснись, милая.

Кайзер нагнулся еще ниже, взял ее за плечо и тряхнул. Тот факт, что он был императором Германии и не раз встречал ее на дворцовых приемах, никак не мог служить оправданием столь бесцеремонного поведения. Как он смеет называть ее «милой»!

— Я не ваша милая, — церемонно ответила она и села. Леон зажег свечу, и света вполне хватало, чтобы понять — она в хижине на склоне Лонсоньо, а перед ней Леон, и на его лице обеспокоенное выражение. — Отто умер.

— Тебе это приснилось, милая.

— Я видела его, дорогой. Он мертв. — Она ненадолго задумалась. — Даже если это сон, даже если он жив, для меня Отто фон Мирбах мертв. Я не чувствую к нему ненависти. Теперь, когда я нашла тебя, в моем сердце не осталось места для таких чувств, как ненависть, злоба, мстительность.

Ева потянулась к нему, и он принял ее в свои объятия и крепко сжал.

— Мы переплавим эту гадость во что-нибудь светлое и прекрасное.

— Отведи меня к Лусиме, — прошептала она. — Еще когда ты впервые упомянул ее, я почувствовала, что как будто давно ее знаю. У меня такое чувство, будто мы давно знакомы. Мне кажется, что у нее ключи от нашего будущего.

— Мы отправимся к ней сегодня, как только немного рассветет, — пообещал Леон.

Масаи предупредили, что последний участок особенно труден для восхождения, а потому Леон отправил Ишмаэля с грумом к нижнему лагерю с наказом обойти гору и подняться с лошадьми по более удобному, южному склону.

Как только они исчезли за поворотом тропинки, Леон, Ева и оба следопыта продолжили путь к вершине. Идти становилось труднее с каждым шагом. В некоторых местах приходилось протискиваться по узким карнизам над кажущимися бездонными обрывами. Водопад по большей части скрывался за камнями, но пару раз взглядам путников открывалось необычайно величественное зрелище, от которого захватывало дух. Поток грохотал справа и слева, вода падала сплошной сверкающей завесой, оглушающей и ослепляющей. Ноги скользили на мокрых, покрытых слизью камнях.

Солнце достигло зенита, когда они вышли наконец на плато. Маниоро и Лойкот растянулись в тени — передохнуть и подкрепить силы понюшкой табаку. Леон подвел Еву к краю обрыва, где они и сели, болтая ногами над бездной. Подобрав камень размером с кулак, Леон бросил его вниз, и тот пролетел не меньше трехсот футов, прежде чем удариться о скалистую стену и исчезнуть в пенистом водовороте. Некоторое время они сидели молча — любые слова были бы лишними на фоне такой убедительной демонстрации могущества и великолепия природной стихии. Потом их позвал Маниоро, и они, неохотно поднявшись, ушли от бездны.

— Далеко ли маньята Лусимы? — спросил Леон.

— Нет, — ответил Лойкот. — Мы будем там еще до заката.

— Всего лишь легкая прогулочка миль на двадцать или около того, — улыбнулся Леон. — Что ж, идем.

Тропинка давно затерялась в густой чаще, но масаи находили ее без особого труда. На этот раз никто не спешил, и Ева, впервые оказавшаяся в горах, получила прекрасную возможность любоваться новым для нее пейзажем. Роскошная красота свисающих гирляндами цветущих орхидей вызывала у нее восторг, а пронзительные крики сварливых колобусов — улыбку. Однажды все остановились, когда неподалеку пронеслось скрытое деревьями стадо каких-то крупных животных.

— Буйволы, — объяснил Леон, поймав вопросительный взгляд Евы. — Несколько довольно крупных.

Преодолев глубокое ущелье, они оказались на открытом и ровном, как поле для поло, плато, совершенно свободном от какой-либо растительности. У края плато, там, где оно срывалось в обрыв, стояли две большие рыжеватые антилопы с кремовыми полосами на спинах и напоминающими раструбы ушами. Черные, скрученные спиралью рога заканчивались острыми белыми кончиками.

— Какие красавцы! — воскликнула Ева, и антилопы тут же исчезли в лесу. Исчезли, как будто растворились в нем, не потревожив ни единого листочка. — Кто это?

— Бонго. Самые редкие и самые пугливые из здешних животных.

— Раньше я и не представляла, что здесь все так красиво.

— И когда ты сделала это открытие? — рассмеялся Леон.

— Примерно тогда же, когда поняла, что люблю тебя. — Ева тоже рассмеялась. — Не хочу никуда отсюда уезжать. Мы можем остаться здесь на всю жизнь?

— Прекрасная мысль, — рассеянно ответил он.

— В чем дело? — забеспокоилась она.

— В этом!

Леон обвел рукой всю полянку, потом пересек ее, считая шаги и внимательно глядя под ноги. Ева заметила, что трава здесь растет не выше чем по колено. Почувствовав внезапную усталость, она вытерла платком разгоряченное лицо и опустилась на кстати подвернувшийся пенек. На другом краю поляны Леон разговаривал о чем-то с масаи. Похоже, речь шла о необычной поляне. Через пару минут Леон вернулся и сел рядом.

— Ну, что нашел? Золото? Алмазы?

— Лойкот говорит, что во времена его деда Мкуба-Мкуба, великий бог масаи, разгневался на людей и ударом молнии предупредил их о своем гневе. С тех пор на месте, куда попала молния, не растут ни деревья, ни большая трава.

— И ты этому веришь?

— Конечно, нет, — ответил Леон, — но это не важно. Важно то, что Лойкот верит.

— Чем тебя заинтересовала эта поляна?

— Посмотри сама. Она идеально подходит для устройства взлетной полосы. Если проскочить между вон теми деревьями у обрыва, то посадить аэроплан будет не сложнее, чем размазать ложечку меда по свежему тосту.

— Зачем тебе это? — удивилась она.

— Мне нравится летать, но есть одно обстоятельство, которое портит все удовольствие. Поднимаясь в небо, я сразу начинаю думать о том, где сяду. Я взял за привычку отмечать все более или менее пригодные для посадки места. Может, они никогда и не пригодятся, зато, если когда-нибудь понадобится, я почти наверняка отыщу подходящую площадку.

— Думаешь посадить аэроплан на вершине горы? Милый, не слишком ли ты увлекся? Назови хотя бы одну причину, зачем тебе может понадобиться садиться здесь, и получишь поцелуй.

— Поцелуй? Гм, интересное предложение. — Леон стащил шляпу и задумчиво почесал затылок. — Эврика! — воскликнул он и хлопнул себя по лбу. — Может быть, я захочу привезти тебя сюда на пикник с шампанским в наш медовый месяц.

— Какой смышленый мальчик! Получи свой приз.

Стоило продолжить путь, как пошел дождь, но поскольку он был теплый, прятаться не стали. Часом позже дождь прекратился также внезапно, как и начался. Снова выглянуло солнце. Издалека донесся глухой бой больших барабанов.

— Какой тревожный звук. — Ева слегка наклонила голову, прислушиваясь. — Как будто пульс самой Африки. Почему барабаны бьют сейчас, ведь еще не вечер?

Перекинувшись несколькими словами с Маниоро, Леон повернулся к ней.

— Они приветствуют нас.

— Никто ведь не знает, что мы идем.

— Лусима знает.

— Еще одна шутка?

— Нет, не шутка. Она всегда знает, когда мы идем к Лонсоньо. Иногда раньше нас самих.

Барабаны подгоняли, и они прибавили шагу. Солнце уже клонилось к закату и укрывалось за дымчато-красной завесой, когда путники достигли леса и уловили запах костров и животных. Потом стали слышны голоса и мычание коров, а еще немного погодя они увидели круглые крыши хижин и идущих им навстречу веселых людей в красных шуках. Поющая, смеющаяся толпа подхватила их и понесла в маньяту, но, достигнув центральной хижины, отхлынула. Леон и Ева остались одни.

— Она здесь живет? — почему-то шепотом спросила Ева.

— Да. — Он взял ее за руку. — Имей в виду, Лусима склонна к театральным эффектам. Немного выдержит и выйдет.

И тут же, словно в ответ на его слова, шаманка выступила из хижины. Ева вздрогнула от неожиданности.

— Какая она молодая и красивая! Я представляла ее уродливой старухой.

— Приветствую тебя, Мама Лусима. — Леон поклонился.

— И я приветствую тебя, М'бого, сын мой, — ответила Лусима, глядя, однако, не на него, а на Еву. Выдержав паузу, она медленно, с поистине королевской фацией, подошла к гостье и остановилась перед ней. — У тебя глаза цветочного цвета. Я буду называть тебя Maya, что значит «цветок». — Шаманка посмотрела наконец на Леона и кивнула: — Да, М'бого, это она, та, о которой мы с тобой говорили. Ты нашел ее. Это твоя женщина: А теперь передай ей то, что я сказала.

Выслушав перевод, Ева засияла от радости.

— Пожалуйста, Баджер, скажи, что я пришла просить у нее благословения.

Леон исполнил ее просьбу.

— Благословение ты получишь, — пообещала Лусима. — Дитя мое, я вижу, что у тебя нет матери. Ее унесла страшная болезнь.

Улыбка на лице Евы поблекла.

— Ей известно о моей матери, — прошептала она. — Теперь я верю всему, что ты о ней рассказывал.

Протянув руку, Лусима коснулась ее щеки розовой ладонью.

— М'бого мой сын, а ты будешь моей дочерью. Я займу место твоей матери, которая ушла к предкам. И я дам тебе материнское благословение. Может быть, ты все же найдешь счастье, которое так долго от тебя ускользало.

— Ты моя мать, Лусима Мама. Можно мне, как дочери, поцеловать тебя?

Улыбка Лусимы могла бы, наверно, разогнать ночную тьму.

— Такое не в обычае нашего племени, но я знаю, что поцелуем мзунгу выказывают уважение и любовь. Да, дочь, моя, ты можешь поцеловать меня, а я поцелую тебя. — Ева робко шагнула в объятия шаманки. — Ты и пахнешь, как цветок.

— А ты — как земля после дождя, — ответила через Леона Ева.

— Твоя душа поет, но я вижу унижение и усталость. Тебе нужно отдохнуть. Отдохните в хижине, которую мы построили для вас. Может быть здесь, на горе Лонсоньо, твои раны заживут, и к тебе вернется прежняя сила.

Служанки Лусимы отвели их к новой хижине, где пахло дымом сожженных трав и свежим коровьим навозом, которым обмазывали пол. Гостей уже поджидали тушеные цыплята, жареные овощи и маниока, а когда они перекусили, рабыни показали им постель из шкур с вырезанными из дерева подголовниками.

— До вас здесь никто еще не спал. Вы будете первыми. И пусть наша радость от встречи с вами будет и вашей радостью, — сказали служанки и оставили пару в покое.

Утром девушки-рабыни отвели Еву к небольшому озеру, пользоваться которым разрешалось исключительно женщинам. После того как она искупалась, ее волосы украсили цветами, а вместо грязного, рваного платья дали свежую неношеную шуку. Хихикая и осторожно прикасаясь к гостье, словно она была дорогой и хрупкой безделушкой, девушки показали, как подворачивать и носить обновку. Получилось что-то вроде римской тоги. Обуви не дали, и Ева босиком отправилась к большому дереву в центре деревни, под которым ее ждала Лусима. Леон тоже был там, и они втроем позавтракали кислым молоком и кашей из сорго.

Потом разговаривали. Ева и Лусима сидели рядышком, переглядывались, держались за руки и, похоже, понимали друг друга без слов, поскольку общались на каком-то ином, не речевом, уровне. Иногда Леон чувствовал себя лишним.

— Ты долго была одна, — обронила Лусима.

— Да, я слишком долго была одна, — согласилась Ева и, протянув руку, дотронулась до Леона. — Теперь нас двое.

— Одиночество точит душу, как вода камень.

— Скажи, Мама, буду ли я снова одна?

— Хочешь знать, что ждет тебя впереди?

Ева кивнула.

— Твой сын М'бого говорит, что ты можешь заглядывать в будущее.

— М'бого — мужчина, а мужчины всегда стараются все упростить. Будущее не так однозначно. Посмотри! — Ева послушно подняла голову и посмотрела в небо. — Что ты видишь там, мой цветок?

— Вижу облака.

— Какого они цвета? Формы?

— Трудно сказать. И форма, и цвет меняются у меня на глазах.

— Так же и с будущим. У него много форм и оттенков, и оно меняется в зависимости от того, какие ветры дуют в нашей жизни.

— Значит, ты не можешь сказать, что станет со мной и М'бого? — разочарованно, как обманутый ребенок, спросила Ева. Лусима рассмеялась.

— Я этого не говорила. Иногда темные завесы расходятся, и мне удается заглянуть в будущее. Но я не могу увидеть все.

— Пожалуйста, Мама. — Ева сложила руки перед собой в умоляющем жесте. — Загляни в мое будущее и скажи, обретем ли мы с М'бого счастье.

— Мы совсем недолго вместе, и еще плохо знаем друг друга. Может быть, я смогу заглянуть в твое будущее, если загляну в твою душу.

— О, Мама! Я так рада!

— Рада? А если я так тебя полюблю, что не захочу рассказывать о будущем?

— Не понимаю.

— Будущее не всегда хорошо. Если я увижу что-то такое, что опечалит тебя, разве ты пожелаешь это услышать?

— Я хочу только, чтобы ты сказала, что мы с М'бого всегда будем вместе и никогда не расстанемся.

— А если я скажу, что вам не суждено быть вместе, как ты поступишь?

— Я умру.

— Я не хочу, чтобы ты умирала. Ты слишком мила и добра. Если я увижу, что вам суждено расстаться, не лучше ли мне солгать, чтобы ты не умирала?

— Ты ставишь меня перед трудным выбором, Мама.

— Жизнь трудна. Ничего определенного нет. Нужно просто жить, принимая с благодарностью каждый день. — Лусима посмотрела в глаза Еве, увидела в них боль и смягчилась. — Вот что я тебе скажу. Вы будете счастливы вместе, потому что ваши сердца соединены, как два растения. — Она провела ладонью по старой лиане, змеей обвившей древнее дерево. — Видишь? Лиана стала частью дерева. Они поддерживают друг друга. Их невозможно разделить. Вот так же и вы двое.

— Если ты увидишь в будущем опасность, предупредишь нас? Предупредишь, Мама?

Лусима пожала плечами:

— Может быть. Если решу, что знание пойдет вам на пользу. А сейчас… солнце уже достигло полудня. Мы проговорили все утро. Ступайте, дети мои. Воспользуйтесь тем, что есть. Будьте счастливы.

Шли дни. Благодаря заботам и вниманию Лусимы Ева постепенно изжила страхи и неуверенность, и жизнь ее наполнилась счастьем и смыслом, о существовании которых она раньше и не догадывалась.

— Я знала, что мы должны прийти сюда, но до сегодняшнего дня не понимала почему. Эти дни, дни на Лонсоньо, ценнее любых брильянтов. Что бы ни случилось потом, они останутся с нами навсегда, их никто у нас не отнимет, — сказала она Леону.

Прошло пять дней, прежде чем Ишмаэль, сделав полукруг у основания Лонсоньо и поднявшись с лошадьми по южному склону, появился в деревне. Увидев Еву босиком и в шуке, верный слуга пришел в ужас.

— Даме столь благородной и красивой, как вы, не должно уподобляться безбожным дикарям, — упрекнул ее он.

— Шука намного удобнее, — возразила Ева. — К тому же от моей старой одежды остались одни лохмотья.

— По крайней мере теперь вы будете есть человеческую пищу, а не те помои, что предлагают масаи, — решительно заявил Ишмаэль.

Дни летели, словно в чудном сне. Гуляя, как два ребенка, по сказочным рощам Лонсоньо, Леон и Ева потеряли счет времени. И каждая маленькая радость, что дарил им этот щедрый мир — крошечная пташка с ярким хохолком или закованный в панцирь грозный жук-рогач, — все дальше отодвигала заботы и проблемы другого, внешнего мира. Когда Леон только встретил Еву, она прятала свою истинную натуру за маской церемонности, редко улыбалась и почти не смеялась. Теперь же, вдалеке от условностей и опасностей, оставшись наедине с любимым, она отбросила притворство. Улыбки и смех подчеркивали и дополняли ее красоту. Каждый миг вместе был счастьем, каждое мгновение разлуки отзывалось болью. Просыпаясь утром, Ева в первую очередь говорила себе, что Отто умер и никто не знает, где они скрываются. «Мы в безопасности, — повторяла она, — никто и ничто не встанет между нами».

Когда тщательно оберегаемые Ишмаэлем запасы кофе подошли к концу и он с печальным видом сообщил им сию трагическую новость, они только рассмеялись.

— В том нет твоей вины, о возлюбленный Пророка. И этот грех не впишут против твоего имени в золотой книге, — успокоил беднягу Леон.

Тем не менее, удаляясь, Ишмаэль горестно качал головой.

Жители деревни относились к ним с трогательным вниманием и приветствовали неизменной улыбкой. Еве постоянно что-то дарили: то стебель сахарного тростника, то букет диких орхидей, то веер из красочных перьев, то плетеный браслет. И даже Лусима пила из чаши их любви. Каждый день она проводила с ними по несколько часов, делясь своей мудростью и пониманием жизни.

Начались дожди. Лежа по ночам в объятиях друг друга, они слушали монотонный шум воды, перешептывались и тихонько смеялись. Потом дожди прекратились, и Леон понял, что с того дня, как они поднялись на гору по ее северному склону, прошло почти два месяца. Когда он поделился этим наблюдением с Евой, та лишь улыбнулась.

— Зачем ты говоришь мне об этом, Баджер? Пока мы вместе, время ничего не значит. Чем займемся сегодня?

— Лойкот знает одно место на северной стороне, в скалах, неподалеку от водопада царицы Савской, где гнездятся орлы. С давних пор, поколение за поколением, они выводят там свое потомство. Сейчас как раз то время, когда у орлов появляются птенцы. Не хочешь посмотреть?

— О да, Баджер, да! — Ева захлопала в ладоши, как ребенок, которому пообещали праздник по случаю дня рождения. — А на обратном пути можно будет сходить к водопаду и искупаться в его волшебных водах.

— Придется делать большой крюк. Получится целое путешествие в несколько дней.

— Нам ведь некуда спешить.

Им понадобилось три дня, чтобы пересечь гору в самом широком ее месте — путь преграждали глубокие расщелины и густые чащи, к тому же чуть ли не за каждым поворотом поджидали приятные сюрпризы и чудесные открытия. В конце концов они достигли цели и сели на краю обрыва, любуясь плавно проплывающей внизу парой, слушая, как перекликаются орлы друг с другом и с птенцами, наблюдая, как старшие приносят в когтистых лапах добычу — кроликов и даманов, обезьянок и мелких птах.

Только вот само гнездо оставалось невидимым из-за выступа, на котором они сидели.

— Я так хотела посмотреть птенцов, — расстроилась Ева. — Лойкот наверняка знает место, откуда их можно увидеть. Спроси у него, Баджер, хорошо?

Вернувшись к ней после долгого разговора с Лойкотом, Леон покачал головой:

— Он говорит, что гнездо можно увидеть с одной скалы, но путь туда труден и очень опасен.

— Попроси, пусть покажет. Лойкот сам привел нас сюда, пообещав, что мы увидим птенчиков. Дал слово — пусть держит.

Пожав плечами, следопыт провел их по краю обрыва к трещине в скале и, отложив ассегай, полез в нее. Леон, приставив ружье к дереву, втиснулся следом. Ева, подобрав полы шуки, двинулась за ним.

Они спускались по узкой, тесной шахте, света в которой хватало лишь на то, чтобы рассмотреть собственную руку. В конце пути их ждал узкий выход на открытый карниз, расположенный под выступом, на котором они недавно сидели. Тем не менее гнездо по-прежнему оставалось невидимым, зато орлы, заметив чужаков, встревожились и, пролетая мимо, награждали непрошеных гостей злобными взглядами маленьких желтых глаз.

Карниз был узкий, так что передвигаться пришлось, прижавшись спиной к стене, потом вдруг расширился. Шедший первым Лойкот остановился, распластался на камнях, вытянув шею, посмотрел вниз, потом повернулся и с улыбкой поманил Еву. Она осторожно подползла к нему.

— О! Баджер, иди сюда! Посмотри!

Леон лег рядом и положил руку ей на плечи. Прямо под ними, примерно в тридцати футах от карниза, висело вбитое в расщелину сооружение из сухих сучков и веток. Верх был выстелен зеленой травой и тростником, на которых лежали два только что вылупившихся и еще не умеющих держать голову птенца. Пушистые серые тельца плохо вязались с большими клювами, которыми орлята разбили скорлупу яиц.

— Какие они страшненькие! Ты только посмотри — у них глазки пленкой затянуты, — рассмеялась Ева и тут же инстинктивно втянула голову в плечи — над головами у любопытных захлопали сильные крылья. Пара орлов с пронзительными криками и выпущенными когтями устремилась вниз, готовая защищать гнездо и птенцов от посягательств чужаков.

— Не поднимай голову, а то оторвут, — предупредил Леон. — Лежи и не шевелись. Замри. — Все трое вжались в каменистый карниз. Орлы, покружив и убедившись в отсутствии прямой угрозы потомству, постепенно успокоились. Орлица вернулась в гнездо и, подобрав птенцов под себя, покровительственно накрыла их широкими крыльями. Леон и Ева терпеливо ждали. Никто не шевелился. Наконец птицы успокоились совсем и занялись обычными делами, не обращая внимания на распластавшиеся на карнизе человеческие фигуры.

Леон и Ева провели над гнездом остаток дня, наблюдая за великолепными гордыми птицами в их привычной среде и за их обыденными занятиями, и вернулись в свою временную хижину, когда уже смеркалось.

— Никогда не забуду этот день, — прошептала Ева, прижимаясь к Леону под одеялом.

— Каждый день, когда мы вместе, незабываемый.

— Ты ведь не увезешь меня из Африки, правда?

— Здесь наш дом.

— Знаешь, когда я наблюдала за теми чудными крохами, у меня появилось странное чувство.

— У женщин это общий недуг, они все немного клуши, — усмехнулся Леон.

— Скажи, Баджер, у нас будут дети?

— Ты имеешь в виду — прямо сейчас?

— Ну, попрактиковаться не мешает. А ты что думаешь?

— Что думаю? Женщина, да ты гений! Не будем же тратить время на пустую болтовню.

* * *

Возвращение стало чуть ли не праздником для всей маньяты. Мальчишки-пастушки выследили их еще на дальних подступах и сообщили новость в деревню, так что Леона и Еву встречала толпа веселых, поющих и смеющихся людей. Под деревом совета пару дожидалась Лусима. Обняв Еву, она предложила ей сесть справа от себя. Леон, опустившись на табуретку с другой стороны, помогал женщинам объясняться в тех редких случаях, когда не срабатывало интуитивное понимание. В какой-то момент он вдруг остановился на полуслове, поднял голову и принюхался.

— Что это за восхитительный аромат?

Поскольку вопрос не был адресован кому-то в частности, то ответила на него Ева, первой сумевшая определить запах, по которому они так скучали последние дни.

— Кофе! Чудесный, прекрасный кофе! — И действительно, Ишмаэль уже подходил к ним с двумя чашками в одной руке и дымящимся кофейником в другой. На губах его играла улыбка триумфатора. — Ты и впрямь творишь чудеса! — добавила Ева по-французски. — Это единственное, чего мне недоставало для полного счастья.

— Я также привез кое-что из вашей одежды и обуви, чтобы вам не пришлось больше носить тряпки неверных.

Он неодобрительно посмотрел на шуку и поморщился.

В отличие от Евы Леон не обрадовался.

— Ишмаэль, где ты был? — с тревогой спросил он. — Ходил в Перси-Кэмп? Ты ведь оттуда принес кофе и платье для мемсагиб?

— Ндио, бвана, — с гордостью подтвердил Ишмаэль. — Я ездил в лагерь, и на все у меня ушло четыре дня.

— Тебя кто-нибудь видел? Кто был в лагере?

— Только бвана Хенни.

— Ты сказал ему, где мы?

— Да, он спросил, и я ответил. — Лишь теперь Ишмаэль заметил, что хозяин не разделяет его радости. — Я сделал что-то не так, эфенди?

Леон отвернулся и сжал кулаки, с трудом удерживая рвущуюся наружу злость, а когда снова посмотрел на Ишмаэля, его лицо походило на маску.

— Ты сделал так, как считал правильным. Кофе отличный. Впрочем, у тебя другого и не бывает.

Ишмаэль слишком хорошо знал господина, чтобы поверить словам, а потому, еще не понимая, чем провинился, поспешил вернуться в хижину.

Ева посмотрела на Леона. Пальцы ее сплелись на колене, кровь отхлынула от лица, глаза потемнели от тревоги, но голос еще остался спокойным.

— Случилось что-то плохое, да?

— Нам больше нельзя здесь оставаться, — хмуро ответил он и посмотрел на запад, где солнце висело над горизонтом. — Выйти следовало бы прямо сейчас, но уже поздно. Не хочу спускаться в темноте. Подождем до первого света.

— В чем дело, Баджер? — Она взяла его за руку.

— Пока мы ходили к орлиному гнездовью, Ишмаэль наведался в Перси-Кэмп за припасами. Встретил там Хенни Дюрана и рассказал, где мы.

— Хенни наш друг, разве нет? Он не сделает нам ничего плохого.

— Умышленно — нет, но Хенни не понимает ситуации. Мы не можем рисковать. Если граф жив, он явится за тобой.

— Отто мертв, дорогой.

— Тебе снилось, что он умер. Мы не знаем этого наверняка. К тому же остались еще и другие, твои хозяева в Уайтхолле. Просто так они тебя не отпустят. Нужно уходить. Бежать.

— Куда?

— Если сумеем добраться до аэроплана, то улетим в Дар-эс-Салам. Оттуда на пароходе можно уплыть в Южную Африку или Австралию. Сменим имена, и нас никто не найдет — мы просто исчезнем.

— У нас нет денег.

— Деньги есть. Перси оставил мне вполне достаточно. Ты со мной?

— Конечно, — нисколько не колеблясь, ответила Ева. — Отныне куда бы ты ни пошел, я всегда с тобой.

Леон улыбнулся ей и повернулся к Лусиме:

— Мама, нам нужно уходить.

— Да, — ничуть не удивившись, согласилась шаманка. — Я знала, что вам придется уйти, но не сказала. Не смогла.

Ева поняла ее без перевода.

— Ты заглянула за занавес? — спросила она.

Лусима кивнула.

— Можешь сказать, что увидела?

— Только краешек будущего. И в том, что я увидела, мой цветок, хорошего мало.

— Все равно я хочу знать. Может быть, то, что ты скажешь, откроет нам путь к спасению.

Лусима вздохнула:

— Как хочешь. Я тебя предупредила.

Она хлопнула в ладоши, и к ней подбежали девушки-рабыни. Шаманка отдала распоряжения, и девушки помчались к ее хижине. Когда они вернулись со всем необходимым для проведения ритуала, солнце уже село и сумерки быстро отступали перед надвигающейся ночью. Служанки развели небольшой костер. Лусима развязала кожаный мешочек, достала щепотку сушеной травы и, бормоча заклинания, бросила в огонь. Пламя подхватило ее на лету и проглотило мгновенно, оставив только облачко едкого дыма. Одна из девушек поставила на огонь глиняный горшок, наполненный до краев какой-то жидкостью. Огненные языки отражались в ней, как в зеркале.

Лусима подозвала Еву и Леона.

— Подойдите, сядьте рядом.

Втроем они устроились вокруг костра. Взяв костяную чашку, шаманка зачерпнула в горшке и протянула чашку Еве.

— Пейте.

Они отхлебнули по глотку горького варева. Лусима допила остаток.

— Смотрите в зеркало.

Они послушно склонились над горшком, но увидели на волнующейся поверхности только собственные колышущиеся образы. Жидкость забулькала, закипела, и Лусима, вглядываясь в змеящиеся клубы пара, принялась бормотать свои заклинания. Наконец, не отрывая глаз от горшка, она заговорила резким от напряжения голосом:

— Есть два врага, мужчина и женщина. Оба стремятся разорвать соединяющую вас цепь любви.

Ева приглушенно вскрикнула, словно от боли, и тут же умолкла.

— Я вижу женщину с серебряной полосой на голове.

— Миссис Райан, — прошептала Ева, когда Леон перевел слова Лусимы. — У нее надо лбом седая прядь.

— У мужчины только одна рука.

Они переглянулись. Леон покачал головой:

— Я такого не знаю. Скажи, Мама, эти два врага… достигнут ли они своей цели?

Лусима тяжело застонала.

— Больше я не вижу. Дым и пламя застилают небо. Весь мир горит. Большая серебряная рыба плывет над пламенем… она несет надежду и богатство…

— Что это за рыба, Мама? — спросил Леон.

— Пожалуйста, объясни нам свое видение! — попросила Ева, но пелена уже спала с глаз шаманки, взгляд ее прояснился.

— Больше ничего нет. — Лусима покачала головой. — Я предупреждала тебя, мой цветок, в будущем мало такого, что ты хотела бы услышать. — Она протянула руку и одним движением опрокинула горшок, содержимое которого с шипением обратилось в белый клуб пара. — Ступайте и отдохните. Эта ночь — ваша последняя на Лонсоньо. Если вы и вернетесь сюда, то очень и очень не скоро.

Перед тем как лечь, Леон распорядился заранее приготовить все необходимое, чтобы выступить с первым светом.

Ночь прошла спокойно, но, едва проснувшись, они инстинктивно потянулись друг к другу, словно ощущая приближение некоей неопределенной опасности. Оживающий лес наполнился хором птичьих голосов, приветствующих наступление нового дня, сквозь щели в стенах протек сереющий рассвет, однако утренний порыв страсти, подхвативший Леона и Еву, не принес ни радости, ни облегчения. В то утро они предавались любви с каким-то отчаянным исступлением, и, когда буря промчалась, еще долго лежали в объятиях друг друга, мокрые от пота, дрожащие, опустошенные.

— Пора, любимая, — первым прошептал Леон. — Давай одеваться.

Натянув штаны и рубашку, он подошел к двери, толкнул ее, вышел, пригнувшись, выпрямился и огляделся. Со всех сторон его окружал черный лес. На темном бархате неба еще сияла утренняя звезда. Бледный, будто разведенный, свет скупо проливался над восточным горизонтом. Ева вышла следом и тоже остановилась. Леон обнял ее и вдруг увидел людей. Поначалу он принял их за своих.

Люди ждали в темноте на опушке леса и теперь вышли из тени. Их было семеро, пять аскари и два офицера. Все в хаки, солдаты с винтовками за плечами, офицеры с револьверами в кобурах. Тот, что шел впереди, остановился и, словно не заметив Леона, козырнул Еве.

— Как вы нас нашли, дядя Пенрод? Кто-то вел наблюдение за лагерем и проследил за Ишмаэлем?

— Разумеется, — кивнул бригадир и повернулся к Еве: — Доброе утро, дорогая. У меня для вас сообщение из Лондона. От миссис Райан и мистера Брауна.

— Нет! — Ева в ужасе попятилась. — Нет! Отто мертв. Все кончено.

— Ошибаетесь. Граф Отто фон Мирбах не умер. Хотя и был на волосок от смерти. Чтобы не допустить распространения газовой гангрены, пришлось ампутировать левую руку. В течение долгого времени граф оставался фактически в невменяемом состоянии. Натура оказалась крепче недуга. Он, конечно, еще слаб, но уже спрашивал о вас, так что мне пришлось выворачиваться и сочинять, объясняя ваше отсутствие. Думаю, он действительно вас любит. Так или иначе, я пришел сюда, чтобы вернуть вас ему и чтобы вы смогли довести до конца начатое.

Сделав шаг вперед, Леон встал между ними.

— Ева не вернется. Мы любим друг друга и собираемся пожениться при первой возможности.

— Лейтенант Кортни, позвольте напомнить, что я остаюсь вашим командиром и вам положено обращаться ко мне соответственно, «сэр» или «генерал». А теперь отойдите.

— Нет, сэр, не отойду. Я не позволю вам забрать ее, — заявил Леон, набычившись.

— Капитан! — бросил Пенрод через плечо, и из-за спины его выскочил щегольски одетый офицер.

— Сэр?

Голос был знакомый, но в полумраке Леон не сразу узнал Эдди Робертса, верного прихвостня Лягушонка Снелла.

— Арестуйте этого человека, — распорядился Пенрод, и в лице его не дрогнул ни один мускул. — В случае сопротивления стреляйте в колено.

— Есть, сэр! — радостно прокричал Эдди, вытаскивая из кобуры «уэбли».

Леон шагнул к нему, и Эдди торопливо взвел курок и поднял оружие. Прежде чем он успел прицелиться, Ева выбежала из-за спины Леона и встала между мужчинами, раскинув руки. Теперь дуло револьвера смотрело ей в грудь.

— Не стрелять! — рявкнул Пенрод. — Ради Бога, не пораньте женщину.

Эдди неохотно опустил револьвер.

Ева повернулась к Пенроду:

— Что вам нужно от меня, генерал?

Она была бледна, как снег, голос звучал сдержанно и сухо.

— Несколько минут вашего драгоценного времени.

Пенрод взял ее за локоть, чтобы отвести в сторонку, но Леон снова встал на его пути.

— Не ходи с ним, Ева. Не слушай его. Он снова тебя обманет.

Ева оглянулась, и он увидел ее погасшие глаза. Она снова ушла туда, куда никто больше последовать за ней не мог. Даже тот, кто любил.

— Ева! Останься со мной, милая!

Будто не слыша его, она покорно пошла за Пенродом к обрыву. О чем они говорили, Леон не слышал. Генерал навис над ней, как скала; Ева рядом с ним казалась провинившимся ребенком. В какой-то момент она подняла голову и робко посмотрела на него, а Пенрод мягко встряхнул ее, взяв за плечи. Леон едва сдерживался. Неужели он не может защитить любимую? Неужели никогда больше не заключит ее в объятия, не приласкает…

— Ну давай, Кортни, давай! — подзуживал Эдди Робертс. — Сделай что-нибудь. Дай мне повод. Прошлый раз отвертелся, теперь не получится. — Держа палец на спусковом крючке, он целился в правое колено арестованного. — Давай же, гаденыш! Дернись, и я с удовольствием отстрелю тебе ногу.

Леон понимал, что Эдди не шутит, а потому лишь скрипел зубами да сжимал до боли кулаки. Ева смиренно смотрела на внушающего ей что-то Пенрода, время от времени безвольно кивая, тогда как генерал пускал в ход весь свой богатый арсенал убеждения. В конце концов она кивнула, признавая поражение. Генерал обнял ее за плечи и повел назад, туда, где под дулом револьвера стоял Леон. Она не взглянула на него, и лицо ее осталось бесстрастным, словно застывшим.

— Капитан Робертс!

Пенрод тоже не смотрел на племянника.

— Сэр?

— Наденьте на арестованного наручники.

Эдди снял висевшие на ремне стальные наручники и защелкнул их на запястьях Леона.

— Держите его здесь. Ничего лишнего, если сам не нарвется. Оставайтесь на горе до получения моего приказа. Потом доставите в Найроби и поместите под домашний арест. Проследите, чтобы ни с кем не разговаривал. Приведете прямо ко мне.

— Слушаюсь, сэр!

— Идемте, дорогая. — Он повернулся к Еве. — У нас впереди долгий путь.

Они направились к солдатам, державшим под уздцы лошадей.

— Не уходи, Ева! — крикнул Леон треснутым от отчаяния голосом. — Не оставляй меня. Пожалуйста, милая.

Она обернулась и посмотрела на него безжизненными, словно затянутыми матовой дымкой глазами.

— Мы были детьми, глупыми детьми. Верили в придуманный мир. Игры кончились. Мне нужно идти. Прощай, Леон.

— Боже! — застонал он. — Разве ты не любишь меня больше?

— Нет, Леон, не люблю. У меня есть только долг.

Она отвернулась, и Леон не знал, что ее сердце рвется на части, а губы горят от лжи.

Едва генерал Баллантайн и Ева скрылись из виду, как Эдди Робертс приказал аскари отвести арестованного в хижину и посадить у центрального столба, поддерживающего крышу. Потом он снял наручники с запястий Леона и надел их ему на лодыжки, так что столб оказался между ногами.

— Я с тобой рисковать не собираюсь. Ты ж ловкач известный, умеешь выворачиваться.

Эдди садистски ухмыльнулся.

Ишмаэлю было позволено раз в день заходить в хижину, чтобы покормить арестованного и вынести помойное ведро. Все остальное время Леону приходилось сидеть в ожидании посыльного от Пенрода. Тот прибыл через несколько дней с запиской на желтом бланке. Наручники сняли, Леона вывели из хижины и посадили в седло. Стальные кольца так натерли лодыжки, что он едва передвигал ноги. Тем не менее капитан Робертс приказал связать их под брюхом лошади.

Это путешествие по Рифтовой долине, от Лонсоньо до железной дороги, оставило не самые лучшие впечатления. Ехавший позади Эдди время от времени подгонял лошадку Леона, та срывалась на рысь, и несчастный всадник прыгал у нее на спине, рискуя вот-вот свалиться.

Когда два аскари буквально втащили арестованного в кабинет главнокомандующего, тот пришел в ярость и, выйдя из-за стола, помог усадить племянника на стул.

— Я тут ни при чем, — сказал он, и это прозвучало почти извинением.

— Все в порядке, сэр. Полагаю, у вас не оставалось другого варианта, как только связать меня.

— Сам напросился, — согласился Пенрод. — Еще повезло, что я не пристрелил тебя на месте. Признаюсь, такая мысль у меня мелькала.

— Где Ева, дядя?

— Скорее всего где-то в районе Суэцкого канала, на пути в Берлин. Я послал за тобой только после того, как пароход вышел из Момбасы. — Генерал вздохнул, и выражение его лица смягчилось. — Теперь, мой мальчик, это дело тебя больше не касается. Вообще-то я оказал тебе большую услугу: привел в чувство и избавил от беды.

— Может быть, вы и правы, сэр, да только не могу сказать, что преисполнен благодарности.

— Сейчас — нет, но потом, попозже, еще поблагодаришь. Она шпионка, ты об этом знал? Беспринципная, продажная.

— Нет, сэр, она — британский агент. Красивая молодая женщина, смелая и отважная, многое сделавшая для вас и Британии.

— Для таких женщин есть одно слово.

— Сэр, если вы произнесете это слово вслух, я за себя не отвечаю. И тогда вам уж точно придется меня расстрелять.

— Ты идиот, Леон Кортни, глупый влюбленный щенок, неспособный рационально мыслить.

Генерал потянулся за висевшим на спинке стула мундиром, и только тогда Леон заметил на плечах скрещенные мечи и три звездочки.

— Если вы закончили, сэр, то позвольте поздравить с производством в генерал-майоры. Такой взлет…

Предложение мира не осталось незамеченным. Напряжение ушло.

— Ладно, не будем поминать прошлое. Я зла не держу. Мы все делаем то, что нам положено. А за поздравление спасибо. Последние новости слышал? Пока вы там расслаблялись на лоне природы, какой-то сумасшедший серб застрелил эрцгерцога Франца Фердинанда. Австро-Венгрия предъявила Сербии ультиматум. Одно за другим. Короче, половина Европы в состоянии войны, и кайзер Вильгельм вот-вот тоже в нее вступит. Все точь-в-точь, как я и предвидел. Полномасштабная война. — Он похлопал по карманам, достал портсигар и закурил. — Элленби — я воевал с ним против буров — командует сейчас египетской армией. Они готовы выступить в Месопотамию, и мне предложено стать во главе кавалерии. На следующей неделе отплываю в Каир. Несколько дней проведу дома, так что твоя тетя будет довольна.

— Передайте ей, сэр, мои наилучшие пожелания. А кто сменит вас здесь, в Найроби?

— Для тебя есть хорошая новость. Твой старый приятель. Лягушонок Снелл, получил звание полковника и принимает у меня дела. — Заметив кислое выражение на лице племянника, генерал поспешил его успокоить. — Да, знаю, что ты думаешь. Но я до отъезда сделаю для тебя еще одно доброе дело. Хью Деламер набирает отряд добровольцев независимо от КАС. Я перевел тебя из резерва к нему. Будешь офицером по связи и разведке. Хью рассчитывает, что ты проведешь для него воздушную рекогносцировку. Я ввел его в курс дел, так что от Снелла он тебя защитит.

— Очень хорошо. Только есть одна маленькая проблема с воздушной рекогносцировкой — у меня нет аэроплана.

— Аэроплан у тебя появится, как только кайзер Вильгельм объявит войну. Вернее, два аэроплана. Хью Деламер выписал пилота с морской базы в Момбасе и отправил в Перси-Кэмп, чтобы он привел сюда «Шмеля». Так что сейчас обе птички Мирбаха стоят в ангаре возле площадки для гольфа.

— Боюсь, не совсем понимаю. Разве он не забрал их с собой, когда отплыл в Германию?

— Нет. Оставил с ними своего механика, Густава Килмера. В случае объявления войны машины становятся собственностью противника. Килмера мы отправим в концлагерь, а аэропланы экспроприируем.

— И впрямь хорошая новость. Я, признаться, так пристрастился летать, что и представить не мог, как буду без этого. Вот освобожусь и сразу отправлюсь в Тандала-Кэмп — посмотреть, чем там занимались Макс Розенталь и Хенни Дюран в мое отсутствие. А потом проверю, в каком состоянии аэроплан.

— Послушай, Дюрана ты в Тандале не найдешь. Уплыл в Германию с фон Мирбахом.

— Господи, — искренне удивился Леон. — И с чего бы он это?

— Похоже, приглянулся немцу. В общем, его здесь нет. А в следующую пятницу и меня не будет. Надеюсь, проститься придешь?

— Можете не сомневаться, сэр. Такого события я ни за что не пропущу.

— Это в каком еще смысле? — Пенрод поднялся. — Ладно, можешь идти.

— Последний вопрос, сэр, если позволите.

— Валяй, спрашивай. Только я уже догадываюсь, о чем спросишь, так что ничего не обещаю.

— Вы каким-то образом обмениваетесь сообщениями с Евой Барри, пока она в Германии?

— С Евой Барри? Это ее настоящее имя? Так и думал, что фон Вельберг лишь для прикрытия. Вижу, ты знаешь ее лучше, чем я. Только не ищи в моих словах двойной смысл.

— Вы не ответили на мой вопрос, генерал.

— Неужели? Разве не ответил? Ну, пусть оно так и остается.

Приехав в Тандалу, Леон первым делом заглянул в палатку Макса Розенталя. Тот складывал вещи в дорожный мешок.

— Уходишь от нас, Макс?

— Местные настроены против таких, как я. Того и гляди начнутся погромы. Не хочу провести всю войну в британском концлагере. В общем, отправляюсь к германской границе.

— Мудрое решение, — согласился Леон. — Думаю, здесь скоро многое переменится. Собираюсь на поле, хочу поговорить с Густавом насчет аэропланов. Если задержишься до утра, я, может быть, подброшу тебя к Аруше.

Он вернулся в Найроби ближе к сумеркам, но на главной улице царило непривычное оживление, и пришлось протискиваться между повозками, на которых в город прибыли поселенцы с дальних ферм. По колонии расползся слух, что фон Леттов-Форбек сосредоточил на границе ударную группировку и готов выступить маршем на Найроби, разоряя и сжигая по пути подвернувшиеся хозяйства. На плацу у штаба КАС солдаты генерал-майора Баллантайна спешно ставили палатки для размещения беженцев. Женщины и дети осваивались на новом месте, тогда как мужчины подтягивались к сборному пункту в помещении банка «Барклайз», где лорд Деламер формировал из волонтеров полк легкой кавалерии.

Проезжая мимо, Леон обратил внимание на несколько собравшихся в стороне от пыльной улицы групп добровольцев, пылко обсуждавших перспективы надвигающейся войны и ее возможное влияние на жизнь колонии. Неподалеку стояли оседланные лошади. Большинство волонтеров были вооружены охотничьими ружьями и горели желанием поскорее выступить против Леттов-Форбека и его аскари. Леон покачал головой. Глупцы. Думают, война — это что-то вроде большой охоты на цесарок. И никому, похоже, не приходит в голову, что немцы будут стрелять в ответ.

Какой-то человек выбежал из телеграфной станции напротив банка, размахивая над головой бумажкой.

— Сообщение из Лондона! Сообщение из Лондона! Началось! — прокричал он. — Кайзер Билл объявил войну Британии и всей империи! По местам, парни, нас слава ждет!

Отовсюду послышались восторженные крики. Мужчины потрясали бутылками. «Чтоб ему сдохнуть!» — орали тут и там.

В толпе преимущественно знакомых лиц мелькнула физиономия Бобби Сэмпсона. Леон собрался было спешиться и составить компанию старому приятелю, как вдруг вспомнил про Густава. Как поведет себя немец теперь, когда война стала фактом? Какие инструкции оставил ему на такой случай предусмотрительный граф Отто?

Леон развернул лошадь к площадке для поло.

Когда он добрался туда, уже совсем стемнело. Днем прошел дождик, так что земля была мягкая и приглушала стук копыт. За брезентовыми стенами ангара горел огонь. Сначала Леон подумал, что кто-то ходит внутри с фонарем, но свет был слишком яркий, живой и вдобавок мигал.

Пожар!

Предчувствие не обмануло. Он соскочил на землю, бесшумно подбежал к двери и остановился на секунду, оценивая ситуацию. Источником света был факел, который Густав держал высоко в руке. Оба аэроплана стояли на своих обычных местах, хвостом к хвосту, в противоположных концах ангара. Для каждого предусматривалась отдельная дверь, что позволяло вкатывать или выкатывать одну машину, не трогая другую.

Густав уже порубил деревянные контейнеры, в которых аэропланы прибыли из Германии, и сложил под фюзеляжем «Шмеля» пирамидку из досок. Занятый подготовкой поджога, он не замечал стоявшего за спиной Леона. В правой руке механик держал факел, в левой — бутылку шнапса. Слегка покачиваясь, он произносил прощальную речь.

— Такого трудного поручения у меня еще не было. Вы — плод моего ума. Вы — творение моих рук. Мне знакома каждая черточка ваших чудных тел. Я построил вас собственными руками. Я трудился над вами долгими днями и ночами. Вы — памятник моему гению. Вы… — Густав шмыгнул носом, приложился к бутылке и громко икнул. — И вот теперь я должен уничтожить вас. Часть меня умрет с вами. Жизнь моя без вас, — как пепел от костра. Лучше бы мне самому сгореть с вами. — Он бросил факел в дровяную пирамидку, не рассчитал, и тот, пролетев выше, ударился о пропеллер, отскочил, разбрасывая искры, упал и откатился назад. Немец с проклятием наклонился.

И тогда Леон прыгнул. Прыгнул и врезался в Густава в тот самый момент, когда механик дотянулся до факела. Немец рухнул, выронив бутылку, но удивительным образом удержав факел.

С поразительным для человека внушительных размеров проворством Густав перекатился на колени и с ненавистью уставился на противника.

— Будешь мешать — убью!

Он снова швырнул факел — на сей раз удачно. Леон подозревал, что доски облиты керосином, однако взрыва не последовало. Только бы успеть… Он рванулся к пирамиде, однако перед ним выросла покачивающаяся гора. Немец расставил руки, прикрывая фланги, но Леон выбрал для удара центральное направление и, врезавшись в противника, со всей силы пнул коленом в пах. Густав с воплем подался назад, зажав ушибленное место обеими руками. Оттолкнув его плечом, Леон проскочил под фюзеляж и отбросил факел к дверям.

Механик прыгнул ему на спину и обхватил рукой за шею. Оседлав Леона, как лошадь, сдавив ребра коленями, немец усилил нажим, явно намереваясь задушить врага.

Дышать становилось все труднее, в глазах темнело. Прямо перед ним, на уровне головы, застыла в неподвижности лопасть воздушного винта. Изготовленная из ламинированного дерева, она была обшита по кромке металлом. Резко развернувшись, Леон откинулся назад. Острая как нож лопасть до кости рассекла кожу на голове немца. Хватка ослабла, и Леон выскользнул из смертельного захвата. Оглушенный ударом, Густав едва стоял на ногах. Из глубокой раны обильно шла кровь. Не давая немцу опомниться, Леон врезал кулаком в челюсть. Механик всплеснул руками и грохнулся на спину.

Леон воспользовался паузой, чтобы отдышаться и оглядеться. Факел не потух, но ничего горючего рядом не было, и огонь медленно умирал. Зато пламя под фюзеляжем постепенно разгоралось и уже лезло по пирамидке вверх, к корпусу аэроплана. Медлить было нельзя. Схватив пару охваченных огнем досок, Леон подбежал к двери и выбросил их наружу. Вернувшись, наклонился за факелом и, услышав, как что-то просвистело над головой, обернулся.

Придя в себя, Густав вооружился восьмифутовым молотом на длинной рукоятке, лежавшим на верстаке у стены, и, если бы Леон не нагнулся, раскроил бы ему череп. Промахнувшись, немец потерял равновесие, и Леон крепко, по-медвежьи обхватил его обеими руками и прижал к себе. Пару минут они топтались на месте, как неуклюжие танцоры, пытаясь оторвать противника от пола или сбить подсечкой с ног.

Преимущество в росте не давало Леону перевеса, потому что Густав не уступал ни в массе, ни в физической силе — его тело состояло, казалось, из одних мускулов, закаленных годами тяжелого труда. Другой на месте немца давно бы сломался, но с механиком дело обстояло наоборот — сопротивление только крепло, а полученные раны подстегивали организм выбрасывать в кровь все больше адреналина. При этом Густаву удавалось теснить Леона к двери. В какой-то момент механик изловчился и ногой отшвырнул факел под фюзеляж аэроплана. Ангар наполнился дымом и запахом гари.

Словно обезумевший от ярости леопард, Леон собрал оставшиеся силы и провел подсечку. Так и не разжав объятий, противники рухнули на пол — немец оказался снизу, англичанин сверху. Леон вскочил первым и сразу бросился к аэроплану. Пламя уже перекинулось с факела на две доски, ему удалось вытащить их из кучи и отбросить подальше. На большее времени не хватило — Густав перешел в наступление. Размахивая перед собой молотом, он заставил Леона отступить. Двигался немец тяжело, дышал хрипло, рубашка почернела от крови, но он как будто не замечал боли. Молот на длинной ручке летал справа налево с четкостью метронома.

Леон понял, что проиграл, когда уперся спиной в стену. Густав загнал его в угол ангара и готовился прикончить одним ударом. Пространства для маневра не оставалось. Леон посмотрел механику в глаза, пытаясь воздействовать на него силой взгляда, но шнапс и боль уже обратили немца в зверя. В налитых кровью зрачках он не нашел ни узнавания, ни милосердия.

И вдруг…

Пылавший в глазах огонь безумной ярости потух, в них мелькнуло изумление, рот открылся, но вместо слов из него хлынула густая, яркая кровь. Молот выскользнул из пальцев и, кувыркнувшись, полетел на землю. Густав опустил взгляд…

Прямо из середины груди торчал наконечник масайского ассегая. Словно не веря собственным глазам, он ошарашенно покачал головой. В следующий момент колени его подломились. Немец еще падал, а Маниоро уже вырвал копье. Механик рухнул на спину, и из раны ударил фонтанчик крови. Больше сердце не билось.

Леон уставился на Маниоро. Последний раз они виделись на горе Лонсоньо почти неделю назад. Каким образом Маниоро оказался здесь, да еще в самый нужный момент? Найти ответ он не успел — из-за спины Маниоро выступил Лойкот и, прежде чем Леон успел остановить его, всадил копье в бездыханное тело.

Он едва не застонал от ужаса. Что теперь будет? Каковы бы ни были обстоятельства, они убили белого. Наказание за это есть только одно — петля висельника. Администрация колонии не вправе потворствовать такого рода чудовищным преступлениям в стране, где на одного белого приходится пятьдесят местных. Оставить без последствий убийство белого значило бы установить серьезный, чреватый опасными последствиями прецедент. Мысли отчаянно метались в поисках выхода.

— Как вы попали сюда? — спросил Леон, переводя взгляд с одного масаи на другого.

— Когда солдаты увели тебя с горы, мы последовали за вами.

— Маниоро, я обязан тебе жизнью. Если бы не ты, Була Матари наверняка убил бы меня. Но ты ведь знаешь, что будет, если тебя схватит полиция?

— Не важно, — с гордым достоинством ответил Маниоро. — Пусть делают со мной что хотят. Ты мой брат. Не мог я стоять и смотреть, как тебя убивают.

— Кто-нибудь еще знает, что вы в Найроби? — Они покачали головами. — Хорошо. Тогда поспешим.

Тело немца быстро завернули во взятый со склада брезент. К ногам привязали пятидесятифунтовый коленчатый вал. Обмотали пеньковой веревкой. Загрузили в бомбовый отсек «Бабочки». Потом быстренько прибрались в ангаре, уничтожив все следы пожара, драки и убийства. Пирамидку под фюзеляжем разобрали, доски перетащили к клубу, где и сложили в поленницу. Кровавые пятна забросали свежей землей, утрамбовали, а сверху полили машинным маслом — для маскировки. Если кто-то и начнет задавать вопросы насчет Густава, объяснить его исчезновение будет несложно: механик сбежал, чтобы не попасть в концлагерь.

Еще раз проверив, все ли сделано и все ли улики уничтожены, они выкатили «Бабочку» из ангара, и Леон забрался в кабину. Масаи встали у пропеллеров. Внезапно оба напряглись — из темноты долетел стук копыт. Кто-то мчался во весь опор.

— Если полиция, — пробормотал Леон, — меня ждут серьезные неприятности — от мертвеца на борту уже не избавиться.

Он затаил дыхание и тут же с облегчением выдохнул — вылетевший из ночи Макс Розенталь соскочил на землю и подбежал к аэроплану. За спиной у него висел большой, плотно набитый рюкзак.

— Вы обещали помочь. — Макс оглянулся, словно опасаясь погони. — На плацу только что расстреляли трех немцев. Их объявили шпионами. Мистер Кортни, вы ведь знаете, я не шпион.

— Не беспокойся, я тебя вывезу. Залезай в кабину!

Двигатели заработали. Масаи тоже забрались в кабину. Разбежавшись по полю, «Бабочка» оторвалась от земли и повернула на юг, в сторону границы с Германской Восточной Африкой. Через три часа полета впереди открылось озеро Натрон. Залитая серебристым лунным светом, его поверхность казалась огромным сверкающим зеркалом. Опустившись пониже и едва не касаясь колесами тихой глади, Леон потянул рычаг, открывающий бомбовый люк, и, перегнувшись через бортик, увидел, как завернутый в брезент труп падает в воду и исчезает под фонтаном белой пены. Поднявшись выше, он сделал круг, желая убедиться, что опасный груз не всплыл. Пена опала, круги разошлись, и озеро снова погрузилось в спокойный сон.

Леон развернул «Бабочку» к восточному берегу. Озеро Натрон лежит на границе между колониями, британской и германской. В сухой сезон вода отступает, обнажая белые от соли берега. На такой вот берег Леон и собирался посадить аэроплан. Оставалось только определить на который. Выбрав тот, что подлиннее, он начал осторожно снижаться. Вот «Бабочка» коснулась колесами жесткой, казавшейся прочной поверхности, побежала, и… сердце екнуло — колеса проломили-таки спрессованный слой соли и ушли в мягкий грунт. Аэроплан остановился так резко, что всех бросило вперед. К счастью, благодаря ремням никто не пострадал.

Леон заглушил двигатели и спустился на берег. Остальные последовали за ним. Беглый осмотр не выявил механических повреждений фюзеляжа и шасси, но колеса прочно застряли в вязкой трясине. Леон обошел аэроплан. Им просто не повезло — протянули бы еще футов пятьдесят, и посадка прошла бы без проблем. Рассчитывать на то, что они вчетвером вытянут тяжелую машину из топи и вручную откатят на такое расстояние, не приходилось.

— Где мы, Маниоро?

Масаи коротко посовещались.

— Мы на земле Була Матари. До границы полдня пути.

— А немцы поблизости есть?

Маниоро покачал головой.

— Ближайший пост в Лонгидо. — Он указал на юго-восток. — Для солдат больше дня пути.

— А есть ли здесь деревни, где мы могли бы получить помощь?

— Ндио, М'бого. В часе ходьбы от озера большая деревня рыболовов.

— Волы у них найдутся?

Маниоро снова посовещался с Лойкотом. Оба закивали.

— Да, деревня большая, и вождь — человек богатый. У него много волов.

— Тогда, братья, ступайте к нему и скажите, что он станет еще богаче, если приведет сюда волов и вытащит нас из трясины. И пусть захватит веревки.

Масаи ушли. Леон и Макс остались в кабине, но поспать не получилось из-за москитов. Уже светало, когда издалека долетели голоса и рев животных. По берегу в направлении аэроплана шла большая толпа. Впереди бежал Маниоро. Леон выпрыгнул из кабины и поспешил ему навстречу.

— Я привел целое стадо волов, — с гордостью сообщил масаи.

— Ты молодец. Отлично. А веревки у них нашлись?

Маниоро погрустнел.

— Только короткие кожаные постромки. До нашей индеге их не хватит, — с тяжелым вздохом сказал он и даже попытался горестно покачать головой, но хитреца выдал блеск в глазах.

— Конечно же, такой мудрец, как ты, что-то да придумал, а? У тебя ведь есть запасной план?

Улыбка Маниоро могла бы затмить солнце, выйди оно из-за горизонта.

— Так что же ты принес, брат?

— Рыболовные сети! — воскликнул Маниоро и, не сумев сдержать радости, звонко рассмеялся.

— Хорошая шутка.

— Не шутка. — Масаи едва держался на ногах от смеха. — Сейчас увидишь, М'бого. Сейчас увидишь и тогда похвалишь меня еще больше.

Казалось, на берег пожаловала вся деревня в несколько сотен мужчин, женщин и детей. С собой они пригнали тридцать шесть волов. На спине каждого лежал громадный бурый тюк. Тюки сняли и, следуя строгим указаниям Маниоро и Лойкота, разложили на берегу. Это и впрямь были сплетенные вручную сети, общая длина которых составила двести футов. Взяв отрезок покороче, Леон проверил его на прочность, но как ни старался, порвать тугую вязь не смог. Толпа, с интересом наблюдавшая за его тщетными стараниями, радостно заулюлюкала.

— Вы только посмотрите на него! — кричали друг другу зрители. — Раскраснелся, как индюк! Крепче наших сетей не найти. Их и крокодил не порвет.

Сети связали и аккуратно скатали в бухту диаметром почти в три фута. Потом один конец оттащили к «Бабочке», похожей издалека на громадную птицу с понуро опущенным крылом. Леон привязал его к шасси, для надежности закрепив кожаными постромками. Волов подогнали поближе, упряжь связали со вторым концом сети. Леон, Макс и оба масаи поддерживали крылья. Наконец, подгоняемые кнутами погонщиков и вдохновенными криками зевак, животные напряглись и пошли вперед. Сеть натянулась. С минуту ничего не происходило, потом колеса сдвинулись, вырвались из цепких объятий топи, и «Бабочка» покатилась.

Когда победная истерия улеглась, Леон щедро расплатился с вождем, вручив сумму, вполне достаточную для покупки нескольких волов. Макс, закинув за спину рюкзак и попрощавшись со спутниками, бодро двинулся в сторону германского полицейского поста в Лонгидо и вскоре исчез в буше. Леон и масаи забрались в кабину, а еще через минуту «Бабочка» оторвалась от земли и, набрав высоту, взяла курс на север, в сторону Найроби.

Доложившись лорду Деламеру и заступив на новую для себя должность офицера по связи и начальника разведки, Леон с головой ушел в дела. И все же позабыть Еву не получалось. Ее образ вставал перед глазами в самые неподходящие моменты, преследуя его и днем, и ночью.

Вдень, когда генерал Баллантайн отбывал в Египет, к месту очередного назначения, Леон пришел проститься с ним на станцию. После того как между дядей и племянником встала Ева, их отношения заметно охладели. Мужчины стояли на платформе, и кондуктор дал сигнал к отправлению, но отпустить Пенрода, не задав мучивший его вопрос, Леон не мог. Он хотел знать, есть ли теперь, когда Британия и Германия вступили в войну и все регулярные каналы связи закрыты, хоть какой-то способ связаться с Евой.

— Ты должен забыть ее. Я выручил тебя однажды и больше этого делать не желаю. Ничего, кроме беды, она тебе не принесет. Побереги сердце, — ответил генерал, поднимаясь в вагон. — А привет твоей тете я передам. Она будет рада.

С тех пор прошла неделя. Выйдя из кабинета лорда Деламера, располагавшегося в здании банка «Барклиз», Леон закрыл за собой дверь и спустился по ступенькам на улицу. Внезапно кто-то взял его за руку. Удивленный, он опустил взгляд — перед ними стояла младшая из дочерей Вилабджи.

— Латика! Здравствуй, моя сладкая!

— Вы помните мое имя! — воскликнула девочка.

— Конечно. Мы ведь друзья, верно?

Только тогда она вспомнила о поручении и протянула ему сложенный клочок бумаги.

— Папа сказал, что я должна передать это вам.

Леон развернул листок.

«Мне нужно поговорить с вами. Приходите, как только освободитесь.

Латика вас проводит. Мистер Гулам Вилабджи, эсквайр».

Латика тянула за руку, и Леон последовал за ней к коновязи, где стояла его лошадь. Вскочив в седло, он наклонился, подхватил девчушку и посадил позади себя. Пища от восторга, Латика обхватила Леона обеими руками, и они поехали по улице.

Войдя в лавку почтенного торговца, Леон заметил, что его личное святилище содержится в образцовом порядке и даже пополнилось новыми реликвиями: фотографиями героя в летном шлеме и газетными вырезками, посвященными открытому дню на площадке для поло.

Навстречу гостю спешил сам мистер Вилабджи, за которым едва поспевали супруга с подносом, заставленным чашечками и блюдечками, и шумная стайка дочерей. Впрочем, закрепиться на занятых позициях галдящие отпрыски не успели — глава семейства изгнал их за порог, дополняя решительные жесты громогласными, но почему-то никого не пугающими криками:

— Изыдите, беспутные создания! Ступайте прочь, нерадивые! — Заперев за ними дверь, он вернулся к Леону. — Важное и неотложное дело вынудило меня искать у вас совета.

Леон, попивая кофе, ждал продолжения.

— Вам, несомненно, известно, что ваш дядя, достопочтенный сагиб, генерал-майор Баллантайн, поручил мне принимать сообщения от милейшей мемсагиб фон Вельберг и передавать их соответствующим властям?

Мистер Вилабджи вопросительно посмотрел на гостя.

Леон собрался было заявить, что не ведает ни о каких договоренностях такого рода, но в последний момент передумал.

— Конечно, — кивнул он, и мистер Вилабджи облегченно вздохнул.

— Причина, по которой генерал остановил выбор на мне, заключается в том, что у меня есть племянница, которая живет с мужем в Альтнау, маленьком швейцарском городке на северном берегу Боденского озера. На другом берегу, в Баварии, стоит городок Вискирхе. Там есть замок известного вам немецкого графа, а также завод «Мирбах мотор». И там же живет мемсагиб фон Вельберг. — Оформив столь изящно мысль, мистер Вилабджи взял небольшую паузу. — Моя племянница работает в швейцарской телеграфной компании. У ее мужа имеется рыбацкая лодка. Немецкий берег охраняется не очень бдительно, так что им не составляет большого труда переплыть ночью озеро, забрать в Вискирхе сообщение, вернуться домой и передать его по телеграфу мне. Я отношу сообщение генералу Баллантайну. Но многоуважаемый генерал уехал. Перед отъездом он сказал, что теперь мне надлежит передавать сообщения человеку, занявшему его место в штабе КАС.

— Да. Этот человек — полковник Снелл.

Леон произнес это спокойно, хотя сердце заколотилось — он увидел возможность получить весточку непосредственно от Евы.

— Конечно, я не сообщаю вам ничего такого, чего вы не знаете. Однако случилось ужасное.

На этом месте мистер Вилабджи взял драматическую паузу и закатил глаза.

Леон похолодел.

— Случилось? Что-то с мемсагиб фон Вельберг?

— Нет-нет, никоим образом. Ужасное случилось не с мемсагиб, со мной. После отъезда генерала я отнес сообщение полковнику Снеллу. Мне было объяснено — в недвусмысленных выражениях, — что человек, занимающий ныне сей высокий пост, является врагом вашего достославного родственника, что он не желает и не станет ни продолжать, ни потворствовать продолжению предприятий, начатых вашим вышеупомянутым дядей. Очевидно, полковник Снелл считает, что успех вышеозначенного предприятия в любом случае будет занесен на счет генерала, и никого другого. Мне также представляется, что полковник, зная о наших с вами дружеских отношениях, и во мне видит врага. Оскорбляя меня и подвергая сомнению мою преданность, он метит в вас. Я был изгнан. — Мистер Вилабджи покачал головой. Было очевидно, что он до глубины души оскорблен отношением к себе Снелла. Обида сквозила и в его словах. — Меня обозвали «грязным цветным» и «идолопоклонником». Мне сказали не приходить больше со вздорной чепухой и не докучать какими-то секретными депешами. — Грустные глаза мистера Вилабджи наполнились слезами. — Я пребываю в полной растерянности и, не зная, что делать, взываю к вам.

Леон задумчиво потер подбородок. Мысли метались в поисках выхода. Он знал лишь, что, если хочет снова увидеть Еву, должен сохранить мистера Вилабджи своим союзником.

— Мы ведь с вами верные слуги короля Георга Пятого, не так ли? — осторожно подбирая слова, сказал он.

— Вне всяких сомнений, сагиб.

— И если негодник Снелл предатель, то мы ведь не предатели.

— Нет, нет! Ни за что! Мы истинные и непоколебимые англичане!

— Следовательно, наша обязанность, как верных слуг короля, состоит в том, чтобы изъять данное предприятие из ведения Снелла и привести к победоносному завершению.

Сам того не замечая, Леон позаимствовал у мистера Вилабджи цветастый стиль изложения.

— Сердце мое радуется, слыша столь мудрые слова! Именно на это я и надеялся.

— Прежде всего нам с вами нужно прочесть сообщение. Вы сохранили его?

Вскочив из-за стола, мистер Вилабджи подошел к вделанному в стену железному сейфу, достал большую кассовую книгу в красном кожаном переплете и вынул из-под обложки запечатанный конверт.

— Вы не вскрывали его? — спросил Леон.

— Конечно, нет. Это не мое дело.

— Теперь — ваше, — сказал Леон, ногтем срывая печать.

Руки его дрожали. Он вытряхнул из конверта сложенный лист и, развернув, положил на стол. К глубочайшему его разочарованию, сообщение состояло из колонок цифр.

— Черт возьми! Оно зашифровано, — жалобно произнес он. — У вас есть ключ?

Мистер Вилабджи покачал головой.

— Вы знаете, как отправить ответ?

— Разумеется. Связь с мемсагиб осуществляется через мою племянницу.

* * *

Ева торопливо спускалась вниз по величественной мраморной лестнице. Звук шагов гасила ковровая дорожка. Обшитые панелями стены были увешаны полотнами, с которых взирали поколения предков нынешнего хозяина замка; лестничные площадки украшало коллекционное оружие. На первых порах архитектурный стиль и мрачное убранство замка действовали угнетающе, теперь она их просто не замечала. Достигнув последнего лестничного пролета, Ева услышала доносившиеся снизу голоса и остановилась.

Разговаривали Отто и кто-то еще — гостей было по меньшей мере двое, — и она узнала голоса Альфреда Лутца, командира принадлежавшей Мирбаху флотилии воздушных кораблей, и Ганса Риттера, старшего штурмана, по всей видимости, пытавшегося доказать что-то графу.

Отто говорил громко, безапелляционно, едва не срываясь на крик. После печального инцидента со львом и без того властные манеры графа изменились в худшую сторону. Уж кто-кто, а Риттер должен бы об этом помнить и стараться его не провоцировать, подумала Ева.

— Отбываем из Вискирхе и, пролетев над Болгарией и Турцией, приземляемся в Месопотамии — наши войска уже размещаются в ее северной части. Дозаправляемся топливом, маслом и водой и берем курс на Дамаск, а уж оттуда, через Красное море, долетаем до долины Нила, Хартума и Судана.

Похоже, Отто сопровождает свой рассказ иллюстрацией маршрута по карте, что висит на дальней стене в библиотеке, решила Ева.

Граф продолжал:

— Из Судана, через Великие африканские озера и Рифтовую долину, перебираемся в Арушу, где Шнее и фон Леттов-Форбек держат для нас запасы горючего и масла. Оттуда летим к озеру Ньяса и в Родезию. Пока не достигнем середины Калахари, сохраняем радиомолчание. Радиограмму Коосу Деларею пошлем лишь когда доберемся до западного побережья Африки — там, в Валвис-Бей, у нас ретрансляционная станция.

Ну вот и все, облегченно вздохнула Ева. Вот она, та самая важная информация, которую ей никак не удавалось добыть. Теперь она точно знает, как именно Отто намерен переправить груз оружия и золота южноафриканским повстанцам. Пенрод предполагал, что его доставят подводной лодкой на один из пустынных пляжей западного побережья Южной Африки. О воздушных кораблях никто и не подумал. И вот теперь она знает все, даже точный маршрут, которым фон Мирбах собирается проследовать через африканский континент. Теперь она может дать Пенроду Баллантайну все, что ему нужно, — осталось выяснить лишь день вылета.

Ева вздрогнула — двери библиотеки распахнулись, а голоса зазвучали громче и отчетливее. Услышав шаги, она поняла, что Отто и летчики вот-вот выйдут в холл. Главное, чтобы ее не застали за подслушиванием. Ева не скрываясь сбежала вниз. Мужчины стояли посредине холла. Пилоты почтительно с ней поздоровались, и лицо Отто озарила довольная улыбка.

— Собралась прокатиться верхом? — поинтересовался он.

— Я предупредила повара, что съезжу в Фридрихсхафен — может, найду на рынке черные трюфели, которые ты так любишь. Не возражаешь, если меня пару часов не будет? Думаю на обратном пути посидеть у озера, сделать несколько набросков.

— Ничуть, дорогая. Я и сам собирался съездить с Лутцем и Риттером на завод, посмотреть, как прошла сборка нового дирижабля, так что все в порядке. Возможно, кстати, там и отобедаю. На следующую неделю ничего не планируй.

— Ты готов летать?

Ева в притворном восторге захлопала в ладоши.

— Может — да, а может, и нет, — ухмыльнулся Отто. — Мне хотелось бы, чтобы ты была здесь, когда мы выведем его из ангара для первого полета. Думаю, тебе понравится.

Он поднял левую руку, и металлические пальцы пристегнутого к культе протеза, большой и указательный, со щелчком раскрылись. Отто вложил в стальные челюсти дорогую кубинскую сигару, зажал ее поворотом запястья, поднял руку и вставил сигару между губ. Между тем Лутц зажег восковую спичку и держал ее перед графом до тех пор, пока тот не смог затянуться.

Ева почувствовала, как по спине побежали мурашки. Искусственная рука пугала ее до смерти. Изготовленная инженерами по личному эскизу Отто, она представляла собой необычное творение, в управлении которым он выказывал пугающую сноровку: зажав бутылку между стальными пальцами, наполнял вином бокалы гостей, самостоятельно застегивал пуговицы пальто, чистил зубы, сдавал карты и завязывал шнурки.

Отто разработал несколько других, заменявших время от времени металлические пальцы насадок: набор боевых ножей, зажим для клюшки, которой играл в поло, и подпорку, позволявшую ружейному ложу находиться в устойчивом положении, когда граф, со свойственной ему тщательностью, брал на мушку цель. Самым грозным из всех придуманных Мирбахом приспособлений являлась унизанная шипами булава. С этой замещающей руку дубинкой Отто был способен превратить в щепки большой дубовый брус. Однажды Ева видела, как с ее помощью граф избавил от мучений сломавшую ногу лошадь, одним ударом размозжив несчастному животному череп.

Поцеловав Еву, Отто повел гостей по спускавшимся от замка ступеням. Они забрались в блестящий черный автомобиль, и Отто, отпустив шофера, обхватил руль стальными пальцами. Ева махала вслед с ревом умчавшейся машине до тех пор, пока та не исчезла из виду, и лишь тогда, облегченно вздохнув, побежала во внешний двор, где один из конюхов уже седлал ее любимую кобылу. Когда замок остался далеко позади, Ева пришпорила лошадь, и та стремительным галопом понеслась сквозь лес, по верховой тропе, к озеру. Лишь во время этих уединенных прогулок Ева могла хоть на минутку забыть о мрачном старом замке и Отто.

С тех пор как она повстречала Леона, играть тщательно заученную роль покорной и слепо обожающей графа любовницы, удовлетворять непрестанные физические притязания Отто удавалось с все большим и большим трудом. Случались ночи, когда при виде изуродованной львиными когтями спины и опухшего, воспаленного страстью лица, с которого на нее каплями падал пот, ей хотелось вонзить ногти в остекленевшие от похоти глаза и выпрыгнуть из огромной, с пологом, кровати. Один лишь Бог знал, каких усилий стоило удержаться от этого… Так больше продолжаться не могло: в один прекрасный день она допустит какую-нибудь ошибку, и Отто поймет, что его водили за нос. А когда это случится, месть будет беспощадной. Еве было страшно, ей до боли хотелось вернуться в объятия Леона, под защиту его любви.

— Я люблю его, но знаю, что никогда больше не увижу, — прошептала она, и покатившиеся по щекам слезы унесло порывом дувшего в лицо ветра.

Наконец кобыла вынесла Еву к Бодензее, или Боденскому озеру, откуда открывался чудесный вид на протянувшиеся над дальним берегом убеленные снегом вершины Швейцарских Альп. Она остановила лошадь на пригорке, вытерла слезы и вгляделась в бегущие внизу синие воды. На озере было много лодок, но взгляд выхватил небольшое рыболовное судно, несшееся по ветру под парусами. На корме, у румпеля, застыл в ленивой позе мужчина, на баке, небрежно скрестив ноги, сидела смуглая девушка в ярком цветном платье. Загадочно улыбаясь, она смотрела на Еву. Несмотря на то что молодые женщины хорошо знали друг друга, их общение сводилось лишь к обмену многозначительными взглядами. Ева даже не знала ее имени. Их отношения определялись другими — Пенродом Баллантайном и мистером Гуламом Вилабджи.

Повернув голову, девушка что-то сказала стоявшему на корме мужчине. Тот потянул за румпель, и судно поменяло галс. На топе мачты затрепетал небольшой синий флажок в виде ласточкина хвоста — сигнал о том, что для Евы имеется сообщение. Парусник взял правый галс и ушел в направлении швейцарского берега озера.

Ева испытала неимоверное облегчение. Вот уже несколько недель она ждала ответ на последний из посланных в Найроби сигналов. Молчание Пенрода, отсутствие связи еще больше усиливали ощущение уязвимости. Конечно, мысль о том, что именно генерал разлучил ее с Леоном, по-прежнему занозой сидела в сердце, и в то же время он был единственным ее союзником в этом враждебном мире. Ева подобрала поводья и пустила кобылу рысью вдоль берега в направлении Фридрихсхафена. Имения Мирбаха простирались более чем на двадцать миль.

Впереди показалась подходящая к самой воде роща; за деревьями находилась оградительная стена. Направив лошадь к стене, Ева спешилась, чтобы открыть ворота. Выглядевшая прочной, стена состояла из залитых раствором каменных блоков. Отто хвастался, что она построена римскими легионерами времен императора Тиберия. Привязав кобылу к воротам, Ева забралась на стену и, раскрыв альбом для рисования, осмотрелась вокруг, словно любуясь пейзажем.

Удостоверившись, что за ней никто не наблюдает, она как бы невзначай наклонилась и вытащила из кладки один из покрытых мхом камней. Под камнем, в тайнике, лежал сложенный вдвое лист рисовой бумаги, оставленный для нее смуглянкой.

Осторожно вернув камень на место, Ева развернула листок. Текст не был закодирован, и это ее встревожило. А если ловушка? Ева быстро пробежала написанное глазами и онемела от изумления.

«Дядя уехал тчк сообщи зпт какой используешь код вопрос Баджер».

Ева едва не подпрыгнула от радости.

— Баджер! — воскликнула она. — Милый Баджер, ты нашел меня!

Их разделяло полмира, но она больше не чувствовала себя абсолютно одинокой. Осознание того, что Леон не забыл о ней, придало сил и притупило душевную боль. Запихнув листок в рот, Ева заставила себя прожевать и проглотить бумагу. Затем, стараясь совладать с нахлынувшими эмоциями, сделала набросок побережья, не забыв изобразить на заднем фоне остроконечную башенку Вискирхе. Наконец, убедившись в том, что Отто никого не послал шпионить за ней, Ева оторвала от альбомного листа небольшой клочок бумаги и вывела аккуратными прописными буквами:

«СЛОВАРЬ АНГЛИЙСКОГО ЯЗЫКА МАКМИЛЛАНА ЗПТ ИЗДАНИЕ ИЮЛЬ 1908 ТЧК ПЕРВАЯ ГРУППА ЦИФР СТРАНИЦА ТЧК ВТОРАЯ ГРУППА ЦИФР СТОЛБЕЦ ТЧК ПОСЛЕДНЯЯ ГРУППА ЦИФР ВЕРХНЕЕ СЛОВО ТЧК»

На мгновение Ева задумалась, подбирая слова, которые могли бы наиболее верно описать ее чувства. И таковые нашлись:

«ТЫ НАВСЕГДА В МОЕМ СЕРДЦЕ»

Подписывать сообщение она не стала и, свернув листок, осторожно поместила его в тайник, под камень. Вечером, когда стемнеет, девушка с лодки заберет донесение. Затем оно окажется у мистера Гулама Вилабджи, и уже завтра вечером, в Найроби, ее послание прочтет Баджер. Ева еще немного посидела на стене, склонившись над альбомом. Мысли ее были подобны пузырькам, поднимающимся в только что открытой бутылке шампанского «Дом Периньон».

— Вернуться в Африку, к мужчине, которого люблю, — вот и все, чего я желаю. Молю тебя, Господи, сжалься надо мной, — прошептала она.

Утро Леон провел на совещании с Хью Деламером и другими офицерами. Лорд полностью посвятил себя одной задаче: формированию и обучению своей крошечной армии. Добровольцев уже набралось более двух сотен, и их экипировку Деламер финансировал из собственных средств. В колонии его знали как человека энергичного и предприимчивого, но угнаться за ним могли не многие. Меньше чем за две недели лорд, не церемонясь в выборе средств, привел свой отряд в состояние боевой готовности, и теперь ему нужен был враг. Поиски такового были поручены Леону.

— Вы у нас единственный пилот. Граница с Гансами длинная, а буш густой. Я согласен с вами в том, что отслеживать маневры фон Леттова и его аскари лучше всего с воздуха. Это ваша работа. На мой взгляд, он попытается выйти к Найроби форсированным маршем через Рифтовую долину из главной немецкой базы в Аруше. Я хочу, чтобы вы совершали регулярные разведывательные вылеты из Перси-Кэмп. Мне также известно, что у вас есть свои чунгаджи, которые наблюдают за слонами. Дайте вашим парням знать, что сейчас нас больше интересуют немцы, чем кость.

К полудню Леон исписал полтетрадки распоряжениями и инструкциями его светлости. Деламер распустил офицеров на ленч, приказав вернуться ровно к четырнадцати ноль-ноль. Сам он никогда не отказывал себе в удовольствии поесть и отдохнуть, так что двух часов должно было вполне хватить, чтобы сходить в клуб и вовремя вернуться. Выйдя на улицу, Леон обнаружил Латику, которая ждала возле коновязи перед банком. Девочка угощала его лошадь кусочками сахара, и обе стороны пребывали в равно довольном состоянии.

— Привет, моя сладкая. Ты ко мне или к нему?

— Папа просил отдать вам вот это.

Латика достала из кармашка фартука запечатанный конверт, протянула Леону и, пока он читал, не спускала с него глаз.

— А письмо от кого-то, кто вас любит? — грустно спросила она.

— Откуда ты знаешь?

— А вы тоже ее любите?

— Да, очень.

— Не забывайте, что и я вас люблю, — прошептала бедняжка, едва сдерживая слезы.

— Ну тогда ты не будешь возражать, если я отвезу тебя домой?

Девочка шмыгнула носом и моментально забыла про потенциальную соперницу. Устроившись сзади, она весело чирикала о чем-то до самой лавки отца.

Мистер Гулам Вилабджи ждал их у входа.

— Добро пожаловать! Добро пожаловать! Миссис Вилабджи как раз приготовила на ленч свою знаменитую на весь мир курицу карри и шафрановый рис и будет опечалена, если вы не отведаете ее с нами.

— Я могу позаимствовать на время ваш словарь?

Мистер Вилабджи с хитрым видом потер кончик носа.

— Генерал Баллантайн постоянно держал такой же у себя на столе. И когда я приносил сообщение из Швейцарии, всегда его раскрывал. Может быть, мемсагиб фон Вельберг прислала вам шифр? — Он закрыл ладонями уши. — Нет-нет, ничего мне не говорите. Я как та мудрая обезьянка, что не слышит зла. Нам, тайным агентам, полагается хранить молчание.

Ленч удался на славу, но Леон едва прикоснулся к курице — ему не терпелось составить сообщение для Евы. Как только девочки убрали пустые тарелки, он уединился в кабинете мистера Вилабджи и за двадцать минут справился с нелегким делом. Излив чувства, он объяснил отсутствие Пенрода и добавил:

«Теперь зпт когда мой дядя переведен в Каир зпт я пребываю в полном неведении тчк жду всю имеющуюся у тебя информацию тчк с любовью Баджер»

Ответ пришел спустя четыре дня. Леон расшифровывал его в кабинете мистера Вилабджи с помощью макмиллановского словаря. Ева коротко изложила все, что узнала за время визита в Германскую Восточную Африку, где Отто встречался с фон Леттов-Форбеком и Коосом Делареем. Речь шла о заговоре с целью поднять восстание в Южной Африке. Далее перечислялось все то, о чем Деларей просил Отто.

Просмотрев список, Леон тихонько присвистнул.

— Пять миллионов германских марок золотом! Это почти два миллиона фунтов стерлингов. За такие деньги можно купить всю Африку.

Некоторое время он сидел, размышляя над шансами заговорщиков по осуществлению их дерзкого плана. На память пришел Хенни Дюран, в душе которого крепко укоренились ненависть и обида. А ведь там, в Южной Африке, вполне наберется еще тысяч сто таких же, обученных и опытных солдат. Дай им средства, и они за несколько дней захватят всю колонию. Да, чертов план вполне может сработать. Но как его предотвратить?

В дверь постучал мистер Вилабджи.

— Еще одно сообщение. Только что поступило.

Он подошел к столу и положил перед Леоном запечатанный конверт.

На этот раз расшифровка заняла всего лишь несколько минут.

— Воздушный корабль! Не пароход, а огромный дирижабль. И Ева узнала маршрут, которым они полетят. Теперь бы выяснить, когда это случится.

После завтрака граф Отто провел всех по ступеням к замку, где уже выстроились в ряд пять огромных черных лимузинов, произведенных на заводе Мирбаха. Неподалеку, в сопровождении жен, прохаживались пять высокопоставленных офицеров из военного министерства. Женщины нарядились так, словно собрались на скачки — все с зонтиками и в шляпках с перьями; мужчины, в парадной форме, с саблями на перевязях, блистали медалями и усыпанными бриллиантами орденами. Этикет соблюдался настолько строго, что размещение всех по машинам — в полном соответствии с бюрократической иерархией — потребовало времени, и в итоге Ева оказалась в третьем автомобиле, в компании некоего адмирала флота и его толстой супруги с лошадиным лицом.

Дорога до крупнейшего завода Мирбаха заняла двадцать минут. Подъехав к главным воротам окружавшего завод ограждения из колючей проволоки, граф Отто, сидевший за рулем головного лимузина, посигналил в клаксон. Ворота открылись, и вереница автомобилей медленно проползла мимо охранников, исполнивших положенный ритуал с оружием и вновь неподвижно застывших.

То был первый визит Евы в святая святых инженерной империи Отто фон Мирбаха, площадь которой составляла почти двенадцать квадратных километров. Дороги здесь были вымощены булыжником, а на расположенной напротив главного административного здания площади красовался внушительный мраморный фонтан, бивший струями воды на высоту не менее пятидесяти футов. Три ангара, в которых стояли воздушные корабли графа Мирбаха, находились в дальнем углу комплекса. Высокие и просторные, словно готические соборы, они поражали своими размерами.

Стоял чудный солнечный день, и гости графа Отто, оставив автомобили у высоких подъемных дверей центрального строения, неторопливо проследовали к креслам, спрятанным от солнца под большими зонтами, на каждом из которых красовался герб рода Мирбахов. Едва все расселись по местам, как между рядами прошли три официанта с серебряными подносами, уставленными хрустальными бокалами с шампанским. Когда каждый из присутствующих получил свой бокал, граф Отто поднялся на помост. Произнеся короткую, но содержательную приветственную речь, он изложил собственное видение той роли, которую должны будут сыграть его дирижабли в ближайшие судьбоносные годы.

— Способность оставаться в воздухе на протяжении длительного времени — вот их главная отличительная черта. Теперь мы с легкостью можем совершать беспосадочные перелеты через Атлантический океан. Вылетев из Германии, любой из моих дирижаблей, будь то пассажирский или грузовой — со ста двадцатью тоннами бомб! — окажется в Нью-Йорке не позднее чем через трое суток. Для возвращения ему не требуется дозаправка. Перед нами открываются потрясающие возможности. Наблюдатели могут неделями парить над проливом Ла-Манш, внимательно следя за вражеским флотом и передавая в Берлин данные о его местоположении.

Будучи человеком практичным, Отто постарался не утомлять аудиторию, половину которой составляли женщины, слишком большим количеством технических деталей. Рисуемая им картина была ясной и понятной, мазки — яркими и красочными. Ева знала, что речь продлится не более семи минут: фон Мирбах давно просчитал, что по истечении четырехсот секунд внимание среднестатистического слушателя к выступлению любого, даже самого вдохновенного оратора неизбежно ослабевает. Она тайком засекла время по своим золотым наручным часикам с брильянтами и, когда Отто остановился, с улыбкой отметила, что ошиблась всего на сорок секунд.

— Друзья мои и высокие гости. — Фон Мирбах повернулся к гигантским дверям ангара и широко раскинул руки, словно обращающийся к оркестру дирижер. — Встречайте «Ассегай»!

Массивные двери поехали вверх, и взорам присутствующих предстало восхитительное зрелище. Гости вскочили и разразились аплодисментами: чтобы хорошенько разглядеть огромного, в сто десять футов высотой, монстра, занимавшего все пространство ангара вширь и лишь пару футов не достававшего до потолка, им пришлось задрать головы. На носу дирижабля ярко-красными десятифутовыми буквами было выведено его имя — «Ассегай». Граф Отто выбрал его в память о своей африканской охоте на льва. Дирижабль был «просчитан» со всей тщательностью: грузоподъемность его водородных камер в точности уравновешивала дедвейт корпуса, который равнялся ста пятидесяти тысячам фунтов. Затаив дыхание, гости наблюдали за тем, как десять человек подняли аппарат с посадочной платформы, на которой воздушный корабль покоился, находясь на земле. На фоне дирижабля рабочие напоминали муравьев, тянувших на себе тело громадной медузы.

Дирижабль медленно вывели через двери на солнце, отразившееся от внешней обшивки слепящим блеском. Мало-помалу взорам собравшихся открылся весь корпус «Ассегая». Рабочие подтянули дирижабль к расположенной в центре летного поля причальной мачте. Теперь, когда дирижабль оказался на открытом пространстве, выявились и его истинные размеры. Длина «Ассегая» равнялась 795 футам, что более чем в два раза превышало длину футбольного поля. Четыре массивных двигателя помещались в овальных мотогондолах, висевших на металлическом каркасе под килем. Из главного салона добраться до них можно было по мостику, тянувшемуся от носа до кормы корабля. Два двигателя располагались под носовым отсеком, еще два — с целью более эффективного управления дирижаблем при полете — на корме. Вниз от каждого рычага подвески вел трап, по которому дежурный механик мог спуститься к двигателю — как для текущего ремонта, так и для того, чтобы исполнить поступающие с командного мостика по телеграфу распоряжения об изменениях в режиме работы. Пропеллеры были изготовлены из клееной древесины, а передние кромки шести тяжелых лопастей покрыты медью.

Киль служил своего рода каналом, по которому сновали туда-сюда члены экипажа; кроме того, именно через него проходили подаваемые по трубам — туда, где в них была необходимость, — топливо, жидкие смазочные материалы, водород или вода. Во время полета равномерное распределение нагрузки на «Ассегае» достигалось благодаря перекачиванию жидкого груза в носовой или хвостовой отсек.

Командный пункт располагался под носом. Оттуда кораблем управляли капитан или штурман. Длинный пассажирский салон и грузовой отсек располагались между носом и кормой, где их вес распределялся поровну.

Позволив гостям вдоволь повосхищаться его творением, граф Отто предложил подняться на борт, и вскоре все оказались в роскошном холле. Вдоль внешних стен длинной гондолы растянулись стеклянные смотровые окна. Гостей рассадили по удобным кожаным креслам и, после того как стюарды подали шампанское, разделили на три группы. Затем граф Отто, Лутц и Риттер провели для них небольшую экскурсию, рассказав об основных характеристиках корабля и ответив на вопросы. Впечатленные, гости вернулись в холл, где их уже ждал обед: устрицы, икра, копченый лосось и шампанское.

Когда поданные кушанья были съедены, а вино допито, Отто живо поинтересовался:

— Кто-нибудь из вас летал ранее?

Ева оказалась единственной, кто поднял руку.

— Ах вот как! — рассмеялся граф. — Ну что ж, сейчас мы это исправим. — Он повернулся к Лутцу: — Капитан, устройте для наших многоуважаемых гостей небольшой полет над Бодензее.

Лутц завел двигатели, и пассажиры, щебеча и смеясь, как дети, столпились у смотровых окон. «Ассегай», казалось, ожил и, задрожав, мягко оторвался от причальной мачты.

Под управлением Лутца дирижабль долетел до Фридрихсхафена, развернулся и проплыл над озером. Вода отливала лазурью, снега и ледники Швейцарских Альп сверкали в лучах заходящего солнца. Вернувшись в Вискирхе, «Ассегай» неподвижно завис на высоте трех тысяч футов над землей, а в холле вдруг появился граф. Его облачение заставило гостей обменяться недоуменными взглядами: за спиной у фон Мирбаха был огромный рюкзак, державшийся на месте за счет замысловато соединенных между собой ремней.

— Дамы и господа! Вы уже, должно быть, поняли, что «Ассегай» — это не просто дирижабль, а корабль, полный сюрпризов и чудес, одно из которых я и хочу вам продемонстрировать. Находящееся за моей спиной хитроумное устройство придумал Леонардо да Винчи более четырехсот лет тому назад. Я воплотил его идею в реальность, поместив в брезентовый мешок.

— И что это? — спросила одна из дам. — С виду что-то неудобное и тяжелое.

— Мы называем его «фальширм», французам же и британцам это приспособление известно как «парашют».

— И для чего он нужен?

— В точности для того, что и подразумевает его название. Он не позволяет упасть.

Граф подал знак двум членам экипажа, и те распахнули двери. Стоявшие поблизости гости в страхе отпрянули.

— Прощайте, друзья! Не поминайте лихом!

Отто пробежал по салону и головой вниз выбросился в открытую дверь. Женщины завизжали. Бросившись к смотровым окнам, все увидели, что граф Отто, быстро уменьшаясь в размерах, летит к земле. Вдруг из висевшего у него за спиной рюкзака вылилась длинная белая струйка, вскоре принявшая форму огромного гриба. Смертельное падение графа прекратилось; вопреки всем законам природы он чудесным образом завис в воздухе. Испуг зрителей сменился изумлением, крики отчаяния — восторженными возгласами и рукоплесканиями. Достигнув земли, отважный испытатель упал, и его накрыло огромное белое полотнище. Спустя считанные секунды граф Отто вскочил и помахал рукой. Лутц открыл клапаны баллонетов, выпуская водород, и «Ассегай» мягко, словно перышко гуся, пошел к земле. Амортизаторы смягчили приземление, и толпившиеся на летном поле рабочие бросились к дирижаблю, чтобы закрепить трос на причальной мачте.

У открывшихся дверей салона граф Отто поздравлял гостей с удачным приземлением. Каждый счел своим долгом лично пожать ему руку и высказать похвалу. Наконец все расселись по машинам и, оглашая лес восторженным смехом, отправились обратно в замок. По случаю первого, испытательного полета «Ассегая» ужин в тот вечер проходил в главном обеденном зале, за столом орехового дерева, вокруг которого могли не теснясь поместиться двести пятьдесят персон. Рядом, на высокой галерее играл оркестр. Обшитые дубовыми панелями стены несли на себе отпечаток давно ушедших эпох и были увешаны портретами далеких предков фон Мирбаха, картинами со сценами охоты и трофеями, среди которых особо выделялись оленьи рога и безделушки, вырезанные из клыков дикого кабана.

Мужчины явились на обед в парадных мундирах, при саблях и наградах. Облачившиеся в шелковые и атласные вечерние платья, сверкающие брильянтами и изумрудами, женщины были просто восхитительны, и все же по красоте и элегантности ни одна не могла сравниться с Евой фон Вельберг, с которой граф Отто был в тот вечер необычайно любезен и к которой обращался по любому поводу.

Когда оркестр заиграл вальсы Штрауса, он монополизировал ее в качестве партнерши. Для человека весьма плотного сложения Отто был удивительно подвижен, осанкой и мощью своей напоминая огромного африканского буйвола. В его руках Ева казалась особенно грациозной и изящной и напоминала тонкий камыш, раскачивающийся и гнущийся под ветерком. Отто прекрасно понимал, какое впечатление они производят, и, похоже, получал удовольствие, слыша шепот у себя за спиной.

Вечер близился к концу, когда трубач призвал всех к вниманию. Оркестр и слуг отослали из зала. Затворив все окна, покинул помещение и дворецкий. За звукопроницаемыми дверями стоял вооруженный караул, но в комнате остались лишь граф Отто и его гости. Мирбах не мог больше противиться возможности отпраздновать свой триумф. Пусть все узнают о величии его замыслов. Пусть не скупятся на льстивые слова.

Как старший по званию из находившихся за столом офицеров слово взял вице-адмирал Эрнст фон Гальвиц. Поблагодарив хозяина замка за проявленное гостеприимство, он подробно остановился на увиденных в Вискирхе технологических изысках. Затем, искусно выбрав момент, сказал:

— Весь мир и наши враги вскоре увидят всю мощь и потенциал чудесного изобретения графа Отто. Сейчас, в кругу друзей, я могу сказать, что кайзер Вильгельм II с первых дней проявлял огромный интерес к работе над этим необычным летательным аппаратом. Когда мы переодевались к ужину, я связался с ним по телефону и рассказал о том, чему мы сегодня стали свидетелями. Рад сообщить вам, что кайзер выразил графу Отто полную и безоговорочную поддержку и заявил, что тот должен немедленно приступить к осуществлению намеченного дерзкого плана, который ошеломит наших врагов своей гениальностью.

Фон Гальвиц повернулся к сидевшему во главе стола Отто.

— Дамы и господа, думаю, не будет большим преувеличением, если я скажу вам, что от этого человека зависит исход предстоящей войны. Вскоре он отправится в грандиозное путешествие, и если его миссия закончится успешно, в наших руках окажется целый континент, а враг придет в полное замешательство.

Раздавшиеся бурные аплодисменты заставили Отто подняться. Он сиял от гордости, но его обращенная к адмиралу краткая благодарственная речь оказалась на удивление скромной и сдержанной. Такое поведение вызвало еще большее восхищение.

Позднее, когда они поднялись наверх, в личное крыло Отто, и готовились отойти ко сну, Ева слышала, как он напевал что-то под нос в ванной, время от времени громко похохатывая.

В соответствии с его настроением она облачилась в одну из самых соблазнительных своих атласных ночных рубашек, распустила — зная, что он это любит, — волосы и подкрасила тушью ресницы, искусно придав лицу обеспокоенное и несчастное выражение. Работая над внешностью, Ева прошептала своему отражению в зеркале:

— Ты об этом даже и не догадываешься, дорогой Отто, но я знаю, куда ты собрался, и вернусь в Африку вместе с тобой… в Африку, к Баджеру.

Когда Отто вошел в спальню, на нем был новый домашний халат — в таком Ева никогда прежде его не видела. Впрочем, это ее не удивило: в гардеробах хранилось столько одежды, что за содержанием ее в порядке следили четыре слуги. Половину из своих нарядов Отто вообще никогда не надевал. Новый халат поражал небывалой претенциозностью: пурпурный, с золотым — видимо, этим граф фон Мирбах пытался подчеркнуть свое высокое положение, — на ярко-красной подкладке и с почти достающими до пят полами. При всей своей напыщенности Отто выглядел в нем настоящим щеголем. Успешно прошедший день, вне сомнения, придал ему сил; он был заметно воодушевлен пролившейся славой и шумным одобрением. В таком состоянии Отто всегда искал близости с ней; вот и теперь его мужское достоинство ожило, образовав под шелковыми складками халата довольно-таки ощутимый бугорок.

Напустив на себя печальный вид, Ева стояла в центре комнаты. Сначала Отто, казалось, не заметил ее уныния, но, обняв и начав ласкать ей грудь, встретил холодный ответ. Отстранившись, граф заглянул ей в лицо:

— Тебя что-то беспокоит, любовь моя?

— Ты опять собираешься уехать, и я знаю, что на этот раз потеряю тебя навсегда. Ты и так чуть не погиб, охотясь на льва, а я попала к ужасным дикарям-нанди. И теперь, я чувствую, случится что-то не менее страшное. — В фиалковых глазах стояли слезы. — Ты не можешь оставить меня здесь, — прошептала Ева, всхлипывая от рыданий. — Прошу тебя! Ну пожалуйста! Не уезжай.

— Я должен. — Он явно не ожидал такой реакции, и в его голосе Ева уловила сомнение. — Ты знаешь, я не могу остаться. Это мой долг. Я дал слово.

— Тогда ты должен взять меня с собой. Ты не можешь оставить меня здесь.

— Взять тебя с собой? — растерялся Отто. Такая мысль явно не приходила ему в голову.

— Да! О да, пожалуйста, Отто! Ведь я могу полететь с тобой, правда?

— Ты не понимаешь. Это будет опасно, — сказал он, — очень опасно.

— Я и раньше, находясь рядом с тобой, попадала в опасные ситуации, — напомнила Ева. — С тобой, Отто, я буду в большей безопасности, чем без тебя. Здесь я вообще боюсь оставаться. Вскоре британцы могут прислать сюда свои аэропланы, бомбить нас.

— Чепуха! — презрительно фыркнул Отто. — Лишь дирижабли способны летать так далеко. У британцев нет дирижаблей.

Он на шаг отступил от Евы, пытаясь собраться с мыслями.

Графа терзали сомнения. За все эти годы он так и не удосужился выяснить, что, кроме тех материальных выгод, которые Ева получала, заставляло ее оставаться с ним все это время. Деньги и роскошь давно должны были ей прискучить. Скорее всего имелся другой, гораздо более сильный стимул. Он никогда не стремился докопаться до глубинных причин, потому что они могли ранить его мужскую гордость. Теперь, заглянув ей в глаза, Отто все же задал вопрос, который так долго вертелся у него на языке:

— Ты никогда не говорила мне, а я никогда не осмеливался спросить, что ты чувствуешь ко мне, Ева? Чувствуешь по-настоящему, в душе? Почему, несмотря ни на что, ты все еще со мной?

Ева знала, что когда-нибудь, со временем, он спросит ее об этом. Ответ, который должен был удовлетворить Отто, она репетировала так долго, что он прозвучал искренне и убедительно:

— Я с тобой, потому что люблю тебя, и хочу быть с тобой до тех пор, пока нужна тебе.

Впервые на ее памяти Отто был тронут.

— Спасибо, Ева. — Он вздохнул. — Ты не представляешь, что значат для меня эти слова.

— Так ты возьмешь меня с собой?

— Да, — кивнул он. — И теперь ничто нас не разлучит до самой смерти. Я бы предложил тебе стать моей женой, будь это в моей воле. Впрочем, ты и сама знаешь.

— Да, Отто. Но мы договорились не возвращаться больше к этой теме, — напомнила Ева.

Атала, супруга Отто на протяжении без малого двадцати лет, мать двоих его сыновей, отказывалась дать развод — Бог свидетель, он столько раз умолял ее об этом! Улыбнувшись, граф расправил плечи и вновь стал похож на себя прежнего — самоуверенного и полного энтузиазма.

— Ну что ж, собирай чемодан. И не забудь взять самое лучшее свое платье — нас ждет парад победы. Мы возвращаемся в Африку.

Стремительно бросившись к Отто, Ева привстала на цыпочки и поцеловала его в губы. Ее не отпугнул даже вкус кубинской сигары.

— В Африку? Ах, Отто, когда мы отправляемся?

— Скоро, очень скоро. Как ты сама сегодня убедилась, наш дирижабль пребывает в полной боевой готовности, экипаж обучен и отлично осведомлен о том, что от него требуется. Теперь все зависит от фазы Луны и прогнозов погоды и ветра. Курс придется уточнять днем и ночью, поэтому нужно дождаться полнолуния. Ближайшее приходится на девятое сентября. Вылетим в один из трех дней до или после этой даты.

Не в силах уснуть, большую часть ночи Ева слушала мерное похрапывание Отто. Пару раз он вздрагивал и начинал ворочаться, затем всхрапывал и снова погружался в сон. Возможности побыть наедине со своими мыслями Ева была только рада: она думала о том, что должна сделать за оставшиеся до отлета дни. Прежде всего отослать последнее сообщение Леону, подтвердить, что Отто отправится в Африку на «Ассегае», груженном оружием и золотом, предназначавшимися бурским повстанцам, и что почти наверняка полетит вдоль Нила и через Рифтовую долину, держа курс на юг. Когда Леон узнает дату вылета «Ассегая», он, как человек долга, несомненно, постарается помешать дирижаблю достичь места назначения — любой ценой. Не исключено, что «Ассегай» подвергнется нападению. И здесь встает дилемма: стоит ли предупредить Леона о том, что она тоже будет на борту «Ассегая». Забота о ее безопасности может ослабить решимость Баджера, что, в конце концов, пагубно отразится на исполнении им своего долга. Пусть остается в неведении, подумала Ева и решила во всем положиться на удачу.

Первая мировая война разразилась внезапно, и не росчерк пера или чье-то зловещее заявление послужили к ней сигналом. Скорее ее начало напоминало крушение поезда, в котором, один за другим, пострадали все не сумевшие вовремя затормозить вагоны железнодорожного состава. Европу к войне подтолкнули многочисленные договоры о взаимопомощи, и после того как Австрия объявила войну Сербии, Германия объявила войну России и Франции, а Британия, в свою очередь — случилось это 4 августа 1914 года, — Германии. Вскоре предсказанные Лусимой огонь и дым заволокли весь мир.

И снова население лишь недавно ставшей единой Южной Африки разделилось. Луис Бота, некогда командующий старой бурской армией, и его товарищ по оружию, генерал Янни Смэтс, сражавшийся вместе с Ботой против объединенных сил Британской империи, на сей раз поддержали англичан. Прочие бурские лидеры в большинстве своем ненавидели британцев всем сердцем и выступали за то, чтобы занять в этом конфликте сторону кайзеровской Германии. Лишь с огромным трудом Боте удалось заручиться поддержкой парламента и послать в Лондон телеграмму, в которой он информировал британское правительство о том, что Англия может отозвать находящиеся в Южной Африке военные силы, так как он, Бота, и его люди намерены встать на защиту южной части континента от Германии. С благодарностью приняв подобное предложение, Лондон поинтересовался у Боты, не может ли он со своей армией вторгнуться в соседнюю, германскую Юго-Западную Африку и заглушить радиостанции в бухте Людериц и Свакопмунде, откуда в Берлин беспрестанным потоком уходит ценная информация касательно всех передвижений британских ВМС в южной части Атлантического океана. Бота без раздумий согласился, но в рядах его сторонников уже зрел кровавый мятеж.

Бота был лишь одним из троицы прежних бурских лидеров и героев. Кроме него, в так называемый триумвират входили Кристиаан Девет и Якоб Геркулаас Коос Деларей. Девет сразу выступил в поддержку Германии, и все его люди ушли с ним. Они окопались в укрепленном лагере на краю пустыни Калахари, и Бота даже не предпринял попытки выкурить их оттуда. Пойди он на штурм, страну охватило бы полномасштабное восстание и голодный зверь гражданской войны вырвался бы из клетки.

Хотя Деларей не выступил открыто против Боты и Британии, мало кто сомневался в том, что рано или поздно он это сделает — вопрос был лишь во времени. Бота не знал, что он ожидает вестей из Германии и что из Вискирхе на помощь Деларею готовится вылететь «Ассегай». Сообщение о дате вылета дирижабля должны были передать из Берлина через мощную радиостанцию в контролируемом немцами Свакопмунде, небольшом городке на юго-западе, у границы с Южной Африкой.

В Вискирхе, полным ходом шла погрузка. Граф Отто фон Мирбах и Альфред Лутц всю ночь корпели над грузовой декларацией. В расчетах своих они исходили из допущений и полагались главным образом на интуицию: ни тот ни другой не имели опыта полета на дирижабле над пустыней Сахара в летние месяцы, когда температура колеблется от пятидесяти пяти градусов по шкале Цельсия в полдень до нуля в полночь.

Суммарный объем несущего газа, водорода, составлял 2,5 миллиона кубических футов, но дирижабль должен был ежедневно выпускать большое количество газа, чтобы компенсировать вес сжигаемого топлива, иначе воздушный корабль сделается слишком легким, станет неуправляемым и поднимется в верхние слои атмосферы, где экипаж погибнет от холода и недостатка кислорода. Основные резервуары были заполнены до краев: 549 850 фунтов горючего, 4680 фунтов масла и 25 000 фунтов водяного балласта. Экипаж, состоявший из двадцати двух мужчин и одной женщины, вместе с багажом весил в общей сложности 3885 фунтов. Теоретически это позволяло принять на борт 35 800 фунтов полезного груза.

После недолгих раздумий граф Отто решил отказаться от 7000 мин в пользу дополнительного количества золота. В конечном счете именно золото должно склонить чашу весов в их пользу. Всю наличность перевели в восемнадцатикаратные золотые монеты, половину которых составили британские соверены, а другую — германские рейхсмарки. Монеты поместили в небольшие холщовые мешочки, которые, в свою очередь, уложили в прочные, с надежно закрепленными крышками патронные ящики. Ящиков в итоге набралось 220 штук. Каждый весил 110 тройских фунтов — примерно такой груз приходится на каждого африканского носильщика во время сафари. На протяжении довольно долгого времени золото оценивалось в американских долларах, и несколько десятилетий цена его оставалась фиксированной и равнялась двадцати одному доллару за чистую унцию. Цифры графу Мирбаху давались легко: его груз стоил около девяти миллионов долларов, что, даже с учетом вызванного разразившейся войной текущего хаоса на валютном рынке, в переводе на фунты стерлингов составляло два миллиона.

— Да за эти деньги буры будут мне мило улыбаться до конца жизни!

Отто лично следил за тем, как грузчики аккуратными рядами расставляют ящики по всей длине грузового отсека «Ассегая» и крепят к болтам. Сверху он распорядился поставить коробки с боевыми патронами и крейты с пулеметами «Максим».

Когда все ящики были закреплены, обнаружилось, что в дирижабле остается слишком мало свободного пространства и экипаж с трудом сможет передвигаться по кораблю и исполнять обязанности. Чтобы решить проблему, Отто приказал убрать переборки между кабинами и снять скамьи, тем самым не оставив команде иного варианта, как спать во время полета на деревянном настиле. Разобрав обе рубки — радио и штурманскую, — он перешел к осмотру находившейся под носовой частью командной гондолы. Три уборные демонтировали, в результате чего в распоряжении двадцати трех участников полета осталась лишь одна-единственная — в целях экономии граф решил не проводить различий между мужчинами и женщинами, старшими офицерами и поварами-индийцами. Участь уборных постигла и прачечную, вдвое уменьшилась кухня, где Отто оставил лишь небольшую электрическую плиту — чтобы разогревать суп, варить кофе и готовить по утрам кашу. Молоко взяли сухое; недостаток привычных, изысканных продуктов компенсировали колбасой, холодным мясом и галетами. Алкоголь граф распорядился не брать. В общем, в конце его инспекции «Ассегай» мало походил на себя прежнего, напоминая скелет, на который нарастили самое необходимое.

Состоявшийся перед самым отлетом прощальный обед проходил в ангаре, где стоял «Ассегай», под массивной серебряной громадиной дирижабля. В последнюю минуту один из лимузинов, за рулем которого сидел одетый в униформу шофер, доставил из замка Еву. Она была в летном снаряжении: высоких ботинках, перчатках и шлеме с защитными очками. Шофер нес чемодан, который составлял весь ее багаж.

До ее прибытия экипаж не подозревал, что она отправится вместе с ними. Благодаря красоте и очарованию Ева давно стала всеобщей любимицей, поэтому приветствовали ее тепло и искренне. Хенни Дюран не видел ее с момента возвращения из Момбасы на «Адмирале». Грубый, неотесанный крестьянин, он поклонился и поцеловал ее руку. Товарищи Хенни не удержались от гиканья и смеха, и Дюран, словно мальчишка, залился румянцем. Ева была тронута и даже почувствовала легкий укол совести за то, что сознательно ввела Хенни в заблуждение, притворившись, будто не поняла значения его встречи с бурским генералом.

Граф Отто окликнул ее, и Ева заняла место рядом с ним, во главе стола. Мирбах представил свою подругу в качестве талисмана экспедиции. Слова его были встречены аплодисментами и одобрительными восклицаниями. Все радовались и рвались в полет, который воспринимался не иначе, как грандиозное воздушное приключение.

Стол ломился от баварских деликатесов. Лишь спиртное присутствовало в ограниченных количествах: граф Отто хотел, чтобы во время полета все сохраняли ясную голову. Тосты поднимались легким светлым пивом. Ровно в 21.00 граф Отто поднялся.

— Ну вот и все, друзья мои! Пришло время отправиться в Африку!

Ответом ему был очередной взрыв восторженных возгласов. В считанные минуты команда поднялась на борт и заняла места согласно штатному расписанию. Дирижабль еще раз прошел взвешивание и вернулся к причальной мачте. Из импровизированной радиорубки Отто вышел на последний контакт с Берлином. Кайзер лично пожелал ему удачи, напоследок сказав: «Да поможет вам Бог!» Выключив радиопередатчик, Отто приказал Лутцу запустить двигатели. Носовой трос убрали, и «Ассегай» неспешно поднялся в золотистые летние сумерки и лег на курс 155 градусов.

За последние недели они столь детально разобрали маршрут полета, что никакой необходимости обсуждать что-либо теперь не было. Лутц в точности знал, что требуется от него и его людей. Не включая огней, «Ассегай» поднялся на максимально безопасную высоту в десять тысяч футов, проплыл над Бодензее и, взяв курс на юг, около полуночи, в паре миль от Савоны, пересек береговую линию Средиземного моря, после чего продолжил движение в южном направлении, придерживаясь прибрежных итальянских городов, мерцавшие огни которых отлично просматривались в расположенные по левому борту иллюминаторы.

Пролетая над Сицилией, «Ассегай» поймал сильный попутный ветер, который быстро перенес его через море к некоей безымянной ливийской пустыне чуть западнее Бенгази. Восход солнца застал Еву у передних окон смотровой гондолы; она завороженно наблюдала за тем, как гигантская тень дирижабля стремительно проносится над горными гребнями и барханами простиравшегося внизу унылого бурого ландшафта. «Африка! — безмолвно ликовала она. — Жди меня, любовь моя, я возвращаюсь».

Жара усиливалась, солнце отражалось от скал, и, словно водовороты огромного океана, вокруг корабля закружили вихри. «Ассегай» уже потерял часть веса — четыре мощных двигателя сожгли шесть тысяч тонн топлива и масла, — но солнце нагревало закачанный в газовые камеры водород, и дирижабль неумолимо поднимался выше и выше. Лутцу пришлось открыть клапаны и спустить 230 000 кубических футов газа, однако «Ассегай» продолжал восхождение, и на высоте в пятнадцать тысяч футов экипаж стал выказывать первые признаки кислородного голодания. Почти сразу пошла вверх температура, и когда приборы в гондоле управления показали 52 градуса по Цельсию, Лутц перевел двигатели на попеременную работу, что позволило немного их охладить и прокачать через системы свежее, масло.

Скорость полета упала со ста узлов до пятидесяти пяти, и «Ассегай» почти не слушался руля. Вскоре заработал с перебоями, а затем и вовсе заглох передний левый двигатель. Внезапно потеряв мощность, дирижабль замедлил ход и упал с тринадцати до шести тысяч футов. На этой высоте он и встал наконец на ровный киль. Падение обернулось для «Ассегая» тем, что крепления кое-где ослабли и разболтались.

Потрясенный непредсказуемым поведением своего детища в перегретом воздухе, граф Отто принял предложение Лутца посадить дирижабль без единого возражения. Решено было дать «Ассегаю» передохнуть до конца дня и продолжить полет уже вечером. Заметив вдали выходящий на поверхность пласт горной породы, Лутц вновь открыл клапаны, и «Ассегай» начал снижаться.

Они были в пятидесяти футах от земли, когда откуда-то из-за скал вылетели десятка два всадников, облаченных в белые, ниспадающие свободными складками бурнусы. Галопом пустив лошадей к садящемуся «Ассегаю», улюлюкая и грозно размахивая кривыми мечами, туземцы открыли по дирижаблю стрельбу из длинноствольных джезайлов. Одна из пуль пробила переднее смотровое стекло, осыпав графа Отто осколками стекла. Грязно выругавшись, фон Мирбах шагнул к установленному в передней части гондолы пулемету «Максим». Первая очередь оставила в стройной до того шеренге несущихся вперед арабов заметные пробоины. Три лошади свалились, увлекая за собой всадников. Отто повел стволом вправо и выпустил еще одну очередь. На этот раз уже четыре лошади, споткнувшись, зарылись в песок. Строй рассыпался. Ева подсчитала потери нападавших. Семь человек, пять лошадей — двоим все-таки удалось подняться и умчаться прочь.

— Не думаю, что они вернутся, — мимоходом заметил Отто. — Можете передохнуть до восемнадцати ноль-ноль, Лутц. Продолжим полет вечером, когда спадет жара.

Последнее донесение, полученное мистером Гуламом Вилабджи от племянницы из Альтнау, оказалось коротким — всего лишь одна группа цифр. Расшифровав его, Леон обнаружил обещанную Евой информацию относительно даты вылета «Ассегая» из Вискирхе. В предыдущем послании она сообщила имя, присвоенное графом своему воздушному кораблю, и номер модели, «Марк ZL71», а также маршрут полета в Южную Африку. Исходя из полученных данных, Леон рассчитал, когда дирижабль пролетит над Рифтовой долиной. Не хватало только плана действий. Плана, который позволил бы посадить воздушную махину и захватить экипаж и груз. Пенрод уехал, от Снелла ждать помощи не приходилось, так что Леон мог рассчитывать только на себя.

После несчастного случая на охоте Мирбаха эвакуировали в Германию в спешке, и в его домике в Тандала-Кэмп осталось много книг и журналов, в основном по технической тематике. В одном из журналов нашлась большая и содержательная, с иллюстрациями, статья о дирижаблях. На одном из рисунков была показана и та самая модель, о которой упоминалось в сообщении Евы, «Марк ZL71». Пришло время изучить ее повнимательнее.

Не помогло. Скорее, наоборот. Дирижабль был настолько огромен и хорошо защищен, так высоко и быстро летал, что остановить его не представлялось возможным. Маленькая «Бабочка» не шла ни в какое сравнение с этим небесным левиафаном — полевая мышка рядом с черногривым львом, термит против панголина.

Вспомнилось пророчество Лусимы о плывущей в небе большой серебряной рыбе, скрытой дымом и пламенем. Глядя на иллюстрации, изображавшие воздушный корабль с похожими на рыбий хвост направляющими рулями, Леон не сомневался: шаманка видела дирижабль. Могла ли она сказать что-то? Вряд ли — никаких толкований своих видений Лусима никогда не давала, предоставляя слушателям самим разбираться в посетивших ее туманных образах.

Давили одиночество и безнадежность. Он потерял Еву и понимал, что скорее всего никогда больше ее не увидит. Ощущение было такое, словно у него отрезали какую-то жизненно важную часть тела. А тут еще и Пенрод уехал. Раньше Леон и подумать не мог, что когда-нибудь будет так скучать по дяде, но теперь остро чувствовал его отсутствие. У кого искать помощи и совета? В его жизни остался только один такой человек.

Леон позвал Маниоро, Лойкота и Ишмаэля.

— Полетим на Лонсоньо.

Через полчаса они поднялись в воздух и взяли курс на Перси-Кэмп.

Лагерь производил удручающее впечатление. Без Хенни Дюрана и Макса Розенталя присматривать за ним было некому, а сам Леон как-то потерял интерес к повседневным делам, предоставив заниматься ими людям необученным и не очень ответственным.

Впрочем, состояние лагеря заботило его меньше всего. Будущее представлялось неопределенным, и ждать желающих поохотиться до окончания военных действий не приходилось. Да и потом… Кто знает, когда еще вернутся прежние времена. В лагере задержались ровно настолько, чтобы оседлать лошадей и собрать рюкзаки, после чего сразу выступили в путь. На далеком западном горизонте уже проступил голубой силуэт горы, и, глядя на нее, Леон чувствовал, как крепнут силы и поднимается настроение.

Вечером устроили привал, и он долго сидел у догорающего костра и смотрел на темного великана, закрывшего собой едва ли не половину звездного африканского неба. В какой-то момент Леон поймал себя на том, что видит ее по-другому, не так, как прежде. Может быть, именно здесь, над Лонсоньо, его маленькой «Бабочке» суждено встать на пути грозного «Ассегая» графа Отто.

Помимо прочего беспокоило еще одно обстоятельство: Леон мог подняться в воздух только после получения от разведчиков Лойкота сообщения о приближении дирижабля. И это серьезно уменьшало его шансы. «Ассегай» будет идти на высоте десять тысяч футов, и чтобы сравняться с ним, придется израсходовать значительный запас горючего. К тому же для «Бабочки» десять тысяч футов — потолок. Если ветер, влажность и температура воздуха сыграют на стороне фон Мирбаха, «Ассегай» проплывет над головой и уйдет, прежде чем аэроплан успеет поравняться с ним.

Подавленный перспективой катастрофического поражения, Леон буравил гору злым взглядом, когда вспыхнувшая где-то далеко, может быть, над озером Натрон, молния осветила небо, на фоне которого Лонсоньо предстала гласисом вражеского замка, суровой преградой, одолеть которую необходимо любой ценой.

В следующее мгновение Леон порывисто вскочил, позабыв про стоявшую на колене чашку с кофе.

— Господи, да что это со мной? — крикнул он небу. — Вот оно, у меня под носом! Лонсоньо — не преграда, а трамплин!

Словно прорвавший плотину поток, новые, свежие мысли хлынули в распухшую от бесплодных дум голову.

— Та поляна в лесу, которую нашли мы с Евой! Я ведь уже тогда, с первого взгляда, понял ее значение. Взлетная полоса, созданная самой природой на самой высокой точке горы. Пятьдесят человек за два дня очистят ее от кустарника и выровняют так, что можно будет и взлетать, и садиться. И гнаться за «Ассегаем» не нужно. Надо только дождаться, пока они подлетят поближе. А что самое главное, я смогу начать игру, имея преимущество в высоте. Вместо того чтобы ползти к нему снизу, я спикирую сверху.

Разволновавшись, Леон долго не мог уснуть, а утром разбудил всех еще до рассвета.

Мама Лусима встречала гостей у тропинки, под своим любимым деревом, и, поприветствовав сыновей, усадила их по обе стороны от себя.

— Твой цветок не с тобой, М'бого, — сказала шаманка, и ее слова прозвучали утверждением, а не вопросом. — Maya увезли в далекую северную страну.

— Когда она вернется, Мама? — спросил Леон.

Лусима улыбнулась:

— Не пытайся узнать то, что нам не дано знать. Всему свое время.

Леону ничего не оставалось, как пожать плечами.

— Тогда давай поговорим о том, что нам дано знать. Я пришел с просьбой, Мама.

— Пятьдесят мужчин ждут тебя у моей хижины. Какая удача, что большую часть работы сделал сам Мкуба-Мкуба. — Она лукаво улыбнулась. — Ты ведь этому не веришь, сын мой?

Лусима сама проводила их к поляне над водопадом и, усевшись в тени, наблюдала за своими мужчинами. Вскоре Леон понял, зачем она пришла: в ее присутствии они трудились как сумасшедшие, так что к полудню второго дня он уже мог размерять полосу. Воздух на такой высоте разреженный, а значит, заходить на посадку придется на большой скорости, чтобы избежать сваливания. Посадить «Бабочку» на короткой полосе было бы почти невозможно, если бы не наклон. Полоса находилась на самом краю обрыва, но если зайти со стороны долины, аэроплан покатится вверх и, следовательно, быстрее остановится. И наоборот, при разбеге вниз «Бабочка» скорее наберет нужную для отрыва скорость.

— Интересные времена нас ожидают, — пробормотал Леон себе под нос.

Если все пойдет так, как он рассчитал, «Ассегай» появится в Рифтовой долине с севера. Выше десяти тысяч футов они подниматься не станут из-за угрозы кислородного голодания.

Возможность того, что «Ассегай» останется незамеченным, пролетая над Рифтовой долиной, Леон исключал полностью. Чунгаджи успеют предупредить, и у него вполне хватит времени поднять «Бабочку» в воздух.

— И что потом? — спрашивал он себя. — Перестрелка? Воздушная дуэль?

Смешно. Судя по иллюстрациям в журнале, «Ассегай» оснащен по меньшей мере тремя или четырьмя пулеметами «Максим» и обеспечен опытными пулеметными расчетами. Да и вести прицельный огонь гораздо легче с дирижабля, чем с аэроплана. Вступать с ними в бой, имея на борту двух масаи с винтовками, равнозначно самоубийству. Леон, правда, выпросил у Хью Деламера две гранаты с таким расчетом, чтобы поднявшись над «Ассегаем», сбросить их на его выпуклый корпус. В баллонетах дирижабля около трех миллионов кубических футов водорода, и взрыв получился бы впечатляющий, но у гранат всего лишь шестисекундная задержка, и улететь на безопасное расстояние за это время «Бабочке» не по силам.

— Самому поджариться много ума не надо. Нет, тут нужен план получше, — вздохнул Леон. — Так что думай. Согласно сообщению Евы, до отправки дирижабля из Вискирхе осталось всего пять дней, а я еще и взлетную полосу не испытал. Завтра же возвращаюсь в Перси-Кэмп, сажусь в «Бабочку» и прилетаю сюда.

Ночь Леон решил провести у хижины, чтобы с утра пораньше отправиться в путь. Пообедав кашей из маниоки, они с Лусимой долго сидели у костра. Шаманка была в хорошем настроении, и он попытался воспользоваться этим, чтобы поговорить о Еве и, может быть, узнать, что ждет их впереди. Провести ее, разумеется, не удалось — Лусима сразу поняла, что скрывается за внешне невинными вопросами, но Леон не сдавался. После того как он не в первый уже раз повторил, что любит Еву, Лусима кивнула:

— Да, маленький цветок достоин такой любви.

— Однако ее забрали у меня, и теперь я в отчаянии. Боюсь, что никогда больше не увижу ее.

— Отчаиваться нельзя, М'бого. Без надежды мы ничто.

— Мама, ты говорила как-то о большой серебряной рыбе в небе. О рыбе, которая несет надежду и богатство…

— Сын мой, я старею и все чаще говорю глупости.

— Мама, это первая глупость, которую я от тебя услышал. — Он улыбнулся ей, и она улыбнулась ему. — Похоже, эта рыба, о которой ты не помнишь, скоро появится в нашем небе.

— Возможно все, но я ничего не знаю о рыбах.

— А я-то по глупости думал, ты подскажешь своему сыну, как ее поймать.

Лусима долго молчала, потом покачала головой:

— Про рыбу я ничего не знаю. Об этом лучше спросить у рыбаков. Хотя бы у тех, что живут у озера Натрон. Может, они научат?

Несколько секунд Леон смотрел на нее ошалелыми глазами, потом стукнул себя по лбу.

— Дурак! Мама, твой сын дурак. Озеро Натрон! Конечно! Сети! И как я сразу не понял!

Оставив Лойкота и Ишмаэля на горе и захватив с собой Маниоро, Леон поспешил в Перси-Кэмп.

Из лагеря вылетели почти сразу. На этот раз, чтобы не рисковать, Леон посадил «Бабочку» подальше от опасного места. Поторговавшись с вождем, купили четыре старые, рваные сети, длиной примерно по двести шагов каждая. В последнее время ими не пользовались, так что они были сухие, и все равно весили слишком много, чтобы перевезти все сразу. В результате Леону пришлось совершить четыре рейса между Натроном и Лонсоньо, причем каждая посадка на горном «пятачке» становилась испытанием его пилотских навыков. Быстрое снижение на большой скорости означало жесткое касание, и он боялся, что шасси в конце концов не выдержат.

К полудню второго дня все четыре сети были на месте. Их расстелили, почистили, а потом сшили парами, так что в итоге получилось две сети по четыреста шагов. Леон понимал, что действовать придется без подготовки и что у них будет только один шанс выбросить сеть таким образом, чтобы она намоталась на пропеллер двух задних двигателей. Если «Ассегай» потеряет скорость, «Бабочка» успеет вернуться на Лонсоньо за второй сетью, догнать дирижабль и атаковать его во второй раз.

Многое зависело от того, насколько аккуратно будет свернута сеть. Сброшенная из бомбового люка, она должна развернуться должным образом и зацепиться за пропеллер. Как только это случится, ее следует побыстрее отцепить от крючьев, чтобы аэроплан не оказался на привязи, потому что тогда «Ассегай» потащит его за собой хвостом вперед, и крылья с хвостом просто сломаются. Предусмотреть все заранее было невозможно, и успех маневра зависел от многих факторов: слаженности действий всей команды, расчета, быстроты реакции и, конечно, доброй старой удачи.

К вечеру четвертого дня «Бабочка» стояла в начале короткой взлетной полосы, носом к обрыву. Двадцать человек были готовы в любой момент помочь ей отправиться в полет. На рассвете и закате каждого дня Лойкот выходил на связь со своими чунгаджи, цепочка которых протянулась через все масайские земли. Едва ли не все морани на этой огромной территории вглядывались в небо, и каждый надеялся первым заметить приближение громадной серебряной рыбы.

Леон и его команда сидели под наспех сооруженным навесом у фюзеляжа «Бабочки», чтобы при поступлении сигнала в считанные секунды занять места в кабине аэроплана. Оставалось только ждать.

Издалека это напоминало стену. Плотную, нерушимую стену, растянувшуюся через восточный горизонт, от тускло-коричневой пустыни до молочной голубизны небес. Ева была одна в гондоле управления. Воздушный корабль стоял на причале, и она, как и все офицеры, тоже несла вахту. Остальные члены команды отдыхали после ночного перелета. Граф Отто находился в мотогондоле, где помещался левый передний двигатель. Четыре часа напряженной работы результата не дали: завести двигатель не получилось. Удалось лишь оценить масштаб ущерба. Теперь они разбирали картер, чтобы выяснить суть проблемы.

Подавать или не подавать сигнал тревоги? Принять решение было непросто. Ева колебалась, но за эти несколько минут нерешительности стена закрыла собой весь восточный горизонт и приближалась с поразительной скоростью. Теперь стена уже не выглядела плотной — она вихрилась, клубилась и разворачивалась, как густое облако желтого дыма. Ева вдруг поняла, что это такое. Об этом писали побывавшие в пустыне путешественники. Природное явление, опасное безумство стихии…

— Хамсин! — выдохнула она и метнулась через мостик к бортовому телеграфу.

Ручку вниз — и в оглушающем звоне утонули все прочие звуки.

Толком не проснувшись, люди вскакивали с матрасов и замирали, глядя на катящийся через пустыню песчаный вал. Одни, потрясенные ужасающими размерами и злобным неистовством соединившихся воедино сотен вихрей, молчали; другие, охваченные паникой и смятением, кричали что-то друг другу.

Граф Отто, первым взбежавший по трапу, тоже остановился, но только на секунду. В следующее мгновение он раздавал приказания. Через пару минут два из трех рабочих двигателей были запущены, и граф дал знак сниматься с якоря.

Третий двигатель в левой передней мотогондоле так и не завелся. У оставшегося с ним инженера ничего не получалось.

— Принимайте командование, Лутц! — крикнул граф. — Я займусь мотором.

С этими словами он спустился по трапу.

Заняв его место, Лутц в первую очередь открыл все восемь газовых клапанов, и «Ассегай» так внезапно задрал нос, что всех, кто не успел ухватиться за поручни, бросило на пол. В следующее мгновение полмиллиона кубических футов газа потянули дирижабль вверх.

Атмосферное давление упало столь резко, что стрелка барометра заметалась по шкале. Лутц, страдавший от воспаления пазух, вскрикнул и невольно вскинул руки, закрывая уши. Из лопнувшей барабанной перепонки тонкой струйкой потекла кровь. Скорчившись от боли, он рухнул на колени. Никого из офицеров, кто мог бы заменить командира, на мостике не было. Ева ухватилась за поручни и, кое-как поднявшись, добралась до Лутца прежде, чем он потерял сознание.

— Что нужно делать? — прокричала она.

— Стравить газ… — прохрипел Лутц. — Красные ручки!

Ева ухватилась за рычаги, со всей силой потянула их вниз и услышала, как по главной трубе со свистом устремился газ. Корабль содрогнулся и как бы взбрыкнул, но неконтролируемый подъем перешел в более плавный, и стрелка барометра замедлила бег по кругу.

Граф Отто, поднимавшийся по лестнице из носовой гондолы, успел вцепиться в продольный поручень, рискуя в любой момент улететь в пространство, как камень из пращи. До мостика оставалось несколько футов.

— Правые двигатели! — прокричал он. — Полный вперед!

Ева услышала и не раздумывая выполнила команду. Двигатели взревели, и нос дирижабля пошел по часовой стрелке. Воспользовавшись секундами стабильности, фон Мирбах быстро пробежал по трапу и вскочил в дверь ровно в тот момент, когда «Ассегай» начал разворачиваться в обратную сторону. Добравшись до Евы, он сразу встал к штурвалу. Граф управлял огромной машиной, как норовистой лошадью, но прежде чем покориться его руке, она выдержала жуткую трепку. Промчавшись под брюхом дирижабля, хамсин оставил его на высоте девять тысяч футов, откуда «Ассегай» и продолжил путь на юг. Схватка с бурей не прошла бесследно: левый передний двигатель висел мертвым грузом, несколько стрингеров оказались сломанными и оболочка местами раздулась. И все же воздушный корабль шел на восьмидесяти узлах, а надежные крепления не дали сместиться грузу.

Впереди виднелся змейкой протянувшийся через пустыню Нил, когда вдруг запищало радио. Граф вздрогнул от неожиданности. Радио молчало с тех пор, как они прошли над Средиземным морем.

— Это наша морская база в Валвис-Бей, на юго-западном побережье, — доложил радист. — Запрос на контакт с графом фон Мирбахом. У них для вас срочное, совершенно секретное сообщение.

Граф Отто уступил штурвал первому помощнику командира Томасу Бюлеру, надел наушники и приглушил звук. С минуту он стоял молча, слушая далекий голос, мрачнея и наливаясь гневом. Потом снял наушники и, не говоря ни слова, шагнул к переднему окну. Далеко внизу несла свои воды великая река.

Наконец, вероятно, приняв некое нелегкое решение, граф слегка повернул голову в сторону Бюлера и отрывисто бросил:

— Через десять минут соберите всю команду. Пусть все сядут в два ряда, лицом вперед. У меня важное объявление.

С этими словами он промаршировал в крохотную каюту, которую занимали они с Евой.

Когда через десять минут граф вошел в гондолу управления, Ева похолодела от страха — он сменил протез. Вместо пальцев — устрашающего вида булава с торчащими во все стороны шипами. Остальные тоже уставились на необычное оружие, которое Отто и не старался прятать. Пройдя вперед, граф остановился перед ними и медленно провел взглядом по лицам собравшихся. Некоторых трясла нервная дрожь, другие отчаянно потели. Наконец он заговорил, и голос его прозвучал холодно и жестко:

— Господа, на борту предатель. — Граф выдержал паузу и продолжил: — Враг предупрежден о нашей миссии. Им известен наш курс и наш график. Берлин приказывает свернуть операцию.

Стальная рука взлетела вдруг и с грохотом опустилась на штурманский стол. Панель разлетелась в щепки.

— Я не намерен возвращаться. — Он прошел вдоль первого ряда и остановился за спиной у Евы. — Мне известно, кто предатель. — Внутри все сжалось от страха, и она лишь усилием воли сохранила самообладание. — И я не из тех, кто готов простить предательство. Изменник получит урок. — Вскочить, выбежать на трап, прыгнуть и умереть по-человечески, достойно — все лучше, чем от стального кулака. Отто погладил ее по голове и прошептал: — Хочешь узнать кто?

Наверное, она бы сорвалась, закричала, бросила в лицо те слова, что давно удерживала в себе. Фон Мирбах убрал руку и пошел дальше. Горькая, горячая желчь поднялась к горлу, и Ева стиснула зубы, чтобы ее не вырвало от ужаса.

Дойдя до конца ряда, Отто повернулся и снова пошел к ней. В животе горело, как будто туда закачали кипяток. Шаги остановились. Ева задержала дыхание — граф был у нее за спиной.

Удар! Ева едва не вскрикнула. Звук получился не такой громкий, как когда он расколол штурманский стол. Этот был глухой, чавкающий. И еще она явственно услышала, как треснула кость. Обернулась и увидела, что Хенни Дюран лежит лицом вниз. Стальная рука снова взлетела и опустилась. И еще раз. И еще…

Граф, отдуваясь, выпрямился. На лице алели капли крови.

— Выбросьте этого паршивого пса за борт, — распорядился он уже другим, почти обычным, тоном и улыбнулся. — Предают всегда те, кому больше доверяешь. Повторяю, господа, назад пути нет. Мы не можем допустить, чтобы наш груз достался британцам. Если удержим скорость, завтра к полудню будем в Аруше, на германской территории. И самое худшее останется позади.

Граф вышел. Ева закрыла глаза, чтобы не видеть, как двое членов команды берут Хенни за ноги и волокут к трапу. Еще немного — и тело полетело вниз. Она не выдержала и заплакала. Неслышно. Но каждая слезинка жгла глаза, словно укус пчелы.

Луна была почти полная и сияла, словно огромная золотая монета на краю стены Рифтовой долины. Потом она медленно скатилась за темный горизонт, затянутый гирляндами облаков, принесенных муссонными ветрами с Индийского океана. Но прежде чем луна исчезла совсем, первые лучи восходящего солнца коснулись серебристого купола дирижабля, а потом из темноты стали проступать детали ландшафта. Ева узнала знакомые очертания Лонсоньо, и сердце глухо застучало по ребрам. Гора росла на глазах, и взгляд жадно отыскивал отпечатавшиеся в памяти места: красные скалы над озером царицы Савской, сияющий водопад. В какой-то момент даже показалось, что она видит Баджера — он стоит под каскадом переливчатых струй, обнаженный, и смеется, и дразнит ее, и зовет к себе.

«Дорогой, — мысленно взмолилась она, — где ты? Увижу ль я тебя когда-нибудь?»

И вдруг, словно небо ответило на ее зов, он появился прямо перед ней, так близко, что, протянув руку, она могла бы коснуться милого, прокаленного солнцем лица. И он смотрел ей в глаза. Это продолжалось всего лишь миг, но Ева поняла, что он узнал ее.

А потом он пропал, так же внезапно, как и появился.

Леон спал, закутавшись в одеяло. Сквозь обрывки сна до него доносились голоса перекликающихся в предрассветной тишине чунгаджи. Он открыл глаза и увидел склонившегося над ним Лойкота.

— М'бого! — Голос масаи звенел от волнения. — М'бого! Серебряная рыба летит! Чунгаджи уже видели ее. Она будет здесь раньше, чем встанет солнце.

Леон вскочил. Сон как рукой сняло.

— Заводи! — крикнул он Маниоро. — Первый левый. — Он забрался на нижнее крыло, перелез через бортик в кабину. — Давай!

Машина отозвалась сразу же, как будто не меньше его горела желанием подняться в воздух. Двигатели заработали со следующим оборотом пропеллера. Поглядывая в небо, Леон ждал, пока они прогреются. Судя по облакам, ветер дул с океана. Идеальный ветер для взлета. Как будто сами боги охоты давали ему «добро».

Лойкот и Ишмаэль тоже забрались в кабину, а когда к ним присоединился Маниоро, стало тесновато. Леон прибавил газ, и «Бабочка» покатилась вперед. Носильщики-масаи развернули аэроплан на дорожке, а когда Леон добавил тяги, налегли на крылья. Машина быстро набирала ход, но конец дорожки был близок, а она все еще не достигла нужной для отрыва скорости. Инстинкт выживания требовал остановиться, чтобы не рухнуть в пропасть, Леон переборол его и со всей силой потянул рычаги. Двигатели взвыли, и в лицо ударил ветер. Ветер подхватил «Бабочку» под крылья и слегка ее приподнял. В какой-то момент Леону показалось, что этого мало. На самом краю аэроплан как будто споткнулся, уронив крыло, он безжалостно толкнул его вперед, и машина не столько слетела, сколько свалилась с обрыва носом вниз. И все же она удержалась, вцепившись в воздух, и в следующее мгновение Леон понял, что летит. Он продолжал держать машину носом вниз, набирая скорость, потом плавно вывел из пике и выдохнул — они были на волосок от смерти.

Оправившись от страха, Леон огляделся и сразу увидел ее, громадную серебряную рыбу, сияющую в лучах утреннего солнца. Он думал, что готов к встрече с ней. Оказалось — нет. Больше всего поражали размеры. «Ассегай» был в нескольких сотнях футов под ними и уже почти прошел мимо. Опоздай они на несколько минут, и рандеву никогда бы не состоялось. Теперь «Бабочка» оказалась в идеальной для сближения позиции: над дирижаблем и немного позади него. Расстояние сокращалось, и «Ассегай» как будто раздувался, пока не заполнил собой все небо. Леон увидел, что один из передних двигателей вышел из строя — его пропеллер замер, как часовой на посту. Два задних двигателя находились в мотогондолах ниже и позади пассажирских и грузовых кабин. От волнения он чуть не позабыл отдать приказ на сброс сети.

Наступил едва ли не самый ответственный момент. Сброшенные сети могли легко намотаться на его собственный хвост или шасси, если бы не восточный муссон, развернувший тяжелые складки в направлении «Ассегая». Выполнив этот маневр, «Бабочка» медленно прошла вдоль дирижабля на одном уровне с наблюдательной гондолой и командным мостиком.

За стеклами были человеческие существа! Конечно, Леон знал, что они там есть, но эта громадина выглядела совершенно чуждой человеческому миру. Однако ж внутри воздушного монстра обитали люди, и один из них, граф Отто фон Мирбах злобно смотрел на него через стекло, и его губы шевелились, произнося проклятия, неслышные из-за гула двигателей. Потом он повернулся и подбежал к установленному в углу мостика пулемету.

Еще большее потрясение Леон испытал, когда увидел стоящую за спиной немца Еву. В какой-то миг их взгляды встретились, и он прочел изумление в фиалковых глазах. Граф уже разворачивал пулемет, и Леон резко увел «Бабочку» вниз и в сторону. Очередь трассирующих пуль прошла выше, за хвостом аэроплана.

Два задних двигателя «Ассегая» свисали из-под киля ничем не защищенные, и Леон, рассчитав угол и скорость, повел «Бабочку» пересекающимся курсом. Ближе… ближе… Едва захватив сети, пропеллеры мгновенно намотали их на себя, причем так быстро, что Леон едва не прозевал следующий маневр.

— Отпускай! — крикнул он Маниоро, который тут же рванул ручку бомбосбрасывателя.

Стопорные крюки открылись, и тяжелая сеть вылетела из люка. Секундное промедление, и она просто утащила бы «Бабочку» за собой. Свободный как птица, аэроплан взмыл вверх. Теперь Леон решил не рисковать и, немного отстав, занял позицию над дирижаблем, в мертвой зоне.

Задние двигатели дирижабля задымили. Сети намотались на ступеньки винтов и прочие движущиеся части, и моторы остановились. «Ассегай» потерял управление. Единственный работающий передний двигатель не мог противостоять боковому ветру и удержать воздушный корабль на курсе. Дирижабль постепенно дрейфовал в сторону скал Лонсоньо. Пилот выжимал из двигателя последние силы, и тот не выдержал перегрузки — из-под кожуха потянулся сизый дымок.

Оставив пулемет, граф Отто подбежал к рулевому, схватил его за плечи и отшвырнул в сторону. Бедняга ударился головой в окно и свалился на палубу с разбитым в кровь носом. Граф сам встал к штурвалу. Скалы приближались, до них оставалось не больше полумили. Избежать столкновения можно было только одним способом: до предела наполнить оболочку газом, подняться как можно выше и пролететь над вершиной. Граф открыл клапан, но трубы ответили лишь слабым шипением. Дирижабль нехотя зашевелился и лениво поднялся на несколько ярдов.

— Баллонеты пусты! — в отчаянии воскликнул он. — Мы израсходовали весь газ в пустыне, когда сражались с хамсином. Без газа нам не подняться. Столкновения не избежать. Будем прыгать! Риттер, доставайте парашюты! Их на всех хватит.

Парашюты хранились в помещении за мостиком, и Риттер стал бросать их прямо на палубу. Возникла небольшая давка. Граф, растолкав всех, схватил сразу два и бегом вернулся к Еве.

— Надевай!

— Я не знаю, как им пользоваться!

— Тогда учись — у тебя две минуты! — ответил граф, просовывая ее руки в лямки. — Когда спрыгнешь, досчитай до семи и потяни за этот шнурок. — Он затянул на груди ремни. — Приземлишься — расстегни замки и сбрось парашют.

Быстро справившись со своим, граф потащил Еву к двери, где образовалась пробка из желающих выйти.

— Отто, у меня не получится! — взмолилась она.

Граф не стал спорить и, обхватив ее за талию, поднял на руки и понес к двери. Бесцеремонно отпихнув оказавшихся на пути, он ударом ноги распахнул дверь и швырнул Еву за борт.

— Считай до семи, потом тяни шнур!

Ева падала на верхний ярус дождевого леса, и когда казалось, что удара не избежать, парашют вдруг раскрылся, а в следующее мгновение она уже болталась на стропах, как тряпичная кукла.

Ждать, чем завершится спуск, граф не стал и, шагнув в пустоту, полетел вниз.

Разворачиваясь над скалами, Леон видел падающие из гондолы дирижабля фигурки. По меньшей мере три парашюта не раскрылись, и люди камнем врезались в зеленую крону леса. Другим повезло больше, и они, подхваченные муссоном, как пушинки чертополоха, рассеивались по склону. Потом он увидел Еву и закусил губу, с тревогой следя за ее падением, а когда парашют наконец раскрылся подобно распустившемуся белому цветку, вскрикнул от радости. Через несколько секунд и она исчезла в густой массе джунглей.

Задрав нос, «Ассегай» продолжал сближаться со скалами. Он еще поднимался, но Леон с первого взгляда понял, что столкновения не избежать. Наконец хвост задел верхушки деревьев, и дирижабль развернуло. Словно выброшенная на берег медуза, великан устало завалился набок. Оболочка лопнула, и дирижабль сдулся, как проколотый воздушный шарик. Леон невольно напрягся, ожидая взрыва водорода — для этого достаточно было одной искры, — но ничего не случилось. Газ вышел, и «Ассегай» разлегся бесформенной массой на кроне леса, постепенно проседая по мере того, как ветви деревьев ломались под тяжестью громадного веса.

Еще раз развернувшись, Леон пролетел в нескольких футах над обломками. Как ни вглядывался в дебри джунглей, обнаружить Еву ему не удалось. Он сделал еще круг и увидел безжизненное тело, повисшее на стропах запутавшегося в ветвях парашюта. Снизившись, он узнал Отто фон Мирбаха.

Мертв, решил Леон. Сломал-таки черт шею.

Он снова развернулся и взял курс на посадочную площадку. Нужно как можно скорее отправиться на поиски Евы. Пролетая мимо водопада, Леон взглянул на озеро. От места падения «Ассегая» его отделяла пара минут полета, но на то, чтобы пройти это расстояние по земле, потребовалось бы несколько часов. Едва приземлившись и заглушив двигатели, он достал из-за сиденья ружейный чехол, быстро собрал и зарядил верный «холланд», спрыгнул на землю и повернулся к сбежавшимся морани.

— Поторопитесь! Возьмите копья. Нам нужно найти мемсагиб. Она где-то в лесу и, может быть, ранена.

Не говоря больше ни слова, Леон повернулся и, перепрыгивая через невысокие кусты, побежал вниз по склону. Воины помчались следом, изо всех сил стараясь не отстать.

Раскачиваясь на стропах парашюта, Ева со страхом смотрела вниз, на летящие навстречу верхушки деревьев. Ближе… еще ближе… Все вокруг зашумело, гнулись и ломались ветки, трещали сучки. И наконец удар о землю.

Склон был крутой, и Ева кубарем катилась вниз, в болотце. Она не забыла наставление Отто и первым делом расстегнула пряжки ремней и сбросила с плеч лямки. Потом осторожно поднялась, ощупала руки и ноги. Похоже, легко отделалась. Несколько царапин и ушибов не в счет. Ева вспомнила безотчетный ужас, что испытала в первые секунды, когда Отто швырнул ее за борт, и поняла, что ей невероятно повезло.

Она выпрямилась и подняла голову.

И где же искать Баджера? Знать бы, откуда он прилетел. Поиски ответа не заняли много времени. Ну конечно! Озеро царицы Савской! В первую очередь он отправится именно туда!

Местность была хорошо знакома — сколько прогулок они совершили по склонам Лонсоньо в те благословенные недели, что провели в маньяте Лусимы. Ей хватило одного взгляда, чтобы определить свое положение относительно водопада.

— Он должен быть где-то там, южнее. Не дальше нескольких миль.

Ева решительно зашагала вниз, стараясь не выпускать из вида оставшиеся справа скалы, но, пройдя пару сотен футов, остановилась. В кустах что-то зашевелилось, потом из чащи выскочила гиена с окровавленной мордой. Похоже, Ева не дала мерзкой твари полакомиться какой-то падалью.

Сделав несколько осторожных шагов, она увидела в кустах тело первого помощника командира Томаса Бюлера. Одного из тех несчастных, чьи парашюты не раскрылись. Ева узнала офицера по мундиру: лицо практически отсутствовало — вот кого нашла гиена. Она уже хотела пройти мимо, когда заметила на груди у Бюлера небольшой рюкзак. Может быть, там найдется что-то полезное, что поможет выжить одной в джунглях.

Стараясь не смотреть на обезображенное лицо, Ева расстегнула рюкзак и обнаружила аптечку, несколько пакетов с сушеными фруктами и копченым мясом, жестянку с восковыми спичками и девятимиллиметровый «маузер» в деревянной кобуре с двумя запасными обоймами. В джунглях этим вещам цены не было.

Она сняла с мертвеца рюкзак, забросила за плечо, выпрямилась и побежала по звериной тропе, но через полмили услышала жалобный голос зовущего на помощь Отто.

— Меня кто-нибудь слышит? Риттер? Бюлер? Кто-нибудь! Помогите!

Свернув с тропы, Ева осторожно двинулась вверх по склону, и когда Мирбах снова подал голос, огляделась и увидела графа. Он висел высоко, футах в семидесяти над землей, и раскачивался, пытаясь дотянуться до ближайшей крепкой ветки.

Ева огляделась. Никого из экипажа «Ассегая» поблизости не было. Во всем лесу только они вдвоем. Она собиралась вернуться к тропе, когда граф вдруг увидел ее.

— Ева! Слава Богу, ты пришла! — Она остановилась. — Ну же, помоги мне спуститься. Отстегнуть парашют я не могу: если упаду с такой высоты, разобьюсь насмерть. У меня есть веревка. — Мирбах пошарил в рюкзаке и достал моток тонкой джутовой веревки. — Я брошу тебе ее конец, а ты подтянешь меня к ветке.

Ева стояла и молча смотрела на него. Уйти нельзя. Отто знает, что она выжила, и никогда ее не отпустит. А если она уйдет, последует за ней.

— Ну же! Быстрее! Что ты стоишь? — В его голосе прорезались нетерпеливые нотки. — Бери веревку!

Впервые за все время их продолжительных отношений Отто был полностью в ее власти. Человек, погубивший ее отца. Человек, унижавший и мучавший ее. Пришел миг воздаяния. Убив его, она сотрет страшные воспоминания. Очистится и освободится. Медленно, как сомнамбула, переставляя ноги, Ева подошла ближе и потянулась к рюкзаку.

— Вот так. Молодец. Я всегда знал, что могу на тебя положиться. Возьми веревку.

Таким льстивым тоном Отто никогда с ней не разговаривал. Ее решимость только окрепла. Рукоятка «маузера» удобно легла в руку.

— Я — темный ангел, — прошептала Ева, глядя на человека, беспомощно болтающегося над ней. — Я — мститель.

Она вытащила пистолет, передернула затвор и услышала сухой металлический щелчок — патрон вошел в патронник.

— Что ты делаешь? — крикнул Отто. — Убери пистолет. Это не игрушка.

Ева подняла «маузер» и прицелилась в него.

— Перестань! Бога ради, что ты делаешь?

Он уже не смог скрывать страх.

— Собираюсь убить тебя, — тихо сказала Ева.

— Что? Да ты рехнулась! Спятила!

— Ты отнял у меня все. Я лишь забираю свое.

Она спустила курок.

Кто бы мог подумать, что выстрел может быть таким громким, а отдача такой сильной. Ева целилась в его черное сердце, но пуля попала в левую руку над локтем. Кровь текла по предплечью и капала с пальцев.

— Не надо, Ева! Пожалуйста. Я сделаю все, что ты скажешь. — Она выстрелила еще раз, и пуля ушла еще дальше от цели. Ей еще не приходилось стрелять в человека. К тому же Отто раскачивался и дергался. Третий выстрел. Четвертый… — Теперь он визжал от страха. — Перестань, дорогая! Прекрати! Я все поправлю, обещаю. Ты получишь все, что только пожелаешь.

Ева перевела дыхание и попыталась успокоиться. Сердце колотилось как бешеное. Она подняла пистолет, но выстрелить не успела — чья-то рука обхватила ее сзади, другая ударила по запястью. Палец дернул-таки за курок, грохнул выстрел, и пуля ушла в землю у нее под ногами.

— Отлично, Риттер! — крикнул сверху фон Мирбах. — Держите ее крепче! Сейчас я спущусь и сам разберусь с вероломной дрянью.

Вывернув Еве запястье, Риттер забрал пистолет и, упершись коленом в спину, повалил на землю. Один из его людей связал ей руки за спиной. Риттер протянул ему «маузер».

— Присмотри за ней. Если что, стреляй.

Он подбежал к лежащей на земле веревке, поднял и отвел в сторону. Отто ухватился за ветку, подтянулся, лег на нее, расстегнул ремни и, избавившись от парашюта, ловко спустился по стволу. Отдышавшись, он медленно подошел к Еве и кивнул солдату.

— Подними ее и держи крепче.

Солдат повиновался.

— А это тебе, дорогая.

Граф ударил ее кулаком в лицо. Сильно, но не очень — он не собирался убивать быстро.

— Дрянь! — Он схватил Еву за волосы и заставил опуститься на колени. — Предательница! Теперь я знаю, это была ты, а не тот жалкий бур. — Он толкнул ее лицом в грязь и наступил сапогом на затылок. — Я еще не придумал, как тебя убить. Утопить в болоте? Или медленно задушить? А может, забить? Превратить твое красивое личико в кровавую кашу, а? Трудное решение. — Граф заставил Еву посмотреть на него. Из носа, смешиваясь с грязью, стекала кровь. — Нет, оно не такое уж и красивое. Скорее, мерзкое. Как у грязной шлюшки. Ты ведь шлюшка и есть.

Ева плюнула ему в лицо.

Граф утерся рукавом и рассмеялся:

— Что ж, это будет даже интересно. Думаю, я получу истинное удовольствие.

— Так нельзя. Она ведь женщина! — попытался вмешаться Риттер.

— Можно, Риттер, и я вам это докажу. Смотрите.

Граф поднял стальной кулак, но опустить не успел — грохот выстрела на мгновение оглушил всех. Крупнокалиберная пуля, угодив в грудь, отбросила Мирбаха на несколько шагов, и он, взмахнув руками, свалился на землю. Из выходного отверстия между лопатками ударил фонтанчик крови вперемешку с кусочками костей и мяса.

— Следующая ждет каждого, кто не исполнит мой приказ. Пожалуйста, господа, поднимите руки, — сказал по-немецки Леон, выходя из буша с Маниоро, Лойкотом и двадцатью вооруженными копьями морани. — Маниоро, свяжите этих людей, как кур, и пусть морани доставят их в форт на озере Магади и передадут солдатам.

Он подбежал к стоящей на коленях Еве, выхватил из-за пояса охотничий нож, быстро перерезал веревки и, повернув к себе, с тревогой заглянул в глаза.

— Нос! — всхлипнула она.

Он поцеловал ее в перепачканные грязью и кровью губы.

— Нос сломан, и под глазами у тебя премилые фонари, но ничего страшного. Док Томпсон быстро все поправит, как только я доставлю тебя в Найроби.

Леон поднял ее на руки и понес по склону к стоящей на взлетной полосе «Бабочке». Ева дрожала, и он, положив ее в кабину, накрыл сверху куском брезента.

Повернувшись, Леон увидел у фюзеляжа Лусиму.

— Ее нужно отвезти в Найроби, и я хочу попросить тебя об услуге.

— Говори, мой сын.

— Серебряное чудовище лежит на склоне. Маниоро отведет тебя и твоих морани к нему. И я хочу, чтобы вы вот что сделали…

Он все объяснил, а когда закончил, она кивнула.

— Я все сделаю. А теперь отвези свой сломанный цветок в безопасное место и оставайся с ней, пока она не исцелится.

Прошло почти ровно четыре года, прежде чем они смогли вернуться к озеру царицы Савской. Лусима, Маниоро, Ишмаэль и Лойкот остались в их старом лагере, а Леон и Ева вдвоем поднялись к водопаду. Он помог подруге слезть с седла и перед тем, как опустить на землю, поцеловал в губы.

— Может, объяснишь, как получается, что ты с каждым днем становишься все моложе и красивее?

Ева рассмеялась и дотронулась пальцем до переносицы.

— Если не считать маленькой горбинки здесь и здесь.

Даже волшебнику Доку Томпсону, несмотря на старания, так и не удалось вернуть ее носу прежнюю форму.

— Маленькой? — Леон погладил ее по животу. — А как насчет этой?

Ева с гордостью посмотрела на себя.

— Ты только посмотри, как растет.

— Жду не дождусь, миссис Кортни.

Он взял ее за руку и повел к скалистому выступу. Они сели на камни и какое-то время смотрели на темную воду.

— Держу пари, тебе не приходилось слышать историю про исчезнувшие миллионы Мирбаха, — сказала Ева.

— Разумеется, слышал, — серьезно ответил Леон. — Одна из величайших загадок Африки. В одном ряду с затерянными копями Соломона и миллионами Крюгера, вывезенными из Претории перед вступлением в нее англичан.

— Думаешь, кто-нибудь когда-нибудь разгадает эту загадку?

— Может быть, сегодня.

Леон поднялся и начал расстегивать рубашку.

— Они лежат здесь уже четыре года. А если кто-то нашел их раньше нас? — озабоченно спросила Ева.

— Найти их никто не мог. Лусима наложила на озеро проклятие. Сюда боялись приходить.

— А ты не боишься?

Леон улыбнулся и дотронулся до вырезанного из кости амулета, висевшего у него на шее на шнурке.

— Лусима дала мне этот талисман. Он отводит проклятие.

— Ты все придумываешь, Баджер!

— Я тебе докажу.

Леон попрыгал на одной ноге, стягивая брюки, разбежался и сиганул с выступа в воду.

Ева вскочила.

— Скорее возвращайся! Я боюсь, Баджер! Что, если их нет?

Он доплыл до середины озера, повернулся и улыбнулся ей.

— Ты закоренелая пессимистка, дорогуша. Мы все узнаем через пару минут.

Он сделал четыре глубоких вдоха и нырнул. Голые пятки появились на секунду над водой и исчезли. Ева знала, что Леон появится не скоро, а потому позволила себе отвлечься. Последние четыре года… Сколь многое они вместили: переживания и опасности, любовь и радость. Леон почти все время проводил в буше, дрался под командой Деламера с хитрецом фон Леттов-Форбеком. И Ева почти всегда была рядом с ним. Он научил ее летать на «Шмеле», исполнять обязанности штурмана и наблюдателя. Они составляли отличную команду. Однажды Ева совершила посадку на вражеской территории и под огнем немцев забрала четырех раненых аскари. Лорд Деламер записывал все такие случаи в книгу и обещал походатайствовать, чтобы ей дали «Военную медаль».

Теперь война позади. Они победили. И хотелось бы, чтобы опасностей и переживаний было поменьше, а смеха и любви побольше.

Ева вздрогнула. Леон вынырнул — шумно, с плеском, как большая рыба.

— Ну что? — крикнула она. — Плохие новости?

Он не ответил, подплыл к берегу под выступом и поднял правую руку. Потом размахнулся и бросил что-то к ее ногам. Это был холщовый мешочек. Ударившись о камень, он порвался, и из дыры выскользнули несколько золотых монет. Монеты вспыхнули на солнце, и Ева вскрикнула от радости и упала на колени. Она собрала их на ладонь и вопросительно посмотрела на Леона.

— Несколько ящиков разбились. Наверно, когда морани Лусимы бросали их с водопада. Если что и пропало, то немного.

Он вылез из воды, и Ева, отложив монеты, обняла его, мокрого и замерзшего.

— А ты не думаешь, что нам нужно их вернуть? — прошептала она ему на ухо.

— Вернуть? Кому? Кайзеру Биллу? По-моему, он удалился отдел.

— Мне как-то не по себе. Это ведь не наше.

— А почему бы тебе не рассматривать их как плату за все те изобретения, что фон Мирбах украл у твоего отца? — предложил, подумав, Леон.

Ева отстранилась и удивленно посмотрела на него. Губы ее сложились в улыбку.

— Ну конечно! Если принять эту точку зрения, вся ситуация выглядит иначе. — Она рассмеялась. — Мой дорогой Баджер, твоя логика безупречна!

Примечания

1

Пологая земляная насыпь перед наружным рвом крепости.

2

Coup de grâce (фр.) — удар милосердия, который добивает смертельно раненного человека или животное, чтобы прекратить его мучения. — Здесь и далее примеч. ред.

3

Ружье (суах.).

4

Отлично, ребятки (нем.).

5

Глупец (нем.).

6

Болтушка (нем.).

7

Силы небесные! (нем.).

8

Большое спасибо (фр.).

9

Любимая (нем.).

Content

Уилбур Смит
АССЕГАЙ

Примечания