Семенихин Геннадий Александрович

Новочеркасск: Роман. Книга третья

Часть первая. Фронт

Ныне иные наши модные мемуаристы и беллетристы чрезвычайно любят описывать первый день войны и нередко начинают свое описание с того, как седеющий, потрясенный обрушившимся на страну бедствием человек, которого вскоре стали именовать Верховным Главнокомандующим, бесшумными шагами расхаживал по своему кабинету, останавливаясь время от времени у стола, чтобы снять ту или иную трубку с бушующих звонками телефонов. С особым подобострастием описывают они тонкий запах табака «Герцеговина Флор», царивший всегда в кабинете, и то, как, вытряхнув из любимой трубки пепел, человек этот, больше всех отвечавший за судьбу нашей Родины, тотчас же снова набивал ее.

Герой моего повествования далек был в эти рассветные часы двадцать второго июня сорок первого года от того, чтобы думать, какими бесшумными были шаги этого человека, скрадываемые мягким ворсом ковра, и каким смятенным от горя его лицо со следами давно перенесенной оспы, отражавшее скорбь, а может, даже и некоторую растерянность перед огромной бедой, ворвавшейся в нашу жизнь, которую ни один смертный, а может, даже и бессмертный, не мог бы теперь предотвратить.

Сержант авиационного полка средних бомбардировщиков, которые плюс к тому назывались в ту пору еще и скоростными, полка, базировавшегося на далеком от столицы аэродроме на территории Белорусского Особого военного округа, стрелок-радист по штатной должности Вениамин Якушев был далек и близок от этого. Далек, потому что так никогда и не ощутил запаха трубки, зажатой во рту первого человека страны, а близок, потому что накануне вместе с двумя своими дружками, такими же, как и он сам, сержантами, смотрел кинобоевик «Если завтра война» и, ложась в казарме на жестковатую койку, шепотом обменивался с ними своими впечатлениями.

— Все-таки это очень легко в киношке получается, — задумчиво говорил он. — Раз, два — и наши в Берлине. А будет ли так?

— Зачем же мучиться сомнениями? — усмехнулся один из его дружков. — Лучше спроси об этом у какого-нибудь компетентного товарища.

— У кого же? — со смехом развел руками Якушев.

— Да хотя бы у нашего политрука Сошникова. Тебе это легко. Все-таки на одном самолете летаете, в одном экипаже.

— Завтра спрошу, — сонно пробормотал Якушев и умолк, потому что в дверях показалась рослая фигура старшины эскадрильи Волкова.

— А ну, разговорчики! — прикрикнул тот. — Для вас команда «Отбой» не существует, что ли?

— Ходят слухи, что с завтрашнего дня она будет отменена, — весело пошутил Якушев, совсем не подозревая, насколько был близок он к истине.

Утро двадцать второго июня взорвалось войной.

Вениамин Якушев очнулся от неожиданного окрика. Худенькая девичья фигурка в не по росту длинном халате, перехваченном на спине длинным шнурком, нависла над ним.

— Ты во сне звал какую-то Цаган. Кто она? Ты ее любил? — спрашивала медсестра так громко, что он невольно вздрогнул и огляделся по сторонам.

Госпитальная палата была наводнена мраком, но он уже редел, и за окнами небо постепенно изменялось. Встречая новый невеселый день, оно сдавалось на милость запоздалому осеннему рассвету. На соседних двух койках похрапывали такие же, как и он, раненые. Что-то пробормотал во сне грузный пожилой политрук Сошников, заскрипела железная сетка под мускулистым телом Вано Бакрадзе. Уже проступал из ночи белый подоконник, заваленный шлемофонами и планшетами с картами района боевых действий, на которых красными стрелами были обозначены изломы их последнего одинакового во всем маршрута.

— С ума ты сошла? — растерянно прошептал Якушев. — Их ведь побудишь!

— А какое мне дело! — яростно возразила Лена. — Ты, ты… ты предатель. А еще клялся, что навек будешь любить. Короток же твой век.

Подолом не первой свежести халата она вытерла лицо, а потом закрыла его, делая вид, что рыдает. Но хрупкие плечи ее на самом деле вздрагивали, и Вениамин не на шутку испугался, что она вот-вот наделает шума на всю палату. Он нерешительно прикоснулся к ее перманентной прическе.

— Лена, постой… Ну подожди, дуреха, — зашептал он ласково. — Цаган — это особая история.

— История? — всхлипнула девушка. — Значит, у тебя много было подобных историй? А утверждал, что я первая. Значит, врал? Какая же я у тебя по счету история!? Говори.

Не освобождаясь от его ладони, она присела на краешек кровати и тихонько всхлипнула. Якушеву стало ее необыкновенно жаль. В самом деле, она ведь по-своему была права, хотя эта правота и основывалась на недоразумении. Щемящее чувство жалости заполнило душу. Ладонь сползла на теплую шею девушки, а потом он и сам приподнялся, насколько это позволяла загипсованная нога, двумя руками привлек ее голову к себе. Он ожидал, что она разгневанно вырвется и вновь раздадутся в палатной тишине упреки, но Лена вдруг вся как-то поникла, опустилась рядом с койкой на колени и покорно прижалась к его лицу. Продолжая гладить ее по голове, Вениамин задумчиво проговорил:

— Цаган? Леночка, ты хочешь знать, кто такая Цаган?

— Еще бы, — тотчас же откликнулась медсестра. — Ты с ней переписываешься?

Якушев рассмеялся:

— Чудачка. Я ничего о ней не знаю вот уже на протяжении трех лет. И потом, откуда же она могла бы достать мой адрес? Так что успокойся, прошу тебя.

— Ну да, так я тебе и поверила, — обрадованным шепотом отозвалась медсестра. — А зачем ты ее звал во сне, да еще стонал при этом? Я бы иначе к тебе не подошла.

Якушев вздохнул. Запоздалый рассвет глубокой осени уже отчетливо высветил нехитрое убранство госпитальной палаты: койки с железными прутьями спинок, в белый стандартный цвет окрашенные табуретки, переплеты на оконных рамах и стекла, иссеченные мелким нудным дождем. Бледнозеленые Ленины глаза были неотрывно устремлены на него. Тоска и горечь светились в них.

— Она мне сегодня приснилась, Лена, — буднично промолвил Якушев. — Цаган спасла в калмыцких степях мне жизнь. Мне и моим друзьям — гидротехникам Олегу Лукьянченко и Сергею Нефедову.

Девушка с удивлением подняла на него глаза:

— Так то еще до войны было, да? Как же она могла такое сделать?

— Об этом долго рассказывать, — уклонился Якушев. — Я расскажу тебе лучше потом, когда все будут спать или ты принесешь мне костыли и мы удалимся куда-нибудь из палаты.

— Предложение принимается, — послушно отозвалась Лена. — Вечером все медсестры уйдут на дежурство, а у нас троих пересменок. Я свободна с десяти до двенадцати ночи. Ты в это время придешь?

— Прихромкаю, — усмехнулся Якушев. — Если костыли не отнимешь, разумеется.

— Я не зловредная, — отодвигаясь от него, промолвила девушка. — А сейчас пора уходить.

Якушев неохотно кивнул и закрыл глаза. Шороха ее удаляющихся шагов он уже не слышал. Он уносился в прошлое, и все окружающее для него померкло. Вениамин знал, что сила воспоминаний такова, что они порою начисто исключают из человеческого сознания настоящее. Он уже не слышал похрапывания Сошникова и редких постанываний Вано Бакрадзе, которому, очевидно, снилось что-то крайне неприятное.

Сознание переносило его в далекую калмыцкую степь. Нет, он увидел ее не весеннюю в нежном убранстве алых тюльпанов и ковыля, какой она бывает в самом начале мая, а ту, какой становится в августе, когда вся растительность вымирает вокруг и, кроме пыльной намети, ни одного зеленого бугорка не увидишь окрест. Лишь огромное, во все стороны вплоть до самого горизонта, расстилающееся свинцово-серое пространство с зыбучими сугробами песков, наметенными ветром-астраханцем, предстает глазу. Исчезают порой в то время погребенные этим песком караванные тропы, высыхают колодцы, ни один путник не выходит без серьезной надобности на похороненную под песком караванную тропу.

Судьба начинающих гидротехников занесла их после техникума в этот диковатый край. Было это в суровом тысяча девятьсот тридцать седьмом году. Их, всех троих: чахлого, желтолицего от малярии соседа Якушева по Аксайской улице Олега Лукьянченко, смуглого, несколько заносчивого осетина с русской фамилией Сергея Нефедова и самого Якушева — принял нарком земледелия республики, молодой дородный калмык с добрым, располагающим широкоскулым лицом. Беседа была короткой. Двоих он быстро отпустил, а Вениамина задержал.

— Вот что, Якушев, — сказал он, задумчиво прохаживаясь по кабинету в поскрипывающих крагах, — твоего предшественника, начальника изыскательско-строительной партии, мы арестовали за денежные злоупотребления и отдали под суд. Судьба его ясна — посадили. Ты комсомолец?

— Комсомолец, — ответил Якушев.

— Так вот, — лучезарно улыбаясь, продолжал нарком, — с завтрашнего дня принимай эту партию в количестве трех тысяч человек и быстрее берись за изыскания и строительство запланированных плотин. Договорились?

— Нет! — почти закричал Вениамин. — Ни за что!

— Почему? — поинтересовался нарком.

— А потому, что я наделаю ошибок и вы меня тоже посадите, — краснея, ответил Вениамин, предполагая, что таким решительным отказом немедленно навлечет на себя гнев большого начальника, от которого сейчас зависела его судьба.

Но на лице у наркома земледелия появилась еще более лучезарная улыбка.

— Правильно рассуждаешь, Якушев, — отозвался нарком, будто намеревался поддержать Вениамина. — Посадим. — И после небольшой паузы прибавил: — А если откажешься, тоже посадим…

На таких условиях и пошел Якушев в начальники, потому что не было иного выбора. Нельзя сказать, что на первых порах произошли крупные ошибки. Быстро сообразив, что надо опираться не на своих однокашников, недавних выпускников техникума, а на опытных, пусть и неподготовленных теоретически мастеров, Вениамин приблизил к себе двух ветеранов этой партии — бывшего бойца 1-й Конной старика Дроботова и бурового мастера Николая Федоровича Деревянно. И все шло хорошо, пока случайность едва не оборвала их добрые отношения. Николаю Федоровичу наступило время идти в отпуск, и он попросил соответствующий документ, который Вениамин безропотно подписал. И вдруг, когда еще не истекло время отпуска, придя в свой сверхтесный кабинетик, приютившийся в райзо, Якушев услышал в коридоре топот ног и громоподобный от ярости голос своего верного помощника.

— Где этот щенок? — разъяренно кричал Деревянко, ступая по коридору тяжелыми сапогами. — Дайте мне его сюда, сейчас я из него человека делать буду! — С этими словами он распахнул дверь в кабинет Якушева: — Ага, шкет, ты здесь от меня прячешься! Чует кошка, чье мясо съела. Ну, ты у меня сейчас получишь за надругательство.

— Николай Федорович, да ты что! — попытался было его урезонить Якушев. — Ты же у меня первый помощник, самая надежная опора.

— Я тебе покажу «надежную опору», — продолжал кричать Деревянко. — Ты что в отпускной справке написал, зачем меня на позор всей округе выставил. На, читай. — И с этими словами он бросил на стол своего начальника смятый листок, подписанный Вениамином.

Якушев развернул его, прочел и недоуменно пожал плечами.

— Да тут же все правильно, — возразил он нерешительно.

— Что правильно? — взревел Деревянко. — А ну, читай вслух, бисово дитя.

Веня неуверенно пожал плечами и прочел собственное произведение под дружный хохот присутствующих:

— «Справка. Дана буровому мастеру Деревянко Н. Ф. в том, что он направляется в село Грунь Сумской области… в декретный отпуск».

Грянул смех, а Деревянко, потупившись, сказал:

— Ну чего ржете! Вам хорошо, а мне-то как. Теперь во всем селе что мужики, что бабы то и дело справляются: «Что, мол, кум, когда ты в конце концов родишь, раз декретный отпуск начальник дал?»

Как бы то ни было, а в многочисленной изыскательско-строительной партии происшествий не случалось и работа спорилась.

В тот день все трое — Якушев, Олег Лукьянченко и Сергей Нефедов — получили задание отправиться в далекую рекогносцировку. Начальник управления мелиорации Калмыкии, провожая их из улуса Троицкое, смущенно разводя руками, сказал:

— Как хотите, ребятки, но дополнительных рабочих для изысканий я вам не дам. У нас на всю Калмыкию тринадцать плотин запроектировано. Видите, сколько надо возвести, а это же не огурцы сажать, а плотины строить.

— Огурцы сажать мы не собираемся, — прервал его Якушев, — не для того в аудиториях техникума почти четыре года маялись. А Лукьянченко даже диплом с отличием выстрадал.

— О, Веня! — воскликнул начальник мелиорации. — Лукьянченко это действительно ваш мозговой трест. Однако старший — ты. С тебя и спрос. Вы молодые, красивые, сильные. Так что справитесь и втроем, без рабочих.

Друзья дружно вздохнули, а Олег Лукьянченко тихо спросил:

— Выходить нам когда?

— Вот это уже речь не юноши, а мужа, — обрадовался начальник управления. — Позавтракайте, харчишками на дорогу запаситесь и — в путь. Солдатский шаг — семь километров в час.

— Мы же еще не были солдатами, — заметил Олег.

— Красноармейцами, — поправил было Якушев. — Солдаты — это при царе.

Но Олег, ему наперекор, повторил с нажимом:

— Солдатами. — И прибавил: — Потому что красноармейцы и есть самые лучшие солдаты мира.

— Правильно мыслишь, — поддержал его начальник управления. — Однако семь километров в час по такой степи с поклажей не пройдешь. Будете шагать по четыре километра, — пошел он на примирение. — Даже и при этом за пять часов доберетесь, потому что поклажи у вас не так уже много. Могу по пальцам пересчитать: рейка, железная лента землемерная, ну и нивелир.

— Так ведь он же с коробкой сколько весит, — вздохнул Олег.

— Ну так и что же? — пожал плечами инженер. — Понесете эту коробку по очереди. Вы же вон богатыри какие. На работу даю два дня. Главное — снять профиль Верблюжьей балки, как поперечный, так и продольный. На ней будем первую плотину возводить. Сами втроем после изысканий ее проектировать будете. Важно, а!

— Важно, — вяло ответили ребята.

— Что-то вдохновения не слышу в ваших голосах, — ухмыльнулся инженер. — Если не хотите, могу другими вас заменить. Теми, что посговорчивее будут.

— Отставить замену, — хмуро возразил Якушев. — Сами справимся.

— Вот и я так полагаю, — повеселел начальник управления мелиорации, — ибо нет таких крепостей, которые не взяли бы большевики. Знаете, кто это сказал?

— Знаем, — ответил за всех Нефедов. — Товарищ Сталин.

— Догадливые, — усмехнулся инженер. — Именно он. А товарищ Сталин, как вам известно, еще никогда не ошибался. Так что с богом, как принято говорить.

Они запаслись продуктами и отправились в путь. Желтый продолговатый ящик, в котором находился нивелир, безоговорочно взвалил себе на плечо Сергей Нефедов, заметив при этом, что как только растратит свою богатырскую силу, то с охотой передаст его любому из товарищей. Треногу со вздохом взял Якушев, а Олегу Лукьянченко досталась железная землемерная лента.

— Тридцать пять километров по такой жаре — это не фунт изюма, — вздохнул он укоризненно. — Не понимаю тебя, Венька. Начальник целой партии, а мы должны передвигаться на одиннадцатом номере, или, выражаясь конкретнее, на своих двоих, при наличии полуторки.

Якушев смущенно пожал плечами:

— Ты же знаешь, что она до сих пор в ремонте.

Дискуссия на этом завершилась, и они двинулись в путь. Их первые шаги по земле, потрескавшейся от солнца, были довольно бодрыми, как это и бывает у отчаянных людей, берущихся за трудное дело. Твердая, испеченная солнцем степь, привыкшая к тому, что в этом краю в такое время по ней, вдали от главных дорог, в основном передвигаются лишь верблюды, гурты овец да одинокие путники, встретила их пришествие величественным молчанием. А потом им повезло. Едва лишь успели пройти два-три километра, взметая сухую душную пыль, догнала их подпрыгивающая по целине полуторка. Распахнув скрипучую дверцу, бронзовый от ветров и солнца раскосый широкоскулый шофер, обнажая белые крепкие зубы, весело окликнул:

— Эй, студенты, куда дорога держите?

— В Яндыки, — ответил Нефедов.

— В Яндыки? — удивленно переспросил калмык. — Да ведь туда же вон сколько верст, а у вас поклажа мало-мал тяжелая. Пупки надорвать можете.

— Да разве туда далеко? — сбивая его с язвительного тона, угрюмо спросил Нефедов и поставил на землю тяжелый ящик с нивелиром. — Нам начальник сказал, чуть больше двадцати километров.

— А он не калмык, твой начальник?

— Да нет, русский. А почему ты этот вопрос задал?

— А потому, что только степняк калмык так может ответить. Ты знаешь, как калмык говорит, если его спрашивают, далеко ли до какого-то хотона? Он говорит так: длинная палка бросай — в хотоне падать будет. Ты поверил, шагал долго, долго. Десять верст шагал, пятнадцать шагал, двадцать шагал, а хотона все нет и нет. Потом ты опять шагал. И вдруг встречаешь старика, а то и красивую девушку и спрашиваешь, далеко ли до хотона. И опять тебе ответ: палку добросить можно. А ты идешь, идешь и снова ни одной кибитки не видишь. Вот и твой начальник так говорил.

— Черт бы побрал эту самую палку, — сдвинув лохматые брови, проворчал Нефедов.

Шофер укоризненно покачал головой:

— Зачем ругался, милый человек. На старика ругался, на девушку ругался. На нашей земле старик мудрый, мудрый, а девушка красивый, красивый. Увидишь — замрешь на одном месте. Один калмык знаешь что говорил? Он так говорил: был у меня сестра красивый, красивый. Русский студент в наш хотон приезжал, сестру любил, на балку вместе ходил, потом пельменты платил.

— Какие еще пельменты? — ворчливо спросил Нефедов.

Шоферу, очевидно, до того понравилась встреча с русскими парнями, что он заглушил мотор и, схватившись за живот, долго и надрывно смеялся.

— Пельменты не знаешь, что такое? А это когда маленький родится, а отец его знать не хочет. Балка с сестрой ходить было хорошо, а пельменты платить ай как плохо. — Парень вдруг наморщил лоб и опять улыбнулся: — Вспомнил, вспомнил: «пельменты» по-русски — это «алименты» называются.

Он широко осклабился и захохотал, несмотря на то что не увидел ни одной улыбки на раздосадованных лицах своих неожиданных в этой жаркой степи студентов. От горестного вздоха у Сергея Нефедова даже грудь поднялась.

— Хорошо тебе шутить, дядя. Четыре колеса — и никаких забот. Я бы на твоем месте тоже шутил.

— Так зачем же не шутишь? Я разве запрещаю? Или мель шулма за твоей спиной стоит, что ли? — Неожиданно на темно-бронзовом лице шофера появилась озабоченность, и, ткнув в промасленный комбинезон пальцем, он сказал:

— До самых Яндыков довезти не смогу, а до развилки дорог давай, если хочешь. Один лезь кабина, другие кузов. От развилки вам шагать меньше. Всего двенадцать верст будет. Все мало-мал легче сундук этот нести, — кивнул он на желтый ящик с нивелиром. — Только не улыбайтесь от радости. Что я? Америку открыл, что ли? Залезайте.

— Какой же ты хороший, дядя, — не выдержал Олег Лукьянченко. — Вот выручил, так выручил. Мы тебе за такое доброе дело калым дадим, на пол-литра соберем.

Новый их знакомый сердито насупил не слишком густые брови и неожиданно вздохнул.

— Церен калым не берет, — возмутился он. — Церен честный человек, ему зарплату дают. Ему ваша десятка не нужна.

Полуторка затарахтела, стрельнула бледным дымком и помчалась по дороге, скованной солнцем, такой твердой, будто она была залита асфальтом. Якушев и Олег Лукьянченко забрались в кузов, потому что Сергей Нефедов, не дожидаясь их согласия, уселся в кабину. Он всегда поступал так самоуверенно, с чем друзья его давно уже свыклись и, не оспаривая его решения, только укоризненно вздыхали.

Положив ладони на горячий от солнца верх кабины, Якушев с интересом всматривался в набегающую степь, в ее распахнутую сизую от полыни поверхность. Суслики на всем их пути словно мячики отскакивали с полевой дороги, едва завидев полуторку. Бледным конусом волочилась за ней пыль. Жара уже властвовала над дикой, глухой, безлюдной степью. Лишь изредка над головами в ослепительно ярком небе появлялись недвижимые облака. На развилке дорог ребята попрощались с добрым парнем, так их выручившим, не решившись заплатить ему за проезд.

— Запомните! — воскликнул их новый знакомый. — Калмыцкая степь большая, но Церен в ней только один, — и ткнул себя в грудь.

Прежде чем уехать, он зачем-то надел очки с широкими стеклами, отчего сразу стал важнее.

— Ребята, зачем это он? — озадаченно спросил Олег.

— Форсит, — усмехнулся Сергей. — Летчиком показаться хочет.

Якушев подумал, что Нефедов до некоторой степени был прав. В ту предвоенную пору шоферов у нас было значительно меньше, чем теперь летчиков, и многие из них, чтобы на тех походить, надо или не надо носили такие очки. Чем же был виноват добрый покладистый калмык Церен, если ему захотелось немного порисоваться.

Путники взяли свои вещи и зашагали вперед. Кроме короткой информации, полученной от водителя, никаких сведений о том, как попасть в Яндыки, они не имели. Карта — двухкилометровка, которую вынул из парусинового пиджака Якушев, неспособна была облегчить им путь по пустынной земле. Лишь бледная тропочка со следами не то бестарки, не то телеги да солнце, за склонением которого по совету того же Церена надо было время от времени наблюдать, помогали им чуть-чуть ориентироваться.

— Двенадцать километров все-таки не тридцать пять, — ободренно заметил Нефедов, перекладывая ящик с нивелиром из одной руки в другую.

— Давай я понесу, — предложил было Якушев.

— Успеешь, начальник, у которого полуторка ремонтируется больше трех месяцев, — осадил его Сергей, привыкший все решать самостоятельно и не терпевший, если к нему лезли с советами. — На один километр меня, ребята, еще хватит, а потом берите, кто захочет.

Однако, пройдя не более половины этого километра, он, тяжело отдуваясь, поставил ящик на землю и устало предложил:

— Давайте, ребята, постоим трошки. Папироски никто не желает?

Двое никогда не куривших спутников отрицательно покачали головами. Папиросный дымок четкой размытой спиралью встал над их головами, покрытыми цветастыми тюбетейками, купленными еще в Новочеркасске перед самым отъездом в эту загадочную, хотя и не такую уж от него и далекую степь.

— Ишь ты. Посмотрите, ребята, на дым. Как стал столбом, так и стоит, не шелохнется. Вот жара так жара, нет спасу, и никакого тебе ветерка.

Товарищи промолчали. От зноя в них уже появилась та вялость, которая так сковывает в пути человека, лишая его охоты мыслить и тем более говорить. Только тени, прохлады и покоя хотелось, но ни того, ни другого, ни третьего не было. А зной усиливался. Каждый кустик поникшей полыни прижимался к земле, ища пощады.

— Вот так степь, — вздохнул Олег. — А вроде бы от Дона рукой подать.

— Сахара вылитая, а не степь, — пробормотал Якушев, беря тяжелый ящик с нивелиром. — И как только в этом пекле народ существует.

— На то они и степняки, эти калмыки, — вздохнул Нефедов и вдруг услыхал легкий шорох. Под ногами у него проскользнула песчано-серая змейка и, деловито шурша, скрылась в кустиках полыни.

— Гадюка, кажется, — лениво предположил Сергей.

— Нy, не анаконда, естественно, — попробовал пошутить Веня, но никто не рассмеялся.

Никто из них не мог дать в эти минуты себе отчет, отчего все окружающее вдруг стало таким постылым и безразличным. И степь с усиливающимся на ней желто-песчаным цветом и все редеющими и редеющими кустиками полыни, и небо с палящим солнцем, опрокинутое над ними. Они еще не знали, что пустыня — это великая молчальница. Простираясь на сотни километров окрест, неосведомленному путнику, впервые ступившему на ее территорию, она кажется безжизненной зоной, и не сразу он начинает понимать свое заблуждение. В этом смысле и Веня и его друзья не были исключением. Им было невдомек, что если прислушаться и приглядеться, то сразу обнаружишь, что и здесь течет своя, необычная жизнь, как на поверхности, так и под землей. Будьте внимательны, обострите свой слух и свое зрение, и вы это быстро поймете. То суслик или тушканчик, воровато озираясь, поднимется над норкой, то сайгаки, резвившиеся вдали, бросятся в сторону при вашем приближении, то тарантул привстанет на тонких мохнатых ножках, чтобы напасть на другое насекомое, то желто-серый волк, гроза и хозяин степи, замаячит на каком-нибудь ветром наметенном курганчике, по-хозяйски обозревая округу и считая ее своей до той поры, пока не попадет в поле его зрения царь природы человек. И только тогда степной красавец, вскинув голову, неторопливой, полной достоинства походкой уйдет с его глаз, и эта неторопливость словно говорить будет: смотри, я уступаю тебе путь, но только не подумай, что я слабее.

И лишь от редких полуторок и «фордов», от немыслимого рева их моторов разбегается все живое, и даже горный орел или беркут, что, распластав свои крылья, величаво парит над безлюдным пространством, и тот, набирая высоту, уйдет в поднебесье.

Велик ты, человек, если такое происходит даже в пустыне!

Якушев уже с полчаса нес нивелирный ящик, временами останавливаясь, чтобы протереть глаза от липкого пота. Дыхание становилось тяжелым, плечи и виски ломило, по лицу ручьями растекался пот. Усталость не сразу их стала одолевать. Сначала они все трое вели непрерывный разговор, и даже всплески смеха вплетались в него, но силы постепенно угасали, и теперь все трое шагали значительно медленнее. А солнце жгло с такой неимоверной силой, что нечем было дышать. Они уже съели почти весь запас продовольствия, захваченный с собой в дорогу, последовав совету Нефедова, который не слишком весело предложил: «Чтобы на бодрый солдатский шаг перейти, как рекомендовало высокое начальство, надо махан с хлебом истребить полностью. Тогда и дорога покажется короче». Но махан с хлебом были истреблены, а сил не прибавилось, и дорога короче не стала. По-прежнему со всех четырех сторон открывалась, насколько хватает глаз, пустыня, лишенная до самого горизонта даже единого признака жилья. Олег Лукьянченко воскликнул, выражая сомнение, которое уже захлестывало всех:

— Ребята, мы ведь не в ту сторону поперлись.

Все трое мгновенно остановились.

— Как это не в ту сторону? — сурово переспросил Нефедов. — Чего ты, мил друг, мелешь? Нытик ты и паникер, вот кто.

Однако на Олега эти слова не подействовали, и он упрямо и даже со злостью в голосе повторил:

— Да, не в ту сторону идем, не туда, куда надо.

— Так вот же карта! — взъярился вдруг Нефедов. — Зачем ты паникуешь. Я же время от времени наш путь по карманному компасу сверяю.

— А плевать я хотел на твой компас, — плаксиво воскликнул Олег. — Мы уже больше двух часов по такому свирепому пеклу идем, а где Яндыки? Тут до самого горизонта все видать. Шли бы мы правильно, уже давно кибитки бы замаячили. Венька, или неверно я говорю? — вдруг обратился он к одному только Якушеву. — Ну скажи, чего ты отмалчиваешься?

— Не ругай его, Серега, — после длительной паузы обратился Якушев к Нефедову. — Кажется, он прав. Мы действительно давно сбились с пути и чапаем по бездорожью. Раньше хоть какой-то след от проселочной дороги был виден, а теперь и он исчез. Взгляни получше на землю.

Нефедов горько вздохнул, понимая, что возражал только из чувства противоречия, да еще в неуверенной надежде погасить в своих товарищах нарастающую тревогу, пока что еще никем не высказанную.

— Выходит, вы правы, ребята, — согласился он устало, — след от проселочной дороги мы действительно потеряли. Олег опустился на ящик с нивелиром и долго молчал. Якушев также больше не произнес ни слова. Он пристально смотрел в ту сторону, где небо смыкалось со степью, рождая одну неразрывную линию горизонта. Он долго думал, и на его серый от загара лоб ложились тонкие складки. Он взвешивал, надо ли говорить, видя, как дрогнуло лицо обычно самоуверенного Сергея, а точеные крылья его носа чуть раздулись от того внутреннего волнения, что невысказанным осталось него на душе.

— Хочешь знать правду, Серега? — тихим ровным голосом спросил наконец Якушев. — Мы действительно сбились с пути. Сбились, по-видимому, уже давно, и по этому поводу пререкаться нечего. Легче не станет, тем более что в рюкзаке, который сейчас за плечами у Олега, осталась лишь одна бутылка воды. Мне кажется, что уклон от маршрута у нас получился правый.

— Совсем как у Бухарина и Рыкова, — мрачно прокомментировал Нефедов.

— Оно и видно, что историю он знает лучше, чем дорогу, — невесело усмехнулся Лукьянченко.

Якушев бросил неодобрительный взгляд на товарища.

В сложных переплетениях, каких еще не так много было у него в жизни, Веня вдруг обретал невыразимое спокойствие, которое любой мало знающий его человек мог бы принять за флегматичность. Страсти в такие мгновения умирали в Якушеве, им на смену приходило оцепенение. Но это было не то оцепенение, которое граничило с безволием. Добрый и покладистый по натуре, Якушев мучительно искал в такие минуты выход из создавшегося положения, каким бы затруднительным оно ни было. И все, кто знал эту его особенность, с молчаливым уважением взирали на него. Сам той не желая, он как бы становился в центре событий.

— Ребята, мне кажется, что от маршрута мы уклонились на запад. Смотрите, где теперь солнце.

— Мне тоже сдается, — покорно согласился Сергей.

— Почему ты так думаешь, Веня? — с надеждой глядя на него, осведомился Олег.

— А потому, что в этой стороне покров степи становится темнее. Полыни и в особенности ковыля больше. А в другой стороне степь вроде лысеет и наполняется красками пустыни, явно желтит.

— Как в атласе, — усмехнулся Сергей, в котором явно остыл дух необъявленного руководителя их маленькой экспедиции.

Якушев оценивающе взглянул на него:

— Если хочешь, то да.

По растерянному лицу Нефедова скользнула ироническая улыбка:

— И что же из этого следует, маэстро?

— А то, что надо брать правее, если мы хотим восстановить правильный путь.

— Пророк.

— Пророк или нет, — хладнокровно отпарировал Якушев, — но иного выхода я не вижу.

— А вещички? Неужели мы будем таскать их с собой, проделывая твой эксперимент. Этак и ноги протянем. Один нивелир сколько весит, а мы уже из последних сил выбиваемся.

Вениамин решил: парень ерничает, и со спокойным укором сказал:

— Успокойся, Серега. Не до острот. Кто же призывает бросать в степи вещи. За это нас с тобой никто по головке не погладит.

— Тогда как же поступить?

— Двое останутся у вещей, один пойдет на разведку.

— Смотри-ка, совсем как Следопыт или Зверобой у Фенимора Купера, И кто же будет тот счастливчик, который пойдет на разведку? Ты, я или Олег?

— Жребий бросим, — равнодушным голосом ответил Веня.

— Жребий? — переспросил Олег. — Это правильно. Справедливость превыше всего.

Все трое обратили свои взгляды на север, туда, где до самого горизонта расстилалась равнина, где желтое от солнца небо сливалось с такой же желтой поверхностью земли. Веня достал блокнот, вырвал из него листок и разделил на три равные части.

— Пишу на одном плюс, на двух оставшихся ставлю минусы. Кто плюс вытащит, тот идет на разведку, остальные остаются.

Товарищи молча кивнули. Якушев смешал в своей тюбетейке белые комочки и с наигранной веселостью выговорил начало считалочки:

— Катится торба с высокого горба… Тащите, ребята.

Первый вытащил жребий Нефедов и разочарованно произнес:

— Нет, я, вероятно, не гож в разведчики.

Потом вытащил бумажный шарик и Олег Лукьянченко.

— У меня тоже минус, — сообщил он спокойно.

Якушев вздохнул;

— Значит, плюс достается мне, что и требовалось доказать, — и, не разворачивая, вытряхнул свой билетик на землю.

Мысленно отрезая настоящее от ближайшего будущего, он с сожалением посмотрел на собственные парусиновые туфли, утратившие от дорожной пыли свой первоначальный цвет. Подтянув повыше пояс на летних клетчатых брюках, Веня облизал спекшиеся губы.

— Сколько там осталось у нас воды?

— Одна бутылка, Веня, — горько покачал головой Нефедов. — Бери ее, тебе труднее придется.

Якушев отрицательно покачал головой:

— Нет, так не пойдет. Все должно быть в пустыне поровну, так что поделим на троих. А это можно сделать и без помощи логарифмической линейки, с которой мы проектируем плотины.

Отхлебнув из бутылки глоток, он долго полоскал им горло, прежде чем выпить.

— Вот и все, — виновато улыбаясь, поглядел он на товарищей. — Горло увлажнил и потопаю. Остаток вам на двоих. Обещаю задание выполнить, — пошутил он. — Честное пионерское. Одним словом, гидротехник Якушев отправляется на поиск ближайшего человеческого жилья. Ожидайте меня здесь, не трогаясь с места. Полагаю, что в Яндыках какую-нибудь телегу мне дадут, чтобы за вами вернуться. А если нет, так на красавце верблюде прискачу. Вот будет история, если я возвращусь за вами на дромадере каком-нибудь.

— Сенсация будет, — улыбнулся Олег, а Нефедов смущенно предложил:

— Возьми мой компас на всякий случай: все-таки пустыня.

— Пожалуй, давай, — согласился Якушев. — Мало ли что… — И тронулся в путь.

Двое оставшихся провожали его напряженными взглядами, понимая, с каким чувством отправлялся в этот поход их товарищ. А Вениамин, пройдя сотню метров, выверил направление на север и, оборотившись, помахал коллегам рукой. Он был теперь совсем одиноким и затерянным путником в этой величественной в своей суровости степи, где преобладали лишь два цвета: голубой неба и серо-желтый безлюдной, казавшейся совершенно необитаемой земли. Живя в Новочеркасске на углу Барочной и Аксайской, он только легенды и сказки слышал о ней. Мать его про этот край говорила: «вторая Сахара» и ссылалась при этом на свои географические познания, почерпнутые на Бестужевских курсах.

— Ты знаешь, отчего там все поют, когда скачут или едут по степи? — спрашивала она.

— Нет, мама, — отвечал Веня.

— Потому, что в этой степи любой путник, и пеший и конный, чувствует себя одиноким. Едет он, едет, а вокруг ни одного зеленого кустика, все голо и пустынно. И тогда человек, чтобы победить молчание, начинает петь. Поет длинно и одиноко.

— О чем же, мама, — как-то перебил он.

— А обо всем хорошем и плохом, что у него на душе, — грустно улыбнулась Надежда Яковлевна. — Если его обидели — поет, радость пришла — тоже поет. Увидел ящерицу на своем пути — и о ней слагает песню. Волк пробежал — поет о волке. У вас будет распределение, Веня, — прибавила вдруг она. — У всех, кто окончил техникум и успешно защитил дипломный проект. Ты смотри не вздумай туда проситься.

— Я не буду, мама, — неуверенно ответил Веня, потому что знал, что скоро ее огорчит.

Каким было тогда заманчивым это распределение. Гидротехники нужны были и в так называемую кавминводскую группу с центром в живописном Пятигорске, и в Дагестан, и на Ставрополье. Девчонки-однокурсницы, поглядывая на него, завистливо шептали:

— Счастливый, у тебя отец зав. учебной частью, куда захочешь, можешь проситься, отказа не будет.

Мотя Минко, в которую он был тайно, но безответно влюблен, при встречах с ним теперь откровенно вздыхала.

— Ой, как мне на Кубань хочется. — Высокая, статная, с большими темными, как сливы, глазами, она тут же осторожно намекала: — Хочется-то хочется, да только туда одно место.

— Сочувствую, — догадливо улыбался Якушев, — с отцом поговорить?

— Да, если можно… — потупленно вздыхала первая красавица их курса.

— Попытаюсь, — нерешительно обещал Веня.

Мотины глаза многообещающе останавливались на нем, спелые ее губы — вишни складывались бантиком, и, стыдливо опустив глаза, она завершала атаку:

— Поговорил бы, Вень. А сам-то куда поедешь? Небось в Пятигорское управление?

— Нет, — мотал головой Якушев, щуря наполненные смехом глаза. — Не угадала.

— Ой, — завистливо взвизгивала Мотя. — Значит, на берег моря под Сочи? Туда тоже одно место есть. Везучий!

— И не под Сочи, — улыбался Якушев. — Это пока секрет.

И он поговорил. Поговорил за поздним обедом, когда усталый отец с наслаждением уплетал горячую куриную лапшу. Выслушав его, Александр Сергеевич односложно переспросил:

— Значит, Мотя Минко туда просится?

— Ну да, она, — зарделся Венька.

— Хорошая девочка Мотя, — задумчиво промолвил Александр Сергеевич, бросив на него при этом подозрительный взгляд. — Кстати, ты знаешь, как нелегко сложилась у нее судьба. Пьяница отец за длинным рублем погнался и уехал на сибирские золотые прииски. Там с кем-то поссорился и при неизвестных обстоятельствах был убит. Мать одна ее на ноги поставила. — Ложка застыла в руке у Александра Сергеевича, и он, пристально поглядев на сына, неожиданно спросил: — Хорошо, я об этом подумаю. Сам-то ты куда хочешь?

— Не знаю, — пожал плечами Веня. — Куда пошлете.

— Гм… — промычал Александр Сергеевич, и подслеповатые его глаза остановились на сыне: — Неужели для тебя это так безразлично?

— Говорят, у вас в Калмыкию есть место?

— В Калмыкию! — удивился отец. — Гмм… и не одно, а даже три. Только туда никто не просится. Все боятся дикой степи.

— Вот ты меня туда и пошли.

Мать, тайком слушавшая весь этот разговор, прибежала из соседней комнаты.

— Венечка, что ты задумал, — заламывая руки, всполошилась она. — Да если бы ты знал! Там же постоянные бураны, дикие люди, безводье.

— Наденька, стыдись, — прервал ее отец. — У нас же в роду кто-то из предков калмык, женившийся в свое время на казачке. А насчет безводья ты права. Там действительно с водой не густо, а наш Веня по образованию гидротехник. Вот и пускай он дает людям эту воду.

И Веня поехал. Соседский Олег, с которым они росли на одной улице и поступали в один и тот же техникум, тотчас же увязался за корешом. А потом прибился и Сережка Нефедов.

«Все-таки они славные ребята», — подумал о них сейчас Веня Якушев и с тоской обернулся назад.

Его друзья, оставшиеся у инструмента, заметили это и тотчас же стали напутственно махать руками. И Вениамин тоже им помахал в ответ, а потом решительно зашагал вперед. Раскаленный воздух плеснулся ему в лицо, над головой неожиданно появился коршун, такой же серый, как и сама степь, родившая его и ставшая пристанищем. Распластав крылья, птица лениво сделала два круга, а потом застыла над Венькиной головой, видимо крайне заинтересованная появлением одинокого путника в своих владениях. Солнце висело в небе плоское, как доска. Первые сотни метров давались Якушеву легко, но вскоре ноги стали уставать. Примерно через час он снова обернулся назад, но уже не увидел парней. Он вздохнул и подумал: «Лишь бы найти какое-нибудь жилье. Не может быть, чтобы у степняка, хозяина жилья, не нашлось лошади или верблюда, чтобы возвратиться назад за инструментом и ребятами».

Коршун наконец скрылся, но раскаленное солнце не сводило с него своего контролирующего ока. Якушеву казалось, что оно не только слепит, но и сушит. Страшно хотелось пить. Острый запах полыни становился раздражающим. Вдобавок ко всему все его тело наливалось тяжестью, а голова наполнялась звоном. Он присел на первой попавшейся кочке, сдавив виски ладонями и закрыв глаза, ощутил некоторое облегчение. Но когда поднял потом набрякшие веки, жар с новой силой ударил в лицо.

Первое, что он заметил: степь вся как-то изменилась. На его глазах она превращалась в темно-серую. Небо, в котором недавно пролетал коршун, а потом, словно чего-то убоявшись, внезапно перешел с высоты на бреющий полет, неожиданно стало меняться, снижаясь над пустынной землей, затягивалось бурым цветом. Даже солнце еле-еле пробивалось с высоты. Глядя на мрачнеющий горизонт, Веня ощутил, как заползает в него неведомый страх. Такой грозной и молчаливой он еще никогда не видел здешнюю степь.

С севера, пронзив горизонт, двигались ему навстречу четыре черных столба. Двигались быстро, разметая все живое и неживое на своем пути. Суслики, мгновенно прекратив свое попискивание, разбежались по норам, словно их и не бывало. Твердая, иссушенная солнцем и ветрами земля погрузилась в тревожное ожидание. Глотнув запекшимися губами воздух, Якушев вдруг понял, что эти четыре перечеркнувшие горизонт сверху вниз столба, все разбухая и разбухая у основания, словно ноги сказочного великана, движутся прямо на него. И он догадался: это шел смерч. Большой и неожиданный даже в этой дикой степи.

Веня вдруг почувствовал, что он не испугался, а просто оцепенел от неожиданности. А столбы надвигались, угрожающе размываясь в пространстве. Свирепый ветер внезапно обрушился на степь. Поднимая мириады пылинок, он закружил над землей вырванные с корнем кусты полыни и чертополоха, набросился на будылья сухого прошлогоднего ковыля. Силу этого ветра ощутил и Якушев. Его сбило с ног и поволокло по земле, тучи песка обрушились на Вениамина, грозя замести живого. «Не пощажу!» — заревел ветер в самое ухо. Не отдавая себе отчета, Веня полз по земле в неизвестном направлении, решив, что буран все-таки засыплет его. «Вот и будет живая могила, — подумал он отрешенно, — лишь крест останется ребятам поставить над ней».

С трудом отталкиваясь от земли, царапая руки в кровь, он попытался было встать, но опять упал, сломленный новым порывом ветра. Силы быстро покидали его, ввергая в забытье. Он уже не слышал яростного рева бурана, не видел четырех столбов, промчавшихся мимо, лишь солоноватый вкус чего-то липкого и мокрого ощутил на губах. Проведя по ним тыльной стороной ладони, Веня увидел, что она в крови. Страха, однако, он не почувствовал. С огромным усилием он опять встал и огляделся вокруг. Столбы промчались на юг, но та сторона горизонта, откуда они пришли, вся была затянута черными тучами. «Вот она какая, пыльная буря, — подумал Веня и, не в силах удержаться на ослабевших ногах, снова приник к земле. — Будь что будет, только бы отлежаться», — повторил он вяло, но другой голос, непонятно откуда родившийся, сурово произнес: «Ты должен идти вперед. Наперекор всему идти, иначе погибнешь под горой песка и это будет твоей могилой».

Все живое воспротивилось в его душе, и он воскликнул:

— Нет! Ты меня не похоронишь, буран?

Обессиленный, он опять встал и сделал несколько шагов вперед, прокладывая себе дорогу. И буран отступил, не смог закрыть брешь, пробитую телом одинокого в этой степи путника. Он только по-прежнему угрожающе прогудел в самое его ухо:

«Уходи! Уходи!»

Увязая по колено в песке, Якушев побрел, не оглядываясь назад. Он упрямо двигался, не понимая куда и зачем. В сознании промелькнула мысль о друзьях, и он горестно простонал:

— Все… не увижу.

Ветер подхватил эти слова и понес над степью. В надежде, что натолкнется на признаки какого-либо жилья либо просто на следы пребывания человека в этой степи, Вениамин продолжал двигаться вперед, пока не закружилась голова и от слабости он вновь не свалился на горку наметенного песка лицом вниз. Горячий песок набился в ноздри и за воротник, но этого Якушев уже не ощущал. Сознание на несколько мгновений померкло.

Потом он очнулся, глотая ртом горячий воздух, и огляделся вокруг себя. «Лежать нельзя, так и на самом деле превратишься в безмолвный курганчик».

С неимоверным усилием он поднялся и разбитой походкой снова побрел. Что-то темное привиделось ему впереди. Напрягая зрение, Веня увидел деревянный сруб колодца и едва не задохнулся от радости. Ведь там, где вода, поблизости должны быть и люди. Ускорив шаги, он приблизился к срубу, заранее предвкушая, как опустит бадейку и выплеснет ведро на свое запотевшее, разламывающееся от усталости тело, как прополощет рот и сплюнет хрустящий на зубах песок.

Он приблизился к срубу, заглянул в колодец и едва не застонал. Колодец оказался заброшенным, снизу тянуло плесенью, хотя на дне еще и виднелась непросохшая земля, хранившая все признаки недавно испарившейся влаги. «Это хорошо, что так, — с надеждой решил он. — Судя по всему, колодец лишь недавно высох. Когда-то здесь была вода, а значит, и люди. Значит, где-то близко существует жилье и на него можно набрести, только идти придется наугад», — разочарованно заключил он и все-таки, несмотря на огорчение, поверил в удачу. Шаг его стал бодрее и тверже.

Тем временем буран начал утихать. Поднятый им с поверхности песок уже не хлестал в лицо с прежней силой. Но вокруг все так же было сумрачно, а шагать становилось все труднее и труднее. Было опять сухо во рту и горько от этой сухости. В висках звенело, нелегко давался каждый вздох открытого рта. На каком-то шаге Якушев споткнулся и упал. Звоном наполнилась голова, и тяжелое забытье сковало все тело. Острая мысль о том, что он теряет сознание и должен неминуемо погибнуть, холодно и отчетливо сверкнула в его мозгу. Тяжко дыша, попытался встать и не смог. И опять стало все меркнуть вокруг от надвинувшегося сна.

Сколько длилось забытье, он не смог бы сказать. Неожиданно сквозь вой еще бушующего, но уже ослабевшего ветра Якушев услыхал слабый всплеск человечьего голоса. «Вот и до галлюцинаций дошло», — подумал он горестно. Но голос так и кружил, то удаляясь, то приближаясь, становился то громким, то безнадежно затихал. Видимо, человек блуждал в кромешной пыльной мгле по степи, не в состоянии кого-то обнаружить. Голос был звонкий и удивительно чистый, так что сразу можно было заключить, что принадлежал он не старику, а, очевидно, какому-нибудь пастушонку.

— О-ей! — снова донеслось до Вениамина.

Чуть-чуть приподнявшись на локтях, он жадно ловил звук этого голоса, заглушаемый утихающим бураном. На мгновение ему показалось, будто голос уплывает, и он с испугом подумал, что человек, его звавший, потеряв всякую надежду на успех, прекратил свои поиски. И тогда из последних сил приподнявшись на коленях над степью, он сипло выкрикнул:

— Я тут… Я тут… Слышите!

— О-ей! — отозвался звонкий голос.

В разрывах мятущегося песка Веня увидел приближавшуюся к нему человеческую тень.

— Я тут! — повторил он.

— О-ей! — ответил совсем уже близкий голос.

Из пены тумана, рожденного разбушевавшимся ветром, выделилась тонкая фигура в пестрой одежде, какую здесь носили все калмыки-степняки, и в последний раз выкрикнула:

— О-ей!

Веня увидел: к нему легкой походкой совсем не уставшего человека приближалась женщина. Возникнув из грязно-желтого облака песка и пыли, она осторожно замерла на месте, но, обнаружив его, стремительно бросилась навстречу.

— О! Ты попал в беду! — воскликнула она мягким грудным голосом. — Тебе плохо… Ты не можешь идти?

— Не могу, — растерявшись, подтвердил Веня и попытался было встать, но тотчас же вновь обессиленно повалился на землю.

— Так быстро не надо, — тихо сказала женщина. — Надо медленно, медленно, потому что ты совсем обессилел. Сначала попробуй сесть, потом встань на колени, а после уже на ноги. Язык страны Бумбы знаешь?

Якушев отрицательно покачал головой:

— А где такая страна?

— Бумбой называлась в древности наша Калмыкия. В сказках и песнях поется, что это был край счастья и процветания. Есть большая книга «Джангар», где собраны эти сказки и песни. — Всю эту фразу она произнесла без единой запинки и, оборвав себя на полуслове, деловито напомнила: — Ты вставай, здесь нельзя тебе оставаться. Обопрись на мое плечо, и я тебя поведу. Здесь недалеко до нашего становища, его только из-за бурана не видно. Если бы не буран, ты бы и сам дошел.

На вид незнакомой женщине было лет двадцать — двадцать пять. Раскосые глаза глядели с широкоскулого лица смело и открыто. Как и на многих калмычках, которых приходилось видеть Вениамину, на ней было серое в полоску платье, на голове синяя, перехваченная красной ленточкой шапочка, из-под которой спадали черные длинные, что называется до пят, косы. Платье открывало по щиколотку загорелые ноги, обутые в какие-то легкие серые туфельки, сливающиеся с цветом степи. В ушах поблескивали цветные сережки. Взгляд узких глаз оживлял лицо, не такое широкое, как у многих других калмычек этого северного края их родной земли. И только руки, потрескавшиеся то ли от солнца, то ли от грубой работы, были мозолистыми, а когда она собрала пальцы в кулак, Веня заметил на одном золотое колечко.

Он стал рядом с ней и убедился, что ростом они одинаковы. Женщина подняла руку и погрозила кулаком кому-то невидимому.

— У-у, мель шулма! — рассерженно выкрикнула она.

— А кто такой этот мель шулма? — удивленно спросил Веня, которому незнакомая калмычка казалась все более и более интересной.

— Мель шулма — это злой дух, — улыбнулась она, и никакого акцента не проскользнуло в ее голосе.

— Почему ты так хорошо говоришь по-русски? — поинтересовался Веня.

— А я училась в Саратовском университете. Кроме того, я не калмычка, я болдырка.

— А кто такая болдырка?

— Женщина, у которой мать калмычка, а отец русский.

— Ты красивая, — нерешительно произнес Веня.

— Еще бы! Ты знаешь, как о наших женщинах Пушкин написал?

— Разумеется, — улыбнулся Якушев и ослабевшим голосом продекламировал: — «Прощай, любезная калмычка…»

— Я тоже любезная, если веду тебя по нашей степи, — засмеялась она. — У нас степи часто черными землями называются. А теперь бери меня за шею, и пошли.

Веня не двинулся с места от смущения.

— Бери, бери, а то тебе идти будет трудно, — прикрикнула она.

— Так как же тебя зовут? — потупившись от неловкости, спросил Якушев.

— Цаган. Это слово по-калмыцки «Светлая» означает.

Первые шаги по занесенной песком земле нелегко давались Вениамину. Он прошел метров двести и, устало дыша, остановился. Все происходившее казалось ему каким-то причудливым, лишенным реальности сновидением: и дорога на север, и разыгравшаяся буря, и, наконец, эта молодая женщина, явившаяся в трудную минуту на помощь, с которой он шагал теперь по степи, напрягая волю и силы, чтобы не упасть у нее на глазах от слабости. Когда они остановились передохнуть, Веня заглянул в ее темные глаза и озадаченно спросил:

— Как же ты очутилась в этой глуши после Саратовского университета?

— Так я его не закончила, — послышался грустный голос.

— В родные края потянуло, что ли? «К кибитке кочевой», как писал Пушкин?

Цаган грустно вздохнула:

— Нет… Просто вышла замуж и бросила учиться.

— Так ты была замужем? — опешил Веня.

— Два раза даже, — горько улыбнулась Цаган. — А теперь одна. Первый мой муж умер от холеры пять лет назад. Я его очень любила и до сих пор люблю. Жаль, детей мы не нажили. А второй… — Она вдруг приостановила шаг и горько усмехнулась: — Второго звали Бадмой. По-нашему «Бадма» — это «Лотос». Но он был плохим человеком. Много пил арыки — так нашу калмыцкую водку из молока называют, а иногда и еще короче: тепленькая. Играл в очко, дрался. Один раз он обыграл в карты таких же, как сам, хулиганов и отправился домой в это самое становище, где живем мы теперь. Шел с карманами, набитыми деньгами. Шел к своей матери покаяться, у меня прощения попросить. Да только… — Она остановилась, и в черных узких ее глазах Веня увидал слезы: — Да только… догнали его проигравшие картежники, ограбили и тринадцать ножевых ран нанесли. Прокуроры судили их потом. Одному расстрел вышел, двоих по тюрьмам отправили. Вот я и одна теперь осталась. Хотела уехать в Саратов. Да только мать этого Бадмы, ослепшую от горя, стало жаль. Помрет она, если уеду. Уж очень убивается по сыну. Как к живому, по ночам к нему с молитвами обращается.

— А ты?

Женщина резко качнула головой. Обида и ненависть метнулись в ее глазах.

— Нет, — сказала она глухо. — Не могу я его простить. Жизнь он мне испортил.

Ветер вдруг сник так же неожиданно, как и обрушился на эту пустынную степь. Песок тихо и мирно, словно нашалившийся котенок, лежал теперь у их ног. Меньше чем в километре Якушев увидел несколько островерхих кибиток и догадался, что это и есть становище. С десяток стреноженных лошадей паслось тут же. Приближение его и Цаган к становищу вызвало там шумное оживление. Потревоженные голоса его обитателей громко раздавались в воздухе. Со всех сторон навстречу бежали люди: старики, женщины, босоногие ребятишки, утиравшие на ходу носы. Два сонных волкодава для порядка пролаяли, но, видя, что никто на пришельца не гневается, вернулись на свои исходные позиции. Рябоватый кривоногий калмык, лет за сорок, дружелюбно протянул Якушеву черную от солнца, обветренную, с твердой, грубой кожей руку, сказал:

— Ты Суворов, парень.

— Почему Суворов? — опешил Вениамин.

— А потому что пошел через буран, как Суворов через Альпы.

Якушев опустил голову:

— Да уж какое тут геройство. Потерял всякую ориентировку, заблудился, выбился из сил, и если бы не Цаган…

— Цаган — это добрый дух нашего становища, — улыбнулся сквозь мелкие прокуренные зубы человек, оказавшийся председателем колхоза «Улан хальмг», что означало в переводе «Красный калмык». — Она многим сделала добро. Мы ее никуда не отпустим до самой осени. А осенью, когда подготовимся к зимовью, пусть решает, как ей подскажет совесть. Хочет, пускай едет в университет, потому что у нее орден за труд и дорога туда открыта. Хочет, пусть остается с нами. Она у нас свободная душа.

— Она у нас еще молодой и красивый, — встрял в их разговор какой-то седенький, припадающий на левую ногу старик.

Сама Цаган, пунцовая и растревоженная похвалами, потупившись, стояла рядом с ними, изредка бросая на Вениамина смущенные взгляды.

— Эх, — шумно вздохнул председатель и заскорузлыми пальцами коснулся шрама на левом виске, — был бы ты года на четыре постарше, мы бы тебя никуда не отпустили из становища без такой жены.

Веня зарделся, а Цаган, чтобы хоть как-нибудь замять этот разговор, с наигранным безразличием произнесла:

— Да хватит тебе шутить, дядя Бадма. Поговорим о деле. У него остались на развилке дорог два товарища. Они тоже попали в буран, и, что с ними произошло, мы не знаем. Надо им помочь, дядя Бадма.

Седоватый крепыш весело блеснул глазами:

— А кто сказал, что не надо? Какой калмык бросит людей в беде, да если они с Дона. Успокойся, парень, сейчас я пошлю туда верховых. Пять коней занаряжу, чтобы твоих дружков выручить да инструменты сюда доставить. Иди спокойно отдыхать, парень. Тебя Цаган в свою кибитку проводит. Пойдешь туда на постой?

— Пойду, — спокойно согласился Якушев, — она мне жизнь сегодня спасла.

Верховые ускакали вечером, но так и не вернулись. Они сказали, что товарищей Якушева доставят в соседнее становище, где им будет просторнее и удобнее ночевать. Цаган как-то смущенно усмехнулась при этих словах. А потом они ели сваренную на очаге баранину, жирную и сочную, которую называли по-калмыцки коротким словом «махан». А на таганке тем временем закипала невиданная джамба. Запах степного чая, замешанного на многих неизвестных Якушеву травах, дурманяще бил в ноздри, а пряный вкус джамбы с каждым новым глотком пьянил и волновал, возвращая утраченные за тяжелый день силы.

Успокоившееся после бури небо простиралось над безгранично широкой степью, и трудно было поверить, что всего несколько часов назад оно было угрожающе темным от промчавшегося над землей урагана. Опустив плечи, сидела в центре людей, окруживших огонь, Цаган. Лицо ее в, отблесках пламени, вырывавшегося из-под большого чугуна, в котором закипала джамба, было задумчивым и грустным. Двумя ладонями она держала широкую белую расписную чашку и односложно отвечала на расспросы о том, как нашла в степи среди бушующего ветра неожиданного гостя.

А потом, когда котел с джамбой был опустошен, пожилой калмык, видно самый старый среди обитателей становища, запел песню. Медленно раскуривая длинную трубку, слушал его сидевший близко от Якушева председатель колхоза. С такими же тонкими длинными трубками в зубах кружком располагались вокруг огня старухи с задубелыми от степных ветров лицами. Да и некоторые молодые калмычки тоже не вынимали трубок изо рта.

Тем временем в небе ярко заблестели звезды, табунком окружившие бледный серпастый месяц, и Веня, наклонившись к своей соседке, шепотом спросил:

— Скажи, о чем это он поет?

Цаган задумчиво улыбнулась и перекинула длинные косы себе на грудь.

— Он поет о том, как хорошо, что в нашем становище появился прекрасный гость. Мель шулма, пославший на нас ураган, напугался и улетел, а звездам и месяцу дал дорогу на тихом ночном небе. И все небо покрылось ими, а их человеку не сосчитать: по среди этих звезд, есть одна самая яркая и чистая… — Цаган вдруг запнулась и замолчала.

— Нет, ты переводи, пожалуйста, все, — настойчиво попросил ее Веня.

— Ну, в общем, тут он поет обо мне, — потупилась Цаган, — а что поет, не мне об этом говорить, а тебе знать необязательно.

— Нет, ты говори, — упрямо настаивал Веня.

— Какой ты, честное слово, — вздохнула Цаган. — Гостю нельзя отказывать по нашим законам, только в этом твое спасение. — И, наклонив голову, засмеялась. — Он поет, как ураган обрушился на степь, хотел тебя запугать, но ты оказался храбрым, а потом к тебе на помощь пришла Цаган, я, значит, — закончила она горячим шепотом. — Теперь ты должен встать и поклониться нам всем.

— Благодарю за совет, иначе бы я просидел как пень, — шепотом откликнулся Якушев.

Он встал и низко поклонился старику. Калмыки одобрительно закивали головами. Сидя на корточках, мужчины и женщины продолжали курить свои длинные трубки. А когда огонь стал уже угасать в очаге и под остывающим пеплом начали меркнуть головешки, председатель колхоза негромко сказал по-русски одному ему, чисто и ясно:

— Спокойной ночи, дорогой гость. Цаган проводит тебя на ночлег в кибитку.

Все быстро разошлись. Встала и Цаган, высокая и прямая, над пеплом костра.

— Идем, парень, — позвала она Якушева.

Звезды, отливая голубизной, смотрели на них с высоты, и было это небо до того манящим и загадочным, что Веня остановился как зачарованный, не в силах оторваться от его редкой красоты. Молодая женщина сделала к нему шаг и настойчиво повторила:

— Идем же. Ведь поздно, и очаг погас.

— Идем, — ответил Якушев безропотно, следуя за ней.

На самой окраине становища, чуть поодаль от всех других, чернела последняя кибитка. Внешне она ничем не отличалась от своих соседок, лишь над самым ее острым верхом слабо вращался под легким ночным ветерком жестяной флюгер. Пока они приблизились, месяц стал ярче и осветил узкий вход, занавешенный кошмой. Чуть согнувшись, Веня вошел в кибитку первым.

— Сними у входа туфли, — мягко сказала Цаган, и он послушно исполнил ее просьбу.

Под стертыми, опухшими от долгой ходьбы ногами он ощутил не земляной пол, а мягкую шерсть. Женщина зажгла электрический фонарик, и на мгновение желтый его свет вырвал из мрака ковер из овчины и высоко взбитые, положенные одна на другую подушки.

— Это твоя постель, юноша, — ласково проговорила Цаган, — располагайся и будь полным хозяином. Помни, у калмыков закон — все лучшее гостю.

Она не торопилась покидать кибитку, стояла перед ним, темная и прямая, как незажженная свеча.

— Останься, не уходи, — попросил неожиданно для себя самого Якушев. — Поговорим хоть немножко.

— Не могу, парень, — покачала она головой. — Я сейчас должна побыть возле больной мамы.

— Жалко, — вздохнул Веня. — У тебя такой ласковый голос.

Женщина сделала шаг к выходу, но неожиданно остановилась. Изменившимся голосом проговорила:

— Ты отдыхай, я, может быть, к тебе позднее наведаюсь.

Якушев ничего не успел ответить. Неслышными совсем шагами выскользнула Цаган из кибитки, оставив запах своих волос и земляничного мыла, которым пахли кончики ее пальцев. Под ее легкой ногой захрустел песок, добросовестно посыпанный у входа в эту крайнюю на становище кибитку, где, по всей видимости, ночевали одни лишь гости. Усталая дрема накатилась на Веню, и, обессилевший от трудного пути и неожиданной встречи с людьми этого становища, он мгновенно уснул. Однако первый его сон был недолгим. Он очнулся от того, что кто-то осторожно прикоснулся к его плечу. Раскрыв глаза, с минуту ничего не понимая, вглядывался в полумрак. Память мгновенно вернула прошедший день. В отверстие, что было проделано в одной из стен кибитки, он увидел небо с голубыми, уже выцветающими предутренними звездами, и, как ему показалось, в ту же минуту вся кибитка наполнилась тихим встревоженным шепотом. Голос Цаган нес ему волнение и радость.

— Это я пришла, — тихо зашептала молодая женщина, становясь коленями на край растеленной овчины. — Подвинься, парень, я тебя очень прошу, подвинься.

Ничего еще не понимая, Веня сдвинулся к самой стенке кибитки. И вдруг он услышал, как зашуршало длинное голубое платье с блестками, в котором Цаган была вечером, и она осталась совершенно нагой. Длинные косы замерли на ее голой смуглой спине. Опустившись на колени, она отыскала в полутьме его губы и стала их яростно целовать.

— Милый, хороший, — обдала она его жарким шепотом, — приласкай меня, если можешь… Горько мне одинокой. Ни ребеночка, ни любимого человека рядом.

Горячие руки Цаган обвили его шею. Она была рядом, вся трепетная, наполненная одним неутоленным желанием, перед которым меркли и отступали сейчас все преграды. На своей щеке он ощутил ее дыхание, услышал сбивчивую, прерывистую речь:

— Ты меня не отталкивай, парень, я ведь не такая противная. Просто огонь во мне, и его не затушишь… А ты мне полюбился сегодня сразу, когда я уводила тебя от бурана. Честное слово, полюбился.

И, отвечая на жаркие ее ласки, Вениамин крепче прижал женщину к себе, горячо зашептал в ее теплое ухо, поддаваясь неясному волнению:

— Цаган, милая, я тебя тоже люблю. Я тебя сильно люблю, слышишь!

В узкой прорези, заменявшей окно, что было проделано в стенке кибитки, все померкло: и похолодевшее звездное небо, опаленное дневной жарой, и табунки звезд, умирающих перед рассветом, и серпастый холодный месяц, их стороживший. Была только одна Цаган и ее покоряющий, зовущий шепот, он ощущал запах ее волос, смоченных каким-то душистым снадобьем, целовал ее широко раскрытые глаза.

Потом они лежали рядом. Молчаливая и покорная, успокаивающаяся от горячего дыхания Цаган широко раскрытыми глазами смотрела в конусообразный потолок кибитки. Где-то близко заржала лошадь. Ее ленивым лаем поддержал спросонья сторожевой пес, и снова на десятки километров окрест легла величественная степная тишина. Раскинув руки, разметалась смуглая обнаженная Цаган на мягкой душистой овечьей шкуре, безропотная и тихая, будто большая уставшая птица. Веня отчаянно ее целовал, а Цаган, отстраняясь от него, молчала. Потом в новом порыве она потянулась к нему сама:

— Парень, скажи, я тебе не противная?

— Ты, Цаган? — сдавленно засмеялся Веня. — Да как ты посмела это сказать. Ты самая первая у меня в жизни.

Она помолчала и грустно вздохнула:

— Я это поняла, Веня. Знаю, что ты никогда не вычеркнешь меня из памяти… Будешь говорить о любви другой, а вспоминать мои длинные косы, и то, как мы шли сквозь буран, и эту кибитку, и кошму.

— Цаган, — нелепо зашептал Якушев, — я тебя никогда не забуду, мы будем всегда переписываться… я…

Она остановила его речь движением смуглой руки и рассмеялась:

— Не надо, парень. В этом нет никакой нужды, потому что ты меня скоро забудешь. Законы жизни сильнее нас, Веня.

— Законы жизни нужно и можно ломать! — пылко воскликнул он, но Цаган грустно покачала головой и ничего не ответила.

— Если захочешь мне написать, обрадуюсь, — сказала она после долгой паузы. — Только, знаешь, адрес у меня какой?

— Давай я его запишу, — горячо прошептал Якушев.

— Зачем? — тихо засмеялась женщина. — Ты его и так запомнишь, потому что он простой: Калмыцкая АССР, Степь. Цаган.

Деловито застегнув на платье пуговицы, она села рядом, ласково взъерошила ему волосы.

А в полдень приехали друзья, и они все втроем снова отправились по своему маршруту в Яндыки на рекогносцировку места под будущее водохранилище.

Погруженный в свои воспоминания, Якушев не заметил, как серый осенний рассвет наводнил госпитальную палату, а вместе с ним заглянул в окна новый день мрачного фронтового отступления. Его соседи уже проснулись. Деловито покашливал политрук Сошников, зашуршала газета в руках у Вано Бакрадзе.

— Смотри-ка, Лука Акимович, — насмешливо проговорил грузин. — А наш юный Ромео уже изволил пробудиться. А где же его великолепная Джульетта, наша медсестра Леночка? По-моему, она вот-вот притопает сюда своими балетными ножками.

И действительно, дверь в эту минуту растворилась и на пороге показалась Лена с подносом в руках, на котором стояли тарелки с котлетами.

— Больные! — воскликнула она призывно. — А ну-ка, разбирайте свои порции.

Бакрадзе и Сошников не торопясь принялись за еду. Последняя тарелка предназначалась Якушеву. Девушка подошла к его койке и, насупившись, отворачиваясь от него в сторону, неласково сказала:

— Бери и ты. Персонального приглашения не последует. Невелика птица — стрелок-радист сгоревшего бомбардировщика, если он лежит в одной палате с летчиком и штурманом. А впрочем, все вы, как артисты погоревшего театра. Бери скорее. — Медсестра рассерженно встряхнула поднос и чуть было не вывалила завтрак ему на одеяло.

— Осторожнее, — пробормотал Веня.

— А ты не кричи! — неожиданно повысила она голос. — Подумаешь, важная персона выискался. Ты на свою Цаган кричи, а не на меня.

Якушев ответил сердитым взглядом.

— Да что ты ко мне привязалась, Ленка, — тихо возразил он. — Говорю тебе: Цаган, во-первых, была почти на десять лет старше меня. Какая же тут любовь? — уверял он, понимая, что, очевидно, никогда не расскажет этой бесхитростной, привязавшейся к нему девчонке о той единственной в его жизни ночи в кибитке на затерянном в далекой дикой степи становище.

— Мало ли что, — сердито откликнулась медсестра. — Вот я книжку недавно толстенную читала. «Красное и черное» называется. Так там Жюльен влюбился в свою госпожу де Реналь. Жюльену, кажется, двадцать, а она чуть ли не старуха, да еще с двумя детьми. Однако они такую любовь закрутили…

Якушев беззлобно рассмеялся:

— Глупышка ты, это же выдающаяся классика. И при том я на героя этой книги вовсе не похожу. Зачем мне старуха, если ты рядом, добрая такая и все понимающая. Можно я тебя поцелую?

— Чудак, они же смотрят.

— А я тебя братским поцелуем, — тихо засмеялся Веня, и Лена в знак примирения тоже прыснула в кулачок.

— Иди ты, мне в другую палату надо спешить.

Она собрала пустую посуду и ушла. Якушев думал о ней, и только о ней. Милая простодушная Лена. Любит ли она его по-настоящему? Она едва успела окончить первый курс медицинского института, когда ветер войны сорвал ее со студенческой скамьи.

Оставив в тесной, заставленной неброской мебелью комнате одинокую пятидесятилетнюю мать, ушла она добровольно на фронт и теперь носится, как и сотни мальчишек и девчонок ее возраста, в этом водовороте войны, маленькая востроглазая девчонка, не умеющая разбираться в людях, отвергающая прямолинейные притязания одних и мечтающая о большой, настоящей, гордой любви. Но любит ли она его этой любовью или попросту привязалась доброй своей душой и от тоски, от внутреннего одиночества в этом страшном беспощадном мире человеческих стонов и страданий безжалостно израненных воинов, ежедневных бомбежек и горьких, печальных сводок Совинформбюро приняла свое душевное одиночество, толкнувшее на поиск сочувствия, участия и тепла, за настоящую любовь. Ночью, когда засыпали соседи, она крадучись проскальзывала в палату и обдавала его горячим шепотом:

— Милый, хороший, люби меня. У меня нет сейчас ни одного близкого человека, ни одной родственной души.

И он гладил, ее короткую шестимесячную прическу, снисходительно заглядывал ей в глаза. Но стоило ему однажды ночью легонько коснуться ее груди, обтянутой тесным медицинским халатом-недомерком, как Лена резко от него отодвинулась, наградив горьким шепотом:

— Я думала, ты действительно любишь, а ты такой же, как все.

И столько искренней горечи, выстраданной, не высказанной до конца, было в ее голосе, что Якушеву стало не но себе.

— А ты подожди мне приговор выносить, — сказал он извиняющимся голосом, — каким прикажешь, таким я с тобой и буду, потому что у нас все всерьез.

Она внезапно рассмеялась, прильнула к самому его уху и прошептала:

— Чудак, и без этого любить можно… Придет время, и я тебе все позволю. Вот увидишь, позволю. Только не сейчас и не так.

Он любил ее и за почти детскую наивность, и за эти неожиданные переходы от вспыльчивости к доброй тихой покорности.

Пока ее не было, жизнь в палате шла иным чередом. Вано Бакрадзе флегматично читал сводку Совинформбюро, в которой была уже фраза о том, что наши войска ведут тяжелые оборонительные бои на подступах к Вязьме.

— Что ты думаешь, политрук, об этой формулировке? — спросил он у своего соседа по койке. — Ты был комиссаром эскадрильи в нашем полку, ты все должен знать.

Сошников тяжело сопел и отмалчивался.

— Не знаешь, не ведаешь? — подводил итог Бакрадзе. — Ай, как плохо, дорогой. Сколько ты политзанятий провел до двадцать второго июня на тему о том, как мы будем воевать малой кровью и на чужой территории? А теперь молчишь, как рыба об лед. Так я тебе тогда скажу. Это означает, что в самом недалеком будущем нам выдадут карты для перелета на аэродром, который будет находиться где-нибудь в черте Москвы, а то и восточнее ее.

Толстощекий лысоватый Сошников неуклюже повернулся на левый бок и гневно выкрикнул:

— Ты… хоть ты мне и друг, но ты знаешь, куда тебя за такие слова послать надо! Ведь это же паникерство.

Бакрадзе насмешливо посмотрел на него черными сверкающими глазами и без напряжения в голосе спросил:

— А куда меня могут послать, товарищ политрук? Скажи? Ага, молчишь. Ну, так тогда я скажу. Дальше фронта никуда не пошлют, потому что без таких, как Вано Бакрадзе, Москву не защитишь. Вот как, Лука Акимович. И добавлю, что меня ни одно НКВД арестовать не сможет, потому что я реалист.

— Мрачная у тебя реалистика, Вано, — попытался сгладить перебранку Сошников, но это не произвело на грузина никакого впечатления. Бакрадзе только распалился еще больше:

— Мрачная, говоришь? А откуда же ей быть веселой. Или мне надо лезгинку танцевать оттого, что наш аэродром под Вязьмой опустеет, а все машины, годные к боям, перелетят в какую-нибудь Кубинку под Москвой. Да и сколько их, этих машин, осталось, если в том полете, когда наш СБ сбили, их было всего одиннадцать. Если даже в день только по одной машине полк наш потом терял, все равно его уже, как такового, нет, лишь порядковый номер да знамя остались.

— Ты бы хоть при сержанте этого не говорил, — укоряюще заметил Сошников.

Голоса их смолкли, и спор прекратился. Якушев, внимательно слушавший всю эту перепалку, горько вздохнул. Он любил обоих этих людей нехитрой солдатской любовью, любовью подчиненного, понимающего, что оба они хорошие. Он их знал еще до войны, с той самой поры, когда, окончив школу младших авиаспециалистов, сокращенно именовавшуюся ШМАС, попал в этот полк скоростных бомбардировщиков СБ, в царство этих красивых голубых и белых машин. На них воевали в Испании и на Халхин-Голе, но там была иная война. Этими машинами не однажды любовались москвичи в Тушино, когда большими колоннами, оставляя в небе слитный рев, пролетали они в день воздушного праздника над аэродромом. Но грянула война, и всем сразу стало ясно, что на этих бомбардировщиках много не навоюешь, что они устарели и на них трудно пилотировать в зоне зенитного огня и еще труднее обороняться от «мессершмиттов».

Не проходило дня, чтобы в их полку не погибал хотя бы один самолет или не садился на вынужденную. Особенно часто гибли воздушные стрелки-радисты. Бывало так, что атакованный немецкими истребителями СБ благополучно дотягивал до своего аэродрома, несмотря на полученные пробоины, летчик и штурман выходили из него на стоянке, а из задней кабины выносили прильнувшее к холодной турели бездыханное тело стрелка-радиста.

И это тоже было горькой закономерностью, потому что, решив сбить наш самолет, фашистские летчики прежде всего заходили с хвоста и старались уничтожить человека, находившегося за турелью.

А потом в эскадрильском боевом листке (комиссар политрук Сошников строго следил за тем, чтобы они выходили ежедневно) появлялась фотография сержанта или старшего сержанта в синей пилотке, лихо сбитой на висок, и с нее то веселыми, то спокойными, а то и грустными глазами смотрел на своих однополчан красивый молодой парень из траурной рамки. Он уже ничего не мог сказать своим однополчанам, а те на чем свет стоит ругали авиационных конструкторов, и знаменитых и менее знаменитых, которые не успели к войне подготовить другие машины — с большими скоростями и более надежной броней.

…Перед самой войной Веня служил в экипаже лейтенанта Вано Бакрадзе. Штурманом на голубой «шестерке» летал и в мирное время и в первые дни боев сам комиссар эскадрильи Лука Акимович Сошников, окающий волжанин, добродушный и пожилой, потому что в ту пору юношам все, кому было за тридцать, казались безнадежными стариками, а стрелком-радистом сержант Митя Пронин, плечистый уральский паренек с лицом, пробитым мириадами мелких веселых веснушек. Он почти всегда насвистывал одну и ту же песенку о пастушке и пастухе с нежным припевом «люшеньки-люли». И в эти минуты лицо его становилось таким бесхитростно-добрым, что трудно было представить, как это такой юноша, с такими ласковыми глазами ежедневно раз, а то и два поднимается в воздух, проходит барьеры заградительного зенитного огня, непрерывно посылая на заданной волне одну информацию за другой о ходе боевого полета и голос его никогда не вздрагивает.

Он погиб над Минском, атакованный с хвоста сразу четырьмя «мессершмиттами», которые, словно решив позабавиться, один за другим заходили на уступающий в скорости маломаневренный бомбардировщик и всаживали в него одну очередь за другой. Тогда радиосвязь с аэродромом прервалась за двадцать минут до посадки. На вызовы земли Митя не мог уже отвечать. Повиснув на ремнях в набухшем от крови летнем комбинезоне, он безразлично смотрел на мир остекленевшими глазами, словно не мог понять, кто погибает, этот мир или он сам.

Не дожидаясь санитарной машины после посадки, Вано, Сошников и Веня вынесли его еще не остывшее тело из кабины, положили на чахлую, высушенную июньским солнцем траву.

А на следующий день, придя на самолетную стоянку, Бакрадзе подозвал Якушева к себе, отводя глаза, произнес с усилившимся от волнения акцентом:

— Ты у нас хороший оружейник, Веня. Однако понимай меня, сержант, правильно. Не хочу я сажать за турель незнакомого человека. Характер надо изучать, как говорит наш комиссар, он ко мне должен приспосабливаться, а я к нему. А времени на это Гитлер нам не дает. Иди в экипаж. Экипаж у нас хороший будет. Сошников и штурман что надо, и комиссар эскадрильи эрудированный, Гегеля в подлиннике читал. Правда, до Канта не успел добраться: Гитлер помешал, но после войны и Канта одолеет. А я человек из горной Сванетии, парень покладистый. Если немножко буду тебя ругать сильнее, чем надо, — стерпишь, будешь это списывать на грузинский темперамент, потому что грузин сначала покричит, а уж потом за дело берется. Одним словом, чего тебе, такому красивому парню, прозябать в технарях. Подумай. До утра срок даю.

Выслушав всю эту тираду, Веня сначала остолбенел от неожиданности, а минуту спустя обрадованно проговорил:

— Мне до утра думать не надо, товарищ лейтенант.

— Как это так не надо думать? — с напускным удивлением произнес Вано, и крылья его точеного с горбинкой носа не то удивленно, не то насмешливо вздрогнули. — Думать всегда надо, прежде чем принять решение. На то и голова дана человеку, если она даже горячая и молодая, все равно она умнее, чем вершина Кавказа, которая ничего не может сказать. Разве не так?

— А она все мне уже сказала, — смело встретив его насмешливый взгляд, вызывающе промолвил Веня.

— И что, если не секрет?

— Не сказала, а даже приказала, — поправился Якушев. — Приказала занять место погибшего товарища в боевом строю.

— Ой, как торжественно, — ухмыльнулся Бакрадзе. — Сейчас надо выражаться короче, Веня. До войны ты ходил с погибшим в одной шеренге, когда в ШМАСе учился?

— Верно, товарищ лейтенант.

— Только куда ходил? — издевательски сощурился Бакрадзе. — В столовку, на стрельбище да еще на политзанятия. Впрочем, может, еще по девкам ходили. А теперь тебе придется не ходить, а летать в бой. Выдержишь? Или когда под зенитки попадешь, «мама» кричать у меня будешь?

— Я же не в детский садик собрался, а на войну.

— Ты и так на войне, Веня, — усмехнулся грузин. — Но и в авиации, как в любом роде войск, есть фронт и тыл, и пока ты — оружейник по должности, ты — труженик авиационного тыла. Ты подвешиваешь бомбы, заряжаешь пулеметы и пушки для боя. А вот если займешь место погибшего товарища, то сразу станешь в число активных бойцов. Будешь летать в тыл к противнику, бомбить будешь, стрелять будешь.

— Не, — замотал головой Веня, — бомбить фашистский тыл вы с комиссаром эскадрильи будете, а я лишь защищать хвост нашей «шестерки».

— Смотри какой грамотный, — усмехнулся Бакрадзе. — Ну, раз ты такой, пойду свои предложения командиру эскадрильи докладывать.

Так мастер по вооружению, бомбардировочного полка стал стрелком-радистом. Еще в ШМАСе он изучал радиосвязь и оружие, из которого стрелять в воздухе никогда не приходилось. Его «фронтовая академия» была предельно короткой. Три раза слетал он на учебно-тренировочные воздушные стрельбы, чем командир экипажа остался доволен. Потом Вениамину выдали новенький, хорошо отглаженный комбинезон, в какие летом облачались все стрелки-радисты, и на этом все заботы о нем закончились. Кроме командира экипажа Бакрадзе и штурмана Сошникова, никому не было во фронтовой суете дела до сержанта.

Их растрепанный полк вел тяжелую боевую работу. Ежедневно двухмоторные машины поднимались с аэродромов. Сначала с Балбасовского под Оршей, потом со Смоленского и, наконец, с Двоевского, что находился под Вязьмой, куда, отступая, перебазировался полк.

Летчики не успевали сдавать отработанные крупномасштабные карты и взамен получать новые, на которых менялись названия городов, поселков, деревень, рек, и только одно оставалось постоянным — движение на восток, мрачный путь отступления.

В целях для бомбометания не было недостатка. Все дороги и населенные пункты, оставленные нашими войсками, были забиты вражескими автоколоннами, танками, артиллерийскими батареями, и казалось, что сама земля русская стонет под наступающим шагом противника. И все эти цели хорошо были прикрыты с воздуха «мессершмиттами» и «хейнкелями», так что пробиваться к ним, так же как и возвращаться на собственный аэродром, было трудно. Редкие дни выдавались, когда полк не нес боевых потерь. Загорались и падали красавцы СБ, нередко ходившие за линию фронта без прикрытия наших истребителей, а иной раз при возвращении несли на своем борту убитых и раненых членов экипажа и еле-еле приземлялись на взлетно-посадочную полосу. Бывало, что из десятки, летавшей в строю «клин» на задание, назад приходили шесть, а то и пять машин. А штаб фронта требовал бомбить, бомбить и бомбить.

Лишь два дня было предоставлено сержанту Вениамину Якушеву на то, чтобы ознакомиться с кабиной, уяснить, как надо стрелять из «шкаса», когда за хвостом возникнут тонкие силуэты «мессеров» или «Хейнкелей-113». По привычке старого оружейника Веня накануне своего первого боевого вылета на рассвете опробовал пулеметы и радиооборудование кабины. Рано утром, когда стройный щеголеватый лейтенант Бакрадзе в поскрипывающих хромовых сапогах, с шиком сидевших на его ногах, чисто выбритый и даже пахнущий хорошими духами, появился на аэродроме, ему не за что было упрекнуть нового члена экипажа.

— Ну что, сержант, готов ли ты принять боевое крещение на борту нашей «шестерки»? — спросил он несколько высокопарно, всем своим видом и речью стараясь подчеркнуть собственное бесстрашие по отношению к очередному боевому полету как к чему-то самому обыденному, но заслуживающему долгих раздумий и сомнений.

— Так точно, товарищ командир! — гаркнул подчиненный.

— Не кричи! — поморщился Бакрадзе. — Так на ишака орут, если он не хочет подниматься в гору с бидоном мацони. А я тебе все-таки не ишак, а командир нашего корабля. Тренаж на морзянке повторил?

— Так точно, товарищ командир.

— Опять кричишь, — усмехнулся тонкими губами Вано. — Можно подумать, ты Николаю Второму докладываешь, а не скромному командиру экипажа лейтенанту Красной Армии. Залезай в кабину, сейчас пойдем на взлет. Ударим по этим гадам, пока они кофий пьют да утренний марафет наводят. Может быть, на этот раз без сильной зенитки и фашистских истребителей обойдется.

Но он ошибся, добрый веселый Бакрадзе. Им была поставлена задача сбросить бомбы на фашистские колонны, подходившие к Ярцевской переправе. Июльское солнце уже успело подняться высоко, когда десятка СБ, в которой они шли в правом звене на месте крайней правой машины, пересекла линию фронта. Три зеленых туполобых истребителя И-16, сопровождавших их к цели, шли с небольшим превышением, просматривая переднюю сферу. И вдруг сзади, на порядочном удалении от хвоста, Якушев заметил вырастающие точки.

— Командир, — доложил он тотчас же, — нас догоняют чужие самолеты.

— Сколько их? — флегматично запросил Бакрадзе.

— Насчитал девять, — доложил Вениамин, — они, что называется, на носу.

— Багратиону доложили: «Неприятель на носу», а он знаешь что сказал? «Смотря на чьем носу. Если на моем, то это еще далеко». У меня тоже грузинский нос, Веня… Подпусти их метров на двести и только тогда стреляй, дружок. Не раньше.

— Есть, — отчеканил Якушев.

День был жаркий. Капоты моторов на всех СБ отсвечивали ослепительно. Веня вдруг подумал о том, что, если бы не неотвратимость предстоящего воздушного боя, каким бы прекрасным показался ему этот полет. Он все запомнил: и то, как просматривалась с высоты извилистая линия Днепра, и как, то взмывая вверх, то проваливаясь вниз, сопровождавшая их группа «ишачков» осматривала небо. А точки, выраставшие за дюралевыми килями СБ, неотвратимо надвигались, и уже не было никаких сомнений, что это истребители. Только чьи, Якушев еще не знал. А когда истребители приблизились и очертания их носов стали явственными, он потерял всякую надежду на благополучный исход полета. Впереди на шоссе под ними была цель: длинная колонна танков и крытых четырехосных автомашин-фургонов с пехотой.

— Девятка «мессеров» приближается, — доложил Якушев. — Расходятся веером. Четверка на левое звено, пятерка на наше.

— Дай длинную очередь по какому-нибудь. Только учти расстояние и ракурс! — закричал Бакрадзе.

Веня увидел, что один «мессершмитт» из преследовавшей их пятерки отвалил в сторону и заходит теперь им в хвост. На какое-то мгновение фашистский летчик промедлил с открытием огня, и этим воспользовался Якушев. Когда немец находился на расстоянии двухсот, а то и ста метров и отчетливо проектировался в прицеле под самым удобным ракурсом под ноль четверти, Веня нажал гашетку и длинные ручейки пуль проложили дорожку к нему. У самого носа вражеской машины они оборвались, и Якушев не поверил своим глазам. «Мессершмитт» неожиданно клюнул носом голубое пространство, описал геометрически правильный полукруг, ложась на спину, и, одевшись желтым пламенем и черным дымом, ринулся вниз.

— Молодец, ты его сбил! — прокричал Бакрадзе. — Будь осмотрительнее.

Веня не успел ответить. В ту же самую минуту их «шестерка» вся задрожала от носа до хвоста, моторы натужливо завыли и она с крутым углом, теряя высоту, помчалась куда-то вниз. Земля сурово надвинулась, вырастая в своих очертаниях. Домики какого-то села, что было в эту минуту под ними, словно присели на месте, а их «шестерка» вся задрожала снова.

— Спокойнее, ребята, мы еще поборемся! — выкрикнул Бакрадзе, поверивший в то, что он все же перетянет линию фронта и сумеет посадить самолет на ближайшем аэродроме.

Но в это время Веня увидел еще один крестатый «мессершмитт», атакующий их машину сзади. Он успел прицелиться, но не смог дать очередь. Страшный треск заполнил наушники и заглушил хрипловатое попискивание эфира. Обломки плексигласа попадали ему на колени, размеренный гул правого мотора внезапно оборвался. Сначала этот мотор застонал на какой-то невыразимо тоскливой ноте, затем кашлянул и смолк. В довершение ко всему Веня ощутил запах гари. Огня, побежавшего по широкой плоскости СБ, он не увидел. Но и по этим признакам он сразу понял, что немец последней очередью поразил самолет. Веня вдруг почувствовал страшное оцепенение, родившее равнодушие ко всему происходящему. Двигаться не хотелось. Апатия заставила закрыть глаза, и трудно сказать, что бы с ними произошло дальше, если бы в эти секунды его не возвратил к действительности яростный окрик Бакрадзе:

— Мы горим! Какого черта умолк! Прыгай!.. — И он прибавил к сказанному лишь одно непечатное слово.

Но именно оно и вернуло стрелка-радиста к действительности. Клочья перкали болтались на поврежденном киле, залах гари все острее и острее бил в лицо.

— Прыгай, говорю! — прокричал сквозь подступающий огонь и дым невидимый Бакрадзе. — Прыгай, кацо, погибнешь!

Якушев сделал несколько движений дли того, чтобы покинуть кабину, снова не ощутив при этом никакого страха, то же самое оцепенение, которое так трудно было перебороть, словно это была непосильная ноша.

Отделившись от самолета, он ринулся головой вниз в голубое пространство жаркого июльского дня. Купол распахнулся слишком рано, потому что Веня, не имевший никакого опыта в парашютной подготовке, почти без всякой задержки дернул кольцо. Мимо него промчались пылающие куски дюраля, и это было все от уничтоженной немцами голубой «шестерки». Их дом, их крепость, она неумолимо падала вниз, объятая пламенем, Якушев облегченно вздохнул, радуясь, что жив и самое страшное было теперь позади, но эта радость оказалась преждевременной. Запрокинув голову, он глазами обшарил небо и едва не вскрикнул от ужаса, и беспомощного отчаяния. Прямо на него, почти отвесно, пикировал фашистский истребитель. Даже силуэт сгорбившегося летчика, прильнувшего к прицелу, видел Якушев под колпаком кабины «мессера». «Еще секунда, — обожгла Веню мысль, — и его трасса разорвет мой парашют». И тогда придется ему, обреченному на гибель, падать на землю с какой-нибудь тысячи метров высоты, а то, может, и того меньше.

Пристрелочная очередь с «мессера» промчалась рядом, Он ощутил жгучую боль в правой ноге и понял, что какая-то пуля его все-таки зацепила. На мгновение Веня закрыл глаза, а когда их открыл, увидел, что фашистский истребитель весь подернулся дымом и с пронзительным воем помчался к земле, лишенный управления. «Что? Почему!» — пробормотал Веня.

Над его головой звеня мотором, взмывал выходивший из атаки, «ишачок», пилотируемый летчиком, который так и остался ему неизвестным.

— Ну что! Получил! — не своим голосом прокричал Веня в пропитанный бензином, гарью в воем моторов дерущихся самолетов воздух. — Знай теперь наших!

Осмотревшись, он увидел внизу шоссе, забитое нашей отступающей пехотой, солдат, радостно подбрасывающих над своими головами пилотки, но приветствующих, разумеется, не его, а того смельчака, который их спас и уже растворился в накаленном от стрельбы и жаркого солнца июльском небе.

Земля мчалась навстречу. Она была совсем близко, когда мимо, опережая его в падении, проскользнул еще один парашютист, в котором Якушев узнал своего командира Вано Бакрадзе. Отчаянно жестикулируя, тот показывал ему большой палец. До земли оставалось метров сто. Справа косой линией перечеркивало лес шоссе Минск — Москва, слева зеленела прямоугольная, почти совсем ровная площадка, поросшая травой. Управляя стропами, Веня заставил парашют приземлить его именно на ней. Его ноги, обутые в яловые сапоги, ощутили сильный толчок. Не удержавшись, Якушев ткнулся лицом в покрытую душной пылью траву. Парашют протащил его несколько метров и накрыл грудой обмякшего шелка. Но это уже не имело никакого значения. Он был спасен, он был счастлив, что остался жив. Открыв глаза, увидел, что к месту его приземления, ожесточенно жестикулируя, бежит Бакрадзе.

— Ай молодец! Ай храбрец какой!

Запыхавшись, командир экипажа остановился и вдруг рукой в черной легкой перчатке схватился за бедро, и смуглое лицо его перекосилось.

— Что вы, товарищ командир? — обеспокоенно спросил Веня.

— Да ничего, — страдальчески улыбнулся Бакрадзе. — Попало от фрица немного. А ты?

— У меня нога какая-то тяжелая… Боюсь, не встану.

— Разберемся, — вздохнул командир экипажа. — А Сошников где? Ты его не видел во время падения?

— Нет. — Веня растерянно покачал головой.

— Вы про своего товарища? — спросил, подбегая к ним, какой-то пехотный командир со шпалой в красных петлицах. — О нем беспокоиться не надо. С ним все в порядке, Да вот он и собственной персоной к нам приближается.

Штурман шел к ним, прихрамывая, волоча за собой уложенный в ранец парашют.

— Вот… — хвастливо кивнул он. — Даже на месте происшествия упаковать успел своего спасителя.

— А мы оба ранены, — вздохнул Бакрадзе, кивнув на Вениамина. — И я, и он. А ты? Гляжу, цел и невредим, на наше счастье.

— Какой там? — махнул рукой Сошников. — В правом сапоге кровь хлюпает.

— Починят, — рассудительно заметил пехотный капитан. — Была бы голова цела да грудь для наград. Сейчас подойдет «санитарка» и доставит вас в эвакогоспиталь. На самую станцию отвезет. Туда в аккурат сейчас эшелон под погрузку подадут.

— Постой! — завопил неожиданно Бакрадзе. — Это я тебе, Якушев, говорю. По стойке «смирно» становитесь, братцы.

Недоуменно переглянувшись, Сошников и Якушев выпрямились. Это далось им нелегко. И у того и у другого лица исказились от боли, что не укрылось от командира экипажа.

— Знаю, что вам трудно сейчас стоять, как и мне, но хочу я вам стоя сказать эти слова. Едва ли нас уже сведет в один экипаж после госпиталя судьба. Скорее всего, будет, как в песенке: «На Север поедет один из нас, на Дальний Восток другой». Я, как грузин, хочу вам обоим русским сказать. Спасибо за боевое братство. — И Бакрадзе смахнул слезу.

Подошла «санитарка». Морщась от боли, но удерживаясь от стонов, они залезли в нее, уселись на жесткие скамейки. Сгоряча никто из них не мог еще оценить, насколько серьезны полученные ранения. «Видимо, не очень, — подумал про себя Веня, — если можно, кривясь от боли, шкандылять».

В первом же эвакогоспитале, что находился между Ярцево и Смоленском, им сделали противостолбнячные уколы и перевязки, а потом уже отправили дальше. Сутки они пролежали в Вязьме и столько же в Можайске, и в конце концов были отправлены в Нахабино, где развернулся временный госпиталь.

У Якушева хирурги вытащили из ноги два зазубренных осколка. Он хотел их было выбросить, с брезгливостью сказав при этом: «К черту! Чтобы фрицами и не пахло». Однако Вано Бакрадзе, подпрыгивая на костыле, приблизился к нему и, положив руку на плечо, горячо возразил:

— Нет, ты подожди, кацо. Врага надо уважать.

— Это за какие же доблести? — возмущенно прервал его Якушев. — За то, что он топчет нашу землю, сжигает все на своем пути!

— Нет, дорогой, — как-то печально и спокойно сказал Вано. — Не за это, конечно.

— А за что? — удивился подковылявший к ним Сошников.

Черные глаза грузина яростно блеснули:

— За то, что он сильный враг, черт побери. А вот ты, Якушев, стоишь живой на своей земле и горд оттого, что в страшном бою, от которого, если вспомнишь, мурашки по коже идут, сбил его истребитель, а сам хоть и ранен слегка, но жив. Да еще держишь в руках эти осколки. Ты не выбрасывай их, чтобы всегда помнить, что бандюга, который хотел нашу бомбежку сорвать, в земле лежит, а ты на ногах стоишь, да еще улыбаешься. И может, медаль боевую получишь. Фашисту только кол осиновый на могилу забьют. А тебя хирурги на ноги поставят, и будешь ты, Веня, долго еще летать. До самой победы, будешь. Вот как я понимаю. Ты со мной согласен, Лука Акимович?

— Разумеется, — улыбнулся Сошников. — Ты, как на хорошем политзанятии, говоришь.

— А почему же тогда не поддерживаешь? Где твое комиссарское зажигающее слово? Почему молчишь, пламенный трибун?

— Так ты же его за меня сказал, Вано, — засмеялся Сошников. — А реляцию я сейчас же сочиню.

И он действительно тут же, в ожидании отправки, написал на имя командира полка майора Бушуева рапорт о представлении сержанта Якушева к ордену Красной Звезды за сбитый фашистский самолет. Но, как впоследствии стало известно, майор Бушуев, который в том же самом полете вел десятку СБ на цель, был сбит теми же фашистскими истребителями и сгорел над целью. Огненным клубком упала его машина западнее Ярцевской переправы, а представление затерялось в каком-то из штабов, потому что не попало по адресу, так как их дивизия, от которой после понесенных потерь в общей сложности остался один полк, была расформирована и некому стало решать вопрос о том, давать или не давать орден сержанту Якушеву за сбитый над полем боя фашистский истребитель Ме-109, как уже тогда он именовался в штабных документах.

В подмосковном госпитале Нахабино они все трое были помещены в одну палату, потому что ранения оказались у всех почти одинаковыми и лечить их тоже можно было одинаковыми средствами. К медсестре Леночке, прикрепленной к этой палате, двое отнеслись с явной симпатией, и только Веня совершенно безразлично. Слишком властвовало еще над ним воспоминание о горячих ласках Цаган, о топких губах ее, с которых и доброе слово и осуждающее срывалось с одинаковой страстью. Часто вспыхивало желание написать в далекую Калмыкию, но куда? Он вспоминал, с какой иронией сказала она на прощание: пиши, адрес простой: «Калмыцкая АССР. Степь. Цаган». «Нет, она не смеялась, — рассудил он грустно. — Просто ей было очень и очень горько, вот и не смогла перешагнуть в наших отношениях через барьер времени, равный четырем годам».

«Совесть ей не позволила, — иной раз тоскливо рассуждал Веня, — А что такое, „совесть“? Неужели способность наступать на собственное чувство? Возможно, и так, по лишь в тех случаях, если своим поступком человек жестоко обижает другого человека. А разве Цаган кого-нибудь обидела, если от тоски, горя и одиночества первая потянулась ко мне? Разве надо управлять совестью, если есть порыв? Смелая была Цаган. Ясная и смелая. Другое дело Леночка, искавшая доброты, участия и ласки у того, кто казался ей сильным.

А разве я сильный? Это Бакрадзе сильный. Немногословный Лука Акимович Сошников сильный. А я нет».

Он внезапно подумал о Сошникове. Его он знал еще с тех светлых довоенных дней, когда красноармейская жизнь текла ритмично, со своими подъемами и отбоями, с работой на аэродромах и отдыхом после нее.

Сошников, ходивший с тремя кубарями в петлицах, был списанным за слабое зрение штурманом. Отстраненный от своих прежних обязанностей, он был назначен политруком их роты младших авиаспециалистов, а там тоже работы хватало. Механики, мотористы, оружейники и прибористы срочной службы, они были тем беспокойным контингентом, который требовал постоянной управы. Без них, этих славных ребят в замусоленных комбинезонах, пахнущих авиационным бензином, маслом и нитролаком, не в состоянии был подняться в небо ни один бомбардировщик, каким бы отважным пилотом он ни был управляем.

Сошников полюбил этих людей, постарался заглянуть в их души, подобрать к каждому отдельный ключик. Сколько раз ему приходилось вмешиваться в человеческие судьбы!

Близко от аэродрома находился небольшой городок с геометрически правильными, веером расходящимися от костела тесными улочками, сквериками и газонами, еще совсем недавно принадлежавший пилсудской Польше. На его территории существовало бесчисленное множество кабаков и кафе. Однажды в воскресный день Якушев застрял в одном из них с компанией мотористов и возвратился в казарму под хмелем. Обстоятельства приняли суровый оборот, потому что в ту пору за такие проступки карали строго. Его же дружок Иван Подорожный быстро оформил дело, чтобы вынести его на общее комсомольское собрание эскадрильи. Но прежде чем это совершить, пошел советоваться с политруком. Сошников, сузив глаза, прикрытые лохматыми рыжеватыми бровями, внимательно его слушал, изредка покряхтывая при этом.

— Ах, негодники, — ворчал он, — ах, супостаты. Так говоришь, что и Якушев в эту историю влип?

— Влип, товарищ политрук, — закивал Подорожный стриженной под ноль головой. — Старослужащие — с них спрос какой. Они вот-вот форму снимут и по домам, потому как демобилизованы будут. А Якушев молодой красноармеец, с гражданки пришел, ШМАС окончил. А был пьянее других. И знаете, какой фортель выкинул. Старшина Волков у нас в организации образцовым членом ВЛКСМ считается и всегда решительно любые самоволки пресекает. А на этот раз что получилось. Мы на территории Западной Белоруссии только что братьев своих кровных от эксплуатации освободили. А среди честных граждан и прислужники старого режима еще замаскированные остались. Того и гляди, выстрел в спину, а то и нож можно получить. А Якушев крепкого польского пива так накушался, что всякий контроль над собой потерял. Его старшина Волков спрашивает: «Молоканов с тобою был?» «Был». — «А где же он?» «Не знаю», — мычит Якушев. «Так, может, его убили?» — спрашивает старшина. А Якушев хочет ему сказать «Не убили», а получается у него после десяти бутылок пива «Убили».

Наш старшина чуть было всю роту в ружье не поднял по тревоге.

Сошников приподнял тяжелые веки и рассмеялся. Не уловив его настроения, комсорг вопросительно сказал:

— Товарищ политрук, ведь правда же это серьезное ЧП?

— Гм… — промычал Сошников. — Что я могу сказать о Якушеве? Паршивый поросенок всегда найдет лужу, чтобы в ней выкупаться. Давай поступим так, голубчик. Иди по своим делам, а того самого злодея Якушева пришли ко мне для душеспасительной беседы.

И когда виновник происшествия появился перед ним, Сошников, горько покачав головой, изрек:

— Вот что, Веня. Отец у тебя ученый и порядочный человек. Дядя герой гражданской войны, врагами народа нашего застреленный, а ты? Ну что ты можешь сказать в свое оправдание, их потомок? Может, тебе сейчас огуречного рассольчика подать? Так я могу жинке своей Агриппине Захаровне по этому самому штабному телефону позвонить, и никакого нарушения военной тайны от этого не произойдет, и вся наша авиабригада будет в курсе, как политрук Сошников с проштрафившимся красноармейцем политработу провел… Что же касается рассольчика, так он у меня и на самом деле всегда водится, потому как и я с субботы на воскресенье с дружками встречаюсь, да только меру знаю.

Якушев вытянул руки по швам, готовый покаяться, но политрук сурово поднял указательный палец:

— Иди, иди, Веня. Бомбы иди подвешивать к нашим красавцам СБ, прицелы в кабинах отлаживать, а что ты больше этого сюжета не повторишь, я в это охотно верю. И еще одно запомни. Когда-то я жил у киргизов. Хорошие люди. Там у них, если кто начудит, тому говорят, когда прощают: не думай о том, что было, а думай о том, что будет. А тебя, Веня, об одном лишь попрошу — ты думай о том, что будет, всегда думай, но и не забывай о том, что было. — И после этих слов Сошников опустил назидательный палец.

Никто не заставлял доброго покладистого Сошникова ни на первый, ни на второй день войны менять мирную и относительно безопасную должность политрука технической роты на полные риска и отчаянности боевые полеты на СБ в небе, клокотавшем зенитным огнем, воем «мессершмиттов» и «юнкерсов», а он пришел к комбригу и решительно заявил, что не может сидеть на земле, когда все его однокашники по летному училищу, которое давным-давно он кончал вместе с ними, жертвуют сейчас своими жизнями. С Вано Бакрадзе Сошников всегда был в самых близких отношениях. Светловолосый тридцатилетний комбриг, успевший повоевать в Испании и на Халхин-Голе, однажды спросил у Вано, возьмет ли он в экипаж этого штурмана вместо своего тяжело раненного и отправленного на долгое излечение в тыл. Грузин даже осклабился в ухмылке:

— Сошникова? Луку Акимовича? Да лучшего штурмана мне не надо.

…Теперь они все трое бедовали в одной палате, и у каждого в изголовье за железной спинкой кровати стояло по деревянному костылику, без которого ни один из них не мог прошагать даже до туалета. Утку они решительно отвергали.

— Грузии — гордый человек, грузин — рыцарь, — утверждал Бакрадзе. — Он не может терпеть, чтобы за ним выносили его собственную мочу, понимаешь.

Сошников, хмуря клочковатые брови, брюзжал:

— Дойду и сам, я еще не инвалид первой группы.

Но хуже всего приходилось Вене, который отчаянно покраснел, когда Лена ставила утку ему под кровать. Она и сама смущенно отворачивалась при этом. Задержав взгляд на гибкой ее спине, он увидел ложбинку на ее тонкой шее и колечки светлых волос, чуть-чуть отдававших цветом пшеничных колосков. Он ни разу не воспользовался злополучной уткой, даже в те первые госпитальные дни, когда нога отдавала острой болью, и Лена эту его застенчивость оценила. Не оборачиваясь, она деликатно роняла:

— Я сейчас ухожу. Я вам не нужна, товарищ сержант?

С этой злополучной утки и началось их сближение.

…В этот день, разнося обед, Лена пришла к ним вся какая-то ясная, посвежевшая и ни одним словом ни в чем не упрекнула Якушева. Казалось, она выбросила из памяти весь давешний разговор о Цаган, которую звал во сне стрелок-радист. Глаза ее горели одной только добротой. Она наклонилась к раненому и, положив на мгновение свою голову на его подушку рядом с его головой, тихо спросила:

— Вень, а Вень… поцелуй, я больше на тебя не буду сердиться.

— Девчонка, — пробормотал он, — глупая злая девчонка. Если бы ты верила…

— Я верю, — сдавленно засмеялась Лена, — верю, что ты теперь мой и никакая сила не отбросит нас друг от друга. — А потом перешла на жаркий шепот, так, чтобы ни Бакрадзе, ни Сошников ничего не могли расслышать: — Я верю, что никто теперь у меня тебя не отнимет… Никакая Цаган, ни бомбежки, ни война. Ты у меня самый большой герой, самый храбрый и самый отчаянный. И у меня в жизни никогда не будет другого мужа. Как только кончится война, увезу тебя в Москву к маме. Ты увидишь, какая она добрая и человечная.

— Тещи всегда бывают злые, — поддел ее Якушев.

— Не ври, — огрызнулась медсестра, — это только в сказках да анекдотах. А мы в Москве хорошо заживем у мамы. И детей заведем с тобой. Ты кого хочешь, мальчика или девочку?

— Двоих сразу, чтобы не спорить, — ухмыльнулся Вениамин.

— А если я не разрожусь? — прыснула она в кулачок.

— Такая-то здоровенная?

— Спасибо за комплимент, — насупилась Лена, — умнее ничего не смог придумать? Теперь я вижу, что у донских казаков, если по тебе судить, голова действительно лишь до обеда варит.

— Эх, Лена, — сказал вдруг с горечью Веня, перебирая на ее белокожей шее завитки нежных волос, — очевидно, не так скоро все это произойдет. Мне и во сне еще не привиделся день, когда будет опубликована самая последняя сводка Совинформбюро.

— Что же, нам дожидаться этого дня и даже не целоваться до победы над фашистами? Пока их не разобьют? — спросила она задумчиво.

— Пока что они нас бьют, милая, — тихо ответил Якушев, и горькие, складки легли в углах его рта. — А мы от самого Бреста отступаем и уже почти до Москвы дотопали.

Лена задумалась и тихо сказала:

— У нас во второй палате интендант Сысойкин лежит из штаба фронта. Так он говорит, что за такие пораженческие высказывания к стенке надо ставить.

Бакрадзе, услыхавший эту последнюю ее фразу, вдруг не выдержал и закричал:

— А ты, девочка, приведи его ко мне, этого интенданта Сысойкина, и я его спрошу, видел ли он хоть одного немца с оружием в руках на земле или тем более в воздухе. Из-за таких, как он, и отступаем.

— А что бы вы с ним сделали, командир, если бы Лена его привела? Неужели расстреляли бы? — усмехнулся Якушев.

— Нэт, — сдерживая волнение, ответил Вано. — Зачэм своего соотечественника расстреливать. Не гуманно это. Я бы посадил его просто на бомбардировщик СБ и прокатил за линию фронта так, чтобы он на зенитки посмотрел и живых «мессеров» повидал бы. Хорошую экскурсию устроил бы. А? Тогда бы этот публицист понял, что больше так нельзя говорить про тех, кто за Родину погибает, в то время как он накладные выписывает на продовольствие или вещевое обмундирование, шмутки-мутки всякие, без которых война тоже не может обойтись. Вах, как это педагогично было бы. Хорошую экскурсию устроил бы! А вообще, от правды не увильнешь, не так мы представляли войну с фашистами.

— А как же, командир? — отрывисто спросил Сошников. — Неужто и ты полагал, что она будет такой, как в кинофильме «Если завтра война»? Ты помнишь, как там все лихо закручено? А?

— Ва! Еще бы не помнить! — воскликнул повеселевший Бакрадзе. — Много там нагорожено небылиц, понимаешь. Начинается война, и мы быстро, быстро идем на запад, врываемся в Берлин, берем имперскую канцелярию. А там чуть ли не за каждым главарем этой банды советский разведчик ходит. Тихо, тихо так ходит. И никого не взрывает, никого не убивает. Ни Гитлера, ни Геббельса, ни Гиммлера, понимаешь. Зачем ждет, чего ждет, сам бог не в силах разобраться. Я что! Неправильно говорю? — сделал он большие круглые глаза. — Ва! Тогда, комиссар, сделай милость, поправь меня. Ведь на то ты и комиссар, чтобы командира своего от ошибок и уклонов всяких удерживать.

— Зачем же? — флегматично усмехнулся Сошников. — Ты у меня командир правильный. — Лохматые его рыжеватые брови упали на глаза и почти закрыли их. — Только не надо так жестоко про эту кинокартину говорить. Нужна и она была перед войной. А ты, брат, что же хотел, чтобы нашим солдатам заранее фильм показали о том, как их будут бить в первые дни войны? Какой же солдат воевал бы тогда так, как он воюет теперь, в сорок первом. Немец нас теснит, а мы не сдаемся. Бомбами забрасывает, а мы с земли встаем и — в бой. Зенитками все небо заплевано, а мы к цели пробиваемся и бомбим. Или не так? Больно, конечно, к Москве отступать, но мы еще доживем до того дня, когда скажут нам: «Прочерти, лейтенант Вано Бакрадзе, курс на Берлин и ступай бомбить имперскую канцелярию, а то и рейхстаг».

— Спасибо, комиссар, что ты в это веришь, — улыбнулся Бакрадзе, — иначе зачем было бы дальше жить…

Внезапно над поселком Нахабино, его вымокшими после недавнего дождя улочками и крышами, пустынной железнодорожной платформой и водокачкой, с коротким лопающимся звуком раздались выстрелы.

— Зенитки заговорили, — горько вздохнул Сошников, — теперь жди гостей.

Он не ошибся. Через минуту небо наполнилось слитным гулом. Это ревели моторы косяком наплывающих самолетов.

— «Юнкерсы» идут, — определил Бакрадзе. — Сейчас состоится театральное представление в одном действии, о котором Гамлет, принц датский, уже давно высказался: быть или не быть.

Якушев и Лена, не вмешивавшиеся в этот их затянувшийся разговор, тихо шептались, прижавшись друг к другу головами.

— Я прощу тебе твою Цаган, — буркнула Лена, — поцелуй меня, они не увидят. Они сейчас так заняты своим спором… Пусть себе философствуют.

— Пусть, — насмешливо согласился Якушев. — От их стратегических открытий положение на фронтах нисколько не изменится.

— Нисколечко, — согласилась медсестра.

Веня привлек ее к себе и чуть-чуть нагнул голову, так чтобы оба соседа по палате, если бы они в эту минуту даже и оглянулись, увидели бы только его спину. Но тем, занятым разговором, было не до этого. Веня видел свое отражение в расширенных зрачках девушки, таящих удивление и радость.

— Ленка, — неуверенно прошептал он, — ты моя?

— А то чья же, — сдавленно засмеялась девушка. — Мне больше никто не, нужен. Ты самый понятный, самый родной, мы будем вечно любить друг друга, так… — пышно начала она, но так и не успела договорить.

Совсем близко, все заполнив отчаянным ревом, застонала на разные голоса авиационная бомба. Руки медсестры стали ледяными от волнения, но она так и не разжала их за спиной склонившегося над ней Вени.

— Если погибать, так вместе, — прошептала она устало. Взрыв рявкнул где-то совсем рядом, со стен и потолка госпитальной палаты посыпались на пол куски штукатурки, из какого-то окна вылетели стекла, и прерывистый рев удаляющегося «юнкерса» проплыл над крышей госпиталя. Взрывная волна со скрежетом сорвала с нее железный лист. Дверь неожиданно распахнулась, и в палату ворвалась веснушчатая, совсем еще молоденькая санитарка Любочка. Рыжинки так и застыли на ее побледневшем лице.

— Ленка, ты здесь! Тебя срочно к главврачу. — И, всхлипнув, закончила: — Беда, Ленка, Олю Теплову убило.

— Олю! — выкрикнула Лена с отчаянием и выбежала из палаты.

— Проклятый Гитлер и его свора, — мрачно вздохнул Вано.

Веня всего два раза видел Олю. Ничем не примечательная рыжеволосая худенькая девчонка с синими задумчивыми глазками. Они вместе с Леной учились в Московском медицинском институте и в самые первые дни войны прямо из аудитории ушли на фронт. Думали сражаться, выносить раненых с поля боя, а вместо этого попали в далеко расположенный от передовой госпиталь санитарками. Но даже здесь, на таком расстоянии от линии фронта, Олю нашла смерть.

Лена возвратилась лишь за полночь: как будто бы ничего не произошло, расставила перед ранеными тарелки с остывшим гуляшом и стаканы с какао. Глаза ее были печальными, но сухими и только поблескивали от горя.

— Ты меня не утешай, — произнесла она скороговоркой, обращаясь к Вене, — на то и война, я все понимаю. И Олю-маленькую не воскресить. Мы ее за рост звали маленькой… Прости, но я сейчас уйду. Утром мы ее хороним, а мне предстоит написать письмо ее маме, и не знаю, с каких слов начать.

Забрав опустошенные тарелки, Лена покинула палату. И снова тревожное одиночество овладело каждым из ее обитателей. Смуглой рукой Вано включил конусообразный репродуктор, и оттуда обрушился на них горестный голос диктора:

— После упорных боев наши войска оставили город Вязьму.

— Выключи, Вано, выключи, родной, — с тоской воскликнул Сошников. — Не могу слушать про Вязьму. Туда из нашего Балбасово из-под Орши семья моя эвакуировалась. Но успела ли теперь подальше на восток уехать? И адреса у них нет моего.

Бакрадзе исполнил его просьбу, и снова тяжкая тишина легла невидимым пластом над жильцами палаты. Ее обитатели угрюмо молчали. Бакрадзе мусолил в руках позавчерашний номер «Красноармейской правды», делая вид, что его упорно читает. Сошников, время от времени тяжело вздыхая, очевидно, размышлял о своих родных: успели они выбраться из Вязьмы или попали в оккупацию к жестоким врагам. Веня молчал, как и все, но мысли были у него ясные и далекие от войны. Он думал о Лене, про себя желая ей одного лишь хорошего, искренне веря в их будущее. «Много ли тебе надо, если рядом всегда будет такая преданная девчонка!» Иногда ярким воспоминанием вставала в памяти Цаган и та далекая, заброшенная в дикой степи кибитка. По характеру Веня был очень прямым человеком. От своего дяди Павла, убитого в Новочеркасске белогвардейцами, унаследовал он слова о том, что две правды в жизни человек искать не должен. Правда может быть только одна, и не станет ли он преступником, если, вступая в жизнь с Леной, не расскажет ей все-все о Цаган, чтобы не носить груз на своей совести. Опасаясь, что Бакрадзе по своей холостяцкой легкомысленности попросту высмеет его за подобные колебания и скажет, что настоящие джигиты никогда не хвастают перед своими будущими женами добрачными приключениями, избегая откровенности со своим командиром экипажа, он решил обратиться лишь к уравновешенному, во всем степенному Луке Акимовичу и однажды, когда Вано сладко посапывал во сне, это сделал. Сошников долго молчал, брови его недовольно шевелились, смыкались над крупным широким носом.

— Ах ты поросенок паршивый! — неодобрительно проговорил наконец бывший политрук его бывшей роты. — Совет ему, видите, подавай. Ну дам я тебе совет, только слушай внимательно. Что бы ты сказал, если бы в один прекрасный день после свадьбы узнал, что раньше у твоей Лены был другой ухажер. Пусть даже там ничего серьезного не произошло, одна лирика была, и только.

— Не знаю, — развел руками Якушев.

— А я вот знаю, — ворчливо произнес Сошников. — В восторг, как мне кажется, это бы тебя не привело.

— Не привело, — согласился Якушев.

— А ты полагаешь, что своим запоздалым признанием ей радость доставишь? Держи карман шире. Межу глубокую между собой и ею ты проведешь. А когда она зарастет, сказать тебе этого я не смогу. Может быть, через десятилетие, а может, и никогда. Так кому надобно твое запоздалое признание? Тебе? Нет. Ей? Так она его встретит примерно так, как ты трассу с «мессершмитта» в своем первом боевом полете на СБ. Подстрелишь ты эту чистую добрую девчонку, а за что? За что, я спрашиваю. Оно-то подстрелить легко, а вот вылечить такую рану, если любовь у нее настоящая, куда труднее. Та другая всегда будет стоять меж вами. Вот исходя из этого и решай.

— Я не буду ей говорить, Лука Акимович, — согласился Веня с доводами своего бывшего политрука. — Пусть это воспоминание живет во мне и умрет со мной вместе.

Сошников закашлялся и хрипловатым шепотом заметил:

— Вот это уже другой коленкор.

Он вовремя договорил. Дверь распахнулась, и на пороге палаты появилась вся сияющая Лена.

— Больные, о чем это вы тут шушукаетесь? А ну, признавайтесь, пока я добрая. Лука Акимович, а ну-ка, глядите мне в глаза!

— Да все об ней, — вздохнул Сошников.

— О ком это «об ней»? — придирчиво спросила сестра.

— Об жизни, — ухмыльнулся раненый, и недоверчивость, как горячей водой, смыло с ее лица.

— Об этом, пожалуйста, сколько хотите.

— А об чем же нельзя? — весело спросил неожиданно очнувшийся от сна грузин. — О дэвушках, что ли? Так ведь нет у него никакой дэвушки, кроме тебя, милая. Так что осуши свой океан предположений, чтобы не утонуть в нем. Иначе я тебе буду рассказывать о том, как заяц влюбился в тигрицу, а что из этого получилось, сама можешь представить, на то ты и медсестра.

— Уши затыкать? — весело спросила Лена.

— Не надо, — засмеялся грузин. — Я не буду испытывать твой добрый нрав. Я помолчу, потому что черт, обитавший на великой горе Казбек, сказал однажды черту, обитавшему на великой горе Эльбрус: «Пощади, не надо больше анекдотов!»

Все они дружно рассмеялись, потом Лена поднесла к губам указательный палец и шепотом, но достаточно громко, чтобы все слышали, сказала:

— Больные, главный хирург совершает обход с каким-то профессором из Москвы. Скоро до вас со свитой доберутся, так что будьте готовы, а я пошла.

Сошников равнодушно пожал плечами:

— А нам одинаково, милая. Мы тут всего насмотрелись и ничему не удивляемся. Обход так обход.

— Не будьте такими легкомысленными, — упрекнула Лена. — Это очень важный обход, от которого зависят ваши судьбы. Сейчас вам объявят, кого куда отправят на долечивание.

— То есть, как это куда? — удивился Бакрадзе. — А разве здесь нас не будут от костылей освобождать? Операций, как мне кажется, нам не надо, а лечить и тут было бы можно.

— Вы ошибаетесь, товарищ лейтенант, — огорченно пояснила Лена. — Наш фронтовой госпиталь для этого не приспособлен. Мы обязаны оказывать раненым лишь первую помощь и эвакуировать их. Тем более отсюда, из прифронтовой полосы.

— Вот как, — протянул Сошников. — Почему же ты, дочка, раньше об этом не сказала?

Лена негромко всхлипнула:

— А потому, что у меня еще утром теплилась надежда на то, что вас оставят, а теперь ее уже нет. Вас эвакуируют, товарищ политрук. И вас, товарищ лейтенант Бакрадзе… И тебя, Веня. — Голос у нее дрогнул, и она громко расплакалась, хлюпая покрасневшим носом. Если Лена плакала, черты ее лица резко менялись, делая ее некрасивой.

— Ты чего это, — смущенно пробормотал Якушев. — Ты это не надо. Это совершенно бесполезно. От судьбы не уйдешь. Аксиома.

— Смотри ты, какой покорный, — сверкнула глазами медсестра. — А я хочу, чтобы ты наперекор судьбе умел идти, когда надо. Да, да, наперекор. — Она топнула маленькой ножкой, обутой в яловый сапожок, и, боясь громко разрыдаться, бросилась к двери.

И тут произошло непоправимое. В их палату во главе с генералом медицинской службы вошла целая процессия. Генерал был в военном кителе и наспех наброшенном на плечи халате. За ним следовал начальник госпиталя полковник Крамаренко, усатый, небольшого росточка полтавчанин, главный хирург и главный терапевт, а также начальники отделений и медсестры. Генерал остановился и осторожно снял поблескивающее на витом золоченом шнуре пенсне.

— Однако… — строго проговорил он и запнулся. — Однако меня еще нигде не встречали так темпераментно, как у вас. — Его зеленые, весело поблескивающие глаза остановились на Лене: — О чем плачете, девушка?

— Я… я, — вздрагивая всем телом, еще громче зарыдала Лена, — я ненавижу его.

— Кого это, если не секрет? — сдержанно осведомился генерал медицинской службы.

— Сержанта Якушева. Того, что стоит сейчас за моей спиной.

Генерал бросил короткий взгляд на паренька, который, прихрамывая, торопился к двери, пытаясь задержать разгневанную девушку. На строгом лице генерала мелькнула улыбка, но тотчас же погасла.

— Что с вами, медсестра. Во-первых, вы меня едва не сбили с ног, а во-вторых, за что вы его так люто ненавидите?

— Он трус, он лапша, он не умеет за себя постоять, — выпалила она разгневанно.

Генерал заинтересованно посмотрел на растерявшегося Вениамина и спросил:

— А как он, по вашему мнению, должен за себя постоять?

— Убедить всех, и прежде всего вас, в том, что он всего-навсего легкораненый и может с успехом выздоравливать здесь.

— У него ранение травматическое или огнестрельное?

— Огнестрельное, — выпалила Лена. — Только не тяжелое. Не слишком тяжелое, — поправилась она.

Генерал усмехнулся и уже другим голосом, сухим и требовательным, поинтересовался:

— Его на рентген возили?

— Так точно, товарищ генерал.

— Принесите историю болезни. С него мы и начнем обход этой палаты.

Он бегло перелистал несколько медицинских заключений, сколотых в бумажной серой папке, на обложке которой стояло жирно отпечатанное слово «дело». Ему, штатскому человеку, только призванному в армию и получившему, не прослужив в ней ни одного дня, генеральское звание, были родными слова «история болезни» и бесконечно чужими «огнестрельное ранение», «газовая гангрена», застрявший в теле осколок. В его лексиконе сугубо штатского человека до войны таких слов не было. Он долго рассматривал туманный для непосвященных рентгеновский снимок и мрачно молчал, пока все сопровождавшие его врачи почтительно замерли рядом, так что он оказался в полукольце. И только одна Лена не выдержала.

— Вы присмотритесь получше, товарищ генерал, — бойко выпалила она. — У него совсем незначительное ранение. Это точно.

Генерал, вздохнув, протянул назад бумажную папку, даже не обернувшись, так что не увидел, кто ее взял.

— Да нет, девушка. К сожалению, кость задета, и основательно. Его надо отсюда эвакуировать. Как это произошло, молодой человек?.. Вы попали под артиллерийский обстрел? Возможно, мина разорвалась рядом. Или снаряд?

И так как Якушев растерялся, Бакрадзе своим гортанным голосом пояснил:

— Не то и не другое, товарищ генерал, а третье. Его подстрелил в воздухе «мессершмитт» после отхода от цели. Сержант Якушев участвовал в бомбардировке танковой колонны фашистов, когда нашу десятку атаковали «мессершмитты», вот и получилось…

Строгие бледно-серые глаза генерала чуть прищурились, и взгляд их стал еще более внимательным.

— А вы откуда все это знаете с такими подробностями, можно подумать, что там были.

— Был, товарищ генерал, — вздохнул Вано. — Дело в том, что я вел на цель тот самый злополучный самолет, а сержант Якушев выполнял в экипаже обязанности стрелка-радиста.

— Ах вот как! Значит, вы были на одном бомбардировщике?

— Так точно, товарищ генерал. Мы в этой маленькой гостеприимной палате всем своим экипажем разместились словно на курорте. Только танцплощадки нет. Вот рядом со мной лежит комиссар эскадрильи, он же мой штурман, Лука Акимович Сошников.

В холодных глазах генерала вдруг засветились добрые огоньки.

— Какое прекрасное у вас имя и отчество, — улыбнулся он. — Истинно русское. Можно ли победить таких богатырей какому-то Гитлеру. Принесите мне документы этих товарищей.

Он рассматривал их гораздо продолжительнее, чем рентгеновский снимок Якушева.

— Почему у вас ранение в спину, Лука Акимович? — тихо спросил он.

Сошников нахлобучил на глаза густые брови, словно две папахи. Усмешка тронула его полные губы:

— Очевидно, не потому, товарищ генерал, что я бежал от врага и подставил ему свою спину. Просто немец зашел сзади, когда я выпрыгнул с парашютом из горящего самолета, и хотел меня отправить в лучший мир. Спасибо начальнику госпиталя, он сам операцию делал, даже два злосчастных осколка из ноги вытащил.

Генерал долго рассматривал принесенные ему их рентгеновские снимки. Кто-то даже заботливо пододвинул ему стул, но тот ответил на это всего лишь недовольным кивком головы. Снимки ранений явно его огорчили.

— Нет. Фронта долго не видать вам теперь, товарищи, — сурово заключил он наконец. — Перспектива одна. Лечиться и отдыхать поедете. Все трое. А направить вас постараемся в места, которые будут географически поближе к вашим родным. Вы, лейтенант Бакрадзе, в один из военных госпиталей, размещенных на территории Грузии, поедете. Вы, Лука Акимович, в свои края тоже. А вот с Якушевым труднее будет, потому что его родные Ростов и Новочеркасск на линии огня почти что находятся. Но и ему подыщем пристанище. А на родину вам дорога сейчас закрыта, юноша, — мрачно прибавил генерал.

— Туда-то закрыта, — вздохнул Сошников, да только куда открыта, везде немец прет.

— Вы слишком пессимистичны, товарищ политрук, — строговато взглянул на него генерал.

— Зато в бою он достаточно оптимистичен. — пришел на помощь своему другу Бакрадзе, — когда сотки и двухсотки на головы фрицев сбрасывает. Между прочим, от сброшенных этим пессимистом авиабомб восемь «юнкерсов» сгорели во время нашей последней штурмовки фашистского аэродрома. И вы бы посмотрели, как они красиво и дружно горели, товарищ генерал.

— Верю, друзья, — потеплел генерал медслужбы. И он первым вышел из палаты, увлекая за собой всю процессию.

— Эх, братцы, — огорченно вздохнул Бакрадзе, — хоть бы что-нибудь понимал, этот профессор в том, что такое боевой вылет. Я ему повествую, как Лука Акимович восемь исправных «юнкерсов» взорвал, а он с рыбьим спокойствием свое «Верю, дорогие друзья» произносит, как будто восемь вражеских самолетов уничтожить все равно что восемь спичек вытащить из коробка и зажечь. Одно слово — медицина. — Он вздохнул и направился к своей койке, скрипя костылем. — Короче говоря, дорогой Лука, не будем расстраиваться, а лучше отдохнем минуток шестьсот. Ух, до чего же спать захотелось после этого нудного обхода!

— Мне тоже, — вздохнул и Сошников.

Вскоре они отчаянно захрапели. А Вене Якушеву сон не шел. Долгая и мучительная бессонница навалилась на него. Сцепив на подушке руки, он положил на них стриженный под бокс затылок и думал, думал. Когда отяжелели веки, он вдруг явственно увидел родной Новочеркасск, крутой спуск, ведущий от желтого, гордо высящегося над площадью семиглавого собора к железнодорожному вокзалу, темно-зеленую фигуру Ермака, удерживающего на простертой вперед руке корону, улицы и проспекты, расходящиеся веером от старинной площади. Потом он мысленно пошел от собора по аллее, обсаженной многолетними тополями, в другую сторону, мимо бывшего фаслеровского завода, свернул налево и прошел три квартала вниз, к Аксаю. У трансформаторной будки остановился, обожженный тягостным воспоминанием. Именно здесь в глубокий туманный вечер, когда в домах все окна были занавешены и за многими из них уже загашены керосиновые лампы, был убит белогвардейцем Моргуновым его родной дядя Павел. Тяжко вздохнув, Веня стал спускаться вниз к заветному бугру, где всегда собирались его однолетки. Неожиданно ему померещилось, что загремел засов в угловом доме, старенькая дверь со скрипом отворилась и на пороге появился родной отец в своей любимой серой сатиновой косоворотке с ведрами в руках, собиравшийся идти к колонке за водой. Веня уже намеревался было его окликнуть, когда тяжелый неожиданный сон подкатился к нему.

Сколько проспал, он не мог бы сказать. Очнулся от ощущения на своем лице чьего-то дыхания, не соображая еще, кто бы это мог быть. Рукой своей натолкнулся на другую руку, холодную и тонкую у запястья. Смутной волной пробежало по всему телу волнение.

— Ленка, ты?

— Я, — раздался в ответ вздрагивающий голос. Воровато оглядевшись по сторонам и убедившись в том, что два его однополчанина беспробудно спят, Якушев крепче сжал эту руку, и обоим им стало невыносимо жарко от этой близости, от поглотившей их тревожной дурманящей палатной тишины, пропитанной запахом гипса, йодоформа и бинтов.

Он нащупал верхнюю пуговицу на ее халате и расстегнул. Дрожащая рука ощутила ее озябшее нагое тело.

— Ленка, ты пришла насовсем, — пробормотал он нелепо.

— А ты думал, — всхлипнула девушка. — Мне стало невыносимо одной. Я не могу больше без тебя, слышишь. Ведь должен же быть у каждого человек, к которому в трудное время можно прислониться. Стань для меня таким человеком, Веня?..

Рассветами и закатами измеряется госпитальная жизнь, но суть ее зависит от того, что произошло между ними. Их уже двадцать миновало у Якушева, а раненая нога все не заживала и не заживала. При очередном обходе главный хирург госпиталя майор медслужбы Носков, человек доброжелательный, но немногословный, сочувственно покачал головой, когда Лена размотала запылившийся сверху бинт.

— Ничего не понимаю, молодой человек. Вчера значительно было лучше, а сейчас рана кровоточит сильнее. Я надеялся, что вы обойдетесь услугами лишь нашего госпиталя, но теперь вижу, так, к сожалению, не получится. Нужен стационар с более совершенными методами лечения. Так что готовьтесь к эвакуации. — И он как-то внимательно, с явным участием посмотрел на присевшую на корточки рядом с раненым Лену, будто искал ее одобрения. Но медсестра лишь опустила голову, откровенно не желая, чтобы врач заглядывал ей в глаза.

— Может, все обойдется и он останется здесь, — не поднимая головы, сказала она. — Ведь вы и более тяжелых ставили на ноги, Василь Васильевич.

— Посмотрим, посмотрим, — уклончиво отозвался главный хирург.

Он ушел, а Лена завернула окровавленные бинты, чтобы выбросить их в мусорный ящик, которым служила бочка из-под бензина, стоявшая у входной двери.

— Вот видишь, что мы натворили, — вдруг расхохоталась она.

— Ты сегодня придешь? — спросил Якушев.

— Еще бы, — сказала Лена, пряча счастливые глаза. — Я теперь всегда буду приходить, пока ты со мной. Это так необыкновенно… Ты, я и ночь.

— Плюс к тому еще двое, которые обо всем догадываются.

— Ну и пускай догадываются, — беспечно махнула она рукой. — Ты у меня один-единственный, и другого быть никогда не может.

В эту минуту распахнулась дверь и на пороге возникла ее близкая подруга медсестра Оленька, розовощекая, широкая в кости девчонка, от которой у Лены не было никаких тайн.

— Ленка, я так и знала, что ты в палате у летчиков амурничаешь. Иди, тебя главврач зовет. Новая партия раненых ожидается, и он всех на пятиминутку собирает.

— Вот видишь, — огорченно вздохнула девушка, обращаясь к одному только Вениамину, — ничего не поделаешь, приказ начальника закон для подчиненных, как об этом сказано в уставе, о котором вы так любите распространяться: «О воин, службою живущий, читай устав на сон грядущий». Ты тут не скучай без меня.

Когда дверь захлопнулась, Сошников громко вздохнул:

— Вот и разъедемся мы скоро. Вот и перестал существовать экипаж лейтенанта Бакрадзе. Станем заправскими обитателями тыла. Солнышко, лес или горы, а то и море. Какой-нибудь душ шарко. А поливать, Веня, там тебя из него уже будет новая медсестра. Ты в новую медсестру не влюбишься, Веня? А?

— Вот еще, — надулся Якушев. — Да мне, кроме Ленки, в жизни никого не надо. От любви к ней только чище становишься.

Грузин мрачно махнул рукой:

— Не остри, Лука Акимович. Пусть достается ему Лена на всю жизнь, пусть нарожает ему кучу мальчиков и девочек, станут они бабушками и дедушками. Это их личное дело, в конце концов. Огорчительно другое, о чем ты правильно только что заметил. То, что сначала погибла наша голубая «шестерка» от этих проклятых «мессеров», а теперь погибает весь наш дружный экипаж. Развезут нас по новым госпиталям, и точка. По этому поводу можно будет только песенку спеть. — И он вполголоса запел:

На Север поедет один из нас,

На Дальний Восток другой.

Вано на мгновение задумался, потом смуглой ладонью провел по лбу, словно набежавшие складки хотел разгладить:

— Есть такой непреложный закон бытия. Мгновение — это мгновение, и, как бы вы ни стремились его повторить, ваши усилия будут тщетными. Вот сидим мы в этой маленькой, не совсем уютной палате втроем. Войдет твоя очаровательная Лапочка, станет четверо, и уже сидеть мы будет по-другому, да и разговор какой-нибудь новый возобновим.

В это мгновение растворилась дверь и на пороге с подносом в руках, неся им ужин, действительно появилась Лена, услыхавшая окончание последней фразы:

— Я пришла, мальчики. По какому поводу меня вспоминали?

— Подожди, крошка, — ласково остановил ее Вано. — Один знаменитый поэт, не имел чести запомнить его фамилию на школьных уроках литературы, сказал: «Остановись мгновенье, ты прекрасно».

— Это Гете сочинил, — подсказала Лена.

— Ах да, — весело согласился Бакрадзе, — как же я запамятовал. Нам еще в восьмом, не то в девятом «Б» учитель рассказывал его поэму. Там про доктора Фауста и черта Мефистофеля…. Интересно рассказывал. Сейчас мы сидим вчетвером: наш экипаж и Леночка. Вернее, мы трое лежим, а она стоит с подносом в руках. Хорошо, ясно, тихо. Но никогда больше такой мизансцены не будет. Бакрадзе от зениток к тому времени сгореть может, наш рассудительный политрук Лука Акимович на повышение пойдет куда-нибудь. Скажем, комиссаром полка. Леночка и юный наш Ромео поженятся и не захотят продолжать знакомство со стариками. Одним словом, не вечен мир. А пока давайте весело улыбаться наперекор всем аксиомам. Нашей дружбе, понимаешь, тому, что рано или поздно разобьем всех фашистов, понимаешь, и вернемся обязательно к своим очагам. На белом свете мало ли чему можно улыбаться. Эх, по стаканчику цинандали бы сейчас, да где его достанешь. Лично я артезианский колодец готов пробурить, чтобы извлечь из недр эту живительную влагу, при поддержке гидротехника Якушева разумеется.

Лена поставила поднос на тумбочку и рассмеялась:

— Зачем же бурить, товарищ лейтенант? Все равно, с костылем какой вы бурильщик? Я вам по секрету скажу, стоит в моей тумбочке неприкосновенная бутылка «кагора». Мама дала на дорогу и велела выпить, когда наше наступление начнется. К тому времени я новую какую-нибудь раздобуду, а эту вам сейчас пожертвую.

— И скорбеть по ней, как по покойнику, не будешь?

— Да нет же, товарищ лейтенант.

— Ва! — восторженно воскликнул Бакрадзе. — Так неси ее, пока ты такая щедрая. Мы все-таки остановим, а точнее сказать, продлим мгновение.

Они дружно чокнулись, а потом больные принялись за ужин, поставив в изголовье кроватей свои скрипучие костыли. Веня, который с туго забинтованной ногой-култышкой обходился уже без них, прихрамывая, добрался до своей койки, два раза поморщившись при этом. «Делаю каких-нибудь полтора десятка шагов, а как покалывает. Вот что значит задета кость».

Лена ему последнему подала ужин. Наклонившись, теплыми губами коснулась мочки его уха.

— Сегодня приду к тебе под утро, ясно? — прошептала она.

— Ясно, товарищ командир.

— Почему «командир»?

— А потому, что, когда мы поженимся, еще неизвестно, кто кем будет командовать. Скорее всего, ты мною. У тебя для этого все задатки налицо, а я добряк.

Легкие ее шаги погасли за дверью. Якушев, лежа на кровати, глубоко вздохнул и потянулся. Ожидание предстоящей встречи навеяло добрую тихую радость. «Все-таки хороша Лена. До чего же она хороша своей душой, добротой, искренностью и этим ласковым, проникающим в душу взглядом светлых глаз, преданностью, которой пронизано каждое ее движение, каждая добрая шутка. Нет, ему не надо иной в этом мире, опаленном войной, человеческими страданиями и надеждами. В мире бинтов, йодоформа, белых халатов и осенней, надвигающейся на весь мир слякоти на дорогах отступления. И как же был не прав Вано Бакрадзе, который, махнув рукой однажды, пренебрежительно произнес:

— Каждая женщина — это целая биография, а мужчина в ней чаще всего лишь эпизод.

Нет, они проживут с Леной вместе целую вечность, если она, эта вечность, только есть на свете или, вернее, если ею можно назвать человеческую жизнь. Проживут без единой размолвки и единого недоброго взгляда друг на друга».

Однажды, когда у них обоих было очень хорошее настроение и она похвалила Бакрадзе, сказав: «Какой он привлекательный и какая у него осанка», Веня, сделав устрашающие глаза, пригрозил:

— Ты мне поговори, ты мне поговори, я тебе запрещаю на других заглядываться.

— А куда же мне гляделки девать, если природа меня ими наградила, — подстрекательски засмеялась Лена.

— Ах, ты так! — воскликнул Веня. — Тогда я поеду в Ташкент, куплю там у самой древней старухи чадру или стащу в музее, чтобы надеть на тебя.

— Не спасешься, — захохотала Лена, — в чадре тоже есть прорези для глаз. — И стала его исступленно целовать.

Веня лежал на сцепленных за затылком ладонях, улыбаясь, смотрел в потолок с надтреснутой штукатуркой. На какое-то время его все же сковал незаметно подкравшийся сон. Однако он вскоре очнулся, почувствовав в ту же минуту не разумом, а интуицией скорее, что в госпитале и за стенами его что-то происходит. Сквозь зашторенные окна пробивался запоздалый осенний рассвет. Он еще окончательно не окреп. «Ночь, очевидно, не миновала», — подумал Якушев, но отчего же вдруг стало так светло. В трех окнах, выходивших на поселок, появился какой-то неестественно ровный, устойчивый, мертвенно-желтый свет. Только сейчас Веня обратил внимание на то, что Сошников и Бакрадзе, приподнявшись в своих кроватях, тоже чутко вслушиваются в ночь.

— Это он САБы[1] сбросил, — хриплым шепотом сказал наконец Бакрадзе.

Сипло дышал Сошников, и казалось, так громко, будто кто-то вставил в его грудь кузнечный мех и непрерывно его накачивает. Очевидно, в этом дыхании политрук старался утопить и ожидание и волнение, а быть может, и зародившийся страх. Наконец совладав с собой, он негромко сказал:

— Чего ж особенного. Все по стандарту. Сначала лидер сбросил осветительную бомбу, а за ним идет целая группа.

— Кажется, Ю-88, — хмыкнул летчик. — Ну, держись, политрук, сейчас заварится каша. Тебя кошки по сердцу не царапают?

— Да есть немного.

— Минутку обожди, — прокомментировал Бакрадзе, — сейчас загрохает. Терпеть не могу, когда бомбежка застанет тебя на земле. В полете хоть из пушки огрызнуться можно, да и стрелок поможет, а тут совершенно беззащитен. Совсем как подопытный кролик под скальпелем у хирурга. А как там наш Ромео? Удалилась ли его Джульетта на безопасное расстояние?

Бакрадзе подыгрывал, но напряженный голос его не был веселым. Якушев не успел ответить. Слитно наплывающий гул чужих моторов, чуть прерывистый, с басовитыми подвываниями, свойственными лишь двухмоторным немецким «юнкерсам», словно бы поднялся на самую высокую ноту. Казалось, что вражеские самолеты так низко летят, что вот-вот снесут крышу.

— Свет… Вырубите свет! — раздался в коридоре чей-то заполошный выкрик, но его тотчас же перекрыл чей-то сдержанный спокойный бас:

— Ну чего паникуешь? Давно все выключено. Это они осветительную подвесили.

А гул чужих авиационных моторов все крепчал и крепчал, так что казалось, будто целая армада вражеских самолетов собирается совершить посадку рядом с госпиталем, если не на его крышу. В этот гул внезапно вплелись отчаянные залпы зениток, от которых за тощими светомаскировочными шторами забрезжили острые полоски света.

— Никуда не годится светомаскировка, — пробормотал Сошников, — что она есть, что ее нет.

— Откуда же ее хорошую взять, — буркнул Бакрадзе. — Сплошное решето, а не шторы. Ты чего молчишь, Якушев?

— А вам разве станет легче, командир, от того, что я заговорю? — натянуто усмехнулся Веня.

— Ты нам с политруком лучше сказку про белого бычка… — начал было грузин, но не договорил.

За окнами госпиталя навзрыд застонали сброшенные фугаски. Сколько раз на горьком пути отступления от Бреста к Москве слышали бойцы и командиры этот отчаянный визг и рев, так безошибочно действующий на нервы. Как мало времени уходило на путь невидимой бомбы, летевшей от крыла «юнкерса» до земли, но сколько раз менялась за это время окраска звука!

Едва успев отделиться от крыла, сброшенная бомба маленьким, исчезающим из зрения комочком начинала свой устрашающий путь смерти. Проходили считанные мгновения — и у нее прорезывался голос. Сначала негромкий, но злобный, а вскоре переходящий в надрывный стон, который становился все громче и громче по мере приближения к земле. Этот звук, рожденный весом и скоростью падения фугаски, из тонкого и заунывного, каким был вначале, у самой земли превращался в стонущий рев, оглушая все в радиусе своего действия. Будто адский хохот пробуждался в нем. И тому, кто находился рядом, иногда, может быть, в самые последние секунды собственной жизни мерещилось, будто он осязаемо видит огромное черное тело бомбы. А те, кто находились поблизости от эпицентра, получали нередко тяжелые контузии, теряя на длительное время слух, а то и зрение.

— Ва! Вы посмотрите, как он смеется, — мрачно прокомментировал Вано. — Он хочет нам спеть бессмертную арию «Смейся, паяц», за которой последует другая, сочиненная великим композитором Гуно, — «Сатана там правит бал». Ну, давай, что ли, Шаляпин!

Прибавить Бакрадзе ничего уже не успел. Рвануло так, что хлипкое здание госпиталя заходило ходуном. С крыши посыпались кирпичи и листы кровельного железа, захлопали разом распахнутые двери, со звоном полетели на пол жалкие осколки стекла. А потом, короткая по времени, над землей прокатилась гнетущая тишина. Неожиданно Веня услыхал отчаянный крик и немедленно узнал безумно знакомый голос:

— Люба, Люба, да куда же ты! Задержите ее, под новые бомбы попадет, погибнет!

На помощь звала Лена. Веня вспомнил совсем недавно навещавшую их палату медсестру Любочку, пухленькую коротышку с веснушками на лице и сильным для девушки басовитым окающим голосом. То, о чем при иных обстоятельствах надо было бы рассказывать долго и пространно, он представил себе в секунду. Бедная девушка, оглушенная взрывной волной, потеряла над собой контроль. Едва ли она отдавала себе отчет, куда и зачем побежала. Веня понял, что сейчас надо вернуть обезумевшую от страха девчонку, иначе она погибнет. Гремя костылем и уродливо прихрамывая при этом, на глазах у остолбеневших Сошникова и Бакрадзе он выскочил в коридор, забыв об острой боли, проскакал мимо оцепеневших врачей и медсестер, которые с застывшими от ужаса лицами бестолково жались к давно не беленным стенам. Никто из них даже не попытался его остановить, потому что в воздухе над крышей госпиталя с задранными листами железа уже заныла новая серия бомб.

Якушеву не понадобилось открывать дверь. В это мгновение от воздушной волны она сама перед ним распахнулась, как в недочитанной старой сказке про нечистую силу. Голос Лены, какой-то сдавленный и нереальный, даже не проник в его сознание:

— Веня, куда ты!.. Вернись!

Не ответив, он выбежал за порог. Слитный гул надвигающейся очередной пятерки «юнкерсов» потонул в нарастающем вое сброшенных бомб. Веня увидел в нескольких метрах от себя окаменевшую Любу с запрокинутой в небо коротко остриженной головой. И он мгновенно понял, что, если не сделает сейчас чего-то немыслимого, не управляемого никакими законами логики, ее больше не будет. Бомбы, подстегнутые звереющим ревом своего падения, как ему показалось, должны были накрыть ее прямым попаданием. Отбросив костыль, цепенея от страшной боли, он подбежал к медсестре, отчаянно выругавшись, закричал ей в самое ухо:

— Ложись, дрянь! — И, навалившись на нее всею тяжестью своего израненного тела, повалил на землю, закрыл собой в то самое мгновение, когда сырая осенняя подмосковная земля зарыдала от соприкосновения с упавшей на нее ненавистной бомбой. Во рту стало сухо, умерли все звуки в ушах, неожиданный блеск ослепил глаза, и черный столб земли взметнулся совсем рядом. А потом стало удивительно тихо. Вениамин ощутил боль под госпитальным халатом, но она не показалась сильной.

— Жива, Люба? — спросил он теряющим упругость голосом.

— Жива, — ответила Любаша возбужденно. — Вот только халат почему-то мокрый, да в ушах как будто скрипки играют. А ты?

— Я тоже, кажется, ничего, — ответил Якушев, глотая горький от едкой гари по-осеннему зыбкий воздух.

Над подмосковным поселком уже затихал гул удаляющихся «юнкерсов». Сделав свое черное дело, они уходили на запад, лавируя в зоне зенитного огня, которым будто в карнавальную ночь было освещено высокое небо. Невдалеке от госпиталя горело какое-то здание, и его жильцы сбрасывали со второго этажа уцелевшую утварь. Пожарные тащили шланг, направляя на стену совершенно бесполезную струю.

— Уф, кажется, обошлось, — услыхал за своею спиной Якушев голос главврача. — Сам-то как?

— Я тоже, кажется, ничего, — повторил Веня те же самые слова, но уже адресуя их ему.

Он начал подниматься с чуть засеребрившейся первым ночным заморозком земли, удивляясь тому, что тело его вдруг почему-то стало тяжелым и неподатливым. «Ерунда, пересилю сейчас себя», — подумал Веня и, запрокинув голову, вгляделся в высокое небо, уже чуть-чуть посеревшее от надвигающегося рассвета.

— Это не так уж сложно… пересилю, — пробормотал он, разгибая ноги в коленях.

Неподвижно постоял Якушев на голой, без единого бугорка, площадке госпитального двора с врытыми в землю столбами, на которых жалко висела оборванная волейбольная сетка, такая никому сейчас не нужная. «Почему я не иду, почему так медленно тянется время», — промелькнула тревожная мысль.

На мгновение Якушеву показалось, будто небо покрылось густой россыпью заезд, что они движутся друг на друга, со звоном сталкиваясь в бесконечном пространстве вселенной, и он упал как подрубленный. Словно сквозь сон, накрепко сковавший оцепеневшее тело, он услыхал какой-то разбитый, тихий от горя и усталости голос Лены:

— Веню… Веню ранило. Спасите!

— Я ничего, — проговорил он, оцепеневший от боли. — Ты, Лена, не волнуйся, я ничего.

Якушеву показалось, словно легкий звон плывет над его непокрытой головой и от этого дышать становится легче. Будто все его тело уже освободилось от боли, только распухший язык не повинуется, чтобы сказать ей что-нибудь утешительное, отчего на ее лице сразу бы высохли слезы и насовсем исчезли бы черные тени под глазами. Во рту все горело, распухший язык не повиновался, и попытка выдавить улыбку ни к чему не привела. Она лишь превратилась в гримасу отчаяния и обиды на свою беспомощность.

Очевидно, по чуть заметному движению губ девушка уловила его желание и отозвалась нетерпеливым шепотом:

— Ну Что, что! Говори. Я же вижу, ты хочешь что-то сказать, миленький, сероглазенький мой. Ты не умирай, слышишь. Без тебя мне нечего делать на всей нашей планете, и она, эта проклятая смерть, тебя у меня не отнимет. Вот увидишь, что не отнимет.

Лицо ее, искаженное горем, было ужасно некрасивым, и Вениамину страшно захотелось, чтобы она перестала плакать. Он хотел сказать: «Не плачь, этим не поможешь», но с губ шепотом сорвалось лишь одно слово: «Можешь».

Лена его не поняла. Всю ночь, пока шла операция, не смыкая глаз, она просидела у двери. Она просила, чтобы ее пустили в операционную, но начальник хирургического отделения, которого все врачи и сестры сокращенно называли Пал Палыч, человек в возрасте за пятьдесят, наживший седые виски, с худым в нервных складках лицом, сухо сказал:

— Стыдись, Лена. Возьми себя в руки. Ты же лучше меня знаешь, что кому-кому, а тебе присутствовать в операционной сейчас не надо.

— Да ведь я тихонечко буду сидеть, — жалобно пролепетала она. — Честное слово, тихонечко, вот увидите, Пал Палыч.

Но он, не удостоив ее ни единым словом, молча прошел в операционную. Сухо захлопнулись за его исчезающей спиной две створки двери. Присев на корточки, плечом упираясь в стену, она окаменело застыла у входа в операционную, пока, обессиленная, не задремала.

Она вернулась к действительности потому, что кто-то энергично тряс ее за плечо. Она открыла глаза, ужаснувшись от того, что ей померещилось, будто спит раздетой. Над ней в белом, испачканном несколькими капельками крови халате склонился Пал Палыч, весь пропахший спиртом и хлороформом. Изобразив на узком посеревшем лице улыбку, сухо и коротко спросил:

— Ты в число «тринадцать» веришь, Медведева?

— Верю. А что? — придерживая задрожавший подбородок, испуганно ответила Лена. — Это самое поганое число. Так все летчики говорят.

— Дурашка, — бесстрастно прореагировал хирург. — А еще медсестра. Тринадцать осколков вытащил из его тела и теперь с уверенностью могу констатировать: будет жить твой Вениамин, который во время операции ни одного стона не проронил. Еще поженитесь с ним и детишек разведете, если война, конечно, позволит.

А глубоким вечером на небольшую посадочную площадку, закамуфлированный под цвет поздней осени, опустился «дуглас» и тотчас же наполнился стонами раненых, которых вносили санитары в огромное его тело для эвакуации.

Якушев лежал на брезентовых зеленых носилках, дожидаясь, когда дюжие солдаты-санитары подойдут к нему. Его голова была так плотно стянута бинтами, что походила на белый кокон. Только прорези для глаз и рта позволяли общаться с внешним миром, и он звал ее этими усталыми от пережитого, страдающими глазами. А когда Лена наклонилась и поцеловала Веню в сухие, жаром полыхающие губы, с них слетело:

— Мы увидимся. Я тебя никогда не забуду. Если родится маленький, назови, как меня. Ладно?

— Ладно, — прошептала Лена. — Ты сам будь молодцом. А обо мне не тужи. Помни: земля большая, Веня, но ты на ней у меня только один. Другого не будет.

В прорезях ослепительно белых бинтов серые, глаза его улыбались, и Лена без труда увидела, сколько большого искреннего ликования бушует в них. Так и казалось, будто кто-то зажег в этих глазах большое человеческое счастье и поселилось оно надолго, надолго.

— Ты в меня веришь, Веня? — тихо спросила она и увидела, как у обессиленного, обреченного на долгую неподвижность парня, побеждая тоску и боль, в глазах блеснула радость.

— Ты моя? — с трудом прошептал он, и Лена закивала головой.

В самую последнюю очередь два санитара взяли носилки, на которых он лежал, внесли в фюзеляж. Борттехник убрал из-под колес деревянные колодки. «Дуглас» взревел и медленно потащился на взлет, будто ему страшно не хотелось покидать эту фронтовую посадочную площадку. Горькая, терпкая, оставленная санитарным самолетом пыль ударила медсестре в лицо, хрустко заскрипела на зубах, но Лена не обратила на это никакого внимания.

Как и все госпитальные врачи и сестры, она махала вслед транспортнику рукой, грустно качая головой. На мгновение ей показалось, будто бы навсегда прощается с единственным в своей жизни любимым человеком и никогда его не увидит. Но она горько оборвала себя в своих размышлениях, будто голос совести повелительно приказал: стыдись. «Венька! — подумала она. — Да разве я найду на земле еще одного такого доброго и верного друга, разве смогу кому-нибудь довериться?»

И опять гневный голос будто выкрикнул:

— Никогда!

Поздним вечером Лена внесла в палату поднос с тремя тарелками, на которых остывал ужин. Сначала она подошла к летчикам. Бакрадзе, выпростав из-под халата волосатую смуглую руку, взял свою тарелку, а другую передал Сошникову. После этого Лена, которой было очень и очень трудно, подняла глаза на ту третью койку. Она уже не пустовала, и в этом не было ничего удивительного. Слишком большой приток раненых в эти осенние дни немецкого наступления на Москву. На том самом месте, где еще утром вчерашнего дня лежал Якушев, она увидела черноглазого розовощекого парня с аккуратно забинтованным предплечьем. Эта аккуратность заставила Лену подумать о том, что перевязку делала пострадавшая вчера при бомбежке Люба, славившаяся в госпитале своим искусством бинтовать легкораненых. «Они визжат и плачут от моего искусства», — гордилась она.

Подавив тяжкий вздох, Лена подошла к этой кровати, сняла с подноса последнюю тарелку, чтобы поставить на тумбочку, и вдруг ощутила на своей спине чужую сильную руку.

— Ласточка ты моя, — пропел над ее головой хорошо поставленный баритон. — Цветок душистых прерий. Так вот, оказывается, какие кадры служат в тридцать шестом фронтовом госпитале. Да ты не дичись, — продолжал мужчина, осклабившись.

Лена остолбенела, не понимая, как это так: после улетевшего санитарного «Дугласа», на борт которого, может быть, навсегда от нее взяли ее Веню Якушева, после того, как, растерянная, усталая и обессиленная, она была подавлена всем в этот день случившимся, чужой, липкий, упитанный мужик с такой уверенностью протянул к ней руки. Вся покрываясь бурыми пятнами от гнева, едва не выронив поднос, она пронзительно крикнула:

— Ну, ты! Цветок душистых прерий, или как там тебя. Не балуй, а то как припечатаю этой котлетой с макаронами!

— Чего кипятишься? — прощающе рассмеялся легкораненый. — Придет время, сама прибежишь ко мне под одеяло. От Редькина еще ни одна баба не уходила. Тем более не забывай, что я из штаба тыла фронта. Могу припомнить тебе эту дерзость, крошка.

Лена расплакалась и, бросив на пол поднос, убежала. В палате на минуту воцарилась напряженная тишина. Новый обитатель как-то неестественно хохотнул и, словно обращаясь за сочувствием к соседям, пробормотал:

— Вы видели? Ну чего я ей сказал такого? Подумаешь, недотрога.

Бакрадзе зашевелился, так что под его тяжелым телом жалобно всхлипнула сетка кровати. Опираясь на костыль, он приблизился к новичку:

— Слушай, ты. Сколько тебе сегодня перевязок сделали?

Черноволосый новичок небрежно махнул рукой:

— Да это так, ничего особенного, фурункулез. В землянке второго эшелона переночевал и простудился. Дня три отлежусь и — снова в штаб тыла. А повязок? Повязок четыре всего-навсего. Под ними дырки от нарывов.

Бакрадзе неожиданно занес над его головой костыль и, выпучив побелевшие глаза, заорал:

— Так я тебе сейчас пятую дырку сделаю, подлец. И не на теле твоем вонючем, пес проклятый, а на черепе. Зачэм дэвушку оскорбил?

— Вано, не смей! — закричал со своей койки Сошников и тоже заскрипел костылем, пытаясь встать. — Руки не марай об эту дрянь. На место, говорю, ишак упрямый. А ты, обратился он к новичку, — ты как посмел, негодяй этакий? Ты госпиталь военный в бардак хочешь превратить? Зачем ты девушку оскорбил? Она же только-только любимого человека с тяжким ранением проводила. А ранение у него знаешь от чего? От того, что он своим телом другую медсестру прикрыл под бомбежкой, ее от верной гибели спас, пес ты шелудивый.

За дверью раздался топот, и несколько человек ворвались в их палату.

Только через десять месяцев сняли с сержанта Якушева бинты и повязки. Главный врач военного госпиталя, расположенного в котловине, вблизи от большого грузинского города, веселый, тучный, всегда щедро жестикулирующий Арчил Самвелович Кохания самодовольно хлопал себя то по лысеющей макушке, то по большому животу и гулко басил:

— Как я переживал за тебя, мальчик, как переживал. Не скрою теперь, сколько барьеров опасности пришлось преодолеть. Сначала многим моим коллегам казалось, будто после такого ранения тебе грозит самое страшное.

— Ампутация? — волнуясь, спрашивал Якушев, но Кохания качал подстриженной под ежик головой.

— Нет, не ампутация, — морщился он. — Как только тебя к нам доставили, сразу стало мне ясно, что речь об ампутации не пойдет. Однако деформация тазобедренных костей, поврежденный нерв и сухожилия, сам понимаешь, как много это означало. Если бы меня заменил на скромном моем посту начальника госпиталя великий Пирогов, и тот бы не поручился своей головой за то, что спасет тебя как солдата для армии. Плюс к тому была большая опасность, что мелкие осколки испортят твое лицо. Теперь, надеюсь, ты понимаешь, к каким суровым последствиям порою приводят рыцарские поступки. Однако возвратимся к шрамам. Как я не хотел, чтобы ты покинул наш госпиталь рябым от них. Это чепуха, когда говорят, что шрамы украшают воина. Шрамы безобразят любого человека, хоть пекаря, хоть ученого, хоть маршала. Но мы выиграли бой за тебя. Всего два небольших шрама останутся на память. А потом прямо хоть к венцу веди и тамаде тосты заказывай. Кстати, у тебя невеста есть? — весело всматриваясь в Якушева, допрашивал хирург, слава о котором ходила далеко за пределами Грузии.

— Есть, Арчил Самвелович, — весело ответил Веня.

— И где живет, если не секрет? Москва, Новосибирск, Свердловск? Студентка, наверное, не член-корреспондент Академии наук, я надеюсь, потому что почти все они уже не в том возрасте, когда дамы могут рассчитывать на взаимность такого кавалера, как ты.

— Нет, Арчил Самвелович, — погрустнел и потемнел лицом Веня. — Не член-корреспондент Академии наук и не студентка, к сожалению. Она на фронте медсестра всего-навсего.

— Так это не та ли, ради которой ты как оглашенный бросился под фугасную бомбу?

— Нет, Арчил Самвелович. Спасал я другую медсестру, с ней у меня никаких близких отношений никогда не было, да и быть не могло. Просто увидел, что она запаниковала и побежала в том направлении, куда должна была упасть бомба. Подножку дал, а когда она упала, упал на нее сам, чтобы не погибла.

Хирург недоверчиво провел по гладко выбритому подбородку ладонью:

— У вас в армии на плакатах пишут: «Люби и уважай командира, грудью защищай его в бою». Полагаю, правильно пишут. А ты, выходит, недисциплинированную девчонку спасал, за нее свою жизнь отдать намеревался.

— Выходит, так, — потупился Веня. — А вы, быть может, считаете, что это неправильный поступок?

— Не знаю, не знаю, — пробурчал Кохания. — Я человек сугубо штатский. Но давай рассудим. Ты же пошел на самопожертвование. Вот если бы ты со связкой гранат под фашистский танк бросился, воздушный таран совершил, понимаю. А ты всего-навсего разгильдяйку спасал и чуть сам не погиб. При этом целый год тебя на ноги всем госпиталем никак поставить не могли, какие процедуры только не придумывали. С невестой тебя эта недисциплинированная девчонка разлучила, сюда в тыл загнала, когда твое место в бою, где теперь каждый солдат на вес золота. Так что не задавай мне таких вопросов. Сказал, не знаю, значит, не знаю. — Он неожиданно постучал сердито тростью об асфальт дорожки, зашагал по аллейке к главному корпусу.

И Веня остался один. Опустившись на скамейку, он обхватил руками левое окончательно выздоровевшее колено и погрузился в глубокое раздумье. «А ведь он прав, этот ворчливый, но такой добрый Арчил Самвелович. В его рассуждениях нет ни одного слабого звена. Тот ли это героизм, что украшает солдата? А впрочем, черт с ней, с этой чистенькой логикой. Она хороша здесь, вдали от войны. А там, когда все кипело и надо было решать, я заплатил кровью за жизнь этой глупой девчонки. Но она жива и сама, возможно, где-то перевязывает раненых, а то и выносит их с поля боя. С поля боя! — еще раз произнес горько про себя Веня. — Где же Лена? Почему уже два месяца нет от нее писем? В последнем она дважды с непонятной настойчивостью упомянула о том, как бы ей хотелось сейчас „погрызть мятного пряничка“. „Эх, к чаю бы его, сердешного“, — шутила она, и Веня понял, что, желая сообщить ему о своем местонахождении, но только так, чтобы ни в чем ее не заподозрила какая-нибудь девчонка из военной цензуры, намекала она на то, что будет вблизи от этого города. Неужели бои идут под Вязьмой, но по каким-то причинам об этом умалчивается в сводках? И еще поразила его одна не совсем понятная фраза. Лена тревожно сообщала: „Я теперь пишу тебе каждый день, но ты не сразу получишь мои письма“. Значит, она попала в такую обстановку, когда есть время писать, но нет возможности отсылать эти письма ему».

Якушев встал и медленно зашагал по аллейке к своему корпусу. Где-то гремела война, рвались снаряды и мины, выбрасывались летчики и воздушные стрелки из горящих бомбардировщиков, а он здесь, вдалеке от фронта, пил иногда и кахетинское вино, бродил по эвкалиптовым рощам, ежедневно поглощал летную норму в столовой, шкандыляя с костыликом, любовался ярко-синим небом, плавающим над заснеженным горным хребтом, а по ночам засыпал спокойно, твердо зная, что его не разбудит сигнал воздушной тревоги и тем более близкие разрывы авиабомб. «Где же теперь Лена?» — с тоской думал он и не находил ответа.

Лена шла усталым, разбитым шагом по топкой извилистой дороге. Чавкала грязь под ее сапогами, так же как и под сапогами остальных семи человек. Всего их было восемь. Девятого разведчики несли на сделанных из гибких березовых жердей носилках. Несли, твердо зная, что жить ему осталось не более нескольких часов. Перетасовывая в памяти события последней ночи, она так и не могла ответить себе на вопрос, почему столь бездарно провалился захват «языка», за которым они ходили в довольно глубокий тыл противника.

Поиск разведчиков, в который она с таким большим трудом выпросилась, начался удачно. Они углубились во вражеский тыл, сумев себя ничем не обнаружить при переходе линии фронта. Группе захвата удалось проникнуть в штаб резервного фашистского батальона, связать сонного обер-лейтенанта, но получилось так, что, попав под неожиданный обстрел, разведчики потеряли направление и стали пересекать шоссе вдалеке от расчетного места. И было уже по всему видно, что они не приближаются, а удаляются в сторону от линии фронта.

Тяжело раненный помкомвзвода Силкин попросил опустить носилки, на которых его несли, и оставить его одного.

— Ребятушки, грудь у меня разрывается, — упрашивал он. — Дайте пистолет с лишней обоймой, а сами идите. Я дорого жизнь продам свою, не беспокойтесь, вам же теперь самое главное «языка» генералу преподнести.

Но с этим никто не согласился. Его продолжали нести до той самой поры, когда с трех сторон брызнули автоматные очереди. Командир разведгруппы старший лейтенант Кротов первым схватился за грудь. Под растопыренными пальцами его ладони на гимнастерке расплылось темное пятно. Жадно хватая ртом сырой весенний воздух, он сумел произнести последние слова: «Ребята, держитесь». А потом захрипел и открыл глаза, остекленевшие, ничего не способные больше видеть.

Короткие очереди «шмайссеров» все приближались и приближались с разных сторон. Окружая разведчиков и смыкая кольцо этого окружения, немцы уже стреляли из-за стволов ближайших деревьев.

Лена видела, как их темные, какие-то совсем нереальные тени, припадая к молочно-белым стволам берез, перебегали с места на место, все крупнее и крупнее вырастая в ее глазах. А рядом раздавались стоны и один за другим падали ее друзья. Она удивлялась, что ни одна пуля ее не берет. Только над головой, и то очень высоко, затрещала от пулеметной очереди кора на березе и кусочки ее, мокрые от сока, упали на Ленину голову. Но тотчас же выстрелы смолкли, и гортанный голос раздался совсем рядом:

— Метхен! Брать живой.

Грустно усмехнувшись, она пожалела о том, что в школе у своей учительницы всегда имела по немецкому лишь тройку. Сквозь березняк отчетливо просматривалось асфальтовое шоссе. На нем стоял бронетранспортер и два легковых «опель-адмирала». Небольшая группа людей в темно-зеленых френчах и брюках на выпуск стояла у автомашин. Сомнений у Лены не оставалось. Это были фашистские офицеры. Расстреляв все патроны из винтовки, она бросила ее, уже ненужную, себе под ноги в запыленных, аккуратно сидевших на них яловых сапожках. В комбинезоне оставалась одна лишь лимонка, холодная, миниатюрная, покрытая черепашьим панцирем. И Лена подумала, что в ней теперь ее единственное спасение.

Под сапогами преследователей трещал валежник. Немцы окружили её со всех сторон. Был среди них и русский парень в затрапезном черном помятом костюмчике.

— Ты-то чего здесь, ублюдок? — зло спросила Лена, и парень, отводя глаза, обронил:

— Переводчик. Силой заставили. Разве под дулом автомата свою волю им выкажешь.

— Волю? — горько усмехнулась Лена и словно обожглась этой усмешкой. — Да разве она у тебя когда-нибудь была?

Подошел долговязый офицер в фуражке с высокой тульей.

— Гутен таг, метхен, — осклабившись, проговорил он. — Ты есть храбрая девушка, и мы тебя расстрел не будем. На шоссе стоит «опель-адмирал». В нем, как это есть по-вашему? Оберст, полковник люфтваффе. Он хочет с тобой иметь беседа.

Лена молча наклонила голову, и они пошли. Девушка в центре, немцы справа и слева по четыре человека, впереди долговязый офицер. Ей все еще казалось нереальным происходящее. Будто смотрит она какую-то оперетту и никак не может дождаться занавеса. Сквозь редеющий березняк вышли они на взгорок, и, ступив на асфальт, она подумала, что это и есть автострада Москва — Минск, которую однажды она видела в киножурнале незадолго до начала войны.

Нарядный темно-синий «опель-адмирал» и грязно-зеленый бронетранспортер стояли поперек шоссе. Дверца на «опеле» была распахнута. С мягкого сиденья смотрел на приближающуюся пленницу вальяжно развалившийся в машине белокурый голубоглазый человек. По тому, как засуетились вокруг солдаты и подводивший ее офицер, она поняла, что это и есть полковник. Мундир с голубоватыми петлицами на нем был расстегнут так вольно и широко, что была видна нижняя накрахмаленная рубашка. Ноги его были словно влиты в хромовые сапоги. На мундире этого немца Лена увидела значок люфтваффе и два Железных креста.

— Господин оберст, — угодливо закричал русский парень, — девку-то какую вам привели!

— О да, — вываливаясь из «опель-адмирала», пробормотал полковник, и только теперь Лена заметила, что он предельно пьян. — Гутен таг, мейне либен фрау. Я люблю русских фрау, — рассмеялся он и, выйдя из машины, вдруг как-то сразу подтянулся, застегнул мундир на все пуговицы и картинно выбросил руку вперед: — Хайль руссише фрау! Дизе метхен ист мейн либен фюрер.

Долговязый офицер, немного говоривший по-русски, быстро к нему подскочил и что-то залопотал. Лене подумалось, он укоряет пьяного, осмелившегося назвать ее своим любимым фюрером. На какое-то мгновение полковник умолк и вдруг оборвал говорившего беспощадным выкриком:

— Кретин! Да-да, это я вам говорю, Цвангер. Вы порядочный провокатор. Еще одно слово, и я вас застрелю. Как вы только могли подумать, что я, один из любимцев рейхсмаршала Геринга, сбивший двадцать два вражеских самолета, из которых десять английских, семь польских и пять русских, смог променять любовь к своему фюреру на подол какой-то русской девки. Шутки надо понимать, Цвангер. Жаль, что в абвере не научили в свое время вас этому. Так вы далеко не продвинетесь по службе. А эта фрейлейн… пусть она… — Он икнул и на несколько мгновений опустил свой подбородок на грудь, потому что хмель делал свое дело. — Эта девка… Она мне чертовски нравится, Цвангер, Вы только взгляните. Какие глаза, какая нежная грудь, как сказал бы иной поэт… Словом, я гуманист. Пусть она одну ночь пробудет у меня, а потом идет к тому, кого сама выберет. Но она вас не выберет за вашу лошадиную челюсть. Мы, немцы, культурная нация. Это лишь большевики пишут, будто мы насилуем русских женщин и девушек. Подведите ее ко мне.

Два солдата подскочили к Лене и, схватив за руки, но на этот раз очень вежливо, подвели к полковнику. Долговязый Цвангер, стоя поодаль, холодно про себя думал: «Очень он зарвался, этот полковник Корк. Полагает, что любимчику Геринга все можно. Нет, мы еще посмотрим. Донос в абвер его карьере может повредить».

— Ты есть моя любимая фрау, — бормотал полковник. — Ты будешь сегодня ночевать у меня, — назидательно поднял он палец и ожесточенно прибавил: — А я буду любить тебя сколько хочу. А потом ты будешь мыть мне ноги. Потому что я есть арийский ас, а ты — русская дочь побежденной нами Советской России.

Он говорил, а она вдруг заплакала. Заплакала вовсе не потому, что испугалась этого омерзительного обещания. Она вдруг представила, что вот этот самый полковник, геринговский ас, там, в небе первых дней войны, над Белоруссией зашел на своем «мессершмитте» в хвост нашему бомбардировщику, на борту которого были такие ей близкие Вано Бакрадзе, Лука Акимович Сошников и Веня, как с невозмутимым лицом нажал на гашетку и как потом улыбался, видя, что наш бомбардировщик протянул за собой черный шлейф дыма.

— А если я не буду мыть ноги? — вдруг тихо и отчетливо спросила Лена. — Тогда что? Расстреляете?

— О нет, — пробормотал полковник. — Зачем расстрелять. Я добрый, добрый. Я не прикажу тебя расстрелять. Я отдам тебя в гестапо, а там много, много солдат, и они все будут тебя любить.

Он повторил это по-немецки, и солдаты, окружавшие ее, громко загоготали. А в дальней памяти у Лены одним непрерывным видением промчались картины минувшего. И госпиталь на подступах к Москве, и палата, где лежали Сошников, Бакрадзе и Веня — ее самый дорогой Веня, этот святой дурашка, который чуть было не погиб, спасая ошалевшую от страха толстушку Любочку, — и его горячие ласки, словно всего несколько минут назад она освободилась от них и уходит из палаты, вся озаренная счастьем.

«Как же я вернусь к нему опозоренной, растерзанной этими ухмыляющимися кобелями, которые, скажи им лишь одно одобрительное слово этот самодовольный оберст Корк, бросятся — на меня, чтобы зацеловать слюнявыми ртами, задушить в грязных своих объятиях».

Низко опустив голову, стояла Лена перед гитлеровцами, и долго длилась эта минута.

В правом кармане ее комбинезона тяжелела последняя надежда — граната лимонка в зеленом черепаховом панцире. Снять предохранитель было делом нескольких секунд. Она неторопливо засунула руку в карман, но от хмельного Корка не укрылось это движение.

— Ты это чего? — настороженно поинтересовался он. — Рука… карман.

— Платочек ищу, — беззащитно улыбнулась Лена. — Лоб отчего-то вспотел.

— Ах, лобик, — захохотал полковник. — Твой маленький лобик. Давай его сюда, девочка, я сам вытру твой лобик.

И она поняла, что последнее мгновение наступило. Она еще раз оглядела пустынную в этот час автостраду, гребешок леса, прильнувшего к ней, поблескивающую в придорожной канаве искрящуюся на солнце воду и подумала, что об этой минуте Веня никогда не узнает. «Прости меня, — сказала про себя Лена, мысленно обращаясь к нему. — Прости, но это единственное решение. Ухожу от тебя неопоганенной».

— Иди же ко мне, ком, шнель, — нетерпеливо повторил фашистский ас. — Давай же сюда твой маленький платочек.

— Вот, — сдавленно проговорила Лена. — Вот сейчас. — И, выхватив из кармана гранату, не бросила ее, а стала опускать в зажатой руке все ниже и ниже. — Держитесь, гады!

Кто-то из опомнившихся фашистских солдат кинулся к ней и яростно стал жать руку к земле.

И это было все, что она запомнила. Какой-то удивительно ясный красно-желтый свет встал перед ее глазами, а потом шквальный порыв придавил Лену к земле. Взрыва она так и не услышала. В остром потоке света она вдруг отчетливо увидела лицо своего Вени. Он смотрел на нее безотрывно, тихо говоря:

— Ты не покидаешь меня, Лена, ты все равно остаешься со мной, когда бы я ни пришел.

Подробности Лениной гибели стали известны от командира разведбатальона, направлявшего эту группу во вражеский тыл. Когда достали ее вещевой мешок, в нем нашли аккуратную стопку писем, перевязанных крест-накрест розовой шелковой тесемочкой и приложенную к ней записочку, адресованную новенькой медсестре Ларисе Векшиной, конопатенькой простодушной хохотушке, с лица которой редко когда исчезала добродушная улыбка. Торопливым неровным почерком взволнованного человека там было написано: «Милая Ларочка! Ухожу на опасное дело, туда, откуда не всегда возвращаются. Повезет, все тебе расскажу. Ну, а если нет, не поминай меня лихом. Моя мама недавно погибла при фашистской бомбежке, и остался у меня на земле единственный родной человек — Веня Якушев. Написала ему несколько писем, но, чтобы не волновать, решила не отправлять их до своего возвращения с боевого задания. На первом конверте адрес. Я прошу тебя, милая, отправь. Но посылай не все сразу, а день за днем по одному. Может, от этого он дольше меня будет помнить, мой самый любимый на этой земле человек. Твоя Лена».

Жизнь в далеком от фронта госпитале текла своим чередом. Ежедневно кого-то здесь встречали и кого-то провожали. Обычно это происходило утром в десять часов, когда в столовой для выздоравливающих заканчивался завтрак. Веня любил этот час и всегда выходил к проходной, куда подкатывал неуклюжий, с расшатанными рессорами госпитальный автобус. Для этого от столовой надо было прошагать около половины километра, обогнуть роскошную клумбу с пылающими розами и тюльпанами, на которой садовник ухитрялся каждое утро выкладывать из цветов год, число и месяц. У главного корпуса он всегда останавливался. Уж больно влекла к себе старинная архитектура. Перед уходящим ввысь белым куполом амфитеатра был когда-то выстроен издали казавшийся воздушным портал. Его подпирали ослепительно белые колонны, удерживаемые на могучих плечах такими же белыми атлантами. Однажды за этим занятием захватил его главный врач Арчил Самвелович.

— Не сам ли собираешься архитектором стать?

— Нет, — улыбнулся Веня. — Не по чину.

— А кем же?

— Сначала войну надо довоевать, — уклончиво ответил Якушев.

— Войну довоюешь, для того тебя мы и на ноги поставили, Веня. А дальше?

— Есть у меня иная думка, Арчил Самвелович. Книгу хочу написать. Но такую, чтобы люди радовались и смеялись и видели все, что мы пережили.

— Гм… — неопределенно протянул главный врач. — Прямо сразу книгу. А ты за перо когда-нибудь брался? Что-нибудь более короткое, чем книга, сочинить пытался?

— Пытался, — протянул Вениамин. — Вот и теперь на днях рассказ закончил. Однако не знаю, посылать его в редакцию или нет.

— А ты сначала мне покажи, — неожиданно предложил главврач. — С удовольствием прочитаю, посоветую, что делать. А теперь иди. Я спешу летучку проводить, ты кого-то встречать спешишь. Вон уже и автобус показался.

Они разошлись, и Якушев направился к выездным воротам, перекрытым красно-белым шлагбаумом. Он приходил сюда каждый день, не мечтая кого-нибудь встретить. Мать и отец были слишком стары и больны для того, чтобы в лихое военное время рисковать поездкой к сыну на попутных товарняках, дожидаться на узловых станциях их по часам, а то и по суткам. Лучшие друзья Сошников и Бакрадзе уже давно небось вылечились и воюют, но разве узнаешь на земле, объятой огнем и дымом, в какой именно тыловой госпиталь могли заслать на долечивание их бывшего стрелка-радиста. Ему было попросту приятно всякий раз наблюдать одну и ту же картину: как подъезжал автобус, как выпрыгивал из кабины пожилой мрачноватый шофер Гриша Гоглидзе и постукивал каблуком своего порядком изношенного сапога по скату, как из машины выходили раненые: ходячие старались выглядеть бодро, а те, у кого были еще не зажившие ранения, порой ступали на незнакомую землю, морщась от боли, и горько вздыхали, постукивая костылями по горячему, размягченному южным солнцем асфальту.

Так все это повторилось и в этот раз. Веня машинально разглядывал новичков с незнакомыми лицами. Веселым выводком, все одинаковые в своих белых халатах, подошли медсестры разводить раненых по корпусам. И вдруг, когда опустела площадка перед въездом на территорию госпиталя, Веня увидел одинокую понурую фигуру сержанта, опиравшегося на костыль, с поджатой в коленке ногой. Лицо его не пробудило в Якушеве никаких воспоминаний. Подошла сестра и стала его отчитывать за то, что он никому не удосужился сказать, в какое отделение ему нужно, и не сдал пакет с направлением. Но сержант сказал ей несколько слов, и сестра, понурив голову, отошла.

Площадка перед въездными воротами совсем опустела, и они остались одни. И тогда, стуча костылем, незнакомый сержант приблизился к Якушеву. Только теперь Веня заметил, что на его гимнастерке с кругами пота под мышками был орден Красной Звезды, и проникся к незнакомцу сразу уважением, памятуя, что такую награду на фронте пехотинцам, да еще в звании сержанта, давали ой как не часто. Значит, парень сделал что-то из ряда вон выходящее.

— Слышь, браток, — подковыляв к нему, нерешительно обратился сержант. — Посоветуй, как быть. Письмо я должен тут одному человеку передать, а как поступить не знаю.

— Так чего же проще, — пожал плечами Веня, — отнесите в приемный корпус, там его и найдут.

— Да нет, — вздохнул разочарованно приехавший. — Тут так нельзя. Это дело деликатности требует. Лично свидеться с ним просили. Вот в чем загвоздка получается.

— Тогда, ей-богу, не знаю, чем и помочь, — доброжелательно развел руками Якушев.

— Вот тут-то и оно. Стало быть, будешь не в силах оказать мне помощь. — Его костыль загрохотал было по асфальту, но вдруг смолк. Отойдя от Вени шагов на десять, незнакомец остановился и с надеждой в голосе протянул: — Слышь, браток, а может, кто из твоих дружков или ты сам этого человека знаешь?

— Действительно, — всполошился Вениамин, — как же это мы с тобой об этом сразу не подумали? Так говори, кто тебе нужен, — спросил он, окончательно переходя с уважительного «вы» на доверительное «ты».

— Сержант Якушев будет мне нужен, парень. Вот тут так и написано, стало быть, для сведения: сержант Якушев Вениамин Александрович.

— Якушев! — воскликнул Веня остолбенело. — Так ведь я и есть сержант Якушев Вениамин Александрович.

— Ты? — растерянно переспросил приехавший и вдруг запнулся, на его широком лице проступили капельки незваного и совершенно ненужного в эти минуты пота. — Вот, браток, историйка-то какая вышла. — Он помолчал и уже суховато, видимо, отгоняя от себя какие-то пока только одному ему известные мысли, закончил: — Значит, так… — Он словно топтался на одном месте, повторяя ненужные слова и не отводя глаз от Вениамина. И наконец решился: — Значит, так. Если ты Якушев, то и начнем этот разговор. Скажи, Елена Медведева твоя невеста?

— Моя, — начиная волноваться, подтвердил Вениамин. — А откуда ты ее знаешь? Осенью сорок первого я лежал под Нахабино, где она была медсестрой. Ты, наверное, привез от нее письмо? Ой, как хорошо! Давай его поскорее, не тяни. Как там она поживает, мой самый дорогой человек?

Веня выпаливал фразу за фразой, захлебываясь от волнения, путаясь в словах. И чем взволнованнее он говорил, тем суровее и непроницаемее становился этот незнакомый сержант.

— Прости, парень, — выдавил он из себя наконец после долгой паузы. — Ты в бою когда-нибудь бывал?

— Я стрелок-радист, — закипел от волнения Вениамин. — В хвосте СБ летал. Знаешь такой самолет? Нас еще в самые первые дни войны сбили.

— Прости, — еще раз извинился сержант, — я ведь специально заехал сюда, чтобы тебя повидать. Только я подумал сначала, что ты моторист. Значит, смерть в воздухе своими глазами созерцал?

— Приходилось. А что? Меня теперь смертью не напугаешь.

Сержант с орденом Красной Звезды на груди отвел глаза в сторону.

— Не зарекайся… — глухо проговорил сержант.

И, наполняясь уже самой ясной тревогой, борясь с ней и от нее же цепенея, Якушев опустил тяжелую голову, глухо попросил:

— Ну, договаривай. Чего тянешь?

— Твоя Лена погибла.

— Как? — требовательно произнес Якушев, не поднимая головы. — Скажи всю правду, чтобы не оставалось сомнений. Не опасайся, я выдержу. Только говори, если можешь, короче.

— Хорошо, — согласился незнакомец. — Тогда слушай меня, друг. Я буду предельно краток. Твоя Лена выпросилась в разведпоиск. Штабу фронта срочно потребовался «язык», и она ушла с разведгруппой в прифронтовой тыл. Группа была уничтожена полностью.

— А она? — вскинув голову, порывисто спросил Веня.

— Ее взяли в плен. В кармане у нее была лимонка. Лена сумела поставить ее на боевой взвод. Взорвала себя и еще четверых. В живых остался тяжело раненный фашистский ас полковник Корк. Вот и все, парень. А теперь и ты меня освободи. Не мотай душу. Мне тоже нелегко в глаза тебе смотреть. Уволь.

И раненый, постукивая костылем, стал от него быстро удаляться. Словно слепой, дотащился Якушев до своей двухместной палаты. Он даже не обратил внимания на то, что вторая, еще утром пустовавшая койка была сейчас занята; на подушке лежала аккуратным конвертом сложенная гимнастерка, а на рогатой вешалке висела длиннополая шинель со знаками различия младшего лейтенанта.

Якушеву страшно хотелось прилечь, но раздеваться не было ни сил, ни желания, и он повалился на кровать, как был, в сапогах и гимнастерке. На какие-то мгновения он впал в забытье и даже не повернул головы на скрип распахнувшейся двери.

— Ты что, браток, хворый, что ли? — раздался с порога веселый басок.

Якушев увидел крепкого белобрысого парня, ладно скроенного, широколицего, с зеленоватыми глазами и розоватым шрамом в левом углу рта, вероятно от не столь давно затянувшейся раны. Был незнакомец широкоплеч, из-под расстегнутой нижней рубахи проглядывала волосатая грудь. На руке перекинутое мокрое полотенце, которым он только что вытер лицо, полные губы растянуты в доброй ухмылке. Якушев неохотно воззрился на него.

— Хворый, что ли, спрашиваю? — повторил незнакомец свой вопрос.

— Да нет, — неохотно буркнул Якушев, но этим ответом лишь высек новую улыбку у того на полных губах.

Спокойно повесив полотенце на вешалку и деловито положив зеленую мыльницу на тумбочку, незнакомец укоризненно покачал головой:

— А если не хворый, так чего в сапогах среди дня забрался на койку? Эх, старшины на тебя хорошего нет.

Рослый парень произносил неодобрительные слова, но лицо его было таким дружелюбным, что Якушеву стало как-то теплее от того, что тот вторгся в его мрачное одиночество. Стоя перед ним на раскоряченных ногах, пришелец весело продолжал:

— Ну вот что. Ты тут хозяин, так что принимай нового жильца на постой. Поднимайся, чего закулемался?

Он сноровисто, по-старшински надел гимнастерку, складки которой тотчас же сами расправились на костистых широких плечах. Солнце, заливавшее в этот день маленькую палату с окном на южную сторону, сверкнуло на ордене Красного Знамени. И опять Венька с завистью подумал: «Ох ты! А у этого даже боевик на груди. Видать, тертый калач этот младший лейтенант».

— Слушай, парень, а водку ты пьешь?

— Да нет, не очень, — замялся Вениамин.

— Ну, а по маленькой?

— По маленькой можно, — улыбнулся Якушев.

— Ну, так вставай, сталоть. У меня всего четвертинка. — И он, весело подмигнув, прибавил: — Но только чистого медицинского, не какого-нибудь там глазодера разбавленного.

Веня, сам того не желая, улыбнулся.

— А теперь давай за стол, — продолжал шуметь новый обитатель палаты. — Зараз разбавим и выпьем. А ты чего скукожился и в сапогах на койку забрался? Конец света, что ли, пришел. Солдату не подобает, это я, как бывший старшина, говорю. Давай-ка за стол, станишник. Мы зараз выпьем этого аш два о от бешеной коровки и гутарить будем. — С грохотом отодвинув стул, плюхнулся на него.

У Якушева от зародившейся догадки просветлело лицо:

— Какие ты хорошие слова говоришь, младший лейтенант. Скукожился, закулемался, гутарить, зараз… У нас только на Аксайской такие слова говорили.

— На Аксайской! — вскричал новый жилец. — А где она, твоя Аксайская, была. Гутарь, не стесняйся.

— В Новочеркасске, — бесхитростно ответил Якушев. — Улица, на которой я вырос, так называлась.

— Знаю, знаю! — вскричал младший лейтенант. — Одна ко она же, твоя Аксайская, больно длинная. От бана до кирпичного завода тянется.

— Откуда знаешь?! — обрадованно вскричал Веня. — Ты тоже там жил?

— Не, — закрутил головой новый знакомый, — я не там, я из Заплавской. Просто бывал на вашей Аксайской, и только.

— Значит, тоже казак?

— А то как же? Стало быть, давай знакомиться. — И Венькина ладонь хрустко затрещала в широкой руке пришедшего. — Данила Денисов.

— Якушев Вениамин.

— А ты чего такой смурый?

Вениамин вгляделся в его широкое лицо, в зеленые глаза с пляшущими в них искорками и вдруг осунулся, посуровел, замкнулся. После долгой паузы, трудно отрывая каждое слово от себя, произнес:

— Жена у меня погибла. Час назад человек с фронта разыскал, чтобы сообщить.

— Постой, — нахмурился Денисов, — а может, путаница какая вышла?

— Если бы путаница. Сержант из той части черную весть привез.

Денисов, успевший налить себе полрюмки спирта и разбавить его водой, накрыл ее огромной, в рыжеватых волосках, ладонью.

— Та-ак. Значит, пить не будем, — пробасил он разочарованно, но Якушев решительно коснулся его руки:

— Нет… Наоборот, выпьем, а мне так чистенького налей, станишник.

— Одобряю, — хмуро пробасил Денисов и после небольшой паузы спросил: — Она — что же? На фронте с тобой была? В авиации?

— Нет, в госпитале медсестрой, когда меня раненого туда с аэродрома доставили.

— А ты что же, в летчиках был?

— Стрелком-радистом на СБ летал.

— Знаю, — хмуро откликнулся Данила. — Такие бомбардировщики «мессершмитты» запросто, как на охоте, сбивали. Скорость маленькая, горят, как факелы. И в первую очередь вас, стрелков-радистов, расстреливали, чтобы с хвоста удобнее было подойти и в кошки-мышки сыграть. Сталоть, и ты это самое на горбу своем испытал? И поранен тяжко был?

Якушеву становилось все теплее и теплее. Какую-то доброту и ясность вносил в его существование этот неожиданный человек, оказавшийся земляком, от которого ничего не хотелось утаивать.

— Да нет, не тяжко, — сознался он.

— А чего ж по госпиталям так долго шлындаешь, если ранение не тяжелое?

— Сложилось так, — вздохнул Веня и, чувствуя, что собеседник остался недоволен подобным ответом, подробно рассказал, как он защитил медсестру Любу, попал под бомбовый взрыв, как спасли хирурги его лицо, когда появилась опасность, что все оно останется в шрамах.

Подперев крутой подбородок огромной ладонью, земляк Данила строго и внимательно его слушал.

— Вона что, — откликнулся он наконец потеплевшим голосом, после того как Веня закончил свой рассказ. — А я еще подумал про себя: отчего это у парня, летавшего на боевые задания, ни одной медальки нет, хотя война уже боле года длится? Ну да ничего. Зараз я так гутарить буду, станишник. Я не кугут какой-нибудь несчастный из Кривянки, а доподлинный родовой казак. Вот и правду от меня прими. Те красные полосочки, которые ты теперь после выздоровления будешь на гимнастерке носить за свои тяжкие ранения, за кровушку, что за отечество пролил, они как ордена и медали. А боевые награды тебя еще ждут. За ними еще в бой полетать придется. Они просто так с неба даже и на летчиков не падают. И потом самое главное, что в тебе есть, так это то, что ты не за ордена воюешь. А девка, брат, была у тебя, сталоть, хорошая.

— Такой не найду, — печально промолвил Веня, но Денисов сурово покачал головой:

— Ну, в этом еще не зарекайся. Обижайся не обижайся, но женщин на земном пространстве поболе, чем нас, мужиков, так что и на тебя еще найдется не худшая. Ты казак справный: что рожа, что кожа. Тебе только из беды подниматься надо.

Якушев недоуменно развел руками:

— Не то гутаришь, земляк, такой, как Лена, я не встречу. — И снова поник головой. Он не заметил, какими сострадальными стали в эту минуту глаза земляка. Справившись с овладевшим было приступом тоски, Якушев с горьким недоумением спросил: — А что, по-твоему, значит, Данила, подняться из беды?

— А это самое тяжкое, станишник, если хошь знать. Вот допустим, что ты мужик волевой и сумел встретить свою беду стоя, не распластался на животе перед ней, как башибузук перед турецким султаном. Честь и хвала тебе, сын казачий. Но ведь не это самое главное. Надо самого себя переломить, чтобы судьбу начинать заново. Вот ведь в чем загвоздка, земляк. Твой знаменитый прадед беглый крепостной Андрей Якушев, как ты сказывал, барина уколотил своего, чтобы любимую крепостную девку защитить. Да и у Платова не враз в лучшие казаки сумел подняться. Но ведь он же сумел все это сделать, а на его месте другой слабосильный живота запросил бы. Так какой же ты будешь наследник казачьей славы, если зараз примеру своего предка не последуешь. Но девку погибшую продолжай любить и люби все больше и больше, пока равной ей не присмотришь. А из беды подымайся незамедлительно. Прах ее с себя отряхни и шагай дальше. На то ты и казак донской, чтобы из беды уметь подниматься. У меня, если зараз назад оглянуться, то в октябре сорок первого похуже случилось. И если бы я не сумел из беды подняться, то пеплом бы уже, по всей вероятности, стал, потому что по горячему приговору военного трибунала неминуемо был бы расстрелян.

Якушев придвинулся к нему, так что почти упирался своими коленями в его колени.

— Что же с тобой случилось в сорок первом? — грустно спросил он. — Рассказывай, земляк, не томись.

Зеленые глаза Денисова померкли.

— Вот когда я падал так падал. На краю дезертирства сверхподлинного очутился, если обнажать свою душу и рассказывать все по правде и подлинности. Зараз у тебя, парень, все печенки от моей искренности повыворачивает. Но я уже не могу остановиться и не поведать тебе обо всем, браток.

Вениамин слушал, и ему представлялось все, что сопутствовало этому рассказу соседа по палате: высушенные осенними ветрами дороги Подмосковья, желтые, опавшие с берез и осин листья, разбитый полк, попавший во вражеское кольцо. Начало своей повести Денисов излагал глухо и даже не поднимал при этом затяжелевшей головы, чтобы не смотреть в глаза своему неожиданному слушателю. И осуждением, и отчуждением дышало его лицо, когда он вспоминал, как это было.

Сорок первый! Какая человеческая память может его перечеркнуть, какой историк пройти мимо и не поклониться ему, как памятнику, у какого фронтовика ныне не защемит сердце при виде полустертого временем окопчика или блиндажа, полузаросшего побегами зеленой, буйной, весенней либо желто-осенней травы! А мемориалы из мрамора, цемента или красного камня! Мемориалы, на которые занесены имена и фамилии воинов, павших в бою с оружием в руках, и тех, кто был замучен и казнен, хотя и не брал в руки никакого оружия. Кто только не погибал в лютое военное лихолетье!

Вот и Денисова оно не обошло, поставило на грань между жизнью и смертью, между доблестью и позором. Сейчас об этом ему нелегко вспоминать, потому что тоской и болью наполняется душа, а совесть становится обличителем.

Денисов и до сей поры не мог отдать себе отчета в том, как все произошло. Смутно, словно сквозь сон, он помнил подробности этой кошмарной ночи. Бой начался внезапно, едва осенние сумерки плотной стеной упали на подмосковную землю. На первую линию траншей противник обрушил минометный и артиллерийский огонь. А потом стрельба оборвалась и над окопами повисла осветительная ракета. Ее желтый неверный свет на минуту выхватил из темноты кусок поля с брошенными копнами, озарил маленький приплюснутый курганчик, на северном склоне которого темнел силуэт подбитой тридцатьчетверки, и потух столь же неожиданно, как и загорелся.

А после того как в черном небе повисла вторая ракета, заиграли трубы, послышался бой барабанов, и при свете третьей, выпущенной уже с нашей стороны, ракеты все увидели немцев. Длинной разорванной цепью шли они прямо на первую линию траншей, прижимая к животам короткоствольные автоматы, что-то выкрикивая на ходу. На нашем правом фланге застучал пулемет, захлопали разрозненные винтовочные выстрелы.

В первом ряду немецкой цепи упало несколько человек в грязно-зеленых шинелях, но остальные продолжали идти, не открывая огня, будто ничего особенного не случилось, будто это было не подмосковное поле, а берлинская площадь Александерплац во время праздничного парада.

Когда до нашей траншеи осталось не более двухсот метров, они побежали. На левом фланге замелькали одетые темнотой и от этого еще более пугающие фигуры вражеских солдат, и чей-то панический вопль разнесся по траншее:

— Фрицы прорвались! Спасайтесь!

Рядом с Денисовым двое солдат вспрыгнули на бруствер, а через минуту, когда он успел сообразить, в чем дело, окоп уже опустел. И он тоже побежал за бойцами. Он хотел догнать кого-нибудь из товарищей, но их близко уже не было. Целое отделение перестало существовать в одну минуту, поддавшись панике, и ужас гибели сковал его. Лишь на секунду Данила увидел знакомого пулеметчика и попробовал его остановить.

— Орленко! — закричал он с отчаянием. — Орленко, постой!

Но это не помогло. То ли не услыхал товарищ его голоса, то ли просто не разобрал сказанных слов, но только даже не обернулся. Денисов сделал еще одну попытку догнать знакомого, но и она не увенчалась успехом. И в эту минуту он услышал явно ему адресованный картавый голос:

— Хальт!

Денисов испуганно отпрыгнул в сторону, в мокрый, засыпанный опавшими листьями кювет. Винтовка СВТ выпала из его рук и с плеском шлепнулась в дождевую лужу. Следом за ней он бросил противогаз и побежал еще быстрее. Он запомнил, как, сбившись в кучу, дрожали на осеннем небе зыбкие звезды, а желтый кривой полумесяц то высовывался из-за туч, то скрывался в них снова. Денисову страшно хотелось пить, но он не решался остановиться, опасаясь, что немцы настигнут. В своей кургузой солдатской шинели он бежал по земле, под ногами едва слышно шелестела мокрая трава, ветви деревьев больно хлестали его по лицу. Он спотыкался, падал и бежал дальше. Ноги у Денисова отяжелели, и ему казалось, что вот он еще раз упадет и никогда уже не поднимется, так громко, до звона, стучало сердце. Но это ощущение было обманчивым. Он снова падал, снова поднимался и снова бежал, ломая на своем пути сухие ветки кустарника.

Так он, солдат сорок первого года, оставшийся без оружия и весь начиненный страхом, пробежал еще пять, а быть может, и все семь километров и, окончательно обессилев, упал лицом в сырую от недавнего осеннего дождя, увядшую траву. Трудно сказать, сколько он пролежал, тяжело раскинув руки и громко дыша. Близко от него поблескивала дождевая лужа, и он подполз к ней на животе и долго пил горькую воду. Утолив жажду, он встал и отошел в сторону от дороги. Здесь, на щербатом одиноком пеньке, оставшемся на месте спиленного дерева, присел отдохнуть. Гулко стучало в висках, но с каждой минутой он теперь успокаивался, ощущая, что дышать становится легче и сердце бьется тише. «Это ничего, — подумал он, стряхивая с шинели ошметки грязи, — лишь бы теперь благополучно выбраться к своим. Я все объясню, все как есть, они поймут и простят».

Неожиданно мысль, которая не могла промелькнуть раньше в разгоряченном его сознании, самая простая и страшная в своей обнаженности мысль, пронзила его мозг: «А винтовка?» И он вздрогнул от того, что пришла она в голову. Как же он возвратится назад в свою третью роту и что скажет в свое оправдание? А их комбат, узколицый, сухой телом Махиня, еще с финской войны принесший седые виски, презрительно спросит у него, отбившегося от роты: «А ну, кажи, Денисов, по какому праву ты винтовку бросил, по какому праву от нимцев тикав?» И что будет делать тогда Денисов?. Конечно, он может сказать, что кто-то справа завопил «Отступайте!», и его отделение разбежалось, прекратило не только сопротивление, но и само свое существование даже. Но кто же ему, отступнику, поверит? Ведь это он, испугавшись чьего-то паникерского окрика «Спасайтесь!», сам бросил свое отделение. Эх, вернуть бы теперь ту минуту, он поступил бы совсем по-иному! Но она, увы, невозвратима. Может быть, теперь растерявшиеся на миг солдаты снова в окопах и вступили с фашистами в бой? А он, красноармеец Денисов, бежал, словно человек, потерявший рассудок от страха, а вместе с ним честь и совесть.

Денисов подумал и о том, что в батальоне он всегда был своим человеком, красноармейцы и командиры хорошо к нему относились, два раза не кто-нибудь, а сам комбат Махиня объявлял ему благодарность. Даже в дивизионной газете о нем однажды написали. Так и было сказано в заметке: «Храбрый разведчик Данила Денисов принес ценные сведения о расположении огневых точек противника».

А вот теперь он стоит в незнакомом лесу, оборванный, с исцарапанным в кровь лицом, и прислушивается к отдаляющейся на восток перестрелке, с ужасом думая, что сейчас эта земля оккупирована. Видимо, далеко от него подразделения ведут тяжкий оборонительный бой с фашистами. Чего же в том удивительного, если до Москвы осталось уже меньше двухсот километров.

Он стоял в редком березняке, все кружилось перед его глазами. И тонкие при восходящей луне белые, словно облитые молоком, стволы берез, и тупые низенькие пеньки, и дорога с рытвинами и ухабами, вьющаяся посреди леса.

Долго так простоял Денисов, обнимая дерево, к которому прислонился, с отчаянием думая, что же делать. Над ним висело небо, темное, густо усеянное звездами, в котором словно по ошибке запутался бледный месяц, похожий на казачий оселедец. Он испуганно проливал на охваченную огромным сражением, обагренную кровью землю мутные потоки света. И, подняв голову вверх, пил Данила Денисов прохладный воздух. «Не к кому мне теперь идти, — горько думал он в тупом равнодушии. — К немцам попадешь — расстреляют, да и наши тоже не помилуют, военно-полевым судом судить будут и самую высшую меру дать могут, потому что совершил я тяжкое преступление».

Впервые ощутил Данила такую уничтожающую усталость, и ею наполнилось все его отяжелевшее от горя тело. Внезапно во тьме зоркие глаза его разглядели темные контуры изб. «Батеньки, — подумал он, — да ведь я же почти на самой околице стою. Зайти, что ли, в эту избенку, что на отшибе, может, хоть горячего чая попить дадут».

Оступаясь на скользких колдобинах, он приблизился к облюбованной избенке и, воровато оглядевшись, постучал в окно. Долго вслушивался в ночную темень, объявшую все село, и уже собрался было уходить, как вдруг занавеска зашевелилась, и он увидел женскую голову в простеньком крестьянском платке.

— Откройте, — попросил он неуверенно и стал ждать.

Силуэт в окне исчез, а через минуту-другую дверь за калиткой заскрипела и старческий голос окликнул:

— Человек, кто ты есть и откуда?

— С поля боя, бабушка, — сказал, стараясь придать бодрость голосу, Денисов.

— Ну заходи.

В сенцах скрипнула дверь, и на крыльцо вышла сутулая, но еще крепкая крестьянка. В пустой комнате, если не считать лавки, стола и двух табуреток, не было никакой мебели. На стенах висели семейные фотографии, а на месте снятых остались черные овалы и прямоугольники.

— Кто ты? — спросила бедно одетая хозяйка.

— Боец Красной Армии, мамаша, — с наигранной бодростью ответил Денисов.

На морщинистом лице старухи сузились глаза, и она с явным неодобрением скользнула ими по его неподпоясанной шинели и забрызганным ошметками грязи кирзовым сапогам. Спросила и поправила ситцевый платок, из-под которого выбивались пряди совершенно седых, мягких, как кудель, волос.

— Боец, говоришь? А где же твоя винтовка? Да и какой же ты боец, если, как заяц, бежал оттуда, где твои братья с пришельцами рубятся.

Данила потупленно опустил голову и долго смотрел на свои сапоги, в которых хлюпала вода, на мокрые, забрызганные грязью полы шинели. Устало и глухо промолвил:

— У него такая сила, бабушка, он так прет. Танки, тяжелые минометы, самолетов тьма-тьмущая. Он наш весь полк смял.

Старуха презрительно отмахнулась:

— Ты вот лучше шинелишку-то застегни да портки свои подтяни, а то не ровен час потеряешь. Полк, полк… Что-то полка не видно, а ты один прибег на мою голову. Жрать и пить небось хочешь?

Бабка поставила на стол стакан остывшего чая, положила желтый кусочек прошлогоднего сала и ломоть ржаного хлеба, какой только в русских печах печется.

— Ешь и не взыщи, — сердито сказала она, — другого ничего нет, да и не за что тебя кормить, защитничек родины.

Зоркие в старости глаза с презрением следили за тем, с какой жадностью сметал он со стола все съестное.

— Как же ты оружие свое бросил, солдатушка-иванушка?

— Страшно стало, — двигая скулами, произнес Данила. — У него танки, самолеты, мотоциклисты. Не выдержал я. Духа не хватило, бабушка. Только ты не думай, что я в плен собрался. Вот увидишь, что к своим пробьюсь. Догоню взвод, где бы он ни был. Бабушка, а в деревне мужики есть? Может, они чем пособят, на короткую дорогу выведут?

— И-эх, Аника ты воин, — вздохнула хозяйка. — А ты обернись да посмотри на стенку. Видишь, черные круги да полоски на ней остались? Это я портреты поснимала. Мужа свово Игната. Зятя Петруши да жены его, моей дочки Мани, и сыночка, сыночка любимого Коли. Все на фронт ушли, все с фашистами бьются. Вот как, стало быть. Все ушли — которые с Красной Армией отступили, а которые в лесах, слышь, партизанить будут. А остались на селе лишь Афонька Белибеев — приказчик из сельпо да Митька Пономарев. Оба пьянчужки, всем опостылевшие. Гитлера небось в гости ждут. Может, адресок ихний дать тебе, если к ним примкнуть есть охота, — прибавила она ехидно.

— Не потребуется зараз. Не то гутаришь, — хмуро остановил ее Данила. — Как деревня-то твоя называется?

— Дубки.

— А до города отсюда сколько?

— Да верст пятнадцать, не боле.

— Вот туда я и пойду на заре. Не может быть, чтобы наши там оборону сейчас не держали. На обратном пути к тебе еще обязательно наведаюсь, бабушка.

Суровость сбежала с лица старухи, и оно сразу стало не дряблым, а добрым.

— И-эх, сыночек, — вздохнула она, — да как же ты к своему командиру без винтовки теперь-то явишься?

— Не знаю, бабушка, что-нибудь да придумаю, — утешая себя, обмолвился солдат. — Лучше уж от своих любое наказание понесть, чем фашистам в плен сдаться. А к тебе на обратном пути я обязательно заверну, можешь не сомневаться, бабушка.

Бои в эти дни на подмосковной земле развернулись ожесточенные. Огонь из всех видов оружия не умолкал ни днем ни ночью. Уже холодало, и в придорожных кюветах даже ледок прихватывал землю. Денисов отчетливо помнил, по какой дороге бежал, в какую сторону от шоссе были позиции их батальона. «Все равно найду», — уверенно твердил про себя Данила.

На пути попадались перелески, да и вдоль шоссе на всем пути тянулся лес. Хвойные игольчатые деревья, поцарапанные осколками, стояли и справа и слева, а юные березки, так те почти на самую проезжую часть выбегали.

«Приду к капитану Махине и сразу покаюсь, — твердил про себя Денисов, — пусть отправят в штрафбат, лишь бы только со своими остаться, а если надо, то и смерть принять в первом же бою, чтобы смыть позор свой».

Утро занималось над землей, ни одного солдата не было видно. Нигде не дымились полевые кухни. Вон и поворот, от которого неизвестно куда, бросив винтовку, бежал Данила в своем необъятном паническом ужасе. И тут с ним опять произошел невероятный случай, какие время от времени имеют место на любой войне и нередко превращаются в устные легенды, потому что о них ни в одной штабной сводке не упоминается.

За своей спиной Данила услыхал стрекот мотоцикла. Оглянувшись, увидал человека в седле и мгновенно определил, что это немец. Люлька, прицепленная к мотоциклу, была пуста. «Он один, и я один, — поспешно заключил Данила. — Шансы равные, если не считать, что немец вооружен, а я нет. Ну да ладно, еще посмотрим». Первом мыслью Денисова было выскочить на шоссе и остановить фрица, а там — что будет, то будет. Не даст же тот сразу очередь в безоружного, а должен вступить в разговор, если Денисов пойдет к нему с поднятыми руками. Тот ведь сразу поймет, что красноармеец беззащитен, а у него и автомат «шмайссер» и парабеллум, наверное, с полной обоймой.

Но тут произошло самое невероятное, о чем тем более никогда не сообщалось ни в каких сводках. Внезапно стрекот мотоцикла оборвался, и немец, им управлявший, остановил его строго напротив той кочки, за которой припал к сырой подмосковной земле Данила. Схватившись за живот и ужасно корчась, немец бросился в кювет, зажимая в одной руке «шмайссер», а другой расстегивая брюки. Немец был без пилотки, и ветер рассыпал его светлые волосы. Усаживаясь в кювете, он кинул в траву «шмайссер» и снова застонал. Данила ужом подполз к нему и огромным кулаком ударил по затылку, а потом для верности чуть-чуть полегче в висок. Немец закатил глаза и упал.

— А ну, ауфштеен! — свирепо выкрикнул Денисов одно из десяти или одиннадцати немецких слов, которые усвоил на своем веку благодаря классной учительнице, постоянно грозившей ему двойкой на уроках немецкого языка.

Немец не отозвался. Тогда Денисов самолично втащил его в люльку, отобрал припрятанный в кармане парабеллум и погнал мотоцикл вперед. «Если фашисты перерезали шоссе, я погиб, — подумал при этом Данила, — но не могли же наши отойти без боя так далеко. Ведь еще вечером эта же самая земля была наша. Вероятно, немец тоже заблудился и не туда повез полевую сумку с пакетами фельдсвязи».

А дальше произошло уже самое что ни на есть удивительное, чего не только в донесениях, но даже в сказках не бывает. Не успел мотоцикл проехать и двух километров, как с обеих сторон из частого березняка повыбегали люди и на русском языке с веселыми присказками и прибаутками, не воспроизводимыми в открытой печати, заорали:

— А ну, фриц проклятый, вылазь из своего мотоцикла. Идите сюда, товарищ комбат, до нас идите. Вяжите этих гадов, хлопцы.

Капитан Махиня приблизился, пригладил для чего-то свои короткие колючие усики, похожие на щеточку, нависшую над верхней губой, и весело прокричал:

— Та що вы робите, бисовы дети! Или не бачите, кому голову собираетесь открутить? Та це ж наш боец Данила Денисов, которого мы вчера обнаружить в своих рядах не могли. Уже и похоронку в штаб полка хотели на него послать. Дывысь, дывысь, деж ты був, чертов сын? А это кто там в мотоциклетной люльке с кляпом во рту лежит? А ну, выдерните у него кляп из глотки, а то он зараз задохнется. Так говори, кто это? — поднял Махиня черные глаза на Данилу. — Балакай скорее, бо нет времени ждать. Фланги надо укреплять, а то фашисты опять в атаку полезут скоро. Чего ты важничаешь, будто самого Гитлера в плен захватил?

И тогда Данила, поняв, что большой ему кары не выйдет, самодовольно доложил Махине:

— Гитлера не Гитлера, но немца натурального в плен вместе с полевой сумкой приволок. И все было чин по чипу, хоть у него спросите.

— А почему он у тебя дохлый такой? — поинтересовался комбат.

— Да я ему пару крупных лещей отвесил за то, что он лягаться было надумал.

— Ну и как?

— Потише стал, товарищ комбат.

Бойцы загоготали и почти всей ротой окружили мотоцикл с коляской. У немца вынули из горла кляп, развязали стянутые солдатским ремнем руки, однако подойти близко побоялись, потому что смердило от него в ту минуту страшно.

И заварилась тут такая каша, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Как из-под земли объявились майор, начальник разведки дивизии и уполномоченный особого отдела. Фрица этого надо было бы из брандспойта пожарного окатить, чтобы дух поганый из него вышибить, но разве оставалось для этого время, если каждую минуту могла быть отдана команда идти в бой. Вместе с Махиней дивизионные начальники сумку полевую у фрица с документами взяли и такие радостные восклицания на красноармейца Денисова обрушили. Особенно ликовал капитан Махиня:

— Да ты знаешь, чертов сын, кого это ты в плен захватил? Фельдъегеря, который вез в штаб своей дивизии особо важные срочные секретные документы и среди них даже пропуск командиру этой дивизии на парад, который Гитлер приказал по случаю взятия Москвы на нашей Красной площади проводить. Может, ты, Данила, на память пропуск этот себе и возьмешь?

— Не, — замотал головой Денисов. — Я того дня и часа лучше дождусь, товарищ комбат, когда вы мне пропуск на парад в Берлине по случаю нашей победы выдавать будете.

А потом Денисов по порядку рассказал капитану обо всем, что с ним случилось. Долго слушал его Махиня и не однажды за это время прикасался к маленьким своим усикам, хмурясь и вздыхая при этом.

— Огорчил ты меня все-таки, красноармеец Денисов, сильно огорчил. Ну, а возрадовал еще более того. Думал, к ордену тебя представить, но теперь, когда узнал правду, сам понимаешь, что повоздержаться должен, ибо первая часть недостойного твоего поведения перед присягой пересиливает вторую и рука у меня, как у командира, подписывать на тебя наградной лист спокойно не поднимется. Однако не беда. Орден от тебя никуда не уйдет. Он на поле боя, твой орден, лежит. Пойдешь в атаку и возьмешь его. Полагаю, не один еще возьмешь. А сила твоя человеческая в том, что после того, как упал в грязь, подняться на ноги ты сумел, парень. Вот в чем твоя главная победа заключается.

— Подожди, земляк, — тихо сказал не проронивший ни слова на всем протяжении этого пространного рассказа Якушев. — Однако ты же носишь сейчас орден Красного Знамени. А он за что?

Денисов удивленно посмотрел на него своими зелеными кошачьими глазами.

— Орден? — вздохнул Данила. — Орден — это иная статья. Это не за вдохновение, а за работу. Мы населенный пункт Хлипень у гитлеровцев отбивали. Оборонялись они жестоко. Там взгорок высокий был, а на нем церковь облупленная, с какой вся окрестность просматривается, а огонь корректировать — лучше не надо. Что ни атака наша, то сплошные потери. Рота за ротой откатывались. Нас на рассвете на очередной приступ кинули. В лоб под огонь не пошли. Обогнули высотку с тыла, сумели учесть подход, при котором мы вроде как в мертвый конус попадаем. Он из своих огневых средств лупит, и все поверх голов. А мы старый казачий способ применили. Сначала артиллерия брешь в стене пробила, а потом мы в эту брешь целым взводом прорвались, стали паклю, облитую бензином, швырять, бутылки с горючей смесью.

Якушев на мгновение задумался и нерешительно перебил соседа:

— Так казаки Матвея Платова действовали, когда под Парижем во время бегства Наполеона крепость Намюр брали.

Данила скосил на него зеленые глаза:

— Так ведь это ж когда было. Ты откуда знаешь? Из книжек только.

— Не только из книжек, — усмехнулся Вениамин, — из жизни, можно сказать. Мой прадед Андрей Якушев при Платове в лучших казаках числился. Он и в эту крепость ворвался первым.

— Да ну? — удивился Денисов. — Это я скажу, да-а. Вон ты из какого рода. А что, тебя из комсомола за это не исключали?

— Да нет, — засмеялся Веня. — За что?

— Ну, мало ли. Платов — он ведь тоже граф был, царский слуга.

— Он слуга отечества нашего прежде всего, — с обидой поправил нового знакомого Веня.

— Слуга отечества, — ворчливо протянул Данила. — А за что же тогда его в твоем родном Новочеркасске с постамента сняли?

— Ладно, ладно, — рассмеялся Вениамин. — Потом когда-нибудь от меня услышишь. Ты мне лучше про этот самый Хлипень расскажи. И про деревню, что под ним была, как там ее называли…

— Бобовичи, — оживился Денисов. — И знаешь, земляк, сама по себе история обычная. Но факт один интересен. Ее долго не могли захватить. Три штурма, и все безрезультатные. Вот этот Хлипень помехой был. Перед каждым из этих штурмов все военный корреспондент какой-то приезжал, уж очень он хотел описать, как возьмут Хлипень. В «Красной звезде» грозился напечатать. Сам такой представительный, очкастый. Да не везло ему, и только. Приедет, а результата нет. Отбили немцы наше наступление. Вторая попытка — и снова провал. Разозлился этот корреспондент после третьего неудачного нашего штурма и стишки забавные сочинил. Хочешь, прочту? У меня память острая, я стишки с лета запоминаю.

— Ну прочти, — согласился Веня.

Земляк расстегнул верхнюю пуговицу на нижней рубашке, видневшейся из-под распахнутого больничного халата, и бойко стал чеканить:

«Друг мой Ванюшка в серой шипели,

Верный мой друг фронтовой,

Помнишь, как вместе в землянке сидели,

Пули свистели, снаряды свистели,

Шел за Бобовичи бой.

Бой за Бобовичи — вот это да,

Кроме Бобовичей, все ерунда».

Время мелькнуло, и мы расставались,

И ты говорил мне опять:

«Эх, друг мой Ванюшка,

Надежный товарищ,

Нам только б Бобовичи взять.

Взять бы Бобовичи —

Вот это да,

Кроме Бобовичей, все ерунда».

Время в разлуке не быстро промчалось,

И я вспоминал о тебе,

И как-то в газете прочесть вдруг удалось,

Что взят населенный пункт Б.

Взяты Бобовичи — вот это да,

Кроме Бобовичей, все ерунда.

— Забавные стихи, — засмеялся Якушев. — Пусть и не классика, но зато не в бровь, а в глаз.

Денисов задумчиво посмотрел в окно и продолжал:

— Хочу тебе про Хлипень досказать. Напугали мы в тот раз фрицев толовыми шашками да паклей, в бензине подожженной, а потом туда и сами ворвались. И что же узрели? Нас четырнадцать человек было, а немцев всего-навсего семь. Мы по разным углам рассыпались и половину их сразу покосили. И когда их огонь ослаб, мы, считай, одним отделением сделали до самое, чего, почитай, два батальона, в лоб атаковавших Хлипень, сделать не могли. Мы воевать только лишь учимся, а фашисты пол-Европы уже прошагали, стран сколько поработили.

Якушев посерьезнел, а Данила уже без улыбки продолжал:

— Война — это великое искусство, земляк, и с неба оно не падает, если своей башкой кумекать не будешь.

Вот и дали, станишник, мне боевик за то, что малой кровью помог взять этот проклятый Хлипень, будь он трижды неладен. А у нас иной полковник целой дивизией велит окружить какой-нибудь узел сопротивления противника и штурмом его брать. А потом оказывается, что наши части лишь мешали друг другу своей многочисленностью, а у врага совсем ничтожные силы супротив нас были брошены. Прости, земляк, за эту мою откровенность. Полагаю, ты доносить не побегишь?

Задумчивое смуглое Венино лицо покосилось в грустной усмешке.

— Да, пожалуй, не побегу, — сказал он тихо. — Фискалов в нашем роду пока что не было, и не мне открывать такое ремесло среди Якушевых. Эх, как я рад, что под одну крышу нас с тобой военным ветром занесло. Вместях теперь будем вплоть до рассылки по частям после выздоровления.

Якушев с наигранной старательностью встал и подбросил к виску ладонь:

— Слушаюсь, товарищ младший лейтенант.

— Ладно, ладно, — остановил его Данила. — Знаешь, что один мой друг старшина Сенькин говорил? К пустой голове ладонь не прикладывают. Кто его знает, может, к концу войны ты еще полковником станешь, чего доброго.

— Не успею.

— Почему?

— А как же слова товарища Сталина о том, что еще полгодика, может быть, годик — гитлеровская Германия лопнет под тяжестью своих преступлений.

— Правильные слова, — грустно улыбнулся Денисов, — я в них вот как своим солдатским умишком верю. Потому что, если не верить, лучше не жить. А колотить гитлеровцев мы уже и сейчас во как научились. — И он поднял кверху свой кургузый большой палец.

Главврач Арчил Самвелович Кохания сдержал свое слово. Однажды вечером он забежал в маленькую палату, в которой обитал выздоравливающий Якушев со своим донским земляком, и сердито сказал:

— Ну вот что, юноша, вы обещали дать мне на прочтение свой рассказ. Давайте немедленно, потому что мне некогда.

— Так, может, не стоит, — протянул было Якушев, но неожиданный гость сердито перебил:

— Нет, надо, если зашел. Прочту — скажу. О сроках не спрашивай, сам видишь, сколько забот.

— Но ведь он же от руки написан, — противился Веня. — Трудно читать будет, Арчил Самвелович.

— А это уж не твоя забота, — возразил главврач. — Я в издательствах не работаю, куда всякую рукопись — надо представлять в двух экземплярах, да еще перепечатанной на пишущей машинке, — проворчал в ответ Кохания и умчался.

Через минуту его белый халат промелькнул уже за окном хирургического отделения.

Прошел день. Вечером подавленный горем Веня, ускользнув от Данилы, пошел бродить по территории госпиталя, всегда прохладной от щедро насаженных в свое время южных елей, кипарисов и эвкалиптовых деревьев. Солнце уже померкло, и все потонуло в сумерках и тишине. Лишь издалека, из-за тщательно замаскированных окон клуба, доносился ровный шум киноаппарата, и басовитый голос известного актера разносился на всю округу: «А ну, кто еще хочет Петроград!» Якушеву хотелось тишины и покоя. С думами о погибшей Лене он всегда ложился и просыпался. А когда оставался в одиночестве, ощущал от этих дум почти физическую боль. Ночное небо, усеянное звездами, распласталось над обширной территорией бывшего курорта. Беспощадная большая война превратила его в стационарный госпиталь, и тенистые аллейки, на которых раньше об эту пору раздавалось бодрое покашливание стариков, а то и приглушенные голоса влюбленных, хранили теперь в это позднее время сонное молчание.

Миновав дощечку с надписью «Теренкур», Якушев поднялся почти к подножию горы, в которое упиралась территория госпиталя. Сейчас одиночество успокоило его. Все-таки каким бы хорошим ни был Данила, но когда Веня просыпался среди ночи и видел мерно похрапывающего на соседней койке соседа, то самое первое прикосновение к действительности рождало ощущение острой тоски. Вене мгновенно начинало казаться, что та неистребимая опустошенность, что вошла в его жизнь и прочно в ней поселилась, уже никогда не уйдет. «Зачем она это сделала? — горько спрашивал себя Веня. — Зачем ушла в этот тяжелый разведывательный поиск?» Но к чему были теперь эти мучительные метания, если непоправимое уже совершилось. Посидев на самой дальней скамейке, Якушев встал и медленно поплелся вниз. В окнах госпитальных корпусов зажигались огни. Вражеские самолеты через Кавказский хребет сюда не долетали, и поэтому все относились к светомаскировке с прохладцей, несмотря на устные и письменные указания коменданта, бывшего комбата, Перестенко, приближение которого можно было и в темноте определить по громкому стуку его протеза.

На пороге их корпуса Якушева ожидала медсестра, миловидная татарочка Зоя, всегда на него косившаяся с ревнивой требовательностью.

— Где был? — строго спросила она. — Все больные давно поужинали, а ты все бродишь как неприкаянный. Небось свидание кому-нибудь назначил. Вот подожди, коменданту доложу, влетит тебе.

Веня остановил свой безразличный взгляд на ее смугловатом лице с малость раскосыми глазами и, виновато складывая на груди руки, сказал:

— Прости, Зоечка, в последний раз. Бес попутал. Клянусь аллахом, не повторится.

— Не дорос ты еще до аллаха, — снисходительно проговорила Зоя. — Ну да ладно. В последний раз поверю. А тут тебя Арчил Самвелович спрашивал. Сам приходил. Велел, как только появишься, к нему направить.

— Чего же ты сразу не сказала, — воскликнул Якушев и, прихрамывая, бросился в административный корпус.

В приемной у главврача уже никого не было. Веня толкнул вперед обитую кожей дверь. В длинном узком кабинете фигура сидевшего за столом усталого человека показалась безнадежно затерянной. Судя по всему, Кохания перебирал папки с документами, накладывая свои резолюции на чужих просьбах, заявках и докладных записках. По правую его руку высилась кипа личных дел солдат и офицеров, которых можно было уже выписывать и возвращать на фронт. Слева — личные дела тех, кто должен был уже навсегда покинуть и фронт и армию, для кого уготована была суровая доля инвалида войны.

Арчил Самвелович приподнял голову, с усталостью в голосе сказал:

— Ах, это ты, Якушев, садись.

Взгляд добрых, чуть покрасневших от постоянного недосыпания оливковых глаз был дружелюбным. Главврач потрогал виски, как это делает притомившийся человек, провел ладонью по засеребрившейся голове.

— Летчик попадает в госпиталь с обожженным лицом и по голосу узнает любимую девушку, ставшую медсестрой, с которой долго находился в разлуке. А потом торжествует преданность и прочная любовь. Так, что ли?

Веня ожидал приговора, смущенно сцепив пальцы.

— Ну, что я могу сказать, — медленнее продолжал Арчил Самвелович. — Рассказ мне понравился. Если бы я был редактор, я бы его напечатал. Однако он не шедевр на уровне Мопассана, О'Генри, Чехова или кого-то еще. Но не в этом дело. Идет война, огромная и жестокая война. Гибнут на ней не только люди, гибнет иногда и любовь, распадаются семьи, черными пятнами покрываются биографии иных чистых, но слабых людей, потому что не каждый мужчина и не каждая женщина могут мужественно выдержать разлуку. Иные говорят: физиология жертв требует… А так ли это? Физиология физиологией, но, если сказать иными словами, любимая далеко, а смазливая рядом, и не каждый перед ней устоит, потому что не каждому доступна нравственная чистота и высокая мораль. И нужен такой рассказ, дорогой Якушев, чертовски нужен. Это я тебе не только как читатель, но и как врач говорю. Пошли его в нашу новую газету Военно-Воздушных Сил, что в Москве издается и «Сталинским соколом» названа. Напечатают, вот увидишь. Такой ценитель живого слова, как я, еще никогда не ошибался. У нас сейчас много директив рассылается об укреплении семьи, о воспитательной работе в связи с этим. Но они куда меньше пользы принесут, чем один рассказ такой, как твой. А теперь считай, что с комплиментами у нас покончено. У меня целая гора всяческих документов неподписанных осталась. Так что иди, мой дружок, да на ужин смотри не опаздывай.

Якушев сделал поворот направо по всем уставным правилам, но остановился и весело спросил:

— А разве может быть такое, чтобы солдат опоздал на ужин, Арчил Самвелович?

— Не знаю, не знаю, — проворчал ему вдогонку главврач. — Я же, геноцвале, в армии не служил никогда. Это вот только месяц назад полковничье звание присвоили.

Долго, недели три, а может, и больше, не приходило из Москвы ответа, и Якушев был рад, что не похвастался своему земляку и соседу по палате о том, что отправил в редакцию московской газеты свой первый рассказ. «Добрый человек Арчил Самвелович, — вздыхал Вениамин про себя. — Чем-то я ему приглянулся, вот и расхвалил мою писанину. А какой-нибудь эрудит в роговых очках из числа тех, которые в лихое военное время наводняют редакции, прочел ее и выбросил небось в корзинку для мусора. И сгорело мое творение в какой-нибудь топке. А впрочем, так и надо, ибо не нарушай древней заповеди: если не мастер, то не берись не за свое дело».

Теперь, прогуливаясь по территории госпиталя, встречая кого-либо из раненых с газетой в руках, он тотчас же спешил убедиться, не свежий ли это номер «Сталинского сокола», и если это было так, то воровато заглядывал через плечо, нет ли там на раскрытых страницах его рассказа. Но были напрасны все ожидания. Он видел заголовки статей, заполнявших газету: «Бой на вертикалях», «Массированный налет „петляковых“», «Построение маневра при атаке точечной цели». «Вот и все», — скорбно думал он.

Они по-прежнему ходили на процедуры. Перекрестный душ, грязелечебница, галерея с минеральной водой, перевязочная в хирургическом отделении, лечебная гимнастика. Данила, несмотря на некоторую свою угрюмость, оказался простым, бесхитростным малым. Он никогда не хвастал ни своим орденом Красного Знамени, ни подшитыми к гимнастерке полосками за ранения, ни огромными кулаками, был всегда добрым и учтивым.

Однажды, когда они уже одетыми выходили из душевой, их догнала медсестра Зоя и обычной своей скороговоркой окликнула:

— Почему не здороваешься, задавака? А впрочем, ты и замечать теперь меня совсем перестанешь, если в тебе этот самый писатель пробудился.

— Зойка, — пробормотал не совсем ласково Якушев, — что ты там за бред несешь?

— Да о тебе, дурачок, — кокетливо одергивая на загорелых коленках юбку, ответила медсестра. — Раз в газете напечатали, значит, писатель. По-другому тебя теперь не назовешь.

— Что ты мелешь, — вспыхнул Якушев, — какая газета?

— А вот эта самая, — засмеялась она и показала свернутую трубочкой газету.

— Дай посмотреть, — сказал Якушев с плохо разыгранным равнодушием.

— Ну да, — вздернула плечами Зоя, — так я тебе и дала. А вот догони!

И девушка бросилась вперед. Раненая нога у Якушева еще до сих пор не позволяла бегать, и он остался стоять на месте. Отбежав метров на десять, Зоя, вспомнив об этом, остановилась.

— Ну иди. Отдам уж, так и быть, злюка.

— Спасибо тебе, — сказал Веня и взял газету.

На третьей странице был напечатан его рассказ. Большими буквами было написано заглавие — «Клаша», а еще повыше — его собственная фамилия. Юноша впился глазами в текст, верил и не верил, что это его собственное, выстраданное ночами. Тогда он писал и был убежден, что с его героем произошло все так, как произошло бы с ним, если бы он, весь в бинтах, попал в госпитальную палату, где сестрой медицинской служила Лена. Из тысячи узнала бы она его по первому дыханию, по одному лишь его взгляду, своего любимого, и если бы только потребовалось, отдала свою кровь и даже свою жизнь. Но жизнь ее оборвала граната, брошенная ею же самой. Зачем она так поступила. Кто просил ее идти во вражеский тыл почти на верную гибель? И нет теперь в мире больше человека, каждому вздоху которого был бы он всю жизнь верен.

Зоя придвинулась к Вене, участливо прикоснулась к его плечу твердой грудью, стараясь угадать, какие чувства владеют сейчас раненым авиатором. Из сотни парней, одни из которых прыгали по асфальтовым дорожкам на костылях или созерцали буйную субтропическую зелень с колясок, управляемых мускулистыми руками, без помощи ног, если эти руки не были перебиты осколками, из сотни устремленных на нее глаз, то стыдливо-назойливых, то плутовато-веселых, то застенчиво опущенных от припрятанного страстного порыва, она уже давно избрала глаза лишь этого парня, его иногда грустно улыбающиеся губы, его манеру в глубокой задумчивости, позабыв обо всем окружающем, сидеть, устремив взгляд в одну ему лишь известную точку, его добрую, иногда совершенно беззащитную улыбку.

Она избрала, а он ее отверг. Сейчас он сидел к ней спиной, безучастно молчаливый, погруженный в чтение тех самых строк, безраздельным хозяином которых совсем недавно был лишь один, испытывая постоянную радость полновластия, почти деспотически наслаждаясь ею. А теперь эти строки вырвались на простор, как перезимовавший щегол вырывался, бывало, из клетки, чтобы широко видеть неожиданный и прекрасный мир.

Однако чуть позднее пришло к нему и другое ощущение, ощущение страшной неровности и ненужности написанного. Горькая гримаса искорежила его лицо.

— Ты что? — все сильнее и сильнее налегая на плечо грудью, взволнованно дыша, спросила Зоя. — Тебе не нравится?

— Не нравится, — подтвердил он сухо. — Понимаешь, не то, совсем не то. И слова какие-то тусклые, и чувства неглубокие.

— А мне очень даже понравилось, — решительно возразила Зоя. — Мне даже так жалко стало в одном месте твою Клашу, что я поплакала немного. Веня, скажи, — невпопад продолжала она, — ну почему ты такой безразличный? Ты мне слово только скажи, и я пойду за тобой далеко, далеко, куда захочешь. Слово скажешь — и я твоя, лишь бы только навек, на всю жизнь без остатка, чтобы вместе.

Якушев вздрогнул, увидев крупные слезы в ее глазах, от которых тонкими полосочками потянулись по щекам к подбородку, размазывая тушь, тусклые ручейки. «Бог ты мой! — воскликнул он про себя. — Как же я проглядел все это. Думал, пустышка, вертихвостка, дешевая пожива для легкораненых донжуанов, а она совсем-совсем другая». И дрогнула его душа, горько и обидно стало ему за этот устремленный к нему порыв. Он-то думал, что раз подходит к нему эта девчонка и, подмигивая, поет с хохотом пошленькую дешевую песенку: «А вернешься домой, и станцует с тобой гордая любовь моя», так и сама она не наделена способностью хранить в себе настоящее большое чувство. Он протянул к ней руку, ласково погладил по мокрой щеке.

— Кто тебе сказал, Зоя, что ты плохая? — заговорил он горячо. — Ты хорошая, милая девчонка, и я бы тебя, несомненно, полюбил, если бы не Лена.

— А где она? — всхлипнув, прервала Зоя, и Вениамин вдруг запнулся. Запнулся, как конь, увидевший неожиданно на своем пути непреодолимое препятствие.

— Лена погибла, Зоя, — сказал он тихо и прибавил: — В разведке.

— Вот как, — прошептала татарочка и неуверенными шагами стала удаляться от него.

Якушев машинально подсчитывал ее шаги. На тринадцатом медсестра резко свернула в боковую аллейку. А Якушев долго еще стоял на месте и, глядя ей вслед, качал непокрытой головой.

Якушев ошибся, сказав Зое, что Лена погибла. Нет, Лена для него на некоторое время осталась еще живой. В один из дней, когда после ужина он возвратился в свою тесную, хорошо обжитую палату, на койке заворочался сосед и сонным голосом проговорил:

— Там письмо принесли. Я его тебе под подушку сунул, станишник. Если торопишься прочесть, зажигай зараз свет, он не помешает. На меня сон какой-то надвинулся, надо поскорее досмотреть, потому как он в двух сериях. — И с этими словами Данила повернулся на бок и опять по-богатырски захрапел.

«Здорово же ты вторую серию своего сна досматриваешь, земляк, — усмехнувшись, сказал про себя Якушев и не торопясь сунул под подушку руку. — Наверное, из дома, — подумал он. — Мать и отец всегда вместе пишут. Отец начинает, а мать продолжает, где дает практические советы о том, как вести себя на фронте, чтобы постоянно беречь свое здоровье: не пить по возможности сырой воды, в особенности из малоизвестных колодцев, не ходить в тесной обуви, не есть немытых фруктов и огурцов».

Якушев нащупал плотный конверт, медленно его вынул, и вдруг будто обожгло его душу. Красивым, ровным знакомым почерком было написано на нем: «Грузинская ССР, полевая почта 1426, В. А. Якушеву». Можно ли было ему даже в состоянии забытья или самой ощутимой слабости, навеянной неимоверной усталостью, забыть эти четкие прямые «А» и «Т», эти твердые ножки в букве «М», эту строгую перекладину в букве «Н», этот маленький забавный завиток в нижней половине «В». В глазах у него потемнело, и полная бессмысленной надежды мысль резанула сознание: «А может, все было недоразумением, может, она жива и злая, истребляющая человечество сила смерти пощадила ее! Может, произошла всего-навсего ошибка и кто-то все напутал, поручая сержанту сообщить Якушеву эту черную весть?»

О, как не хотел сейчас Веня, чтобы его сосед, этот добрый покладистый казак Данила, проснулся и вопросительным взглядом сопровождал движения его пальцев, разрывающих конверт! И у Якушева отлегло от сердца от того, что, обдав его богатырским храпом и почмокав во сне губами, земляк лишь повернулся на другой бок.

«Милый мой и такой далекий теперь от меня Веня!

Кто-то из философов или поэтов сказал когда-то, что сила человеческой любви измеряется разлукой. Может, и жестокие эти слова, но очень верные и точные. Пока ты, доверчивый и добрый, был рядом, наше счастье казалось мне широкой светлой рекой, до которой было рукой подать. Но злая судьба решила все переиначить и отбросить нас друг от друга на сотни гудящих войной и невзгодами километров. Только ошиблась она в своей слепой зависти к нам. Едва ли она понимает, как трудно потушить огонь, если он зажжен руками двоих — твоими и моими. Как теперь стало грустно перешагивать порог той палаты, где ты лежал и где обрушилось на нас зыбкое фронтовое счастье.

В первое время немножко-немножко этот зияющий провал в моей судьбе восполняли голоса Бакрадзе и Сошникова, но теперь даже их уже нет. Сошникова эвакуировали в Саратов, а Бакрадзе направили долечиваться куда-то в Грузию, и, возможно, он находится поблизости от тебя. Вдруг еще встретитесь там, за хребтом Кавказа, куда не долетают, к счастью нашему, ни „мессершмитты“, ни „юнкерсы“. А нас, грешных, они по-прежнему (пусть девушки из военной цензуры мне простят да не жалуются начальнику госпиталя нашего)…» Далее две строчки были аккуратно вымараны, но или усталость сморила того, кто читал письмо, или доброе чувство к автору в нем пробудилось, но остались слова, все объясняющие, и Якушев их разобрал: «В общем, они нас не забывают. До сих пор не могу равнодушно смотреть на эту толстощекую Любочку. Добрая она, покладистая. Но как вспомню, что разлука наша только через нее получилась, такое зло закипает.

Если бы она, дуреха, не испугалась тогда бомбежки и не ринулась, куда глаза глядят, были бы мы с тобой, любимый, рядом, а возможно, что ты бы уже и летал на задания за линию фронта, а лучше или хуже это было, едва ли кто сказать может. Вот почему решила я больше не сердиться на эту самую Любу. Ведь человек предполагает, а судьба располагает, и трудно угадать, что она с кем вытворит в этом сорок втором году, который столько горя и страданий принес нашим людям, что счесть их невозможно.

Спешу поскорее „закруглиться“, как говорили, бывало, с трибун некоторые ораторы в доброе мирное время. Привезли новую партию раненых, и надо к ним бежать. Бесконечно любящая тебя твоя Лена».

Дальше следовал постскриптум: «Писать буду при каждой возможности. Не сердись, если часто».

На следующий день он получил второе письмо, потом третье, четвертое, пятое. Они были короче, но каждая строка была пронизана нежностью и тоской. Лена намекала на то, что госпиталь их за наступающими войсками ушел на запад, вслед за отодвинувшейся от столицы линией фронта. С этого письма она и стала нет-нет да и намекать: «Эх, как бы поскорей отведать вяземского пряничка. Уж как давно мы не лакомились им с девчатами».

Однажды, когда Веня, чуть сгорбившись от того, что лежа на кровати приходилось далеко тянуться к двадцатисвечовой лампочке, читал, письмо, в палату неожиданно вошел возвратившийся с ужина Денисов.

— Земляк, — весело обратился он, — это тебе, часом, не с родины ли, не из Новочеркасска?

— Да нет, Данила, — рассеянно ответил Веня. — Это от Лены. Ее письмо.

— От Лены! — вскричал сосед. — Значит, она жива. Чего же ты тогда кислый такой, позволю тебя спытать?

Якушев все объяснил, и улыбка мгновенно сбежала с лица соседа.

— Вот оно в чем дело, — проговорил тот участливо. — Знать, крепко любила тебя покойница, если перед гибелью своей героической каждый день по пакету отсылала. Не взыщи, если обидел тебя нелепым своим вопросом.

— Да что ты, — засветился Якушев. — Разве бы я мог обидеться на тебя, зная твое участие в моей судьбе.

— Вот-вот, — пробились в голосе у Данилы покровительственные нотки, — зараз я тебе, как старшой и по летам и по званию, напоминаю: главная твоя сейчас задача выйти из-под удара.

Вене очень понравились эти его слова, и он улыбнулся. А на следующий день пришло последнее письмо Лены, то самое, о котором он был ею уже предупрежден, которое жаждал получить и боялся прочесть в одно и то же время.

В госпитале никому не надо было ходить за почтой. Почтальон Костя, щербатый белобрысый рязанский паренек, сравнительно давно уже выздоровевший, но явно не торопившийся на фронт, и поэтому до того ревностно выполнявший свои обязанности и так всех радовавший своим прилежанием, что проницательный Арчил Самвелович по-житейски мудро рассудил: «Зачем торопиться с отправкой парня на фронт. Все равно на его место надо будет брать другого легкораненого, и потеря в человеко-днях для фронта останется одинаковой. Зачем же осложнять дело, если этот парень любит свою работу и умеет прибаутками своими и шутками радовать раненых. Пускай остается, а там будет видно». И Костя остался.

По-прежнему ежедневно после обеда он раскатывал с тяжелой сумкой за спиной на стареньком велосипеде по аллейкам госпитальной территории, деликатным звонком заранее предупреждая о своем появлении, останавливал у подъездов первого и второго хирургического корпусов свою машину, ловко выпрыгивал из седла, а затем бегал по этажам и раздавал заждавшимся бойцам и командирам газеты и письма. Случалось, что недовольные содержанием кричали:

— Слушай ты, черный вестник. Еще раз такое поганое сообщение доставишь, по лестнице тебя спущу и велосипеду колеса обломаю.

Зато с другой лестничной площадки, с этажа повыше, гремел бас, хозяина которого не было видно:

— Заходи и завтра, титулярный советник, стакан цинандали для тебя придержу. Спасибо, что добрую новость сообщил. Жена в эвакуации отыскалась, дети в школу стали ходить. Комнату в общей квартире на всех дали. Магарыч за мной будет.

В тот вечер, во время так называемого мертвого часа, Костя постучал в дверь, и Якушев ее отворил, всем своим мрачным видом являя картину негостеприимства.

— Чего тебе надо, Костя? Мне письмо сегодня не должно приходить. Дня через три, не раньше, будет оно. Ступай.

— Сначала все-таки забери конверт, а потом уже я ступать буду, но не туда, куда ты захочешь, а куда мне надо, — ершисто отпарировал Костя и с этими словами вручил ему маленький самодельный треугольник. Буквы на треугольнике были написаны все той же рукой, которую столько раз целовал в ночной темноте Якушев. Вероятно, письмо это долго блуждало. Веня торопливо развернул треугольник и, к своему огорчению, увидел всего несколько, вероятно, в большой спешке написанных слов: «Веня, возьми любую газету за… февраля. Там под сводкой Совинформбюро заметка. Твоя Лена». Дата и номер газеты, которую надо было найти, не были указаны. И он понял, что эта, по существу, записочка была отправлена раньше того последнего письма, которое он с таким трепетом ждал.

Вечером Веня забрался в библиотеку и добросовестно перелистал одну за другой несколько подшивок. И наконец в одной из них под сводкой Совинформбюро действительно увидел короткую заметку под неброским, столько раз повторенным за время войны заголовком: «Мужество экипажа». Увидев до боли в сердце знакомую фамилию, он впился глазами в мелкий шрифт.

«Мощные удары по врагу наносят летчики энского авиасоединения. Несмотря на сложные метеорологические условия, экипаж старшего лейтенанта Бакрадзе точно вывел бомбардировщик на железнодорожный узел противника. Станция была забита составами с живой силой и боевой техникой врага. Не ожидавшие появления советского бомбардировщика в столь плохую погоду, фашистские зенитчики не успели сделать ни одного выстрела. Экипаж метко сбросил серию бомб, попавших в самый центр железнодорожных составов, скопившихся на станции. Всю ночь рвались боеприпасы. В огне погибли все эшелоны, готовые к отправке на фронт. Это был тридцатый по счету боевой полет отважного летчика старшего лейтенанта Вано Бакрадзе».

Смешанное чувство радости и огорчения обрушилось на Веню. Радость за товарищей и неотвратимая горечь оттого, что его с ними нет, что до сих пор он расхаживает в больничном халате по дорожкам этого уютного, такого далекого от фронта госпиталя, пишет один за другим свои рассказы, которые, как ему кажется, решительно никому не нужны.

Какие молодцы Бакрадзе и те ребята, что летали с ним на эту цель. Весь вечер Якушев был очень хмурым, а утром следующего дня пришло ее последнее письмо.

Белобрысый Костя еще издали заметил прогуливавшегося у входа в холл хирургического отделения Якушева. Остановив велосипед, он оповестил о своем появлении длинным звонком.

— Эй, послушай! — закричал он. — Не этого ли письма ты вчера дожидался?

— Наверное, — подтвердил Якушев. — Давай-ка его сюда, парень.

— Нет, — осклабился почтальон. — Ты мне сначала спляши «аса». Просто так не получишь. Заслужить должен. Все пляшут у меня. Тем, кто не пляшет, за здорово живешь Костя долгожданное письмо не отдает. Такой у меня закон.

Костя улыбался широкой ухмылкой во весь рот, а у Вениамина ярость закипала в груди, и эту ярость трудно было сдержать. Но в чем же был виноват этот веселый старательный почтальон? Разве он не хотел, чтобы все письма, которые он так аккуратно развозил на своем велосипеде, несли людям только радость и счастье?

— Слушай, Костя, — произнес Якушев, мучительно подбирая слова, стараясь не сорваться и не вспылить. — В этом письме печальное известие. Не могу я плясать, отдай конверт так.

Костя протянул конверт Вене и сострадательно вздохнул:

— Извини, не подумал. Бери.

И когда уже раздался далеко-далеко звонок его велосипеда, Якушев, ощущая горькую сухость во рту, вскрыл конверт. И опять строки, но на этот раз прямые, как пулеметные трассы из хвостовой кабины СБ. Даже линии букв были прямыми и твердыми.

«Мой самый дорогой на земле и самый единственный в любви моей! Иногда мне кажется, что у каждого человека есть в душе проспекты и переулки. Все лучшее: его благородство, отзывчивость, честность, храбрость — это проспекты. А в переулках, чаще всего недостаточно освещенных, он прячет от людей свои слабости: хитрость, малодушие, корысть, не всегда полную откровенность, зависть, недоверчивость. Мой самый главный проспект — это неистребимая любовь к тебе, Веня. Никакими бомбами, снарядами и пулеметными очередями невозможно поколебать это чувство. С ним я встаю, с ним работаю, с ним ложусь на считанные часы на жесткую койку, желая поскорее забыться и увидеть во сне тебя. Но разве можно считать свое существование полноценным, живя одними надеждами на эту любовь, носить санитарные утки, перевязывать пострадавших на войне, бинтовать их раны и стирать их бинты, когда „юнкерсы“ не дают нам перерыва между бомбежками, а детский плач заглушает сирена.

Прости, милый! Кажется, я забылась и, может быть, говорю сейчас лозунгами, но ты постарайся меня понять. То, что я вчера сделала, нельзя назвать завихрением в мозгах пылкой наивной девчонки. Я уже ушла из госпиталя в медсанбат, который базируется в трех километрах от нашей передовой. Здесь гораздо тяжелее и опаснее и каждый человек ценится буквально на вес золота. А вчера наш разведвзвод возвратился из-за линии фронта, выполнив задание, но потеряв одного автоматчика и медсестру.

К нам в медсанбат пришел комиссар и, собрав медперсонал, коротко спросил: „Кто готов ее заменить?“ Комиссару всего сорок три, но он весь седой, со шрамами на лице и припухшими от бессонницы глазами. Мне даже показалось, что руки его подрагивают, когда разминает он папироску.

На чем я остановилась, милый? Так вот. Комиссар задал вопрос, кто готов ее заменить в ближайшем разведпоиске, в котором надо будет захватить для штаба армии контрольного пленного. Наши девочки растерялись от неожиданности подобного предложения. Нет, они не струсили, я далека от подобного предположения. Многие из них уже побывали в боях, под огнем перевязывали раненых, выносили их с поля боя. Но никто из них не пересекал линию фронта, не углублялся во вражеский тыл, не перешагивал первую линию траншей.

И так случилось, что в эту минуту короткого замешательства я первой подала свой голос. Потом, как это бывает часто на собраниях, другие закричали: „И я, и я, и я“. Но комиссар ударил по коленке жилистой ладонью и коротко заключил: „Хватит. Пойдет Медведева“.

Не ругай меня сильно, Веня, но по-иному я поступить не могла. Не захотела, чтобы совесть потом всю жизнь мучила, чтобы наши дети спрашивали: „Мама, как ты воевала?“, а мне нечего было ответить.

И вот я на заре ухожу во вражеский тыл. Ребята все как один добрые, уважительные, а командир раз пятнадцать уже ходил на такие задания, район знает хорошо, так что вяземского пряника мы отведаем…» В этом месте слово «вяземского» было перечеркнуто, и вероятно, самой Леной, но Якушев, повернув письмо на свет, хорошо разобрал его. И теперь, наконец-таки, понял, почему она уже несколько раз достаточно осторожно упоминала в письмах этот самый «вяземский пряник». Именно туда, под старый русский город Вязьму, пролегал маршрут их группы.

Лена ушла, и вот ее нет. Только со слов местных жителей и немца, взятого позднее в плен, стало потом известно о ее последних минутах. «Милая, нежная Лена! Вот и ушла она в мои бесконечные воспоминания, чистая, никем не опороченная».

Она всегда была ясной и предельно откровенной в отношениях с людьми. Якушев вспомнил, как в Нахабино, в том госпитале, где они обрели свое короткое зыбкое счастье, прибежала она как-то к нему под утро и, растолкав, восторженно прошептала:

— Слушай, у нас, кажется, будет маленький. Ты кого предпочел бы? Мальчика или девочку? Я тебе кого хочешь рожу.

— Мне все равно, — сонно пробормотал он. — Кого родишь, того и будем любить. — Но тотчас же, окончательно проснувшись, горячо зашептал ей в ухо: — Самое главное это ты и твоя любовь. Я не знаю, что бы сделал, если бы ты не встретилась.

— Нашел бы другую, — колко подсказала она.

Веня, разъярившись, сложил дулю и поднес к ее холодному носу:

— А вот это видала?

И они долго фыркали от с трудом сдерживаемого смеха, понимая, что Сошников и Бакрадзе могут уже не спать в этот предутренний час.

Погасив воспоминания, Якушев медленно дочитал последнюю фразу. «Я верю в тебя, но, если не возвращусь с задания, обещай, что будешь помнить всю жизнь. А жениться тогда можешь на ком захочешь. Я не такая жестокая идеалистка, чтобы требовать от тебя вечной преданности».

Возвратившись в палату, Веня несколько минут сидел молча, крепко стиснув белый самодельный конверт, будто ощущая теплоту пальцев, писавших эти строки перед уходом на первое боевое задание, с которого судьба для нее не заготовила обратного пути.

— Вот и все, земляк, — горьким тихим голосом сказал он Денисову, — вот и финита ля комедиа, как любит выражаться мой отец — Александр Сергеевич.

— Какая еще финита? — задумчиво спросил Данила.

— А это по-гречески так не то «конец», не то «точка» называется, — рассеянно ответил Якушев и бережно спрятал конверт.

Так уж заведено на всем земном шаре, что закат сменяется рассветом, а рассвет — закатом и время неумолимо отсчитывает свои часы, дни, недели и месяцы для кого к радости, для кого к бедам и печалям. В маленькой палате жизнь проходила своим чередом. Перевязки сменялись перевязками, сутки сутками. У Якушева сняли с ноги последний бинт, и, аккуратно водя пальцем по бледно-розовой поверхности шрама, хирург Максим Максимович скупо сказал:

— Поздравляю, сержант. Ногу мы тебе спасли, месяцев пять-шесть — и можно на фронт будет отправляться. Следы на теле, разумеется, останутся, но какие же шрамы не украшают воина.

Веня было заулыбался, но продолговатое темноглазое лицо хирурга вдруг стало холодным и жестким:

— А ты чего, собственно говоря, развеселился? Свадьбу праздновать, что ли, собрался? У Гитлера на таких, как ты, свинца заготовлено эвон сколько. Недаром Германия одно из первых мест в Европе занимала по выплавке стали. Мой сын Павлик этому не верил и в свои двадцать два в танковой атаке сгорел. Позавчера похоронку получил. — Хирург вдруг обхватил свое лицо ладонями и погрузился в долгое молчание. — Я-то выдержу, — продолжал он после длительной паузы, — а вот жене-то как. За одну бессонную ночь на полвека состарилась.

Якушеву стало неловко. Он всегда терялся почему-то, когда кто-то другой в порыве откровения рассказывал о своих страданиях. Утешительные слова застревали в горле, и казалось Вене, что, произнеси любое из них, все равно оно будет звучать фальшиво и никого им не проймешь. Нет, он не умел утешать, хотя всегда вместе с говорившим остро и беспокойно переживал его беду. Но все это происходило внутри, а внешним своим обликом он производил впечатление холодного, равнодушного человека.

Хирург Максим Максимович по виду был раза в два старше Вени, если, по рассказам, еще мальчишкой где-то на Тамбовщине в отряде чоновцев гонялся за антоновскими бандитами. Отняв от лица ладони, жесткие и сильные, которые, наверное, лишь у хирургов бывают, сухо сказал:

— Вот ты рассказ напечатал в газете о том, как обожженный летчик попадает в госпиталь с поврежденными глазами, а медсестрой в палате его любимая девушка, которую, он сначала не узнает. А потом все становится на свое место: они счастливы и бросаются друг другу в объятия. Эх, если бы всегда бывало в жизни, как у тебя! Не конец, а прямо-таки малиновый сироп на все сто процентов. В действительности так почти никогда не бывает, Веня. Она вся в колючках, наша действительность.

— Я больше никогда не буду писать, — заливаясь тугой кирпичной краской, так, что она даже на его лбу пробилась, отрешенно промолвил Якушев.

Хирург, безразлично смотревший на него, вдруг сказал с раздражением в голосе:

— Ну и дураком будешь. Это ведь верно, что концовка у тебя, как сахарином присыпанная. Но ты понаблюдай, с каким интересом бойцы и командиры рассказ твой читают. В нашем хирургическом корпусе единственный экземпляр газеты, который мы получаем, все палаты обошел. Затертый весь. А знаешь почему? Думаешь, ты классик? Ребята на фронте по женской верности и ласке истосковались. Это все им по ночам снится. А ты своим рассказом, можно сказать, лучшие чувства их разбудил. Гордись. Пиши и дальше, сверчок, а умение еще придет. Ну, иди.

— Спасибо, Максим Максимович, — кивнул ему Веня и покинул хирургический кабинет, Он хорошо знал, что только в редких случаях употребляет в общении с ранеными старый хирург это слово «сверчок».

Пока его земляк проходил у Максима Максимовича сложные хирургические процедуры на тот предмет, чтобы ускорить окончательное выздоровление, Данила Денисов не терял времени зря. Он сходил в баню с прекрасной подогретой серной водой и от всей души помылся под освежающим душем, вода из которого малость отдавала тухлым яйцом, а потом, памятуя придуманную старыми русскими солдатами в дополнение ко всем уставным параграфам поговорку: «После бани хоть штык заложи, а выпей», медленным, но упрямым шагом направился на базарчик, который славился тем, что там всегда — хоть утром, хоть вечером — грузины, как местные, так и те, что в хевсурских шапочках спускались с гор, дружно торговали знаменитой виноградной водкой, кратко именовавшейся на грузинском языке чачей. Слово это прочно вошло в лексикон всех выздоравливающих воинов. Это именно про нее раненые сложили впоследствии хлесткую присказку: «При каждой неудаче пей побольше чачи, иначе вам удачи не видать».

Однако сказать, что шел на базарчик Данила в радужном настроении, было бы немалой ошибкой. Продвигался он к этой заветной цели все два километра в глубоком раздумье, время от времени сопровождая его тяжкими вздохами.

Дело в том, что в ту суровую пору стакан чачи с хлипкой закуской в виде кусочка белого тушинского сыра стоил сорок рублей, а у него в наличии была одна только красненькая тридцатирублевка, и это до самой выдачи денежного содержания, до которой было отнюдь не рукой подать, а почти неделя.

И все-таки, как и всякий истинный солдат, он остался тверд духом, решив, что им на двоих с Якушевым вполне хватит одного стакана. Лично он честно прямо здесь же, на базаре, выпьет свою законную половину, а вторую в полной неприкосновенности доставит своему земляку. Ну, а ежели Веня предложит и из своей половины отхлебнуть маненько, то и это с великим удовольствием сделает Данила.

Базарчик на этот раз оказался отменным. Торговцы наперебой предлагали и знаменитую хванчкару, и кахетинское, и прославленное кинзмареули, но эти дорогие великолепные вина не могли найти в его лице своего поклонника. Данила был однолюб и крепчайшей чаче их не предпочитал.

Оглядывая длинные деревянные столы, на которых умещались нехитрые в этот военный год предметы продажи, он заранее высматривал высокого седого дедушку Отари, который мог бы теперь служить не только экспонатом долголетия, но и худобы, а найдя, широким, размашистым шагом двинулся на него словно в атаку.

— Гаумарджоба, дедушка Отари! — крикнул он еще издали.

— Гагимарджое, сынок, — тотчас же откликнулся и старик.

— А я опять с визитом, — как можно бодрее возвестил Данила. — Чача нынче у тебя крепкая?

— Как и всегда, сынок.

— А вот, говорят, — прищурился Данила, — что у Вахтанга она крепче, — и посмотрел в сторону стоявшего на другом конце прилавка рябоватого плечистого парня с хитроватым прищуром глаз.

Старик Отари при этих словах с достоинством пожал плечами:

— Мало ли что говорят, сынок. Про Вахтанга, например, говорят, будто он в ней трое суток своего утонувшего в море тестя держал, уверяя всех, что от утопленника она крепче станет.

— Язык у тебя без костей, — вскричал сосед и замахал кулаками, отчего весь базар дружно захохотал.

— Вот иди у него и покупай себе чачу, — прибавил Отари.

— Тьфу! — выругался и сплюнул при этом Данила. — Ну и шуточки у тебя, дед.

Все-таки он взял у старого Отари стакан чачи, половину выпил, а вторую бережно понес домой, решив угостить Веню.

— Почему не взял всю бутылку? — крикнул вдогонку Дед.

— Денег не хватает, дорогой батоне Отари.

— А ты пойди в штаб, попроси денег и приходи снова, — засмеялся старый грузин. — А то плохое дело получается, сынок. У тебя денег нет, у меня денег нет. И все из-за этого проклятого Гитлера, чтобы он провалился сквозь землю.

— Зачем же? Так не надо. Мы его лучше над землей повесим для всеобщего обозрения, — в тон ему продолжал донской казак, и дедушка Отари постепенно сдавался.

— Правильно говоришь, батоне. Ай, что делает эта проклятая война, ай, что делает. — Его узенькие острые глаза начинали все добрее и добрее смотреть на покупателя из-под густых, тяжелых, как две папахи, бровей. — Ну что такому богатырю, как ты, полстакана? Все равно как слону дробинка, о чем солдаты ваши правильно говорят. Все-таки я тебе за бесплатно еще сто граммов налью. Выпей за нашу дружбу, геноцвале.

— А как же бабка? — хитровато заулыбался Данила. — Вдруг обнаружит недостачу.

— А бог с ней, — махнул рукой Отари, — подслеповатая стала, недосмотрит, да и что она, волосы, что ли, на себе станет рвать, если узнает, что два богатыря — один русский, другой грузинский, турка в молодости бивший, — возьмут да и выпьют по-братски.

И белая, как слеза, чача падала в стаканы из горлышка бутылки, предназначенной для продажи.

— Твое здоровье, дедушка Отари, — весело провозглашал Данила. — Живи сто лет после того, как мы Гитлера повесим.

— С удовольствием, сынок, — восклицал старый Отари.

А потом они вместе затянули на два голоса грузинскую песню и допели ее до конца, после чего Денисов подчеркнуто твердой походкой зашагал по направлению к госпиталю.

Растолкав улегшегося было отдохнуть Якушева, Данила указал ему на небольшую бутылочку со светлой жидкостью, поставленную на скатерть, и, весело скосив глаза, ухмыльнулся:

— Это я о тебе позаботился. Я же не из тех казаков, которые Стеньку Разина предали. Глотай, дружище.

— Не-е, — неуверенно возразил было Веня. Ему страшно не хотелось глотать в жару эту водку, которая даже горит синим пламенем, стоит ее только поджечь. — Не… — повторил он. — Только вдвоем.

Хитрый Данила лишь ожидал этих слов. Скроив постную физиономию, он с деланной грустью обобщил:

— Ну, вот. Ты всегда так, земляк. Все отнекиваешься да отнекиваешься. А мне все пей да пей. Ну что же, я ее откажусь. Но только всего полета граммов, не больше, друг мой новочеркасский. Будь здоров и не кашляй, как говорили раньше на вашей Аксайской.

Но Веня, не сразу осиливший свою долю, действительно поперхнулся от чачи, которая жгла гортань, и надолго закашлялся. Глаза его наполнились слезами.

— Ну вот, — осуждающе покачал головой Данила. — А ить казак донской по родителям. Разве так подобает казаку донскому пить чачу?

— Да у меня же не в то горло пошло, — виновато обмолвился Якушев под осуждающим взглядом соседа.

А потом они снова завалились на свои кровати. Оголившись по пояс, Данила сходил в умывальную комнату и возвратился оттуда, растирая на ходу голую волосатую грудь. Не успел он накрыться солдатским одеялом, как тут же оглушительно захрапел. Его мускулистые длинные руки с огромными сжатыми кулаками едва не касались бледно-зеленой дорожки, разделяющей их кровати.

Веня всегда любовался своим соседом в такие минуты, его по-детски припухлыми губами, сладко причмокивающими во сне, упрямым хохолком на макушке и в особенности тяжелыми кулаками свешенных во сне почти до самого пола рук. И Веня представил себе, как ударом одного из них он до полусмерти оглушил немецкого мотоциклиста, прежде чем на его же БМВ примчался с ценными документами в расположение своей части. Потом и Якушев задремал. Сон, сковавший его, был каким-то нервным и не очень крепким. В нем переплетались самые несуразные события. То он от кого-то бежал, то видел из кабины СБ атакующий его «мессершмитт» и злорадно усмехающегося фашистского пилота, который с пеной на тонких губах кричал: «Слышь, ты, руссише швайн, сейчас я тебя зажгу и ты никого не увидишь».

Он застонал и открыл глаза, потому что его действительно кто-то немилосердно тряс за плечо. Басовитый голос Данилы проник в сознание:

— Слышь, браток, да открой же ты в конце концов глаза. Зараз сообщение о боевых действиях на нашем фронте повторяют. Вслушайся, а то, может, я после той чачи, к нашему обоюдному счастью, все перепутал, может, все не так… — встревоженно закончил он.

Веня очнулся и потер виски. Диктор, к суровому, а временами наполненному горем и страданием голосу которого давно уже привык весь фронтовой люд, медленно цедил слова.

— Южнее Миллерово наши войска вели тяжелые оборонительные сражения с численно превосходящими силами противника. После упорных боев, в которых враг понес тяжелые потери, наши войска оставили город Новочеркасск.

Шел 1942 год. Над далеким от линии фронта маленьким грузинским городком и госпиталем, где не было затемнения, где излечивались сотни раненых бойцов и командиров, светило солнце и голубело над горными вершинами небо, в которое редко-редко залетали теперь фашистские самолеты.

Часть вторая

«Черные гости»

Это давно уже стало традицией в доме Якушевых. Какими бы изменчивыми ни были житейские события, так же как и донская погода, а в одно из первых воскресений июня у Александра Сергеевича Якушева собирались «старики» — его коллеги по техникуму, самые близкие друзья и сослуживцы, с которыми вот уже почти двадцать лет он был неразрывно связан. В большинстве своем это были ровесники, до случалось так, что в общий хор пожилых людей врывались и молодые голоса, потому что без особого на то предупреждения в этот день заходили в дом на углу Аксайской и Барочной поздравить хозяина с днем рождения и некоторые молодые, преуспевающие в математике и геодезии ученики и даже соседи по улице.

Раскрасневшаяся и помолодевшая Надежда Яковлевна суматошно носилась из кухни в скромно обставленный зал, расставляя на белой с махорчиками скатерти обильное угощение, в то время как их сыновья Гришатка и Веня открывали в коридоре бутылки с вином, лимонадом и минеральной водой, не без того, чтобы не прислушиваться к взрывам смеха и веселым голосам взрослых, доносившимся из зала.

Так происходило всегда, и даже в этом, лихом от беды, сорок втором году традиция не была нарушена. Однако военное время внесло свои суровые коррективы. Сыновей Вени и Гриши не было давно уже в доме, любимые ученики, как правило старшекурсники, тоже сменили скромные студенческие костюмчики на всех выравнявшую и подтянувшую военную форму, а заодно и адрес студенческого общежития на номер соответствующей полевой почты, но всему наперекор Александр Сергеевич и Надежда Яковлевна решили отметить семейную дату, и все было, как прежде, только стол не ломился от щедрых донских яств. Не теснились на нем расписные блюда и тарелки с закусками, не стояла в затейливых вазочках азовская паюсная икра, не возвышались величественно над тарелками серебряные головки бутылок с цимлянским и донским игристым, отсутствовало большое фамильное блюдо с дымящейся индейкой, зажаренной с хрустящими корочками по всем правилам кулинарного искусства, не снимались с видавшей виды и много на своем веку послужившей сковороды горячие блины из знаменитой на Дону муки крупчатки. Вместо всего этого Якушевы угощали гостей обыкновенными котлетами с макаронами, яичницей и ливерной колбасой.

И все-таки, несмотря на карточки и опустевшие полки продовольственных магазинов, удалось Надежде Яковлевне добыть два десятка раков и даже изготовить свой традиционный торт «наполеон», который был встречен гостями дружными аплодисментами. А их, гостей-то, было сначала всего четверо. Виктор Павлович Рудов, заметно поседевший, но с неизменным ежиком волос, как у нашумевшего авантюриста Керенского, так и доживший холостяком до своих семидесяти лет, но по-прежнему бравый и подтянутый, сохранивший осанку заправского кавалера-сердцееда; преподаватель математики Николай Ильич Башлыков, маленький старичок, не без труда выговаривающий букву «р», с землистым цветом лица, залысинами и подбородком, на котором вальяжно разместилась крупная бородавка; преподаватель начертательной геометрии Иван Иванович Мигалко, сильно картавящий латыш, смахивающий быстрыми движениями и прищуром глаз на часового мастера, старающегося определить причину поломки отданного ему в починку механизма; да опирающийся на отделанную под ореховое дерево палку Степан Бенедиктович Залесский, поляк по происхождению, человек с блеклыми зеленоватыми глазами, любивший распространяться о своих не всегда существующих болезнях и аристократических предках.

Пока они, покуривая, толклись в коридоре, в доме появился малость припоздавший сосед Александра Сергеевича, горбоносый врач Александр Григорьевич Водорезов. Среди пожилых, увядающих стариков педагогов он отличался высоким ростом и такой крепкой костистой фигурой, какой любой из них мог только позавидовать. Сграбастав в охапку гладко выбритого, облаченного, несмотря на жару, в темно-синий фрак из дорогого старомодного сукна именинника, доктор сжал его в своих могучих объятиях и трижды расцеловал, патетически воскликнув при этом:

— Держись, голуба моя, дай теперь и мне до твоих астматических ребрышек добраться.

— Осторожнее, Александр Григорьевич, — взмолился было хозяин дома, но тот трубно возразил:

— Ерунда, дорогой, выдержат твои косточки! Глядишь, и астму твою из них вытрясу.

Водорезов запустил в глубокий карман своих летних парусиновых брюк огромную руку и, вытаскивая ее назад, громогласно воскликнул:

— Ты ведь прекрасно знаешь, Саша, что дядя доктор на чужие именины без подарков не ходит. На-ка, получай, — и с этими словами извлек из глубокой штанины черный маленький бюст.

Вся Аксайская знала, что «строгий доктор», так именовали тут Водорезова, в свободное от работы время долбит из камня небольшие фигурки и часто их раздаривает своим знакомым. На этот раз очередь дошла и до Александра Сергеевича. Он обрадованно взял в руки бюстик, стал рассматривать сам себя.

— Действительно похож, — пробормотал он польщенно.

— Да чего там «действительно»! — вскричал Рудов. — Ты вглядись получше. Смотри, как точно схвачены твои черты. Лоб мыслителя, глаза, прикрытые незаменимыми очками, твои, извини меня, не совсем гвардейские, а малость покатые плечи, причем одно, как и в жизни, выше другого.

— Чудесно, чудесно! — картавя, воскликнул Мигалко, а Николай Ильич Башлыков неопределенно произнес:

— Да-а.

— Вам бюст не понравился? — круто обернулся к нему Водорезов.

— Да нет, — вступил неожиданно в разговор Залесский, — оно, конечно, недурственно, но Клодт ваял лучше, ха-ха.

— Так вы и идите к своему Клодту, — вспыхнул неожиданно Водорезов, метнув на обидчика свирепый взгляд, — а скромного провинциального лекаря оставьте в покое.

Александра Сергеевича покоробила эта неожиданная вспышка, и он решительно положил руку на плечо доктора.

— Ну что вы, что вы, милейший сосед, — сказал он примирительно. — Ваш подарок великолепен. Я его на самое видное место на комоде поставлю. Да, Наденька?

— Разумеется, Саша, — откликнулась хлопотавшая у стола Надежда Яковлевна. — Спасибо вам, Александр Григорьевич. До чего же вы точно схватили все черточки Сашиного лица. Мы и не ожидали такого сюрприза.

Лысоватый Залесский смущенно покашлял. У него была укоренившаяся привычка покашливать в тех случаях, когда возникала неловкость, порожденная среди присутствующих его язвительностью.

— Вы уж не обессудьте, — пробормотал он, — какой из меня ценитель искусства, так, дилетант, не больше.

Хозяин дома примирительно посоветовал:

— Ты его действительно прости, любезный Александр Григорьевич. Прости по пословице: «Юпитер, ты сердишься, значит, не прав».

— Еще неизвестно, кто из нас Юпитер, а кто презренный раб, — пробормотал доктор. — Впрочем, я тоже извиняюсь за то, что принял это сравнение всерьез.

Мигалко обнажил в ухмылке желтые крупные зубы, делавшие его похожим то ли на китайца, то ли на японца:

— Прости его, пожалуйста, любезный Александр Григорьевич. Кто из нас, живущих в этом подлунном мире, не ошибается. И притом не забывай, что критику и самокритику надо любить.

Крутоплечий доктор гулко расхохотался.

— Критику и самокритику? — переспросил он. — Хотел бы я увидеть того дурака, который бы ее на самом деле любил. А?

Повеселевшие гости стали занимать стулья за раздвинутым столом. Звякнули ножи и вилки, чья-то рука потянулась к блюду с хлебом, а другая к солонке. Близоруко щурясь, Александр Сергеевич стал наполнять бокалы вином, а тем из стариков, кто еще не окончательно сдал перед крепкими напитками, наливал коньяк и ликер «шартрез» из маленького фарфорового графинчика, в каких в ту пору выпускался он на знаменитом Новочеркасском ликеро-водочном заводе. Такие графинчики изготавливались в виде жирафов, пингвинов, медведей.

Никогда на Дону не пили в таком количестве густых ароматных ликеров, как в предвоенные годы и в самые суровые дни сорок первого, не пощадившего привольные донские степи.

— Александр Сергеевич, да вы сотворили чудо, — шепелявил Иван Иванович Мигалко. — Признайтесь, какой чародей вам помог. Ведь сейчас таких ликеров из-под земли не добыть. Какой кудесник посодействовал в их приобретении?

Водорезов насмешливо покачал головой:

— Не будем уточнять кто этот кудесник. Важно, что он занимает пост главного технолога нашего ликеро-водочного завода. Порадуемся тому, что непьющий Саша, астматик, демонстрирует нам столь тонкий вкус в оценке винного производства своего родного города. Браво, браво! Однако не настала ли та торжественная минута, когда надо произнести первый тост за нашего достойного именинника.

Иван Иванович Мигалко, торопливо намазывавший маргарин на тонкий ломтик пайкового хлеба, застыл с протянутой рукой. Чуть припудренная по торжественному случаю Надежда Яковлевна опустилась на стул, бдительно оглядывая зорким хозяйским оком стол, замерли все остальные гости.

— Так вот, друзья! — зычно воскликнул Рудов. — Настало время подвести черту под слагаемыми и поговорить о той сумме, которую принес нашему дорогому Александру Сергеевичу прожитый год.

Но поговорить об этой сумме ему так и не пришлось. Чей-то кулак загрохотал в парадную дверь, и Якушев, разводя руками, сказав: «Ничего не поделаешь, сегодня у нас парадное для всех открыто», поспешил в коридор. Гости озадаченно переглянулись.

— О, путник! — воскликнул ему вслед Рудов, имея в виду неожиданного визитера. — Какую песню испортил!

— Ничего, — пробубнил старик Башлыков, — будем полагать, что ликер от того, что мы подождем неожиданного гостя, свою крепость не утратит. Тем более разлив ликера по рюмочкам всего лишь репетиция. Сейчас Александр Сергеевич возвратится, и состоится сама премьера. Однако чего это он там замешкался?

— Может, ему горвоенком повестку в действующую армию прислал? — под общий смех пошутил Залесский. — Ведь без такого богатыря, как наш астматик Александр Сергеевич, Гитлера на разгромить.

Все расхохотались, но тотчас же смолкли, потому что из коридора донесся оглушительный голос самого Александра Сергеевича:

— Мишенька! Долгожданный вы мой! Да откуда и какими ветрами вас в родные края задуло? Да ведь это же для меня такой подарок судьбы! Да проходите же, проходите.

Гости притихли, устремив выжидающие взгляды в коридор, откуда продолжали доноситься громкие радостные восклицания и похлопывания друг друга по плечам.

Быстрыми шагами хозяин возвратился в зал, ведя за собой смущенного гостя, и помолодевшим голосом воскликнул:

— Какой подарок судьбы! Видно, я самый счастливый именинник. Коллеги, Наденька. Вы так и не угадали, кого я веду за собой? Это же Миша Зубков, тот самый шахтер, которого мы выпустили из техникума почти десять лет назад.

Крепко сложенный человек в военной гимнастерке шагнул вперед. На смуглом лице в одних только глазах промелькнула улыбка. Опешив от неожиданности, он переводил взгляд с одного гостя на другого.

— Поразительно! — воскликнул он, широко улыбаясь. — Иван Иванович, Николай Ильич, Виктор Павлович, Александр Григорьевич. Вот уж поистине с полным основанием можно воскликнуть: «Ба, знакомые все лица!» Хоть бери зачетку и к каждому подходи экзаменоваться. У вас здесь такое пиршество, что и не подумаешь, что немцы приближаются к нашему Новочеркасску. Это по какому же поводу? Надеюсь, не в честь танкистов Манштейна, которые уже где-то в районе Миллерово?

Александр Сергеевич и его гости переглянулись и словно по команде вздохнули, почувствовав некоторую строгость в голосе пришедшего.

— Ошибаетесь, — сухо возразил Рудов. — Мы день рождения нашего Александра Сергеевича собрались отпраздновать.

Со смуглого обветренного лица Зубкова словно порыв ветра смел суровость. Оно мгновенно подобрело и помолодело в улыбке.

— Ах вот оно что! Так ведь это же здорово, что вы празднуете. Кругом бои, опасность вторжения фашистов, а вы, несмотря ни на что, решили отметить день рождения нашего милого Александра Сергеевича. Значит, и теперь хозяевами себя чувствуете? Значит, не иссякла у вас вера в победу?

Александр Сергеевич опустил большую лысую голову, тихо произнес:

— А как же иначе, Миша? Ведь если потерять в нее веру, тогда и жизнь станет ненужной.

— Это верно, дорогой учитель, — потеплел Зубков. — Однако я прервал чей-то тост?

— Некоторым образом да, — улыбнулся Рудов. — Так вот, дорогой Александр Сергеевич. После небольшой преамбулы разрешите поднять за вас бокал этой замечательной влаги, за наш родной Дон, побывав на котором, даже сам великий Пушкин написал вещие слова:

Блеща среди полей широких,

Вот он льется!..

Здравствуй, Дон!

От сынов своих далеких

Я привез тебе поклон.

Пусть этот сок всегда поддерживает в тебе бодрость и оптимизм, пусть заставляет бунтовать кровь и сопротивляться даже такой лихой болезни, как астма. Ведь для тебя борьба с астмой — это тоже своего рода отечественная война. Не так ли? Виват, дорогие коллеги!

Сдержанно и даже несколько грустно зазвенели бокалы из саксонского хрусталя, которые лишь в самых торжественных случаях ставила на стол Надежда Яковлевна.

Потом наступила та самая пауза, что всегда наступает в компании русских людей, когда после сказанных добрых слов раздается лишь звяканье ножей и вилок, хруст соленых огурцов да отрывистые восклицания, вроде таких: «Ах, до чего же вам удался маринад», «Ах, подайте мне горчицу», «Заливной сазанчик, каков заливной сазанчик!».

После третьего тоста гости заметно оживились, но это было печальное оживление, без улыбок и смеха, сдержанное оживление людей, подавленных общим горем. Поглядывая на Зубкова, Александр Сергеевич ласково промолвил:

— А ты начал седеть, Мишенька… Вот, брат, время какое пришло.

Залесский, сидевший напротив хозяина, попросил:

— Александр Сергеевич, включите, пожалуйста, репродуктор, скоро сводку будут передавать.

Гости одобрительно зашумели.

— Не надо, — вдруг как-то резко и угрюмо прервал их Зубков. — Не надо, я вам и так скажу.

— Ты только оттуда, Мишенька? — спросил Александр Сергеевич.

Гость кивнул головой, и в волосах блеснули нити седины.

— Войска Манштейна вот-вот дойдут до Каменска, а то и до Глубокой. Мы удерживаем подступы к шахтам и Новочеркасску из последних сил. Если бы не «катюши»…

— Какие такие «катюши»? — встрепенулся Залесский. Зубков запнулся, поймав себя на том, что сказал лишнее, но было уже поздно.

— А что это за «катюши», расскажите, — плохо выговаривая букву «р», полюбопытствовал дотошный Иван Иванович Мигалко и выжидательно наклонил вперед свою лысеющую голову с остатками когда-то пышных волос, но уже совершенно заиндевелых. Растерявшийся было Зубков улыбнулся. Под жесткой скобкой усов блеснули крепкие зубы:

— А это труба такая, дорогой Иван Иванович, из которой можно стрелять.

— Труба? — прищурился преподаватель начертательной геометрии. — Ну, вы и хитрец, Миша. Где ж это видано, чтобы из трубы можно было палить по врагу. До этого даже и барон Мюнхгаузен не доходил в своих приключениях.

— Что поделать, если большевики ушли дальше барона Мюнхгаузена в этом случае, превратив фантастику в реальность.

Зубков развел руками, и всем бросилось в глаза, что на левой у него лишь половина мизинца. Александр Григорьевич Водорезов знающе пояснил:

— Это у него отметка эпохи, полученная в первом бою с махновцами, в котором он мальчишкой участвовал.

— Откуда знаете? — недоверчиво скосил на доктора глава Залесский.

— Я же врач, — вздохнул тот, — все обязан знать о своих пациентах, тем более о таких мне дорогих, как Миша Зубков. Я надеюсь, Миша, что на склоне лет вы мне позволите быть несколько фамильярным?

— Разумеется, — блеснул доброй улыбкой Зубков.

— Не уклоняйтесь, Миша, — напомнил Александр Сергеевич, — мы же не завершили разговора о трубе, из которой наши стреляют по врагам.

— Ах, о трубе, — развел руками Зубков, гася усмешку в темных глазах. — Ну, что я могу сказать. Немцы часто пишут о том, что разбили Красную Армию, оставили ее без минометов и боеприпасов. Вот мы и научились не от хорошей жизни стрелять даже из трубы.

— И хорошо получается? — весело спросил Рудов, догадавшийся, что речь идет о каком-то новом оружии.

Зубков задержал на нем по-цыгански косящие глаза:

— А это вы уж у них поинтересуйтесь, почтеннейший Виктор Павлович. А впрочем, зачем это мы все о войне да о войне. Давайте от нее отвлечемся и снова поднимем бокалы и сдвинем их разом за гордость нашего техникума — нашего доброго Александра Сергеевича, который становится ужасно косноязычным, если ему необходимо говорить о самом себе. Никогда не забуду голодную весну тридцать третьего. Вывел он нас как-то в степь на мензуальную съемку. Солнышко светит, роса на кустиках полыни поблескивает, а у нас от голода кишка кишке кукиш показывает, рожи пухлые, еле на ногах стоим, ходим и качаемся. И находились среди нас двое студентов, которым голод был особенно невмоготу. Митя Зверьков и Аннушка Тимофеева. Александр Сергеевич их о чем-то спрашивает, а те даже вопроса не понимают, не то что ответить на него.

И вдруг он к ним подошел и вытащил из кармана свою дневную хлебную пайку, завернутую в серую салфетку. Как сейчас помню, на ней еще орнаменты какие-то красными нитками вышитые были.

Разломил он пайку пополам и протянул парню и дивчине по кусочку. «Нате, ешьте». «А вы?» — возразил было Зверьков, но Александр Сергеевич, ой, так строго посмотрел тогда на него. «Старших перебивать не положено, юноша. Говорю, — значит, берите». А затем очки снял, и мы поняли, что он ничего не видит, потому что глаза в слезах. Подбежали, а он этак строго: «Беритесь за дело, начинайте съемку, нечего учебное время растранжиривать», — и отвернулся.

Якушев флегматично покачал головой:

— Да, Мишенька, что-то похожее как будто бы было, только ты приукрасил немного.

— Зато как мы потом после этого голода подниматься стали, — вдруг заговорил Рудов, приглаживая жесткий ежик волос, единственную прическу, которую он всегда обожал. — Тридцать четвертый, тридцать пятый, тридцать шестой. Опять Дон наш привольный богатырскую грудь расправил, и, если бы не Гитлер проклятый со своим войском, как бы мы сейчас жили. Эх, да что там! Все равно неистребима Россия. Давайте выпьем за будущее — и наше, и наших потомков.

И опять зазвенели ножи и вилки, и опять даже в этом застольном звоне, так всегда ободряющем гостей, не было никакой веселости. Старики и Зубков закусывали молча и крякали после выпитых рюмок тоже молча и лишь откровенно оживились в ту минуту, когда Надежда Яковлевна внесла нелегкой изобретательностью давшийся ей в эту лихую годину именинный торт.

— Какой сюрприз! — воскликнул Залесский. — Фашисты прут на Новочеркасск, а мы так пируем. Это поистине пир во время чумы.

Зубков неодобрительно сдвинул брови:

— Оно, конечно, так, Степан Бенедиктович. Можно сказать, и пир в разгаре, и чума на пороге фашистская, по давайте верить в силушку нашу народную.

— Лозунги, товарищ, — холодно заметил Залесский. — На одних лозунгах далеко не уедешь.

Он не успел договорить. Над притаившимся от невеселого ожидания Новочеркасском вдруг разноголосо завыли сирены воздушной тревоги, нестройно забухали зенитки. У Ивана Ивановича Мигалко нервным тиком пошло лицо. Башлыков, заметивший это, сдержанно ухмыльнулся. В его бесстрастных старческих глазах застыло ироническое выражение. «Черт с ними, с этими фашистами, — подумал он. — Все-таки я сын станичного атамана. Меня они не тронут». Рудов, у которого от невыносимого ожидания щеки стали покрываться мелкими капельками пота, одеревеневшими пальцами прикоснулся к горлу с таким видом, будто ему стало душно. И только Зубков сказал с усмешкой, надежно спрятанной в ледяном голосе:

— Успокойтесь, дорогие товарищи педагоги, это, кажется, не наши бомбы просвистели.

Смолк надрывный, душераздирающий рев, и секундами спустя один за другим разорвали городскую тишину мощные взрывы. На мгновение всем показалось, будто ходуном заходила под домом земля, а потом стало тихо и лишь вибрирующий, удаляющийся на север гул чужих авиационных моторов еще оставался в воздухе на какое-то время. Зубков подошел к окну, выходившему во двор, деловито осмотрел часть предвечернего неба.

— Успокойтесь, дорогие мои наставники, фашистским асам не о чем будет докладывать сегодня своему Герингу. Бомбы упали где-то в районе тюрьмы.

— Туда бы, в нашу новочеркасскую тюрьму, этого Геринга и определить на вечное поселение, — вздохнула Надежда Яковлевна.

Гости одобрительно закивали головами, и все, за исключением Зубкова, отправились во двор посмотреть, не вернутся ли опять для нового захода бомбардировщики и не повалил ли над крышами дым. Они, разумеется, не знали, что бывшую столицу Войска Донского германским вермахтом было приказано пробомбить только для острастки.

Тем временем Надежда Яковлевна продолжала хладнокровно хозяйничать за столом. Длинным зазубренным ножом она резала на куски торт, буднично задумываясь при этом, чтобы все они вышли одинаковыми. Зубков невольно залюбовался ее спокойствием. В черных, коротко подстриженных волосах хозяйки увидел словно вкрапленные в них нити седины и печально вздохнул: «Вот и ей достается от лихого военного времени».

— А вы не боитесь смерти? — вдруг спросил он.

Пожилая женщина ответила спокойным взглядом:

— Смерти? А чего же ее бояться. Смерть — это такое же естественное состояние человека, как и жизнь.

— «Как и жизнь», — задумчиво повторил Зубков.

В эту минуту и хозяин и гости шумно возвратились со двора. Иван Иванович галантно улыбнулся и торжественно преподнес хозяйке сорванную розу.

— Ишь ты, находчивый кавалер, — проворчал Рудов. — С вашей клумбы сорвал, вам же и преподносит.

— Это особенная роза, — пошутил Иван Иванович. — Она взрывной волной сорвана, а не мною.

И снова возобновилось не очень веселое застолье. Чтобы хоть как-то его скрасить, Зубков стал расхваливать торт, а Рудов наконец задал вопрос, на который долго не решался.

— А что? — вкрадчиво начал он. — Нет ли писем от сыновей, Александр Сергеевич? От Гриши, от Вени?

— Да-да, — тотчас поддержал его Залесский, и блеклые его глаза с красными прожилками остановились на Якушеве.

— Скажи нам об этом, Саша, — присоединился к ним и Водорезов. — Я тоже хотел спросить, да все не решался как-то. Опасался, опять меня прямолинейным бурбоном назовешь, как это сделал однажды.

— А вы, оказывается, злопамятный, Александр Григорьевич, — шутливо заметил Залесский, и все засмеялись.

— Так я же доктор, — отпарировал Водорезов, — а если доктора перестанут быть прямолинейными, то кто же тогда присвоит себе этот порок. У нас два более или менее знающих свое дело врача в Новочеркасске: я и Коля Смышло. Меня все пациенты, а в особенности их родичи, уважают за то, что люблю резать правду-матку. Если вижу, что человек умрет, так сразу и говорю его близким. Лишь после этого начинаю лечить. Бывает, что и на ноги поднять удается. А Колька приходит в чужой дом, будто в театр. У больного чуть ли не агония начинается, а он расшаркивается словно коммивояжер какой. «Умрет? Да что вы, откуда такой пессимизм? Подождите, он еще в лапту будет с вами играть». А кончается одним и тем же: бывшего больного пятками вперед выносят из дома, а Смышло все причитает: «Ах, какой пассаж, ах, какая неожиданность!» Вот за солдатскую прямоту в отношениях с больными новочеркасские интеллигенты и называют меня бурбоном, прости меня, друг Саша. Однако я отвлекся, извините. Снова повторяю свой вопрос, обращенный к тебе, Александр. Нет ли писем от сыновей? От Гриши, от Вени. Где они у тебя в эту лихую годину?

Александр Сергеевич растерянно пожал плечами. Жена его вздохнула и ничего не сказала. Он снял очки и долго протирал стекла вздрагивающими пальцами.

— По-прежнему в действующей армии?' — повторно спросил Водорезов.

— А где же им быть, дорогой мой Александр Григорьевич? Гришенька в пехоте, а там, сами знаете, как. И в жару и в слякоть под открытым небом, марши по грязным от ливней дорогам, обстрелы да бомбежки. Он под Матвеевым курганом даже в штыковую атаку ходил. А неделю назад ночью всех нас страшенным стуком в дверь разбудил. Открывать боялись. Полагали, люди какие-нибудь лихие ломятся. Я уже и патрон в берданку заслал. А Гришенька под окном кричит: «Ты что, отец, сына своего родного не узнал, что ли? Почему открывать не хочешь?» Ну и радости у нас в ту ночь было. Небритый ввалился, усталый, голодный. С гранатами за поясом и автоматом. «Прости, отец, мама, дайте ради бога покушать, потому что я снова в полк, чтобы от своих не отстать. Наш полк теперь под Таганрог перебрасывают. Вот бы побриться».

Верите, дорогие коллеги, я сам его дрожащей рукой выбрил и ни разу не порезал, — задумчиво продолжал Якушев, — достал лучшую золингеровскую бритву, мыльную пену развел. Пока на лицо старшему сыну ее накладывал, как будто все было в порядке, а брить стал и почувствовал, что руки предательски дрожат. А он смеется: «Смотри, отец, без носа меня не оставь на прощание». Будто бы знал, что в этом водовороте войны не скоро увидим друг друга. Где-то он теперь, после того как Ростов оккупанты взяли. Ну, что такое человек на фронте? — горестно закончил Александр Сергеевич. — Бесконечно малая величина, если обратиться к категориям высшей математики. А если и к тактике, то мишень, и только.

— А про Веню что слышно? — осторожно напомнил Залесский.

Александр Сергеевич снял пенсне и протер переносицу:

— Вене полегче, он в авиации. Спят они там нормально, не в траншеях, как пехотинцы. В обед, как он пишет, бисквитами даже иногда кормят. А горячие шницели и биточки ежедневно в их фронтовом меню.

— Ну, не скажите, — бесцеремонно перебил его Водорезов. — Чепуху вы несете, почтенный мой друг. Сразу видно, что военную авиацию по картинкам да газетным фотоснимкам представляете. Летчиком быть не менее опасно. Ведь там, насколько я понимаю, одни зенитные обстрелы чего стоят. А фашистские истребители, «мессершмитты» там всякие, или «мессеры», как их летчики наши сокращенно именуют… Воздушные бои с ними…

— Он на бомбардировщике стрелком-радистом всего-навсего, — уязвленно возразил обидевшийся вдруг Александр Сергеевич, — а бомбардировщик, позволю себе заметить, воздушных боев не ведет, его задача отбомбиться и на свой аэродром вернуться.

Зубков усмехнулся этой его наивности и мягко возразил:

— Нет, вы не правы, дорогой учитель. Там тоже опасно. Однако ваш Веня, как я понимаю, не из трусливого десятка.

Якушев не успел на эти слова никак откликнуться. В эту минуту Надежда Яковлевна, разносившая чай, вдруг пошатнулась и поспешно прислонилась к дверному косяку, ища опоры. Поднос со стаканчиками закачался в ее руке, когда она тихо, сразу осевшим голосом сказала:

— Саша… наш Веня ранен.

Звякнула чайная ложка, выпавшая из руки Александра Сергеевича, и звук от ее падения показался всем непозволительно громким. Гости замерли, стало слышно, как ходики с нарисованной на циферблате кукушкой отсчитывают свое неумолчное «тик-так».

— Что? — приподнимаясь на стуле, сказал Александр Сергеевич. Серое астматическое лицо его неспособно было белеть. И о том, как его поразили эти слова, можно было судить лишь по участившемуся дыханию: — И ты… ты молчала?

— Молчала, Саша, — бледнея, сказала успевшая поставить поднос со стаканами жена. — Молчала, потому что боялась за тебя. Ты бы плохо перенес такое известие. Он уже несколько месяцев в госпитале, и теперь его жизнь вне опасности. Вот посмотри. — Она быстро подошла к комоду, порылась в его верхнем ящике и вынула оттуда целую стопку конвертов. — Только бери самое верхнее письмо, оно последнее. Вот послушай. — И она почти на память стала читать:

— «Дорогие мои старички! Все идет своим чередом. Друзья мои воюют, а я все еще прихрамываю да хожу на перевязки, во время которых медсестры вместе с бинтами выматывают и мою душу. Однако уже без костылика передвигаюсь по аллейкам нашего прекрасного парка. Раньше здесь был роскошный санаторий. Теперь хозяевами стали мы: калеки, полукалеки и такие выздоравливающие, как я. Это же чудесно — ходить по асфальтовым дорожкам на своих собственных ногах. Здесь солнечно и даже немного жарко. Вишню, черешню и абрикосы мы часто покупаем на местном базарчике. Жду не дождусь, когда снова в полк к своим боевым друзьям. Целую вас, мама и батя. Что слышно от Григория? Теперь ждите моего письма из боевого полка. Как хочется снова попасть на СБ в так хорошо обжитую кабину. Да еще бы прежних моих начальников — Вано Бакрадзе и политрука Сошникова».

Надежда Яковлевна вздохнула и снова спрятала исписанный листок в конверт с номером полевой почты сына.

— Теперь ты понимаешь, Саша, почему я утаила все это от тебя? Тебя берегла. Сама все пережить решила. Тут уж ты меня извини.

Рудов возмущенно затеребил ежик своих волос:

— Надежда Яковлевна, да какое вы имеете право просить у него прощения? Это он должен руки вам целовать. Вы же настоящая Жанна д'Арк.

— Да, — протянул своим фальцетом Мигалко. — Сколько мужества и твердости надо было иметь, чтобы пережить все это одной!

— Чтобы боль и тоска ни разу при этом не прорвались, — заметил Залесский.

Надежда Яковлевна бледно улыбнулась:

— Не надо, дорогие гости, не делайте из меня героиню. Хотя, признаюсь, мне было нелегко все это скрывать. Все время казалось, смотрит на меня Саша и обо всем догадывается. Бывало, сяду на кухне за свой кулинарный стол…

— Я бы сказал, волшебный стол, — галантно вставил Мигалко.

— Спасибо за комплимент, — откликнулась смущенная женщина. — Так вот, сяду, подбородок руками подопру и думаю-думаю. И мерещится мне, что все не так, как он сообщает в письмах, а гораздо тяжелее и горше на самом деле. А один раз даже приснилось, будто Венечка мой на тележке без ног катится, отталкиваясь от асфальта деревяшками.

В парадное кто-то постучался, и, прервав себя на полуслове, хозяйка заторопилась открывать. Александр Сергеевич чутко прислушался, склонив набок голову, которую все студенты из поколения в поколение упрямо именовали черепом, подкрепляя это коротким каламбуром: «У нашего дедушки Саши голова Сократа и мыслей богато».

Голос человека, переступившего порог и уже находившегося в коридоре, сразу показался Александру Сергеевичу хороню знакомым. Напрягая память, он вспомнил его и обрадованно вскричал:

— Ваня, Дронов! Да идите же скорее к нам.

В коридоре раздались тяжелые шаги, и в прямоугольнике двери появилась фигура Дронова в чесучовой рубашке с распахнутым воротом. В руках он держал объемистый сверток.

— Извините, дорогой Александр Сергеевич, — пробасил он. — Чем богаты, тем и рады. По нашим временам, надеюсь, сойдет. Куда бы приспособить эту ношу, многоуважаемая Надежда Яковлевна? Зараз, как гутарит наше доблестное донское казачество, руки мне надо ослобонить, чтобы своего любимого учителя облобызать.

— Эх, доблестное донское казачество, — вдруг вздохнул Николай Ильич Башлыков. — Ну и послужило оно на своем веку царям русским. Это даже и в песне отмечено: «Мы, донские казаки, царю верно служим…»

Дронов, вскинув голову, молниеносно возразил:

— За что же так? Может, и послужило когда, но только во имя народа нашего оно и сейчас служит справно, в хвост и гриву чешет фашистов.

— Чешет-то чешет, — стоял на своем Башлыков, — да только в Ростове нашем уже который месяц фашисты, а мы оттуда пятки смазали.

— Ничего, — пробасил Дронов, — придет день, казаки еще и по Берлину прогуляются, хоть в конном, хоть в пешем строю. Однако закруглим дискуссию, дайте мне любимого моего педагога обнять. Сто лет вам жить, Александр Сергеевич! — И с этими словами Дронов прижал именинника к широкой, богатырской груди.

Тем временем Надежда Яковлевна с искренним любопытством хозяйки дома развернула сверток и всплеснула руками:

— Батюшки-светы! Да вы, Ваня, попросту чародей. В эти горькие дни пришли в гости с такими подарками. Вы посмотрите, какие великолепные рыбцы, как они от жира светятся. И баночка с осетровой икрой. А у меня сейчас как раз картошка вареная поспела. Пойду с плиты снимать, и мы продолжим пиршество. Это ничего, что она после торта и чая с маленьким интервалом будет подана.

Александр Сергеевич, пыхтя от надвигающегося приступа астмы встал из-за стола, чтобы обнять Дронова.

— Как я рад, Ваня. Мы так долго не виделись. Знакомьтесь с гостями.

Дронов, всегда опасавшийся огромной своей силы, осторожно пожимал хрупкие руки стариков, обходя праздничный стол по кругу. Дойдя до Зубкова, он и с ним обменялся рукопожатием, и они пристально поглядели друг на друга. Александр Сергеевич вкрадчиво пояснил Зубкову:

— Мишенька, это инженер Иван Мартынович Дронов, наш сосед по Мастеровому спуску. Все остальные его давно знают, потому что он когда-то перед поступлением на рабфак ко мне на консультации по математике приходил.

— Да-да, — откликнулся Башлыков, отбрасывая с глаз седую прядь, — мы знакомы.

Зубков как-то непонятно качнул смолисто-черной головой. И опять продолжались тосты за именинника, его сыновей и жену. Чопорный преподаватель литературы Залесский, всегда уверявший, что он хотя и донской житель, но в рот не берет рыбца, потому что от его чешуи рук не отмоешь, ел сейчас охотно, и старики дружно над этим подтрунивали. Однако взрывы их смеха никак его не трогали.

— Потешайтесь, потешайтесь, — хмыкал Залесский. — Пока вы свой, с позволения сказать, юмор исчерпаете, о рыбце останутся одни воспоминания.

— Так и скажем, — весело заметил Мигалко, — рыбец приказал долго жить.

Потом Надежда Яковлевна вторично принесла поднос со стаканами круто заваренного чая.

— Настоящий, цейлонский, — порекомендовала она. — Грех не попить, друзья.

— Пейте, пейте, — пробормотал Башлыков, — в оккупации цейлонский чай для нас будет явно не предусмотрен фюрером Гитлером.

— А вы уже верите, что будет оккупация? — пожал плечами Якушев. — Здорово. Немцы еще не сбросили на центр нашего города ни одной бомбы, а вы уже верите.

— Потому и не сбрасывают, что целеньким взять хотят Новочеркасск, — вздохнул Башлыков.

— А ты, Мишенька, как на этот счет думаешь? — обратился Якушев к Зубкову.

Тот неопределенно пожал плечами. Его обветренное смуглое лицо не выразило никаких чувств.

— Немцы действительно наступают крупными силами, — проговорил он и умолк.

Дронов в эту минуту отодвинул от себя стакан с недопитым чаем и решительно встал:

— Александр Сергеевич, извините, но мне пора на завод. Мы ведь теперь живем без выходных. Подбитые тридцатьчетверки, они ведь тоже нуждаются в ремонте для новых танковых атак.

— Что же, — опечалено вздохнул хозяин, — вы, как добрый волшебник, Ваня. Заскочили на наше пиршество на полчаса, осчастливили этими великолепными рыбцами и бежать. Грустно, конечно, однако делу время, а потехе час. Так, кажется, на Древней Руси говорили.

Дронов встал и, поклонившись Надежде Яковлевне и всем, кто был за столом, ушел.

— Чудесный, предельно деликатный человек, — сказал вслед ему Александр Сергеевич. — Прост и бесхитростен, как ребенок, несмотря на свою богатырскую осанку.

— Однако, — засмеялся Мигалко, обнажая под скобкой жестких, тронутых сединой усов золотые коронки, — такой, с позволения сказать, ребенок в состоянии любого матерого бирюка задушить голыми руками.

— Длинно говоришь, дорогой Иван Иванович, — прервал его Залесский, — попался бы ты мне на экзамене, неминуемо двойку схлопотал за утяжеление родной речи всевозможными «однако», «на мой взгляд» и так далее.

— А если бы ты попался ко мне на урок по начертательной геометрии, подумай, что бы с тобой было. Ведь ты же треугольника от ромба отличить не можешь, потомственный шляхтич.

У Александра Сергеевича от смеха заблестели глаза:

— Ну, полноте, дорогие гости, будем считать дуэль законченной.

Ходики пробили восемь. Вслед за последним ударом кукушка добросовестно спряталась в своем гнезде, из которого выскакивала после каждого отсчитанного часа. Зубков обеспокоенно покачал головой:

— Дорогой учитель, мне тоже пора.

— Как! — огорченно воскликнул Якушев. — И ты, Брут, торопишься Покинуть наше общество?

В темных глазах Зубкова появилась печаль.

— Лучшего общества я и представить не могу. Но что поделаешь, если война накладывает дополнительные обязанности и они сильнее меня.

— Так, — вздохнул Якушев и впервые пристально остановил цепкие глаза на бывшем ученике. Будто слетела с этих глаз пелена, мешавшая разглядеть Зубкова, и Якушев почти шепотом вымолвил: — А ты начал стареть, Мишенька… Вероятно, достается в это лихое время. Вот и морщинки глубокие, будто кто плугом под глазами их пропахал, и виски засеребрились.

— Кому же не достается, Александр Сергеевич, — вздохнул бывший ученик. — Мне все-таки меньше, чем иным. В действующую армию пока не берут.

— Ах, да, — грустно закивал Якушев. — Все шахта держит?

— О шахте теперь можно говорить лишь в прошедшем времени, — вздохнул Зубков и провел по шершавой щеке тыльной стороной ладони.

— Почему?

— А потому что мы ее вчера заминировали.

— Свою? Ту самую, с какой пришел в техникум?

— Ее, Александр Сергеевич.

Зубков замолчал так неожиданно, словно захлопнул за собой калитку и она надолго разделила его со всеми присутствующими. Уже у двери, обитой изнутри железными листами, он задержал шаг, сказал провожающему Александру Сергеевичу:

— Прощайте, дорогой учитель. Жить вам сто лет!

— Что ты, что ты, — запротестовал Якушев. — Скажешь такое, с моей-то астмой. Это вот тебе… — произнес и умолк.

А гость рассмеялся.

— Чего это ты, Мишенька?

У Зубкова, если он веселел, глаза всегда превращались в две маленькие щелочки.

— А то, что вы вот сказали и запнулись. А хотите, скажу, почему это произошло? Время сейчас такое, что и молодому, и старому рискованно произносить вслед такие слова. Кирпич, падающий с крыши, и тот убивает иной раз. А сколько сейчас свинца нацелено в каждого из нас. Вот она, в чем прежде всего выражается эта самая война. А уж голод, разруха, существование в лютые морозы без угля, это все вторично.

Где-то на другой окраине города забухали зенитки, потом их перекрыли бомбовые взрывы, и снова установилась тишина.

— Уходи, Миша, — ослабевшим голосом сказал Александр Сергеевич. — Уходи, а то я заплачу. Я бы перекрестил тебя, Миша, если бы не забыл, как это делается.

Зубков вздохнул и переступил порог. Стук захлопнувшейся двери он услыхал, когда уже стал подниматься по мостовой вверх по крутой бывшей Барочной улице. Шагая по ней, с грустью оглядывался по сторонам. Сколько раз проходил он здесь, навещая Якушева в дни дополнительных занятий. Сколько раз, борясь с астмой, втолковывал ему, не очень-то восприимчивому к математике, этот добрый старик алгебру и тригонометрию, и, если Зубков, хватаясь за виски, горестно восклицал: «Нет, я больше не могу. Беспредельно туп, очевидно», тот, усмехаясь, беспощадно говорил: «А что такое „не могу“, Мишенька? Чехов сказал, что, если зайца бить по голове, он спички зажигать может. А ведь ты же не заяц, а человек». И едва ли бы стал Зубков инженером, если бы не он, этот старик, полный противоречий. Когда речь заходила о прошлом и настоящем, их роли менялись.

— Пятилетка, заводы гиганты, рекорды, ударники. А вот при царе булка всего три копейки стоила, теплая и самая белая что ни на есть. А у нас в тридцать третьем нормы по карточкам становились все меньше и меньше. Ладно, не спорь, все равно не соглашусь, потому что твоя логика хромает на правую ногу.

— А разве я спорю, Александр Сергеевич. Кто же его из памяти выкинет, этот тридцать третий, когда даже детишки пухли с голоду. История когда-нибудь разберется, отчего он произошел. А мы — люди своего века, и глядеть нам надо только вперед, в будущее.

Александр Сергеевич недовольно махал руками и ворчливо протестовал:

— Ладно, Миша. Ты такой же идеалист, как и мой погибший брат Павел. Давай-ка лучше биквадратными уравнениями займемся. И знаешь, за что я математику обожаю? За то, что это бесклассовая наука. Ей нет никакого дела ни до вулканических извержений, ни до восстаний и революций, ни до того, как одни царедворцы сменяют других, ни до того, когда восходит и заходит наше великолепное светило, именуемое с древних времен солнцем. Математика — красивая, чистая наука.

— Неправда, — горячился Зубков. — Бесклассовых наук нет.

Александр Сергеевич щурил глаза и с подчеркнутой кротостью в голосе восклицал:

— Однако позволь, Миша. Но ведь треугольник был равнобедренным как во времена Диогена, изволившего, пользуясь отсутствием милиции, без прописки проживать в пустой бочке на территории Древней Греции, так и в наши бурные дни. Дважды два равнялось четырем и при нашествии Наполеона на Москву, и в то время, когда мой брат Павел скакал в боевых порядках кавалерии в боях на Перекопском перешейке, и в наши с тобой нынешние времена. Не так ли?

С минуту Зубков озадаченно молчал. А старый Якушев с видом победителя ехидно заключал:

— Ну, так что же? Давай подведем итог. Вот ты и исчерпал, батенька, свои аргументы. Позволю себе заметить, что одно упрямство никогда еще не приводило к победе.

— Неправда, — яростно протестовал Зубков. — А для чего, например, было у буржуев и капиталистов то же самое дважды два. Разве не для того, чтобы обсчитывать темных рабочих и крестьян? Вот и выходит, что та же самая арифметика в руках у одних использовалась для порабощения, а в наших руках для точного учета, потому что учет и есть социализм. А?

Александр Сергеевич не соглашался, и они продолжали спор.

Сейчас Зубков грустно вздохнул, вспомнив об этом. Потом мысли его переключились на иной лад.

Поднимаясь по Барочной улице, Зубков вдруг представил, каким всегда оживленным был этот спуск до войны зимой. Случалось, что в лютые от мороза и ветра дни его, идущего к Якушеву за помощью с тетрадями по геометрии и алгебре, с визгом обгоняли на санках мальчишки, издали начиная кричать: «Дяденька, посторонись!» Попадая на торчащие из снега осклизлые камни, полозья высекали даже искры. А почти напротив якушевского дома была сооружена так называемая «сигалка». Мальчишки насыпали снежный холм, тщательно его утрамбовывали, а затем добросовестно поливали водой. И появилась ледяная горка. Когда санки приближались к ней по крутому уличному спуску, даже у самых отчаянных захватывало дух. А что уж было говорить о девчонках! Скатываясь вниз с Кавказской улицы, они еще на полпути к «сигалке» начинали отчаянно визжать и, не выдержав, резко сворачивали либо влево, либо вправо, стараясь ее объехать. Чаще всего это приводило к тому, что санки переворачивались, и малодушные девчонки вываливались из них, теряя во время падения шапки, галоши, иной раз и валенки. Мальчишки, как правило, направляли санки прямо на пригорок.

На Аксайской считалось шиком перепрыгнуть на санках через «сигалку». Дух захватывало перед этим. Высекая искры, санки на предельной скорости взлетали с ледяного пригорка, и в жуткие, сладостные мгновения такого полета надо было уметь их удержать. Бывало, что, не желая повиноваться неумелым или робким рукам, они накренялись и, сбросив катальщика, становились набок. Потерпевший, почесывая ушибленный лоб или колено, а то и держась за подбитый глаз, виновато отходил в сторону, а иногда и, всхлипывая, ковылял домой под насмешливые голоса товарищей, не потакавших неудачникам и трусам, а зимние прыжки через «сигалку» продолжались своим чередом до полуночи, пока морозный воздух не начинали сотрясать разгневанные выкрики родителей: «Мишка, а ну марш домой!» или: «Васька, только вернись, уж я тебе покажу».

Усмехнувшись, вспомнил Зубков, как однажды Венька Якушев запоздно нагнал его у самой «сигалки», когда замедлить скорость санок было уже немыслимо, ошалело заорал:

— Дядя Миша, посторонись, зашибу!

Зубков уже ничего не мог поделать. И тогда Венька отчаянно взял вправо, вылетел из санок и покатился по земле, несколько раз перевернувшись при этом. Зубков подбежал к нему, помог подняться, участливо осведомился:

— Что, Веня, больно?

— Ерунда, дядя Миша, вот только щека.

Зубков наклонился и в отблесках фосфоресцирующего снега разглядел царапину.

— Ну, как там, дядя Миша? Кровь идет?

— Да есть немного. А ты что, крови боишься? — склоняясь, спросил Зубков.

— Да нет, не крови, — усмехнулся Венька. — Отца с матерью. Они, если кровь увидят, сразу раскудахтаются.

— Так ведь это же от родительской любви, — расхохотался Зубков, но своим смехом мальчика не ободрил.

— Им-то родительская любовь, — рассудительно высказался Веня, — а мне одно расстройство от этих воплей.

— Ничего, терпи, казак, атаманом будешь, — приободрил его Зубков. — Идем домой, я за тебя постою.

И он избавил в тот вечер мальчика от родительских укоров. А теперь этот Веня, залечив раны, может быть, уже летает на бомбардировщике снова где-то в оцепеневшем от зенитной пальбы небе, а если пока и не летает, то, как только выпишется из госпиталя, снова начнет летать. Вот и сделала война этого мальчишку с удивленными перед распахнувшимся огромным миром серыми глазами, наверное, суровым и зрелым.

На скрещении Мастеровой и Кавказской, у цементной трансформаторной будки, Зубков остановился, вспомнив, что именно здесь, на этом месте, белобандит подкараулил в темный, туманный вечер Павла Сергеевича Якушева и убил его двумя выстрелами из американского кольта. «Стрелял русский белобандит, — скорбно подумал Зубков, — только оружие было американское. Но тогда таких была горсточка, с которой легко было справиться, а теперь целая фашистская Германия прет на наши советские города и земли, закабалить нас мечтает».

Зубков мыслил прямолинейными категориями и не считал это за порок. В его логике никогда не было боковых ходов. Несколько лет назад, прослушав его выступление на партийном активе, тогдашний секретарь горкома партии Тимофей Поликарпович Бородин, к которому он теперь шел, задумчиво заметил:

— Хорошо и яростно ты сегодня говорил, товарищ Зубков, да только…

— Что означает ваше «только»? — перебил Михаил.

Густые брови над черными глазами первого секретаря задумчиво сдвинулись, и он вздохнул.

— Только дипломата из тебя никогда не получится, — безжалостно договорил Тимофей Поликарпович и вздохнул.

Михаил так никогда и не узнал, что мечтал тот сразу же после окончания техникума выдвинуть его на пост секретаря партийной организации индустриального института, но озадачился. А Зубков, сдвинув брови, вызывающе заявил:

— А я и не рвусь в дипломаты, Тимофей Поликарпович. Мне и на нашей донской земле хорошо. Там надо фраки носить, знать, когда какой рукой какую вилку или ложку за банкетным столом взять. Вот окончу техникум и в степи плотины строить махну. А разонравится мелиорация, на родимую шахту опять подамся. Примут назад с образованием техническим, не откажут, как блудному сыну.

Недалеко от трансформаторной будки стоял Иван Дронов, ушедший от Александра Сергеевича первым. С беспечным видом лузгая семечки, он весело окликнул подошедшего Зубкова:

— Ну что, отец Михаил, ловко я сработал? По-моему, у Якушевых ни Александр Сергеевич, ни гости так и не догадались, что мы знаем друг друга. Ишь, как трогательно знакомить стали. Так я жду ваших распоряжений.

Зубков посмотрел на ручные часы и встревоженно покачал головой:

— Ускорим шаг, Ваня. В нашем распоряжении пятнадцать минут осталось, Тимофей Поликарпович, вероятно, ждет.

Не проронив ни слова, они пересекли половину Александровского сада и по узкому проходу вышли к бывшему атаманскому дворцу, где теперь размещались городские организации. Обычно несколько чопорный и деловой, этот дом неузнаваемо изменился. Из-за высокого забора столбом валил дым в жаркое небо июня. Во дворе и в здании жгли папки с делами и секретными документами. На железных ступенях широкой лестницы, украшенной затейливыми вензелями, ведущей на второй этаж, стояли тщательно запакованные ящики с документами, которые предполагалось вывозить. Их стаскивали вниз красноармейцы, сержанты и старшины. Молоденький лейтенант с узкой полоской тщательно подбритых усов повелительно отдавал им команды. Никогда еще не видел Зубков такого количества военных в доме, где размещался горком партии и горсовет. И вновь горькая мысль шевельнулась в сознании: «Значит, уходим, и в этих коридорах через несколько дней застучат кованые фашистские сапоги и разнесется какое-нибудь баварское или берлинское наречие».

Сквозь распахнутые окна нижнего этажа валил едкий дым, а красноармейцы сносили сверху все новые и новые ящики с бумагами, подлежавшими уничтожению.

Гулко шагая по старинным ступеням лестницы, Зубков подумал о том, что вот и Бородин возвратился не вдруг на свои прежние рубежи. А как же Красный Сулин, в котором работал он все последние годы?

В приемной первого секретаря горкома их встретила Валя, когда-то служившая секретарем у погибшего Павла Сергеевича Якушева. В ту пору это была озорная девчонка с кудряшками и бойкой остроязычной речью. Теперь никто Валечкой ее не называл и обращались к ней почтительно, именуя Валентиной Никитичной. Была она по-прежнему стройной и привлекательной, но в эти суровые дни в углах ее рта и под глазами появились скорбные складки. Зубкова она хорошо знала и, поздоровавшись, кратко сказала, взглянув на часы:

— Проходите, Михаил Николаевич. Товарищ Бородин вас уже ждет. О товарище, что с вами, докладывать?

— Не надо, Валентина Никитична, — скупо ответил Зубков. — Мы по одному и тому же вопросу.

Зубков растворил дверь, с порога спросил «можно» и твердыми шагами пошел по ковровой дорожке. За ним на три шага позади — испытывавший некоторую робость Дронов. Зубков хотел его представить, но Тимофей Поликарпович сделал отвергающий жест.

— Зачем же? Ведь я в городе человек не чужой. А тогдашнего драчуна Ваню Дронова кто же не знал в Новочеркасске. Так что первый секретарь горкома не имел права в этом смысле быть исключением.

— Он всегда лишь за справедливое дело дрался, — заметил Зубков.

— Помолчи, в адвокатах не нуждаюсь, — усмехнулся Бородин. — Ну, давайте знакомиться, инженер Дронов?

— Откуда же вы все-таки меня знаете, Тимофей Поликарпович? — удивленно пожал плечами Дронов. — Мы же ни разу не виделись.

Под нависшими бровями острые глаза первого секретаря насмешливо вздрогнули:

— Мало ли что не виделись. Я ваше уголовное дело закрывал.

— Какое еще? — пожал плечами Дронов. — Не понимаю.

— Дело об убийстве рецидивиста Хохлова, терроризировавшего всю аксайскую окраину.

— Ах, это, — смутился Дронов и для чего-то посмотрел на свои огромные кулаки.

Тимофей Поликарпович и Зубков рассмеялись.

— Могучие кулаки, могучие, — одобрил Бородин.

— Так ведь они никогда против Советской власти не работали, — покраснел под его внимательным взглядом бывший герой окраины.

С лица у первого секретаря сбежала улыбка.

— Вот и надо, чтобы они теперь поработали опять во имя Советской власти, — сказал Тимофей Поликарпович и горестно вздохнул: — Не мы, большевики, придумали это жестокое время, но нам его расхлебывать. Видите, что творится в нашем городском партийном доме. А ведь нашему Новочеркасску со времен Платова иноземцы никогда так не угрожали.

Из репродуктора, стоявшего на столе, хрипловатый голос стал объявлять воздушную тревогу. Где-то поблизости нестройно забухали зенитки. Сквозь широкое окно стало видно, как в иссиня-ясном небе одинокий, серебристо поблескивающий «юнкере» окружают облачка разрывов, как все плотнее и плотнее становится их кольцо. Зоркие глаза Тимофея Поликарповича прищурились, преодолевая режущий блеск неба, он бросился на балкон и восторженно закричал:

— Горит, черт его побери! Честное слово, горит. Значит, мы можем!

Стоя за его спиной, Зубков и Дронов увидели, как, накренившись на крыло, несется к земле потерявший управление фашистский разведчик, как пушится за ним в сверкающем небе дымный шлейф.

— Значит, мы можем! — повторил первый секретарь. — На то мы и люди русские. — Но вдруг он осекся и горько вздохнул, возвращаясь к письменному столу. — Бить-то бьем, да только всегда надо помнить, что они взамен одному сбитому два, а то и три пришлют. Ну, да ладно. Так на чем мы остановились? — И он вопрошающе поднял глаза на своих собеседников, совсем как учитель на учеников.

— На том, что даже при Платове никогда такого не было, — мрачно напомнил Зубков, — чтобы враг подходил к нашему городу.

— Верно, — вздохнул Бородин. — Бумаги жжем, архив сегодня увозим из города. Три дня должны продержаться из последних сил.

— А потом? — осторожно спросил Зубков. — Придут подкрепления?

— Потом? — Тимофей Поликарпович рассерженным взглядом уставился на него: — Ты хочешь знать, что будет потом? Потом мы оставим Новочеркасск.

— Сдадим?

— Если хочешь, то сдадим. В сводках Совинформбюро принято писать «оставили». Будем и мы придерживаться такой деликатной формулировки, хотя от этого нисколько не легче. «Сдали» — это из лексикона паникеров либо пораженцев. — Он встал, расправил плечи и вышел из-за стола. — Вот я и подвел базу для нашей встречи. Грустный и тяжелый будет этот разговор. Вы сидите. Приподнимаются, когда награды получают. А нам они в ближайшем времени не светят. Скорее, к шрамам готовиться надо.

— Ничего, — неожиданно пробасил Дронов. — Шрамы тоже украшают воинов.

— Ук-ра-шают, — нарастяжку повторил за ним Бородин с видом начальника, недовольного тем, что его перебивает нижестоящий, которому полагается только слушать и повиноваться.

Дронов это ощутил, но взгляд, как стыдливый, робкий в присутствии начальства человек, не потупил.

— Так вот, — продолжал Тимофей Поликарпович. — Вы несколько удивлены, увидав меня в кабинете вашего секретаря горкома? Что попишешь, на войне как на войне. Французы не сделали ошибку, породив такое крылатое выражение. В настоящее время ваш первый секретарь, вероятно, примеряет форму полкового комиссара, потому что мобилизован в армию. Что же касается меня, то я тоже комиссар, однако без формы. Четыре дня назад меня утвердили в роли руководителя подполья. Новочеркасск также входит в мое ведение. Секретарь обкома партии просил передать вам обоим, товарищи, что и вы также назначаетесь в Новочеркасскую подпольную организацию. Оба. Вы, Михаил Николаевич, ее главным руководителем, а вы, Дронов, одним из его помощников. Если по серьезным причинам есть отводы, прошу заявить сразу.

Посетители переглянулись и пожали плечами.

— Отводов не будет, — поглядев на Дронова, заявил Зубков. — Расскажите, с чего начинать и как действовать.

— Вот это уже речь не мальчика, а мужа, — сдержанно улыбнулся Бородин. — Но как и с чего начинать, эту весьма сложную науку передаст вам человек, с которым вы встретитесь завтра в десять утра и не в здании НКВД, разумеется, что на Московской улице, а в Александровском саду, ныне саду имени Благоя Попова, на третьей скамейке справа от входа со стороны Почтовой улицы. Он вас спросит: «Когда у Быкова день рождения? Сегодня или завтра?» Вы ответите: «Нет, на той неделе». Вам, Дронов, предварительно могу сказать, придется менять место службы. Завод Никольского обойдется теперь и без вас, потому что никто не будет его ругать за невыполнение плана. Вам же придется в кузнечном цехе устроить небольшой дебош и перейти с понижением на должность железнодорожного машиниста. Будете ездить на «кукушке», сначала помощником машиниста, потом машинистом. Делом этим, надеюсь, овладеете быстро. Вы, разумеется, понимаете, насколько важно следить за перевозками противника, информировать о скоплении эшелонов, о характере грузов. Между прочим, чтобы быть поконкретнее, должен сказать, что местожительство вам тоже лучше сменить. Придется жить не на Мастеровом спуске, а на железнодорожной окраине, и притом в полуподвальном помещении.

— Не слишком-то радостная перспективка, — почесал затылок Дронов. — А что же я Липочке своей скажу и сынишке, который уже начинает понимать мироздание. Ведь они к простору привыкли, и Советская власть нас никогда не обижала, а тут в подвал забираться изволь.

Тимофей Поликарпович усмехнулся:

— Над этим я уже долго голову ломал, но так и не нашел пока ответа. У вас на плечах тоже ведь голова, товарищ Дронов, поломайте и вы ее вместе с нами. Словом, выкрутитесь как-нибудь, и тут я вам не помощник, тем более что будет у вас руководитель, которого вы завтра увидите.

— Легко сказать, — покорно вздохнул Дронов. — Не Гитлер же и не тот новый комендант, которого он пришлет в оккупацию нами править, станет моим советником.

— Ладно, ладно, — проворчал Тимофей Поликарпович. — Считаем, что с этим вопросом покончено. А теперь о главном. То, что вы от меня услышите, ни в какие записные книжки не заносить. Вы знаете, какое главное оружие у партизан?

— Ну не пушка же и не танк, разумеется, — усмехнулся Зубков.

— Вероятно, пистолет, нож, а иногда и граната, — предположил Дронов.

— Ох, какие же вы наивные, — вздохнул Бородин. — Ни то, ни другое, ни третье. Подумайте получше… Память.

Посетители удивленно переглянулись, и Зубков первым вымолвил:

— Не понимаем.

— Экие вы недогадливые, — покачал головой Тимофей Поликарпович. — Подпольщик должен обладать на все молниеносной реакцией. С лета понимать. — Густые брови над переносьем первого секретаря многозначительно сдвинулись.

У Зубкова добродушная ухмылка перекосила губы:

— А вы-то обладаете этой самой молниеносной реакцией?

— Да ни черта! — вдруг захохотал Бородин. — Я такой же без году неделя подпольщик, как и вы. Всего три дня. И поучать вас мне действительно трудно. Однако постараюсь пояснить. Память для любого бойца невидимого фронта действительно первое оружие, и она важнее гранаты и пистолета. Подпольщик идет по городу и должен все видеть и запоминать. Даже и то, что на первый взгляд ему не нужно. Сколько немецких машин проехало, куда и в каком направлении, сколько фашистских солдат и офицеров повстречалось, какая на них форма, что на лицах, радость или озабоченность. Военное время, как никакое другое, сплачивает солдат одной армии. Если дела на фронтах идут хорошо и победно, морды у фрицев веселые, если на каком-то направлении наши их побили, лица кислые и вид подавленный. Если они расхаживают в одиночку, значит, жизнь идет в своем размеренном ритме. Если собираются группами, жестикулируют и качают головами, значит, что-то случилось. Надо фиксировать, веселые они или подавленные, каково выражение их лиц. Так что старайтесь хотя бы самые элементарные разговоры понимать. Да-да, батеньки вы мои. В учебник немецкого заглядывайте.

Дронов резко встряхнул головой, исподлобья взглянул на Тимофея Поликарповича:

— Вот еще… Буду я все эти квамперфектуры и плюс квамперфектуры изучать. С меня хватит и того, что на рабфаке в свое время тройки за них еле вытягивал. Полагаю, что не к речам этим и разговорам прислушиваться, а их бить надо.

Бородин встал и, как маленького, погладил его по крутому плечу:

— Будешь бить, Ваня. С такими, как у тебя, кулаками да не бить врага, это же просто преступление. Я бы тогда тебя и в подпольную группу не отбирал. Однако выходить на кулачки с вооруженным до зубов противником — подлинное безумие. Это все равно что собственную могилу искать. Нужно так, чтобы ты в живых оставался, а их десятки, а то и сотни на воздух взлетали. Подожди, Ваня, в свое время придумаю и я для тебя такое задание. А теперь, мои дорогие, пожмем друг другу руки и в разные стороны. Лучше будет, чтобы уже с сегодняшнего дня вас вместе на улицах Новочеркасска не видели. Меня вы тоже не ищите. Будет надо, сам вас найду. Ну, а теперь держите петушка, и разбежались, — заключил он и с этими шутливыми словами по очереди протянул каждому свою пухлую руку.

Ване Дронову нужно было зайти к теще за ванильным порошком, который так срочно понадобился жене по случаю надвигавшихся ее именин. Засунув руки в карманы, с видом парня-рубахи шел он по правой стороне главной Московской улицы. Свою жену, Липу, с которой прожил он вот уже более десяти лет, Дронов бесконечно любил и считал своим долгом выполнять каждую ее просьбу. И хотя ноги не особенно ретиво вели его к несколько надменной теще, выпестованной в богатой поповской семье, просьба Липы была для него такой же непререкаемой, как любой боевой приказ для солдата. Его теща, носившая довольно странное имя и отчество — ее звали Неонилой Бонифатьевной, — с фальшиво сладенькой улыбочкой на упитанном лице неустанно повторяла при встречах одни и те же назидательные фразы.

— Я знаю, Ванечка, — снисходительно улыбалась она, — общение со мной не порождает в вашей душе доброго чувства, но ради всего святого и во имя искренней любви к моей дочери будьте ко мне хотя бы терпимым.

В такие минуты все в ней казалось Ивану фальшивым: и эта натужливая доброжелательность, и затаенное в зеленых глазах отчуждение, и выспренная высокопарная речь. «Черт бы побрал эту попадью, — думал не однажды Дронов. — Ведь не из-за кого-нибудь, а только из-за нее меня целый год не принимали в комсомол, пока в это дело не вмешался все тот же секретарь горкома партии Тимофей Поликарпович Бородин». Но как только вспоминал Дронов Липу, ее большие темно-синие глаза и почти ликующую улыбку, долго не сходившую с лица при каждой встрече, в мыслях мгновенно растворялся облик нелюбимой тещи и он чувствовал себя самым счастливым человеком не только во всем Новочеркасске, но и во всем мире.

Липа, он и шестилетний сынишка их Жорка — это и было все его королевство: маленькое, дружное и предельно честное во всех отношениях.

…Чтобы попасть к теще, проживавшей в небольшом каменном домике на Баклановском проспекте, надо было из конца в конец пройти всю Московскую улицу. До него не сразу дошло, что на ней царило в этот день какое-то необычное оживление, которому не сразу можно было найти объяснение. Люди, проходившие по обеим ее сторонам, были охвачены суетой. То и дело распахивались и закрывались двери магазинов. Оттуда непрерывным потоком выходили мужчины и женщины, унося огромные кульки и авоськи, набитые продуктами. Некоторые даже волокли мешки с мукой и ящики с винными бутылками. Одного из таких Ваня остановил и скупо спросил:

— Чего это все, как малахольные, мечутся?

Тот поглядел на него блеклыми, с красными прожилками, глазами и дурашливо осклабился:

— Гы… А ты что, с неба свалился, что ли? Немцы по шахтинской дороге наступают. Завтра туточки будут.

— Я тебе дам туточки! — взревел Дронов. — Ты знаешь, что с такими, как ты… с паникерами да трусами, надо делать. К стенке ставить по законам военного времени, чтобы народ не мутили.

— Да окстись, — пробормотал парень. — Ты еще, чего доброго, за фашиста меня примешь. А я что? Я как все. Погляди вокруг. Я же не спекулянт какой. На заводе Буденного литейщиком работаю. Немцы придут не сегодня завтра. Так мне, по-твоему, с голодухи помирать, что ли? Надо хоть на первые дни запастись.

По Московской улице, высекая из булыжной мостовой искры, промчались две тридцатьчетверки, а за ними несколько бронетранспортеров и колонна автомашин с пехотой. Нервное напряжение объятой страхом толпы несколько спало, в особенности после того, как, раскалывая воздух, в голубом небе пронеслись две девятки сверкающих в лучах предзакатного солнца непривычно новых «петляковых». Кто-то из остановившихся мужчин осуждающе воскликнул хриплым негодующим голосом:

— Ну чего несетесь, будто разум потеряли? Конец света, что ли, пришел? Так идите в собор и молитесь, ежели он открыт и служба там идет сегодня.

Но его тотчас же перебил молодой парень в голубой косоворотке, казачьей фуражке с красным околышем и лакированным козырьком, косо насаженной на смуглый лоб.

— Ну ты, профессор, замолчи, пока не поздно. Не конец света пришел, а конец Советской власти.

И тут уже Ваня Дронов не выдержал. Несмотря на многословные обещания быть скромным и незаметным среди людей в публичных местах, он не мог справиться с порывом ярости. Шагнув к незнакомцу, он схватил его левой рукой за грудки, так что у того мгновенно отлетели пуговицы и сверху вниз надвое разорвалась рубашка, а правой с размаху ударил в подбородок. Парень закачался от боли, завыл, катаясь по тротуару. Какой-то старик в пропитанной нафталином тройке, заполошно махая руками, выкрикнул:

— Это что ж такое делается? Человеку слова не дают сказать!

— Ах ты, слизняк в котелке, ах ты, Чемберлен клятый! — воскликнул Дронов и шагнул к нему: — Слова, говоришь, не дают сказать? Значит, по-твоему, предрекать конец Советской власти это слово? Да за такое слово в кандалы надо!

Старик дрожащими пальцами снял цилиндр и поклонился:

— Вы, дорогой товарищ, извините, я не разобрался сразу, в чем дело. Я… я… я…

— И лошадь не моя, — тонким голосом прокричал рядом мальчишка, и стоявшие в толпе захохотали.

— Вылейте на этого удальца ведро холодной воды, — сказал кто-то в толпе, — иначе его кондрашка хватит теперь от страха. Ишь ты — калединский придурок. Немцев заждался, видите ли.

Только теперь вздрогнул Иван Дронов от мысли, что нарушил все заповеди Тимофея Поликарповича и, вместо того чтобы быть всегда и везде незаметным, сразу попал в поле зрения целой толпы. Он вовремя увидел, что бегут к месту происшествия сразу четыре милиционера, и мгновенно метнулся в проулок, затем в другой и только там перешел на шаг. Когда он был почти у самого тещиного парадного, чья-то рука сильно сжала его правое плечо.

— Товарищ Дронов? — тихо, каким-то бесстрастным голосом осведомился незнакомец.

— Да, я, — переводя дыхание, ответил оробевший почему-то Ваня.

С удивлением он рассматривал ничем не примечательное узкое смугловатое лицо, немигающие глаза, тонкие губы под тонким носом, небольшую седину, пробившуюся на висках. Это было очень обычное, на сотни иных похожее лицо. Если бы он встретил второй раз этого человека в толпе, он бы ни за что его не узнал.

— Товарищ Дронов, — почти по слогам укоризненно произнес этот человек, — где вы должны быть завтра в десять утра? На какой скамейке городского сада от входа в него с Почтовой улицы?

Дронова как кипятком обожгло. Утирая тыльной стороной ладони проступившие на лбу капли пота, он стоял широко раскрыв от удивления рот.

— Так вы! — сбивчиво воскликнул он. — Значит, вы и есть…

— Стыдитесь, товарищ Дронов, ну можно ли в вашем положении так легкомысленно себя вести? Малейший опрометчивый шаг, малейший ненужный риск нередко для подпольщика грозит провалом. А вы! Идите своей дорогой, Дронов, и больше этих фокусов не повторяйте. До завтра.

Он резко повернулся к нему спиной и зашагал не оборачиваясь.

Выполнив поручение Липы и немедленно расставшись с тещей, которая на чем свет стоит ругала Красную Армию за то, что она, по ее мнению, вот-вот бросит на произвол судьбы Новочеркасск, как бросила Ростов-на-Дону и десятки других городов, он пулей вылетел из ее душной, пропахшей ладаном и ржаво-медным запахом потускневших от времени редких икон квартиры и по Почтовой улице быстро зашагал вниз к окраине, к своему дому.

Липа, склонившись над корытом, стирала белье, подпоясавшись клеенчатым фартуком. По ее нежным рукам, не тронутым июльским загаром, струилась пенящаяся от мыла вода. В чуть открывавшемся вырезе легкой белой блузки Дронов увидел розовые груди и попробовал было к ним с нежностью прикоснуться.

— Отстань, — без злобы в голосе проговорила Липа. — А то вот мокрой тряпкой получишь, бесстыдник.

— Липочка, — смущенно протянул Дронов, — шесть часов тебя не видел, почти целый рабочий день. Соскучился. Ведь я же все-таки тебе муж.

Огромными руками прижал он ее, уже несопротивляющуюся, к твердой своей груди, долго вдыхал запах светло-золотистых волос.

— Поцеловать тебя можно?

— А задание мое выполнил? — играя глазами, засмеялась жена. — Ванильный порошок от мамы принес?

— Принес.

— Тогда целуй. Только разочек, не больше, а то видишь, сколько дел.

Он схватил ее на руки, чувствуя, как под белой рубашкой вскипели, налились силой огромные мускулы, и закружил по комнате.

— Ох, Липочка, ох ты, моя милая поповна. Пусть что угодно вокруг, только бы любовь наша торжествовала.

— Опять книжек каких-то сердцещипательных начитался, кавалер мой неугомонный, головушка моя садовая. — Обнимая его сильную шею, Липа застыдившимся взглядом рассматривала его лицо и с тихой задумчивостью грустно повторяла: — Постарел. Постарел, мой старый добрый медведь. Как хорошо, что мы рядом в такое страшное время. Как ты думаешь, неужели они войдут в наш зеленый Новочеркасск и кони их будут пить воду из нашей Аксайки.

— У них нет кавалерии, Липа, — усмехнулся Дронов. — Одни танки и самолеты.

— Ну танки, — невесело согласилась жена. — Пусть одни танки. Они ведь тоже в состоянии с берега на берег через нашу речку переправляться, раз сейчас нет разлива. Ох, я устала, — не дожидаясь ответа, со вздохом промолвила Липа.

…Она лежала на подушке, напряженно рассматривая еще в прошлом году расписанный мужем потолок. Смугловатая ее шея с тонкой, едва улавливаемой жилкой казалась выточенной. Да и вся Липа была красивой. Если бы художник искал для портрета доброе и в то же время волевое лицо, он бы обязательно остановился на Липе, потому что у кого еще мог бы найти такие синие глаза под полукружьями бровей, с быстрым, мгновенно изменяющимся взглядом, Глаза, которые выражали все, что было у нее на душе. Если бы какой-нибудь балетмейстер искал для театра героиню, он бы обязательно был бы обрадован ее подвижной, умеющей передавать свои чувства и настроения фигурой, ее точеными ножками. Если бы режиссер драмтеатра задался целью найти исполнительницу заглавной роли, она бы тоже не осталась не замеченной, с редкой ее способностью быстро менять выражение своего лица, переживая радость, печаль или горе. Когда она гневалась, в этих синих глазах метались девятые валы. Если чему-то радуясь, запрокинув голову, смотрела в бездонное южное небо, трудно было не поверить в ее искренность и нежность. Склонившись над ней, Дронов видел свое маленькое отражение в этих синих глазах.

— Ты устала? — тихо спросил он.

— Еще бы. От твоих медвежьих ласк разве не устанешь? — засмеялась Липа. — Боже мой, — сказала она грустно. — Какая у нас хорошая спаленка. Неужели в ней будет жить какой-нибудь немец из Берлина или Дрездена, а нас с сынком вышвырнут в сарай?

— А я? — перебил ее настороженно Дронов. — Почему ты ни словом не обмолвилась обо мне? — Он увидел, как поползли у Липы по щекам слезинки и она закусила нижнюю губу, что делала лишь в минуты самого большого волнения.

— Да что говорить о тебе, — сказала она нервно. — Не сегодня, так завтра тебя мобилизуют в армию, как и сотни других, вот и все.

— А ты будешь плакать, — нелепо перебил ее Дронов.

— Куда же от этого уйдешь, — горестно вздохнула Липа, — на то я и жена. Буду плакать, как и всякая баба, у которой мужика забирают в солдаты. Только не на улице, а вот здесь, в нашей уютной квартирке из двух комнат с видом на железнодорожное полотно Ростов — Москва и на речку.

— А вот и не будешь, — с неожиданной веселостью перебил ее Дронов. — Могу сообщить уже точно. Меня в армию не берут.

Он ожидал мгновенного всплеска радости, но его не последовало. Липа поднялась в кровати на локтях, глаза ее расширились, и маленькая, едва приметная родинка вздрогнула над верхней губой.

— Почему? — спросила она, прерывисто дыша. — Ведь сейчас все мужики, способные держать в руках оружие, уходят на фронт. А ты почему же?

— Не знаю, — пожал плечами Дронов. — Вызвали и сказали: «А вам, товарищ, пока до особого распоряжения придется подождать».

— Может, из-за меня? — предположительно вымолвила Липа, у которой грустное выражение лица вдруг сменилось озабоченностью. — Может, опять сказали — дочь священника, служителя культа?

Дронов ладонью откинул упавшие на ее лоб пряди волос и ласково улыбнулся:

— Успокойся, Липочка, меня оставляют на гражданке лишь потому, что на железнодорожной станции не хватает специалистов.

— Правда? — еще не веря, воскликнула она и бросилась ему в объятия.

Потом они сидели рядом, и, положив голову на крутое плечо Дронова, беспомощно улыбаясь, Липа сказала с добрым укором:

— Ты как с цепи сорвался. А вдруг ребенок?

— Воспитаем после победы над Гитлером, — с наигранной беспечностью воскликнул Дронов.

— А ты уверен, что она так быстро придет?

Дронов вдруг осекся и умолк. Не произнося ни слова, они несколько мгновений глядели друг другу в глаза: добрые, понимающие, никогда ничего не утаивающие.

Вся округа давно уже перестала удивляться тому, что бывший уличный богатырь Иван Дронов, умевший, если это надо, наводить страх на всю окраину, Ваня, которого несведущие иные считали опаснее любого аксайского хулигана, в присутствии красавицы Липы становился тише воды, ниже травы, покорно выполнял любую ее волю. Одного взгляда молодой жены было достаточно, чтобы удержать его от ненужной выходки, во время которой он неминуемо пускал в ход свои огромные кулаки. А это не раз бывало.

Однажды в вечерней сутолоке Александровского сада, когда он, оставив Липу в темной аллейке, отлучился за мороженым, двое подвыпивших хулиганов загородили ей дорогу.

— Милочка, — развязно задышал ей в самое ухо один из них, — мой друг молниеносно в вас влюбился и поручил мне немедленно провести с вами переговоры на предмет знакомства.

Решив избежать неприятности, она сделала шаг в сторону, но там путь отступления отрезал ей второй щеголь, который оказался выше первого ростом и шире в плечах.

— Зачем же так неделикатно, — проскрипел он с наигранной предупредительностью, — не лучше ли, если мы с приятелем возьмем вас под руки, уединимся в темной боковой аллейке, сядем на лавочку и будем беседовать при луне.

— О чем же? — сухо осведомилась Лица.

— На любую тему, — весело ответил приставала. — Хотите о звездах и луне, хотите о кинобоевике «Веселые ребята», хотите на вечную тему о любви.

— Отпустите меня, — громко потребовала Липа, но цепкие пальцы хулигана больно сдавили ей локоть, и он уже угрожающе промолвил:

— Сопротивляться бесполезно, милая. Мой приятель при финке, и он стал поразительно нервным после второго побега из колонии. Советую спокойно проследовать с нами в боковую аллейку, мы снимем с вас роскошные анодированные часики и отпустим на все четыре стороны.

В эту минуту из боковой аллеи, словно сбрасывая с широких плеч темноту, появился Дронов.

— Липочка, подержи мороженое, я с ними побеседовать хочу.

— Не связывайся, — прошептала она, — один из них с ножом.

Освободившись от мороженого, Дронов шагнул к высокому:

— Ты, что ли, с ножом? — хрипло прошептал он и тотчас обернулся ко второму: — Или ты, суслик?

Парни не успели ответить. Ваня Дронов со страшной силой столкнул их лбами и разбросал в разные стороны.

— Серый, бежим! — закричал один из них своему партнеру, но уже было поздно.

Тонкие трели свистков разорвали тишину. Это два дежурных милиционера подбегали к месту происшествия.

Пришлось Дронову и Липе доедать мороженое в отделении, пока дежурный дописывал протокол, а заводила, оказавшийся действительно рецидивистом, плакал горючими слезами, надрывно повторяя:

— Зачем же к ответственности, ведь мы же хотели только пошутить.

Среди ночи Липа неожиданно разбудила мужа. Ясными от бессонницы глазами всматривалась она в смутно проступающие в предрассветной мгле черты его лица. Видела крупный хрящеватый нос, добродушно посапывающие губы, надбровные дуги и колечки слегка курчавившихся от природы волос. От ее долгого томительного взгляда Дронов я очнулся, протер тыльной стороной ладони глаза и удивленно спросил:

— Женушка, ты чего?

— Знаешь, Ваня, — шепотом спросила она, — а если бы этот, что с ножом, замахнулся на меня, что бы ты сделал?

— Не знаю, — сонным голосом ответил Дронов. — Наверное, убил бы, а это было бы очень некстати.

— А если бы и второй замахнулся?

— Обоих бы, значит, убил, — равнодушно ответил Дронов, — двумя гадами на земле меньше бы стало.

Она прижалась к мужу, обдав его жарким дыханием:

— Боже мой, какая я счастливая. Ты подожди, не начинай посапывать, как медведь во время зимней спячки. Лучше рассуди, как мы с тобой жили все эти годы. То зарплаты не хватало, то голод и жалкие порции кукурузного хлеба, то заботы о том, чтобы ты, кузнец, стал инженером. Ведь если бы не Александр Сергеевич Якушев, едва ли это бы осуществилось.

— Едва ли бы, Липа. В том и счастье, что великолепных людей на земле больше, чем дряни.

— А помнишь, как ты ему пятерку хотел отвалить за первый урок.

— Ух, помню, — сбрасывая с себя сои, оживился Дронов. — Даже думать страшно становится, как он разгневался да из дома меня хотел своего выпроводить за это. Ох и проучил же он меня тогда, этот неподкупный интеллигент.

— Иначе бы ты инженером никогда не стал, — гладя его плечо, промолвила Липа. — Шутка ли сказать! — И она зашептала в его горячее ухо: — Ты, Ванечка, спи, спи, тебе завтра рано вставать.

Они любили друг друга той прочной любовью, которая свойственна только близким по взглядам на жизнь, труд и свое место в жизни людям. Спроси такого мужа или жену, за что ты любишь, и он или она, растерявшись, ответит: «Не знаю» — и не услышит от них полюбопытствовавший ни одного пустого высокопарного слова. Задумавшись, в трудном замешательстве повторит такой муж или жена: «Не знаю. Только я очень люблю, и никого другого мне не надо».

Именно такой была семья Дроновых. Ни одной размолвки, ни одной тайны, скрытой друг от друга. Теперь все менялось. Теперь у Ивана Мартыновича Дронова, бывшего инженера завода имени Никольского, появилась суровая и большая тайна. Он был уверен, что не имел права допустить, чтобы Липа проникла в нее. Ни наяву, ни во сне не должен был Дронов проговориться. «Но как же быть? — уже не однажды посещала его одна и та же мучительная мысль. — Ведь Липа чуткий и наблюдательный человек, и как трудно станет от нее скрывать ту другую, полную риска, опасностей и напряжения жизнь подпольщика, что начнется завтра, буквально с той минуты, когда мы с Зубковым встретимся в бывшем Александровском саду, который и по сей день многие новочеркассцы так называют, с этим пока незнакомым человеком».

А ведь будут в этой жизни и непременные отлучки, и ночевки в других, отдаленных от города местах, преследования врагов, перестрелки, а может быть, и ранения. Как он все это станет от нее утаивать?

А победа? Так ли скоро придет эта победа, о которой говорят и молятся во всех городах и селах наши люди, которую так желают увидеть даже самые тяжело раненные воины, находящиеся в госпиталях, жестокой судьбой приговоренные к медленному угасанию, или те, кому остается лишь несколько часов, а то и минут жизни в окопах.

Дронов погладил тяжелой рукой ее разметавшиеся волосы, тихо сказал:

— Победа, Липонька, это сложное понятие. Это как алгебраическое уравнение со многими неизвестными. Насколько я понимаю, она от каждого из нас зависит в это лихое время.

Он ожидал, что она задумается и грустно промолчит. И вдруг произошло непредвиденное. Внезапно Липа, только что радовавшаяся тому, что судьба помиловала ее мужа, что ему не придется, как тысячам других новочеркассцев, вместе с Красной Армией отступать из города, обреченного на сдачу врагу, унося в вещевых солдатских мешках скудную провизию, состоящую из куска сала, байки свиной тушенки и твердых сухарей, да еще более скудную одежонку в виде запасной пары белья да портянок, она, только что радовавшаяся тому, что их покой, любовь и супружеская верность останутся не тронутыми судьбой, нависла над ним всей своей невысокой плотной фигурой, вскочив голыми ногами на холодный пол, и он увидел, какими злыми стали ее глаза.

— От тебя, что ли, зависит! — вызывающе выкрикнула она. — От тебя, остающегося в оккупации, чтобы держаться за бабью юбку! За этот тобой расписанный вензелями потолок, за… за… за возможность остаться живым! А я-то дура обрадовалась. Чему? Не хватает еще того, чтобы ты после отхода наших пришел к фашистскому коменданту и предложил свои услуги, первый кулачный боец Аксайской улицы в прошлом и неизвестно кто в недалеком будущем!

Липа закрыла лицо руками и горько, навзрыд заплакала. Он видел, как сотрясаются ее плечи, как давится она рыданиями, не в силах их унять. Поникший, он стоял перед ней молча, чувствуя свое бессилие. Это была первая серьезная размолвка в их семейной жизни, размолвка, при которой он не знал, как и чем можно помочь себе и жене. Его большие тяжелые руки вяло обвисли вдоль туловища. Никогда еще не страдал так Дронов от собственной беспомощности. Неожиданно он вспомнил заключительные слова Тимофея Поликарповича: «…завтра в десять утра… В Александровском саду… На третьей скамейке справа от входа со стороны Почтовой улицы. Он вас спросит: „Когда у Быкова день рождения? Сегодня или завтра?“ Вы ответите: „Нет, на той неделе“». Вспомнил, но тотчас же подумал, что и это сейчас не может ему помочь, потому что Липа ждала мгновенного ответа, а он был бессилен. Он не имел права ничего сказать.

С утра накрапывал дождь, и небо над Новочеркасском было однообразно-серым, лишь на юго-восточной его стороне чуть-чуть заголубели просветы. К девяти утра над невеселым в предчувствии вражеского вторжения городом серые облака внезапно разошлись, словно две половины театрального занавеса, и ярко заблестело солнце, которому никакого дела не было до того, что происходит на земле, кому из людей выпало на долю радоваться, а кому горевать, кто в черном от горя отступлении уносил из Новочеркасска тяжелые от скорби ноги, а кто в приливе надменной зловещей горделивости готовился внести знамена со свастикой через древние триумфальные арки, чтобы заставить сыновей вольного Дона отбивать низкие поклоны тем, кто вместе с фашистскими знаменами вносил скорбь, страх и порабощение.

В мрачном молчании, выполняя приказ командования, уже покидали город наши полки и батальоны.

А дождик все-таки иногда срывался с неба, будто оплакивал и тех, кто уходил, и тех, кто либо женским, либо мужским голосом тоскливо спрашивал: «Куда же вы, сыночки? А мы?» В чужих взглядах застывал этот вопрос, один-единственный, на который никто из солдат, командиров и даже генералов не смог бы ответить.

— Вы уходите… А когда же назад? А нас, нас на кого вы оставляете?

Шумел ветер, путаясь в поникших от горя знаменах. Даже кони уходили из города понурив головы, словно им стыдно было своей попранной чужеземцами стати. Новочеркасск с тоской провожал отступающих.

И только в Александровском саду на третьей, скамейке от входа со стороны бывшей Почтовой улицы, переименованной в Пушкинскую, три человека, разостлав газету, поставив на нее раскупоренную бутылку водки и открытую банку шпрот, передавая из рук в руки единственный шкалик, беспечно предавались Бахусу.

Громко крякая после каждого глотка, они похлопывали друг друга по спинам с таким видом, что прохожим могло показаться, будто они чему-то страшно радуются в этот день. Костистый высокий дед, такой в этот час одинокий в пустынном Александровском саду, пройдя мимо скамейки, остановился и погрозил им издали указательным пальцем:

— Нехристи! Ну чего же вы ликуете? Еще ни один гитлеровский солдат городскую черту не переступил, а вы торжество винное здесь затеяли.

— Иди-иди, старый, — пробасил ему вслед один из сидевших на скамейке, самый крупный по виду и самый сильный. — Иди и жалуйся своему Иисусу Христу, а нам водочку не мешай употреблять во славу казачества донского и народа русского вообще.

— Грязен ты, чтобы народ русский прославлять, — удаляясь и качая головой, пробормотал старик.

— Вот и прокляты мы именем господним, — с невеселой усмешкой сказал худощавый человек, сидевший посередине скамейки. — Грустно, товарищи. Воспримем это как заслуженную кару и разойдемся. Пароли и явки все запомнили?

Он был очень сух и деловит, этот человек, пока что не назвавший им ни своего имени, ни звания. Сколько ни всматривался Дронов в его худое, с туго натянутой на скулах пергаментной кожей лицо, никак не мог определить его возраст, не говоря уже о настроении. Веселым он не мог показаться, грустным тоже, потому что временами отпускал шуточки, от которых нельзя было не рассмеяться. Холодные, чуть серые навыкате глаза бесстрастно смотрели на собеседника и окружающий мир, будто этот мир ничем уж не мог его поразить. Могло показаться, этого человека совершенно не волновало происходящее. Ни уже начавшийся отход частей Красной Армии, составлявших гарнизон Новочеркасска, ни предстоящая оккупация. Зубков заерзал на еще не просохшей от утреннего дождя скамейке.

— Пароли и явки мы уже запомнили, товарищ. Но вот, как вас звать-величать, скажите.

Незнакомец задержал взгляд на его ладони и, едва заметно усмехнувшись, спросил:

— Из кольта, что ли, в вас стреляли?

— Из кольта, — оторопело подтвердил Зубков. — Как узнали?

— Да так, — вздохнул тот. — Опыт подсказал. Только кольт делает такое касательное ранение, если кто-то в вас стрелял с близкого расстояния и промахнулся.

Человек расстегнул легкий невзрачный прорезиненный плащ, в каких спасаются от непогоды сторожа, почтальоны, рыбаки, и кратко представился:

— Зовите меня с нынешнего дня Сергеем Тимофеевичем.

— Под Ермака, что ли? — буркнул Дронов.

— Пусть будет под Ермака, — усмехнулся тот. — Хотел бы и на самом деле стать Ермаком, да бог бодливой корове, рога не дал. Но это к слову. Адреса у меня нет, буду исчезать и возникать, когда того потребуют обстоятельства, так что меня особенно не ищите.

— Фамилии тоже нет? — качнул головой Зубков.

— Нет, — подтвердил человек в плаще. — Для нашего общения нет, — поправился он через секунду. — Однако на всякий случай ее запомните: Волохов. — Над его переносьем сошлись тонкие, изящные брови. — Работа у нас с вами будет суровая и трудная. Гестапо — противник не легкий, а мы должны свои дела вести еще тоньше, если хотим избежать провала.

Дронов согнал комара с могучей своей шеи шлепком, который разнесся чуть ли не на половину сада. Тонкие губы Сергея Тимофеевича искривились в усмешке.

— Могу еще прибавить, что я кадровый. Незадолго до начала войны из Берлина в Москву возвратился.

— Вона что, — протянул Дронов. — Таких, как вы, в кинофильмах, значит, показывают?

— Я этого избежал, — гулко рассмеялся Волохов. — Гонорар не нужен, денежное содержание командира РККА вполне устраивает, да и лишняя известность тоже не обязательна. Еще вопросы будут?

— Да нет, — добродушно улыбнулся Зубков. — Будем считать, что партийное собрание закрыто.

— Вы можете действительно быть свободны, Михаил Николаевич. Это не вы у меня, а я у вас должен спрашивать разрешения, ибо вы, а не я руководитель подполья, — строговато улыбнувшись, сказал Волохов. — И, как говорится, до новых встреч, а вот Дронова я должен малость задержать. У нас с ним коротенькое тет-а-тет предстоит.

Запахнув длинные полы плаща, Сергей Тимофеевич бесцветным взглядом проводил удалявшегося Зубкова и с неожиданной резкостью обернулся к оставшемуся сидеть на скамейке Дронову:

— Что с вами, Иван Мартынович?

Дронов порывисто поднял тяжелую голову, растерянно возразил:

— Со мной? Со мной ничего.

— Неправда, — жестко отрезал Волохов. — Я прекрасно вижу, что вы чем-то очень взволнованы. А у нас девиз: друг от друга никаких тайн.

Он прикоснулся к его широченной ладони холодными пальцами. Дронов бросил на них несколько удивленный взгляд. Ничего особенного в этих пальцах: никакой цепкости и силы. Да и вся его фигура — отнюдь не фигура сказочного силача, каким Дронов представлял себе разведчика по тем кинобоевикам, которые вместе с Липой смотрели в новочеркасских кинотеатрах «Пате», «Солее», «Одеоне». Здорово врут тогда в киношках и книгах, если все настоящие разведчики такие, как этот.

Словно угадав его мысли, Сергей Тимофеевич поглядел на него и вдруг коротким молниеносным движением схватил руку, которой Ваня хотел в собственной расстроенности поправить широкий козырек фуражки-капитанки. Дронов попытался ее напружинить и поднять вверх до плеча, по момент был упущен, и рука бессильно упала вниз. Он покраснел и от напряжения, и от обиды.

— Так ведь это же… Это же не по правилам, товарищ Волохов.

Его собеседник засмеялся, и Дронов увидел ямочки на щеках, сразу сделавшие его добрым и даже каким-то беззащитным за минуту до этого сухое и замкнутое лицо. Глаза стали по-мальчишьи лукавыми.

— Мало ли что, — сдержанно улыбнулся Волохов. — А разве разведчики действуют по правилам? Они ведь редко выходят на открытый бой, потому что в открытом бою легче всего потерпеть поражение.

— Не-е-т, не говорите, — протянул Дронов. — Пальцы у вас жесткие, и силенкой бог не обошел.

Сергей Тимофеевич польщенно усмехнулся:

— Да, такого богатыря, как вы, заломать было бы трудно, потому что с моей силой против вас не тягаться. А я, как видите, вышел победителем. И знаете почему?

— Не-ет, — заинтересовался Дронов.

— Прежде всего, потому, что элемент внезапности помог застать вас врасплох, в то мгновение когда рука ваша была расслаблена. Во-вторых, прием каратэ, о котором вам и в голову мысль прийти не могла, в-третьих, ваша психологическая расслабленность. Вы больше часа просидели с человеком, от которого не ожидали подобного коварства.

— Не ожидал, — заинтересованно протянул Дронов. — По законам нашей аксайской окраины за такие штучки, извините, по физиономии били.

— Да уж говорите прямо, — захохотал Волохов, — по морде. Только не подсвечником, как в офицерских собраниях при Николае Втором.

Ваня поднял голову и вдруг увидел, что в серых бесстрастных глазах собеседника промелькнуло что-то удивительно доброе, и голос его заметно потеплел, когда он спросил:

— Ну, а теперь скажите, Иван Мартынович, чем вы так озабочены?

— Беда у меня, Сергей Тимофеевич, — вздохнул Дронов грустно. — И не хотелось бы говорить, и молчать не могу. Жена дала мне отставку.

Вскинув голову, разведчик долго смотрел оценивающим взглядом на поникшего богатыря. Вероятно, это не входило ни в какие его предвидения, связанные с началом работы подпольной группы. Тревога смела бесцветное сдержанное выражение на его лице.

— Это плохо, — процедил он, подумав. — Это очень плохо, Иван Мартынович. Как же это случилось, рассказывайте. Соперник, что ли, появился?

— Да нет, что вы. Если бы это, его бы уже хоронили. У меня Липа чистая. Все как-то нелепо вышло, а в действительности очень серьезно. Заявил ей, что меня оставляют на железнодорожном узле работать и в армию не мобилизуют. Она сначала вроде как обрадовалась, а потом раскричалась и чуть ли не объявила дезертиром или предателем. Говорит: сгорю от стыда, оттого что все другие кровь проливают, а ты в тылу остаешься, от моей бабьей юбки отлипнуть не можешь. Одним словом, полную отставку получил, Сергей Тимофеевич. Кончилось тем, что заявила гневно моя Липа: ты, мол, еще на службу к фрицам пойди, если за шкуру свою дрожишь. У нее бывает иной раз, что от любовной ласки до скандала один всего шаг маленький. Ну, а этого, как вчера, промеж нас никогда еще не было.

— Да, плохо ваше дело, — с невозмутимым видом прокомментировал Волохов, — не ко времени нам все это. А если спросить вас по душам, на полном откровении, вы жену свою очень любите?

— Кого, Липу? — расширил глаза Дронов с таким недоумением, словно его начальник был категорически против этой любви. — Липу? — повторил он. — Да разве ее можно не любить? Если бы вы ее хотя бы разочек увидели, Сергей Тимофеевич. Сколько слов, от меня ей уже сказанных, подушки наши слышали! Если бы не она, я бы так и остался на всю жизнь кузнецом, лихим кулачным бойцом окраины, вот и все. А Липа всю мою жизнь перевернула.

— Что же она сделала? — невозмутимо спросил собеседник.

— Она! — радостно воскликнул Дронов. — Она из медвежьей спячки меня вывела, учиться заставила, другими глазами взглянуть на окружающий мир. Разве этого мало?

— Да нет, не мало, — улыбнувшись, согласился Волохов и отвернул воротник плаща, который был поднят на всем протяжении их встречи.

— Вот видите! — вскричал Дронов. — Шутка ли сказать, оглядываюсь до сих пор назад и все не верю, что совершил такой прыжок. Люди меня теперь стали уважать. Даже Александр Сергеевич Якушев сейчас удивляется. Когда-то он меня считал непроходимым тупицей, а теперь всем в пример ставит.

Мелко закрапал дождь. Волохов снова поднял воротник плаща, коротко осведомился:

— А это еще кто такой?

— Александр Сергеевич! — с упреком воскликнул Дронов. — Да неужели вы не знаете Александра Сергеевича Якушева, потомка знаменитого донского казака Андрея Якушева, которого всем казакам в пример сам атаман Платов ставил, героя войны с Наполеоном? Того, что первым в Париж со своим конным отрядом ворвался?

— Да нет, что-то не слышал, — погасив улыбку, с деланным равнодушием произнес Сергей Тимофеевич. — Это у него, кажется, брат Павел был, которого белогвардейцы застрелили на Кавказской улице?

— Вот-вот, у него, — обрадовался Дронов. — Значит, и вы о нем знаете. А для меня Александр Сергеевич, как и для Зубкова, словно родной отец. Уважаю, не то слово. Обожаю я его. Всю жизнь буду обязан за то, что он меня, темного парня с окраины, образованным сделал. Но и Липочка в стороне от этого труднейшего процесса не стояла. Как она обо мне заботилась, пока я учился, каким вниманием окружала! А теперь? Все теперь пошло насмарку, товарищ Сергей Тимофеевич. Как же мне быть, скажите. У кого искать поддержки и помощи?

— У себя самого, — не пошевелившись, тихо промолвил Волохов.

— Как это понимать? — растерялся Дронов.

— А чего же тут понимать, — сказал Волохов и надолго умолк, погрузившись в одному ему известные раздумья.

Задумчивым взглядом он смотрел куда-то вперед, словно не замечая ничего окружающего: ни пустынного в этот час городского сада с намокшими от дождя скамейками, ни своего соседа, ни кургана, что был напротив, на который в мирные времена на переменках карабкались первоклашки и второклашки из бывшей петровской гимназии, чтобы спрыгнуть оттуда. Иван Мартынович тоже молчал, не решаясь его обеспокоить. Наконец Волохов вздохнул, отгоняя от себя какие-то бесконечно дорогие, но ненужные ему в этот момент воспоминания.

— Эх, Ваня, Ваня, — впервые таким потеплевшим голосом обратился он к своему подчиненному. — Я не думаю, чтобы в Новочеркасске немцы продержались долго. Большую силу набирает сейчас наша Красная Армия, но еще не вводит в действие. Ну, полгодика, от силы год — и Новочеркасск снова станет нашим.

— Я верю в это, — тихо согласился Дронов, — да только в личной жизни станет ли теперь легче. Чувствую, что размолвка у нас произошла серьезная и в глазах жены я вроде как негодяем, сознательно оставшимся в оккупации, теперь пребывать буду.

— Да нет, вы подождите, не перебивайте, — поморщился Волохов. — Если Липа вас по-настоящему любит, ни один черт вас не разлучит. А полгода эти или год будут жестким, но закономерным испытанием на верность. У меня-то судьба посложнее выдалась, Ваня. Судьба разведчика, поклявшегося не расставаться со своей профессией до той поры, пока на земле существуют враги революции. И будут у меня еще длительные маршруты…

— Неужели так и будете кочевать, Сергей Тимофеевич? — оторопело спросил Дронов, которому все больше и больше начинал нравиться этот лишь на первый взгляд хмурый и замкнутый человек. — А потом, под старость, уйдете на пенсию и будете в своем саду по утрам гиацинты какие-нибудь или гладиолусы поливать на клумбах?

— Откуда вы взяли чепуху такую? — сбрасывая с себя остатки суровости, засмеялся Волохов.

— А я фильм про разведчиков смотрел заграничный, так там знаменитый шпион, уйдя на пенсию, двухэтажный каменный особняк получает с садом и гаражом и каждый божий день выходит с лейкой из дома собственноручно клумбы поливать.

Волохов неожиданно расхохотался, и всякая суровость окончательно померкла на его лице.

— Ну и даете вы сегодня, Ваня. Нет, я должен вас разочаровать. Ничего этого не будет. Ни особняка, ни лейки, ни цветов. В лучшем случае, если доживу до пенсии: моторная лодка, удочки и ружья. Я человек все-таки с активным нравом. Однако мы отвлеклись от темы. Так вот, уезжал я в самые различные командировки с очень сложными заданиями, и как нам тяжко было прощаться всегда с моей Валерией, которая все знала. Зато как она встречала потом при возвращении!

Дронов заерзал на скамейке и сердито задышал:

— Вы хитрый, Сергей Тимофеевич. У вас все откровенно было. А я? Ухожу в подпольную группу действовать против оккупантов, между жизнью и смертью, можно считать, постоянно ходить придется, и ничего не могу ей сказать. А она вправе полагать, что я остался, потому что фронта испугался, и чуть ли не немцам готов сдаться на милость.

— Подождите, — как-то беззащитно улыбнулся Волохов. — Кажется, я действительно вам одной важной вещи не сказал. У вас жена человек надежный? Язык за зубами держать умеет?

— Еще бы, — угрюмо пробормотал Дронов.

Волохов устремил долгий пристальный взгляд на противоположную сторону аллеи. Там у застекленной оранжереи терпеливо мокли на дожде древние каменные бабы. Их тогда можно было встретить во многих местах Новочеркасска. Не пожелавшие умирать с Сарматской царевной в одну пору, они остались жить до наших времен и, скрестив руки на поясе, смотрели пустыми глазницами на людей двадцатого века, прислушиваясь к отдаленному шуму машин, танков и бронетранспортеров, грохотавших по старинному булыжнику мостовых, не понимая, совершенно не понимая, чем это люди так встревожены и озабочены в этот серый день с моросящим дождем.

— Какие мрачные создания ушедшего, — усмехнулся вдруг Волохов. — Из древности к нам пришли, а уходить не хотят.

Дронов недоуменно вскинул голову, не сразу поняв, о чем это ведет речь старый разведчик. Наконец, догадавшись, ухмыльнулся:

— Ах, вы про сарматок. Стоят сарматки, всех нас переживут, окаянные. А вы к чему это, Сергей Тимофеевич?

— А к тому, Ваня, что нельзя ни вам, ни любому другому разведчику или подпольщику на эту бесчувственную каменную бабу походить. Это очень плохо, что жена о вас так подумала, решила, что вы за ее юбку держитесь, что всем готовы пожертвовать в это лихолетье, чтобы свое маленькое личное счастье сберечь.

— Оно у меня не маленькое, а большое, — нагнув голову, упрямо пробормотал Дронов.

— Маленькое, — сердито повторил Волохов. — По сравнению с горем, расстрелами, пожарами, которыми вся земля наша сейчас советская охвачена, маленькое. Но кто вам запрещал, Дронов, если вы бесконечно доверяете жене и убеждены, что она будет молчать, как вот эти каменные бабы, рассказать ей о том, почему вы остаетесь и не уходите с отступающими частями? Вы что, дара речи лишились, что ли?

Дронов застыл от удивления:

— Но позвольте, Сергей Тимофеевич, вы же сами… Да и товарищ Бородин тоже…

— Что я сам? — с неожиданным раздражением в голосе оборвал его Волохов. — Запретил подготовить вам жену к тому, что вы остаетесь в Новочеркасске вовсе не для того, чтобы сотрудничать с гестапо? Так, что ли?

— Да нет, — растерялся Дронов, — но из всего сказанного вот и Тимофеем Поликарповичем, и Зубковым, и вами само собой вытекало, что если дело наше такое строго секретное и ответственное, то никому ни слова.

Волохов провел рукой по щеке, машинально пробуя, не пробилась ли после утреннего спешного бритья колкая щетина. Вероятно, остался доволен, потому что голос его стал добрее.

— Все это вы напутали, дорогой Иван Мартынович, — сказал он мягко. — Разумеется, ни о предстоящих заданиях, ни о секретных сведениях, ни о положении дел в самой организации, кроме меня и Зубкова, вы не должны говорить ни одному человеку. Но разве кто-нибудь лишал вас права подготовить жену к своей новой и не менее опасной, чем участие в боях на фронте, деятельности? Вот что, дорогой Дронов, слишком много истратили мы сил, чтобы не блудить больше в трех соснах. Ступайте-ка домой и вкратце сообщите своей Липе, почему не идете ни в пехоту, ни в артиллерию, ни в кавалерию, а остаетесь в родимом Новочеркасске. К вечеру за вами и вашими пожитками придет грузовая машина. Заранее предупредите супругу, что комфорта на новом месте у вас не будет. Придется жить в полуподвальном помещении. Так надо, товарищ инженер.

Дронов летел домой как на крыльях. Лишь в самом конце Мастеровой улицы, поравнявшись с домом Александра Сергеевича Якушева, перевел он дыхание. Все окна, выходившие на Мастеровую улицу, в жаркую летнюю погоду Якушев обычно оставлял закрытыми, за исключением кабинетного. Дронов любил остановиться около этого окна и, услыхав голос хозяина, постучаться. Лобастая голова Александра Сергеевича не сразу возникала в раскрытой форточке, и он обрадованно восклицал:

— Ах, это вы, Ваня. Заходите, мой добрый вестник. Какие новости на берегу Аксая? Поведайте, ибо я дальше бугра, на котором лучшие годы своего детства мой сын Венька проторчал со своими дружками-шалопаями, ничего не ведаю.

И завязывался меж ними непринужденный веселый разговор. Сейчас Дронов нес домой большую важную новость, и ему было не до встречи со старым Якушевым, ом даже ускорил шаги, проходя мимо.

Через пять минут Иван Мартынович уже взбегал на второй этаж коммунального дома, где насчитывалось шесть квартир, включая его двухкомнатную. Он распахнул дверь и окаменел на пороге. Сына Жорки дома не было, а Липа, стоя на коленях к нему спиной, укладывала большой дорожный клетчатый чемодан. Она резко оборотилась, и холодно блеснули на Дронова ее синие заплаканные глаза.

— Ах, ты явился, гроза фашистских оккупантов, — отчужденно произнесла жена. — Ну что же, собирай свои манатки и ожидай к вечеру машину. Тут уж и посыльного с этой новостью присылали. Видишь, какую заботу об инженере Дронове проявляют. Шишкой становишься на ровном месте.

— А ты? — улыбаясь спросил Иван.

— А мне с тобой теперь не по пути, — сдержанно откликнулась Липа. — Нам с сыном и здесь будет хорошо.

— Липа, постой, — взмолился он. — Я сейчас тебе все скажу.

— Ты мне уже вчера все сказал предельно ясно.

Дронов опустился рядом с ней на колени, ожег ее лицо горячим дыханием.

— Слушай, Липа, слушай, моя золотинка, росинка, без которой жизнь бы вся пересохла. Слушай и не проговорись, иначе погубишь все безвозвратно. Я не мог тебе вчера открыть всей правды, потому что не было на этот счет разрешения тех, кому я теперь подчиняюсь.

Бунтарский огонь растаял в синих глазах жены. Теперь Иван видел в них отражение своей головы, боль и тоску. И, захлебываясь косноязычной речью, он торопился как можно скорее договорить, чтобы избавить от тяжелого груза собственную совесть.

— Ты должна меня понять и простить, Липа. Мы действительно переезжаем отсюда на тихую завокзальную улицу и должны жить в полуподвальном помещении. И будет у нас тесноватая квартира с низкими сырыми потолками, лысый, без деревьев и зелени, двор. Собственно говоря, даже не двор, а никчемный пустырь. Иного выхода больше нет. Должность паровозного машиниста я приму тоже без особого энтузиазма, потому что буду ездить на нашей железнодорожной станции единственным машинистом с высшим образованием… да еще на маневровой «кукушке». Так что диплом об окончании института можно спрятать на самое дно твоего сундука.

Ничего не понимая, Липа слушала с широко открытыми глазами, уже просохшими от слез. Ошеломленная его сбивчивой речью, она застыла над раскрытым клетчатым чемоданом.

— Я… ты… что ты хочешь сказать мне, Ваня? Я ведь ничего не понимаю.

— Думаешь, я не хотел на фронт? — горько продолжал он. — Меня туда не взяли, Липа. Мне приказано оставаться здесь… в оккупации и, как ты давеча выразилась, прислуживать немцам. — Он собирался продолжать, но жена ожесточенно замотала головой и ладонью, неожиданно ставшей удивительно мягкой и ласковой, стала зажимать ему рот. Он противился, желая поскорее выговориться, но Липа, ожесточенно отмахиваясь, стала быстро повторять:

— Нет, не надо, не надо, не продолжай. Какая же я дуреха, Ваня, что не догадалась сразу? Ой, как же это будет все страшно, Ванечка.

И она снова заплакала.

На календаре было двадцать пятое июля. Немцы вступали в город в ясный, погожий день. А с рассвета и до полудня в Новочеркасске повсеместно шли грабежи. Оставшиеся без присмотра склады и магазины не могли теперь стать неприступными крепостями, потому что их некому было защищать. Первой в атаку кинулась вся нечисть, находившаяся в городе. Но большие толпы, собравшиеся у городской хлебопекарни, мукомольного склада, винного завода, отнюдь не состояли из праздношатающихся зевак. Безобидные бабушки и немощные старцы даже и те пытались локтями пробить себе дорогу к заветным воротам какой-нибудь фабрики или склада с ее готовой продукцией. Всхлипывая, седой костистый дед восклицал тонким, надрывным голосом:

— Сыночки, да не лупите меня локтями по бокам. Ваше ж место на фронте. Дайте хоть сумочку мучицы набрать. Ить войдут в город нехристи, подохну с голодухи. Хоть на первое время дайте провиантом обзапастись.

— Родимые, — вторила ему сгорбившаяся бабка, — не обездольте. Дед правильно гутарит. Кто ж нам теперь, сирым, подаст?.. Они, что ли?

— Это кто это «они», бабка? — грозно прогудел рядом пропитый голос верзилы в поношенном пиджаке, не оставлявшем сомнения, что совсем недавно он досыпал в нем под каким-то забором. — Кого ты имеешь в виду?

— Да не тебя, батюшка, не тебя, — мелко закрестилась старушка, — их, батюшка, фашистов поганых.

— Ну-ну, ты поосторожнее в выражениях, старая кляча! — угрожающе выкрикнул верзила. — Немцы — они цивилизованная нация. Они нам на Дон новый порядок несут.

Рядом стоявший крепыш схватил его за рукав, обдавая горячим дыханием, дернул к себе:

— Что ты, падло, сказал? Немцев не дождешься? — И вдруг, не повторяя больше угрозы, тычком двинул ему в нос, да так двинул, что тот залился кровью и поспешил выбраться из толпы.

Чуть поодаль от складских ворот стоял высокий человек в пыльнике, который в это жаркое утро мог носить лишь тот, кто приготовился к длительному пути, и, сдвинув брови на оцепеневшем лице, холодными цепкими глазами бесстрастно наблюдал за происходящим. Какой-то станичник, весь употевший от натуги, волоча целый мешок муки, задел им стоявшего и сердито обрушился на него же с бранью:

— А ты чего пройти не даешь, чучело заморское? Иди да бери, пока не поздно. Думаешь, немцы тебе на блюдечке принесут крупчатку? Ан-ти-лигент.

Человек в пыльнике подобревшими глазами проводил толкнувшего и не выдержал, улыбнулся той улыбкой, которая преображает лица суровых, сдержанных на проявление чувств людей. «Вот он, настоящий Новочеркасск, — подумал этот прохожий. — Нет, не особенно прочно будут себя в нем чувствовать оккупанты. На немецком коне к донскому казаку не так-то легко подъехать. А мы-то наверняка сколотим подпольную группу». Кто-то чуть-чуть толкнул его в жесткое плечо и в само ухо прошептал:

— Я тут, Сергей Тимофеевич.

Не оборачиваясь, стоявший тихо откликнулся:

— Иван Мартынович? Ну, как дела?

— Лучше не надо, Сергей Тимофеевич. Уже поселились по указанному адресу.

— А как супруга? Подвал ее не напугал?

— Все как надо. У нас теперь лучше, чем было.

— Ну, вот видите, великий конспиратор. Разве можно от жены такие вещи утаивать? А сейчас сходите посмотрите, что у винзавода происходит. После расскажете.

— Будет сделано, Сергей Тимофеевич.

Дронов выбрался из толпы и поспешно зашагал к винзаводу. У железных ворот, осажденных неспокойной толпой, царило горькое оживление. Здесь уже собралось много подвыпивших, одни из которых хлестким матом поносили Гитлера, другие не очень уверенно, но с выстраданным за все прошлые годы терпением наконец сбрасывали с себя маски и откровенно радовались происходящему.

У винного склада воздух был пропитан тонким ароматом донской степи, чебреца да полыни и побеждающим все это дыханием виноградных лоз.

«Чудесная штука наше донское вино, — вдруг не к месту подумал Дронов. — Что красностоп, что пухляковское, что сибирьковое, не говоря уже о знаменитом цимлянском. Какое в нем искусство человеческое заложено!»

И ему вдруг стало противно оттого, что так бесцеремонность, тащат в сосудах и четвертях, а то и в цинковых ведрах вино, уносят эти запаниковавшие люди, уже успевшие им себя одурманить: одни, чтобы забыться перед той мрачной в истории города страницей, которую вот-вот откроет приход оккупантов, а иные, может быть, для того, чтобы, оставшись в полном одиночестве в своих жилищах, дать полную свободу своей подлой радости, заставлявшей их с трепетом и надеждой ожидать пришельцев. Кто-то бесцеремонно толкнул в спину Дронова, и он услышал сиплый знакомый голос. Первый пропойца на всей Аксайской улице, слесарь, которого несколько раз выгоняли с завода Никольского, тщедушный мужичонка, прозванный «упырем», неоднократно валявшийся в водосточных канавах по той причине, что отяжелевшие от хмеля конечности были не в силах донести его хлипкое тело до дома, промчался было мимо него с ведром, из которого расплескивалось темно-красное вино. Но вдруг остановился, скаля грязно-черные, прокуренные зубы:

— Ах, Ваня. Наше вам с кисточкой, первый богатырь Аксайской и Барочной. Прошли слухи, что ты в большевики записался, партейным стал. А как же теперь, Ваня? Смотри, а то комендант немецкий узнает, как бы пук-пук не было.

Дронов вдруг ощутил, как захлестывает его ярость, от которой не было уже никакого спасения. Побагровев, он рванул на себя за ветхую спецовку «упыря», так что с нее мгновенно посыпались на мостовую пуговицы.

— Так ты, что же, дрянь этакая, немцев ожидаешь, гриб поганый!

Увидел, как скукожилось испитое лицо, и трудно сказать, что произошло бы дальше, если бы чья-то рука не легла на его плечо. Дронов увидел незнакомого человека средних лет в сатиновой косоворотке, какие в моде были тогда в Новочеркасске.

— Так нельзя, — сказал тот, — зачем связались с какой-то дрянью. Немедленно уходите.

Выбираясь из толпы, он удивленно подумал: «Что это за человек? Откуда? Почему имел право разговаривать таким повелительным тоном?» Оглянулся по сторонам, и напрасно. Человека уже не увидел нигде. Был и исчез. Неожиданная догадка осенила Дронова: «Так вот, что такое подполье. Ты идешь, ты говоришь, ты что-то делаешь, а тебя подстраховывает твой же товарищ. Он тебя проверяет, готов ли ты к подпольной работе, ограждает от неверных поступков. Ну, держись, Дронов. Завтра тебе несдобровать за то, что схватил за грудки прощелыгу. Однако пора мне перемещаться в другой район событий этого горького дня, откуда будут входить фашисты».

От винзавода до южной триумфальной арки было не так уж далеко. И хотя основные части немцев, занимавшие город, входили со стороны Шахт через такую же точно северную арку, один фашистский батальон специально был выделен для того, чтобы принять у южной хлеб-соль от благодарного донского казачества, обрадованного своему освобождению от «ига Советской власти».

Нашлись вдруг в Новочеркасске и «обломки империи», которые в разгар этого жаркого июльского дня, стряхнув нафталин со своих времен Николая Второго фраков, вышли на улицу приветствовать «избавителей от Советской власти». Некоторые дамы даже вооружились лорнетками, чтобы получше рассмотреть «героев вермахта».

В этот день город открывался своей тыльной, исподней стороной. Все то немногое, что в нем затаилось и годами ожидало любой другой, лишь бы не Советской, власти, безобразно выползало на улицы и площади. Бывшие чиновники Российской империи широко улыбались беззубыми ртами, бывшие барыньки ликующе шамкали: «Старая власть, шарман!» И самое горькое было в том, что встречать немцев хлебом-солью в районе Азовского рынка вышли две молодые девахи и парень с курчавым чубом, выбивающимся из-под лакированного козырька казачьей фуражки.

В назначенное время, минута в минуту, высекая из древних булыжников мостовой искры, подкатил размалеванный в лягушачий, маскировочный цвет бронетранспортер, за ним синий «опель-капитан» и следом грузовик со взводом автоматчиков.

Едва только весь этот кортеж остановился, из «опеля» вышел немецкий капитан в туго затянутом зеленом френче со впалой грудью, но довольно широкими костистыми плечами. Едва он поднес два пальца к козырьку фуражки с узкой высокой тульей, как словно из-под земли появился крепко сложенный молодой парень, ведущий под уздцы вороного скакуна славных донских кровей. Этот конь шел, норовисто вскидывая голову. Был он в новенькой серебряной сбруе и белых носках на копытах. Парень в синих шароварах с голубыми лампасами и в фуражке с красным околышем картинно держал выпрямленную голову. А за ним следом молодайка с длинными косами, в праздничном старинном казачьем платье — кубельке с яркой кичкой на голове на серебряном подносе несла большой, еще пышущий жаром, вероятно только что вынутый из печи каравай. Немец с тонкой талией, одобрительно качнув головой, гортанным голосом сказал:

— О! Донской конь? Донской каравай. Это гут. Это зер гут, девушка, — и передал дары двум солдатам, навытяжку стоявшим по обе руки. Все его движения были такими четкими, состоящими из прямых взмахов, что невольно могло показаться, будто это не человек, а механизм.

Дронов невольно вспомнил кинофильм о Суворове, в котором император Павел, убеждая великого полководца в превосходстве прусской военной школы, так и говорил, цитируя Фридриха: «Солдат — это механизм, артикулом предусмотренный». Вот он и есть такой механизм, этот наглаженный и наутюженный фашистский офицер с нашитыми на мундир узкими погончиками, пришедший по приказу своего фюрера сюда на Дон в качестве завоевателя.

В следующую минуту капитан достал из кармана тщательно сложенный листок, развернул его и громким хрипловатым голосом стал по-русски читать, лишь изредка ошибаясь в произношении:

— «Сыны великого славного Дона. Под знаменами фюрера мы, его бесстрашные солдаты, пришли в Новочеркасск, чтобы принести вам вечное освобождение от власти большевиков. Отныне в городе и на всей донской земле устанавливается справедливый и вечный новый порядок. Каждый из вас, кто будет честно трудиться и выполнять все наши приказы, будет достойно награжден за свой труд и свою любовь к великому фюреру всей Европы. С правительством Сталина скоро будет покончено, и вся Россия, закабаленная большевиками, свободно вздохнет».

Большой кадык на тощей шее коменданта подпрыгнул, заставив его обладателя сделать несколько глотательных движений, сопровождаемых хриплым вздохом. Блеклые его глаза обвели первые ряды столпившихся, и уже другим, отнюдь не бархатным, а трескучим голосом немец продолжил:

— «Одновременно командир гарнизона предупреждает вас, что всякое неповиновение, саботаж и любое действие, направленное против великого фюрера, будут караться по суровым законам военного времени».

Пока он говорил, солдаты куда-то увели вороного красавца коня, унесли поднос с хлебом-солью. Исчезли картинно-приодетые в староказачьи наряды девахи с подкрашенными губами и парень в фуражке с околышем и голубыми лампасами на широких, не совсем подходивших ему штанах, будто снятых с кого-то другого на этот случай.

Листок с произнесенной речью капитан спрятал в правый карман своего френчика, а из левого вынул другой, но читать не стал, а, заглянув в него, снова спрятал. Потом он обвел холодными глазами столпившихся зевак и, картинно выбросив руку вперед, гортанным голосом выкрикнул:

— Хайль Гитлер, господа!

Толпа мрачно молчала. «На-кося! Дулю тебе под нос, фриц паршивый! — обрадованно подумал про себя Дронов. — Вот и нашла твоя паршивая коса на камень. А ведь камень-то русский!» Но его радость оказалась преждевременной. После затянувшейся, всех тяготившей паузы немецкий комендант, опустивший было руку, на этот раз уже злым и резким движением опять выбросил ее вперед и прокричал снова:

— Хайль Гитлер!

И вдруг с разных сторон прозвучали ответные голоса. Среди кричавших Дронов увидел и нерешительно поднятую руку «упыря». «Ах ты, дрянь подканавная, сморчок ты паршивый! — возмутился он. — Значит, успел уже и продаться. В старосты небось метишь».

Дронов быстро пересчитал по вскинутым рукам кричавших. Восемь. Только восемь подлецов, успевших все обдумать и взвесить на грязных весах собственной совести, не размытой никакими сомнениями. А впрочем, была ли когда-нибудь у них эта совесть, если столько лет копили свою ненависть к Советской власти, тяготили нашу землю, ели наш донской каравай? И ждали, годами ждали своего часа, когда можно будет сорвать маску и так откровенно плюнуть в лицо всем-всем.

Почему же их в тридцать седьмом году никто не взял под стражу, не отправил в далекие края отбывать наказание? А теперь они, эти тени прошлого, подняли головы и выплеснули всю затаенную годами ненависть. И ох какой же черной она была!

— Гут, — сказал комендант и опустил руку. Застывшими бесцветными глазами обвел он толпу. — А сейчас, — продолжал он трескучим голосом, — я всех вас прошу вместе с солдатами непобедимой армии фюрера проследовать в один двор, где мы должны будем произвести одну небольшую акцию. Это недалеко. Битте, битте.

Немецкий комендант распахнул дверцу «опель-капитана» и сел рядом с шофером. Стрельнув вонючим дымком, машина на малой скорости двинулась по мостовой. Толпа нерешительно загудела. Задние ряды зашатались и остались на месте. Тягучая пауза возникла над улицей. Даже Иван Мартынович Дронов и тот оцепенел от неожиданности. «Идти или не идти?» — подумал он. Внезапно «опелькапитан» остановился, и комендант гортанным голосом что-то прокричал сопровождавшим его солдатам. Грузовик остановился, из кузова повыскакивали немцы, беря на изготовку автоматы. Подталкивая короткими стволами задних, они дружно заорали:

— Шнель, шнель.

— Вперед, — силился пояснить кто-то из них по-русски. — Тут близко.

И получилось так, что, окруженные кольцом немецких автоматчиков, люди не могли ни отстать от передних рядов, ни свернуть влево или вправо. Вместе с недоумением у многих уже пробудился и страх, но было поздно. Ничего не приказывая, фашистские автоматчики просто шли сзади с двух сторон, и выходило так, что они отрезали всем путь к отступлению. Они хорошо понимали, что страх теперь прочно овладевает толпой. Он уже был в глазах у людей, в их тревожных движениях, в шепоте, которым они испуганно переговаривались, не понимая, что хотят с ними сделать.

С чем можно сравнить силу страха? С огнем? Но загоревшийся огонь лишь рождает ожесточенное желание с ним бороться. С наводнением? Но и к нему быстро приспосабливается все способная выдержать и преодолеть человеческая натура. Но нет ничего сильнее, чем страх перед неизвестностью. А эти чужие властные люди принесли в город именно ее.

Дронов напряженно всматривался в лица оккупантов. На многих видел мрачную сосредоточенность, усталость от боев и переходов, холодную нелюбовь к бесконечно им чужому Новочеркасску, даже к небу над ним, ярко-синему от жаркого солнца, широко распростершемуся над улицами, площадями и крышами. Здесь все было им чуждо: и дома, и люди, и площади, мощенные вечным булыжником, и знаменитый семиглавый собор, золоченые купола которого на двадцать верст с лишним виднелись из иных задонских станиц. У одних солдат были суровые, предельно усталые лица, у других — тупое повиновение, у третьих — откровенная враждебность ко всему окружающему.

А толпа, все более и более пронизываемая страхом, начинала сдержанно гудеть, подогреваемая испуганными восклицаниями. Уже отчетливо слышалось отовсюду: «Чего это они, куда ведут? По какой такой надобности». Даже остервенелый «упырь» и тот опасливо примолк.

И вдруг движение толпы остановилось. Бронетранспортер в лягушачьей окраске и следом за ним синий «опель» въехали в настежь открытые ворота двухэтажного дома на одной из улиц, расположенных вблизи Азовского рынка. Многие новочеркассцы хорошо знали этот дом, не однажды проходили мимо него с покупками, а то и останавливались напротив этих самых ворот, чтобы сменить руку, если тяжелой была уносимая с рынка сумка.

Ничего особенного. Обычный двухэтажный дом, сложенный из красного кирпича, с флигелем и двумя сарайчиками в глубине двора, отделенного от соседских угодий стеной тоже из красного кирпича. Невдалеке от этой стены виднелись осыпи выброшенной из неглубокого рва земли. Видать, собирались там что-то строить: или подсобку какую, или сарайчик, а то, может, и погребок, да лихое военное время не позволило довести начатое дело до конца. Прихватила строителей беда неожиданно.

Шагая в задних рядах толпы, ступившей во двор, Иван Мартынович не мог рассмотреть, что там делается впереди, за головами людей, пока не привстал наконец на цыпочках и не возвысился над ними всей своей капитально-тяжелой фигурой. Увидел, как замер подъехавший к яме бронетранспортер, а из «опеля» вышел все тот же комендант в фуражке с высокой тульей. Переводчик с потрепанным запьянцовским лицом сипло объявил, что слово имеет военный комендант города. Капитан двумя пальцами коснулся козырька своего головного убора и жестяным голосом объявил:

— Жители города Новочеркасска, слушайте нас. Наш новый порядок — это есть самый демократический закон ко всем тем гражданам, которые ничего плохого не сделали для великой Германии. Тот же, кто будет неповиноваться нашему новому порядку и ставить палки в колеса великой военной машины нашего фюрера Адольфа Гитлера, будет по законам военного времени подвергнут самой суровой каре. И в этом немецкие власти точны, как и во всем.

Только теперь с высоты своего роста заметил Дронов кучку перепуганных людей, стоявших у края вырытой ямы. Их было пятеро. Измученные, в кровоподтеках от побоев, с расцарапанными лицами, они безнадежно взирали на согнанных в этот двор людей.

В центре этой маленькой группы стоял невесть каким образом появившийся в степном Новочеркасске, омытом всего-навсего двумя мелководными речушками Тузловом и Аксаем, моряк в бескозырке с оторванной ленточкой. Почти невидящими, залитыми кровью глазами смотрел он прямо перед собой тупо и безразлично, с трудом понимая, что сейчас происходит. На его плече обвис сутулый, в изодранном пиджаке пожилой человек, в котором многие из толпы угадали учителя рисования Нила Георгиевича, никогда не отличавшегося яростной пристрастностью к политике. Третьим, чуть поодаль стоявшим, оказался отставший от своей отступающей части красноармеец, которого выволокли из железнодорожной больницы, где смелые врачи оказывали помощь раненым командирам и красноармейцам, и наконец, к его ногам боязливо жались два хлопчика в рваной грязной одежонке.

Толпа ахнула, отступила, и кто-то из ее недр надрывно воскликнул:

— Изверги! Детей хоть не трогайте!

— Один из этих детей есть сын бригадного советского комиссара, — сурово, уже изменившимся, наполненным яростью голосом рявкнул тощий капитан. — Второй может быть отпущен.

Кто-то из фашистских автоматчиков по кивку офицера комендатуры подбежал к задержанным, оторвал от красноармейца семилетнего мальчика, толкнул в толпу, и стало их уже не пятеро, а четверо.

Поджарый капитан натянул тонкие лайковые перчатки, и все увидели в его руках развернутый белый лист бумаги.

— «Объявляю приказ германского военно-полевого суда, — стал он читать замедленно по слогам. — За деятельность, направленную на подрыв основ германского государства, приговариваются к смертной казни через расстрел: матрос Иван Солодовников, школьный учитель Нил Дорофеев, расклеивавший гнусные шаржи на вождей третьего рейха, красноармеец Иван Востряков, воевавший против германской армии, сын советского бригадного комиссара Лучинипа Олег Лучинин».

Комендант прервал чтение, потому что в эту минуту два дюжих фельдфебеля приволокли под руки упирающегося курчавого цыганенка, которому по пути они уже успели расквасить нос и подбить глаз.

— Юде, юде… еврей! — ликующе заорал один из них.

Цыганенок сжался, отплевываясь кровью, душераздирающим голосом закричал, пытаясь вырваться, чтобы пасть на колени:

— Я не еврей, я цыган, господин комендант! Меня не надо пук-пук… — И чтобы убедить капитана из комендатуры в верности своих слов, он выкрикнул, ударив себя по голой коленке, выглядывающей из разорванной штанины:

— Шавела я!

Потом, сделав отчаянную попытку пуститься в пляс, цыганенок шлепнул себя сначала по затылку, затем по животу, но это не произвело на немцев никакого впечатления. Два рыжих фельдфебеля мгновенно угомонили его ударами автоматных прикладов. Один из карателей сильным ударом подкованного сапога отбросил цыганенка в сторону, и тот, давясь пылью, безнадежно повторял:

— Я не еврей, дяденька, поверьте мне, я цыган.

И вдруг в наступившей тишине раздался спокойный, чуть-чуть картавящий голос коменданта:

— Это не имеет значения, еврей ты или цыган. Фюрер сказал, что цыгане тоже подлежат стерилизации. Бродячие люди не имеют права считать себя нацией. Это Сталин вас распустил. Век!

Потом сухим, трескучим голосом он выкрикнул какую-то, прозвучавшую как барабанная дробь, команду в бесконечную пустоту застывшего над городом воздуха.

Дронову, внимательно следившему за всем происходящим, до самой последней секунды все казалось нереальным. И этот тощий, нескладный в своих движениях капитан, чем-то напоминавший заводную куклу, и успевшее накалиться над головой людей июльское небо, и ряды автоматчиков, быстро окруживших яму, на краю которой стояли невиновные.

Чувствуя необыкновенную слабость, он надеялся, что вот-вот тот же самый капитан отдаст другую команду и все автоматчики погрузятся на автомашину, чтобы покинуть двор навсегда, оставив в покое израненных, изможденных людей.

Но все происходило по тому рассчитанному порядку, который установил этот тщедушный немец. Четверо солдат-барабанщиков выстроились во фрунт перед бронетранспортером, а другие шестеро, упирая автоматы в туго стянутые ремнями животы, шагнули вперед, ближе к приговоренным.

«Боже мой! — тяжело дыша, думал Дронов. — Что же происходит в этот ясный безоблачный день в самом центре нашего Новочеркасска? Вот сейчас, вот сейчас немец поднимет платок, и все будет сразу кончено».

Чья-то мать, заломив руки, рвалась к коменданту, пытаясь схватить его за начищенные до блеска голенища сапог, но ее безжалостно оттолкнули, и только крик сквозь рыдания прорвался на дворе:

— Господин комендант, ведь он же еще ребенок, пощадите! Он ничего не мог сделать против вас, германцев.

Она плакала, судорожно глотая пыль, но солдаты безжалостно оттащили ее в сторону, бросили на кучу влажной, только что выброшенной со дна ямы земли, и она затихла в бессильном обмороке. «Вот сейчас, вот сейчас кровь людская обагрит камни моего родного города», — промчалась короткая мысль в опаленном ужасом сознании Дронова. А он? Он с пудовыми кулаками и яростью, которая распирает грудь и от которой трудно становится дышать, стоит здесь!

Неужто и он бессилен? Может быть, плюнуть на все предписания и правила поведения подпольщика, разметать оцепление и одним ударом кулака в темя убить этого тщедушного капитана? «Но вряд ли я сумею даже добежать до него, — подумал Дронов. — Скорее всего, упаду, сбитый прикладами, и конец». Он вдруг ощутил потрясающую расслабленность и бессильно опустил отяжелевшую голову. Он не увидел, как в эту самую минуту поднялась вверх рука капитана с белым платочком, и частая отрывистая дробь автоматов, негромкая и злая, разорвала задохнувшийся от напряженной ошеломляющей тишины воздух.

— Изверги! — прокричал кто-то в толпе. — Звери!

Но одинокий этот крик, полный обреченности и ужаса, потонул в новой трескотне выстрелов. И распалась, навсегда распалась группа приговоренных к смерти. «Смерть фашистам!» — успел выкрикнуть недолеченный врачами железнодорожной больницы солдат. Упал на колени сбитый пулями матрос, но вовсе не оттого, что собирался унизительно просить прощения. Собрав последние силы, он вдруг поднялся во весь свой рост, отчего застыла толпа, страшный, окровавленный, шагнул к синему «опелю»:

— Плохо стреляете, суки фашистские. Наши не так будут расстреливать вас. Да здравствует победа и Сталин, браточки. Я… я… я минер Яшка Ярошенко с Кирпичной… Передайте ма… — И он упал от новой очереди автоматчиков.

А потом, секундами позже, отчаянно закричал мальчик, схватившись за грудь и еще не веря, что синее, будто протертое кем-то в этот день небо вдруг заколыхалось над ним и куда-то покатилось с него вниз солнце, чтобы никогда уже для него не вернуться.

…И все было кончено.

Иван Мартынович проснулся от легкого прикосновения. Кто-то осторожно гладил его по шершавой от проступившей за ночь щетины щеке. Прикосновение было таким легким, словно чужие пальцы боялись его разбудить и в то же время страшно хотели оставить невидимый след на его загорелом от донского солнца лице.

Дронов раскрыл глаза и над головой своей увидел низкий с потеками потолок, щербатый платяной шкаф в дальнем углу, переплеты двух подслеповатых окошек, возвышавшихся над высушенной июльским солнцем землей на каких-нибудь пять вершков, не больше. Как-то он сказал жене: «Из такого окна даже неба не увидишь, лишь петушиные ноги, да и то по колено». «А зачем уж так понадобилось тебе небо? — усмехнулась Липа. — Небо — это наша любовь». «Почему?» — спросил он тогда нелепо. «Глупый, — рассмеялась Липа в ответ. — Да потому, что она и широкая и бездонная, как это небо, что над нами, а не такая, как эти подвальные окна. Поставь на них решетки, тюрьма получится». Дронов подумал и невесело спросил: «А если туча закроют небо?» «Они его уже закрыли, Ваня, — печально ответила Липа. — Зелеными шинелями фашистских солдат закрыли. Но и сквозь тучи всегда пробиваются солнечные лучи? Разве не так?»

Дронов подумал, что теперь все реже и реже суждено этим лучам пробиваться и над Новочеркасском, и над всей Донщиной, и над их жизнью.

Иван Мартынович никогда не относился к числу нервных, впечатлительных натур. Он спокойно и уравновешенно мог встретить любую беду, но то, что вчера пришлось увидеть на улицах города, при одном воспоминании заставило в полном бессилии и отчаянии стиснуть зубы.

Тонкие прохладные пальцы еще раз прикоснулись к его лицу, и голос Липы неуверенно спросил:

— Ваня, ты не спишь?

— Нет, — хриплым шепотом откликнулся Дронов.

Липа поднялась на ладонях, нависла над ним всей своей крепкой фигурой. В редеющей мгле он увидел ее обнаженное, неподдающееся загару плечо, спавшую с него бретельку розовой комбинации. Полумрак мешал увидеть сейчас ее глаза, но он понял, что они не сухие, когда она трудно повинующимся голосом спросила:

— Ваня, как же все это, то, что ты рассказал? Ведь они теперь весь город зальют кровью, раз им фюрером ихним все дозволено.

Он долго молчал. Он вспоминал двор на тихой, прилегающей к рынку улице, трескучий голос немецкого коменданта, цыганенка, которого волокли к яме лишь за то, что он показался немцу похожим на еврея, предсмертный крик мальчика, сына бригадного комиссара Красной Армии.

— Не знаю, — хриплым шепотом ответил Дронов. — Только так дальше жить нельзя.

Прохладные пальцы отпрянули от его щеки.

— Не знаешь! — воскликнула Липа. — А кто же должен знать? Кто мне может на этот вопрос ответить, если не ты? Ведь то, что ты видел, очевидно, будет повторяться день за днем. Если не на базаре, то где-то на Хотунке, в Грушевке или в Кривянке. Наконец, здесь на железнодорожной станции. И ты… ты будешь каждый день уходить в депо, а я должна терзаться, возвратишься или нет.

— Зачем же ты благословила меня на тревожную судьбу подпольщика, — скрывая волнение деланно равнодушным зевком, спросил Дронов. — Было бы куда проще оставаться в старой квартире. Поднялся от берега речки на бугор, а там уже и родная Аксайская. Десять минут хода — и завод Никольского. Иди в свой цех инженерить, Дронов. Ремонтируй фашистские танки, подбитые нашими артиллеристами, латай их траки, чтобы они снова грохотали по мостовым наших улиц или землю нашу казачью рвали на полях и дорогах, гусеницами пленных давили. Так, что ли, Липонька? Глядишь, кто-нибудь из них бы и сказал: «Зер гут, рус Иван Дронов». Ты же сама этого не захотела. Помнишь, с каким гневом меня порицала? А теперь?

Липа молчала. Он лишь слышал ее разгоряченное дыхание, в котором сплеталось все: и тревога за его жизнь, и радостное раскаяние за свою ошибку, за то, что она в какие-то часы, предшествовавшие вторжению гитлеровцев в Новочеркасск, приняла его за малодушного человека, решившего остаться в оккупированном городе для того, чтобы любой ценой сохранить их человеческое счастье, семью. Потом ее пальцы снова обласкали его лицо.

— Боже мой, — прошептала она наконец, — какой же я тогда была дурой и каких только опрометчивых слов тебе не наговорила в сердцах?

Дронов улыбнулся и покачал головой, стриженной под полубокс.

— Ты знаешь, — сказал он задумчиво, — где-то, когда-то в одной газете я прочел стихи. И были там такие слова: «Лучше быть вдовой героя, чем женой труса».

— Не надо, — воскликнула Липа, отодвигаясь. — Ради бога, не надо. Это страшные слова, Ваня. Я надеюсь и думаю…

— Быть женой героя только? — невесело рассмеялся Дронов.

— Да! — горячо воскликнула Липа. — Да! И ты не смеешь… Даже думать о смерти не смеешь. А я, а Жорка! Как мы останемся одни на земле?

— Смотри ты какая! — прошептал Иван Мартынович, кладя тяжелую руку ей на плечо. — От фронта и армии прятаться не смей, погибать тоже не смей. А как же быть прикажешь на этой проклятой войне, которая свалилась на нашу голову?

— А ты о другом постоянно думай, — грустно заметила она. — О том, как победить и не погибнуть.

Ранний июльский рассвет настойчиво вползал в их мрачноватое жилище, заставляя Дронова в сотый раз вспоминать о том, как они сюда перебирались. Чего только в тот день он не наслушался! Все соседи разинув рты наблюдали за тем, как въехала во двор полуторка, как молодой курчавый шофер распахнул скрипучую дверцу и сиплым то ли от простуды, то ли от чего другого голосом прогорланил:

— Ты, что ли, Дронов будешь, которому, когда немцы под городом, на железнодорожный узел перебираться надумалось? Забрасывай шмотки в кузов, да поехали. Немцы уже в тридцати километрах от Новочеркасска, аж возле Каменоломни, того и гляди не сегодня, так завтра в город войдут, а тебе свои квартирные условия улучшать понадобилось, ишь ты! Уж не им ли служить собираешься, инженер?

Дронов побагровел и, сжав кулаки, шагнул к шоферу:

— А ты полегче, слизняк, а то, как двину, запомнишь, какой я инженер.

Тот поглядел на его огромные кулаки и попятился:

— Да я что? Мое дело маленькое. Сказано перевезти, вот и перевезу.

При осуждающем молчании ничего не понимающих соседей Дронов и Липа сносили со второго этажа узлы и чемоданы, бросали их в кузов. Сынишка Жорка суетился у машины, с заискрившейся надеждой засыпал отца вопросами:

— А ты меня в кабину возьмешь? А с тамошними ребятами играть буду?

Иван Мартынович односложно отвечал: «Возьму», «Позволю» — и не поднимал глаз на соседей, тех самых, с которыми так дружно прожил в этом доме столько лет. Липа, краснея, теребила кожаный ремешок ридикюля, а Дронов чувствовал на себе их горькие, вопросительные и даже гневные взгляды. Никогда в жизни он не испытывал столь тягостного молчания. Лишь мелиховский казак дядя Степа, первый пловец на всей речке Аксайке, в прошлом цусимовскии матрос с поседевшими усами, широкими на концах, как спелые еловые шишки, снял с облысевшей головы фуражку с казачьим околышем и остолбенело спросил:

— Стало быть, взаправду, Ваня?

— Что «взаправду»? — грубо выговорил Иван Мартынович.

— Что нас ты, стало быть, покидаешь и на железку машинистом «кукушки» идешь. И это теперь, когда Красная Армия Новочеркасск оставляет?

— Правда, дядя Степа, — не поднимая головы, подтвердил Дронов. — Говорят, я там нужнее. А что?

— Да ничего, — развел руками старый матрос, — просто так, к слову пришлось. Ну, а если напрямки, так полагаю, что ты на фронте сейчас нужнее был бы, Ваня, чем здесь.

— Что поделаешь, так приказано, — вздохнул Дронов, сгорая от стыда, и они покинули аксайскую окраину, на которой столько лет так дружно со своими соседями прожили. Сколько презрительных взглядов ощутили в те минуты на себе Иван Мартынович и Липа, и это были взгляды людей, с которыми были всегда так близки и добры Дроновы.

После двухкомнатной квартиры на втором этаже бело-кирпичного дома с высокими окнами, открывавшими вид на железнодорожное полотно, по которому беспрерывно мчались пассажирские поезда из Новочеркасска в сторону Ростова и в обратном направлении, им пришлось довольствоваться хотя и тоже двумя, но совсем маленькими комнатами в полуподвальном помещении, куда даже днем свет неохотно просачивался, а сквозь приплюснутые окошки ничего, кроме собачьей конуры и деловито расхаживающих кур, не было видно. Низкие потолки с облупившейся штукатуркой да закопченная то ли от керосинки, то ли от примуса кухня.

Перешагнув порог, Липа остановилась, не в силах сдержать обреченного вздоха.

— Вот и все, — тихо сказала она и заплакала.

Маленький Жора с большими пугливыми глазами удивленно смотрел на растерявшихся родителей, недоумевал, зачем это решились они на этот переезд в незнакомый двор с незнакомыми мальчишками и девчонками, которые еще неизвестно как его примут. Дронов положил увесистую руку на голову жены, расчесанную на пробор.

— А ты думала, будет лучше? — осведомился он.

Липа вдруг перестала всхлипывать и посмотрела на мужа сразу прояснившимися глазами.

— Нет, что ты, — спохватилась она. — В такое время, когда льется столько крови и столько горя бродит по нашей донской земле, лишь такая дуреха, как я, могла мечтать о замысловатых тюлевых занавесках. Но я баба, Ваня, как же обойтись без слез. Нет, Ваня, я всегда и везде буду с тобой, и если даже погибать…

Иван Мартынович задумчиво вздохнул и откинул назад прядку волос, свисавшую на лоб:

— Успокойся, женушка. До этого, надеюсь, дело не дойдет.

И они начали приводить в порядок свое незавидное жилище, к которому без радости стали привыкать с первого же дня после вселения. Все было здесь новым и необычным, но не таким уже безнадежно плохим, как показалось Липе сначала.

Над ними на верхнем этаже жила семья стрелочника, уходившего на работу почти с зарей и возвращавшегося на закате, которого звали Петром Селиверстовичем. Несколько тщедушный с виду, с обвисшими усами, лысинкой и стыдливо-мечтательными глазами, был он прост, ясен и доброжелателен, как ребенок.

У Дроновых в полуподвале было мрачновато от вечного недостатка света. К тому же архитектор, планировавший дом, меньше всего задумывался над звукоизоляцией, и поэтому им, живущим внизу, всегда отчетливо было слышно, что говорится в верхних комнатах. Уже на второй день соседства рано утром Липа таинственно поднесла указательный палец к губам, призывая к молчанию, готовившегося было заговорить мужа.

— Ты, Иван, послушай, как о нас судят наверху.

Дронов затаил дыхание, а сверху в эту минуту донесся довольно решительный голос стрелочника:

— Вторично напоминаю тебе, Марфуша, что у наших новых соседей по первости небось ни керосина, ни продуктов в запасе. Ты вчера тыквенную кашу недурственно приготовила. Отнесла бы им маленький чугунок, голубушка.

— Да занята я, Петя, — прервал его женский голос. — Сам видишь, стекла мою. А чугунок снеси. Разогрей и снеси. Нешто я против. — И вскоре робкий ее повелитель уже стучался к Дроновым в дверь с горячим чугунком в руках и застенчивым тенорком объявлял:

— Вы уж не прогневайтесь, люди добрые, и не обессудьте, пожалуйста. Вам небось сейчас недосуг по первости пребывания на новой жилплощади до готовки, вот меня Марфуша к вам и командировала с этим вот скромным чугунком. Она у меня великая мастерица тыквенную кашу готовить. Возьмите, отведайте, не побрезгуйте.

Смиренно склонив голову, Липа приняла подарок, обещав никогда не забывать соседской доброты. А Петр Селиверстович с удовлетворенной улыбкой ушел к себе наверх. Он принадлежал к той категории людей, которая, сделав другим добро, всегда ощущала удовлетворение, похожее на тихую радость.

Но и у робкого, застенчивого Петра Селиверстовича один раз в месяц просыпался буйный казачий нрав. Это случалось в день получки. Поставив в раздаточной ведомости у кассира свою крючковатую подпись, стрелочник, воровато оглядываясь, чтобы никто не подсмотрел, спешно отделял от основной суммы премиальные и сверхурочные и перепрятывал в задний брючный потайной карман, собственноручно пришитый им к изнанке штанов, в коих ходил за зарплатой. Как правило, домой он их не приносил.

Зато самого Петра Селиверстовича, изрядно нахлеставшегося, успевшего угостить всех знакомых, кто попадался ему навстречу, действительно приводили домой не совсем крепко державшиеся на ногах его дружки. Он же, обнимая их за прочные обожженные солнцем шеи, малость припахивающие мазутом, горланил из последних сил на всю окрестность:

— Гром победы раздавайся, казаки на штурм идут.

Но это случалось, как мы уже сказали, лишь один раз в месяц. Все же остальное время от получки и до получки он работал безупречно, и не было случая, чтобы по его вине случалось какое-либо происшествие. А вольность — так что поделаешь, на нее даже сам начальник станции закрывал глаза и никогда не ставил вопроса перед месткомом о том, чтобы снять фотопортрет Петра Селиверстовича с доски ударников труда. Даже и в том кульминационном случае, когда после одной из получек доставили его домой в состоянии, когда он уже не мог петь своего любимого марша: «Гром победы раздавайся…» В тот раз, опасаясь навлечь на себя гнев его супружницы, лаконично осведомившись друг у друга «Куда класть?», сотрапезники положили его на летнюю веранду, так как за дверью раздался ничего им хорошего не обещавший лязг сбрасываемых строгой Марфой Семеновной запоров.

Таковую слабость имел Петр Селиверстович, а в остальном был он добрым тишайшим человеком, ласковым и отзывчивым ко всем людям, с которыми общался. Словом, если все это учесть, то легко будет понять, что жизнь Дроновых на новом месте, несмотря на нет-нет да и прорывавшиеся у Липы вздохи, потекла далеко не так горестно, как можно было бы предположить.

Коричневый дом, в котором они теперь обитали, стоял на взгорке, парадным входом упираясь в глиняный срез бугра. Окна тыльной стороны его выходили на железнодорожную насыпь и видневшийся за нею обширный луг, покрывавшийся весной полой водой. К путям от дома вела узкая невымощенная крутая дорожка, которая после дождя становилась предательски скользкой, так что их сынишка Жорка не однажды возвращался с гуляния изрядно перепачканным, отчего явно не вызывал у Липы восторга. Однако веселая и отходчивая, она шумела на него лишь для острастки. На самом же деле губы ее не однажды вздрагивали от смеха, когда уводила она с гулянки сына, чтобы как следует отмыть его на кухне, для порядка наградить тумаком и взять с него слово, что это было в последний раз. А этих «последних разов» у Жорки было столько же, сколько и у всех его ровесников.

Привокзальная часть Новочеркасска, в обиходе именовавшаяся баном, имела свои порядки и традиции. Здесь размещалась великая железнодорожная каста Новочеркасска. Отсюда уходили порожние и груженые товарные составы и нарядные пассажирские поезда во все концы огромной нашей земли. В басовитые паровозные гудки вплетались задумчивые лирические голоса рожков стрелочников. Великая сила движения постоянно пронизывала жизнь здешней окраины.

В первые дни после нашествия фашистов станция угрюмо затихла, и привычный ритм ее жизни вроде бы оборвался, но, как только линия, фронта с разрывами мин и снарядов, блеском ночных осветительных ракет и перестрелкой автоматчиков отодвинулась от города, железнодорожная станция ожила снова и великая сила движения наводнила окраину.

Когда-то очень давно, в детстве, от которого остались одни туманные воспоминания, Ваня Дронов со своим отцом Мартыном Герасимовичем, машинистом маневрового паровоза, ездил в недалекие рейсы, чаще всего от станции Новочеркасск до Александровки и обратно. Это были захватывающие минуты. Его отец, которого в депо шутливо именовали Мартыном с балалайкой, угрюмый, рано овдовевший человек, не чаял в сыне души и баловал как мог, потому что Ваня был единственной родной душой. В таких поездках отец позволял ему и подкидывать уголь в топку, подсаживал, чтобы тот мог выглянуть в окошко, когда дым вовсю валил из паровозной трубы, а мимо в стремительном беге проносились в зеленых зарослях камышей берега Аксая, над которыми, так же как и над займищем, огромным шатром голубело небо. Чахлый маневровый паровоз, именовавшийся «манечкой», казался мальчику сказочным богатырским конем, а отец, им управлявший, самым смелым человеком в мире.

И сколько раз в ту пору мечтал маленький Ваня, лежа на желтом речном песке, что, как только вырастет, обязательно станет настоящим машинистом. Детство прошло, а мечта вдруг так неожиданно осуществилась, когда у взрослого инженера Дронова не осталось уже к профессии железнодорожного машиниста никакого тяготения.

И на все это ушло очень мало времени. Сначала он попал в ученики к одному из опытнейших машинистов депо и несколько дней добросовестно проездил с ним на повидавшем виды маневровом паровозике К-13, или «кукушке», как его величали. Однажды в субботу перед получкой пожилой старочеркасский казак Степан Иванович Митрохин, у которого он был в обучении, отряхивая пыль с широких, как елочные шишки, усов, удовлетворенно сказал:

— Вот и все, парень. Какое это у греков словцо есть, если нужно сказать «точка»? «Финита», что ли? Вот и нам с тобой финиту эту самую ставить в самый раз. С понедельника сам гонять нашу птичку «кукушку» станешь и можешь дуть в ней хучь до самого Берлина, до поганой имперской канцелярии Гитлера, только с красным флагом и со взрывчаткой, разумеется. Я присматривать как учитель над учеником буду еще два дня, и, ежели все пойдет хорошо, сам на паровозе хозяйничать, останешься. А сейчас по случаю получки, как ты думаешь, «шумел камыш» нам не спеть? А?

…И стал Дронов, бывший инженер завода имени Никольского, гонять бесхитростную «кукушку». Работы хватало. Целый день маленький паровозик под певучие рожки стрелочников да взмахи сигнальных флажков перекатывал с одного пути на другой отцепленные вагоны и прицеплял к составам новые. Реже выпадало ему совершать небольшие пробежки: то на Александровку, станцию, что находилась южнее Новочеркасска за хутором Мишкиным, на котором квартировал когда-то знаменитый донской атаман Матвей Платов, то на север до шахтерского поселка Каменоломни. Эти поездки были всегда для него желанными, потому что в них и скорость и расстояние чувствовались, а главное, что, позабыв о войне и о гитлеровских солдатах и офицерах, управлявших теперь всем на станции, можно было на какое-то время мысленно отключиться от всего происходящего на донской земле.

В котле безропотно ему повиновавшейся «кукушки» мерно попыхивал пар, бойко стучали колеса, в смотровое окно веселыми потоками вливался теплый летний воздух, и самому Ивану Мартыновичу начинало казаться, что ничего особенного не произошло, что стоит он по-прежнему прочно на ногах на древней донской земле отцов и дедов, что солнце все так же безмятежно ласкает его, а дома эти ласки всегда сменяются такими же щедрыми ласками Липы.

Но как только останавливалась «кукушка» у переводной стрелки для въезда в депо и он видел немецких солдат, всегда по какой-то надобности торчавших на станционной территории, радость его начинала меркнуть. Сдав смену и захватив небольшой рундучок, без которого не обходился ни один железнодорожник, усталым, разбитым шагом поднимался он по крутому спуску наверх, понимая, что только там, в двух подвальных комнатах, с окнами, едва-едва возвышающимися над землей, может он на считанные часы обрести душевный покой.

Однажды, когда он возвратился из Александровки, оставив там на путях вереницу разгруженных вагонов, у приступков паровозной лесенки его встретил фашистский офицер с Железным крестом на френчике, сопровождаемый двумя навытяжку стоявшими солдатами. Он стащил с обеих рук белые перчатки, натянутые, несмотря на отчаянную жару, и одобрительно похлопал его по крутому плечу.

— О! Гросс Иван. Ты есть настоящий богатырь, — почти без запинки выговорил он по-русски. — Как жалко, что ты не ариец. Мы бы тебя взяли в армию. Хотел бы служить великой Германии?

— А я уже служу ей, — расплылся в улыбке Иван Мартынович.

Майор напряженно заглянул ему в глаза, остался доволен той улыбкой на широком, со следами угольной пыли лице машиниста.

— Гут, зер гут. Мы вас повысим, господин Дронов. Вы теперь будете получать хлеб на сто граммов больше. А сейчас можете, как это по-русски, ид-ти, — закончил он нараспев и приложил два пальца к фуражке.

— Премного благодарен, — откликнулся Дронов и направился в депо сдавать сменному машинисту свою вахту.

Вернувшись домой, он спустился по узким, давно не крашенным ступенькам лестницы в полуподвальное помещение, открыл скрипучую дверь, которая почему-то была не на крючке. Липа стояла у высокого подоконника в расхожем ситцевом платье с короткими рукавами, подпоясанная кухонным фартуком. На скрип двери порывисто обернулась, и он увидел ее глаза. Он еще никогда не знал их такими. Остановившиеся, наполненные болью и ожиданием, они глядели на него горестно и тревожно, словно Липа хотела отогнать от себя ощущение какой-то надвигающейся беды и не могла.

— Женушка, ты что? — протягивая большие сильные руки для объятия, надвинулся на нее Дронов. — Ты не томи, ты скажи. Я вижу, какая ты не своя. Может, с нашим Жориком что не в порядке?

Она отрицательно покачала головой.

— Нет, Ванюша, нет, — смутно вздохнула она. — С Жориком все нормально, пошел к соседским ребятишкам в футбол сражаться.

— Так что же? — не сводя с нее выпытывающих глаз, уже неуверенно спросил Дронов, ставя на пол небольшой деревянный рундучок. — Что произошло, Липочка? Почему ты такая взволнованная? У меня все хорошо. Сам господин майор из железнодорожной комендатуры торжественно облагодетельствовал. Объявил, что сто граммов хлеба в сутки к пайку с завтрашнего дня мне будет прибавлено. Видишь, какая райская жизнь начинается у нас при новом порядке Адольфа Гитлера. Трогательная забота о рабочем человеке Иване Дронове. А ты говоришь, будто они, оккупанты, бессердечные.

Липа подошла к мужу и, не улыбнувшись, положила голову на его плечо. Лицо у нее было таким расстроенным, что казалось, она вот-вот заплачет. Но она сдержалась, только горестно покачала головой, отстраняясь от него.

— Ваня, — плохо повинующимся голосом сказала она, — тебя тут спрашивал человек.

— Какой? — пожал плечами муж.

— Почем я знаю, — тихо ответила она, — наверное, оттуда. От тех, ради которых мы переехали в этот подвал.

У Ивана Мартыновича вздрогнули губы:

— И что же он сказал?

— Он сказал, чтобы завтра в восемь утра ты был в городском парке у той самой скамейки, на которой уже сидел с Зубковым накануне вторжения немцев. Потом он спросил, когда у тебя завтра начинается смена. Я ответила — в три дня. Человек усмехнулся и проговорил: «Вы не беспокойтесь, он на смену не опоздает».

— Какой он из себя? — быстро спросил Дронов, вдруг подумав о том, что, быть может, это был сам Сергей Тимофеевич Волохов, по жена тотчас же разрушила его предположение.

— Молоденький такой, щупловатый, лет двадцати… На студента обличием смахивает. Руки не рабочие, с тонкими кистями, даже загар наш новочеркасский их не тронул.

— Не знаю такого, — вздохнул Иван Мартынович.

Липа податливо придвинулась к нему, с надеждой спросила:

— Так ты, может, и не пойдешь?

— Да ты что, чудачка.

Дронов горько вздохнул. Она была рядом, всегда манящая и желанная, понимающая с полуслова, готовая ради него на любой добрый поступок. Он всегда убежденно думал, что она — это половина его существования, всех его чаяний и надежд. Но была еще и другая половина, включавшая в себя не одну любовь и семейное счастье. В той было все, что лежало за порогом их дома, что его окружало, едва лишь он перешагивал этот порог, то, что надо было отдавать всем знакомым и незнакомым людям, ради чего жить. И называлась эта вторая половина сухим и коротким словом «долг».

— Нет, Липа, — проговорил он со вздохом и даже слегка отстранил от себя жену. Отстранил мягким, но решительным движением и, почему-то перейдя на шепот, еще раз повторил: — Нет.

И ему вдруг стало ее жалко. Так жалко, что сдавило горло, а большая крепкая грудь долго не могла набрать воздуха.

— Прости меня, но я должен идти, — промолвил он наконец. Она покорно молчала. И только долго-долго слушала, как тикают часы.

— Боже мой, Ваня, значит, начинается это?

— Что такое «это»? — переспросил он.

— Та самая жизнь, ради которой мы сюда переехали?

Он видел ее синие глаза, большие и совершенно сухие, наполовину прикрытые длинными ресницами, горькие, как полынь.

— Чудачка, — рассмеялся он. — Ты же когда-то негодовала потому, что я не отступаю с войсками Красной Армии, радовалась, что я остаюсь в Новочеркасске по заданию подпольного центра, а теперь готова расплакаться. — Он крепко прижал ее к себе, ощущая знобкую нежность, заглядывая в повлажневшие глаза, попросил: — Ну, дай слово, дай слово, что не будешь хныкать. Тоже мне еще жена подпольщика.

Но Липа отрицательно покачала головой.

— Нет, Ваня, — нахмурившись, сказала она. — Не дам. Я все-таки баба, Ваня, обыкновенная русская баба. И буду не находить себе места до той самой минуты, пока ты вновь не постучишься в нашу дверь.

Улицу своего нового местожительства, заканчивавшуюся их домом на взгорке, Дронов называл про себя улицей гудков. Они и на самом деле сопровождали жизнь ее обитателей не только с рассвета и до заката, но даже и ночами. Во время недолгого пробуждения напоминали ему, Дронову, о том, что теперь и он живет на окраине, занимаемой представителями могучего племени железнодорожников.

Какими они непохожими были, эти гудки. Паровозы ФД, которые с грохотом проносились во главе скорых поездов и длинных товарных составов, возвещали о своем вторжении из-за поворота на станционную территорию басовитыми, хорошо поставленными голосами. Не так величественно заявляли о себе менее мощные их собратья, водившие составы пригородного сообщения. И уж совсем чахлыми голосами обладали маневровые «кукушки», «манечки», «щуки», среди которых Иван Мартынович всегда мог бы по гудку в общем паровозном хоре узнать свой К-13, если им управлял его сменщик, пожилой, морщинистый, под полвека годами, Сергей Сергеевич Сергеев, которого острословы сокращенно именовали «Сергей в кубе», человек степенный и малоразговорчивый.

Что же касается единственного подчиненного, то им у Дронова был его кочегар зеленоглазый разбитной парнишка Костя Веревкин, старательный парень, работавший на станции еще с довоенного времени. Узнав, что Дронова, в прошлом инженера целого завода, пусть не такого уж большого, взяли теперь на станцию машинистом всего-навсего маневрового паровоза, он, удивленно качая головой, спросил:

— Гы… Чего это вас так, Иван Мартынович, понизили? За какие такие провинности, ежели не секрет?

— Так ведь оккупация пришла, Костя, — уклончиво ответил Дронов. — По-другому жить мы стали.

— А-а, — не то грустно, не то с упреком вздохнул парень и низко на глаза потянул козырек промасленной, утратившей свой первоначальный цвет кепки.

Дронов вздохнул: «Как он живет, этот парень, о чем думает? Вот бы кого приблизить к подпольной группе, если разрешил бы Сергей Тимофеевич. Только присмотреться получше надо, чтобы вопрос об этом ставить». Голос маневрового паровоза К-13 был тонким и пронзительным, и принадлежность его к полюбившейся «кукушке» Дронов узнавал буквально по первому звуку. Вот и сейчас, готовясь идти на встречу с кем-то из руководителей подполья, Иван Мартынович невольно затаил дыхание, во второй раз услыхав гудок своего паровоза.

Под не слишком-то тяжелыми шагами скрипнули ступеньки крыльца, и в сыроватом настое утреннего воздуха прозвучал сипловатый тенорок:

— Свою «кукушечку» слушаете, Иван Мартынович, спозаранку?

— Ее, — улыбнулся Дронов признательно.

К нему подошел сосед Петр Селиверстович, потрогал свои обвисшие усы, застенчиво сказал:

— Паровозный хор не хуже, чем в соборе, соседушка? Правильно делаете. Это не Бетховены и не Бахи там разные. Это голос земли и рельсов, по которым поезда бегут. Я вот тоже. Дня не проходит, чтобы либо утром не вышел, либо даже ночью, если сон не берет. Это какая же музыка! А! И еще к ней огни, надо сказать, наши железнодорожные огни желтые, зеленые, красные. Вы это что причепурились? В костюм облачились, так сказать? Никак, в город собрались?

— В город, — уклончиво ответил Дронов. — Хочу до Азовского базара проскочить. Может, на толкучке старые часики системы Павла Буре на мучицу сменять удастся.

— Может, и сподобится, — согласился Петр Селиверстович и, лениво зевнув, отправился восвояси.

Не желая больше приковывать к себе ничьего внимания, Иван Мартынович поднялся по узкой тропке на самую вершину косогора, откуда уже начинала карабкаться к центру Новочеркасска мощенная булыжником улица, и быстрым широким шагом направился к Красному спуску, соединявшему соборную площадь с вокзалом, поднялся до первой же по счету Кавказской улицы, топорщившейся острыми булыжниками мостовой, и зашагал еще резвее.

Не больше получаса понадобилось ему, чтобы очутиться перед распахнутыми воротами Александровского парка. Он вошел в городской парк, всегда малолюдный в ранние часы. Влюбленным парочкам при ярком свете наступившего дня делать здесь было нечего, старики инвалиды завершили свой моцион несколько раньше, да и не было охотников в одиночку показываться в городском пустынном саду в дни фашистского нашествия.

И все же Иван Мартынович бросил беглый взгляд на ту самую скамейку, на которой сидел он недавно с Зубковым и Сергеем Тимофеевичем Волоховым. Она была пуста, и это настораживало. Поглядев на циферблат часов, Дронов убедился, что время, назначенное для встречи, стрелки уже добросовестно отсчитали. Он недоуменно пожал плечами, поднял голову и только теперь увидел, что от противоположных входных ворот сада по самому центру широкой, желтой от гравия аллеи к нему размашистым шагом приближается одинокая фигура в сером костюме. Узнав Зубкова, он быстро двинулся навстречу, но из предосторожности пошел не по центральной, а по боковой аллее. Не доходя до раковины, в которой в мирные вечера всегда играл полковой оркестр, резко своротил влево и снова вышел на центральную аллею, едва не столкнувшись с Зубковым, так что тот попятился и пробормотал:

— Скаженный, чуть было как полуторка на меня не налетел.

— Так это же от радости. Сколько дней не виделись…

Под серой полоской усиков у Зубкова блеснули золотые коронки.

— Всего шестнадцать, Ваня.

— А в оккупации день за три надо считать, — засмеялся Дронов. — И то, как минимум, дорогой Михаил Николаевич. А я без руководства сколько дней, можно сказать, пробыл. Спасибо, что вызвали.

Смуглое лицо Зубкова стало озабоченным:

— Погоди-ка с изъявлением чувств, Ваня. В нашем распоряжении на разговор всего две-три минуты, чтобы не засекли глаза недобрые чьи-нибудь. Я буду делать вид, что закуриваю, а ты слушай.

Он долго разминал папироску в твердых пальцах с тронутыми желтизной от курения ногтями, потом делал вид, что папироска погасла и надо зажечь ее снова.

— Сегодня ночью между двенадцатью и часом должен взлететь к чертям на воздух фашистский склад с боеприпасами в районе Балабановской рощи. Отголоски взрыва, возможно, и ты услышишь на своем от нее далеком конце города. Суть не в этом. Если все будет в порядке, от двух до трех ночи к тебе постучится человек, которого ты должен будешь спрятать до утра. Сделаешь?

Иван Мартынович не раздумывая кивнул головой:

— Сделаю, Михаил Николаевич. Но как я его узнаю?

— Он тебе пароль назовет, — ответил Зубков. — Пароль — «Три карты». А твой отзыв — «Ария Германа». Это есть такая ария в опере «Пиковая дама». От Александра Сергеевича Якушева узнал. А ты-то сам представление имеешь о том, что такое опера?

— Самое туманное, — улыбнулся Дронов. — И тоже со слов того же самого Александра Сергеевича. Однако, как мне кажется, и мой руководитель в этом отношении далеко от меня, грешного, не ушел. Не так ли?

Зубков смерил его ироническим взглядом:

— А вот и ошибся, Ваня Дрон. Я еще на втором курсе техникума учился, когда в наш Новочеркасск заезжая опера прибыла на гастроли. Вот и достался тогда ударнику учебы студенту Зубкову билет на галерку. Так что я этих самых Фаустов и Мефистофелей еще в ту пору насмотрелся. — Он вздохнул, вспомнив те давно прошедшие времена, сказал: — Ничего, окончится война, я тебя в Москву повезу серость твою пролетарскую ликвидировать. В Большой театр сходим. Самую лучшую нашу оперу будешь слушать, с Козловским, Лемешевым. Ну, а теперь прощай, нам пора расходиться. — И, не подав руки, широким шагом стал удаляться.

Дронов пошел в противоположную сторону, создавая впечатление, что он и не менял своего пути, а просто встретил знакомого, ради чего и остановился.

День над городом вставал чистый и ясный, и даже теперь, в мрачную пору вражеского нашествия, от яркого солнца и голубого искрящегося неба, шатром опрокинувшегося над Новочеркасском и его окрестностями, легче становилось на душе у бывшего инженера Ивана Дронова. Однако вместе с этой легкостью подкатывалась и тревожная озабоченность.

…Предутренняя темнота еще окутывала железнодорожную окраину, когда он очнулся от осторожного стука в окно. Липа, заснувшая на его плече, испуганно отодвинулась, осторожно приподняв голову над подушкой.

— Иван, слышишь? Стучат, — обдала она его сбивчивым шепотом. — Это, наверное, тот.

Дронов, зевая, протопал по холодному полу к высокому подоконнику. Даже он, с рождения не обделенный ростом, вынужден был привстать на цыпочки, чтобы увидеть хотя (бы по пояс постучавшегося. Но и тот, догадавшись об этом, опустился на колени, чтобы вести разговор. Уже кричали, судя по всему, третьи по счету петухи. Где-то вдалеке, за железнодорожной насыпью и рекой Тузловкой, над крышами станицы Кривянской, камышовыми и жестяными, заблестела полоска утренней зари. Шумел ветерок, запутавшийся в прибрежных камышах, а на самой середине реки стоял на якоре одинокий баркас, и в нем копошился рыбак, налаживавший снасти. На прибрежных кустах серебрились капли росы. Железнодорожная станция казалась вымершей, потому что ни один паровозный гудок не прорезывал предутренней тишины.

Иван Мартынович распахнул форточку, всмотрелся в молодого парня с густой шапкой смолисто-черных волос, чуть тронутых ветерком, заметил ироническую ухмылку на его губах.

— Вы Дронов будете? — спросил тот полушепотом и тихо прибавил: — «Три карты».

— «Ария Германа», — прошептал Иван Мартынович.

— Отоприте, пожалуйста.

Дронов наскоро набросил на себя длиннополый прорезиненный плащ, чтобы не белеть за порогом в одном исподнем, сторожко оглядываясь, проводил его в дом. Липа, успевшая обрядиться в простенький горошковый ситцевый халатик, кинулась зажечь керосиновую лампу.

— Света не надо, — возразил вошедший, и ее движение осталось незавершенным.

Не успевшая еще толком причесаться, молодая женщина села в самый дальний и еще совершенно темный угол и оттуда напряженно наблюдала за незнакомцем. Шапка черных волос закрывала половину его лба. Под полукружьями бровей ютились внимательные, глубоко посаженные глаза, и казалось, они не пропускают ни одного движения сидевших напротив супругов Дроновых, видимо, несмотря на всю их подготовленность, удивленных и озадаченных появлением ночного гостя, растерянно рассматривавших его.

В парне не было ничего особенного. Клетчатая ковбойка, заправленная в серые парусиновые брюки, и такие же парусиновые летние туфли той дешевизны, которая делала их доступными для студентов да служащих небольшого достатка, уравнивали этого парня со многими его ровесниками, делала его обычным и неприметным.

— А вы тут взрыва не слышали? — осведомился вдруг он.

— Взрыва? — Дроновы удивленно переглянулись.

— Как? Неужели-таки не слышали? — разочарованно протянул ночной гость. — Я-то думал. Значит, до вашей улицы так и не донеслось? Все-таки большой город Новочеркасск, если мы в Балабановской роще склад с боеприпасами на воздух подняли, а вы тут ни трошечки не знаете. Одним словом, давайте знакомиться. Сержант Лыков. Минер по профессии. От своей части отстал, к фрицам не пристал. Вот брожу теперь по донской земле и подрываю ихние склады при участии наших подпольщиков. Мне сам их батя, Михаил Николаевич Зубков, тот, что ваш адрес, пароль и отзыв сообщил, знаете, что сказал? «Золотые у тебя руки, Митя. Этими бы руками на виолончели играть, но ты ими теперь и другой музыкой овладел, без которой на войне невозможно обходиться». А почему он это самое про виолончель сказал, вы, разумеется, никогда не догадаетесь, если даже на мои хрупкие руки посмотрите. — По-детски припухлые губы парня насмешливо дрогнули. — Это в детстве моя мама меня в музыкальную школу на отделение по виолончели пристроить пыталась, да ничего не вышло, потому как способности так и не прорезались. Зато тут получается. Я бы с этой музыкой с удовольствием и в Берлине бы выступил и явный успех имел, если бы рейхстаг взорвать приказали.

Лицо его неожиданно осветилось мальчишеским озорством, и он, слегка прищуриваясь, спросил:

— А что, может, и взаправду призовут меня на это самое дело, когда наши войска в Берлин входить будут?! Но это я так, в шутку. А теперь всерьез буду гутарить. Что мне от вас надо, дорогие хозяин и хозяюшка? Во-первых, переспать часочка хоть три, пожалуйста, но так, чтобы об этом ни одна живая душа не узнала, разумеется. Во-вторых, хоть корочку хлеба погрызть, а то со вчерашнего утра аж маковой росинки во рту не было и в кишках оркестр духовой рапсодию Листа сыграть норовит. Но я вам это самое как бы между прочим поведал. А самое главное, товарищ Дронов Иван Мартынович и любезная хозяюшка Олимпиада, не ведаю, как вас по отчеству и величать, да оно и совсем необязательно для такой красавицы, как вы. Самое главное, чтобы о нашем свиданьице никто даже из самых отдаленных заместителей Гитлера по Новочеркасску в данное время никоим образом не узнал и чтобы рано утром на своем экспрессе К-13, запросто именуемом «кукушкой», вы, Иван Мартынович, перебросили меня из бывшей столицы области Войска Донского на хутор Большой Мишкин, где некогда изволили пребывать наш прославленный граф и атаман Войска Донского Матвей Иванович Платов, где мы и расстанемся неизвестно на какое время.

Все это ночной гость выпалил без остановки и умолк, чтобы набрать воздуха в опустошенные скороговоркой легкие. Улыбка, появившаяся было на полных губах Ивана Мартыновича, внезапно померкла.

— Да-а, — протянул он и с глубоким вздохом посмотрел в окно, словно за его переплетом мог прочитать ответ на какой-то мучивший его вопрос.

— Что? Не можете? — вдруг каким-то совсем другим, сухим и отчужденным, голосом, в каком прозвучали повелительные нотки, спросил Лыков, и Дронов подумал, что, наверное, таким голосом тот командовал на учениях в армии подчиненными ему красноармейцами.

Однако на эти повелительные нотки в голосе гостя хозяин дома не обратил никакого внимания.

Дронов думал. Думал упорно и напряженно. Мысли разбегались, как рельсы перед паровозом, покидающим пределы станции. Их много открывается перед машинистом, хаотически перепутанных на первый взгляд путей, но только один из них, по которому надо вести локомотив, будет предоставлен ему за пределами станции. Сейчас он мучительно искал тот единственный путь, прекрасно понимая, что его затянувшееся раздумье может быть принято Митей Лыковым за нерешительность, а то и за трусость.

— Подожди, сержант, не торопи с ответом. Дай поразмыслить.

— Ну домысливайте, — со снисходительной усмешкой отозвался Лыков.

Липа успела сходить в чулан и принести оттуда на тарелке ломтик пожелтевшего сала, два кусочка пайкового хлеба со следами остяков, соленый огурец, а муж ее все еще продолжал думать. В памяти и мыслях его вставал облик лишь одного человека, его разбитного кочегара с маневрушки К-13 Кости Веревкина. Этот парень с несколько надменным взглядом прищуренных глаз, острый на слово, даже порой заносчивый, был для него еще неразгаданным человеком. Через четыре часа Дронов должен был принять «кукушку», расписаться в путевом листе и сразу же погнать ее на недалекую станцию Александровку, чтобы там взять с запасного пути четыре платформы с щебенкой и вернуться с ними в Новочеркасск. Что он скажет своему кочегару об этом неожиданном пассажире, которого они незаконно повезут на своем паровозе?

«Зеленые глаза Кости Веревкина всегда наполнены искорками смеха, — думал Дронов. — Что на их дне? Искренность и честность или хорошо припрятанная покорность немцам, готовность услужить им за выгодное вознаграждение? Можно ему довериться или нет?»

Дронов настойчиво искал ответ на этот вопрос и не находил.

— А тебя-то там ждут, на Большом Мишкине? — спросил он наконец у Лыкова.

— Ну ждут, — тряхнул головой минер. — А что?

— Завтра у меня по плану как раз первый рейс по этому маршруту, — медленно проговорил Дронов. — Только не на Большой Мишкин, разумеется, на котором делать нечего, а до Александровки.

— Так это же здорово! — воскликнул минер, и у него резче обозначились на щеках ямочки, эти следы нестертого детства. — Захватите меня в паровозную будку, а около Большого Мишкина сбавите пар. Сержант Лыков со ступенек сиганет и скажет на прощание: «Наше вам с кисточкой, Иван Мартынович, счастливой вам дороги до самой Александровки и обратно».

Однако, выслушав его бойкую речь, Дронов задумчиво почесал тяжелой пятерней затылок.

— Так-то оно так, — вздохнул он, — да только есть в твоей логике одно «но».

— Это какое же, Иван Мартынович?

— Как ты понимаешь, я не один вожу свою «кукушку». В паровозной будке есть еще и кочегар Костя Веревкин. С ним-то как быть?

— Ну и что же! — широко раскрыв глаза, воскликнул Лыков. — Пока я в стороночке постою, вы ему объясните, что я ваш родственник по какому-нибудь длинному колену… Вот и весь сказ. По территории станции много народа ходит. Если кто на меня положит любопытный глаз, скажете, что родственника близкого решили подбросить до Мишкина, чтобы он праху знаменитого атамана Платова имел удовольствие поклониться.

Дронов откинул назад прядь густых волос и ухмыльнулся.

— Святая наивность, парень, — пробасил он. — Во-первых, по нашей территории посторонние не ходят. Дважды прокричит какой-нибудь немец пли полицай «Хальт», а потом будет без предупреждения пук-пук. Тем более охрана будет усилена после ночного взрыва, о котором ты мне так живописно рассказывал.

Дронов дотронулся до опустошенной ночным гостем тарелки, ловя себя на мысли, что это движение ему понадобилось, чтобы разрядить напряжение, и пальцами стал ее крутить. Очевидно, это была укоренившаяся привычка, потому что Липа тотчас же отобрала тарелку и как-то нежно посмотрела на мужа. Лыков сурово насупился, и тонкие выгоревшие брови его двумя жиденькими скобками застыли над глазами.

— Так как же нам быть? — спросил он жестковато. — Приказ Зубкова вы должны выполнять. Он теперь наш самый первый командир. И кличка его, которая даже в самом главном на юге штабе партизанского движения зафиксирована «Черный». Он меня сам просил вам это передать. Для дорогой хозяюшки это тоже не секрет, так как она жена подпольщика. — Лыков помолчал и вздохнул. — Стало быть, как же нам теперь поступать, уважаемый Иван Мартынович? Надо действовать, потому что фашисты вот-вот очухаются после ночного взрыва и станут немедленные строгости вводить. А это они умеют ох как хорошо делать.

Липа посмотрела на засиженный мухами циферблат ходиков и невесело сказала:

— У вас еще остается больше часа на отдых.

Лыков положил тонкие ладони на колени:

— Не пойдет, хозяюшка, ибо не до жиру, быть бы живу. Сержанту Лыкову с помощью бесценного для него машиниста Ивана Мартыновича Дронова надо немедленно эвакуироваться, а если воспользоваться более точной терминологией, так уносить ноги.

— Я тоже так считаю, — согласился Дронов. — Выходи первым. Дом обойдешь, увидишь — тропка к железнодорожному полотну петляет. Из наших окон ее не углядишь. Так вот, пойдешь по ней к железнодорожным путям, а я обгоню и буду служить ориентиром. В случае чего тебя своим племянником рекомендовать буду, кто бы ни спросил.

— Сродственник так сродственник, — ухмыльнулся минер. — Тут все верно. Все мы русские сейчас сродственники, когда дело о судьбе общей идет. Так я двинулся, Дронов. Примите мое нежное спасибо, хозяюшка.

Минутой спустя, сторожко оглядываясь по сторонам, минер уже спускался к железнодорожному полотну. Шагая за ним следом, Дронов невольно любовался гибкой фигурой парня. Сильные лопатки Лыкова обтягивала серая косоворотка, подпоясанная тонким кавказским ремешком с блестящими насечками. Ногу ставил он перед собой уверенно, прямо, как будто строевой шаг отрабатывал.

Окраина еще не пробудилась. Лишь редкие ее обитатели стали появляться во дворах. Пройдя метров двести, Лыков остановился и, оглянувшись на медленно догонявшего его Дронова, одобрительно качнул головой. Как и договаривались, он задержался на последнем взгорке, с которого крутая тропка выводила любого железнодорожника, спешившего на смену, прямо к рельсам.

Каким неумолчным был здесь шум железнодорожного движения до войны, сколько поездов и дальнего следования, и пригородных, и товарняков сновало! Не успевал раствориться в знобко-дрожащем летнем небе стук колес какого-нибудь скорого, как по его следу, будто в безнадежной попытке догнать, тянулся длинный товарняк, и замерший было воздух вспарывал грохот красных груженых вагонов. Ну, а уж если проезжал порожняк, то вся округа наполнялась веселым перестуком колес, будто выбивающих дробь легкого стремительного танца.

Сейчас при воспоминании об этом любому обитателю железнодорожной окраины становилось тоскливо. Паровозных гудков стало значительно меньше, поезда, за исключением составов с военными грузами и немецких эшелонов, на путях не задерживались. Сея в летнее небо дым, паровозы быстро увозили их со станции. Даже сосед Дроновых по квартире заскучал и отменил свои традиционные гулянки в день получки. На вопрос Ивана Мартыновича о том, почему произошел такой переворот в его поведении, сосед достал из своего кармана несколько потертых оккупационных марок и с презрением скомкал их в кулаке: «Да разве на это выпьешь!»

Дронов приблизился к Лыкову и, делая вид, будто не имеет с ним ничего общего, скупо сказал:

— А теперь следуй за мной. Дистанция семь шагов.

— Понятно, — откликнулся Лыков.

Еще издали у маневрового паровоза Дронов увидел своего кочегара Костю Веревкина, который, сложив коробочкой ладони, оберегая гаснущее пламя спички, закуривал папироску.

— Теперь иди рядом, — приказал Дронов Лыкову, и минер послушно приблизился к нему.

Так и подошли вдвоем к маневровой «кукушке».

Выпуская изо рта затейливые кольца дыма, Костя подозрительно стрельнул глазами по ладно сбитой фигуре незнакомого парня.

— Чего это вы вроде как под конвоем пришли, Иван Мартынович?

— Да понимаешь ли, — решившись сразу идти ва-банк, пояснил Дронов, — надо вот дружка, бывшего соседа по Барочному спуску, к родичам на Большой Мишкин доставить. К больной тетке.

Костя сплюнул папиросу на междурельсовый песок, растер подошвой где-то купленного по дешевке солдатского эрзац-ботинка и насмешливо покачал головой:

— К тетке, говоришь? Чтой-то неподходящее время выбрал ты, парень, больных теток проведывать.

Лыков ответил недружелюбным кивком.

— Так ведь болезнь, она ни с какими приказами об оккупации не считается. В них каждый параграф кончается словами «запрещено», «расстрел», «карается законом». А болезни на это начхать, потому как ей все можно. Посуди сам, парень. Почти при смерти тетка моя. Помогите, станишники, вовек не забуду.

Подняв подбородок, Лыков с деланным подобострастием глядел на Веревкина. Они были сейчас очень похожи друг на друга: оба острословы, оба коренастые, по виду однолетки. Только один просил, а другой должен был либо поддержать эту просьбу, либо воспротивиться. Костя Веревкин, отслуживший перед самым началом войны срочную, частенько называл Дронова командиром. Он и сейчас прибегнул к этому словечку.

— Слушайте, командир, — сказал он, обращаясь к одному лишь своему начальнику, — а как же нам с этим вашим фон-бароном быть-то на самом деле? Оно ведь надо ему действительно как-то помочь. Вы-то сами что решили?

— Я заберу его, Костя, — спокойно заявил Дронов.

Веревкин задумчиво почесал подбородок, на котором ничего не росло.

— Так-то оно так, да вот ситуация только неприглядная складывается. Вы еще ничего не слыхали, командир? Хотя где ж там. С такой красивой молодой женой, как у вас Липа, можно весь мир проспать.

— Да ты покороче, — засмеялся Дронов, уже догадываясь. — И жену мою оставь в покое. Молод еще ее красоту судить.

— Ночью какие-то лихие парни в Балабановской роще склад с боеприпасами взорвали фашистский. Вот ведь, наверное, была потеха. Ты не пугайся, парень, — бросил он презрительный взгляд на Лыкова. — Лично к тебе это никакого отношения не имеет. А к здоровью твоей тетеньки — тем более. То настоящие парни действовали, которых пока единицы, не больно похожие на тебя.

Поглядывая на Лыкова, Костя говорил одну оскорбительную фразу за другой, ожидая, когда тот вспыхнет и заспорит. Но Лыков молчал, еле сдерживая блаженную усмешку. «Нет, этот не подведет, — думал он, — этот не предаст никогда, даже если бы я ему и открылся. Спасибо, парень, крой меня больше, все снесу».

— Так вот, — продолжал Костя Веревкин, безмятежно моргая зелеными глазами. — Немцы сейчас по этой причине в крайней озабоченности находятся. Как бы они просмотр какой всех отправляющихся со станции поездов и одиночных паровозов не учинили. Поэтому ты, командир, этого своего кореша сажай в свою будку и начинай нашу веселую птицу «кукушку» раскочегаривать, а я тем временем сбегаю наш путевой лист подпишу.

Дронов скупо кивнул Лыкову, и это означало: залезай. Второй раз команду произносить не понадобилось. Лыков резво поднялся на паровоз по узкой неудобной лесенке. А через несколько минут К-13, валя из трубы белесый дым в высокое летнее небо, бодро зашипел, готовясь тронуться с места. Перед тем как прозвучал его сиплый гудок, Костя Веревкин, уже успевший угольной пылью вымазать лицо, скаля белые зубы, крикнул в самые недра будки машиниста, посмотрев на приободрившегося пассажира:

— Слушай, а может, ты и есть тот самый парень, который вчерашней ночью того энтого… Может, Балабановская роща и заставила теперь тебя срочно мишкинскую тетю искать?

В ответ сержант до самых ушей улыбнулся. Погромыхивая колесами, оглашая окрестности сиплым гудком, «кукушка» отправилась в свой обычный, записанный в маршрутном листе путь. Когда, набирая скорость, она миновала здание вокзала, Дронов увидел в правую форточку привокзальную часть крутого Красного спуска и несколько десятков фашистских солдат, развернутой цепью бегущих к зданию вокзала.

— Поздно, служивые, поздно! — весело прокричал он, поглядев на своего незаконного пассажира. — Теперь и «юнкерсы» ваши нас не догонят.

— А? — ничего не поняв, отозвался Лыков.

— Дулю на, — захохотал кочегар Костя Веревкин, подкидывая в паровозную топку уголь. — Ворона не думала, не гадала, как в рай попала.

Наращивая скорость, «кукушка» все ускоряла и ускоряла бег. Вот она уже миновала выходную южную стрелку. Казалось, даже дыхание паровоза стало ровным и успокоенным. Дронов неотрывно глядел в окошко. В топке бурлил огонь. Вплоть до каждого вершка обожженной в эту пору года сухой потрескавшейся земли был знаком Ивану Мартыновичу этот отрезок пути от новочеркасской станции до Большого Мишкина.

И вовсе не потому, что почти в каждую свою смену он проводил по нему свой К-13. Нет, вовсе не в том было дело. Просто это была дорога его детства. Здесь каждый вершок земли, каждая шпала, каждая тропинка, ведущая к поросшему камышом берегу реки, были им тысячу раз вытоптаны. Здесь он одерживал победы в жестоких кулачных боях, и нередко один против четверых, а то и пятерых, потому что вся округа боялась дроновских кулаков. А сколько раз приходил он в жаркие летние дни на берег этой же реки, именовавшейся в жару, когда она сильно мелела, презрительно уменьшенно Аксайкой, и нежился под жарким голубым небом родного города. Весной же, когда та же самая река разливалась до самого горизонта, так что смыкалась с водами выходившего из берегов Дона, ее уже никто не смел называть так пренебрежительно. И большие и малые казаки, населявшие эту окраину, слушая, как шлепается вспененная волна на укрепленный камнями откос железнодорожной насыпи, с гордостью говорили: «Наш светлый Аксай, младший брат гордого Дона, характер выказывает».

Сколько раз грозили, бывало, строгие старики всадить Ивану Мартыновичу заряд соли в мягкое место за то, что приворовывал он с дружками недозрелые абрикосы и яблоки из чужих садов. И тогда он оставлял их в покое, но озоровать не прекращал. Несколько позднее по времени с этого берега начинался путь на другой, к чужим огородам и бахчам, где так сладостно было рвать арбузы и дыни, и убегать от дедов-караульщиков. Сюда, но уже гораздо позднее, приходили они с тоненькой застенчивой Липой на первые свидания, а потом поселились в белокаменном, хорошо отстроенном двухэтажном доме и с ликованием проводили свой первый медовый не месяц, а год, пока не запищал в люльке их первенец Жорка.

Эту часть маршрута, как и всегда, Иван Мартынович проскочил незаметно, но, подъезжая к своему бывшему жилью, не позабыл дать традиционный свисток, по которому прежние его соседи, оставшиеся там обитать, устанавливали, что это едет именно он. Однако теперь далеко не у всех его бывших соседей появлялись на лицах улыбки, потому, считали иные, что остался он перед оккупацией в городе умышленно и стал служить немцам. Но паровоз проносился, и горькая складка на лице у Дронова, появлявшаяся от такой мысли, таяла. Ивану Мартыновичу всегда казалось, что в одно мгновение, быстрее всякого курьерского, проскакивает он это расстояние на своем К-13.

А потом сердце как-то остывало к окружающему, и он уже не ощущал тех сладостных толчков в груди.

Проехав полустанок, именовавшийся в обиходе по фамилии бывшего купца-магната Цикуновкой, он уже равнодушно созерцал и проволочный забор, которым была обнесена территория военного склада, и осыпи песчаного карьера, откуда вывозили слюду, и даже знаменитую Голицинскую церковь, где были захоронены в одно время останки самого Матвея Ивановича Платова, которым и до сей поры гордится все воинство донского края вот уже сколько лет.

Дронов искоса бросил взгляд на внешне равнодушное лицо Лыкова и с неожиданно шевельнувшейся неприязнью подумал: «Что ему? Нет ведь у него такого чувства любви к нашим местам. — Но тут же и осек сам себя: — Нет, не прав ты, Иван Мартынович. Как же нет, если этот парень готов жизнь отдать за землю, по которой сейчас стучат колеса маневрового паровоза, и разве можно не сравнить собственную тревогу с его тревогами? Вот высажу я, машинист Дронов, бывшего сержанта и завершу свой рейс точным исполнением предписанного задания. А у Лыкова тревоги будут только возрастать. Найдет ли он, по всей вероятности, придуманную тетку, ответит ли она отзывом на его пароль, сумеет ли укрыть, обогреть и организовать возвращение в Новочеркасск? Ишь, как он внешне спокоен. Даже насвистывает что-то, шельма. А на душе небось туманно-туманно».

— Приготовились, — предупредил его Дронов и заставил «кукушку» замедлить бег.

Лыков приблизился к нему и, посерьезнев, заглянул в самые зрачки. Смуглая кожа натянулась на его скулах. Глаза, еще минуту назад источавшие бесшабашную насмешливость ко всему окружающему, потемнели, словно опустевший колодец, и язвительные нотки умерли в голосе, когда он сказал:

— Спасибо вам за воинскую выручку, Иван Мартынович. Даже не ожидал, что вы такую решительность проявите. Бегущих к вокзалу фрицев видели? Они сейчас небось всю станцию блокировали. Будьте осторожнее, когда с Александровки назад пустые платформы пригоните.

— Ничего, бог не выдаст, свинья не съест, — пробасил Дронов.

Он поправил на голове промасленную кепку, из-под которой выбивался смолисто-черный чуб, одними глазами усмехнулся. К-13, отдуваясь от быстрого бега, замедлил ход. Лыков неторопливо вылез из будки машиниста задом, потом легко соскочил с нижней приступки и по инерции пробежал несколько метров вслед за удаляющимся паровозом. Остановился, помахав на прощание рукой. К-13, дав прощальный гудок, уже набирал скорость.

Обычно в июльские дни от нещадно палившего солнца и душного ветра Александр Сергеевич Якушев закрывал в своем кабинете и большой комнате, которую с его легкой руки гости и домочадцы именовали залом, все окна. Но и это мало спасало. Июльское солнце проникало во все щели, духотой обдавало с ног до головы. Таким же оно было и в этот день, но хозяин дома не ощущал жары. Липкий мелкий озноб бил его от головы до пят.

— Наденька! — визгливо позвал он супругу. — Помоги мне, пожалуйста, согреться.

— А чего бы ты пожелал, Саша? — откликнулась из соседней комнаты жена. — Если мучит жажда, могу тебе предложить чайник с холодной заваркой. Разумеется, чай не цейлонский и не индийский, а эрзац из непобедимой великой Германии фюрера. Могу по сусечкам поскрести и добыть ложку или две такого же эрзац-кофе для заварки.

— Да не нужны мне ни эрзац-чай, ни эрзац-кофе, мною овладел какой-то непонятный озноб. Я сейчас от холода весь дрожу. Хотелось бы что-нибудь на себя набросить.

— Саша, да не малярия ли у тебя? — встревожилась жена. — Вот уж действительно одна беда в дом не приходит, за ручку другую ведет. Подожди, я сейчас. — С этими словами она распахнула скрипучие дверцы платяного шкафа и возвратилась в кабинет мужа, неся в руках старенький темно-красный клетчатый плед.

Лет десять назад, уже после гибели брата Павла, Александру Сергеевичу подарили этот плед студенты-выпускники. С тех пор много раз во время ночных приступов астмы он им укутывался, если тело, сломленное порывистым уничтожающим кашлем, начинало зябнуть. На нем даже клеймо какой-то индийской фирмы сохранилось.

— Возьми, Саша, накройся, — жалостливо посоветовала Надежда Яковлевна.

Александр Сергеевич послушно развернул плед, набросил на дряблые плечи, резко опустившиеся от кашля книзу, как будто были они придавлены полутонной нагрузкой, не меньше.

— Смотри-ка, вроде бы помогает. Не зря великие физики первыми заявили, что тепло — это одна из основ человеческого существования. Разве не веет, например, мудростью от такого изречения: «Человек, всегда держи голову в холоде, брюхо в голоде, а ноги в тепле».

— Ты все перепутал, Саша, — улыбнулась Надежда Яковлевна. — Автор этого крылатого выражения не мог употребить в таком сочетании вульгарное слово «брюхо». Тебя бы сейчас любой ученик старшего класса поправил. Или студент.

— Спасибо за комплимент, Наденька, — покачал головой Якушев. — Однако ты не права в одном.

— В чем же?

— Наш скромный техникум до сих пор выпускал не философов, не филологов, а только гидромелиораторов, которые навряд ли точно процитировали бы эту поговорку.

— А теперь? — с неожиданным вздохом, опуская глаза, спросила жена.

— Что означает твое «теперь»? — удивился Александр Сергеевич, до которого не сразу дошел смысл ее вопроса. — Ах, теперь, — произнес он, спохватившись. — Теперь господин немецкий комендант, может быть, захочет, чтобы при новом режиме наш техникум выпускал одних полицаев. Откуда я знаю? К нам уже приходил какой-то офицер из комендатуры, ведающий вопросами культуры. Знаешь, Наденька, у него было такое жесткое лицо, что просто не верилось, когда он расточал комплименты донскому казачеству, которое, по его суждению, всегда было за царя и отечество и, разумеется, против большевиков. Не лицо, а неудобная для откровенности маска была у этого офицера. Он также выразил уверенность, что весь педагогический персонал техникума станет надежной опорой нового порядка.

— И в чем же смысл его визита? — тихо спросила Надежда Яковлевна.

Александр Сергеевич неожиданно раскашлялся, так что испарина выступила на лбу.

— Черт побери, что за плед и сколько ему лет, — пробормотал он, повеселев малость оттого, что выразился в рифму. — Хотя бы на каплю согрел. Нет, он не борец с моей несносной астмой. Она непобедима. Так о чем ты меня спросила, в чем смысл визита этого боша? Вопрос логичен, ибо они без цели не приходят. Представитель комендатуры переписал фамилии всех педагогов и объявил, что с осени, по его мнению, начнутся в техникуме занятия и в связи с этим будет назначен директор.

Надежда Яковлевна, подперев кулачком щеку, в своей любимой позе слушала мужа, стараясь не пропустить ни одного его слова. Якушев видел, как натянулась желтая, с нездоровым оттенком, кожа на ее лице, горестно подумал: стареет.

— Саша? — неожиданно спросила она. — А что, если тебе предложат кресло директора?

— Директора? — разразился веселым хохотом Александр Сергеевич. — Вот это ты здорово сфантазировала.

— А ты не смейся, — задумчиво сказала она. — Ведь ты для них прежде всего внук знаменитого героя Дона, любимца самого графа атамана Платова Андрея Якушева. Какой же комендант при нынешних обстоятельствах не пожелал бы тебя увидеть в роли своего прислужника. Ручки вывернут, вот и пойдешь. Ты не шути. Ты сейчас для них козырная карта.

— Боже мой! — воскликнул Якушев. — Да ты, Наденька, настоящий провидец.

Плед спал с его плеча. Он потянулся его поправить, но вместо этого натолкнулся на холодную руку жены и погладил ее как-то особенно нежно, и это невольное его движение не осталось Надеждой Яковлевной не замеченным. Она благодарно взглянула на мужа потухшими глазами.

— Ничего у них не получится, Наденька. Астма. Я за нее в этом случае, как за надежную каменную стену, прячусь.

— Ну, а если и это не поможет? Тогда?

— Тогда, — задумался Якушев. — Тогда я вспомню великого Архимеда, который чертил на песке в день взятия Сиракуз и спокойно сказал замахнувшемуся на него мечом врагу: «О, воин, не спутай моих чертежей».

— О-хо-хо, — вздохнула Надежда Яковлевна, отвлекая мужа от незаконченного разговора. — А где-то наши ребяточки, Веня, Гриша? — Потом она встала и тихо, только что не оглядываясь по углам, спросила: — А ты что думаешь, Саша? Они к нам со своим новым порядком уж не навечно ли?

— Да ты что? — даже задохнулся от негодования старый Якушев. И на его бугристом лбу мгновенно вспухли синие вены. — Как ты могла сказать такое. Неужели веру в наш русский народ утратила? — Он едва не закашлялся, но, совладав с приступом, укоризненно покачал головой: — Чудачка, да как ты только подумать могла — дочь казачьего атамана. Да это, это же не только нелогично, это попросту дичь какая-то в твоих мыслях, извини меня. Чтобы немецкие фашисты властвовали над казаками?..

Отводя взгляд в сторону, она тихо договорила:

— А ты вспомни, сколько лет татарское иго давило Русь!

— Да ведь Русь-то была тогда какая! — вскричал Александр Сергеевич. — Убогая, дохлая, соломенная, — разгневанно он сбросил с себя плед. — Нет, Наденька, с тобой сегодня решительно нельзя спорить. Ну разве можно поддаваться панике, если ты временами становишься ее невольным свидетелем? Да, временный перевес на их стороне. Да, мы не выдержали их первых ударов. Но неужели же сила русского народа сломлена? Подожди. Выпрямимся и еще трахнем. — Он привстал и нежно погладил ее по седым волосам: — Не горюй, Наденька. История еще скажет свое суровое слово, и оно не будет в пользу Гитлера. — Он внимательно рассматривал тонкие нити седины в ее волосах, которых с каждым днем оккупации становилось все больше и больше. Вздохнул: — Стареем мы, Наденька, ой как стареем.

— Пойду по сусечкам поскребу, может быть, что-нибудь и найду на завтрак.

— Иди-иди, милая, — прошептал Якушев, снова кутаясь в плед.

После ее ухода Александр Сергеевич отодвинул верхний ящик своего письменного стола, достал оттуда желтый, еще пахнущий типографской краской листок газеты. Жирными буквами было отпечатано на первой странице его название: «Новочеркасский вестник», а под ним в рамочке: «Цена один рубль».

«Дорого же они ценят свою газетенку», — усмехнулся он, просматривая заголовки. Старый Якушев теперь всегда читал эту газету, чтобы даже в искаженном виде узнавать, что делается на фронтах, процветают ли на полях сражений фашистские генералы или же сквозь трескучие сводки нет-нет да и пробьется правда о сопротивлении наших войск, их контрударах, которых, судя по всему, было еще так мало, на южном направлении.

Этот номер его ничем не порадовал. Видимо, у немцев дела шли хорошо, потому что их сводки напоминали трескучую барабанную дробь. Морщась, он прочел заголовок: «Из сообщения верховного командования германских вооруженных сил». Даже губы его зашевелились, не в силах удержать сухой горький шепот:

— «Западнее Терека румынские горные войска в соединении с германскими горными стрелками взяли штурмом сильно укрепленный и защищаемый врагом город Нальчик, в Сталинграде наши войска после отражения контратак врага овладели дальнейшей частью индустриальной зоны города».

— Боже мой, — прошептал он сухими бескровными губами, — опять на юге нас бьют, и уже почти на самой границе с Грузией идут бои. Не попал бы Венечка в плен, если все это так близко происходит от района, где их госпиталь расположен.

Чуть пониже он прочел еще одну заметку и вдруг отчаянно закричал:

— Надя, Наденька, скорее сюда. Ты только послушай, что тут написано. — И он, откашлявшись, не в силах сдержать тяжелого дыхания, волнуясь и негодуя, прочел, заглушая своим голосом шаги встревоженно спешившей на его зов жены.

— Боже мой, чего ты? — окликнула она издали. — Я уж думала, тебе плохо.

— А разве мне хорошо! — визгливо воскликнул Якушев и вскочил из кресла. — Ты только послушай и вдумайся. — И он осевшим голосом прочел: — «Концерт в музыкальной школе. Силами преподавателей музыкальной школы на днях для воинов германской армии был дан большой концерт, в котором наряду с другими принял участие скрипач-виртуоз К. В. Чучев».

Надежда Яковлевна растерянно вытерла о залатанный передник мокрые, покрасневшие от воды руки и остолбенело прошептала:

— Боже мой, что же это делается. Костя Чучев, этот феномен, этот когда-то прогремевший на весь мир мальчик теперь их услаждает. Ты же помнишь, Саша, как его еще семилетним или восьмилетним предприимчивые родители возили по Америке и Европе. Где он только ни выступал: Нью-Йорк, Чикаго, Сан-Франциско, Париж! И повсюду восторг, буря оваций, афиши. Потом он, правда, несколько выдохся, стал преподавателем нашей музыкальной школы. Но какая слава была у этого чудо-ребенка!

— Теперь он, как ты изволила заметить, услаждает ее остатками господ офицеров новочеркасского гарнизона, а быть может, и каких-нибудь двух-трех заезжих генералов вермахта.

— Что поделаешь, Саша, что поделаешь, если ему, бедняге, показали фашисты волосатый кулак. С твоего разрешения пойду дальше стряпать.

Оставшись в одиночестве, Якушев вновь обратился к газете. Столбец за столбцом просматривая тексты, он хмурился, а то удивленно, то возмущенно пожимал плечами. Усмехнулся, когда прочел объявление новочеркасской городской управы: «Местами сдачи оружия в черте города для населения назначаются управления полицейских участков, а в районах — управления станичных атаманов».

— Молодцы казачки, раз не сдают оружия, — пробормотал он одобрительно, но потом опять пал духом, потому что стали попадаться на глаза один за другим царапающие душу заголовки: «Ейск взят румынской кавалерией», «Падение Краснодара», «Продвижение к Новороссийску».

Потом он прочел заметку о танцах, в которой были слова, вызвавшие у Александра Сергеевича гомерический хохот. Он еще раз пробежал текст: «Показ народных танцев — это одно, а танцы юношей и девушек для собственного экстаза — это другое. Такие танцы недопустимы, когда десятки тысяч скромных наших героев льют на поле битвы с врагом кровь. Недопустимо танцевать, веселиться одним, когда другие погибают на поле битвы с оружием в руках».

— Наденька, погляди-ка! — закричал он. — Ишь ты, оказывается, фокстроты им помешали.

Снова войдя в зал, она усмехнулась, увидев, что, продолжая сидеть, Якушев размахивает смятой газетой и весело кричит:

— Давай танго, давай румбу, давай фокстрот. А ну, ребята, и тут покажите, что вы их ни черта не боитесь.

— Саша, — прервала весело его жена, — но ты же ведь тоже был против этих новых танцев. Помнишь, как возмущался своими мальчишками и девчонками, когда они ухитрялись на геодезической практике в твоем присутствии танго или ту же румбу танцевать?

Александр Сергеевич смутился и тяжело задышал.

— Однако, скажу я вам, мадемуазель, то дело было совсем иное. То я с двоечниками и лентяями воспитательной работой занимался.

— Ну да, — прищурилась Надежда Яковлевна, — а не ты ли одобрял Залесского, который, оскорбившись чьей-то склонностью к фокстроту, важно изрек, что танцы — это половое трение друг о друга. Ты еще о нем сказал, что это истинный джентльмен на староанглийский манер.

— О ком? Об этом шляхтиче, что ли! — вскричал Якушев. — Выдумываешь безнаказанно, да и только.

— Ох, Саша, — захохотала жена, — идем-ка лучше на кухню, я тебя завтраком накормлю.

Чтобы не показаться жене окончательно побежденным, Якушев постарался увести разговор в сторону:

— А что там у тебя на кухне? Надеюсь, артишоки какие-нибудь или знаменитая парижская пулярка, которую так обожал великий Оноре де Бальзак. Не так ли?

— Придешь — увидишь.

Якушев поплелся на кухню, волоча пачку номеров «Новочеркасского вестника».

— Нет, дудки, — ворчал он. — Пусть наши ребятки отплясывают эти самые фокстроты до упаду. Пусть показывают, что не сломало их фашистское нашествие.

Усаживаясь на расшатанный венский стул, он еще более оживился:

— Смотри-ка, а вот заметка о том, как некий казак Сюсюкин, фамилия-то какая, с поднятыми руками перебежал через линию фронта к немцам и был определен в спецлагерь для военнопленных под Бреслау. О лагере-то самом как красочно тут говорится: «Этот лагерь по обслуживанию и организации питания представляет собой скорее дом отдыха или санаторий, чем лагерь военнопленных». Немцы получают продукты по карточкам, а бравый перебежчик Сюсюкин жрет в три горла… Как тебе нравится, а? Постой, Надюша, постой. Дальше-то что происходит. Бравый солдат Сюсюкин был отмыт от грязи и вшей и представлен, как ты думаешь, кому? Самому генералу Краснову.

— Тому самому?

— Да-да. Именно тому самому, который и романы пописывал, и против Красной Армии сражался. И вот как тут трогательно говорится об этой самой исторической встрече. — Раскрыв газету, Александр Сергеевич сиплым от задышки голосом прочел. Прочел медленно, то и дело вскидывая глаза на жену: — «Он, сиречь генерал Краснов, бывший атаман Войска Донского, выглядит уже стариком, но еще бодр. Все в квартире у него напоминает Дон. Картины, книги, старинное оружие. Петр Николаевич просил передать донцам, что они останутся для него самыми близкими дорогими братьями и что сейчас спасение казачества зависит от немецкого народа и его вождя Гитлера». Смотри ты, Надюша, как трогательно, — усмехнулся холодными губами Александр Сергеевич. — А вот дальше еще решительнее оказался побитый генерал в своих советах. «Он просил меня передать, — говорит сам Сюсюкин, — чтобы казаки сдавались в плен». — Якушев снял пенсне с переносья и разразился мелким смешком: — Нет, каково! А! Оказывается, и в оккупации иной раз простому русскому человеку можно насмеяться от души! — воскликнул он, извлекая из пачки еще один номер. — Но вот это ты тоже послушай. Ведь это же бальзам на твои и мои незримые душевные раны. Вот что они сообщают в заметке «Осуществление правосудия», подписанной неким Поппелем: «Остатки советских элементов и других морально неустойчивых личностей (стиль-то какой!) все еще пытаются нарушить установленный германским командованием порядок и совершают преступления, за которые должны нести соответствующие наказания». Значит, не выродилось еще донское казачество и есть порох в пороховницах, милая Наденька, иначе вот этого не писали бы немцы.

— А вот и еще юмор. Это приказ городского головы Иванова за номером тридцать шесть. Что же он пишет, любезный? А вот что: «Приказываю всем гражданам Новочеркасска не покупать никаких вещей у военнослужащих германской и румынской армий. Лица, виновные в неисполнении сего, будут подвержены денежному штрафу до пяти тысяч рублей или принудработам до четырех недель». Полюбопытствуй-ка, Наденька, а!

— Саша, — тихо сказала в эту минуту жена, — я тарелки с рисовой кашей поставила. Кушай, иначе все остынет.

Старик с шорохом отодвинул в сторону кипу газет, так что несколько из них шлепнулись на пол, и грустно посмотрел на тарелки. Они были покрыты жиденьким слоем каши, сваренной на воде.

— Рисовая каша! — плаксиво воскликнул он. — Да какая же это каша. Это вода, замешанная горсточкой крупинок, да и только.

— Другой нет, — вздохнула Надежда Яковлевна. — Полагаю, что городской голова и господин комендант пайка ни мне, ни тебе не увеличат.

— Какая ты пессимистка, однако, — печально улыбнулся Якушев и достал одну из упавших газет. — А ты вот посмотри собственными глазами. Они уверяют, что с первого ноября детям и престарелым обитателям Новочеркасска будет повышена хлебная норма на целых сто граммов. Следовательно, мы с тобой на двоих будем получать целых двести. Видишь, как трогательно заботится о нас великий фюрер. А! — он вдруг оборвал свою речь и посмотрел на придвинутое к нему блюдечко и тонкий ломтик суррогатного хлеба.

— Позволь, Надюша, а где же второе блюдце?

— Я уже съела свою порцию, — вздохнула Надежда Яковлевна. — Голова что-то кружилась, вот и съела.

— Не хитри, милая, — горько качнул головой старик. — Ведь этот кусочек от пайка на двоих. Вот и давай его съедим пополам, и чтобы это было в последний раз, потому что теперь немецкий комендант будет и за святую ложь наказывать. — Он разрезал кусочек хлеба надвое и одну половинку протянул жене: — Вот теперь все будет по-честному.

В наступившей тишине глухо звякали ложки, которыми старики безрадостно разыскивали на своих тарелках комочки разваренных рисинок. После длительной паузы Надежда Яковлевна сказала:

— Саша, у нас последние запасы кончаются, надо что-то предпринимать.

— Предпринимать? — встрепенулся Александр Сергеевич. — А десять томов Брема с иллюстрациями в роскошном издании Брокгауза и Эфрона? Разве они не дают основания, как ты сейчас выразилась, что-то предпринимать? Да я их сам, несмотря на астму, завтра же готов понести на толчок продавать.

Он не успел договорить. В дверь парадного громко постучали, и старики удивленно переглянулись.

— Я сейчас открою, — сказал Александр Сергеевич, но не двинулся с места.

— Сиди, — остановила его жена, — может быть, уйдут.

Старики настороженно вслушивались в возникшую было тишину, по она опять была нарушена еще более громкими ударами, не оставлявшими сомнения в том, что неожиданные гости стучали прикладами. Надежда Яковлевна молча встала и тихими шагами направилась в коридор.

— Сейчас, сейчас, — послышался ее голос и стук сброшенной с парадной двери цепочки.

В напряженной тишине Якушев ловил каждый новый звук. Скрипнула дверь, и затем прозвучал какой-то очень растерянный голос жены:

— Проходите, проходите… сюда, пожалуйста.

Хлопнула еще одна дверь, и в зале раздались шаги солдатских сапог.

Стряхнув с подбородка хлебные крошки в ладонь и быстро их проглотив, Александр Сергеевич через другую дверь вышел из кухни в зал. То, что он увидел, заставило вздрогнуть. Щупленькая, ссутулившаяся Надежда Яковлевна стояла посередине зала, а по бокам от нее такие неожиданные среди десятилетиями примелькавшейся мебели, словно конвоиры, по правую и по левую ее руку, застыли два румынских солдата. Щуря подслеповатые глаза, Александр Сергеевич ощутил, как учащенно забилось у него сердце. За все время оккупации, кроме старосты, к ним в дом никто из незнакомых не стучался.

И вот они пришли, сразу вдвоем, два румынских солдата в темных френчиках и грубых ботинках на толстой подошве из эрзац-кожи. Одному из них, высокому, чуть сутулящемуся, на вид не больше двадцати двух. Загорелое узкое лицо, желтые усики над верхней губой, прядь смолистых, чуть вьющихся волос, выбившихся из-под пилотки, и оливковые глаза, большие и яркие, каких не встретишь у наших русских парней. Второй едва ему по плечо, совсем молоденький, с каким-то застенчивым выражением на бледном лице, кустиками редкой щетины на подбородке, с косо подбритыми височками. Он в таких же грубых фирменных башмаках на толстой подошве. У первого автомат, а у второго даже два: один через плечо, второй в руке.

— Вас волен зи? — спросил несколько испуганный Якушев и сомкнул за спиной ладони, чтобы они этого испуга не выдали. Про себя он иронически подумал, несмотря на неизвестность, проникшую вместе с испугом в их дом: «Ох, как немного навоюет фюрер с такими, как эти. Им бы еще в кегли играть, а не улицы Новочеркасска топтать в качестве завоевателей». — Вас волен зи? — повторил он упавшим от их молчания голосом.

И вдруг старший румынский солдат, никак не прореагировав на его слова, обращаясь к одной лишь Надежде Яковлевне, ломая привычный ее слуху строй русского языка, заискивающе проговорил:

— Русская матка… мамалыга дай.

Всего ожидали Якушевы, но только не этого. А парни смотрели на них с мольбой, и маленький, у которого почему-то был лишний автомат, неожиданно достал из кармана небольшого формата книжку: блокнот не блокнот, тетрадь не тетрадь и стал листать. «Переговорник», — догадался Александр Сергеевич. Мизинец парнишки с засохшей на нем ссадиной остановился на потребовавшейся ему странице, и на его лице появилась улыбка.

— Мы не немцы, — по складам проговорил он. — Мы румынский солдат. Мы русский солдат пук-пук не делали. Матка, мы голодный солдат. Дай нам мамалыга, матка.

— Дети вы дети, — смахнула вдруг слезу Надежда Яковлевна, — всех, оказывается, уравнивает война. У вас в руках автоматы, что против русских, а вы такие же сыновья своих матерей, как и мои.

Солдат покачал озадаченно головой, поводил глазами по столбцам переговорника и сказал:

— Мы не понимаем тебя, матка, не по-ни-ма-ем.

— Господи боже мой, что только делается в этот горький год на белом свете. Нету у меня мамалыги, мои бедные мальчики.

Все понимая, румыны потоптались, и уже старший из них, грустно обводя комнату оливковыми глазами, без всякого переговорника произнес:

— Дай мамалыга, матка. Кусочек хлеба не было в рот. Есть хотим, матка.

— Да я же сказала вам, дети мои… — начала было Надежда Яковлевна, но голос ее захлебнулся от подступивших рыданий. — Боже мой, какие же все мы мученики от этой проклятой войны!

— Му-че-ники, — вслед за ней повторил высокий солдат и, пальцем указывая то на Александра Сергеевича, то на нее, то на своего товарища, по складам еще раз проговорил: — Му-че-ники.

А второй, роясь в переговорнике, вопросительно продолжил:

— Матка, у тебя нет хлеба, нет млека, нет мамалыга? Так?

— Да нет же, нет, нет, — почти с отчаянием подтвердила Якушева.

Лоб румына нахмурился, оттого что он стал вспоминать нужные слова, и после длительной паузы он заговорил гораздо быстрее:

— Матка, я не фашист. Я румын. Немцы есть плохо. Они нас бьют. Я не держал в роту крошки хлеб. У тебя мало мамалыги, матка. Тогда купи автомат, а мне дай кусочек мамалыги.

— Автомат? Да зачем же он мне? — ошеломленно всплеснула руками Надежда Яковлевна.

И тогда вновь тонкие пальцы маленького солдата заворошили страницы переговорника. Лоб его покрылся было сначала морщинами, но потом они разгладились, и солдат заулыбался, оттого что сумел прочесть по складам все, что намеревался ей сказать:

— Мы про-да-дим автомат тебе, а ты продай ав-то-мат партизанам. Мы не скажем. Партизан будет стрелять фашиста, мы румынские дети. Мы не ска-жем.

Надежда Яковлевна, будто порыв ветра ее смахнул с места, выбежала на глазах удивленных румынских парней на кухню и возвратилась оттуда с небольшой краюшкой хлеба. Это был последний кусок в их доме, и она хорошо знала, на что себя и Александра Сергеевича обрекает. Привстав на цыпочки, она схватила черноволосую голову высокого солдата и прижала к своему плечу. Гладя его, как маленького, она вдруг подумала, что это голова разлученного с родным домом войной Веньки, и, всхлипывая, повторила:

— Нате вам, мальчики. Это все, что у меня есть.

— Спасибо, матка, — зарыдал вдруг румын. — Ты хороший человек, русская матка. Мы тебя ни-ког-да не забудем.

Александр Сергеевич медленно брел от бледно-желтого двухэтажного здания техникума вниз по Почтовой улице, разделенной на две равные части тополиной аллеей. Только что закончилось короткое заседание в директорском кабинете, на котором всему педагогическому составу было объявлено, что немецкая комендатура утвердила решение городской управы о назначении директором техникума Николая Ильича Башлыкова. Мысленно такое решение он встретил с удовлетворением, зная, что этот пост мечтает занять преподаватель русского языка и литературы Залесский, которого он недолюбливал, считая его выскочкой и карьеристом, удивляясь, для чего тому в жестокое время оккупации так захотелось оказаться на директорском посту. В прибавке жалованья Залесский особенно не нуждался, потому что жил одиноко. Вся его семья состояла из двух человек: его самого и такой же пожилой худой и желчной жены, состарившейся, как всем казалось, раньше времени. Для беспокойной и более напряженной директорской работы он не подходил, потому что в физическом отношении был неполноценным человеком. В детстве он упал с самой верхушки высокого тополя и настолько серьезно повредил позвоночник, что уже не мог обходиться без корсета. И трудно было понять, отчего он с такой энергией рвался на директорский пост.

В противоположность ему Николай Ильич Башлыков отнесся к своему назначению весьма флегматично. Разводя короткими клешневатыми руками, он сиплым голосом пробормотал:

— Не понимаю, для чего только я им понадобился?

— Стыдись, — шепнул ему на ухо неугомонный Мигалко голосом, в котором явно прозвучали издевательские нотки. — Ты же достойный сын есаула, наследник белогвардейской казачьей славы. Твой исторический родитель в чине генерала пал под Порт-Артуром за царя-батюшку Николая Второго.

— Я тебе дам Николая Второго, — вскипел Башлыков. — Мой исторический, как ты говоришь, родитель в буденновских войсках командовал эскадроном, когда Ростов брали. Так что поосторожнее.

Однако неутомимый в своей язвительности Залесский и тут скаламбурил:

Башлыков без башлыка

Был похож на чудака.

— Дурни, — с возмущением зашамкал Башлыков, который всегда шамкал, если волновался. — Вот узнают об этом немцы, несдобровать вам всем.

Но никто не донес, и стал Башлыков директором, разрушив пламенные мечты честолюбивого Залесского, который, узнав об этом, тут же, ни с кем не попрощавшись, ушел. Александр Сергеевич по дороге домой вспоминал натянутую улыбку Залесского, которой тот пытался прикрыть свою неудачу, и рассмеялся: «Поделом тебе, старый шляхтич. Вот и получил за свое высокомерие и надменность».

Очевидно, от этого настроение в надломленном астмой чахлом теле старого Якушева стало улучшаться. Временами останавливаясь, чтобы перевести дыхание, и, опираясь на старую, облезлую от покраски палку, без которой он теперь никогда не выходил из дома, Александр Сергеевич с ясным умилением умиротворенного человека вглядывался в застывшее над городом в сладкой истоме чистое голубое небо, озаренное неярким, но еще греющим октябрьским солнцем, и словно дремлющие под его светом облака. Откуда-то издалека наплывал мелодичный колокольный звон, и старый Якушев даже попытался, мысленно установить, в соборе или же в Александровской церкви это звонят, и, решив, что по мелодичности колокольного звона — скорее всего в соборе, лишь после этого стал продолжать свой путь к дому. Его все радовало в этот погожий день. Тем более что в правом кармане выцветшего демисезонного пальто тяжелела полученная за двое суток пайка хлеба с прибавлением по сто граммов на едока, о котором так громогласно вещали немцы и по радио и через газету «Новочеркасский вестник». «Жизнь хороша во всех своих положительных проявлениях, — философски рассуждал про себя Александр Сергеевич. — Если с утра тебя никто не обругал, это уже хорошо. Если супруга проводила на работу с ясной ободряющей улыбкой, налив перед этим стакан желудевого кофе, без сахара, но горячего, — еще лучше. Бурда не имеет значения, если ее ласковые руки для тебя вскипятили и подали на стол. Если ни один из товарищей по службе не посмотрел на тебя косо, прими и это за удачу.

А когда ты идешь домой, унося в кармане скудный паек и время от времени возвращаешься к мысли, с каким удовольствием отрежешь от него первый тонкий ломоть выпеченного из дрянной эрзац-муки с желтыми остяками хлеба, то одно предвкушение этого момента уже наполняет тебя радостью ожидания. И черт с ними, с проклятыми фашистами, присланными сюда их ненормальным фюрером, с их новым порядком и комендантским часом. Человека можно от всего отучить: и от проявления воли, и от откровенного общения со вчерашними друзьями, и от многих других радостей.

Нельзя отучить лишь от одного: от возможности размышлять о происходящем и исповедоваться перед самим собой. А раз так, то, несмотря ни на какую оккупацию, я остаюсь перед собой честным и правдивым. И перед своей Наденькой тоже».

Неожиданно за спиной Александр Сергеевич услыхал треск и нарастающий гул. Он поспешно обернулся. Пачкая голубой воздух дымками отработанной солярки, его настигала колонна немецких военных машин. На первом бронетранспортере, выкрашенном в серый пестро-лягушачий цвет, во весь рост стоял молоденький так туго перетянутый ремнем офицер, что, казалось, он вот-вот лопнет или по крайней мере задохнется от натуги. Приложив ко рту микрофон, он едва не надрывался в крике:

— Ахтунг, ахтунг! Аллес век! Освободить немедленно путь доблестным войскам армии фюрера! Все немедленно на тротуар. Никто не должен мешать нам путь.

Словно не надеясь на то, что этот приказ произведет должное впечатление на тех редких прохожих, которых можно было встретить в это время дня на Почтовой улице, он дважды, широко улыбаясь, выстрелил над головой из парабеллума. Редкие прохожие послушно разбежались по сторонам и застыли в испуганных позах.

Опираясь на палку, остановился и Александр Сергеевич, сипло дыша от наполненного выхлопами газов воздуха. Мимо него пронеслось несколько бронетранспортеров, затем легковой открытый автомобиль, в котором сидел тучный немец в военной форме, весь в Железных крестах и медалях. Под лакированным козырьком фуражки с высокой тульей Александр Сергеевич увидел широкое багровое лицо человека, с любопытством рассматривающего перед собой улицу, и подумал, что это, должно быть, какой-то важный генерал, если везут его с таким эскортом.

За легковой машиной, на небольшом удалении, проследовали двенадцать танков, размалеванных в такой же серо-лягушачий цвет, как и бронетранспортеры. Пыль, пронизанная вонью солярки, медленно оседала на мостовую.

Закашлявшийся Александр Сергеевич поднес смятый платок к губам, сплюнул клейкую слюну и, слыша свое собственное хриплое дыхание, подавленно посмотрел вслед удалявшимся немцам.

После долгой паузы он уже другой, разбитой, тяжелой походкой стал продолжать свой путь к дому. И уже померк для него ясный осенний день, которым всего несколько минут назад, всему наперекор, он так восхищался, и уже не радовался высокому голубому небу. Казалось, что и его обдали соляркой промчавшиеся фашистские танки с черными крестами на башнях. Грустным взглядом придавленного горем человека затравленно озирался Якушев вокруг. «Танки! Как много у них танков, — повторял он про себя. — А самолетов с черными крестами на крыльях. Две силы столкнулись на европейском континенте. Так неужели же наша сила слабее, и льется кровь, которой суждено пролиться даром?»

Его расслабленные, опухшие от недоедания ноги неохотно ступали по булыжной мостовой. Он вдруг остановился напротив двухэтажого, сложенного из красного кирпича многоквартирного дома, где жил Залесский, и неожиданно подумал о нем. Однажды его коллега мимоходом сказал, что теперь в этом доме поселились по соседству и староста, и лейтенант из городской комендатуры, которого ежедневно отвозит на работу и привозит с нее немецкий мотоциклист. «Вылощенный офицер, — сказал Залесский, — красавец мужчина, всегда отглажен и отутюжен, одет с иголочки, вежлив и корректен. Нет, что ни говори, но когда я смотрю на таких, всегда думаю, что именно они несут нам подлинную европейскую цивилизацию. — И будто бы случайно обмолвился: — Вы бы держались к ним поближе, Александр Сергеевич, не проиграли бы». «А я в азартные игры не играю, — буркнул тогда Якушев. — Устарел». — И ускорил шаги.

Теперь он с горечью думал: «Вот и привлекут его немцы на свою сторону за горсть сделанных из эрзац-металла пфеннигов. Как хорошо, что этот выскочка не уселся в директорское кресло!»

Ускорив шаги, Александр Сергеевич вышел на скрещение Почтовой улицы и Подтелковского проспекта. В городе это было одно из людных мест. Слева городской почтамт, со второго этажа которого и днем и вечером доносились, бывало, голоса телефонисток междугородной. «Алло, алло, дайте Киев, телефон номер…» или «Москва, третья кабина, кто просил Москву, идите в третью кабину».

Сейчас на втором этаже было пустынно и мрачно, как в склепе. Да и куда звонить, если вся донская земля теперь стонала от разрывающихся авиабомб и снарядов, если на сотни километров, что на север, что на юг, гремят канонады и невозможно пробиться сквозь них полным нежности голосам влюбленных или сугубо деловым фразам других абонентов. А вот госпиталь, что напротив телеграфа, тот мало изменился. Эвакуировали оттуда красноармейцев командиров, но койки стали прибежищем раненых немцев. Судьба словно поиздевалась над оккупантами, заставив страдать, корчиться на операционных столах, а то и умирать в палатах, откуда так недавно эвакуировали красноармейцев, защитников города, едва успевших покинуть его с последними отступающими подразделениями.

В этом месте широкий Подтелковский проспект рассекала надвое живописная аллея, протянувшаяся от собора до завода Никольского. По обе ее стороны стояли многолетние деревья в огненном осеннем убранстве, как будто хозяйка земли природа ни на что не хотела обращать внимания: ни на стоны погибающих на поле боя, ни на гул канонад и бомбежек, ни на сырые бугорки наспех вырытых солдатских могил. Залюбовавшись красотой деревьев, Якушев подумал, что для них нет тех бед, которые подстерегают человека в старости. Пока живет дерево, живет и его красота. И нет ей никакого дела до того, сколько самому дереву лет.

Накатывался очередной приступ астмы, и Александр Сергеевич, прочно опираясь на палку, долго стоял на углу Почтовой и Подтелковского в надежде, что кашель, может быть, не разразится. И он действительно на этот раз пощадил старика, будто устыдившись, что может подвергнуть мукам человека, залюбовавшегося неувядаемыми красками осени. Якушев вздохнул, стукнул палкой об асфальт, а потом с видом победителя стал переходить проспект.

Дойдя до начала рассекавшей его аллеи, он снова остановился. Здесь высилась серая цементная тумба, на прочные бока которой наклеивались афиши и объявления. Она была до того крепкой, что думалось, будто стоит со дня основания Новочеркасска. Кто только не оставлял следов о своем пребывании в городе, каких только объявлений не клеилось на эту тумбу! На обрывках афиш можно было увидеть и стройные ножки балерин, исполнявших опереточный капкан, и черные длинные фраки гипнотизеров, обманывавших своими манипуляциями доверчивую публику, и объявления санитарной эпидемической станции, и призывы Госстраха к гражданам уверовать в то, что страховка приносит не только колоссальную выгоду, но и приводит чуть ли по к бессмертию, и суровые объявления военного коменданта германской армии, почти каждый параграф которых заканчивался жутким словом «расстрел». А читались эти параграфы примерно так: «За появление на городских улицах и площадях в ночное время после установленного комендантом часа без соответствующего на то разрешения — расстрел. За несдачу огнестрельного оружия — расстрел. За укрывательство советских военнопленных, незаконно покинувших лагеря, где они были размещены, — расстрел. За связь с партизанами — расстрел. За покушение на жизнь любого военнослужащего германской армии — расстрел». Оно было черным и жирным, это слово.

Александру Сергеевичу давно уже приелась вся эта истерия немецкого коменданта, и он обычно проходил мимо сероцементной тумбы совершенно равнодушно. И только на этот раз задержался, и трудно было сказать почему. То ли оттого, что просто солнце его разморило и захотелось сделать очередную передышку, то ли потому, что надо было посмотреть, не развязался ли шнурок на левом ботинке, то ли по другой какой надобности. Только он, дойдя до афишной тумбы, остановился и поднял на нее блеклый взгляд своих усталых, почти равнодушных глаз. И внезапно замер на месте. Его ноги в желтых ботинках со стоптанными каблуками словно приросли к гравию, покрывающему аллею. С сероцементной тумбы, с почти квадратного листа бумаги, наклеенного на нее, на Якушева смотрело страшно знакомое лицо человека с вьющимися, слегка всклокоченными черными волосами. Над решительно сжатыми губами была небольшая щеточка таких же черных усов. Могло подуматься, прежде чем сделать снимок, фотограф чем-то ему сильно досадил. Маленький почти треугольный шрам над верхней губой довершал сходство.

Нет, это не был ни гипнотизер, ни исполнитель модных неаполитанских песен, ни заезжий тенор. Гордо выпрямленная голова этого человека сидела на короткой прочной шее. Пунктиром была нарисована веревка, наброшенная на нее, и черными кричащими буквами, с которых падали красные капли крови, написано:

«За голову этого человека тому, кто сообщит о месте его пребывания в комендатуру, германское командование обещает выдать одну тысячу рейхсмарок».

В глазах сфотографированного не было ни злобы, на ярости, они открыто, с добротой и доверчивостью глядели с наклеенного на тумбу листа бумаги в упор на подошедшего Александра Сергеевича. А у того неожиданно подкосились ноги, и он почувствовал на ресницах предательскую влагу.

— Мишенька… неужели это ты? — громко вырвалось у него.

— Вы, кажется, что-то сказали? — внезапно приблизился к нему словно выросший из-под земли человек в пепельного цвета пыльнике, с непокрытой головой и узким, желтоватым, как у больного печенью, лицом.

Якушев сразу все понял и сдвинулся в сторону, всем своим видом показывая, что вовсе не собирался долго разглядывать афишу.

— Вам померещилось, я ничего не сказал, — ответил он сухо.

— А-а! — разочарованно протянул незнакомец и отошел.

А старый педагог, позабыв о всей неосторожности своего поступка, снова приблизился к желтому листку и, оглянувшись по сторонам и убедившись, что теперь он в полном одиночестве, трясущимися губами прочел короткий текст:

«На этом плакате вы видите опасного преступника подпольщика Михаила Зубкова, действующего под кличкой „Черный“. Такие, как он, пытаются посеять рознь между донскими казаками и отважными воинами фюрера Гитлера, освободившими донской край от ига коммунизма. Всякий, знающий о местопребывании Зубкова Михаила Николаевича, должен сообщить об этом в гестапо или комендатуру. Исполнив свой гражданский долг, тот получит указанное вознаграждение не в оккупационных марках, а в марках рейха».

Александр Сергеевич снял пенсне, протер запотевшие стекла и, понимая, что лучше здесь не оставаться, побрел дальше по Почтовой улице. Палка растерянно стучала по мостовой, когда он переходил вторую половину Подтелковского проспекта, отделенную от первой аллеей, на которой стояла эта сероцементная тумба.

— Мишенька, — повторял он пересохшими губами. — Мишенька! Так вот на что ты решился!

Старик возвращался домой со смешанным чувством гордости за своего ученика и страха за его судьбу.

В тот же самый день, только несколько часов позднее, оккупированный Новочеркасск был поражен еще одним неожиданным событием. По сравнительно малолюдной в этот вечерний час центральной Московской улице бежал босиком человек, далеко уже не того мальчишеского возраста, в котором это можно было бы проделать, не вызывая удивления прохожих. Бежал под трели полицейских свистков и отчаянный топот преследователей. Трое рослых парней в казачьей форме уже вот-вот готовились его настигнуть, когда убегающий неожиданно вскочил в одну из дворовых подворотен и ловко запутал свои следы.

Перемахнув в глубине двора через крепко сбитый забор, он, по всей видимости отлично знавший центральную часть Новочеркасска, исчез в одном из незакрытых сараев. Преследователи, у которых, на беду, не было с собой собаки-ищейки, тяжело дыша, отчаянно переругиваясь между собой и поправляя на рукавах повязки служителей полиции, стуча сапогами, покинули двор.

Прошло несколько часов, и, когда стало изрядно темнеть, за какие-то десятки минут до наступления комендантского часа преследуемый вышел из этого двора уже совсем на другую улицу. Серый, ничем не примечательный его костюм был застегнут на все пуговицы, узел темно-синего, в мелкий горошек галстука тщательно завязан, на голове сидела фуражка-капитанка, с низко надвинутым на глаза козырьком.

Выйдя на параллельную Московской Почтовую улицу, он смешался с вечерними пешеходами и медленной расслабленной походкой, словно подчеркивая свое полное спокойствие и равнодушие ко всему окружающему, зашагал вниз по направлению к почтамту. Он двигался примерно по тому же самому пути, что и Якушев несколько часов назад. У двухэтажного дома, капитально сложенного из красного кирпича, про который в Новочеркасске говорили «износу нет», он остановился и, спокойно оглядевшись по сторонам, перешагнул деревянный порог зеленой калитки. Очутившись в совершенно лысом от растительности дворе, где не было ни одной клумбы с цветами и ни одной грядки, как это бывает у тех домов, где обитает много жильцов, не заинтересованных в украшении бытия своего, и из которых никто не желает либо не имеет времени покопаться на клумбе, полить деревцо или высадить цветы, человек этот быстро скрылся в дальнем подъезде. Там, сняв фуражку, он стал медленно подниматься по лестнице с выбоинами на цементных ступенях. На втором этаже у добротно, обитой черным дерматином двери остановился и, мельком взглянув на номер квартиры, решительно нажал кнопку звонка. После длительного молчания за дверью раздались шаркающие шаги, звяк сбрасываемой цепочки, и на пороге появилась фигура пожилого человека в напахнутом выцветшем банном махровом халате, чуть перекошенная от того, что корсет заставлял его держать правое плечо выше левого. Жалкие пряди оставшихся волос прикрывали розоватую лысинку. Дрогнули растянутые в изумлении тонкие бескровные губы:

— Вы… — прошептал он растерянно. — Вы, Михаил Николаевич, — и поперхнулся. — А как же…

— Как же плакат немецкой комендатуры, на котором за мою голову обещают каждому лояльному гражданину Новочеркасска одну тысячу рейхсмарок? — быстрым шепотом спросил Зубков, не дожидаясь приглашения, вошел в коридор и на глазах у обомлевшего хозяина захлопнул за собой дверь на стандартный замок с цепочкой. Он вдруг увидел, что хозяина бьет мелкая дрожь, и снова иронически усмехнулся: — Ради бога, не будите свою супругу, дорогой Степан Бенедиктович. В какую комнату нам пройти, чтобы поговорить?

— Вот, вот сюда, — заикаясь от волнения, ткнул тот пальцем в одну из трех дверей, и Зубков ее открыл.

Это был небольшой кабинет, с письменным столом, книжным шкафом и канареечного цвета диваном. Присев на диван, Зубков спокойно расстегнул верхние пуговицы рубашки, достал из кармана носовой платок, пахнущий духами, отер им вспотевшее лицо. Хозяин наблюдал за каждым движением гостя, и гладко выбритый его подбородок вздрагивал во время этой томительной паузы от волнения, а лицо становилось каким-то застывшим, пергаментным. Из соседней комнаты донесся женский голос:

— Степан, у тебя там кто?

— Это из техникума, Ксюша, — беря себя в руки, откликнулся Залесский. — Мы сейчас побеседуем, и я к тебе приду. Жена, — прошептал он для Зубкова и кивнул розовой лысинкой, кожа на которой напоминала яичную скорлупу, — Вероятно, ее не надо волновать сообщением о вашем присутствии в моем доме, Михаил Николаевич?

— Пожалуй, так, — согласился Зубков и, придвигая к себе стул, спросил: — Я сяду здесь, можно?

— Да, да, — встрепенулся Залесский, продолжая стоять, и вдруг с откровенной сухостью в голосе сказал: — Так я вас слушаю, — давая этим неожиданному пришельцу понять, что он не собирается тратить на встречу с ним много времени.

Зубков это прекрасно уловил и, щуря холодные зеленоватые глаза, усмехнувшись, проговорил:

— У меня к вам есть две просьбы, Степан Бенедиктович, но сначала хочу узнать, вы видели, конечно, расклеенные на заборах и афишных тумбах листовки с моим портретом?

— Нет… то есть да, — поправился хозяин.

— Стало быть, знаете, какой я теперь популярностью пользуюсь у немцев. На их снимках я изображен с усиками. Так вот, я решил утратить всякое сходство с тем Зубковым, который на портретах запечатлен добросовестными фотографами. Ведь могут же существовать в оккупированном Новочеркасске два Зубковых? Один тот, что на листовках, а другой, что сейчас возник перед вами. Из сего следует, что мне нужна бритва, чтобы освободиться на ваших глазах от этих самых банальных усов. Это первая моя просьба.

Залесский чуть улыбнулся и тотчас же принес бритву, помазок и мыло. Пока Зубков сбривал свои усы перед поставленным для этой цели на красное сукно письменного стола дорожным зеркалом, Залесский безотрывно следил за каждым движением своего бывшего ученика. Когда бритье было закончено, гость провел ладонью по тому месту, где были только что маленькие усики, а теперь розовела гладкая кожа, остался удовлетворенным и благодарно посмотрел на своего бывшего учителя, который с помрачневшим видом собирал и уносил бритвенные принадлежности. Залесский вернулся и, теребя на махровом халате широкий пояс, тихо спросил:

— А вторая ваша просьба, Михаил Николаевич? В чем она заключается?

— Вторая? — переспросил Зубков, продолжая ощупывать до синевы выбритый подбородок. — Вторая просьба, любезный Степан Бенедиктович, это крайне вынужденная обстоятельствами просьба. Я низко бью челом. Дайте мне возможность отсидеться у вас до утра, до той самой минуты, когда займется рассвет и закончится пресловутый комендантский час, так надоевший и народу русскому да и земле донской. Крайне не хочется, чтобы из подворотни в меня палил какой-нибудь полупьяный полицай, которому так бы хотелось получить награду за мою голову. Одним словом, оставьте меня здесь до утра, Степан Бенедиктович. Я проведу эти часы в идеальном бодрствовании. Буду любоваться вашей библиотекой, листать забытые страницы классиков.

Сказав это, он обернулся и бросил быстрый взгляд на хозяина. И увидел совершенно иное лицо, лицо безвольного, растерявшегося человека. В блеклых глазах Залесского стыл ужас. Они словно подернулись ледяной пленкой, а тонкие, обычно всегда болезненно-бледные губы превратились в одну бескровную линию.

— Простите, — пролепетал Залесский этими с трудом повинующимися губами, — простите, Михаил Николаевич… Но это невозможно. Я не могу оставить вас у себя до утра. Извините, целый ряд обстоятельств. У меня тесно… больная жена… рядом староста, стрекулист этакий, проживает, который все вынюхивает… А в первом подъезде офицер из комендатуры немецкой даже. Вот видите, ситуация какая. Вы лучше уж к Башлыкову сходите… Может быть, он, — и Залесский с подавленным видом развел руками. — Хотите, дам адрес.

Зубков встал из-за стола, вздохнул, набрав перед этим полную грудь воздуха, и огорченно посмотрел на своего бывшего учителя. Жалкая фигура опустившего стыдливо глаза Залесского не возбудила в нем ни жалости, ни отвращения.

— Эх, Степан Бенедиктович, Степан Бенедиктович, — сказал он ему, — а ведь когда-то за ваш высокий лоб и череп мыслителя мы, студенты, называли вас Сократом. Как же время меняет людей. Никто не знает, каков человек, пока тот не попадет в жестокие испытания… Слухи до меня дошли, которым я не верил до нашей сегодняшней встречи.

— Какие же, Михаил Николаевич? — не поднимая головы, спросил Залесский.

— Будто бы вас вызывали в комендатуру и предложили новый букварь для школьников донского края написать. И будто бы на его первой странице будет портрет негодяя Гитлера и подпись под ним: «Великий фюрер Германии — избавитель донского казачества от ига большевизма». Так ли это?

Залесский молчал.

— Не соглашайтесь, Степан Бенедиктович, — коротко проговорил Зубков. — От души вас прошу, христом-богом, что называется, не соглашайтесь.

Залесский молчал.

— Стало быть, правду я говорю, если вы безмолвствуете, — закончил Зубков. — Ну, так что же? Спасибо и за бритье. А теперь откройте мне дверь. Прощайте, Степан Бенедиктович… Что бы было с русским народом и с донским казачеством в том числе, если бы все мы вот так?.. — И с этими словами Зубков вышел в открытую дрожащими руками хозяина дверь этой душной квартиры.

На улице его обдал прохладный ветерок. В нем смешивались запахи земли с неистребимыми запахами города, которые так четко оживали в ночной тишине. Это были запахи пекарен и остывающих от дневного тепла тротуаров, опадающих листьев и свежевыпеченных булочек, которые теперь только для завоевателей арийского и румынского происхождения да маститых служащих городской управы были предназначены. К этому запаху примешивалась тишина улиц и площадей, узаконенная комендантским часом. В городе все уже было объято сном, за исключением патрулей, ловивших нарушителей комендантского часа, загулявших немецких офицеров да проституток, издали зазывающих румынских солдат, получавших увольнение в город в ночное время.

В кармане у Михаила Николаевича Зубкова был пропуск на имя торговца Ложкина Петра Семеновича, владельца скобяной лавки, но надежность этого документа можно было легко поставить под сомнение, ибо лицо самого Зубкова даже при сбритых усах столь было похоже на фотографию человека, известную всем немцам и полицаям.

Поэтому Михаил Николаевич не рисковал выходить на середину улиц и аллей, а держался построек, дворов и зданий, в каких мог спрятаться, случись погоня. Он спустился до самой Аксайской улицы, где немецкие патрули появлялись значительно реже, и пошел по ее правой стороне, заранее намечая возможные пути для побега. Но ему решительно везло в эту ночь. Никто из знакомых не встретился и не опознал его по пути, ни разу из темноты не вырвался повелительный выкрик «Хальт, хенде хох!». Молчала такая бурная в иные времена Аксайская улица. Ни одного на ней прохожего, ни одна гармонь не заливается в руках подвыпившего весельчака; за плотно сдвинутыми ставнями, задернутыми теперь маскировочными шторами, ни одной полоски света. Пустынно и глухо было и на скрещении Аксайской с Барочной.

Дом Александра Сергеевича Якушева, к которому, сторожко оглядываясь, приближался сейчас Зубков, хранил мрачное молчание. Словно суровый часовой, высился он на углу двух таких бойких в мирное время улиц.

Здесь, на щербатом камне-ракушечнике, из которого был сделан порог, почти всегда сидели влюбленные парочки, и Александр Сергеевич, иной раз беспощадно разгонявший мальчишек, облюбовавших это место для своих игрищ, всегда был рыцарским покровителем чьей-то чужой любви, праздновавшей свое шальное счастье. Если он в это время возвращался с какого-нибудь позднего педагогического совещания, то, застав на пороге парадного парочку, обязательно обходил угол собственного дома, чтобы зайти во двор со стороны Аксайской, через маленькую зеленую калиточку в заборе.

Зубков, оглядевшись вокруг, осторожно постучал в первое окно от парадного, вспомнив о том, что оно выходит на улицу из кабинета Якушева. Никто не ответил, дом продолжал хранить мрачную тишину. Лишь после четвертого или пятого стука в коридоре хлопнула дверь, раздались шаги и сиплый голос произнес слова, которые миллионы раз будут повторяться в подобных случаях:

— Кто там?

— Это я, — подергав медную ручку парадного, откликнулся Зубков. — Вы меня узнаете, Александр Сергеевич?

— Мишенька, — тотчас же не очень громко отозвался тот. — Заходи, заходи.

Защелкали щеколды, и звякнул засов. Выпустив из коридора в наступившую темноту косяк бледно-желтого света, Якушев встал на пути у неожиданного ночного гостя.

— Узнали меня, Александр Сергеевич? — обрадованно спросил Зубков.

— Да как же не узнать, Мишенька! — вскричал Якушев. — Ведь ты же теперь не только для одного меня дорогой, но для всего Новочеркасска и даже, вероятно, для самого Адольфа Гитлера, если за твою голову тысячу рейхсмарок сулят немцы. Говорят, германское командование повысило ставку. Десять тысяч рейхсмарок, а стало быть, сто тысяч оккупационных. Кто же после этого имеет право называть тебя дешевым?

— Значит, вы и об этом знаете.

— А как же. Я ведь тоже не лишался права на афишных тумбах объявления немецкого коменданта читать. Глаза пока никто не завязывал. Однако с какой стати мы тут стоим? В комнатах все же удобнее разговаривать.

Якушев затворил тяжелый засов лишь после того, как Зубков, прежде чем перешагнуть порог, тщательно осмотрел улицу. Она была пустынна. В домах, взбегающих по Мастеровой к центру, не просачивалась из ставен ни одна полоска света. Судя по этому, обыватели в дни оккупации строжайше выполняли указание коменданта о светомаскировке. Потом они оба проследовали через коридор в зал. Перешагивая порог, Зубков увидел застывшую у печного кафеля Надежду Яковлевну. Можно было подумать, стоит она здесь с самого утра, печальная и неподвижная, с пепельно-серым нездоровым лицом, словно позирует какому-то невидимому художнику или скульптору. Была она в стареньком теплом сером платье, поверх которого была надета испачканная углем телогрейка, в истрепанных шнурованных ботинках. Узнав Зубкова, радостно протянула ему руки. Он взял одну из них, со следами въевшейся угольной пыли, и растроганно прижал к губам.

— Какие нежности в такое время, — бледно улыбнулась она.

— Надежда Яковлевна, — печально и несколько пышно вымолвил Зубков, — пока я жив, я всегда к вам, как к матери, и ваши руки для меня — это материнские руки.

— Миша, я так рада… Какими же вы к нам судьбами?

Александр Сергеевич укоризненно ее прервал:

— Наденька, я ведь уже тебе рассказывал, милая, о его судьбе.

— А я хочу от Миши самого об этом услышать.

Зубков смерил Якушевых долгим недоверчивым взглядом и сухо произнес:

— Меня к вам отнюдь не добрым ветром занесло. Скажу прямо, если обнаружат, добра нам всем троим не ждать. Очевидно, для меня немецкие власти вместо пряника давно уже намыленную петлю заготовили, так что мое здесь присутствие небезопасно, и вы решайтесь, стоит ли вам рисковать…

Он помрачнел, когда хозяйка дома на полуслове оборвала его речь.

— Михаил Николаевич, — с укором сказала она, — неужели вы могли подумать, что я, что мы… — Голос ее наполнился обидой, в карих непомеркших глазах блеснули слезы, и она закончила отчужденно: — Да как вы посмели?

— Да, да, в самом деле, как ты посмел, Мишенька? — пробормотал и Александр Сергеевич вслед за ней. — За кого ты нас, Якушевых, принял.

— Ну мало ли, — вздохнул ночной гость. — Я уже успел у одного нашего общего знакомого побывать и получить от ворот поворот.

— У кого же это, если не секрет, позволю себе спросить? — заинтересовался Якушев.

— У Степана Бенедиктовича Залесского, который в мирное время обучал нас человеколюбию, — ухмыльнулся Зубков тонкими губами. — Эх, как он распинался, бывало, о высоком гуманизме и человечности героев Чернышевского, Толстого, Горького, какими возвышенными словами их возносил! Что только не сказывал нам, будущим гидротехникам! А вот случилась беда, постучался к нему и сразу получил вместо убежища на одну ночь категорическое «нет».

— К Залесскому? К этому ясновельможному шляхтичу? — горько усмехнулся Александр Сергеевич. — Да на что же ты рассчитывал? Ведь он мечтал, что немцы вот-вот преподнесут ему на блюдечке скипетр директора техникума при новом порядке, сколько мне раз подобострастно говорил: «Вы совершаете ошибку, Александр Сергеевич, надо к немцам поближе держаться». И вдруг на тебе, полный конфуз вышел. По неизвестным причинам директором не его, а старика Башлыкова назначили. Тогда Залесский втихомолочку гаденькие стишки о том сочинил. До сих пор не понимаю, почему так случилось.

— Они не такие дураки, Александр Сергеевич, — вздохнул Зубков. — Им, очевидно, не нужен был явный лизоблюд, вот и предпочли нейтрального человека. Как вы полагаете, Александр Сергеевич, он на меня сейчас не донесет?

— Кто?! Залесский?! — расхохотался старик. — О чем, Мишенька?

— О том, что я стучался к нему под ночь, просил спрятать, а он мужественно отказал, выполняя законы нового порядка, распространенного фюрером по всей Европе, и в том числе по Новочеркасску от Хотунка до Грушевки и даже до знаменитой Кривянки.

Александр Сергеевич пожевал сухими тонкими губами и отрицательно покачал большой лобастой головой:

— Нет. Побоится.

— А почему вы так уверены?

— Видишь ли, Миша. Есть активные подлецы, а есть пассивные. Так вот, он из второй категории. Дрянь, одним словом. — Старый Якушев оборвал свою речь на полуслове и ворчливо обрушился на супругу: — Наденька, ну чего же ты стоишь неподвижно, словно статуя командора в «Каменном госте» Пушкина. У Мишеньки небось с утра маковой росинки во рту не было. Так неужели же мы, потомки доброго казака Андрея Якушева, пребывавшего в первых любимцах самого Матвея Ивановича Платова, входившего с первой ротой из его корпуса в Париж и открывшего там первое бистро, не в состоянии по сусечкам поскрести.

Надежда Яковлевна печально вздохнула:

— Поскребешь-то поскребешь, да вот что наскребешь.

— Как что? — гаркнул Якушев. — Да разве ты забыла, что я десять томов Брема в роскошном дореволюционном издании на толкучке спустил с рук. Да-да, самым натуральным образом. Самолично стоял над мешковиной, разостланной на жестких булыжниках толкучки. Так и хотелось запеть из Леонковалло: «Смейся, паяц, над разбитой любовью».

— Это все верно, — печально вздохнула Надежда Яковлевна, — да только разве так, как мы сейчас можем, надо угощать такого гостя, как Миша. По старым довоенным временам на стол бы гусака жареного, начиненного гречневой кашей, поставить, сазана, красавца донского, икорки черной да ушицы тройной с расстегаями.

Зубков засмеялся и поднял вверх руки:

— Однако вы меня уморили, Надежда Яковлевна. Мне бы сейчас по нашим суровым временам корочку хлеба да к ней хотя бы луковку или помидорчик, а то ведь тяжко в сорок три года сигать через заборы, убегая от полицаев.

Хозяйка взмахнула руками. Они у нее были твердыми и жилистыми, со следами въевшегося в поры угля, который ей приходилось колоть ежедневно. От посуды, перемытой в холодной воде, остались цыпки. Лицо ее осунулось и как-то пожелтело, но эта старческая желтизна не могла затаить энергичного блеска в глазах. Она и в трудные времена оставалась такой же, какой была всегда. Иногда доброй, иногда резкой и неуступчивой, но всегда прямой и решительной.

— Нет, Михаил Николаевич, — возразила она. — Вы наш гость, а у Якушевых еще не было случая, чтобы гость уходил ненакормленным. Погодите.

И вскоре они уже сидели за необычно поздним чаем. На столе скворчала яичница с кусочками разрезанной на три части вареной картофелины. Три тонких ломтика пайкового хлеба из муки самого низкого пошиба, три стакана кипятку и по кусочку пиленого сахару к ним. У голодного Зубкова вырвался радостный вздох:

— Да ведь по нашим временам это же пиршество. Жаль только, шкалика не хватает.

— Почему не хватает? — улыбнулась хозяйка и неожиданно поставила на стол небольшую бутылочку из-под какого-то лекарства с ободранной этикеткой. — А это?

— Так ведь это же какая-нибудь микстура для дорогого Александра Сергеевича, — усмехнулся Зубков.

Она отрицательно покачала головой:

— Увы, Александр Сергеевич такую микстуру не в состоянии употреблять внутрь. Ему она только для растирки, и он на этот раз может свою долю пожертвовать. Здесь сто граммов. Если я разведу сто на сто, это вас вполне устроит, Михаил Николаевич?

Зубков восторженно потер руки:

— Боже мой, Надежда Яковлевна… да вы фея, овладевшая фронтовой терминологией. И чему только война не научит? Откуда же такое богатство?

Якушев, напомнивший о том, что он спирта пить не может, но будет рад чокнуться со своим бывшим учеником, в заключение пояснил:

— Это мы за здравие Брема пировать будем. За его десять томов, которые преподаватель высшей математики в дни оккупации столь виртуозно спустил на нашем толчке. Может быть, и в тосте добрым словом помянем давно ушедшего от нас знаменитого путешественника, мыслителя, охотника и натуралиста немца Альфреда Брема? А?

— Нет, — сухо откликнулся Зубков, — нет, дорогой Александр Сергеевич. Не будем пить за здоровье выдающегося ученого и путешественника немца Альфреда Брема. Не то сейчас время. Давайте лучше не чокаясь выпьем за погибель самого подлого немца в мире Адольфа Гитлера. — И с этими словами он залпом выпил граненый шкалик так и не разведенного спирта, который тотчас же огнем прошелся по жилам.

Якушев удовлетворенно наблюдал, как сначала посветлело, а потом оживилось и зарозовело лицо его бывшего ученика. «Трудная у него судьба», — подумал Александр Сергеевич и тихо вдруг произнес:

— Мишенька, а вот скажи. Ну твой нынешний побег, эти устрашающие афиши о том, что твоя, для меня такая дорогая, голова оценивается в десять тысяч рейхсмарок. Это ведь все психологическая окраска твоего крайне опасного дела. Ну, а реалистика… реальные результаты работы, которую ты ведешь. Они как выглядят?

Зубков посмотрел на него тем снисходительным взглядом, каким взрослый смотрит на наивного подростка, объясняя ему, почему Земля вращается вокруг Солнца. Он собрал крошки, оставшиеся на тарелке, скатал из них хлебный шарик и отправил в рот. Спохватившись, рассмеялся и, глядя на Надежду Яковлевну, сделавшую вид, что она ничего не заметила, сконфуженно пояснил:

— Детство вспомнилось. Отец за такие эксперименты бил, как правило, шахтерской пряжкой по мягкому месту до первой слезы. Если после первого удара слеза не появлялась, стегал второй раз и третий, приговаривая: повторение — мать учения. Однако, как видите, бил мало.

Верхняя губа Зубкова, отмеченная шрамом, подпрыгнула от улыбки, а взгляд остановился на Александре Сергеевиче:

— Так вы спрашиваете, учитель, о реальных результатах нашей подпольной работы? Грош была бы нам цена, если бы мы только занимались агитацией да расклеивали листовки и погибали за это самое.

— Ну, а что же вы тогда делаете в дни оккупации? — прилипчиво спросил Александр Сергеевич. — Ну, наш летчик, например, тот сбрасывает бомбы, пехотинец идет в штыковую атаку и занимает какой-то населенный пункт при общем нашем отступлении или наступлении, у танкиста тоже своя боевая работа, а вы… скажи, Миша, соразмерны ли ваши боевые действия с той опасностью и теми потерями, которые вы, подпольщики, несете?

Он замолчал и с напряженной улыбкой посмотрел на своего любимца. Зубков тоже долго молчал, и, как показалось Александру Сергеевичу, это было молчание побежденного. Пауза затягивалась, было слышно, как в напряженной тишине настойчиво тикают ходики.

— Ага, ты молчишь, — язвительно улыбнулся Александр Сергеевич. — Значит, я попал в самую точку, сказав, что жертвы, приносимые героями подполья, к огорчению, гораздо больше по сравнению с теми потерями, которые его бойцы наносят фашистам. Чего же ты молчишь, Миша? Ведь я тебя по-отечески, как сына родного, спрашиваю. Или ты сдаешься в нашем споре? — Глаза Александра Сергеевича под лохматыми бровями были грустными и откровенно насмешливыми. — Вот ты и сдался в нашем коротком споре, — качнул он большой лысой головой.

— Да нет, отчего же, — как-то наивно, совсем по-детски улыбнулся Зубков. — Сейчас отвечу.

Он закатал рукав пиджака и заинтересованно посмотрел на циферблат. Было уже очень поздно. Над израненной донской землей, над ее станицами и городами, над светлой лентой Дона и чуть белеющим в ночном сумраке Аксаем, над займищем и нахохлившимися во мраке крышами новочеркасской окраины, над ухабистой Барочной улицей плыла ночь. Выходя временами из-за туч, тускло поблескивал месяц. На циферблате часов стрелки вот-вот должны были показать три утра.

— Чего же ты молчишь? — настойчиво повторил Александр Сергеевич.

— До ответа остается полторы минуты, — ласково улыбнулся Зубков.

— При чем тут полторы минуты? — пробормотал старик Якушев. — Мой ученик, ты теряешь способность логически мыслить.

Зубков, напряженно улыбаясь, поднес к правому уху руку с часами, так, чтобы слышать, как бьется секундная стрелка, потом отдалил ее от себя.

— До ответа осталось двадцать восемь секунд, дорогой Александр Сергеевич. Двадцать… пятнадцать… десять. Ответ!

Резким движением Зубков отбросил от себя руку, так, что она упала на старую клетчатую клеенку стола. «Боже мой, — успел подумать мнительный Александр Сергеевич, — как у него расшатались нервы, до чего доводит людей эта война, в которой нет ни остановок, ни передышек».

На этом мысль оборвалась. Страшной силы взрыв потряс окраину, гулким раскатистым эхом прошелся над крышами. Зазвенели стекла в окнах зала, вздрогнула за стеной мостовая. На внешне очень спокойном лице Зубкова появилось выражение облегченности.

— Фу-у, — вздохнул он. — Молодцы, ребята, не подвели.

В окрестных дворах, гремя цепями, дико залаяли собаки.

— Что это произошло? — спокойно спросила жена Якушева, которая почти никогда не проявляла волнения, если случалось что-то неожиданное.

— Это? — улыбнулся Зубков, и его по-цыгански чуть скошенные глаза повеселели. — Это и есть мой ответ Александру Сергеевичу от имени новочеркасских подпольщиков. Слушайте завтра радио, и все узнаете. А по секрету скажу: на воздух взлетел заминированный нами склад боеприпасов. И на этот раз успешно сработал лучший наш минер весельчак Митя Лыков. Эх, если бы вы знали, что это за чудо-парень. Однако теперь немцы будут злыми, как осы, едва лишь у них шоковое состояние пройдет. Придется мне, если только не возражаете, у вас, дорогие Надежда Яковлевна и Александр Сергеевич, замуроваться. А часов этак в девять, когда на улицах станет людно, уйду.

— А это не опасно, Мишенька? — покачал головой Александр Сергеевич. — По-моему, тебе бы лучше на денек у нас задержаться, пока спокойнее после взрыва станет в городе.

— Да, да, — спохватилась и Надежда Яковлевна. — Помните поговорку, Миша, что береженого и бог бережет.

— Не имею права, — развел руками Зубков. — Спасибо вам и за великодушие и за смелость, потому что при таких обстоятельствах укрывать меня могут только смелые люди. Должен уйти, очень много у меня даже сегодня неотложных дел.

— Опять взрывать кого-нибудь будете? — с грустной иронией поинтересовался хозяин дома.

Зубков откинул назад вьющиеся черные волосы и кивнул головой.

— Будем, Александр Сергеевич, — подтвердил он веско, — потому что какие же мы подпольщики, если не будем взрывать. Я вот все время газеты наши советские читаю, если они попадают в руки, и в каждом почти номере, где речь идет о партизанах и наших диверсионных группах, на одну и ту же фразу наталкиваюсь: «Пусть земля горит под ногами у оккупантов». Пока фронт был далеко, а сам я и не думал, что стану когда-нибудь подпольщиком, она мне казалась какой-то стандартной, что ли, напыщенной. А теперь к выводу пришел: «Э, нет. Какая сила в этом лозунге и какая стратегия глубокая! Не погибнем мы с такими людьми, как Сталин, как маршал Жуков». — Зубков широко улыбнулся, отчего все его строговатое лицо помолодело. — Я тут уже упоминал про минера Митю Лыкова. Какой изумительный парень этот бывший сержант! Острослов, ручонки тоненькие, как у пианиста. Так вот, Александр Сергеевич, он этими ручонками взрывает до того элегантно, что действительно иначе как пианистом его и не назовешь. И после каждого взрыва приговаривает: «Великому фюреру Адольфу Гитлеру привет от сержанта Лыкова».

Все трое рассмеялись, а потом гость озабоченно сказал:

— Когда надо оторваться от преследования, мы больше всего опасаемся старост. Самая подлая категория из породы предателей. Эсэсовцев гораздо меньше боимся. Те хоть профессионалы и стараются действовать по правилам. А старосты… Нет ничего опаснее этих дилетантов. У вас кто староста, Александр Сергеевич? Суров и подл. Что вы о нем можете сказать?

Ощущая приближающийся приступ астмы, Александр Сергеевич стал задумчивым и грустным. Сиплое дыхание начинало терзать его грудь, испарина проступала на лице. Он прижимал к груди опухшие, в светло-рыжих волосках руки, будто мог погасить этим начинающиеся боли удушья.

— Дрянь, — промолвил он не без труда. — Другого слова не подберешь. Худой и высокий, как жердь, на которой плетень держится. Но у жерди есть свое целевое назначение. Она работает по законам сопротивления материала.

— Сопромата, за который я однажды схватил у вас двойку?

— Это хорошо, что однажды, — улыбнулся Якушев. — В ту пору я бы мог и больше вам двоек наставить. Но вернемся к старосте. Какую ему можно дать характеристику. Живет он на соседней Кавказской улице, к нам на Аксайскую лишь по делам спускается. До войны прилежания к труду особого не обнаруживал, перепархивал с места на место, потом бросил работать вообще и, что называется, ехал на хребте собственной жены, которую преждевременно в лучший мир и отправил. Ростом гвардеец. Облик типично донского казака. Лицо худое, смуглое, глаза косящие, усы. Разговаривает с человеком, а тому так и кажется, будто он что-то за его спиной высматривает. Ребятня его почему-то «сигарой» прозвала. Вероятно, за худобу и смолистые волосы.

— Да, — вздохнула Надежда Яковлевна, — а какая у него хорошая была покойная Анечка. Мы подругами с ней одно время были близкими, но Федор стал поперек этой дружбы.

— Вот и получилось, — продолжал, тяжело дыша, Александр Сергеевич. — До войны от всех занятий отлынивал, лишь на рыбалку с кем-нибудь из ребятишек плавал. А пришли немцы, так словно переродился, стал недоступным, заносчивым. Раньше склонялся перед всеми трудовыми соседями, как плебей перед патрициями, а теперь голову высоко вверх задирает да покрикивает угрожающе на них: «Ваше большевистское время давно кончилось, наступил новый порядок». А нашему голубятнику дяде Степе, который в свои почти семьдесят лет босиком по Аксайской бегает да всех чилик своих скликает, изволите знать, что он сказал? Он сказал, похлопывая себя по карману: «Вот вы где все у меня сидите. И ты, голубятник, и этот профессор астматик Якушев, у которого сын где-то бомбы на немецкие войска сбрасывает, в Красной Армии воюет против доблестных войск фюрера. Одно мое слово — и любой в гестапо загремит, а захочу, такое напишу — что и на виселицу. Я вам еще ижицу пропишу».

Вот теперь встречаюсь с ним и вынужден, как представителю новой власти, поклоны отвешивать, будто бы действительно патрицию какому-нибудь или римскому консулу. Так что ты, Мишенька, завидев его, торопись на другую сторону улицы перебраться. Не ошибешься в таком решении.

— Спасибо за предупреждение, Александр Сергеевич, — безулыбчиво сказал Зубков. — Мы к нему обязательно присмотримся. Так ли уж он нужен на нашей прекрасной планете Земля. А теперь мне в самый раз вас и покинуть. И вот ведь как устроены человеческие отношения, — улыбнулся Зубков на прощание, — от Залесского пулей, что называется, вылетел, а от вас ноги не уводят.

— Они лучше вас самого разобрались, у кого надо задерживаться, а от кого побыстрее уходить, эти ваши ноги, — засмеялась хозяйка дома.

Александр Сергеевич вывел гостя в коридор, открыл парадное.

— Иди быстрым шагом, Мишенька, — напутствовал он. — И не оборачивайся. Ради всего святого, не оборачивайся. Есть такая примета: оборачиваться — это означает лишать себя новых встреч. А вот если ты расстаешься и уходишь не оборачиваясь, значит, еще раз обязательно возвратишься, чтобы увидеть тех, кого покинул.

— Спасибо, Александр Сергеевич, я обязательно к вам вернусь, — улыбнувшись, ответил Зубков и пошел не оборачиваясь вверх по Барочной.

Подперев мягкими белыми руками подбородок, Липа задумчиво сидела у раскрытого окна, выходящего на залитый осенним солнцем разгороженный двор. Из окна можно было лишь по пояс увидеть проходящих мимо людей и по обувке определить — мужчина или женщина это. Ватагу суетящихся во дворе ребятишек, среди которых был и ее Жорка, Липа тем более не видела, лишь по шуму и восклицаниям знала, что они играют в футбол, с ожесточением пиная тряпичный мяч, и ее сын в этой игре не блещет, потому что именно на него соседский третьеклассник Колпаков обидно кричал «мазила» и грозился прогнать с поля.

Липа была далека от того, чтобы вмешиваться в мальчишечьи отношения. По ее твердому убеждению, сын должен был сам прокладывать себе путь и на футбольной площадке в частности и в жизни вообще. Жорка рос крепким мальчишкой, до того похожим на отца, что она даже завидовала, а иногда и обижалась.

— Слышишь, Иван, ну всем он в тебя пошел. А где же материнское начало? Ну хоть бы одну черточку унаследовал, — жаловалась она.

— А разве это плохо? — смеялся Иван Мартынович. — Зря ты ревнуешь, Липонька. Наш Жорка статью действительно в меня, но душевность и ласковость только от тебя позаимствовал. Он наш, женушка, — шел на компромисс Дронов и нежно клал на ее плечо тяжелую натруженную руку с въевшейся паровозной пылью.

Как преданно любил он эту женщину, давшую ему огромное человеческое счастье в это черное от горя время фашистского нашествия на донскую землю! По ее туманившимся от тревоги глазам Дронов безошибочно угадывал, как мучается Липа во время его частых отлучек, как она, загасив керосиновую лампу, сидя у раскрытого окна, подперев ладонями подбородок, тревожно прислушивается к паровозным гудкам, стараясь в их общем хоре выделить сиплый голос его К-13. А когда Иван Мартынович возвращался со смены веселым, она бросалась навстречу, повисая на его широких плечах, мокрым от счастья лицом толкалась в твердую грудь мужа.

— Вот мы и опять вместе, — шептала Липа, — и никто нас не разлучит; Никто, никогда, даже эта ненавистная старуха смерть.

— Зачем ты ее упоминаешь? — басил Дронов. — Да пусть сгинет к ляду.

Он ничего не сказал ей особенного и в тот день, когда уходил на первое в своей жизни боевое задание. После того как рявкнул в ночной тишине оглушительный взрыв и немцы, опомнившись, подняли бесцельную автоматную стрельбу, взбаламутив только собак, Дронов вскоре же бесшумно открыл своим ключом квартиру и увидел у высокого подоконника Липу. Положив мягкий подбородок на теплые ото сна, крестом сложенные руки, глядя сухими от горя и ожидания глазами в мерцавшее над железнодорожной окраиной небо, она устало вздохнула:

— Живой?

— Живой, — стараясь как можно беспечнее выговорить это слово, ответил муж.

— Боже мой, — вздохнула Липа. — Как часто будет теперь это повторяться? Раньше ты был только моим, а теперь принадлежишь судьбе.

Он гладил ее, как маленькую, по голове, заглядывал в страдающие глаза и говорил:

— Где же логика, Липа? Сначала ты пылала от возмущения при одной мысли, что наши отступают из города, а в их боевых рядах меня нет. Ты тогда почти в ярость пришла от одного лишь предположения, что я намереваюсь остаться в стороне от войны. Помнишь?

— Помню, — печально улыбнулась женщина.

— Вот видишь, — укоризненно вздохнул Дронов. — А теперь готова расплакаться, если я исчезаю всего на несколько часов из дома. Ерунда, Липа! — воскликнул он, сжимая тяжелые кулаки. — Я верю в свою счастливую звезду. Она ни за что не погаснет на небосклоне, если ты будешь рядом. Ты для меня — как свежий ветер. Перешагнешь порог нашей мрачной квартиры — и в ней будто солнце. А тебе теперь не нравится мой нынешний образ жизни? Что же мне делать, право? Ну, хочешь, пойду к немецкому коменданту, сделаю ручками «Хенде хох» и скажу после такого реверанса: готов, мол, вам служить до полной победы третьего рейха… Вот и живым останусь, если наши, разумеется, не приколотят.

— Да перестань ты, — с грустной улыбкой оборвала его Липа. — Ты мне прежде всего муж. Любимый муж, а не постылый. А уж боец партизанского отряда это потом.

— А по-моему, наоборот, — перебирая ее душистые волосы, возражал Дронов.

Так они и жили, деля поровну жалкий паек и возрастающие тревоги.

На футбольной площадке счет был уже четырнадцать-десять в пользу одной из команд, когда Липа заметила, что по узкой глинистой дорожке, ведущей от железнодорожного полотна к их дому, неторопливо поднимается в своем черном промасленном комбинезоне Иван Мартынович со своим стандартным чемоданом в руке. О таком рундучке можно было много песен и легенд сложить, ибо ни один паровозный машинист, кочегар без него не обходился. Липа заволновалась, бросилась в коридор, стала зажигать керосинку, поставила на нее кастрюлю с жидкой лапшой — этим единственным их продовольствием, которое надо было делить на весь день. А потом не выдержала и, как маленькая девочка, бросилась по крутой глинистой дорожке навстречу мужу, обняла его, прижимаясь высокой мягкой грудью, вся трепетная, хмельная от счастья.

— Сумасбродка! — радостно воскликнул Дронов. — На нас же изо всех окон смотрят.

— Вот и пускай. Пускай смотрят и завидуют, — возразила Липа. — Тебе куда-нибудь сегодня идти?

— Да вроде нет.

— Вот и хорошо. Будем любить друг друга от вечерней зари до утренней, — игриво рассмеялась она. Липа часто так говорила, по-бабьему откровенно, не стыдясь и не опуская глаза под его встречным, довольно смущенным взглядом.

— А ты чем накормишь, чтобы любиться от зари до зари? — засмеялся Иван Мартынович. — Супом из трех горошин, что ли?

Поправляя растрепанную прическу, она игриво промолвила:

— Остальные за Гитлером останутся. С него должок и получай.

— Получим сполна, — пробасил Иван Мартынович, и они спустились в свой подвал, а следом с криком «Папка приехал!» уже бежал за ними маленький Жорка со сбитыми во время футбольной сечи коленками и во все горло кричал на всю окраину:

— Ребята, я больше не играю, папка приехал!

В комнатах с предельно низкими потолками Дронов всегда чувствовал себя неуютно: голова едва-едва не касалась потолочных деревянных балок, всего вершка четыре, не больше, оставалось над ней, и если бы он делал здесь зарядку по утрам, то навряд ли бы ему удавалось поднимать руки вверх.

Дроновы наскоро пообедали, потому что при всем желании не было смысла задерживаться за столом, миски стремительно были опустошены. А сын после ужина снова убежал на улицу. И тогда взрослые остались в радостном одиночестве. Молча и исступленно они ласкали друг друга, словно прощались надолго, надолго. Никогда за все время супружества они не были так близки, как теперь. Жестокое бремя оккупации лишь сильнее их сблизило, словно слило два дыхания в одно.

Липа затаенно радовалась, что уже почти целый месяц никто не стучался в их низкие окна от Зубкова, не нарушал их такого светлого семейного счастья. И обоим начинало казаться, что тревоги и беды военного времени начинали обходить их порог, но это было обманчивым.

Однажды под утро, когда особенно крепким бывает сон, чуткая Липа очнулась от вкрадчивого стука. Был тот предутренний час, когда сумрак уже начинал рассеиваться над железнодорожной окраиной, но даже самый первый гудок Васильевской мельницы еще не прозвучал и тишина была светлой, еще не разорванной им.

— Иван, проснись, это к тебе, — встревоженно прошептала жена.

— Что? Кто там? — проговорил Дронов зевая, тотчас соскочил с кровати и стал нашаривать летние парусиновые ботинки.

Сложное непередаваемое чувство овладело им. Он был и рад пришедшему, и тревожился, потому что его появление несло с собой новые перемены, которые вторгнутся в его, Дронова, до этого относительно устойчивую и во многом спокойную жизнь.

— Подожди, Липа, я сейчас, — сказал он, делая шаг к дверям.

— Маскировку на окно опустить, свет зажечь? — грустно спросила Олимпиада, тягостно вздохнув при этом.

— Не надо, — откликнулся Дронов. — Я знаю, кто пришел, — и с этими словами мягкими неслышными шагами покинул комнату.

Когда дверь за ним захлопнулась, Липа всхлипнула и подавленно прошептала:

— Какая же я неудачливая, видимо, коротким будет мое бабье счастье.

Еще не видя человека, с которым должен был сейчас возвратиться Дронов, она уже глухо ненавидела его, чутьем угадывала, что несет он в их дом тревогу и ожидание опасности.

— Входите сюда, Сергей Тимофеевич, — шепотом пригласил Дронов, и в редеющем предрассветном мраке женщина напряженно всмотрелась в неожиданного гостя.

— Здравствуйте, Олимпиада Дионисиевна, — вежливо сказал вошедший. — С божьим праздником вас.

— А какой еще божий праздник? — вяло спросила Липа.

— Как какой? После двенадцати ночи ведь началось воскресенье.

— Разве? — подавленно вымолвила Липа. — Мы в этом подвале уже путать начали и числа и дни. Живешь в каком-то оцепенении и не знаешь, когда оно кончится, да и чем тоже.

— Зачем же так мрачно, хозяюшка, — усмехнулся пришелец. — Я, например, могу точно вам сказать чем.

— Попробуйте, если вы такой провидец, — пожав плечами, грустно откликнулась женщина.

Гость, не видевший ее лица, улыбнулся этой иронии, спокойно ответил:

— Нашей победой, бегством фашистов и освобождением Новочеркасска. Это я вам с точностью звездочета говорю, так же как и то, что Гитлера будут судить и вешать.

— Кушать хотите? — суховато спросила Липа, никак не комментируя его слова.

— Еще бы. Маковой росинки после вчерашнего обеда во рту не было.

— Я сейчас, как говорится, по сусечкам поскребу.

— А вот этого делать не надо, — весело остановил ее ночной гость. — На этот раз угощаю я, и угощаю щедро. — Сбросив с себя легкий шуршащий плащ, он извлек из карманов две банки свиной тушенки, пачку печенья и несколько плиток шоколада.

— Боже мой! — смягчившись, проговорила Липа. — Уж не волшебник ли вы.

— Как видите, есть немного и от волшебника, — самодовольно подтвердил незнакомец.

— Вот хлеба у нас только почти не осталось, — вздохнула женщина, но гость и тут не опечалился.

— Можно и этому горю помочь, — негромко проговорил он, доставая из карманов плаща свертки с заранее почему-то нарезанным хлебом.

Рассвет ужо лез в комнату, окаемок раскаленного красного солнца поднимался над займищем, высвечивая нехитрое убранство дроновской квартиры.

— Я пойду на кухню, — проговорила Липа, понимая, что здесь она сейчас лишняя. — Открою баночку и тушенку разогрею.

Проводив ее глазами, гость ласково коснулся холодными тонкими пальцами огромной руки Дронова.

— Не вешайте голову, красный богатырь. За последний взрыв партизанский штаб фронта к ордену вас представил. Можете дырочку сверлить на лучшей вашей рубашке.

— Да ну? — обрадованно заулыбался Дронов и тут же смущенно попросил: — Только вы ей не говорите, пожалуйста, Сергей Тимофеевич. Тревожить Липу не хочется.

— Любите? — усмешливо спросил собеседник.

— Не то слово, — жарким шепотом выпалил Дронов. — Жить без нее не могу. Если с ней что случится — под бомбежку попадет или еще что… гранатами обвешаюсь и под первый фашистский танк брошусь.

Гость помолчал, не сводя с него напряженного взгляда, и укоризненно поправил:

— Зачем же так? Фашистских танков пока еще много, а вы, Иван Мартынович Дронов, один. Нельзя так дешево отдавать свою жизнь. Мы же не Дон-Кихоты какие-нибудь.

— Дак ведь я же еще не отдаю, — нагнув голову, пробормотал Дронов.

— Ну, так заранее готовитесь к этому, если не исключаете самопожертвования из кодекса своего поведения. А нужно по-другому. Нужно так, чтобы враг в дребезги, а ты был жив. Чтоб враг харкал кровью, а ты ходил в победителях. Только так, и никак иначе. Вот в чем философия нашего партизанского бытия.

Вошла Липа, неся тарелки с горячей тушенкой и ломтиками выпеченного в немецкой полевой пекарне хлеба.

— Правильно вы молвили, дорогой товарищ. Двумя руками голосую за эту вашу точку зрения. Чего же хорошего, если человек заранее готовится пожертвовать жизнью и лишь во вторую очередь думает о том, как нанести врагу урон.

Пока шла трапеза, она с интересом рассматривала посеревшее от усталости, тревог и бессонницы лицо гостя. Ее тронула сдержанность и предельная деликатность, которая проявлялась в летучей улыбке, скользившей по его губам в тех случаях, когда в его присутствии говорили совершенно наивные, а то и нелепые вещи. Он улыбался с таким видом, будто бы заранее извинял говоривших за оплошность и показывал этой улыбкой, что не будет сердиться на их наивность и неглубокие познания. Освоившись, она неожиданно спросила:

— Сергей Тимофеевич, а это правда, что вы по заграницам много странствовали в качестве нашего разведчика?

Он осуждающе посмотрел на Дронова и укоризненно покачал головой с проблесками седины в еще густых, волной зачесанных назад волосах.

— Ах, Иван Мартынович, Иван Мартынович, — с укором проговорил он врастяжку. — Уже успели похвалиться своей осведомленностью.

— Угадали, — сознался Дронов, — потому, кому же еще похвастаться, если не жене своей.

Гость с усмешкой взглянул на Липу.

— Случалось немножко, — подтвердил он.

— И в каких же странах вы побывали?

— Не очень во многих. Их можно перечислить по пальцам одной руки: Голландия, Австрия, Чехословакия. Как видите, перечень небольшой.

— А страшнее всего где было?

— Страшнее там, где жить подольше приходилось. Особенно в Германии. Туда я попал, когда фашизм расцветал ярким цветом. Что ни ночь, то факельные шествия под барабанный бой, аресты, расправы над коммунистами.

Липа как завороженная всматривалась в его лицо, ловя каждое слово. Ее синие глаза блестели, яркие губы, к которым никогда не прикасалась карминная краска, были сухими, и она, незаметно для себя, прикусывала их. Впервые в жизни видела она человека, который словно сошел со страниц приключенческих книжек или с экранов кинотеатров, где шли такие фильмы, за билетами на которые в Новочеркасске, как правило, выстраивались длинные очереди.

— И вам приходилось спасаться от погони, убегать от преследователей, отстреливаться, а может, быть даже раненым. Ну, хотя бы в той самой фашистской Германии, где Гитлер и все остальные палачи, которые как один пошли теперь против нас?

Гость как-то грустно и мечтательно улыбнулся.

— Нет, Олимпиада Дионисиевна, — разочаровал он ее. — Работа моя ничего общего с трюками кинозвезд не имела, хотя, не скрою, пистолет и даже ампулу с ядом приходилось и на самом деле носить.

Иван Мартынович, внимательно вслушивающийся в весь этот захвативший его разговор, гулко покашлял.

— Ну, пистолет это понятно, — ввязался он в их беседу. — Но вы сейчас и про яд сказали. А это для чего?

Глаза Сергея Тимофеевича как-то потухли, и он надолго замолчал, устремив их в одну точку, будто отключившись от всего окружающего.

— А это на тот случай, — проговорил он после долгой паузы, — если ты провалился, а по следам идут преследователи, готовые тебя замучить на первом же допросе. Вот тогда разведчику иной раз действительно лучше уйти из жизни по своему собственному приговору и унести с собой все, все, чтобы не отдать в руки противника, не проговориться ни на каких изуверских пытках. Пароли, явки, фамилии. В остальном же работа разведчика во многом смахивает на игру в шахматы. Ты сделал ход и ожидаешь, чем на это ответит противник, а едва только он ответит, надо уже думать над следующим ходом. А разведчик экстра-класса должен все видеть не на один, а на несколько ходов вперед. И при всем этом очень важно оставаться незамеченным.

— В каком смысле? — пробасил Дронов и оглянулся по сторонам, будто испугавшись своего трубного голоса.

— А в таком, что искусство оставаться незамеченным — это главное оружие разведчика. Тогда легче сделать все то, чего от тебя ждут. Хотите, поясню ссылкой на тот же самый берлинский период собственной жизни. Вы, возможно, думаете, что я в фашистской столице был на нелегальном положении, прятался, отстреливался, как тут Олимпиада Дионисиевна обмолвилась? Ничего подобного, дорогие мои Дроновы. Я работал тихо и мирно гардеробщиком, и не где-нибудь, как вы думаете, а… в японском посольстве в Берлине.

Иван Мартынович и Липа недоверчиво переглянулись.

— Где, где? — сомнительно переспросил Дронов.

— В японском посольстве, — повторил Сергей Тимофеевич без улыбки, но явно любуясь их замешательством. — Понимаю, — продолжал он, — вам это кажется нереальным. Мало того что работал в фашистском Берлине, где ежедневно сотнями отправляли в концлагеря всех, кто сочувствовал Тельману, так еще и в посольстве Японии, этого верного союзника гитлеровского режима? Думаете, не сказка ли это? Нет, не сказка. Мне под видом русского эмигранта, оказавшегося на берлинских панелях безработным, было куда легче действовать. И могу побожиться, что оружием во время всей этой трудной командировки так и не пришлось воспользоваться.

Липа и Дронов удивленно переглянулись. На широком лице Ивана Мартыновича даже испарина выступила.

— Во как! — пробормотал он. — Значит, полегче было, чем думали?

Сергей Тимофеевич наклонил голову, и хозяева увидели широкую светлую прядь. Будто дорожка памятью о прошлом пробежала в густых каштановых волосах гостя и оборвалась.

— Видали? — спросил он тихо. — Это память о прошлом. О нервном напряжении, о бессонных ночах, о постоянной готовности к приходу гестапо, которому уже не докажешь никакими словами, что ты потомственный гардеробщик, а также истинный борец за ось Берлин — Рим — Токио. Сами понимаете, все равно голову снимут, а они к тому времени виртуозно научились это проделывать. Память о прошлом, она всякая остается. У кого огнестрельным шрамом, у кого болью сердца, ну, а у меня вот этой сединой.

В соседней комнате на своем узком диванчике чего-то заворочался маленький Жорка, почмокал во сне губами, что-то пробормотал и снова стих.

— Привиделось во сне ему что-то, — словно извиняясь за сына, ласково промолвила Липа и застенчиво улыбнулась. Вся переполненная ласковостью к сыну, она прислушивалась к каждому его дыханию с того самого дня, когда он впервые огласил своим криком родильный дом.

— Вы добрая мать, — тихо похвалил Сергей Тимофеевич. — Однако хочу досказать исповедь о той своей последней командировке за границу. Я выполнил все возложенные на меня задания и, не скрою, долго-долго ожидал дня, когда можно будет возвратиться на Родину. Не знаю, как это готовилось, но связной из Москвы, с которым мне приказали встретиться в парке Тиргартен, предложил мне подать прошение о том, чтобы мне разрешили отпуск с проездом по железной дороге от Берлина до Владивостока, а оттуда в Японию.

В посольстве тихий скромный гардеробщик до того вошел в доверие, что даже получил безномерной пакет для вручения в МИД Японии. «Это вы, господин Федотов (там я жил под фамилией Федотова, как сын русского белогвардейца), передадите в канцелярию министерства иностранных дел в Токио», — напутствовал меня сам японский посол в Берлине. А я только каблуками щелкал да склонялся в почтительном смиренном поклоне на японский манер. И вот решающий день. Все уже оформлено, чемодан сдан в багажное отделение Силезского вокзала, а я места себе не нахожу от волнения. И не верю, не верю, что это все реально, что захлопнется дверь вагона, свистнет немецкий паровоз и помчит поезд к польской границе.

Знал я уже, что тучи сгущаются над всей Европой, что по всей ее территории маршируют отборные полки и вот-вот фашисты переступят границы сопредельных стран. Сами понимаете, как ждали на Родине моей информации. Мир и покой были уже обманчивыми.

И вот поезд пересекает германо-польскую границу. На какой-то станции в купе входит офицер в конфедератке, а два жолнежа остаются за его спиной в коридоре. «Дзенькуе, панове. Документы».

Протягиваю паспорт и не верю, что тронется сейчас экспресс, потеряется с Берлином всякая телефонная и телеграфная связь и останется за спиной эта самая Германия с хрипатым фюрером Гитлером, марширующими эсэсовцами и другими его подручными, верными слугами вермахта. И легче дышать стало. Снова застучали колеса, а в окно уже замелькали вывески на польском языке: Познань, Копии, Варшава, Минск-Мазовецкий, Седлец. Я бы тогда даже орла польского двухглавого с удовольствием расцеловал бы в обе щеки за то, что больше на всем пути следования проклятой свастики не увижу.

А когда по радио объявили, что экспресс прибывает на пограничную станцию, я уже задыхался от радости. И вот последняя проверка. Какой-то веселый поляк с улыбкой поставил на моем иностранном паспорте штамп «въезд», и мы подъехали к другой пограничной станции. Но уже не той, что на польской территории, а к нашей, советской. Прочел я на здании ее название, нашими руссейшими буквами написанное, — Негорелое, и верите ли, все в глазах стало двоиться. И носильщики на перроне, и пограничники наши в зеленых фуражках, и ларьки с ресторанными изделиями. Едва в обморок не упал, одним словом. Это я-то, разведчик, обязанный невозмутимо пройти мимо друга, если этот друг потерпел провал и на него надевают наручники. Пройти, сделав вид, что совершенно его не знаешь, чтобы государственные интересы, а не свою собственную безопасность уберечь. И впервые за всю свою жизнь, хотя еще и не очень долгую по годам, но очень тревожную, почувствовал, что у меня есть сердце, способное болеть. И будто бы голос какой-то изнутри говорит: «Чего же ты медлишь, Сергей Тимофеевич. Переоденься, умойся да ступай в вагон-ресторан завтраком подкрепиться». Так я и поступил по велению этого голоса. Распаковал чемодан, сменил рубашку и галстук, успел перед этим поплескаться над ослепительно белой раковиной умывальника, что была в купе международного вагона.

В зеркало заглянул, а оттуда физиономия лет на пятнадцать моложе моей глядит вопросительно. А колеса вагона будто спрашивают в отчаянном перестуке: «Ну что?», «Ну что?». Побрился я, причесался и только тут ощутил приступ невероятного голода, и будто тот же самый голос изнутри опять ласково шепчет: «Ну что, ну что? Иди в вагон-ресторан. Неужели ты стопку за возвращение на Родину не выпьешь?» «Выпью, — отвечаю я ему мысленно. — И еще как выпью!» И, приняв твердое решение, отправляюсь в вагон-ресторан и занимаю там уютное местечко у окна по ходу поезда за совершенно свободным столиком…

Две девушки в белоснежных фартуках, одна моложе и симпатичнее другой, словно два ангела бросаются ко мне. Та, что подбежала первой, ласково спрашивает: «Вы оттуда?» — и кивком указывает на сидящих за первым от буфетной стойки столиков немцев. «А почему вы догадались?» «Да как же, — смеется она. — Только у того, кто возвращается „оттуда“, бывает такое умиленно-счастливое лицо. Что хотите заказать?» Я попросил традиционный бифштекс с яйцом, какао и бутерброд с икрой, но девушка и не собиралась уходить. «А еще?» — спрашивает она, делая выразительный жест. И тогда, по-мальчишески повторяя его, я переспрашиваю: «Ах, это? Сто пятьдесят граммов водки, лимон и две бутылки родного московского пива». «А не много ли? — спрашивает она. — Не велика ли доза?» Я схватил принесенный стакан, залпом его выпил, почувствовал в горле сухость и одну за другой осушил обе бутылки московского пива с завода имени Бадаева.

Липа, ожидавшая какого-то неожиданного поворота в сюжете этого затянувшегося рассказа, слушала Сергея Тимофеевича, подперев ладонями подбородок. Расширенные ее глаза были наполнены ожиданием.

— Ну, а дальше, Сергей Тимофеевич, дальше-то что?

Волохов нахмурился и махнул рукой:

— Ах, милая вы моя Олимпиада Дионисиевна. Дальше мне тотчас же показалось, что кусты и деревья вдруг удвоили за окном вагона-ресторана скорость своего бега. Как-то смешно кувыркнулся в глазах семафор и вдруг замахал железным рукавом с красным кружком на конце. А потом мне стало легко и весело и отчаянно захотелось спать. Ни говорить, ни петь, как тем, кто перепивает в обществе, а спать. И так, чтобы видеть во сне и эти семафоры, и придорожные кусты, и полосатые шлагбаумы на переездах, и белорусские домики на взгорках, покрытые черепичными крышами, — словом, все то, что открывалось взору. И как из небытия возник ласковый голос официантки, обращенный к буфетчику: «Гриша, проводи Сергея Тимофеевича в его купе».

Утром я проснулся от стука в дверь и встал в помятом костюме, в котором проспал всю ночь. Пижама, приготовленная на ночь, так и осталась лежать идеально наглаженной. Открываю на стук дверь, стоит на пороге в белом хрустящем халате буфетчик с подносом в руках: «Как отдохнули, Сергей Тимофеевич? Вот завтрак. Рекомендую к нему бутылочку пива осушить. Помогает». «Здравствуйте, Гриша, — отвечаю я несколько смущенно. — Как же это я так опростоволосился?» «Не Гриша, а лейтенант Севрюков, — лучезарно улыбаясь, поправляет он. — Ничего особенного не произошло. Вы на моих глазах попытались раздеться, дверь за мной впоследствии защелкнули и парочку раз проверили». «Ничего не помню, — пробормотал я смущенно. — Мешанина какая-то в сознании». «Напрасно удивляетесь, Сергей Тимофеевич, — усмехнулся ранний гость. — После того что вы пережили там, откуда возвращаетесь, это неудивительно. Врачи такое стрессовым состоянием называют. Модное словцо в нашем лексиконе, скажу я вам, появилось».

Рассказчик умолк и облизал языком сухие, потрескавшиеся губы, испытывая на себе удивленный взгляд Дронова и совершенно недоуменный Липы.

— Вот так-то, — улыбнулся Сергей Тимофеевич. — Это и было самым большим потрясением в судьбе разведчика.

Дронов в знак того, что понял и оценил его иронию, наклонил голову с пышными вьющимися волосами, а Липа, не в силах одолеть недоумение в широких синих глазах, разочарованно спросила:

— И это все, Сергей Тимофеевич?

— Все, — весело ответил он, догадываясь о побудительной причине ее вопроса. — А вы что же, милая Олимпиада Дионисиевна, полагали, что я буду повествовать о погонях и перестрелках, о трюках, которые необходимы, чтобы перепрыгнуть через высокий каменный забор, или пройти по карнизу крыши двенадцатиэтажного дома, или наподобие Тарзана перескочить с одного балкона на другой. Не-е-е. Давайте лучше мы все это оставим на долю режиссеров, снимающих приключенческие фильмы с отчаянными трюками. В жизни все это проще, уважаемая хозяюшка. — Он вдруг задумался и после долгой паузы прибавил: — Проще, по страшнее.

Липа затеребила белый шнурок на сиреневой футболке.

— И это всегда так бывает с людьми вашей профессии?

— Нет, — покачал головой Сергей Тимофеевич и откинул назад упавшую на глаза прядь волос с проблесками седины. — Ведь мы же воюем и в мирное время, когда другие спят самым спокойным образом, ходят на свидания с любимыми, возятся со своими детишками. И естественно, что в нашей войне бывают и просчеты. Между прочим, человек, который впоследствии приехал в Берлин вместо меня, так и не возвратился больше в Москву к своей семье… Гестапо…

Сергей Тимофеевич замолчал и печально вздохнул.

— Может быть, чаю? — предупредительно спросила Липа, но он сделал отрицательный жест.

— А про своего Жорку забыли? Его не надо лишать сладостей перед школой. Или вы надеетесь на паек фюрера, предназначенный для детей оккупированного Новочеркасска?' Напомню по этому поводу русскую поговорку: «На бога надейся, а сам не плошай».

— Так это же ведь на бога, — улыбнулась Липа. — А фюрер не бог. Даже мой папаша, отец Дионисий, говорит об этом теперь своим верующим.

— Да, да, — встрепенулся Дронов. — Она же у меня дочь служителя культа.

— Знаю, знаю, — тихо рассмеялся разведчик.

— Откуда же, если не секрет?

— А я все должен знать о людях, с которыми иду на самые опасные дела, — вздохнул Сергей Тимофеевич как-то печально.

Рассвет лез в распахнутые окна. Липа задула уже никому не нужную свечу, раздвинула маскировочную занавеску. Первый луч позолотил ее обнаженную по локоть руку. Потом она села на щербатую деревянную скамейку, не скрывая своей нежности, плотным плечом прижалась к Дронову. Они переглянулись каким-то лишь им обоим понятным тревожным взглядом.

— Ну, мне пора, — завистливо вздохнув, сказал Сергей Тимофеевич и поднялся.

— Ни за что не угадаете, куда я сейчас пойду. В падежную парикмахерскую седую прядь подкрасить, чтобы «особых примет» лишиться.

— Подождите, — с неожиданным удивлением обратился к нему Дронов. — А с заданием как?

— С каким еще заданием? — усмехнулся гость, чем поверг хозяина в крайнее смущение. Клешневатые руки Дронова сначала сцепились в один огромный кулак, затем расцепились и упали.

— Да ведь как же, — засмеялся он. — Если вы, самый наш большой начальник, приходили в ночную пору, стало быть, мне и задание следовало ожидать.

Сергей Тимофеевич обескураженно развел руками:

— Нет, Ваня, не будет никакого задания. Просто я зашел посмотреть, какие вы дома.

Липа чуть-чуть приподнялась на цыпочках:

— И какие же мы?

— Хорошие, — рассмеялся Сергей Тимофеевич и с удовольствием повторил: — Очень хорошие. А задание… — Цепочка бровей замкнулась над его переносьем. — Задание тоже со временем будет, ведь это на войне никого не минует. Я пока берегу вас, Ваня. Для очень серьезного задания берегу, ибо лучшей кандидатуры не подобрать. А сейчас старайся всем понравиться на железнодорожной станции как можно больше. И нашим, и немцам. Это очень важно, Иван Мартынович. — Жестом привыкшего постоянно следить за собой человека Сергей Тимофеевич смахнул с рукава несколько прилипших хлебных крошек и вдруг, задержавшись на пороге, словно выстрелил, коротко спросил: — Кстати, вы встречались с минером Митей Лыковым. Даже увозили его на своей маневрушке в Большой Мишкин, чтобы избавить от погони, после того как наши взорвали в Балабановской роще склад с боеприпасами. Помните его?

Дронов утвердительно закивал головой:

— Разумеется, помню, Сергей Тимофеевич. Он еще про то, как мамаша из него музыканта пыталась сделать, рассказывал, как самый заправский комик. Так что?

— Митя Лыков погиб на прошлой неделе в перестрелке с полицаями. Геройский был парень, — на одном дыхании вымолвил Сергей Тимофеевич и, не прибавив больше ни слова, перешагнул через порог.

Оккупированный Новочеркасск жил своей, искалеченной немцами жизнью. Даже небо над ним всегда казалось теперь потускневшим. С утра и до ночи на центральных улицах и площадях слышалась чужая гортанная речь, к которой никак не могли привыкнуть обыватели. Проносились автомобили, легковые и пятитонные трехосные грузовики, в кузовах которых сидели озябшие солдаты с короткостволыми автоматами, переброшенными на грудь. Высекали искры из мостовых танки и бронетранспортеры, а иногда и целые батальоны маршировали на площади у собора. Солдаты хриплыми голосами распевали песни о великой Германии и ее непобедимой армии, но в стылом воздухе уже не так уверенно звучали слова о том, что «сегодня нам принадлежит Германия, а завтра весь мир». Война уже успела сорвать былой бравый лоск с оккупантов. Лица мальчишек из Кельна и Гамбурга, Мюнхена и Берлина уже не были такими бравыми и улыбающимися, как в июле сорок первого, когда их обладатели с белозубыми улыбками позировали перед репортерами из «Фелькишер беобахтер» и камерами кинооператоров из кинохроники. Да и почтамты уже не ломились от посылок, отправлявшихся «нах фатерлянд».

Уже догорал сентябрь, и небо над городом было теплым и нежным. На Московской и Платовской улицах мостовые были заляпаны жирными пятнами солярки, а грохот танков и бронетранспортеров не смолкал над городом. Вместе с танками, на броне которых сидели по два, а то и по три гитлеровца, уплывали звуки губных гармошек, оставляя в сыром воздухе какой-то грустный мотив.

Переходя у почтамта широкую улицу, Александр Сергеевич остановился возле афишной тумбы. Ветер рвал клочья объявлений и комендантских приказов, адресованных населению. Нащупав в кармане очки, Якушев извлек их оттуда и оседлал ими свой рыхлый нос. Неожиданно поймал себя на мысли, что ищет то самое страшное объявление, в котором за выдачу его любимого ученика Зубкова немецкий комендант уже сулит десять тысяч рейхсмарок. Не найдя, успокоенно вздохнул и даже не раскашлялся от набившегося в легкие сырого воздуха. «Где-то он, Мишенька. Может, перешел уже через линию фронта, завершив в Новочеркасске свои опасные подпольные дела, и сражается сейчас под Сталинградом. Сохрани бог его лихую голову, которая после войны и для мелиорации пригодится».

Отклеивавшийся лист трепетал на ветру, и, чтобы его прочесть, Якушев вынужденно прижал его внизу двумя пальцами к холодному цементу. Это был последний номер «Новочеркасского вестника», редактировавшегося неким профессором Шацким.

Раньше, при Советской власти, выходила в городе газета «Знамя коммуны», которую Якушев с удовольствием прочитывал, что называется, от корки до корки. В том же самом помещении выпускался и теперешний «Новочеркасский вестник». И самое обидное, что на двух страницах его нередко мелькали те же фамилии, что и раньше на страницах городской «Знамя коммуны». Только писали эти спасавшие свои шкуры люди уже не о стахановцах паровозостроительного завода, не о колхозниках станицы Кривянской и не о студентах политехнического института, а о приверженности иных горожан к новому порядку, об их готовности ревностно исполнять все указания городского коменданта и городского головы Иванова.

Одного из тех, кто писал в газету, Александр Сергеевич вспомнил. Это был долговязый респектабельный брюнет, приходивший в техникум ознакомиться с подготовкой к началу нового учебного года. Узнав о том, что Якушев когда-то учился в консерватории и даже дебютировал в опере «Борис Годунов», он проникся к нему симпатией и открылся в том, что ведет музыкальную картотеку-фонотеку, коллекционирует редкие пластинки и даже не то шутя, не то серьезно обмолвился, что готов записать голос Александра Сергеевича. Старик Якушев вяло махнул рукой:

— Э-э, батенька, поздно обратились… Съела мой голос проклятая астма. Давно уже съела. Так что, к сожалению, обогатить вашу коллекцию не могу.

С тем тогда и ушел этот респектабельный репортер. А теперь его подпись стояла под пространной информацией, озаглавленной «В германской комендатуре».

— Тьфу! — сказал Якушев и обошел тумбу с другой стороны.

Щуря подслеповатые глаза, он с интересом продолжал читать все наклеенные на нее бумажные листы, с грустью думая: «А ведь в городе в эти дни словно в капле воды отражаются все события времени. И не только события, но и все характеры и судьбы человеческие. Миша Зубков подрывает фашистов, а этот музыковед прославляет комендатуру фашистскую».

В новом приказе коменданта и на этот раз шесть параграфов из двенадцати заканчивались устрашающим словом «расстрел».

— Нет, нельзя так, господин комендант, — бормотал себе под нос Якушев. — Если вы перестреляете все население, кто же вас самого тогда на первой обгорелой акации повесит.

А потом в глаза бросилась большая афиша, наляпанная густой черной краской: «Скрипач-виртуоз Чучев дает благотворительный концерт, весь сбор от которого поступает в пользу раненых героических солдат и офицеров германской армии». Лохматые брови Якушева хмуро сомкнулись, и он тихо прошептал:

— Эх, Костя, Костя, а ведь в Нью-Йорке и Париже, где ты выступал, как шестилетний скрипач-феномен, афишки-то были покрасивее. Выходит, что и тебя втоптали в свое болото фашистские холуи, чтобы именем твоим прикрыться. А впрочем, что бы ты мог сделать, если бы выбирать пришлось между расстрелом и этим концертом?

Чуть пониже Александру Сергеевичу бросился в глаза не очень крупный заголовок. Да и текст под ним был набран неброским шрифтом. Сделав полшага назад, старый Якушев прочел: «Душем холодной воды для московских диктаторов должен стать провал их попытки наступления под Сталинградом». Глаза его так и схватывали этот короткий текст, за которым угадывалось стремление писавшего обойти молчанием подробности. Влажно стало от радости под стеклами очков. Достав не первой свежести носовой платок, старик прочел вторично заметку, и глаза его ярко заблестели. Отходя от тумбы, он громко забормотал:

— Орали, орали, что Сталинград вот-вот будет уничтожен, а оказалось, что наши там еще и наступают. Не научил вас как следует врать господин Геббельс. Значит, не сдают наши Сталинград. В гражданскую отстояли город на Волге от белых, а теперь бьют фашистов.

Он остановился в своих размышлениях и вдруг отчетливо представил, как бьются две силы за каждый квартал полуразрушенного города, и сила, которую весь мир считал было сломленной, стала брать верх, ошеломив своим упорством противника. И ему воочию представились, будто они были перед глазами, обугленные кварталы Сталинграда, кровь на улицах и площадях, роты красноармейцев, бегущих, стреляя из автоматов, за дрогнувшей цепью гитлеровцев, низко летящий самолет, атакующий отступающих фрицев. И конечно же его Веня, стреляющий из задней кабины.

И, позабыв обо всем, он ускорил свои шаги по пути домой, издавая холодными губами «трум турурум», потом запел: «Гром победы раздавайся, в хвост и в гриву фрицев бьют». И опять совсем уже восторженно: «трум турурум». С этими сумбурными восклицаниями Якушев и добрался до своего дома и стал нетерпеливо стучать кулаком в дверь парадного. Он привык к тому, что стучать приходилось долго, обессиленная Надежда Яковлевна не сразу откликалась на его зов. То утепленные галоши искала, то старенькую телогрейку не враз надевала в рукава. Но сейчас она отворила быстро и, морщась от бившего в лицо ветра, провела мужа в кухню, где было теплее, чем в других комнатах их дома. Якушев сразу не заметил встревоженного выражения на ее лице.

— Наденька, — обратился он к ней тихо и грустно, — вынь, пожалуйста, из моего пальто пайку хлеба. Я в техникум за ней заходил.

Против ожидания она никак не прореагировала на его слова. Прижимая к иссохшей груди руки, после долгой паузы она промолвила встревоженным шепотом, отрешенно глядя мимо него:

— Саша, ты мне не объяснишь?

— Что именно, милая Наденька? — стаскивая с себя ветхое демисезонное пальто, спросил Якушев. По ее растерянному лицу он сразу же догадался — случилось что-то необычное.

— Саша, — повторила она, испуганно озираясь. — Тут, пока тебя не было, приходил староста.

— Сигара, что ли? — переспросил он, вспомнив длинного смуглолицего блюстителя нового порядка в их околодке, которого люто теперь ненавидела вся Кавказская и вся Аксайская улицы. — Ну и что же?

Стараясь набрать побольше воздуха в грудь, чтобы не расплакаться, она произнесла:

— Он сказал, что тебя вызывают в гестапо. Завтра в десять.

— В гестапо? — удивленно повторил старик, и голос его заметно дрогнул.

В Новочеркасске дом на Московской улице в самом центре города, в котором теперь вместо горотдела НКВД размещалось гестапо, пользовался невеселой славой. Многие из приглашенных туда сограждан Александра Сергеевича открывали дверь в обложенной голубым и черным кафелем стене, но далеко не всегда возвращались обратно. Этот дом нередко поглощал своих посетителей, для которых открывалась дорога «туда» и далеко не всегда «обратно».

— Странно, — сказал Александр Сергеевич. — Неужели кто-нибудь пронюхал, что мы давали приют Мише Зубкову, и донес об этом.

— Не думаю, — тихо возразила супруга. — В тот раз вы все обставили достаточно конспиративно, и при том прошло так много времени.

Александр Сергеевич тяжко вздохнул.

— Нет, — более уверенно произнес он. — Тут что-то еще. Мишенька ни при чем.

Якушевы провели беспокойную ночь, стараясь в своих разговорах убедить друг друга, что ничего катастрофического пока в их положении нет. Под утро они смолкли, обессиленные бессонной ночью. Надежда Яковлевна встала по привычке первой, а муж ее проснулся от неприятного царапающего скрежета кочерги, выгребающей из печки сгоревший уголь-орешек. Он долго брился своей последней золингеновской бритвой — все остальные были давно за бесценок спущены на толчке. Мысли его были заняты совершенно другим, и по рассеянности он даже порезался. От жидкого эрзац-кофе категорически отказался, и суровая в тех случаях, когда назревало какое-нибудь испытание, Надежда Яковлевна неодобрительно заметила:

— Возьми себя в руки, Саша. Тем, что расслабишься, судьбе не поможешь.

— А я что? — сорвался вдруг Александр Сергеевич. — Сдаваться на милость им, что ли, иду, клятву на верность Гитлеру, что ли, давать? Мы еще поглядим, кто кого.

Ямочки на пожелтевших щеках жены одобрительно вздрогнули, когда она сказала:

— Запальчивость, Саша, при таких обстоятельствах тоже плохой советчик. Сила, которая может карать, не на твоей стороне, а на их. Однако ты уже одевайся, потому что без двадцати десять, а немцы народ пунктуальный, что так, то так.

Когда Александр Сергеевич вышел из парадного, со стороны Кавказской улицы, подскакивая на булыжной мостовой, уже спускался темно-синий «опель-адмирал».

«Ишь ты, какой почет, — подумал Якушев, изучивший марки немецких легковых автомобилей. — Значит, зачем-то я им понадобился. Если бы не это, могли бы и обыкновенный „черный ворон“ прислать».

Он вышел на мостовую, когда автомобиль, резко затормозив, остановился. Хлопнула дверца, ему навстречу вышел немецкий офицер с туго перепоясанной ремнем талией.

— Битте айн фраге. Зи ист герр Якушев?

— Я, я, — подтвердил Александр Сергеевич.

— Битте шён, — проговорил немец в хорошо отглаженной эсэсовской форме. — Мы должны шнель. — И распахнул заднюю дверцу.

Отвесив поклон, Александр Сергеевич тяжело залез на заднее сиденье, и автомобиль, описав полукруг, помчался в сторону центральной части Новочеркасска, не оставляя больше никаких сомнений, что едет он на Московскую улицу. Старик видел перед собой прямой затылок немецкого офицера, идеально подбритый внизу парикмахером. За все пятнадцать или двадцать минут езды тот ни разу не обернулся, и это в чахлом теле Александра Сергеевича возбудило тревогу. «Если решили убивать, то хотя бы без пыток убили», — подумал он, тяжело вздохнув.

Словно во сне, сдерживая неровное астматическое дыхание, поднимался он на второй этаж, потом на мгновение остановился у массивной двери, за которой тотчас же скрылась фигура сопровождавшего офицера. Через минуту тот вышел, и, осклабившись, закивал головой:

— Битте, битте, герр Якушев.

Александр Сергеевич переступил порог и оказался в очень длинной комнате с панелями не то из дубового, не то из отделанного под орех дерева. Стараясь подавить волнение, он напряженными шагами, близоруко щурясь, двинулся вперед. Издали фигура человека, сидевшего за письменным столом, показалась ему безнадежно затерянной в просторах этого кабинета. Но по мере того как он делал вперед шаг за шагом, она вырастала, и подслеповатый Александр Сергеевич понял, что он ошибся. В этом он окончательно убедился, когда человек поднялся над столом, чтобы его поприветствовать. Нет, он был отнюдь не малого роста и крепко сложенным. Якушев увидел на его плечах витые, под серебряный цвет, узенькие погоны и чуть не вздрогнул от неожиданности. «Генерал, — промчалось в его сознании. — Не какой-нибудь замухрышка ординарный гестаповец, а эсэсовский генерал. Нечего себе сказать — ситуация. Так вот он у кого удостоился приема». Все это неприятно насторожило Александра Сергеевича. А немец тем временем подошел к нему и, протягивая руку, вдруг сказал на чистейшем, без какого-либо акцента, русском языке:

— Генерал Флеминг. Будем знакомы, господин Якушев. У него были глубоко посаженные голубые глаза, чуть вьющиеся белокурые волосы, тонкие губы неширокого рта в прямую жесткую складку. Над левой бровью набухший красноватый шрам. Это было лицо скорее доброго человека, нежели злого, по человека, очевидно привыкшего повелевать и не терпевшего противоборства и возражений. «Вероятно, он здесь самый главный, — пронеслась короткая мысль в распаленном ожиданием сознании старика. — Едва ли у них в Новочеркасском гестапо могут быть два генерала».

Пожимая протянутую руку, Якушев скользнул глазами по гладкой, полированной поверхности письменного стола. За исключением трех телефонов — двух зеленых и одного красного — да еще тонкой раскрытой папки, на нем ничего не было. Со стены с большого портрета не очень добрым взглядом, скосив глаза, смотрел на Якушева Гитлер из-под своей челки. Чуть выше локтевого сгиба на рукаве его юнгштурмовки белела повязка, а на ней свастика, как черный тарантул, изготовившийся к прыжку. Немец снова подошел к своему жесткому креслу, тонкими холеными пальцами раскрыл папку и, бегло заглянув в нее, мягким баритоном, в котором не было никаких ноток недоброжелательства, проговорил:

— Так. Якушев Александр Сергеевич, преподаватель математики и геодезии. 1885 года рождения. — Генерал строговато посмотрел на своего посетителя и прибавил: — Если я буду допускать в своей речи какие-нибудь неточности, прошу покорно, господин Якушев, поправляйте сразу. Это поможет нам вести диалог. Ваш сын в рядах Красной Армии сражается против рейха. Так?

— А вот тут вы ошиблись, — поправил было Александр Сергеевич. — Два сына.

Но белокурый генерал резко покачал головой, тем самым возражая ему, и жестко повторил:

— Один сын, Александр Сергеевич. Теперь только один.

— А второй?

— Второй уже не сражается.

— Убит? — ошеломленно вырвалось у Якушева, и у него задрожала челюсть.

— Нет, не убит, — спокойно сказал немец, и его рука, лежавшая на раскрытой папке, увенчанная драгоценным сверкающим перстнем, не дрогнула. — Второй ваш сын находится у нас в плену. Он взят в плен под Таганрогом.

— А где сейчас?

— Этого я не знаю, — пожал плечами с расшитыми серебром погонами немец. — У нас много ваших командиров и красноармейцев в плену, и навести о нем справку было бы крайне затруднительно, — сухо закончил он.

Воцарилось молчание. Немец с нескрываемым интересом наблюдал за каждым движением своего собеседника, но в его голубых глазах Александр Сергеевич не мог обнаружить какого-либо злорадства. Наоборот, лоб под шапкой белокурых волос прорезали морщины, рожденные раздумьем, и голос его стал значительно мягче, когда он сказал, снова кладя на раскрытую папку холеную ладонь: — Одно могу заявить вам с предельной точностью, потому что мы, немцы, народ весьма педантичный. В списках погибших в плену вашего сына нет.

— Спасибо и за это, — не поднимая головы, сказал Якушев, — хоть за это спасибо, господин Флеминг.

В большом кабинете воцарилось молчание. Заложив руки за спину, немецкий генерал пересек его от стены к стене, потом круто повернулся на скрипнувших каблуках.

— Александр Сергеевич, господин Якушев — сказал он своим хороню поставленным баритоном, — в этом помещении вы можете себя чувствовать, как дома. И ради бога, позабудьте всякие рассказы о том, что все немцы, которые служат в гестапо, только и делают, что выворачивают русским руки, прижигают их каленым железом, немилосердно бьют, хотя и это, к чему мне скрывать, бывает нередко… Но не в моем кабинете. — Он горько вздохнул и снова развел выхоленными руками: — Война — это суровое время, когда компромиссного решения нет. Либо ты врага, либо он тебя.

Александр Сергеевич неожиданно ухмыльнулся, и эта ухмылка не осталась Флемингом незамеченной.

— Вы нашли в моих словах что-нибудь нелогичное?

— Нет, отчего же. Вы просто-напросто сформулировали горькую правду войны, — заметил Якушев тихо. — Однако в этой формуле две величины: вы и мы. Одна из этих величин всегда должна быть справедливой, другая нет. Вы, немцы, вторглись на нашу землю, вторглись вероломно, под маской дружественного договора, и это лишает вас права считать себя величиной справедливой.

— Да, да, — неожиданно согласился немец, и его глаза потускнели. — Как это вами просто и глубоко сформулировало: горькая правда войны. О! Если бы она была одна. Но их две, у каждой воюющей стороны по одной. Поверьте, так всегда было и от этого не уйдешь. И не надо призывать себе для доказательств на помощь знаменитых философов прошлого и настоящего. Я тоже не во всем понимаю людей, которые замышляли эту войну.

Александр Сергеевич, спокойно выдержав взгляд генерала, вдруг подумал: «Что он тут несет? Не во всем понимает людей, замышлявших поход на Восток. А разве сам он не один из них?» Будто уловив течение его мыслей, Флеминг неожиданно сказал:

— Я, например, считаю так: если вы ставите перед собой цель, подумайте сначала зачем.

Александр Сергеевич гулко рассмеялся и в лоб спросил:

— Простите, а вы разве ставили перед собою цель стать эсэсовцем и работать в Новочеркасском гестапо?

Вопреки намерению самого Якушева вопрос прозвучал дерзко, и Александр Сергеевич тотчас же не без страха подумал, что Флеминг взорвется и накричит на него. Но этого не случилось. Немец повернул к глазам тыльной стороной левую ладонь и отдалил ее от себя, будто хотел полюбоваться аккуратно подпиленными перламутровыми ногтями, и голос его прозвучал совершенно уравновешенно:

— Вы не совсем правы, господин Якушев. Во-первых, я никогда не собирался не только иметь какое-либо касательство к деятельности новочеркасского гестапо, но и пребывать в вашем городе вообще.

— Вы превосходно владеете русским языком, господин генерал, — неожиданно для самого себя похвалил его Якушев.

Немец улыбнулся и приложил к выутюженному мундиру ладонь:

— О-о, спасибо за комплимент. От вас, русского интеллигента, мне тем более это приятно услышать. Значит, годы учебы в Гейдельбергском университете не пропали даром. Впрочем, так же, как и годы работы в немецком посольстве в Москве… Но сейчас, в дни войны, я хочу безмерно понять русского человека, а это гораздо труднее, чем овладеть его языком. Да и далеко не в совершенстве владею я им. А хотелось бы. Русский чудесный язык очень сложен, господин Якушев.

— Что вы, — улыбнулся Александр Сергеевич. — Вы отлично разговариваете на моем родном языке. Надо ли вам усваивать его тонкости? Вы же не собираетесь переводить на немецкий такую, скажем, сложную поэму-сказку, как «Конек-горбунок» нашего Ершова?

— О нет, — засмеялся Флеминг, — до этого я никогда не дорасту. Но русский язык в том объеме, в котором я его знаю, сейчас мне помогает.

— В чем же, господин генерал, если это не секрет?

— Понять душу русского человека, господин Якушев.

Александр Сергеевич закивал головой и, устремляя взгляд в большой прямоугольник окна, за которым виднелось клочковатое, в осенних облаках, небо и городские крыши под ним, задумчиво продолжил:

— Один наш великий поэт написал удивительные по силе стихи:

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить:

У ней особенная стать —

В Россию можно только верить.

— И звали этого поэта Федор Тютчев, — смеясь, подхватил Флеминг.

— Да с вами рядом страшно, — против воли улыбнулся и Якушев. — Вы даже нашего Тютчева наизусть цитировать можете. Если бы не этот эсэсовский, мундир, я бы всегда гордился тем, что с вами знаком! — пылко воскликнул Александр Сергеевич. — Ну что вас заставило его надеть? Лучше бы преподавали русский язык в том же самом Гейдельбергском университете.

— Господин Якушев, разрешите мне на этот вопрос не отвечать.

— Ах да, — забормотал старик и разразился долгим астматическим кашлем. — Извините, я, кажется, вторгся в недозволенную область.

Генерал миролюбиво кивнул и нажал кнопку электрического звонка, вделанного в письменный стол. Бесшумно растворилась дверь, и на пороге появился тот самый молодой офицер, который приезжал за Якушевым на Аксайскую, чтобы доставить его в гестапо. Торопливой скороговоркой Флеминг отдал ему какое-то распоряжение и, когда тот удалился, с прежним дружелюбием обратился к своему собеседнику:

— Сейчас мы позавтракаем, любезный Александр Сергеевич. Заранее извиняюсь за скромность сервировки, да и меню так же. Военное время, ничего не поделаешь, одним словом… — Генерал щелкнул в воздухе пальцами, подыскивая подходящее окончание фразы. — Одним словом, как это говорится у россиян. «Не красна изба углами, а красна пирогами». У нас же немножко наоборот: красна изба углами, — кивнул он головой на панели кабинета из хорошо отполированного дерева, — да не красна пирогами.

Молоденький офицер собственноручно внес завтрак на сверкающем никелированном подносе, поставил на стоявший рядом с письменным круглый столик.

Якушев едва не задохнулся, увидев, что было на этом подносе. Полуголодное воображение не в состоянии было нарисовать ему такую картину. Набросив на стол пеструю скатерть с затейливыми готическими башенками, фаэтонами и женскими головками, молодой офицер, будто совершая какой-то священный обряд, расставлял на ней тарелки с закусками и дымящимся бифштексом. Флеминг, прикусив в губах усмешку, искоса наблюдал за потерявшим равнодушие стариком. В довершение ко всему адъютант принес небольшие хрустальные рюмки и бутылку с коньяком.

— Как видите, трапеза соответствует нашей встрече, — гостеприимно промолвил генерал. — В особенности рекомендую коньяк. Настоящий выдержанный «мартель». Не церемоньтесь с ним, пожалуйста, Александр Сергеевич.

Якушев с тяжким вздохом наклонил голову:

— Когда-то я обожал хорошие вина и коньяки. Но, к большому огорчению, астма стала уже давно поперек этого влечения к ним.

— О! — воскликнул Флеминг. — Какая жалость. У моего отца тоже астма, и я хорошо знаю, какое это человеческое бедствие. У вас она какая: стенокардического происхождения или инфизема легких?

— Инфизема легких, господин генерал.

Флеминг сострадательно наклонил голову, вздохнул:

— У моего отца грудная. Однако одна другой не лучше. И я все же иду на большой риск. Очень прошу, как это у вас по-русски называется, пригубите хотя бы глоточек, чтобы оценить всю прелесть французского напитка. Больше всего в жизни я обожаю третью «Героическую» симфонию Бетховена, поэзию и «мартель».

Александр Сергеевич долго вдыхал в себя густой аромат коньяка, затем отчаянно махнул рукой с видом плохого пловца, который лишь по принуждению бросается в воду, выпил, смакуя, половину хрустальной рюмки.

— Какая прелесть, — громко прошептал он и несколько раз кашлянул, отчего его пепельного цвета лицо тотчас покраснело. — Вот видите, я же говорил, — заметил он, как бы извиняясь. — Вероятно, мне слишком поздно показываться в светском обществе. Я уже воспринимаюсь как некое ископаемое.

Флеминг укоризненно покачал головой:

— Зачем же так, Александр Сергеевич. Какое вы ископаемое, если с таким жизнелюбием относитесь к этой божественной влаге, если так упрямо отстаиваете свою точку зрения на кровавые события войны. Скажите, — вкрадчиво продолжал он, — а вот если бы перестала существовать наша нынешняя Германия, с рейхстагом, фюрером, национал-социалистской партией, и вместо нее появилось бы другое германское государство, с демократическим парламентом, президентом, новой конституцией, ваша бы страна такую Германию восприняла бы?

Якушев перестал жевать и грустно улыбнулся:

— Я не Верховный Совет, но думаю, что отношения между нашими странами изменились бы.

Флеминг задумчиво побарабанил костяшками пальцев по столу:

— Вот видите, как мы дружно истребляем бифштекс, пьем кофе с коньяком, а ведь нас братьями не назовешь, потому что мы по разную сторону баррикад.

— Да, не назовешь, — вырвалось у Якушева настолько решительно, что он с опаской покосился на собеседника, но ничего, кроме холодной усмешки на его тонких губах, не обнаружил. Как ему показалось, голубые глаза немца стали строгими. «А что как он возьмет сейчас, вызовет стражу и отправит меня в подвал?» Не может же быть, чтобы в этом здании не было подвалов. Но усмешка погасла в глазах эсэсовского генерала, и они снова стали безотчетно грустными.

— Скажите, герр Якушев, — обратился он, — а если бы у вас не было астмы и мы бы встретились на поле боя, вы бы в меня стреляли?

— Безусловно, герр генерал.

— И даже могли бы меня убить?

— Вероятно, если бы это произошло до нашей встречи.

— А если бы после нее?

— Тогда едва ли бы.

— Почему?

Александр Сергеевич поднял голову, в упор посмотрел на него блеклыми водянистыми глазами. «Странный немец, — растерянно подумал он. — Послала же мне судьба такого».

— Вероятно, потому, что вы мне понравились, — сказал он вслух.

— Спасибо за комплимент, — усмехнулся немец, но тотчас же посерьезнел: — Скажите, если мы с вами ведем разговор на полных оборотах откровенности, а что вы думаете о финале этой большой войны? Не опасайтесь, что в моем кабинете действуют вмонтированные в стол или стену звукозаписывающие аппараты. Здесь они включаются только по моему приказанию.

Александр Сергеевич глубоко вздохнул. На усталом, сером от недоедания и болезни его лице промелькнуло усилие, будто он хотел что-то вспомнить и не мог.

— Есть такой древний афоризм, — вымолвил он наконец. — «Перейдя реку, разрушится большое царство». Так один знаменитый древнегреческий оракул изрек.

— Царство большевиков? — быстро подхватил Флеминг.

— Царство фашистов, — покачал головой старый Якушев, и наступило тягостное молчание.

Флеминг загадочно усмехнулся, а собеседник, опасаясь быть непонятым, поспешно стал объяснять:

— Послушайте, генерал… Вот мы, два индивида, предположим, хорошие соседи и, как это говорится, дружим семьями. И вдруг я совершил бы по отношению к вам неблаговидный поступок. Ну, скажем, подкрался бы сзади и, ни слова не говоря, вонзил бы вам нож между лопаток. Могла бы ваша семья любить меня и уважать после этого?

— Нет, разумеется, — усмехнулся холодно немец. — Однако и ваша собственная семья не пришла бы в восторг после этого.

— Согласен, — подтвердил Якушев. — Подобное и в отношениях между нашими народами произошло. Если бы ваш Гитлер их не перессорил своим вероломным нападением, мы бы могли дружить века.

— Однако зачем же все сваливать на Гитлера? — прищурился Флеминг. — Ведь вы же, большевики, отрицаете роль личности в истории?

Якушев неодобрительно покачал головой:

— Неверно. Я плохой марксист, но обязан напомнить, что на определенных рубежах истории роль личности колоссальна. Порою от нее зависит все.

— Например?

— Например, идти или не идти войной на сопредельное государство. Обрекать собственный народ на неисчислимые бедствия или нет.

Лицо Флеминга сделалось холодным, глаза задернулись непроницаемой пленкой. Она упала на них словно занавес после последнего действия. И в следующем его вопросе снова прозвучала растерянность:

— А как вы относитесь к нашему Гитлеру? Можете говорить о нем что угодно, это вам ничем не грозит. Я не веду допроса, мы просто беседуем.

Якушев опустил придавленные болезнью плечи, сомкнул на коленях руки, будто полюбоваться решил вспухшими на них венами.

— Генерал! Вы хотите знать, кто такой ваш Гитлер?

— Допустим.

— Гитлер — это Чингисхан с мотором. Он решил, что со своими «юнкерсами», «мессершмиттами» и «тиграми» завоюет весь мир. Со времен Юлия Цезаря такие завоеватели появлялись на земном шаре не однажды, и большими тиражами, но судьба у них была одна и та же. Канули в вечность.

Флеминг положил на колени холеные руки с перламутровыми ногтями и повторил следом за гостем:

— Канули в вечность… Но подарив истории свои имена. Не так ли, Александр Сергеевич?

— Так, — повторил Якушев сухими губами. — Но ведь эти имена остались в истории символом насилия и бесчеловечности. Атилла, Калигула, Чингисхан. Список этот можно было бы продолжать до вечера. Немцам не станет легче оттого, что Гитлер в него неминуемо попадет.

— Гм-м… — покачал белокурой головой немец. — А как, по-вашему, Гитлер в этот список попадет?

— Но ведь это же не допрос, — усмехнулся Якушев.

— Не допрос, а всего-навсего вопрос, — поправил генерал и вдруг с неизбывной горечью подумал: «Какая меж нами разница. Я — молодой, здоровый, сильный, но обреченный на гибель, и он — чахлый, сломленный болезнью, но не сломленный духом».

Якушев пожал плечами.

— Хорошо, я скажу, — промолвил он после томительной паузы. — Однажды толстый бюргер встретил на своем пути вашего знаменитого земляка Вольфганга Гете и грубо закричал: «Я никогда не уступаю дорогу дуракам!» «Зато я это охотно делаю», — ответил Гете и посторонился.

— Не понимаю аналогии, — пожал плечами Флеминг, удивленно подняв брови.

— Как мне кажется, — кашлянул Александр Сергеевич, — ваш вождь Адольф Гитлер употребил однажды такое выражение в адрес истории, и ему показалось, что она посторонилась. Однако он так и остался далек от мысли, что, сделав это, история открыла ему дорогу лишь к собственной гибели.

Произнеся все это, Александр Сергеевич спохватился: не слишком ли оскорбительно прозвучала его речь. Он увидел, что Флеминг его слушает с непроницаемым лицом, сдавив руками голову.

— Вы предрекаете нам поражение, — вздохнул он невесело. — Но как же тогда это? — Генерал подошел к висевшей на стене карте, большая часть которой была заштрихована черной тушью, и обвел ее границы тонкой указкой. — Вся Белоруссия, Украина, осажденный Ленинград, черт побери… Сталинград, в конце концов, на очереди.

Александр Сергеевич неопределенно хмыкнул.

— Что, вы не согласны? — вскричал Флеминг.

— У нас, у русских, есть прекрасная поговорка, — усмехнулся Якушев. — «Не хвались идучи на рати, а хвались идучи с рати». Если память мне не изменяет, в чем я не сомневаюсь, то не столь давно вашим офицерам и генералам выдавались специальные пропуска для участия в параде на Красной площади. И было это либо в конце ноября сорок первого, либо в начале его. Не так ли?

— Да, так, — нервно взмахнул рукой Флеминг. — Мне, разумеется, очень горько от вас об этом слышать, но вы не обращайте внимание, говорите откровенно, я привык выслушивать правду, какой бы жесткой она ни была.

Он отошел от карты и с печальным вздохом положил на место указку. Внезапно резко и отрывисто зазвонил телефон. Флеминг снял трубку лишь после пятого или шестого звонка, недовольно поморщившись при этом. Его лицо неожиданно помрачнело, лоб набух складками, линия рта стала косой, и Александр Сергеевич подумал, что, видимо, таким бывает обладатель этого большого кабинета в ярости. Вероятно, он разговаривал с кем-то из служителей русской полиции, потому что обрушился на него на русском языке:

— Сколько лет этому вашему задержанному? Ну, а кроме того, что он наклеил на афишную тумбу листовку, что он сделал еще? Ну так что же городской голова? Неужели по такому поводу надо было непременно меня беспокоить. Дайте ему, как это говорится по-русски, леща и отпустите на все четыре стороны. А папе прочитайте нотацию. Великая армия фюрера с детьми не воюет. А вы докладываете мне об этом так, словно задержали их неуловимого вожака Михаила Черного.

«Боже мой, — вздрогнул Александр Сергеевич, — ведь это же он о Мише Зубкове говорит».

Флеминг положил трубку и, беря себя в руки, тихо сказал:

— Извините, многоуважаемый Александр Сергеевич, за то, что я тут на ваших глазах утратил самообладание. Благодарю вас за эту великолепную беседу и буду рад, если наша встреча повторится. Мы беседовали с вами, как говорят пилоты наших люфтваффе и, вероятно, ваших ВВС, на полных оборотах откровенности. А теперь давайте я отмечу ваш пропуск, который, пока мы были заняты, адъютант услужливо положил на стол, и мы простимся. — Флеминг взял со стола розовый листок и приблизил к своим глазам: — О! Бумажка, — произнес он с расстановкой. — Всего-навсего презренная бумажка. Однако какую она имеет силу. Я ведь могу ее подписать или не подписать, и от этого зависит, покинете вы этот дом или останетесь его пленником.

«Нечего сказать, шуточка», — подумал Якушев, ощущая, что на большом его лбу появляются капли неприятного липкого пота. Но вдруг упрямая ярость пронизала все его старческое тело, и, с трудом ее сдерживая, он выговорил:

— Да. Это вы можете, герр генерал, потому что владеете моей судьбой. Однако вы не можете другого.

— Чего же? — прищуриваясь, спросил Флеминг.

— Заставить меня думать не так, как я думаю.

Как показалось Якушеву, голубые глаза немца потускнели, когда он неуверенно произнес:

— Ду-ма-ть? Да, да, вы правы, Александр Сергеевич, извините меня за бестактность. Гестапо имеет власть только над телом человека, но отнюдь не над его душой. Человека можно посадить в одиночную камеру, отправить в вечную ссылку на необитаемый остров, отрезать ему язык, но думать по-иному, нежели он хочет, заставить его невозможно.

Александр Сергеевич неожиданно усмехнулся:

— У нашего великого писателя Салтыкова-Щедрина один ретивый чиновник хотел было росчерком пера закрыть Америку, но потом одумался и промолвил: «Сие от меня не зависит».

Флеминг оглушительно захохотал:

— Так ведь это же великолепно сказано. Вот ваш пропуск, любезный господин Якушев. Извините за грубую солдатскую шутку с моей стороны. Попытаюсь оправдаться лишь тем, что наш общий любимец Гете в свое время изрек: «Ошибки молодости не страшны, если не таскать их до старости». А раз я еще не старик, то у меня осталось немного времени, чтобы исправиться. Постараюсь им не пренебречь.

Уже на пороге, прежде чем окончательно распрощаться со своим посетителем, немец задержал его за локоть:

— Господин Якушев, я совершенно упустил из виду. Там, в авто, положен небольшой сувенир от меня. Не обессудьте, примите.

Надежда Яковлевна с погасшими от горя глазами встретила мужа:

— Боже мой, как долго тебя не было дома. Я все уже передумала. Как хорошо, что ты живой и невредимый. А это что у тебя за сверток?

— Не знаю, — развел руками Александр Сергеевич. — Честное слово, не знаю. Давай-ка развернем.

Она принесла кривой нож и одним взмахом перерезала шпагат. Александр Сергеевич смотрел на ее натруженные, обветренные руки, обтянутые желтой кожей с взбугрившимися синими венами и горестно вспоминал о том дне, когда он впервые их расцеловал и какими они тогда белыми были у пятнадцатилетней гимназистки. И он с тоской вздохнул, подумав о том, какими безотрадными стариками они теперь стали. Будто из тумана надвинулось прошлое, канун его отъезда из Новочеркасска в Москву, их прогулка по аксайскому займищу, первый поцелуй. А теперь вместо гимназисточки с косичками и бантиками в них перед ним суетилась увядшая старушка с горькими прорезями морщин на лице.

Тем временем Надежда Яковлевна развернула оберточную бумагу и всплеснула руками от изумления:

— Саша, посмотри, да ведь это же целый продмаг. Четыре банки мясных консервов, круг копченой колбасы, сливочное масло, кофе, целлофановый кулечек с конфетами. Откуда все это? Полагаю, что не из гестапо?

— Именно оттуда, — подтвердил Якушев, нахмурив лохматые брови. — От самого генерала СС некоего Флеминга.

— Но ведь ты же… Ты, я надеюсь, никого не предавал?

— А ты и об этом уже подумала, — сердито проворчал старик. — Нечего сказать, высокого же ты мнения о своем муже после почти сорокалетнего замужества. Откуда я знаю — за что. Видно, душу хотел излить в нашем затяжном разговоре этот немец. Странный какой-то генерал, будто не от мира сего.

— Погоди, Саша, — прервала его Надежда Яковлевна. — После подробнее обо всем поведаешь. Тут без тебя Миша Зубков приходил и оставил записку. Прочти ее.

Якушев развернул листок, вырванный из ученической тетради в клеточку, и увидел всего несколько слов: «Дорогой Александр Сергеевич! Ухожу на север. Так надо. До скорой встречи. Несмотря на объявленную ценность, голова моя на моих плечах и немецкий комендант сэкономил десять тысяч рейхсмарок, столь щедро обещанных за нее. Ваш Михаил. Коллекционировать записку не рекомендую. Опасно».

На посеревшем лице Александра Сергеевича появилась бледная улыбка:

— Узнаю своего любимого ученика, он и тут шутит.

— Саша, а Миша тоже принес продовольственный сувенир, — улыбнулась старая женщина. — Банку пчелиного меда.

— Вот это да! — вдруг расхохотался старик. — Какое поразительное совпадение, Наденька. Ведь я же в один и тот же день получил подарок от генерала СС и от руководителя Новочеркасского подполья. Да пусть освятит господь лихую голову Миши Зубкова!

Дронова неумолимо тянула к себе окраина. Всякий раз, когда его К-13, выбрасывая в низкое осеннее небо столбы перемешанного с искрами дыма, бесконечно валившего из ее трубы, проносилась мимо крутого Барочного спуска, он видел из окошка знакомые строения, бугор, где раньше всегда собиралась ребятня с Аксайской улицы, даже крышу дома, под которой жила семья Александра Сергеевича. В особенности щемило сердце при взгляде на пустой, голый бугор. В мирное время там почти всегда торчали вихрастые и стриженные под «ноль» головенки окрестных мальчишек. Вырастало одно поколение, но его место на бугре немедленно занимало другое, и так же торчали другие мальчишечьи головы. Сейчас бугор был голым, как выбритая голова запорожца. В эту минуту вне зависимости от того, все ли было чисто на обозреваемом пути, Дронов салютовал родной Аксайской улице. Длинной фистулой захлебывался его маневровый паровоз.

— Чего это ты, Мартынович? — любопытствовал иной раз его бессменный помощник Костя Веревкин. — Аль не видишь, что на путях даже ни одной курицы нет, не то чтоб теленка иль человека, а ты трубишь?

— В топку подбрасывай! — хмуро приказывал машинист вместо ответа. — Знай свое дело, шуруй.

И Костя шуровал вовсю. Казалось, вот-вот черная труба «кукушки» накалится докрасна.

«Эх, Александр Сергеевич, — думал Дронов. — Многим я вам обязан. Ну что бы со мной было, если бы вы не встретились на жизненном пути. Ни рабфака бы не одолел, ни инженером не стал бы. Вот кончится оккупация, выбьют немцев, и опять я вернусь на родной завод имени Никольского, снова поселюсь рядом с вами. Буду каждый день ходить на работу, а на обратном пути забегать иногда к вам, переброситься двумя-тремя добрыми фразами. А как я давно уже вас не видел. С тех пор как фашисты вошли в город, так ни разу и не заглянул. Нет, обязательно надо к вам забрести. На той же неделе это сделаю, в первый же свободный от смены день».

И Дронов сдержал свое слово. Четыре раза подряд от своей суточной четырехсотграммовой пайки хлеба отрезал он по четвертой части и складывал в завалявшийся кусок чистой чертежной кальки.

— Это я Александру Сергеевичу понесу, — ответил он на недоуменный взгляд жены.

Липа подавленно вздохнула и грустно сказала:

— Жорка у нас какой отощавший от недоедания.

Дронов, неверно истолковавший ее слова, вспыхнул:

— Так ты — что же? Против того, чтобы я к своему учителю сходил?

— Да нет, что ты, разве я к этому говорю. Просто подумала, как все сейчас стало зыбко вокруг. Чтобы на Дону и так тяжко доставался человеку хлеб. Проклятые гитлеровцы.

На следующий день рано утром Дронов постучался в парадное дома на углу Аксайской и Барочной. Древнее высохшее дерево этого старенького парадного неохотно отразило его стук. Через минуту в коридоре зашлепали стариковские шаги, грохнула цепочка и сутулая фигура Александра Сергеевича выросла на пороге.

— Ваня! — воскликнул он, запахивая полы драного теплого халата, давно потерявшего свой первоначальный цвет. — Наденька, смотри какого гостя к нам попутным ветром занесло!

В коридор из комнат вышла Надежда Яковлевна, и Дронов, увидев ее, горько вздохнул. Житейское ненастье, причиненное людям войной, коснулось и ее. На сильно поседевшей голове была старенькая, похожая на колпак, некогда очень модная матерчатая шапочка, на ногах, одетых в неоднократно штопанные и латанные носки, галоши. Руки ее, но локоть обнаженные закатанными рукавами телогрейки, были выпачканы угольной пылью.

— Иван Мартынович, — обрадовалась она, — как хорошо, что вы пришли. А мы тут погибаем… И не от голода, а от тоски и одиночества прежде всего. Саша, проводи его в зал, а я тут еще один брикетик угля расколю и в печку подкину.

Потом они сидели в большом, плохо протопленном зале и долго, с нескрываемой печалью глядели друг на друга. Надежда Яковлевна принесла еле-еле нагревшийся чайник, котелок с остатками перловой каши и два ломтика хлеба, к которым и Дронов прибавил свой подарок. Речь Александра Сергеевича была отрывистой и горькой:

— Да, Ваня, вот видите, к чему нас новый порядок привел, даже парок изо рта валит. А ведь при моей бронхиальной астме тепло — это альфа и омега бытия. А помните, когда-то в этом зале сколько задушевных бесед состоялось за обильной трапезой да за бокалами, полными искрящейся волшебной виноградной влаги, которой еще великий Пушкин, этот чародей русского слова, восторгался:

Приготовь же, Дон, заветный

Для наездников лихих

Сок кипучий, искрометный

Виноградников твоих.

Александр Сергеевич оттер со лба выступившие капли пота и, грустно улыбнувшись, продолжал: — А ведь вы заходили в наш дом в последний раз, когда праздновался мой день рождения. И гости здесь были разные: Башлыков Николай Ильич, который назначен немцами директором техникума, Рудов, Залесский, изъявивший ныне согласие написать учебник русского языка для начальных школ Дона. Что он там, негодяй, собирается писать, какими фразами хочет одурманивать мальчишек и девчонок? А? Небось на первой странице так напишет: «Гитлер — великий вождь свободной Европы. Дети, обожайте фюрера и уничтожайте большевиков и комиссаров. Работайте на немцев и будьте рабами». Так, что ли?

Якушев распалился и закашлялся. Жестокий нежданный приступ астмы долго сотрясал его тело. Наконец справившись с ним, он спросил:

— Помнится, в тот день вы пришли, чуточку посидели и удалились с Мишей Зубковым. А над крышей нашего дома уже летали крестатые «юнкерсы», где-то близко куда-то кидали бомбы. Вы с Мишей больше не виделись?

— Нет, Александр Сергеевич, — не моргнув глазом, соврал Дронов, чтобы сразу уйти от дальнейших расспросов.

— Да, да, конечно, конечно, — закивал Якушев и забарабанил костяшками пальцев по далеко не первой свежести скатерти, глядя на которую, Дронов грустно подумал, что у них теперь и мыла-то простого нет, чтобы ее лишний раз постирать. — Да, да! — воскликнул Якушев. — Ах, какой великолепный человек Миша Зубков! Самый мужественный из всех воспитанных мною студентов. — Он понизил голос, и блеклые глаза его как-то строго и вопросительно уставились на гостя: — Так вот, инженер Дронов Иван Мартынович, ходят слухи, что за голову Михаила Николаевича Зубков а немцы большие деньги обещают… В десять тысяч рейхсмарок ее оценили.

— Я тоже эти листовки читал, Александр Сергеевич, — сдержанно вымолвил Дронов. — Одно время ими все тумбы и заборы Новочеркасска были обклеены.

— Скажите, какой злодей, — пробормотал Якушев, упорно рассматривая своего неожиданного гостя. На широком, задубелом от солнца и ветров лице Дронова блеснула усмешка.

— Каким вы его воспитали, таким и получился, Александр Сергеевич — вымолвил Дронов, и они все трое дружно рассмеялись.

— Эх, Александр Сергеевич, Александр Сергеевич, — покачал головой гость и откинул со лба назад колечки волос, — неужто настало такое время, когда и мы, люди русские, перестаем друг другу доверять. Шахты, Красный Сулин, Горная — вот где сейчас Михаил Николаевич, и вы об этом прекрасно осведомлены, потому что перед отъездом он к вам заходил и, не застав вас, оставил записку.

— Верно! — обрадованно вскричал хозяин. — Ну, тогда у меня гора с плеч упала. Значит, вы с ним заодно?

— Заодно, — уже без улыбки подтвердил Дронов. — Однако вы не кричите об этом, пожалуйста, так громко, иначе на Московской улице в гестапо услышат.

— К черту! — завопил Александр Сергеевич и победоносно посмотрел на свою улыбающуюся супругу. — Принято считать, что, если человек в своей жизни посадил хотя бы одно дерево — это хороший человек. Но если педагог из своих учеников воспитал хотя бы одного героя, он дважды хороший человек. А у меня уже два воспитанника подлинные герои: Миша и вы, Ваня. Еще Гоголь изрек: нет такой силы, чтобы пересилила русскую силу. Не так, что ли? А помните, друзья, что молвил Гай Юлий Цезарь, прежде чем перейти Рубикон? Он сказал: жребий брошен. Мы это тоже говорим и еще посмотрим, что будет завтра. Цыплят по осени считают. Весь Дон знает, что по осени. И мы еще посмотрим, господа фашисты.

— Да тише, Александр Сергеевич, — улыбаясь прервал его Дронов. — У вас же в околодке староста есть.

— Да, есть, черт его побери.

— А вдруг подслушает. Свиное ухо тянется далеко.

— Ладно, будем потише, — кашлянул старик и задержал свой взгляд на огромных кулаках инженера. — Ваня! — воскликнул он. — Да разве с вашими кулаками хлипкого старосту бояться нужно?

— Надо, Александр Сергеевич, — вздохнул гость, но тотчас же поправился: — Впрочем, не бояться, а остерегаться.

Дронов покинул Якушевых в хорошем настроении и, шагая по выбоинам Аксайской улицы, не вымощенной от одного конца до другого, думал о неистребимой силе боевого духа казачьего, при котором даже такой подточенный неизлечимой болезнью старец, как Александр Сергеевич, внук мятежного донского казака, бывшего беглого холопа Андрея Якушева, а впоследствии героя войны восемьсот двенадцатого года, обосновавшего после вступления в Париж на высоком холме Монмартр первое казачье бистро, и тот не гнется под оккупантами.

На Аксайской улице каждый камень и каждая кочка напоминали о прошедшей юности, о кулачных ристалищах, о первых свиданиях с Липой. Иван Мартынович подумал о том, что скоро с ней встретится и, заглядывая в ее безбрежно-синие глаза, будет рассказывать о посещении своего любимого учителя и о беседе с ним. Он представил, каким заинтересованным станет в эти мгновения лицо жены. Но ничему этому не суждено было случиться. Его встретила заплаканная Липа. Все лицо ее было в красных пятнах, обычно выступавших от сильного волнения. На осунувшемся лице еще ярче светились тревожным светом глаза.

— Ваня, беда пришла в дом. Жорик тяжело заболел. Вот, значит, как. Пойди взгляни.

Дронов толкнул дверь во вторую полуподвальную комнату, которую и детской грешно было бы называть. Столик, заваленный раскрытыми книжками с разноцветными картинками, на них и коварную бабу-ягу, и змея-горыныча можно было увидеть, разбросанные кубики, дырявая покрышка от футбольного мяча и насос. Мальчик лежал под пестрым лоскутным одеялом, заботливо натянутым на него матерью до самой шеи, и равнодушно мерцающими глазами смотрел на появившегося отца, не обнаруживая никаких признаков радости. Наконец его потрескавшиеся от жара губы пошевелились от улыбки.

— Папка пришел, — захныкал он. — Сядь на стульчик, папка, сказочку мне прочитай про Бову-королевича.

— Сейчас, сейчас, — вздохнул Дронов и провел шершавой ладонью по его щекам и подбородку.

— Ты знаешь, Липа, он весь горит. А вдруг это дифтерит или корь какая? Обязательно надо доктора.

— Да где я его возьму, — всплеснула руками жена. — В железнодорожную больницу бежать уже поздно, а частного звать, денег от твоей получки почти не осталось. С голодухи пухнуть начнем.

— Не печалься, Липа, — мягко остановил ее Иван Мартынович. — Не твоя забота, я найду врача.

— Ты? — удивилась она. — Да откуда же, Ваня?

— К Водорезову пойду, — решительно объявил муж.

— К тому, что на Кавказской улице проживает? Да? Так ведь он тоже не одним кислородом питается и денег запросит.

Дронов озадаченно вздохнул, но тут же и возразил:

— Ваську Смешливого он в голод тридцать третьего года почти целый месяц лечил и ни копейки не взял за это. Может, и с нас не возьмет или моей получки дождаться согласится. Словом, потерпи, Липа, схожу до него.

Дронов надел ветхое демисезонное пальтишко, нахлобучил на голову фуражку с поломанным козырьком, потому что небо начало сильно хмуриться, и, не теряя ни минуты, двинулся по тому же самому маршруту, по которому только-только возвратился от Якушевых, но пошел одной улицей выше. Только шагал теперь не вразвалочку, неторопливо, оглядывая окраинные дома и хатенки, а быстрой походкой рискующего опоздать человека.

Кавказская улица в отличие от расположенной ниже нее параллельной Аксайской была все же местами вымощена острым крепким булыжником, и идти по ней можно было гораздо быстрее. Единственное неудобство составляли оголодавшие дворовые псы, которые то в одном, то в другом месте выскакивали из подворотен и безо всякого предупреждения норовили ухватить любого одинокого путника за штанину. На том месте, где когда-то белобандит двумя пулями смертельно ранил Павла Сергеевича Якушева, стояла теперь трансформаторная будка.

Дронов с грустью вздохнул, вспомнив о том, что только раз в жизни видел этого героя, да и то лишь в спину, когда тот, торопливо попрощавшись с братом, ловко бросил свое ладное мускулистое тело в седло и ускакал по Аксайской в сторону вокзала. «Даже руки ему пожать не пришлось, — вздохнул Иван Мартынович. — Вот был герой так герой».

Александр Григорьевич Водорезов с керосиновой лампой в руке самолично открыл дверь неожиданному визитеру, долго рассматривал его цепкими холодными глазами.

— Подождите, где-то я вас видел… Ах да, вспомнил. Это было на квартире у Александра Сергеевича в день его рождения за три дня до того, как немцы захватили Новочеркасск.

— Так точно, — рявкнул Дронов.

— Не оглушайте, вы не на строевом смотре в кавалерийском полку. Говорите, в чем дело, и как можно покороче. Кто у вас заболел?

— Сын, — ответил Иван Мартынович. — Шестилетний сын. По лицу пятна пошли, температура под сорок. Мы градусник у соседа брали, чтобы измерить. Горит весь мальчонка.

— А где живете?

Дронов назвал улицу.

— Ого! — воскликнул Водорезов. — А чего же врача поближе не нашли? Ведь к вам в одну лишь сторону сорок минут ходьбы, да это еще такому длинноногому, как на Дону говорится, вроде меня. Ну да ладно. Раз вы бывший ученик Александра Сергеевича, то чего не сделаешь для друга. Он сколько с вас брал за час, когда в институт готовил?

— Ни копейки, — недоуменно покачал головой Дронов. — А что?

— Ну вот, — проворчал Водорезов. — А мы, врачи, берем.

Не приглашая Дронова в комнаты, он вышел, быстро оделся и возвратился с небольшим кожаным чемоданчиком, в котором позвякивали медицинские принадлежности.

Потом они шли по обезлюдевшей в этот вечерний час все той же Кавказской улице, и доктор ворчал себе под нос:

— Сорок минут туда, сорок обратно, плюс осмотр больного. Словом, до наступления комендантского часа, слава богу, управимся, и в комендатуру я не попаду. — Он вдруг остановился и, тяжело дыша, сказал: — А чего, собственно говоря, вы туда забрались, на эту дальнюю железнодорожную окраину? На ней свет клином сошелся, что ли? Вы же здесь под бугром по Барочному спуску раньше квартировали?

— От армии мне освобождение дали, если на железнодорожный узел на «кукушку» работать пойду. А потом пришли немцы. Вот и весь сказ, — угрюмо объяснил Дронов.

— Гм-м, — вырвалось у доктора неопределенное восклицание, и, стараясь попадать в ногу, он неожиданно спросил: — Вероятно, вы помните, что на том же самом дне рождения у Александра Сергеевича Якушева был и его бывший студент, ставший, как и вы, инженером.

— Это кто? Зубков, что ли?

— Да. Михаил Николаевич Зубков.

— Само собой, помню. Так что же?

— А то, что за голову этого самого Зубкова, оказавшегося подпольщиком, немецкий комендант десять тысяч рейхсмарок сулит. Сам листовку читал. А вы, Ваня, за бабий подол держитесь.

— Так ведь подол-то какой, — ухмыльнулся Дронов. — Моя Липа для меня получше любой Афродиты будет.

Дронову стало смешно, и сразу как-то полегчало на душе. «Вот бы узнал старик Водорезов, что я тоже подпольщик, вот бы ахнул». Но вместо этого он стал сбивчиво оправдываться:

— Я, право слово, не виноват, меня фашисты в такие шоры взяли. Шагу лишнего не шагнешь.

Водорезов поднял воротник старенького демисезонного пальто и углубился в молчание. Так они и дошли до дома, где квартировала семья Дроновых. Спустившись в полуподвал и чуть не стукнувшись при этом о притолоку, высокий костистый Александр Григорьевич едва не чертыхнулся, но, попав в полосу яркого света, увидел встревоженную заплаканную Липу, ее синие покоряющие глаза и, улыбнувшись скорей не ей самой, а ее красоте, смущенно покашлял:

— Извините, хозяюшка, где у вас тут раздеться?

— Давайте ваше пальто, — грудным голосом угодливо сказала Липа и смущенно поправила воротничок вышитой кофточки.

Водорезов с ее помощью сполоснул руки и направился во вторую комнату этой тесной, неуютной квартиры, где на скрипучей железной кроватке в жару метался шестилетний Жорка.

— Ну, здравствуй, Георгий Победоносец, — пробасил доктор, потирая сильные жилистые ладони. — Что же ты так оплошал, дружище?

Простуженный трубный голос Водорезова громко разносился в двухкомнатной квартире Дроновых. Так и казалось, что ему было тесно под сырыми потолками.

— Подайте-ка чемоданчик, Дронов, — командовал Александр Григорьевич. — А вы, хозяюшка, полотенце чистое. А теперь оставьте нас одних с Георгием Победоносцем. Когда потребуетесь, позову.

Через несколько минут он вышел из комнаты, уложил в чемоданчик свои медицинские принадлежности и, словно испытывая терпение родителей, долго и хмуро молчал.

— Вот что, — сказал он наконец. — У вас есть возможность хотя бы на время поместить сына в сухом и более теплом помещении? Никакого воспаления легких у него нет, но подвальное помещение может до всего довести.

Иван Мартынович и Липа подавленно переглянулись.

— Право не знаю, — сказала женщина, — к родителям только.

— А кто ваши родители, если не секрет? — кашлянул Водорезов.

— Батюшка мой священник. Отец Дионисий, если вы знаете, — произнесла Липа.

— Ах, это тот, который отказался служить при немцах и читать проповедь во славу Гитлера? — трубным голосом спросил врач. — Тот самый батюшка, что публично сложил с себя сан в церкви и проклял анафему Гитлера? Здорово же он по физиономии нынешним городским властям смазал. Учитесь, Дронов, как надо поступать истинно русскому человеку в тяжкие времена оккупации. — Метнул он неодобрительный взгляд в сторону Ивана Мартыновича. — Это, разумеется, значительно большего мужества требует, нежели на вашей «кукушке» вагоны с фашистскими боеприпасами по велению коменданта станции с места на место перетаскивать. Ну, а теперь рецепты и наставления вы все от меня получили, так что позволю отвесить вам низкий поклон и удалиться.

— Нет, подождите, — неожиданно заволновался Дронов и, отлучившись в соседнюю комнату, вернулся оттуда с двадцатью оккупационными марками, зажатыми в руке.

— А это еще что такое? — гортанным голосом спросил Водорезов и вскинул голову с коротким ежиком волос.

— Это вот гонорар, — пробормотал Иван Мартынович, не очень уверенно выговаривая слово, которым ему почти никогда не приходилось пользоваться в обиходе. — За визит, Александр Григорьевич.

— А ну дайте-ка, — сказал Водорезов и, взяв предельно легкие латунные монеты у Дронова, подбросил их на своей ладони. — Последние? — спросил он.

Дронов молча кивнул.

— Возьмите назад, — строго и даже с каким-то недоброжелательством сказал врач. — Я за немецкие марки и пфенниги труд свой не продаю. Вот возвратятся наши, тогда и расплатитесь. — И ушел.

Хозяин верхнего этажа Петр Селиверстович, которого за пристрастие к спиртному даже в черные дни оккупации на железнодорожной окраине именовали по-прежнему не иначе как «гром победы раздавайся», несмотря на то что он давно уже этой песни не пел, согласился договориться со знакомым драгилем, чтобы тот за малую цену переправил больного Жорку к родителям Липы. Перед тем как тронуться с их двора подводе, он отозвал Дронова в сторону и тихо спросил:

— Слушай чуток сюда, Иван Мартынович. А ты не знаешь, как бы мне подпольщиков нащупать? Ох, и послужил бы я им! Ярость, понимаешь, у меня в грудях какая накопилась. Что делают изверги. В нашей железнодорожной больнице четырех докторов расстреляли за то, что те раненых красноармейцев укрывали. Вот тебе крест, что так. Хочешь, по фамилиям могу тебе этих врачей перечесть. А на Баклановской улице дети вдруг стали пропадать. Одно дите за другим. А потом какой-то дом сгорел, и кости в подвале обнаружили. Так слух прошел, что это кости тех самых детей, стало быть, над которыми фашисты медицинские опыты всякие ставили. Слышь, Ваня, так, может, ты дашь мне адресок, чтобы с подпольщиками теми повстречаться.

Иван Мартынович подозрительно посмотрел на щуплого своего соседа по жилью и неохотно буркнул:

— Не знаю я никаких подпольщиков. Не знаю.

— Знамо дело, что не знаешь, — проворчал «гром победы раздавайся». — Да и где ж тебе знать, ежели сам около немцев кормишься.

— Ну ты, поосторожнее, — гневно сверкнул глазами Дронов, но тотчас же погасил в них огонь. — Бог с тобой, время нас рассудит.

…Липа уселась на телегу, держа на руках завернутого в одеяло сына, возница чмокнул губами, и кобыленка с отвислыми от постоянного недоедания боками неохотно двинулась со двора в гору. Скрипели плохо подмазанные колеса, всхлипывала и что-то причитала Липа и время от времени стареньким цветастым платком утирала с лица слезы.

Чтобы попасть к тестю и теще, им надо было преодолеть путь через весь город. Отыскивая кратчайшую дорогу, возница петлял по улицам и переулкам, но, несмотря на все его старания, больному Жорке, пришлось помучиться в пути не меньше часа. Все это время Дронов угрюмо шагал за телегой, пока они не въехали в почему-то распахнутые ворота поповского дворика. И Дронов стал свидетелем картины, от которой, если бы не мрачные обстоятельства их вторжения, неминуемо пришел бы в самое веселое настроение… Невзирая на пронизывающий холод, зело пьяный распатланный отец Дионисий в исподнем белье, то и дело промахиваясь, рубил на колоде дрова. Перед ним стояли двенадцать чурок, и, замахиваясь топором, крякая при каждом ударе и сопровождая свои действия отборным матом, он выкрикивал:

— Это тебе от меня, апостол Петр, это тебе, апостол Павел, а это тебе самому, боженька.

Не выразив никакого удивления, он отложил в сторону топор, откинул назад гриву седых волос и громогласно закричал:

— Ах, зятюшка, прибыли-c. Любимый зятюшка. И даже со всем своим семейством соизволили-с. Ну что ж, заходите в мою обитель. Гостями будете. Молитву читать не заставлю, а водочки… водочки поднесу, потому как и мне перепадет.

— А вы чего же не в церкви, Дионисий Григорьевич, — притворился ничего не знающим Дронов. — По всем статьям сейчас вечерняя служба идет, а вы, вместо того чтобы ею править, дрова рубите, да еще всех святых чуть ли не матерком погоняете. Осерчает ведь господь, ежели узнает.

Отец Дионисий рукавом утер проступивший на лице пот и басовито расхохотался:

— А нечего мне там делать теперь, зятек. Отлучили меня от храма божьего и в соответствии сана лишили. А знаете, за что? За то, что молебен за великого фюрера Гитлера читать отказался, вот и отлучение получил.

В белой холщовой неподпоясанной рубахе пьяный священник, с гривой распатланных волос казался страшным. В его горькой возбужденной веселости сквозило отчаяние:

— Я не то чтобы, зятюшка, против Христа пошел, я сердцем своим данного супостата Гитлера не приемлю. Это ты вот на железной дороге притулился и у немцев кормишься, а я так нет. Я даже в неволе несу тяжкий крест сына земли донской и целовать фашистов ниже спины не собираюсь.

— Мы все его несем, — сухо откликнулся на эту обличительную речь Дронов и подумал о том, что лишь два человека, сосед по квартире и тесть, отлученный от церкви, прокляли его лишь за то, что им померещилось, будто он прислуживает оккупантам. «Какие они оба хорошие», — усмехнувшись, вздохнул Иван Мартынович. И тесть, который часто казался ему чужаком, и разухабистый сосед по квартире. Значит, живет в них обоих истинно казачий дух.

Мысли Дронова были прерваны разгневанным голосом Липы, которая, сойдя с подводы с закутанным в одеяло Георгием на руках, шагнула к отцу Дионисию.

— Да как ты смеешь, отец, говорить так о Ване. Да если бы ты все знал!

— Липа, Липочка, что ты! — крикнул Дронов, опасаясь, что она, охваченная гневом, скажет что-нибудь лишнее.

И она это мгновенно оценила, остановилась.

— Хорошо, я не буду, — извиняющимся голосом пообещала она.

В теплых двух комнатах, где обитал священник и его супруга, почти тотчас же нашлось место для заболевшего внука и закипел самовар.

— Я сейчас ужин приготовлю, — сказала попадья, — а вы пока укладывайте мальчика. Для него даже немного меда найдется. Поднимем на ноги богатыря.

Оставив Жорку и Липу у тещи и тестя, Дронов возвратился домой незадолго до наступления комендантского часа, когда вся железнодорожная окраина была уже охвачена плотными сумерками рано подступившей осенней ночи. Озябшими руками он долго открывал навесной замок-гирьку. Никогда еще сырая квартира с подслеповатыми окнами не казалась ему такой безнадежно угрюмой. В растерянности Иван Мартынович провел рукой по шершавой, с утра не побритой щеке. За окном бесновался ветер, бил в стекла холодными каплями дождя. Дронов наколол тонких щепок, запалил железную печурку, от которой быстро стала согреваться комната. Не успели желтые языки пламени разбушеваться за тонкой заслонкой, в дверь постучали. Вошел «гром победы раздавайся», хмуро моргая опухшими глазами, проговорил:

— Так вот что, сосед, произошло. Тут какой-то тип к тебе приходил, интересовался, когда ты появишься. Сам из себя плотный такой, лет под пятьдесят. Просил передать, что возвернется утром и чтобы ты его дождался, стало быть.

— Спасибо, — снова присаживаясь у печки на корточки, буркнул Дронов, не поднимая головы, и по насупленному его виду сосед понял, что тот на него обиделся. Потоптавшись, пробормотал:

— Ты того-энтого, Ванюша. Словом, не гневайся. Все мы теперь как в потемках живем… Вот и я тебе давеча ерунду какую-то спорол. А может, вовсе и не я, а водка, во мне сидящая.

— А я и не обижаюсь, — равнодушно отозвался Дронов, сапожным ножом раскалывая очередную щепку.

Сосед потоптался у двери и, вздохнув, спросил:

— Ну, а с ребетенком-то твоим как?

— Кажется, все в порядке, вовремя за его хворь спохватились, — потеплевшим голосом откликнулся Дронов. — Да вы садитесь, в ногах правды нет.

— А где она в наше время есть? Спасибо за приглашение, — откликнулся сосед, — но я к тебе, Иван Мартынович, по обстоятельствам и только на минуточку заскочил. Кроме первого еще и второй человек заходил.

Сапожный нож застыл в огромном кулаке Дронова. Из-под нависшей на лоб смолисто-черной пряди волос он удивленно посмотрел на соседа:

— Еще один человек? Что за человек?

— Не знаю, — пожал плечами сосед. — Неприметный такой. Супротив тебя хлипкий. С небольшими усиками, в ветхом плащишке.

— Странно, — задумался Дронов. — А ведь я не знаю ни одного человека с усиками.

— Да ты не напрягай память, Иван Мартынович. Он спросил, когда ты в смену уходишь, и пообещал собственной персоной еще раз в шесть утра объявиться.

— Спасибо, — поблагодарил Дронов и протянул озябшие руки к раскрытому поддувалу.

Замкнув дверь за соседом и обогревшись кипятком без заварки, Дронов забрался под стеганое одеяло и как убитый заснул.

Ранним утром, когда запоздалый рассвет еще нерешительно вползал в комнату, Дронов был разбужен отчаянным стуком в дверь. Нащупав тапочки и наспех накинув на себя осеннее пальто, в одном исподнем отворил он ее и удивленно попятился. На пороге стоял человек в неброском грубом брезентовом плаще с откинутым назад капюшоном, какие носят рыбаки и охотники, с крикливыми усиками над верхней губой. Иван Мартынович, никогда не жаловавшийся на плохую зрительную память, с трудом опознал его.

— Сергей Тимофеевич, да вы ли это? — воскликнул опешивший Дронов.

— А что, не узнали? — потирая над печкой озябшие руки, улыбнулся Волохов.

— Узнать-то узнал, да только не сразу, — спокойно подтвердил Дронов.

— Вот видите, — усмехнулся гость, — а я решил стариной тряхнуть. Знаете, как мало надо для того, чтобы перестать быть похожим на самого себя? Для этого совсем необязательно надевать маску с волчьей пастью или лик Мефистофеля. Достаточно изменить во внешнем облике две-три детали, овладеть тремя-четырьмя незнакомыми для тех, кто вас знает, жестами, и цель будет достигнута. Вы перестаете быть похожим на самого себя. Это, как говорится, из личного опыта, но учтите, может и вам когда-нибудь пригодиться.

Он обвел недоуменными глазами неуютные стены дроновской квартиры и не сразу спросил, стараясь скрыть свое удивление:

— А что это я не вижу вашей милой Олимпиады и не слышу бодрого голоса Георгия Победоносца? Где они?

— Победоносца победила простуда, — хмуро пояснил Дронов, — а Липушка осталась у родителей, потому что в жару он мечется.

— Это, значит, у отца Дионисия? А лечит мальчика кто?

— Доктор Водорезов.

— Тогда вам решительно повезло. Водорезов истинно русский человек, а тестя своего, бывшего отца Дионисия, вы преступно недооцениваете. Ведь это же новочеркасский Иван Сусанин. Шутка ли сказать, русский священник перед лицом комендатуры, гестапо и городской управы отказывается читать во имя Гитлера молебен и жертвует саном. А! Разве это не проявление бунтарского казачьего духа? Я бы обнял вашего тестя, если бы обстоятельства позволяли.

— Откуда вы знаете об этом? — оживился Дронов.

Волохов присел на корточки рядом с печкой, озябшими ладонями прикоснулся к ее остывающим бокам.

— Я все должен знать о людях, которых рано или поздно посылаю на задания, — ответил он и, не желая, по-видимому, продолжать разговор, перескочил на другую тему. — Это очень хорошо, что ваша Олимпиада Дионисиевна останется на несколько дней у своих родных, — проговорил Сергей Тимофеевич, о чем-то упорно размышляя.

— Чего же тут хорошего? — пожал плечами Дронов. — Без них в этой дыре погибнешь.

— Нет. Хорошо, — упрямо повторил гость. — Хорошо потому, что они в самые трудные дни будут вдали от вас. Так меньше волноваться им придется.

Дронов порывисто поднял голову и встретился с непроницаемыми глазами Волохова. С минуту они молча смотрели друг на друга, пока разведчик не сказал коротко и тихо, словно отрезал:

— Так надо, Ваня. Так будет лучше им и вам.

— Значит, задание?

— Да, Ваня. Я не торопил события, но наступило время действовать, и теперь я разговариваю с вами от имени партизанского штаба фронта. Только вы можете это сделать. Только вам это будет по плечу. Так считают там, так считаю и я. — Он умолк на несколько секунд, и в комнате воцарилась тишина.

— Что я должен сделать? — глухо спросил Дронов.

Волохов провел ребром указательного пальца по своим фальшивым усам с таким видом, будто от этого они должны были непременно отпасть.

— Я уже говорил, что погиб наш лучший минер Митя Лыков. Отходил от взорванного склада с оружием и попал под огонь полицаев. Шесть пуль в грудную клетку. Вы ведь его знали?

— Еще бы, Сергей Тимофеевич, — опечалился Дронов. — Кто же его после первой диверсии в Балабановской роще на своей «кукушке» на Большой Мишкин отвозил? Он еще туточки, где сейчас вы лучину колете, за нашим маленьким столиком сидел, и мы втроем — Липа, я и он — чаи гоняли.

— А где же тот столик сейчас? — оглядывая комнату, спросил Волохов.

— На дровишки недавно порубил, — вздохнул Дронов. — Говорят, голод не тетка, а холод не тесть. Чаек мы тогда попили, а утром его вместе с моим помощником Костей Веревкиным чин по чину на бывшее местожительство Матвея Ивановича Платова доставили.

Сергей Тимофеевич грустно покачал головой:

— Лыков был отличным бойцом подпольного фронта. Вот увидишь, его после войны посмертно орденом наградят.

Дронов, не поднимая головы, усмехнулся:

— Ему жизнь была нужна, товарищ Волохов, которой он так умел радоваться. Жизнь, а не орден посмертно.

— На войне как на войне, — вздохнул гость. — Вы ведь тоже в тот день боевое крещение получили.

— Это в точности, — согласился Иван Мартынович. — Увозил я его с большим риском. В тот день впервые за всю войну нервишки свои испытал. Ведь когда мы на своей «кукушке» за южную стрелку вымахали, по Крещенскому спуску к вокзалу фрицы с автоматами уже бежали, чтобы все пути движения перекрыть, а у моего пассажира Лыкова, да и у кочегара Кости Веревкина, хотя бы один мускул на лице дрогнул. Теперь мой кочегар Костя Веревкин так фрицев поносит, что то и дело одергивать приходится.

— А он не подыгрывает?

— Нет, — замотал головой Дронов. — Если бы притворялся и был предателем, я бы с вами сейчас не разговаривал. За то, что геройского пария Лыкова тогда спас, немцы меня бы не помиловали.

— Это верно, — задумчиво подтвердил Волохов и сцедил в свой стакан из чайника оставшийся кипяток. — Извините, промерз я.

С улицы сквозь усилившийся ветер доносились голоса спешивших на станцию железнодорожников. Тусклый рассвет неохотно высвечивал склон крутого бугра, по которому спускались люди. Волохов беспокойно посмотрел на часы. Искоса Иван Мартынович тоже скользнул по циферблату.

— Старенькие… Павел Буре или Омега?

— Буре, — неодобрительно отозвался гость. — Ни к черту не годятся. Подводят на каждом шагу.

— Ничего, — оживился внезапно хозяин, и лицо его как-то по-доброму засветилось. — После войны мы свою мировую марку выпустим, такую, чтобы она на весь земной шар прогремела. И, знаете, как назовем? «Буря», «Звезда»… Нет, «Победа»…

— Вот вы какой, Ваня, — тихонько засмеялся Волохов. — Значит, верите в нее безоговорочно?

— Еще бы. Если не верить, тогда нечего и жить.

Гость покивал головой и вдруг коротко, уже другим, резким и повелительным, голосом спросил:

— Вот что мне скажите, Иван Мартынович. Своего помощника, кочегара, вы бы смогли привлечь к выполнению очень опасного задания, которое скоро получите?

— Константина? Да к любому! — пылко воскликнул Дронов. — Я в него теперь, как в себя, верю.

Сергей Тимофеевич о сдвинул брови, притронулся рукой к его коленке:

— Так вот послушайте, мой дорогой. Внимательно послушайте. Положение на Сталинградском фронте скоро решительно изменится в нашу пользу. Мы этого ждем, но и враг об этом также догадывается, потому что есть у него и шпионы и такое богопротивное дело, как аэрофотосъемка. Вероятно, вы заметили, что эшелонов через Новочеркасск на север идет теперь значительно больше, чем раньше. Подождите, я сейчас буду говорить более предметно. — Волохов достал из-за голенища забрызганного хлябкой грязью сапога полевую карту и развернул ее на сгибе. — Смотрите сюда, Дронов. Вот наш Новочеркасск. Совсем недавно железнодорожный путь в северном направлении обрывался вот здесь. — Острый ноготь его указательного пальца остановился под кружочком, над которым было написано название железнодорожной станции: «Шахтная». — А теперь движение они восстановили до Зверево и туда идут грузы, адресованные их фронту, стоящему под Сталинградом. Очевидно, вы и без карты все это знаете, Иван Мартынович?

— Еще бы! — подтвердил Дронов. — Тут и невооруженным глазом, что называется, все как есть видно. Безо всякого инженерного образования уяснить можно.

— Вот и хочу я сказать, дорогой Ваня, — с неожиданной мягкостью в голосе проговорил Волохов. — Вам и вашему помощнику Косте Веревкину надо постоянно следить за напряжением перевозок, подсчитывать, куда и в каком количестве идут эшелоны, с какими интервалами, с какими грузами, а я уж буду отстукивать по морзянке в штаб партизанского движения.

Сергей Тимофеевич жадно вздохнул, будто ему не хватало воздуха.

— А дальше что? — прервал паузу Дронов. Гость поднял руки и с шумом выдохнул:

— Это у меня иногда бывает после ранения в легкое, — промолвил он, словно извиняясь. — А дальше… Если когда-нибудь из-за большого напряжения в движении воинских эшелонов возникнет пробка и на путях нашей новочеркасской станции скопится несколько товарных составов с боеприпасами, их надо будет взорвать, Иван Мартынович. Да, да, взорвать, — закончил он резко, и длительное молчание наступило в комнате с низкими сыроватыми сводами и еле возвышающимися над столом оконцами, сквозь которые уже сочился сырой рассвет.

— Так вот оно что за задание, — задумчиво промолвил Дронов, и в голосе его ничего не расслышал Волохов, кроме усталости и напряжения. И он строговато спросил:

— А вы что же, не готовы для выполнения такого задания?

— Да нет, отчего же, — обиженно поджал губы Иван Мартынович. — Когда я давал согласие идти в диверсионную группу, был готов на все. Ведь сейчас на фронте жизни многие кладут за то, чтобы быстрее пришла победа…

— Ну, ладно, ладно, вот уже и насупился, — примирительно улыбнулся Волохов. — Голову выше, победа ближе.

— Эка, вы в рифму глаголите, — миролюбиво проговорил хозяин. — Словно в литературном кружке каком. Так говорите, как мне в ближайшее время быть? Сначала привлечь к делу своего помощника Костю Веревкина — раз. Давать постоянно информацию о движении фашистских эшелонов — два. Ну, а три?

— А три — это взрыв, — мягко заключил Сергей Тимофеевич, лицо которого стало грустным и строгим. — И доверить его никому другому, кроме вас, я не могу.

Подходя к своему К-13, Дронов услыхал за спиной шум скатывающейся под откос щебенки, которой щедро были обсыпаны железнодорожные шпалы. Не оборачиваясь, угадал человека, шаги которого породили этот шум.

— Опаздываешь, Константин, — укоризненно заметил он. — Нам же через четверть часа дадут зеленый, а маршрут до самой Кизитеринки.

— Прежде надо ответить на приветствие подчиненного, командир, а уж потом стружку снимать, — безоблачно улыбаясь, ответил Костя, который стал называть его командиром, подчеркивая тем самым свое уважение к нему и право на фамильярность в обращении.

Дронов обернулся к помощнику, всей своей плечистой фигурой, налитой силой и добротой. Веревкин не сразу прочел на его широком обветренном лице озабоченность.

— Ну, здравствуй, Веревкин, — пробасил Дронов, и узкая рука помощника потонула в его широкой лапище.

— Командир, — поморщился Веревкин, — сколько раз просил вас, не жмите так сильно руку, иначе на рентген бежать придется в нашу железнодорожную больницу, а немцы, ходят слухи, русских туда теперь не пускают.

— Не к кому туда бежать, — мрачно заметил машинист, — там давно уже всех пересажали.

— Те самые немцы, которые имеют обыкновение столь высоко отзываться о вашем добропорядочном отношении к делу? — съязвил Костя.

— Веревкин! — рявкнул Дронов. — Не выводи из терпения. Давно знаешь, что я подобных шуточек не люблю.

— Вы напугали меня, командир, — вновь осклабился Костя. — Так легко и заикой человека сделать.

— Ты у меня еще не человек, а полчеловека, — похлопал его по плечу Иван Мартынович. — Целого человека из тебя еще делать надо, потому как папа и мама не довели в свое время работу до конца. Маршрутный лист подписал?

— Так точно, командир.

— Значит, не будем задерживаться.

Костя поплевал на ладони, прежде чем ухватиться за поручни.

— Поехали, сказал попугай, когда кошка потащила его под кровать.

— Бывает и наоборот, что попугай тащит кошку под кровать, — ухмыльнулся Дронов, которому почему-то страшно хотелось шутить.

— Бывает, что и медведь летает, — не остался в долгу Веревкин и, пока еще не наполнилась шумом и грохотом паровозная будка, все тем же беззаботно-веселым голосом спросил: — Командир, а за каким это чертом мы в эту самую Кизитеринку с утра сегодня понесемся?

— Не знаю, — пожал плечами Дронов, — приказано какие-то десять вагонов на обратном пути прицепить.

— Ну десять так десять, — безразлично отозвался Веревкин. — Другой бы спорил, а я так нет.

Несколько минут спустя, простучав на выходных стрелках, К-13, набирая скорость, помчался на юг. Веревкин, уже успевший вымазать лицо угольной пылью, обнажил в улыбке ослепительно белые крепкие, один к одному, зубы.

— Командир! — задиристо выкрикнул он, перекрывая своим голосом грохот колес. — А помните, как фрицы по Крещенскому спуску бежали, когда мы на Большой Мишкин парня этого… отвозили? Ну и натянули мы им в тот раз нос. Как его фамилия, Лыков, что ли? Где он, интересно, теперь? Нашел своих родичей на Большом Мишкине или нет?

Дронов, глядевший в боковое окошко, поманил своего помощника пальцем и в самое ухо ему прокричал:

— Лыков погиб в перестрелке с полицаями.

— Я тогда так и подумал, что настоящего парня везу.

Дронов ничего не ответил, сделав вид, что неотрывно всматривается вперед в набегающую колею. Да это и на самом деле было так. Всякий раз, когда проносилась «кукушка» мимо его прежнего жилья, он всегда давал короткий гудок, будто салютуя своему невозвратимому прошлому. Мешаниной розовых воспоминаний вставали в памяти страницы былого. И то, как он со своими дружками громил шайку терроризировавшего всю окраину Жорки Хохлова, и то, как в каменном доме с окнами на Аксай носил на руках свою красавицу Липу, подарившую сына-первенца, и то, как с тетрадкой в кармане бегал решать такие неподдающиеся его разуму алгебраические задачи к Александру Сергеевичу Якушеву. Проносясь мимо этих памятных мест, «кукушка» всегда салютовала им длинным сиплым гудком. А потом опять неслись навстречу шпалы, а вместе с ними и версты.

В Кизитеринке их сразу перевели на запасной путь, где стояли белые пульмановские вагоны и начались обычные маневровые пируэты. В промозглом осеннем воздухе тонко и протяжно пели рожки, вагоны стукались буферами, отзываясь на сложные железнодорожные перестроения.

— Командир, — заговорил Костя, — можно я сойду и посмотрю, что это за десять вагонов, о которых так трогательно заботится фашистская администрация?

— Валяй, Костя, — добродушно согласился Иван Мартынович. — Только поосторожнее.

Возвратился он быстро, гневный, растерянный и бледный.

— Ты чего такой всклокоченный? — удивился машинист.

— Всклокоченный! — выкрикнул Костя. — Если бы только всклокоченный! Я сейчас похож на того самого гражданина, про которого было сказано: «С Иваном Ивановичем Ивановым случился сердечный припадок. Доктора лечили его правильно, больной вскоре скончался».

Вытирая ветошью руки, Дронов усмехнулся:

— Однако, как мне кажется, ты не собираешься разделять судьбу этого Ивана Ивановича.

— Еще чего не хватало, — обиженно пробурчал Веревкин.

— Тогда по какому же поводу ваш гнев, маэстро? — насмешливо сощурился Дронов.

— Так ведь, командир! — почти задыхаясь, прокричал Веревкин. — Я же все десять пульманов осмотрел. На каждой двери пломбочка, а под ней нарисована черная бомбочка. Это что ж означает? Что все эти десять пульманов бомбами авиационными в кассетах забиты и мы своими руками отправим их на Сталинградский фронт, чтобы фашистские пилоты с воздуха города и села наши бомбили, деревни сжигали в пепел, братьев наших в окопах убивали. Кто же тогда мы такие, командир? Подлецы наипервейшей марки. Гитлеровские подпевалы. А? — Он на мгновение смолк, облизал сухие, местами потрескавшиеся губы и яростно закончил: — Да за подобное нам первым же трибунал, как врагам отечества, надобен. — Костя на мгновение смолк и, повысив голос, яростно договорил: — Вот бы взять да и врезаться во что-нибудь с этими десятью вагонами на полном ходу, чтобы все в дым, в огонь, в пепел!

Дронов, ощущая прилив волнения, смотрел на своего помощника и, не выдержав, прижал его худое жилистое тело к груди, сграбастал в объятия своими лапищами. В этом парне он больше не мог сомневаться.

— Командир, — сбивчиво проговорил Веревкин, осененный смутной догадкой. — Так вы… вы подпольщик?

— Да ты что, откуда ты это взял? — нахмурился Иван Мартынович. — Трепись поменьше. Не ровен час кто подслушает, добром тогда дело не кончится. Сам знаешь, какие они легкие на расправу.

Дронов очнулся утром, когда робкий осенний рассвет забрезжил за окном. Проснулся оттого, что две жаркие руки обхватили его за крепкую шею, и тотчас же вспомнил, что он в своем доме и что обнимает его Липа, которая пришла вчера очень поздно, но успела и ужин скудный приготовить и печку так истопить, что до сих пор из комнаты не улетучилось тепло.

— Боже мой, как хорошо, что ты рядом! — воскликнул он радостно и потянулся к жене, но она отодвинулась.

— Ваня, послушай, — встревоженно обратилась она, — а зачем к тебе приходил Сергей Тимофеевич в мое отсутствие?

— Сергей Тимофеевич? — встрепенулся Дронов. — А откуда тебе об этом известно?

— Эх ты, конспиратор, — невесело улыбнулась Липа. — Он же записку за мешочком с иголками оставил.

Дронов перенес взгляд на небольшую пухлую подушечку из красного сукна, утыканную длинными и тонкими иголками, из-под которой торчал белый листок бумаги. Он потянул этот листок за краешек и приблизил к глазам. На одной его стороне твердым каллиграфическим почерком было обозначено: «Только одной Олимпиаде Дионисиевне». Иван Мартынович вопросительно посмотрел на супругу.

— Читай, читай, — неулыбчиво промолвила она.

Зажимая крупными пальцами листок, Дронов прочел вслух: — «Дорогая Липа! Любите своего мужа. Помните, как много в судьбе каждого из нас зависит от такой любви. Только она может нас постоянно хранить и делать мужественными во имя Отчизны?» — Дронов поднял голову и столкнулся с устремленными на него в упор синими, бесконечно преданными глазами.

— Ты получил задание, Ваня! — проговорила Липа и горько заплакала.

В середине октября задули над Новочеркасском и займищем осенние ветры. Слишком рано в эту лихую годину подступили к городу холода, напоминая о близости надвигающейся зимы. Со стороны станицы Кривянской поползли на город кудлатые облака. Словно обстрелянная пехота, шли они на высокий холм, увенчанный семиглавым собором, когда-то именовавшийся Бирючьим Кутом, смыкаясь в непроницаемо серые тучи. В жизни обитателей железнодорожной окраины не наступило никаких просветов. Так же угрюмо, как и раньше, уходили в утреннюю смену железнодорожники. Встречая друг друга, угрюмо кивали головами, прикрытыми промасленными кепками, тихо обменивались немногословными приветствиями, состоявшими из безрадостных слов.

Иван Мартынович Дронов, возликовавший по случаю выздоровления сына, сначала как-то посвежел и помолодел даже, по вскоре, как был израсходован скудный запас продовольствия, полученного по карточкам, вновь впал в беспокойно-мрачное состояние. Заглядывая в ближайшее будущее, он вздыхал при мысли о надвигающейся зиме и оттого, что не мог рассчитывать ни на какие улучшения. Очень часто он ловил на себе тревожные, грустные взгляды Липы и понимал, что переполнена она горем и не ожидает никаких просветов в их полуголодной беспокойной жизни. Жалея жену, Дронов часто гладил ее утешительно по голове и, отводя в сторону глаза, вполголоса говорил:

— Ты не горюй, моя ласточка. Тучи не век будут над нашими головами стоять, блеснет и промеж ними солнце и даже в подвал наш заглянет оком своим ободряющим.

И Липа грустно вздыхала, кивая головой.

— Будем ждать, — отвечала она сдержанно и пыталась улыбнуться, кладя голову на его плечо. — Я все снесу, лишь бы ты, любимый, был рядом.

В иные ночи они просыпались от давно утраченного памятью гула авиационных моторов и, с опозданием установив, что это летят новые советские бомбардировщики «Петляковы-2», с затаенным дыханием прислушивались к тому, как вплетается в этот гул свист фугасок, сбрасываемых на фашистские склады и казармы, и каким облегченным он становится, после того как самолеты уходят от пораженных целей, оставляя на земле черные клубы дыма и красные языки огня. Тяжелая рука Дронова нежно гладила разметавшиеся на подушке волосы жены, и хрипловатым шепотом он спрашивал:

— Ты боишься?

— Нет, — таким же шепотом отвечала Липа, — с тобой я ничего не боюсь. Тем более это не «юнкерсы», а наши. А свист наших бомб для меня, как песня.

— Кому песня, а кому и похоронный марш, — усмехнулся Дронов, пристально глядя на жену.

Сколько уже времени прошло после их свадьбы. Вот и Жорка как будто бы вчера лежал в колыбели, а теперь гоняет футбольный мяч и, если бы не война, пошел бы уже в первый класс. Прожитые годы уже успели оставить на челе у самого Ивана Мартыновича морщины, а он, этот богатырь с грубоватыми чертами лица и огромными кулаками бывшего молотобойца, до сих пор ощущает робкую влюбленность, оставаясь с Липой вдвоем. До сих пор для нее он самый дорогой человек.

Как ей было приятно испытывать его сильные сокрушающие объятия, любоваться огромными мускулами на руках, видеть могучую загорелую грудь в золотистых волосках, подсиненную нелепой, еще в детстве сделанной татуировкой, изображающей распатланную русалку!

— Мой? — обессиленно спрашивала она, прижимая его голову к груди.

— А то чей же? — зажмуривая глаза, шептал Иван Мартынович. — Бабки ежки, что ли.

Это присловие «бабка ежка» постоянно употреблял маленький Жорка, и они оба нет-нет да и прибегали к лексикону сына, когда появлялась необходимость шутить.

Какой она была счастливой, даже при скудном пропитании, эта их жизнь в низах окраинного домика, над крышей которого ежедневно угрюмо выли моторы «юнкерсов» и «хейнкелей», взлетавших с аэродрома Хотунок, а иногда и наших «илов» и «петляковых», этот аэродром бомбивших.

По совету Волохова Липа и Жорка временно проживали под крышей дома ее родителей. Лишь поздно вечером Липа приходила к Ивану Мартыновичу и оставалась у него до утра. Наперекор всем законам традиционных отношений зятя и тещи, после того как отца Дионисия навсегда отлучили от церкви, попадья стала с трогательной заботливостью относиться к Дронову, даже пирожок или блин присылала с Липой, сопровождая этот подарок сахарными словами: «Ты его обязательно подкорми и не позабудь напомнить, что от меня это. Он же машинист все-таки. А то растеряет силу и даже в будку своего паровоза не сможет забраться. Да и для тебя, такой красавицы, силушка ему какая надобна», — шутила она, вгоняя дочь в краску.

Липа, почти ежедневно приходившая домой ночевать и не покидавшая Дронова до утра, однажды задумчиво сказала:

— Какое у нас с тобою счастье, Ванечка! Только много ли его осталось. Ты думаешь, Волохов случайно посоветовал, чтобы мы с Жориком у родителей моих временно проживать остались. Это тебя к заданию какому-то готовят.

— Да ну что ты, — сбивчиво пробормотал Дронов, но Липа отвернулась, и на том их разговор оборвался.

…Оккупированный Новочеркасск давила угрюмая подневольная жизнь. Афишные тумбы и заборы по-прежнему пестрели приказами немецкого военного коменданта, в которых почти каждый параграф заканчивался угрюмым словом «расстрел». В ночную пору часто раздавались выстрелы, а наутро по всему городу прокатывались жуткие слухи.

— А ты знаешь? — спрашивал пожилой обыватель в дырявом, изношенном плаще повстречавшегося знакомого. — Врачи и медсестры из железнодорожной больницы, те самые, что раненых красноармейцев укрывали при отступлении, все как один фашистами постреляны.

А повстречавшийся в скорбном молчании снимал фуражку.

— Горе, горе, — шептал он побелевшими губами и тотчас же, качая поседевшей головой, прибавлял: — А в детдоме один мальчик Красное знамя под матрасом прятал. Так его солдаты за волосы вытащили во двор и тут же расстреляли. В немецкой больнице детские косточки и черепа отыскались. Это фашистские врачи опыты над живыми ребятишками проделывали, вакцину смертельную им впрыскивали, а потом, чтобы следы замазать, пожар устроили. Господи, и когда это только кончится!

— Ничего, кум, — отвечал собеседник. — Кончится. Еще так наши ударят, что пятки у супостатов засверкают.

— Жалко, мы ничем не поможем, — вздыхал другой. — Старые стали.

И они кряхтя расходились после этой коротенькой встречи. Город обрастал разными слухами, и один был кошмарнее другого. Говорили, будто бы свирепствовала в те дни в Новочеркасске группа зловещего фашистского доктора Фабера, усвоившего правило, когда-то сформулированное одним из главарей третьего рейха Борманом, сказавшим, что «славяне должны на нас работать. Если они нам более не нужны, они могут умереть». И врачи, когда-то дававшие клятву Гиппократа, старались во имя фюрера как только могли. Они кололи фенолом военнопленных в область сердца, после чего следовала кремация. В своем порыве воспитать рабское приятие жизни, предписывали прерывать у женщин беременность, чтобы их трудоспособность не снижалась, и с помощью рентгена добивались, чтобы они лишались возможности рожать. Фашистские медики определяли, годен ли человек быть рабом гитлеровской Германии или нет. Если нет — смерть. Каких только тогда горьких событий не совершалось в Новочеркасске, сколько крови было пролито!

Как может иной раз ошибиться в своих предположениях самый талантливый и проницательный человек! Когда-то Александр Серафимович назвал Новочеркасск городом мертвых. Нет, не оправдало эти его слова время. Новочеркасск всегда был городом живых, и даже в тяжкое время фашистского нашествия, когда хлопали по ночам партизанские выстрелы и оглушали оккупантов взрывы, сработанные руками подпольщиков, от которых переставали кричать «Хайль Гитлер» даже самые остервенелые его обожатели.

Но оставим полемику с выдающимся русским писателем, нашим земляком, который, кстати сказать, прежде всего имел в виду старый, чиновничий, царского покроя Новочеркасск, и возвратимся к своим героям.

Когда не было рядом Липы, Дронов часто думал о надвигающемся на него ближайшем будущем, и оно уже не казалось ему таким безмятежно романтическим, как в те дни, когда он давал согласие стать подпольщиком. Нет, страх им не овладевал, и это будущее не рисовалось пугающим и беспросветным. Просто Иван Мартынович, будучи от роду реалистом, прекрасно понимал, что розового конца в его судьбе не будет. «Ну так и что же, — говорил он иногда другому, сомневающемуся и наделенному робостью Дронову. — А вот если бы ты был на фронте и по приказу командира бросился в атаку на немецкие траншеи, в самую рядовую обыденную атаку, каких десятки, может быть, в день иной раз бывают на фронте, протянувшемся от Балтики до Черного моря, разве тогда кто-нибудь выдавал бы тебе паспорт на безопасность? Кто-нибудь застраховывал от снайперских пуль, артиллерийских и минометных осколков? Так зачем же колебаться теперь, получив опасное задание».

Дронов переводил глаза на большой фотоснимок, пришпиленный кнопками к стене. С картонного прямоугольника застенчиво улыбалась ему полными спелыми губами Липа, будто спрашивала: «Так что? Не убоишься?» И тогда, прикусив усмешку на полных добродушных губах, покачав головой, одними глазами отвечал Дронов: «Нет, не убоюсь, Липонька!» Сомнения отступали, и лишь одно оставалось: а если не взорву?

Он всегда вспоминал в такие минуты веселое наигранно-беспечное лицо своего помощника кочегара Кости Веревкина, и как-то сразу теплело на душе. «С таким-то подручным и не взорвать, — отрекая все сомнения, думал Иван Мартынович. — Да, ведь быть такого не может».

Но потом появлялось словно из тумана печальное лицо Липы, скованное ожиданием горя, и снова возвращалась тревога.

Иван Мартынович был сильным, добрым человеком, всегда старавшимся отделять правду от неправды, человеческое зло от добра, справедливость от несправедливости. Однако он никогда не был психологом и даже побудительные причины своих собственных поступков не всегда умел определять верно.

Ночью, привлекая к себе теплое податливое тело Липы, он иной раз сбивчиво шептал:

— Вот ты можешь себе представить, до сих нор понять не могу, за что ты меня любишь?

— Глупый, — захлебываясь смешком, отзывалась Жена. — Да за то, что ты хороший.

— Я? — беспокойно переспрашивал Дронов. — Да что во мне такого уж хорошего? Ты, красавица, на которую все оборачиваются, могла бы успешно выйти замуж за какого-нибудь начальника с машиной и секретарем, за военного с адъютантом и персональной эмкой, а то и с ромбом в петлицах, ну за известного актера, наконец. Вон у нас в городском театре трагик Корольков красавец писаный какой. Того и гляди, заслуженным артистом вот-вот станет. А ты меня предпочла. Не понимаю.

— Глупый, — запрокидывая голову, хохотала Липа. — Ничего не поделаешь, любовь зла, полюбишь и козла. А ты не козел даже, а медведь средней величины. Только не полагай, что меня ни разу не сватали. Однажды и просватать батюшка родной пытался.

— И за кого же? За начальника какого-нибудь?

— О нет, — окончательно развеселилась Липа. — За семинариста, ожидавшего в нашем соборе тепленькое местечко.

— И что же помешало?

Липа заливисто засмеялась:

— Батюшка в гости к нам позвать его соизволил. Пришел этот самый семинарист, водочки с пирогами и рыбкой накушался как следует, так что, когда настала пора покидать ему наш дом, батюшка мой сказал: «Проводи-ка, Липонька, будущего отца Мефодия до автобусной остановки, иначе он осклизнется и упадет».

— И ты? — сердито перебил Дронов.

— Пошла, — безмятежно улыбнулась Липа. — Не могла же я батюшкин гнев возбуждать. И семинарист был хорош сам собой. Красавчик, с волнистой гривой волос по плечи. Будто с картинки какой сошел.

— Так в чем же дело, за что отвергла его?

— Может быть, и не отвергла бы, — поддразнивающе сказала Липа, — да только, пока мы к автобусу шли, он два раза порывался за кофточку ко мне залезть.

— И ты?

— Сначала строго предупредила, а во второй раз по физиономии съездила и домой умчалась. Вот и не состоялось сватовство. А потом ты появился, и сам знаешь, что произошло. Глупый, как я благодарна судьбе, что тебя мне на жизненной тропке подставила. Никого мне больше не надо было, да и сейчас не надо, тем более…

Так они и жили. И такой счастливой казалась эта жизнь даже в мрачное время немецко-фашистского засилья, что иной раз забывались и холод и голод, ибо ничто не могло устоять перед силой этой любви. И только при мысли о том, что бродит, возможно, где-то рядом его собственная гибель, на душе у Дронова становилось зябко от мрачного ожидания.

Прохаживаясь изредка по оккупированному городу, Иван Мартынович с интересом наблюдал его будничную суету, узнавал и не узнавал Новочеркасск. На Московской и Платовской улицах не было той ежедневной суеты и разноголосицы, которые здесь царили обычно до фашистского нашествия. Цвет значительно поредевшего потока людей преобладал серый. Люди несли свою бедность и хмурость навстречу неизвестности. Утром и днем взгляд любого наблюдающего за улицей человека прежде всего фиксировал мышино-серые шинели, плащи и кители немецких солдат и офицеров. По-разному фланировали гитлеровцы. Утром и днем походка их была торопливой и деловитой. Вечером те же самые оккупанты проходили развинченным медлительным шагом, вяло отдавая честь повстречавшимся старшим по званию лицам. К полуночи из ресторанов, кабаков и забегаловок они вываливались уже вполпьяна, а некоторые, невзирая на предписания коменданта, гласящие, что в казачьем городе офицеры третьего рейха должны являть собой образец достоинства и корректности, горланя песни, шествовали целыми компаниями, оглашая улицу звуками губных гармошек и отборным русским матом, которому столь быстро выучились.

Румыны, издали завидев своих строгих союзников, торопливо сворачивали на мостовую, потому что те с ними никогда не церемонились и по любому поводу награждали руганью, пинками и подзатыльниками, причем румын обязан был стоять навытяжку даже в ту минуту, когда немецкий офицер хлестал его по щекам. Определив по высоким, сужающимся кверху шапкам, что это идут именно они, немцы начинали гоготать, останавливали солдат, а то и офицеров за плохое отдание чести либо просто без всякого повода норовили дать союзнику по шапке, и летела она прямо на мостовую.

Подобные сцены Дронову приходилось наблюдать не однажды, и от этого становилось горько и гадливо на душе: «Нечего сказать, союзнички. Какая дрянь! — А потом думалось горько: Дрянь-то дрянь, а нас пока бьют. Ну почему мы не можем их одолеть? Ведь есть у нас и самолеты, и танки, и генералы с седеющими висками, и маршалы. Есть ведь, а победить фашистов не можем. Под каждым их натиском отступаем. Значит, не хватает нам чего-то. Ведь до Сталинграда те уже дошли, чего доброго, возьмут и эту твердыню».

Он вдруг вспомнил, как высказал однажды Сергею Тимофеевичу эти свои мысли и как тот, всегда сдержанный и несколько чопорный, вдруг потерял свое каменное самообладание и, словно сорвавшись с цепи, закричал на него не своим голосом: «Паникер! Мальчишка безусый. Вот из-за таких, как вы, и терпим мы неудачи на фронте. Вы… вы типичный пораженец. А еще хотите поскорее боевое задание получить. Да такого, как вы, нельзя и близко к подпольной диверсионной работе подпускать!» Но, выпалив все это в одно дыхание, вдруг замолчал, и лицо его, как и всегда, стало холодным и непроницаемым.

— Вы извините меня, Ваня, — сказал он после долгой паузы. — Извините, потому что сам я мучаюсь, когда вопросы эти самые себе задаю. Чем они лучше нас, эти арийцы. Только называют себя сверхчеловеками. А вот поди ж ты, побеждают. Но про Сталинград вы зря. Не видать его им, как своих ушей. То же самое, что и с Москвой получится, вот увидите. Иначе… — Волохов понизил голос и договорил побелевшими губами: — Потому что иначе зачем же нам жить тогда, Ваня?

Дронов в ту минуту промолчал, и неожиданно для него Волохов произнес:

— Так что вы готовьтесь к заданию, Ваня. Ваше задание ой как поможет Сталинграду и войскам, что бьются за него.

Дронов рискнул и спросил, скажите более подробно о задании, но получил иронический ответ:

— Рано узнаешь, рано и состаришься. Не суйся поперед батьки в пекло.

С тех пор он стал понимать, для чего выбрал его и приблизил к себе Сергей Тимофеевич и почему именно эта диверсия могла облегчить прямым образом действия сталинградской группировки. Совсем недавно в конце октября немцы восстановили железнодорожное движение на север почти до станции Каменской, куда теперь и ходили поезда, маршруты которых раньше обрывались в Шахтной. Но и это мало чем им помогало. Грузы и боеприпасы поступали теперь в таком количестве, что ими были забиты многие станции. По тем данным, которыми его снабдил штаб партизанского фронта, Волохов знал, что в самое ближайшее время немцы, ликвидируя пробку на Ростовском железнодорожном узле, должны будут перебросить эшелоны с боеприпасами на новочеркасскую станцию. Вот когда понадобится Дронов, этот мужественный парень с пудовыми кулаками, железной грудной клеткой и предельным спокойствием.

Знал Волохов и другое: задание настолько опасное, что трудно уверовать в то, что тот, кто его выполнит, останется не обнаруженным фашистской полицией. Он всматривался в бесхитростное лицо Дронова, и этот человек, по его мнению, был крайне далек от мысли, как трудно будет ему сохранить свою жизнь.

Но не знал руководитель диверсионной группы Новочеркасского подполья одного, что и Дронов думает в эти минуты о том же, но полное, застывшее в предельном спокойствии лицо его не отражало никакого напряжения мысли. Размышлял Иван Мартынович спокойно, но совсем не так, как полагал его начальник. Ход его рассуждений был совершенно иным. Заранее оценивая свое недалекое будущее, он представлял, насколько трудно будет этот взрыв осуществить и уйти, скрыться, затерявшись среди других людей, совершенно к этому непричастных, не оставив даже самого ничтожного следа в содеянном.

Однажды, гуляя по городу, Иван Мартынович увидел идущую навстречу компанию фашистских офицеров, о чем-то оживленно споривших, и, чтобы разминуться с ними, свернул налево, медленно пошел по Горбатой улице в сторону городского рынка. «Черт бы их побрал, — озлобленно подумал он. — Кто же теперь в конце концов хозяин в моем городе Новочеркасске, я или эти худощавые, воспитанные на эрзац-колбасе и эрзац-кофе немцы?» В родном городе Ивану Мартыновичу был знаком и дорог каждый дом и каждый забор, и, когда он увидел на угловом здании гостиницы большой плакат с изображением Гитлера, он против своей воли остановился и горько вздохнул. «Дожили, — подумал он. — Дожили мы, казаки донские, до самых позорных дней своего существования, если позволяем выставлять на обозрение этого злобного урода с челочкой».

Гитлер нахально улыбался с портрета, будто сказать ему хотел доверительно: «Ну что, Иван Дронов, получил?» Иван Мартынович, охваченный негодованием, осмотрелся по сторонам, убедившись, что ни сзади, ни спереди нет в этот час прохожих, с былой хулиганской лихостью плюнул в него. «Сволочи, — огорченно подумал Дронов, — мало им русского, стали и украинский язык портить». Он наклонился с расчетом, что всякий прохожий мог принять его за обывателя, ревностно читающего подпись под ликом великого фюрера, да и на самом деле прочел ее, отчаянно выругавшись при этом. «Гитлер-вызволитель», — гласила эта подпись. «Палач, — неопределенно подумал Дронов. — От кого же он меня вызволяет или освобождает, если перевести с украинского на русский. Жил я жил свободной жизнью, при которой даже в холоде и голоде, если такие моменты бывали, помочь тебе могли, так, чтобы сам грудь расправить мог, и вот тебе на, вызволитель нашелся. От чего же он меня, темного, освобождает? От свободы, что ли? Ну, мы еще посмотрим».

Дронов еще раз прочел текст и яростно ругнулся, прочитав, что напечатан плакат этот тиражом в десять тысяч экземпляров. «Дожили, — подумал он горько. — Весь город рожей этого негодяя заляпан».

Оглянувшись по сторонам, с тем детским озорством, которое только на Аксайской улице было возможно, Дронов дернул за уголок афиши, и она поползла снизу наверх так, что половина физиономии великого вызволителя мгновенно перекосилась. «Вот теперь все правильно, — подбодрил самого себя Дронов. — Справедливость восстановлена». Он ухмыльнулся и уже иным шагом, размашистым и по-хозяйски твердым, направился домой. «Школа ненависти — это великая наука, — думал он по пути. — Без нее мы фрицев никогда не одолеем и я не вернусь с Липой и Жоркой на свою Аксайскую улицу, где бы с удовольствием хотел поселиться, не увижу бугра, на котором заседали мальчишки, не обниму Липу в большой комнате дома, окно откуда выходит на железнодорожное полотно, серебристый при ярком солнце Аксай и займище, одетое в ярко-зеленый весенний или в серо-коричневый осенний цвет, подворье, мимо которого теперь почти ежедневно проношусь на своей „кукушке“».

…Возвращаясь после прогулки по городу домой, Дронов, не ускоряя шага, медленно пересек широкую площадь перед собором, двери которого были распахнуты в этот час. Там шла служба, и через широко открытую главную дверь входили и выходили прихожане. На порожках храма, как и всегда, стояли и сидели в поношенном черном одеянии старики и старухи, только было богомольных гораздо меньше, чем в доброе мирное время. Даже эти приверженцы Христа в печальные дни оккупации отворотили лики свои от икон и с предельным равнодушием созерцали все, что делалось под куполом огромного желтого здания, семиглавой глыбой вознесшегося над старинным Новочеркасском. И Дронов подумал о том, что эти тихие люди тоже переполнены сейчас неистребимой ненавистью к фашистам.

Иван Мартынович попридержал шаг и с грустью посмотрел на убегающий вниз крутой Крещенский спуск. Был он раньше в это время всегда оживленным. Теперь же аллея, разделяющая его на две части, казалась почти пустынной. Лишь двух-трех прохожих увидел он вдали. Город хранил молчание, но это было молчание непокоренных. «Гордый наш Новочеркасск, — вздохнул Дронов. — Вроде и городишко на первый взгляд неказистый и по населению мал, а поди ж ты, в историю как вошел. Ничем его уже из нее не вышибешь. И Пушкин, и Лермонтов, и Дубовской, и Маяковский, и Греков тут побывали. Да разве всех людей великих перечислишь, кого судьба сюда заносила?

Нет, наш Новочеркасск вовсе не „мертвый“, а затаенный город. И недаром стоит как крепость на горе. Стоит словно перед взрывом. Да так и есть на самом деле».

Иван Мартынович вдруг вспомнил своего веселого, с дерзкими калмыцкими глазами помощника Костю Веревкина, часто любившего балагурить. «Эй, командир, — спрашивал он, бывало, — вы бы ответили мне хотя бы на такой вопрос. У нас староста балакает, что при новом порядке каждому донскому казаку по автомобилю будет дадено за поддержку фюрера. Так вы какой будете брать? „Опель-адмирал“ или „хорьх“? Все-таки, говорят, на последнем Гитлер и его помощник Геринг ездят».

«Верю я в Веревкина, до конца почему-то верю, что не может подвести этот парень, с нахальным разрезом глаз и крутым разлетом бровей над ними».

От этих разрозненных мыслей шаг Дронова становился тверже и город родной казался еще более значительным в своем угрюмом молчании непокорившегося.

В это же самое время Александр Сергеевич Якушев сидел за голым столом в нетопленом зале. Были времена, когда он широко раздвигался для приема гостей, но сейчас две его половинки висели, почти касаясь давно не мытого пола, как два крыла сникшей, пораненной охотником птицы. Из кухни доносились мерные удары. Это жена колола угольные брикеты, чтобы хоть немного протопить охладевшую за ночь печь.

— Наденька, пойди-ка, пожалуйста, сюда, — позвал он супругу, и, когда ее щупленькая ссутулившаяся фигурка в старенькой подлатанной телогрейке появилась в дверях, с тяжелыми щипцами в правой руке, которыми только что она колола уголь, старый Якушев отодвинул от себя раскрытую книгу и, подавляя подступающий кашель, хрипловатым голосом воскликнул: — Ты посмотри, Наденька, какая чудесная легенда. Когда же и от кого я ее впервые услыхал? — Большой его лоб покрылся складками, и Якушев хлопнул по нему ладонью.

— О чем это, Саша? — тихим голосом спросила жена.

— Подожди, подожди! — вскричал старик. — Это мы однажды вели беседу с покойным Павликом вот в этой комнате. Он в ту минуту в дверях стоял. Я тогда еще сказал, что любовь должна гореть, если она любовь, потому что мы о человеческой любви рассуждали.

— А Павлик? — грустно улыбнулась Надежда Яковлевна.

— Павлик вдруг ударил себя ладонью по лбу и оживленно воскликнул: «Вспомнил! Легенду одну вспомнил. Это когда я в камере сидел, мне подпольщик старик Власов рассказывал. Будто не то в Древнем Риме, не то в Древней Греции есть такая гора Олимп». Я брату тогда еще сказал: «В Греции, Паша, в Греции», а он, как малое дитя, обрадовался и подхватил: «Вот, вот — Олимп. Так ты меня выслушай, братик. — Павел шагнул ко мне с загоревшимися глазами и засветился широкой улыбкой, такой наивной и радостной, что сразу в юношу пылкого превратился. — Вот, вот, — обрадованно повторил он. — Так говорят, что в те далекие времена на горе этой, как у нас теперь на профсоюзном собрании, разные злободневные вопросы обсуждались. И будто бы однажды вышла на эту гору женщина при большом скоплении мужского народа. Статная, красивая женщина, глаз не отведешь. Вышла и сказала: „Воины! Вот я стою перед вами и предлагаю свою любовь самому достойному из вас“. И тогда отделился от толпы прославленный полководец, покоривший в походах своих сотни городов, и громко провозгласил: „Весь мир называет меня непобедимым, потому что знает мою отвагу, женщина! На мне ордена, пожалованные за совершенные подвиги, и шрамы от заживших ран. Отдай мне свою любовь, женщина, и ты будешь счастлива“. Но женщина гордо покачала головой и промолвила: „Нет“. И знаменитый воин скрылся в толпе, на его место вышел мудрец, имя которого во всей Греции было известно, и тоже предложил женщине вечную любовь. „Прости меня, великий мыслитель, — обратилась к нему женщина. — Я на колени опущусь перед твоею мудростью и твоим умом, но любовь и сердце отдать тебе не смогу“. Затем вышел из первых рядов юноша с развевающимися волосами и пылко произнес: „Вся Греция поет мои песни и декламирует мои стихи. Иди за мной, женщина, и я воспою твою красоту!“ Лишь на минуту заколебалась она, а потом грустно и тихо ответила: „Я преклоняюсь перед величием твоего таланта и готова встать на колени перед твоею лирой. Но подарить тебе свою любовь не могу. Не гневайся на меня, поэт“.

И ропот пронесся тогда в изумленной стотысячной толпе. Как же так, всех прославленных мужей государства отвергла женщина. Ропот нарастал, все громче и громче становился и вдруг оборвался, сменившись глубокой тишиной. Из толпы вышел худой бедный юноша в одном рубище и стоптанных бахилах на деревянной подошве, в каких ходили тогда по земле Эллады простолюдины. Ярко горели его большие тревожные глаза светом любви. Он простер руки к женщине и тихо сказал: „У меня ничего нет. Ни воинской славы, ни богатства, ни мудрости, ни песен. У меня единственный плащ от дождя и бахилы на ногах. Но если ты отдашь мне свою любовь, ты станешь для меня всем: солнцем в ненастную погоду, небом вместо крыши, защитой в зной и стужу, источником мудрости, если надо ее проявить, львиной силой, когда надо будет защищать родную землю от врагов ее, ветром, если потребуется развеять ураган, родником, если я окажусь в пылающей от солнца пустыне“.

И женщина пошла за ним на глазах у изумленной толпы».

— Прекрасная легенда, — прошептала Надежда Яковлевна. — Мы недооценивали Павла, считали его грубоватым, необразованным человеком, но ты посмотри, какое нежное у него было сердце, если он так хорошо запомнил эту чудную легенду.

Она услыхала в ответ сиплое дыхание Якушева и его сдавленный от покашливания голос.

— Павлик — он да, — неопределенно произнес Александр Сергеевич. — Павлик — это не явление Христа народу, а явление целого нового мира. Интересно, где бы он оказался в первые дни войны?

— Там же, где и наши сыновья, Саша, — тихо ответила Надежда Яковлевна. — На фронте.

Полоса пасмурных дней, пронесшаяся над городом, снова сменилась ясной солнечной погодой. Теплый ветер взбивал тучи над железнодорожной окраиной, давая солнцу и голубому небу простор, высушивая дождевые лужицы. Утром, как и всегда, Иван Мартынович спускался с бугра вниз к железнодорожному полотну, видя перед собой цепочку спешивших на работу людей. Разные ожидали их дела. Одни, растворив проходную калитку, исчезали в депо на целый трудовой день, разнорабочие торопились на разгрузку составов, машинисты со своими помощниками раскочегаривали топки, счетоводы и бухгалтеры садились за свои столы.

А над людьми, придавленными служебными заботами, безденежьем и постоянным недоеданием, в иссиня-голубом небе устойчиво плавало солнце, будто сказать высокомерно хотело: «Мне не до ваших забот, букашки».

…Потом тропка ныряла под откос, чтобы утопиться на мгновение в небольшой, пахнущей скошенным сеном лощине и вскарабкаться после этого на железнодорожную насыпь.

Пружиня ноги в коленях и ощущая при этом упругую силу, Дронов взбежал на насыпь. Под ногами захрустела осыпающаяся с откоса насыпи щебенка, в лицо ударил запах мазута, которым она была щедро забрызгана, такой неистребимый, без какого обойтись не могла ни одна железнодорожная станция в мире. И только очутившись на самом полотне между рельсов и прочно расставив ноги на щербатых деревянных шпалах, Иван Мартынович поднял голову, чтобы оглядеться вокруг. Что-то непривычно резануло его по глазам, заставило удивленно попятиться.

Дронов зажмурился в надежде, что ему все померещилось, что увиденное — плод его еще не освеженного утренними лучами солнца и душноватым ветром, предвещавшим теплый осенний день, воображения, но, когда снова их открыл, убедился в непререкаемой реальности происходящего.

Вся станция, от выходной северной стрелки и до серого дощатого пригородного вокзала, была сплошь забита товарными составами. Как и всегда, вагоны были наши, а надписи на них немецкие. Тоскливо пели на своей обычной ноте сигнальные рожки, с лязгом стукались буфера отцеплявшихся и прицеплявшихся вагонов. Почти все они были опломбированы, а на дверях виднелись начертанные мелом знаки свастики. Но и открытых платформ было немало. Без всякой брезентовой защиты стояли на них орудия с длинными и короткими стволами, крестатые танки и самоходки.

Около некоторых вагонов, лениво перебрасываясь гортанным, не для всякого русского человека понятным говором, прохаживались немецкие солдаты и офицеры в зеленых пилотках.

Дронов вновь закрыл на мгновение глаза, до конца еще не веря в реальность этой картины, а когда раскрыл, убедился, что все это явь. Да, станция Новочеркасск, на путях которой обычно было три и гораздо реже четыре состава, сейчас сплошь была забита эшелонами, и в голове только одного из них попыхивал паровоз, готовый тронуться на север.

Немецкие солдаты, стоявшие на платформах, беззаботно играли на губных гармошках и грызли знаменитые донские тыквенные семечки. Поглядев на ручные часы, Иван Мартынович заторопился к зданию депо, рядом с которым в этот утренний час всегда стоял его К-13. Желая сократить расстояние, он взялся было за поручни одного из вагонов, чтобы быстрее пройти через составы на другую сторону пути, но тотчас же был остановлен гортанным окриком.

— Рус… цурюк, дорт, дорт! — закричал на него фашистский часовой, требуя, чтобы он соскочил со ступеньки, а все другие весело загоготали, потешаясь над тем, как этот неизвестный им русский великан стал послушно подныривать то под один, то под другой состав, продвигаясь в нужном направлении.

— О! Рус, гросс рус, — прокомментировал другой солдат. — Ты есть гут спортсмен. Ты делаешь хорошо утренний зарядка. Зо, зо?

Не оборачиваясь на эти голоса, Дронов закончил свой путь и вынырнул из-под очередного состава почти у самой каменной стены депо с прорезанными в высоких стенах закопченными сводчатыми окнами. «Кукушка» стояла на своем месте. Наклонившийся над ее колесами с масленкой в руке Костя Веревкин стремительно обернулся навстречу Дронову.

— Что же это происходит, командир? — проговорил он вместо приветствия. — Вот как они на наших глазах хозяйничают. А мы будто бы тут ничто. Вы видите, как немцы станцию своими составами запрудили? А сколько на платформах танков и самоходок? И все это на Сталинград, на наш Сталинград, в котором братишки кровью истекают. — Он промасленным рукавом отбросил назад прилипший ко лбу светло-рыжий чубчик и ожесточенно закончил: — Эх, командир, ну куда мы с вами смотрим. А еще истинными патриотами себя считаем. Вот когда бы рвануть, да так, чтобы все это с потрохами на воздух взвилось.

Дронов, оглядевшись по сторонам, сердито ухватил своего подчиненного за локоть.

— Ну ты, подрыватель основ, — оборвал он его ожесточенно. — Или их нрава не знаешь. Да за одну только эту угрозу они тебя могут живьем на веревке вздернуть. А у нас в Новочеркасске акций таких предостаточно.

Веревкин горько покачал головой, и его с обычной нахалинкой лицо вдруг задрожало:

— Командир, да сколько же терпеть можно? Или трусите?

— А что бы ты сделал на моем месте? — тихо спросил Дронов невесело.

— Я бы! — вскричал с неподдельной яростью Костя. — Разогнался бы на нашей «кукушке» и врезался бы в какой-нибудь из этих составов.

Дронов горько вздохнул:

— Ну, повредил бы штук восемь — десять вагонов и пошел бы за это на виселицу.

— Да хотя бы так! — вскричал парень.

— Дешево же ты ценишь свою жизнь, Костя, — грустно вздохнул Дронов. — А она у тебя одна. Если разобраться, ты честный, работящий советский парень, а хочешь так легко с нею распроститься. Да ведь это же все равно что врагам добровольно сдаться, ничего не сделав против них. Не торопись, Костя, будет и на нашей улице праздник. Еще так с тобой их тряхнем, что эхо до самого Берлина докатится.

У Веревкина вдруг задрожало и вытянулось узкое лицо, и он, озираясь по сторонам, тихо проговорил:

— Командир, так вы… вы…

— Что я? — грубо оборвал его Дронов. — Запомни, Веревкин, один раз и навсегда, что я не я и лошадь не моя. А теперь залезай в будку, и давай будем раскочегариваться. У нас целый рабочий день впереди.

Ночь у человека нередко бывает самым ответственным этапом бытия. Ночь очень часто становится порой решений и замыслов. Она не только время раздумья о любви, жизни и смерти, не только пора великих открытий у великих людей мира сего, она и плацдарм для совершения подвига, на который только способен человек, подстегнутый суровыми обстоятельствами, преодолевающий сомнения перед совершением своего первого, а быть может, и последнего наступления в жизни.

И оно может быть разным, это наступление. С оружием или без оружия, во имя победы или во имя гибели ради этой победы.

Иван Мартынович долго и беспокойно ворочался на широкой кровати, а потом застыл, сморенный сном. Погружаясь в него, он утратил свою связь со всем тем реальным, что было пережито за день, и, как это часто бывает в жизни, сон его был мешаниной из всего того, о чем он когда-то мечтал или думал. Снилась ему аксайская окраина и тропка, по которой он поднимается от берега реки вверх в сторону бывшего фаслеровского завода.

По улице едет одноглазый Мирон, а за плечами у него стоит на подводе клетка с пойманными собаками, которые с печальным поскуливанием ожидают своей участи. Рядом бегут босоногие мальчишки, осыпая Мирона камнями и руганью, и Дронов различает лица некоторых из них: Жорки Смешливого, Олега Лукьянченко, Петьки Орлова. Размазывая слезы на грязных щеках, они просят Дронова помочь, и он, угрожая одноглазому Мирону, одной рукой сламывает замок и распахивает дверь клетки, чтобы собаки с радостным визгом разбежались по своим подворотням. Ликуют ребятишки, но сзади Дронова оглушает крик Мирона, который озлобленно ухмыляясь, повторяет одно и то же слово: «Ахтунг! Ахтунг!»

Дронов оборачивается и вдруг видит, что Мирон держит в руке направленный на него короткоствольный немецкий автомат, а сам он одет в форму немецкого эсэсовского солдата. Он направляет в грудь Ивана Мартыновича «шмайссер» и, осклабившись, орет «Хенде хох!», а Дронов будто застыл, не в силах принять какого-либо решения. Но тут на Мирона бросается старик в серой косоворотке и очках, в котором Дронов узнает Александра Сергеевича Якушева. Сняв пенсне, тот сурово кричит: «Что ты делаешь, человек! Опомнись!» И одноглазый Мирон поднимает вверх обе руки.

«Люди не должны убивать друг друга, — заключает Александр Сергеевич, — ибо от ненависти к животному до ненависти к человеку — один только шаг. Так еще древние греки говорили, незадачливый». Дронов думал, что после таких гневных слов одноглазый Мирон даст очередь в старика, но тот в растерянности отвел дуло автомата вниз, в ту самую минуту, когда Александр Сергеевич жестко договорил: «Ты же обитатель нашей Аксайской улицы и должен помнить, что моего брата убил такой же жестокий человек за его любовь к нам всем и готовность пожертвовать ради нас жизнью».

И тут произошло самое неожиданное. Мирон вдруг соскочил с телеги, упал на колени на пыльную мостовую и горько зарыдал: «Простите меня, ребята, простите и вы, Александр Сергеевич».

На этом месте Дронов проснулся и облегченно вздохнул.

— Вот ведь история, — сказал он самому себе. — Приснится же чепуха такая. — И, усмехнувшись, задумался, вспомнив о том, что при недавней случайной встрече Якушев коротко поведал ему о том, как вызывали его в гестапо на беседу не с кем-нибудь, а с генералом СС. «А почему, собственно говоря, чепуха? — задумался Дронов. — Ведь если старик с генералом СС не побоялся поспорить, вероятно, он бы и с одноглазым Мироном так разговаривал, случись это на самом деле?»

В узкие оконца лез веселый свет ясного погожего дня. Было только шесть утра. Дронов потянулся на широкой двухместной кровати и подумал, как хорошо, если бы рядом с ним лежала разметавшаяся сонная Липа или же, поднявшись пораньше, готовила скудный завтрак, состоявший из чая, разведенного двумя ложками обрата, с кусочком суррогатной колбасы или хлеба из сорной муки, потому что и в беспросветные дни оккупации ухитрялась она, потолкавшись на базаре, приносить домой какое-нибудь самое скудное продовольствие. Она бы надвое разрезала кусочек хлеба с желтыми, вкрапленными в него соринками овсюга и экономно намазала бы каждую половинку маргарином, но так, чтобы слой на той из них, которая предназначалась мужу, был бы потолще, заранее зная, что тот мгновенно обратит на это внимание и сердито выскажется по этому поводу:

— Когда ты это прекратишь, женушка?

— Ешь, ешь, — ответит она с наигранной кротостью. — Тебе больше надо. Ты работаешь, Ваня. Тебе тяжелее.

— А ты не работаешь разве? — возразит он сердито. — Так что прекрати эти штучки. — Но потом посмотрит на ее расстроенное лицо и, сбивчиво пробормотав «Я тебя, кажется, обидел», бросится целовать ее синие глаза. Он больше всего любил целовать ее глаза, приговаривая при этом: «Какие они у тебя чистые, ты ими весь мир видишь».

А потом она будет покорно шептать ему в самое ухо: «Ваня, ну а если ребенок в такое время? Подождать не можешь, неугомонный?» И он тоже ответит таким же шепотом, в котором плетутся радость и тоска: «Липушка, ведь даже у рабов рождаются дети. А я быть рабом, да еще на своей донской земле, долго не собираюсь».

Но сейчас Липы рядом не было, она оставалась на ночь в семье его тестя, куда по-прежнему отлучалась через день, потому что Жорка еще не выздоровел окончательно. Выпив свой скудный чай в одиночестве, Дронов собрался уже уходить, как вдруг раздался стук в дверь, в котором сочетались и осторожность и нетерпеливость. Дронов быстро открыл и удивленно попятился, увидев Волохова. Тот был в грубоватом прорезиненном плаще, забродских сапогах и помятой дешевенькой и довольно-таки старенькой велюровой шляпе.

— Вы? — удивленно попятился Дронов. — В такое необычное для своих визитов время?

— Что поделаешь, — откликнулся Волохов и неопределенно развел руками. — Обстоятельства порою сильнее наших желаний. Одно могу гарантировать твердо, хвоста за мной нет. Сколько у вас времени до ухода на работу?

— Около часа, — ответил Дронов. — Эрзац-чаю не хотите?

— Гм-м, — откликнулся Волохов. — А вы знаете, пожалуй, не откажусь и от эрзаца, потому что мой коллега господин Гиммлер не имел сегодня возможности пригласить меня на завтрак лишь по той причине, что он отсутствует в столице Войска Донского, нашем Новочеркасске.

— Вы всегда, Сергей Тимофеевич, отчудите, — улыбнулся Дронов.

Потом они пили невкусный, жидкий, лишь чуть-чуть подслащенный чай, и, отвечая на самые разные вопросы о его житье-бытье, Иван Мартынович все острее и острее испытывал приступ нарастающей тревоги. Нет, не случайно пришел его сегодня навестить этот добрый, корректный и нередко замкнутый человек. Дронов уже давно убедился, что он всегда предпочитал идти навстречу собеседнику, опережая его предположения и мысли.

— Вы, разумеется, хотели бы знать о причинах моего столь раннего визита? — спросил Волохов отрывисто и, как показалось Дронову, остался доволен его молчаливым кивком. — Вы заметили, очевидно, перемены, произошедшие в железнодорожных перевозках?

— Еще бы, — пробасил Иван Мартынович. — Раньше бывали часы, когда станция словно застывала, могла вымершей показаться постороннему наблюдателю. А теперь так и шпарят в сторону Зверево товарняки, так и шпарят. И все с самоходками, артиллерией, танками. Вчера подсчитали с Костей Веревкиным, аж восемь эшелонов с юга прибыли на отстой.

— Вы наблюдательный, — одобрительно заметил Волохов. — Гитлер все еще не расстался с мыслью о взятии Сталинграда, чтобы протрубить об этом на весь мир. Он сейчас, как зарвавшийся игрок, полагает, что это его спасло бы. Ерунда, любезный Иван Мартынович, фашисты диалектикой и самой историей уже обречены на гибель. Однако и для нас потеря Сталинграда была бы горестной неудачей. Впрочем, какой там горестной неудачей, это я весьма мягко говорю. Трагедией. Огромной силы трагедией. Так как же нам быть?

— Надо отстоять Сталинград, — мрачно, отводя от Волохова взгляд, произнес Дронов. — Обязательно отстоять. — Дронов вдруг как-то весь напружинился, нагнул голову на низкой мускулистой шее. — С длинным предисловием выступаете, Сергей Тимофеевич. Лучше отбросим его к чертям. Говорите напрямки, что мне надо делать?

— Логично рассуждаете, Иван Мартынович, — улыбнулся гость. — К черту длинное предисловие, тем более что у вас до смены так мало остается свободного времени, а немецким «железным порядком» опоздания не предусмотрены.

— Судя по всему, речь идет о задании? — спросил Дронов и невесело посмотрел на Волохова.

Хотелось ли ему получить утвердительный ответ? Он обвел глазами полуподвальное жилье, грустно вздохнул, подумав о том, как ему будет трудно с ним расставаться и уходить на это крайне опасное задание от всегда тоскливо-нежного взгляда жены, к которому не будет прочной надежды возвратиться, от звонкого Жоркиного смеха и его бесконечных вопросов: «А зачем?» Дронов с улыбкой вспомнил последний из них. Завидев однажды ковыляющего к дому соседа, Жорка огорошил Ивана Мартыновича своим коротким: «Пана, а почему этот дядя, когда пьяный, качается, а когда трезвый, прямо идет?»

Сергей Тимофеевич по-своему истолковал затянувшуюся паузу.

— Да, о задании, — подтвердил он суховато. — А вам что, Иван Мартынович, это не по душе? Скажите, можем другого подыскать. Такого, каким был Митя Лыков.

— Не надо, — тихо прервал его Дронов. — Я ведь клятву давал с фашистами до последнего бороться и казачий род не посрамлю. Так что давайте ближе к делу, а дискуссию по этому поводу будем после войны разводить.

Сергей Тимофеевич сцепил между широко расставленных колен длинные тонкие пальцы. Всякий раз, глядя на них, Дронов не мог избавиться от одной и той же мысли. На вид это были пальцы скрипача или пианиста. Меньше всего они походили на пальцы борца или боксера. Однако Дронов знал силу этих пальцев, которыми Волохов мог без труда согнуть руку любого противника до хруста в костях, заставив его застонать.

— Говорите, — вздохнул он мрачно. — Я слушаю.

Сергей Тимофеевич расцепил пальцы и положил ладони на колени.

— Начнем с главного, дорогой друг. Прежде всего вы должны продолжать наблюдение за железнодорожными перевозками. Сколько эшелонов проходит на север в сторону Сталинградского фронта, количество вагонов, характер грузов. Через каждый день к вам будет от меня приходить человек за информацией. Пароль я дам.

— А потом? — настороженно спросил Дронов.

Волохов бледно улыбнулся:

— Потом настанет время действовать, милейший Иван Мартынович. Учтите, что придет день, когда вся наша станция будет запружена эшелонами. Тогда-то и надо будет ее взорвать, чего бы это ни стоило.

— И кто же это должен будет сделать, Сергей Тимофеевич? — спокойно спросил Дронов.

— Вы, Иван Мартынович, — не меняя бесстрастного выражения на лице, ответил разведчик.

— Один? — уточнил Иван Мартынович.

— У вас есть надежный помощник в лице Кости Веревкина, которому вы доверяете. Вот с ним и сработаете.

Волохов встал и, пригибаясь, прошелся под низким потолком комнаты, едва не касаясь его высокой мягкой прической. Дронов не сводил с него глаз.

— Но ведь это же невозможно.

— Почему?

— Малейшая ошибка — и мы можем погубить все дело. Вы не думайте, что я опасности испугался, но технически…

— Технически это легче, нежели вы подумали. А что касается невозможности, то на войне все возможно, Ваня, — вздохнул Волохов. — А чтобы не возникали сомнения, я придам вам опытного минера, который всему вас обучит и за день до выполнения задания снабдит и взрывчаткой и бикфордовым шпуром.

— Бикфордов шнур, — пробормотал Дронов, — шпур уничтожения.

Сергей Тимофеевич встал и заходил по комнате.

— Для вас, Ваня, бикфордов шнур — это шнур победы и спасения. Гореть он будет не одно мгновение. Сработает хорошо, время для отступления у вас в обрез, но останется. Уходить будете в разные стороны. Вы домой, чтобы это было естественно. Всем будете говорить, что еле убежали от взрыва. Улик против вас будет весьма мало. Все должно обойтись. Должны поверить, не до конца, но для обвинения улик у них не будет. Одни сомнения останутся, а их, как говорится, к делу не пришьешь. Тем более вы у коменданта станции на хорошем счету. Даже гнусный листок «Новочеркасский вестник» в одной заметке фамилию вашу как верноподданного упоминал. Еще один совет дам вам, Ваня. Надо сделать все, чтобы Олимпиада Дионисиевна на все эти дни осталась жить у своих родителей. Пусть, как и до сих пор, приходит вас проведать на ночь, а утром покидает квартиру раньше вашего ухода на станцию. Не надо, чтобы она знала день и час. — Волохов вдруг осекся и напряженно посмотрел на Дронова: — Впрочем, Ваня, вы можете накануне взрыва ей во всем открыться.

Дронов резко поднял тяжелую голову, с усмешкой спросил:

— Отпеваете? Не надеетесь на благополучный исход, поэтому и с женой вроде бы как проститься рекомендуете?

— Не отпеваю, а поучаю, — невесело улыбнулся Волохов. — Хотя и скрывать не собираюсь, крайне опасная операция предстоит.

Дронов вдруг успокоился. Тяжелые его ладони пошевелились на коленях, обтянутых заплатанными рабочими брюками.

— Неужто только мы вдвоем поднимем на воздух всю эту махину: эшелоны и станцию. Вот-то будет грохота да иллюминации! Жалею только гитлеровского коменданта, — неожиданно улыбнулся он.

— По какой такой причине? — удивился Волохов.

— Взрывная волна отсюда до него не дойдет. А мы двое…

— Вы и Костя Веревкин, — подсказал Сергей Тимофеевич.

В конце месяца на Новочеркасск обрушились сильные ветры. С займища еще не успевший утратить своей буйной силы налетал раскаленный астраханец, со стороны Аксая шла по реке обычная верховка, при которой всегда холодало, и с низкого, обложенного тучами неба срывались редкие капли дождя, а воду подгонял порывистый ветер. Два ветра скрещивались и отплясывали над мрачной израненной землей какой-то незримый, полный тоски и отчаяния танец.

В это время не очень-то густо ловилась рыба, но Дронов со своим помощником Костей Веревкиным в дни, свободные от смены, с удочками и банками, наполненными червями, уходили версты на две вверх по Аксаю в сторону Кривянки. Там, в камышах, их всегда уже ожидал одинокий рыбак в черной брезентовой робе и сапогах, у которого безнадежно топорщился на речной зыби поплавок, а на кукане в лучшем случае поблескивали две-три красноперки. Рыбак был худ, высок и всегда небрит. К их приходу он расстилал газету, клал на нее два-три огурца, кусочек хлеба, помидор, а иной раз и четвертинку «московской», стоившей до войны, в непопранные гитлеровцами времена, три рубля двадцать копеек. Один из двоих (Костя или Дронов) оставался у этого импровизированного стола, а другой удалялся метров на сто в густые камыши с уже пожелтевшими верхушками, захватив одну на двоих удочку. Впрочем, и та бросалась там на какую-нибудь мокрую кочку, а суровый человек, объявивший при первом знакомстве: «Зовите меня просто Герасимом. Словом, Герасим, и точка», доставал из кармана свернутый в жгут бикфордов шнур и, откашлявшись, начинал:

— Значит, так. Сергей Тимофеевич поручил мне обучить вас обоих, как надо пользоваться этим хозяйством. Кого взрывать будете и когда, мне знать в деталях не положено. Одно скажите, характер цели. Сам удостоверяю, парни вы видные, крепкие, ладные, да и умом не дураки, как я погляжу. Поэтому верю, что за несколько занятий натурально этим делом овладеете так, что сможете даже имперскую канцелярию взорвать, если она бы на Московской улице в Новочеркасске стояла. Первым делом вы должны научиться крепить бикфордов шнур к взрывчатке, как эту взрывчатку подкладывать, помнить, сколько он горит и какое расстояние за это время можно преодолеть, чтобы выйти из зоны поражения.

После шестого занятия Герасим единственный раз за все время их общения улыбнулся:

— Спасибо вам, хлопчики, и примите эти мои слова как одобрение. Было бы мирное время, я бы вам по пятерке за овладение взрывным делом поставил, ну, а сейчас пожелаю, чтобы тот объект, ради которого мы сейчас занимаемся, красиво взлетел на воздух в ваше голубое небо над Новочеркасском, ребятушки. А я на Донбасс подамся. Теперь там у меня занятия новые по обучению взрывному делу предстоят.

Дронов проснулся под утро от жарких объятий. Увидел проступающий в сером разреженном свете нарождающегося осеннего дня низкий потолок с осыпавшейся краской, а над собой свежее улыбающееся лицо склонившейся над ним Липы, мгновенно разрушившей какой-то хрупкий, исчезающий из памяти сон. Привстав на коленях, она прижимала к себе его взлохмаченную голову.

— Ты — как жаркая печка, — пробормотал Дронов. — Задушишь.

— А тебе что, холодную английскую королеву подавай, — рассмеялась жена. — Какая есть, такая и есть. А ты мой, только мой, слышишь! Что хочу, то сейчас с тобой и сделаю. Живота или смерти?

— Живота, разумеется, — прошептал он послушно.

Потом она выскочила из-под одеяла и долго шумела на кухне, накачивая примус, чтобы приготовить обычный, более чем скромный завтрак: кипяток без заварки с одним кусочком сахара вприкуску, ломтик пайкового хлеба, одно яичко, которое всегда варила вкрутую, потому что, очистив скорлупу, Дронов обычно разрезал его на две половины и одну протягивал ей, сурово приговаривая:

— Только попробуй вернуть свою половину, уши надеру, как маленькой.

Пока она возилась у примуса, голова Ивана Мартыновича неподвижно лежала на сцепленных ладонях, и он прислушивался к тому, как Липа поет вполголоса свою самую любимую песню:

Я на подвиг тебя провожала,

Над страною гремела гроза,

Я тебя провожала, по слезы сдержала,

И были сухими глаза.

Дронов, горько вздохнув, подумал: «Бедная женушка, знала бы она, на какой подвиг». И он впервые с ясной холодной отчетливостью подумал о том, что, взорвав эшелоны, едва ли вернется. Нет, эта мысль не была продиктована отчаянием. Просто оказалось у него таким восприятие недалекого будущего, о котором сейчас ни в коем случае не должна была догадаться жена. Иван Мартынович закрыл глаза, и возникла картина: вот они бегут с Костей Веревкиным вдоль железнодорожного полотна, удаляясь от места, на котором произойдет взрыв. Автоматные очереди трещат над их головами, и вдруг несколько пуль сразу впиваются в голову и он летит под откос насыпи, больно ударяясь головой о щербатые острые камни. «К черту! — оборвал самого себя Дронов. — Не бывать этому, никогда не бывать. К черту! — повторил он. — Все по-другому будет». И он представил это другое. Они разбегутся в разные стороны, пока холодным неистребимым пламенем, все укорачиваясь и укорачиваясь, будет тлеть бикфордов шнур, и окажутся на далеком, совершенно безопасном расстоянии, а потом возвратятся на место происшествия, сделав вид, что появились ради того, чтобы помочь в тушении пожара.

«Кто-то сказал, что назад страницы прочитанной книги редко переворачиваются, — промелькнула мысль у Дронова, заставившая успокоенно вздохнуть. — Мы выйдем с Костей из-под удара судьбы, и нам по-прежнему будет сиять солнце».

Подошла Липа, поставила на стол два стакана жидкого чая на блюдечках, украшенных желтыми ромашками. Она уже была в стареньком синем плаще, голова покрыта пестрой косынкой, лицо сосредоточенное.

— Я сейчас тороплюсь, Ваня. Бывший поп, а ныне поп-расстрига, отец мой непутевый Дионисий с утра пойдет за доктором Водорезовым. Одним словом, надо еще раз показать Жорку. Вечером постараюсь возвратиться пораньше.

Иван Мартынович отодвинул в сторону блюдце, из которого только что допил свой чай, и весело возразил:

— Нет, ты погоди, Липушка. Какой же он непутевый. Он самый героический донской поп, если молебен во славу Гитлера читать отказался. Значит, ты к вечеру придешь пораньше?

— Хотела бы попозже, да любовь все равно пригонит рано.

— Спасибо, Липочка, — сказал он обрадованно. — Не знаю отчего, но для меня сейчас каждый наш день как песня, которая не повторится.

— Что ты, что ты, — отстраняясь, перебила жена. — У нас с тобой впереди еще тысячи таких песен, если хочешь, чтобы и я выражалась так же возвышенно, как и ты.

Уже стоя в дверях, женщина вдруг погрустнела, и глаза ее подернулись тоской. Нахмурив брови, сказала:

— Только ты ответь… Что на сердце, то и скажи одним только словом. Неужели они будут топтать вечно улицы нашего Новочеркасска? Неужели у нас не будет больше ни хлеба, ни радостей, ни той прежней жизни?

— Будут радости, — не сразу ответил Дронов. — Вот увидишь, что будут радости. Ведь даже из-за туч светит солнце.

Поднявшись по откосу наверх, Дронов перешагнул через вздрагивающие на ветру провода и, очутившись на территории железнодорожной станции, остановился. По закону вечности то исключительное, что приводит человека в потрясающее удивление в первый раз, в последующем действует уже не столь сильно. Однако, остановившись на обочине насыпи, он долго осматривался вокруг. Неожиданно к нему подбежал черный человек, никак не похожий на работяг-железнодорожников, потому что ни мазутом от него не пахло, ни промасленной робы на нем не было, а только помятый, как у факельщика, следующего за гробом, костюмчик. С узкого болезненного лица неодобрительно блеснули глаза, обведенные черными мешками. «Печенкой ты болеешь, что ли», — озлобленно подумал Дронов и молча протянул картонный пропуск, подписанный самим комендантом станции, удостоверяющий, что ему, машинисту маневрового паровоза К-13, разрешен беспрепятственный проход по территории станции Новочеркасск.

— Иду на смену, — буркнул он хмуро.

— Смотри через составы не прыгай, — строго предупредил незнакомец, уловивший недоброжелательность в его голосе. — Немецкие часовые имеют право без предупреждения открывать огонь. Обходить составы надо.

Иван Мартынович посмотрел в северную сторону и увидел далеко, далеко дымки паровозов, прицепленных к длинным составам.

— Так ведь это ж почти с версту обходить.

— Ничего не знаю, — отрезал незнакомец и, отвернувшись, зашагал в указанном направлении, хмуро пробормотав: «Делать нечего, хозяйка, дай кафтан, я поплетусь».

Когда Дронов, обогнув шесть эшелонов и отметив мысленно, что из них только три стоят под парами, приблизился к серокаменному зданию депо с арочными окнами, его помощник Костя Веревкин беспокойно прохаживался с масленкой в руке около «кукушки», которая, словно загнанный зверек, стояла в самом дальнем тупике, за которым уже поблескивала узкая полоска реки, прорезавшая почерневшее от спаленной куги займище. Увидав его, Костя поставил масленку на хрустящий песок, перемешанный с гравием, и беспокойно огляделся по сторонам.

— Командир, да вы глаза разуйте и посмотрите, что делается. Вагонов — зги не видать. Все пути забиты, и запасные и основные, составы в обе стороны только по одному с большими интервалами пропускают. Видать, авиации нашей боятся. — Сбив фуражку на затылок, Костя ладонью откинул назад прядку волос, прилипшую ко лбу, и тихо проговорил: — В самой середине стоит длинный эшелон, по всей видимости, с фугасными бомбами. Фрицы на одном вагоне дверь открывали. Видно, заново опломбировать было надо, так я успел подглядеть. Что в других вагонах, не знаю, а в том в деревянных кассетах бомбы были. Командир, вот бы когда нам рвануть. Лучшего варианта не предвидишь. Как бы трахнули, а? На весь бы Дон наш закабаленный эхо пошло гулять.

Дронов вздохнул и остановил взгляд на задравшихся подошвах его ботинок.

— Каши просят, Костя, — усмехнулся он. — Подремонтировать надо. Негоже, чтобы у машиниста К-13 помощник в таком виде пребывал.

Веревкин внезапно взорвался, его худое от постоянного недоедания лицо помрачнело:

— Вы все шуточками норовите отделаться, командир, а я про серьезное. Сколько же мы еще сидеть сложа руки будем? У меня всякий раз сердце от тоски заходится, когда ихний эшелон с боеприпасами на север в сторону Зверево уходит. Сколько он смертей братишкам нашим везет! Зачем же мы, стало быть, на земле живем, если фашистам гадским в зубы как следует дать не можем? Мы, казаки, сыны Дона тихого?

В зеленых глазах подчиненного Дронов увидел злые слезинки и сердито его оборвал:

— Ну-ну, ты мне еще истерику закати. Какой же ты подпольщик, если дисциплинированным быть не можешь. Без приказа мы действовать не имеем права. Сегодня же я доложу, а теперь давай сюда путевой лист и немцам, высшей арийской расе, служить поедем. Авторитет мы у них вроде приобрели, и терять я его не намерен. Последует приказ — будем взрывать без промедления.

Костя Веревкпн поддал пальцами вверх промасленный козырек старенькой в клетку фуражки, из-под которой торчал рыжеватый его чубчик, и, сдаваясь, пробормотал:

— Вот так-то лучше, командир. Недаром древние скифы, не то сарматы говорили: в споре рождается истина.

— Философ, — расхохотался Дронов и натянул ему козырек пониже на лоб. — Это древние греки так говорили. — И полез по узким приступкам в будку маневрового паровоза.

Через три-четыре минуты в сыром осеннем воздухе прозвучали сиплые гудки «кукушки», возвещавшие о том, что она начала свой рабочий день.

На другой день утром, едва лишь ушла к своим родителям Олимпиада Дионисиевна, кто-то осторожно постучался в дверь. Дронов открыл и в удивлении сделал шаг назад. В сером неброском плаще стоял перед ним не кто-нибудь, а Сергей Тимофеевич.

— Вы же обещали больше не приходить? — опешил Дронов.

Его наставник потер озябшие от ветра ладони.

— Вот как? Здорово же я вам надоел, если встречаете меня подобным образом.

— Да нет, что вы, — смешался Дронов. — Проходите, проходите.

— Я ненадолго, — обмолвился Волохов, переступая порог. — Тем более что береженого бог бережет, а в эти дни надзор за станцией будет противником значительно усилен. Вы же знаете…

— Еще бы, — негромко подтвердил Иван Мартынович. — Все пути заняты товарняками. Один, по нашим предположениям, нагружен авиабомбами.

— Два, Ваня, — поправил разведчик и, так как Дронов упрямо покачал головой, ему возражая, так же тихо повторил: — Два.

— Откуда же? — удивился Иван Мартынович. — Утром стоял лишь один.

— А сейчас два, — тихо повторил Волохов, — и трудно сказать, будет ли еще когда более благоприятная ситуация для диверсии. Ваш взрыв может на длительное время вывести из строя всю станцию. — Голос Сергея Тимофеевича стал суровым, когда он тихо и повелительно закончил: — Боец подпольного фронта Иван Дронов, приказываю вам, машинисту паровоза К-13, послезавтра в период от восьми ноль-ноль до шестнадцати ноль-ноль вместе со своим помощником Константином Веревкиным взорвать скопление вражеских эшелонов на железнодорожной станции Новочеркасск.

— Есть, — побледнев, произнес Дронов и почувствовал на своем плече крепкую руку разведчика. Потом она соскользнула, и он увидел его невыразимо тоскливые глаза.

— Простите меня, Ваня, — тихо произнес Волохов, — Прикипело у меня к вам сердце в эти горькие дни, и как бы не хотелось посылать вас на это задание. Но кто же его может выполнить лучше вас? Примите все меры, чтобы Олимпиада Дионисиевна, ничего не подозревая, пораньше ушла завтра к родителям. — Он запнулся и сипло дыша вдруг спросил: — А может быть, так не надо? Может, это слишком жестоко, может, было бы лучше во всем ей открыться?

— Кому? Липушке? — прервал его Дронов с грустной усмешкой. — Да что вы, Сергей Тимофеевич? Зачем душу-то ей надрывать?

Волохов покачал головой:

— Если бы на небесах действительно был бог, он бы обязательно завтра отвел от вас беду. Но ведь в том-то и дело, что на бога надейся, а сам не плошай. Не стану от вас скрывать, брат. Идете на очень опасное дело, и шансов на благополучный исход каких-нибудь тридцать, а то и двадцать из ста. Но они в наличии. Так что голову выше, Ваня.

Дронов откинул назад с припотевшего лба прядку волос, сердито вздохнул:

— Во имя земли нашей донской я на любое дело готов.

— Вот и хорошо, — согласился Волохов. — Завтра примерно в это же время постучится к вам человек. Пароль «Конус». От него получите взрывчатку. Скажите, Иван Мартынович, вы ходите на службу с рундучком?

Дронов недоуменно пожал плечами.

— Обычно хожу, а что? Хотел бы я увидеть машиниста, у которого нет рундучка. Рундучок альфа и омега в жизни путейца. Вся железнодорожная держава с рундучками ходит.

Волохов никак не прореагировал на эти слова.

— Так вот, — кратко закончил он, — динамит и бикфордов шнур положите в рундучок вместо завтрака и с ними отправитесь на работу. Всему остальному вы обучены Герасимом. Между прочим, его настоящая фамилия Снегирев, вашего инструктора по взрывному делу.

Сергей Тимофеевич шагнул было к двери, но вдруг остановился и снова обратился к Дронову:

— Слушайте, Ваня, идете вы на очень рисковое дело. Давайте перед этим по-русски троекратно поцелуемся. — Он шагнул к Дронову, обхватил его жесткими руками и прижал к себе.

Затворив за ним дверь, Иван Мартынович невесело подумал: «Как быстро и неожиданно приходит к тебе опасность, чтобы никогда не уйти, сколько бы ты к ней ни готовился».

На следующий день утром, примерно в такое же самое время, незнакомый малоразговорчивый парень принес Дронову взрывчатку с бикфордовым шнуром, и они положили все это в черный рундучок.

— Остальное знаешь? — хмуро спросил парень. — А то Сергей Тимофеевич велел повторить. Задание выполнить завтра от восьми ноль-ноль до шестнадцати ноль-ноль, а действовать по обстановке, смело, но осторожно.

Покосившись на давно не беленные стены с щербинками от осыпавшейся штукатурки, пришедший спросил:

— Покурить-то у тебя можно?

— Кури, земляк, — ответил Дронов.

— Земляк, говоришь? — переспросил парень, и его пробитое оспой, серое от недоедания лицо дрогнуло в ухмылке. — Земляк, значитца? Да какой же я тебе земляк, если твои казаки в девятнадцатом батю моего в Каменской расстреляли, куда он с самого Путиловского завода революцию проводить на Дон был послан.

Струйка дыма повисла меж ними, и некурящий Дронов отогнал ее от себя широкой ладонью. Подпольщик с уважением остановил на ней взгляд:

— Лапища-то у тебя. С такой и на бирюка ходить не боязно. И ружьишко не надобно.

Иван Мартынович скупо усмехнулся:

— Не знаю. На бирюка не пробовал. Но, очевидно, если бы разозлился, с ним бы совладал. А по поводу твоих слов вот что скажу, дружище. Не носи гнева на казаков. Разные обстоятельства на Дону в ту пору наших отцов схлестнули. Новое поколение с тех пор выросло, и надо уже предать все это забвению, потому что новые казаки пошли, у которых в грудях одна и та же Страна Советов. Вот и ты ко мне пришел, чтобы общее дело делать. Не так ли?

— Да оно-то так, — выпуская прогорклый табачный дым, согласился посланец Волохова и, затянувшись напоследок самокруткой, покинул его квартиру, пожелав удачи.

И Дронов снова остался один. Сдавив ладонями виски, он думал о себе, о Липе, о тяжелом грядущем дне, который не сулит безоблачного окончания. Дронов плохо знал Шекспира, лишь две его пьесы — «Отелло» и «Гамлет» — видел в городском театре в студенческие годы, но одно изречение полюбилось ему на всю жизнь. Он никогда не мог позабыть лохматого трагика, метавшегося на сцене и с надрывом кричавшего: «Быть или не быть». Через час с небольшим проходя к своей маленькой, безнадежно затерявшейся среди красных и белых тяжело нагруженных товарняков «кукушке», с грустной усмешкой повторял про себя: «Быть или не быть».

Костя Веревкин встретил его у паровозной лесенки, головой кивнув на скопившиеся составы, вместо приветствия сказал:

— Командир, взгляните, какой великолепный пейзажик. Между прочим, с авиабомбами еще один составчик прибавился. Торопитесь, могут уйти. Такое счастье не каждый день бывает.

И вдруг Дронов, всегда осаживавший его словами «Не суйся поперед батьки в пекло», «Подожди, остынь», односложно сказал:

— Завтра, Костя.

— Что завтра? — недоверчиво пробормотал кочегар и двумя пальцами заправил жиденький светло-рыжий чубчик под смятый козырек своей видавшей виды промасленной фуражки.

— Взрывать будем, — усмехнулся Дронов, читая растерянность на его лице, которая тотчас же уступила место азартной решимости.

— Взрывать! — возбужденно воскликнул подчиненный. — Даже завтра. Так ведь это же дело! Говорите, командир, что нужно от меня? Я весь в вашем распоряжении.

— Прежде всего строго повиноваться. Слушай меня внимательно, парень. Завтра я прихожу утром к началу рабочего дня с нашим путейским чемоданчиком. В нем будет динамит для взрыва и бикфордов шнур. Обходить с таким грузом составы, думаю, нелегко. Поэтому в восемь сорок ты должен встретить меня со стороны северной стрелки и понести чемоданчик дальше, потому что к тому времени я порядком устану. Потом мы должны будем затолкать чемодан в один из вагонов и бежать с территории станции.

— Вместе? — понизив голос, спросил Костя.

Дронов отрицательно покачал головой:

— Ни в коем случае. Надо все учесть, чтобы обеспечить скрытность отхода. Ты перейдешь вброд реку, чтобы не оставить поисковым овчаркам следа, если их только успеют привести немцы, и должен будешь добраться до станции Заплавской. Когда войдешь на окраину, пятая изба по улице направо. Хозяин казак Корчевников. Он все знает и тебя ждет. Пароль «Черная ласточка».

— А вы, командир?

— Я еще твердо не решил. Надо подумать, — уклончиво ответил Дронов. — Видимо, пойду домой, потому что есть на то причины.

Он ничего не сказал своему помощнику об этих причинах, но, возвращаясь с работы домой, все время думал о них, взвешивая принятое решение. «Если я быстро дойду до дома, шансов остаться неопознанным будет у меня много. Если кто-то из посторонних людей меня даже и увидит, показания того человека не будут всерьез приняты немцами. Все-таки за время оккупации я предостаточно втерся к немцам в доверие и слова „гросс Иван“ всегда произносились по моему адресу ими с явной симпатией».

И наконец, была еще одна горькая и суровая в своей сущности причина, по которой Дронов не мог бежать из города. И ее, эту причину, он спокойно, с внешней сдержанностью высказал Веревкину:

— Ты пойми, Костя, что они сделают с моей семьей, если я уйду, какие муки и пытки тогда ждут Жорку и Липушку.

— А-а, — вместо ответа протянул парень и, не задавая вопросов, вздохнул.

— Повтори, где ты будешь завтра в восемь сорок? — с натугой улыбнулся Дронов.

— Буду идти навстречу вам по обочине пути от северной стрелки. Ну, а пока до свидания, а если точнее, то до встречи.

И они разошлись. Дронов поднимался на бугор и видел суриком покрашенную жестяную крышу, нахлобученную на дом, в низах которого они жили своей маленькой дружной семейкой. Под его подошвами с утоптанной множеством ног тропинки с хрустом осыпались, скатываясь вниз, мелкие камешки. Не доходя до дома, Дронов, усмехнувшись, остановился.

Со звоном падал на землю и отскакивал от нее туго накачанный футбольный мяч. Шестеро мальчишек, не на шутку распалившись, отчаянно сражались. Ворота были обозначены растрепанными дерматиновыми портфелями. Очевидно, мальчишки, возвращаясь из школы, а то и сбежав с последнего урока, как дошли до этого места, так и устроили сражение. Особенно неистовствовали братья Колпаковы, которые никогда не играли в одной команде, а всегда друг против друга. Только по выкрику младшего из Колпаковых, Игоря, определил Иван Мартынович, что сражение длится долго.

— Вот и все, — дискантом закричал в эту минуту тот. — Двадцать пять-двадцать. Счет в нашу пользу. Мы победили, и больше я не играю.

Братья были с одинаковыми челочками, в полосатых тельняшках и спортсменках на босу ногу. Они поприветствовали Дронова дружными выкриками:

— Дядя Ваня, когда же нас на своей «кукушке» покатаешь? Ведь обещал же, а слово надо держать.

— Покатаю, ребята, обязательно покатаю, — подтвердил Дронов, а сам грустно подумал: «До чего же неистребима жизнь. Кругом идут бои, голод, расстрелы, казни, а она торжествует всему наперекор».

…Дома его встретила Липа, прихода которой в это время он никак не ожидал. Дронов даже испугался было: не наткнулась ли она на тщательно замаскированный в кладовке среди старого тряпья и нескольких законсервированных на зиму банок с огурцами и квашеной капустой чемодан с динамитом. Но чемодан, такой ей знакомый и неприметный, едва ли мог внушить женщине тревогу.

— Что случилось, Липочка? — спросил Иван Мартынович. — Я очень рад, что ты сегодня так рано пришла.

— Откуда ты узнал, что случилось? — спросила Липа, вперив в него настороженный взгляд.

Муж пожал плечами и рассмеялся:

— Да на твоем же лице все написано.

— Ну, так слушай, — печально вздохнула женщина. — Меня только что по пути домой остановил немец.

— Немец? — настороженно переспросил Дронов. — Где, когда и зачем? Он что — приставал?

Женщина сердито покачала головой:

— Да нет, не то. Меня остановил довольно приличный по внешности немецкий офицер в форме их люфтваффе. Остановил в дневное время на довольно людном Крещенском спуске. Он приблизился и обратился на чистом русском языке: «Одну минуточку, фрау, я должен сказать вам несколько слов». У меня все оборвалось внутри от нехорошего предчувствия, и немец это понял, так же как и я поняла, что убегать бессмысленно. По-моему, это был обер-лейтенант… летчик. На кителе знак авиации и Железный крест. Поверь мне, лицо совсем не отталкивающее. В глазах одна лишь тоска. Что мне было делать? Сказала: «Я вас слушаю» — и замедлила шаги. Он спросил: «Вы торопитесь?» — «Да, тороплюсь к мужу». А он знаешь что сказал?

— Какую-нибудь гадость? — сердито вздохнул Дронов.

— Да нет, в том-то и дело, что нет, — горячо возразила жена. — Он сказал: «Фрау, вы очень красивая, но дело не в этом. Я знаю, что вы мне не поверите и можете меня принять за гадкого приставалу, но это не так. Я пилот и летаю на „мессершмитте“. В прошлый зонтаг — он забыл, наверное, слово „воскресенье“ и назвал этот день по-немецки — сбили меня уже в третий раз ваши парни. Они прекрасно дерутся в воздухе, идут на верную смерть. Я выпрыгнул с парашютом, потому что мой самолет горел. Но ни один из них не стал меня преследовать. Это же рыцарское благородство. Фрау, я вас очень прошу, если увидите своих летчиков, передайте им, что я никогда не буду открывать по ним огонь в небе. И еще передайте, пусть не думают, что у нас все офицеры за Гитлера. Вы узнаете скоро, что это не так. Целая группа таких, как я, поставила целью его уничтожить. Бомба на земле… Его взорвет бомба на земле, и я бы хотел бросить эту бомбу в фюрера и даже погибнуть после этого. А теперь прощайте, фрау. Навсегда прощайте». И он быстро ушел, и даже ни разу не оглянулся при этом. А ты сразу ревновать, Отелло несчастный, — закончила она и обвила его шею руками.

Дронов стоял, как громом пораженный, и острая беспощадная мысль сверкнула в сознании: «Вон оно как! Немецкий летчик и тот начинает понимать, что такое фашизм, и голову готов сложить, чтобы уничтожить своего фюрера бомбой. А ты, Дронов, донской казак по происхождению, еще думаешь, боязно или не боязно отдать жизнь при завтрашнем взрыве».

Он обнял Липу, грустно вглядываясь в ее глаза, подумал о том, как трудно ему в душе своей уравнять любовь к ней с необходимостью завтра утром уйти из дома почти на верную гибель.

— А мне его жаль… этого парнишку, — сказала в эту минуту Липа, имея в виду немецкого летчика.

Потом они, обжигаясь, пили горячий кипяток с маленьким, поделенным на двоих квадратиком пиленого сахара. Как приблизился вечер, Дронов и не заметил. За окнами все синело и синело, и наконец осенняя ночь накинула на город непроницаемое покрывало. Липа опустила светомаскировочную штору из плотной пергаментной бумаги и, поглядев на мужа, предложила:

— Ваня, мне сейчас фантазия в голову пришла. Помнишь, как бывало на старой квартире, еще до затемнения и до нашествия немцев, когда лишь ветер прилетал с займища да шумел над крышей, мы плотно закрывали окна и читали по очереди одну и ту же книгу, над страницами которой и смеялись и плакали.

— Рассказы Чехова, Липушка, — вздохнул Дронов.

— Вот именно. Какие они светлые. Как слеза человеческая. Давай почитаем?

Из стоявшей в углу вместительной плетеной корзины, куда была сложена добрая половина их нехитрого имущества, начиная с Жоркиных коротких летних штанишек и кончая платьями Липы, муж достал пожелтевшую растрепанную книгу в издании Маркса. Они сели рядом, касаясь друг друга, и Дронову было приятно ощущать на щеке пряди ее волос.

— С чего начнем? — спросил он тихо.

— А давай так, — шепотом сказала Липа, — на какой странице книгу откроем, тот рассказ и будем читать. Ладно? Только, чур, не подсматривать.

— Ладно, выдумщица, — согласился Дронов и с закрытыми глазами распахнул томик.

Ему попалась «Лошадиная фамилия», и, несмотря на то что прочел он этот рассказ бубнящим голосом, порой не выделяя фразы ни точками, ни запятыми, Липа от души посмеялась над незадачливым генералом, который никак не мог вспомнить фамилию человека, избавившего его от зубной боли. Липе достался «Хамелеон», и она прочитала его с таким воодушевлением, будто в концерте художественной самодеятельности. Потом Иван Мартынович читал «Средство от запоя», а Липа «Смерть чиновника».

Задув в пузатом стекле керосиновой лампы желтое пламя, Дронов первым полез под одеяло. Очнулся он от жаркого шепота.

— Ты не спи, — проговорила Липа требовательно, — погляди в окно, красотища какая.

Дронов раскрыл слипающиеся от сна глаза. За расшторенными от маскировки окнами в двух темно-синих квадратах переплета рамы виднелось рябое от звезд небо, в котором запутался желтый серпастый месяц.

— Правда, красиво? — спросила она.

— Красиво, — сонно пробормотал Дронов. — К этой красоте еще бы жизнь прибавить ту, старую, не поруганную фашистами.

— Ваня? — печально спросила Липа. — Отец говорит, будто вся наша станция забита немецкими воинскими эшелонами и все они идут на север, на север, чтобы Сталинград сокрушить. Как ты думаешь, сокрушат или нет?

— Ни за что, — возразил он, а Липа мечтательно промолвила:

— Вот бы кто взорвал ее сейчас.

Потом она разбудила его снова. В окна уже лез подкрашенный синью неба октябрьский рассвет, серп месяца изошел цветом и, тусклый, едва угадывался в своих призрачных очертаниях.

— Ваня, — стыдливо прошептала она, — ты знаешь, мне кажется, я беременна.

— Так ведь это же здорово, — обрадовался он. — Одно только могу сказать: да не иссякнет род Дроновых!

И потом еще раз она к нему обратилась в эту печальную, предельно для него напряженную ночь. Липа не думала, что эта ночь может у них быть последней. И, отдавая мужу свои ласки, она шептала ему в горячее ухо:

— Ой, Иван, ну какие же мы родные. И никто не порубит и не сожжет наше счастье.

— Никто, Липушка, — сонно ответил Дронов.

Потом он проснулся, когда от рассвета мрачная их квартира стала вдруг розовой. Шурша юбкой, Липа буднично проговорила:

— Я сейчас ухожу, Ваня. Надо поутру старикам помочь. Но я постараюсь от них пораньше вернуться. Вот увидишь. Ты меня ждать будешь?

— Буду, родная, — напряженно ответил Дронов. — Я ведь жду тебя всегда, всегда.

А когда Липа ушла и за ней негромко щелкнул английский замок, Иван Мартынович расслабленно потянулся и стал одеваться. На часах было шесть ноль-ноль. Редкой разноголосицей (еще не съеденных) утренних петухов и паровозными гудками, гулом неожиданно появившегося с севера самолета-разведчика и дымками зенитных разрывов в небе встречала новочеркасская окраина утро.

Облачившись в промасленную робу железнодорожного машиниста, Дронов подошел к старенькому зеркалу, висевшему у выходной двери. Узкий прямоугольник стекла отразил его лицо: загорелый лоб с колечками упавших на него волос, твердую широкую челюсть, почти прямые брови над глазами. А сами глаза показались ему вдруг растерянными, лишенными той твердости, смягченной затаенной усмешкой, которая всегда была им присуща.

«Неужели боюсь? — придирчиво спросил самого себя Дронов. — И это я-то, первый силач Аксайской улицы, когда-то одним ударом кулака убивший бандита Хохла, шутя сломавшего замок на клетке одноглазого Мирона, чтобы выпустить из нее незаконно заключенную белую лайку Мурзу? А как же наш самый рядовой солдат под Сталинградом по два-три раза в день ходит в атаку на немцев и не думает о смерти?.. А я, Дронов? Один только раз призвала меня земля русская на подвиг, а я готов уже и раскиснуть».

Слабый внутренний голос попытался было в нем воспротивиться: «Но ведь солдат на фронте втягивается в это постоянное ожидание своей гибели, а для тебя оно совершенно новое. Ты уходишь прямо от жены, от полуголодной, но размеренной, лишенной опасности жизни, а это куда труднее не привыкшему к суровой боевой обстановке человеку».

На часах было без десяти восемь. Стрелки будто подстегивали его томительное ожидание. «К черту!» — прикрикнул на самого себя Дронов. Он вошел в кладовку и, разбросав целый ворох мешковины и тряпок, достал оттуда тщательно замаскированный на тот случай, если туда войдет Липа, тяжелый чемодан с динамитом, переложил оттуда динамитные шашки и бикфордов шнур в свой рундучок, с которым всегда уходил на работу. Обтер его от пыли, чтобы ни у кого из посторонних при взгляде на него и сомнения не могло родиться, что этот предмет редко выносился из дома. «Ведь пыль — это тоже улика, — вздохнул Дронов. — А Сергей Тимофеевич всегда учил тому, что подпольщик больше всего должен бояться улик. Даже самых маленьких».

На часах было восемь двадцать, когда Дронов спускался с бугра от дома, где они обитали. Узкая дорожка, рассекавшая целое поле пожухлой лебеды, упиралась в основание железнодорожной насыпи. Перешагнув через звенящую связку проводов, Иван Мартынович очутился на обочине насыпи и услышал, как захрустела под его подошвами острая, терпко пахнущая мазутом галька. Остановившись, грустно подумал: «Как же я бегал по ней босым мальчишкой, и ничего?»

Стена красных и белых вагонов выросла опять на его пути. Нет, ничего не изменилось на станции за прошедшие сутки, и если ушли какие-нибудь эшелоны, то место их на путях заняли другие. В этот утренний час станция казалась вымершей. Дронов бросил взгляд в сторону северной выходной стрелки и увидел прохаживающегося вдали Костю Веревкина, его чуть сутулящуюся фигурку. «Молодец парень, — подумал Иван Мартынович. — Спокойно и точно все делает. Небось не терзается сомнениями, как я?»

Дронов переложил тяжелый чемодан с руки на руку и, чуть ускорив шаги, двинулся вперед по обочине навстречу своему помощнику. Внезапно с той же стороны, оттуда, где обрывалась длинная цепь составов, вынырнула фигура толстого человека в мышиного цвета форме. Дронов его узнал даже издали. Это был хорошо ему знакомый солдат караульной роты Мнхель, роты, охранявшей вокзал и станцию. Дронов сначала оцепенел, а потом пошел спокойным шагом навстречу, потому что, измени он направление, это тотчас же озадачило бы немца. А Михель к нему относился с явной симпатией и по примеру самого коменданта станции, сказавшего однажды о Дронове: «Этот гросс Иван со временем может стать настоящим верноподданным рейха», при встречах так и стал его именовать «гросс Иван». Они сейчас сближались: Дронов и Михель. На животе у толстого немца болтался автомат. Заметив, что Иван Мартынович поменял руку, в которой нес рундучок, набитый взрывчаткой, Михель покачал головой и сострадательно вздохнул:

— О, гросс Иван, вас ист дас хир?

Дронов, весь напружинившись, огляделся по сторонам. Холодный пот неприятной липкой росой выступил на его лбу. Что делать, если солдат прикажет открыть рундучок? Михель в пяти шагах от него. Метрах в двадцати — шагавший навстречу и, видимо, уже встревожившийся Веревкин. Конечно, вдвоем они могут легко придушить часового. А потом?

— Тут? — с наигранной беспечной улыбкой переспросил Дронов, указывая глазами на чемодан. — Ах, тут. Тут моя запасная роба.

— Вас ис дас роба? — с некоторым недоумением переспросил солдат.

Дронов сделал перед собою неопределенный жест, развел широко руками.

— Одежда, — сказал он с нажимом. — Ферштейн, Михель, одежда. Пиджак, брюки, костюм, ботинки. Ферштейн, Михель? Может быть, показать?

— Найн, найн, — замахал руками солдат и заулыбался: — Ком, ком арбайтен. Я верыо. Гросс Иван ист гут Иван. Зо?

И Дронов пошел дальше. Отирая пот свободной рукой, он смешливо подумал: «Если есть бог, то спасибо ему за то, что отвел беду».

Встретившись с Костей, он поставил чемодан на землю и тяжко вздохнул:

— Пособи, видишь, какой тяжелый. Я же не Иван Поддубный в конце концов, чтобы такой вес так долго нести.

— Я думал, он заставит вас открыть, — покачал головой помощник. — Готовился уже на него броситься.

— Чудак, — улыбнулся Иван Мартынович. — Я угадал это, на твоем же лице все было написано.

— Да ну? — всполошился Костя. — Вы хотите сказать, что я не умею собой владеть?

— Конечно. Лицо разведчика всегда должно оставаться непроницаемым.

— Учту, командир, — усмехнулся помощник.

Обогнув эшелоны, которыми были заняты все станционные пути, они зашагали к зданию депо и месту стоянки К-13. Веревкин обратился к Дронову по имени-отчеству, что делал в самых редких случаях.

— Иван Мартынович, — начал он тихо, — давайте мне ваш тяжеленный чемодан. Немного понесу, а потом возвращу, если из сил выбиваться стану. Между прочим, производил вчера рекогносцировку. В составе, что справа от нас, есть два неопломбированных вагона.

— Какой же ты молодец, Костя, — тихим напряженным голосом похвалил Дронов. — Стратег, а не помощник. Ведь это то самое, что нам и нужно. Предварительный план остается в силе. Ты открываешь дверь, я тотчас же ныряю в проем и все готовлю к взрыву. Как только запалю бикфордов шнур, немедленно разбегаемся в разные стороны, как и уговорились. Ты уходишь через реку в Заплавскую, я домой, как будто бы ничего не случилось. Ясно?

— Ясно, Иван Мартынович, — подтвердил Веревкин. — Вот эти два порожних вагона.

— А двери ты у них открывать не пробовал?

Веревкин опустил на горячий межрельсовый песок черный чемодан с тяжелым грузом.

— Нет, командир. Опасался внимание привлечь.

— Ну и верно поступил, — одобрил Дронов. — Осторожность всегда должна быть с нами. Как спички в кармане у курильщика. Я понаблюдаю, а ты попробуй посильнее плечиком поддеть дверь.

Костя подошел к пульману, поплевал на руки, крякнул и плечом попробовал распахнуть дверь, подняв вверх задвижку. Ролик не двинулся под дверью с места. Костя поднатужился, синие жилы натянулись на его лбу, но опять никакого движения.

— Я сейчас вздохну и в третий раз попробую, — сказал он виновато.

— Эх ты, силач, — укоризненно сказал Дронов, — а ну отойди, попробую сам, а ты наблюдай за окружающим.

Иван Мартынович на ладони не плевал. Он сжал задвижку в могучей правой руке, и, жалобно пискнув, ролик двинулся в пазах.

— Вот видишь, Костя, как надо работать на Адольфа Гитлера, чтобы он к нашей фирме не имел никаких претензий — похвастался Дронов. — Еще рывок — и пожалте-с в пульман.

Но дверь не пошла дальше. Чего только ни делал Иван Мартынович: и двумя руками толкал ее, и плечом — ни на сантиметр.

— Не тратьте силы, командир, — вполголоса отсоветовал Веревкин, — переходите ко второму вагону.

Дронов послушно кивнул головой, подошел ко второму вагону и повторил все свои действия в той же последовательности. Заржавевшая скоба издала громкий неприятный звук и ударилась о дерево. В утренней тишине, сковывавшей замерзшую, лишенную движения и грохота колес станцию, звук этот им обоим показался громче зенитного выстрела. Оба напряженно огляделись по сторонам.

— Порядок, — тихо проговорил Веревкин. — Можно действовать дальше. Я на стреме.

Дронов снова подошел к двери. Под напором его могучего плеча эта дверь, окрашенная в красный цвет, подалась еще на какие-то сантиметры. В глубине вагона Дронов увидел гору снарядов, упакованных в решетчатую, наспех сколоченную деревянную тару, и, глядя на их белые и красные головки, с тоской подумал: «Сколько же в них человеческих смертей!»

Ленивая тугая тишина застыла над станцией. Он заметил, как на железную крышу вагона осела серебряная паутина бабьего лета.

— Сколько же тут смертей, — повторил он вполголоса, но так тихо, что Костя Веревкин не разобрал слов.

Однако и тот думал созвучно с Дроновым, потому что сказал:

— Ох, как много тут всякой всячины, командир. И снаряды, и бомбы, и ящики с патронами. Да ведь если бы все это на углу нашей Московской и Платовской взорвать, от нашего старинного Новочеркасска рожки да ножки остались бы.

И Дронов еще раз подумал об этих неразбуженных смертях и представил мгновенно, как оживут эти бомбы и снаряды, как помчатся к целям, как, рассекая воздух, обрушатся на окопы с озябшими защитниками Сталинграда, как будут в кровавое месиво превращать людей.

— Ладно, Костя, мемуары потом. Давай чемодан, — сказал он вместо ответа и шире распахнул дверь.

Могучими руками он перекинул свое тяжелое тело в вагон и сразу принял из рук помощника тяжелые кассеты о динамитом. Отыскав глазами в пространстве между снарядными ящиками свободное место, он поставил туда чемодан и про себя усмехнулся: «Ну, что же? Сила на силу, и увидим еще, чья возьмет!»

С тоской посмотрел Дронов на черный чемодан, будивший самые светлые мысли. Едва ли хотя бы один путеец на огромном протяжении железнодорожных линий от Новочеркасска до Владивостока обходится без него. И завтрак, наскоро приготовленный женой, и бритвенный прибор, и сменная пара белья на тот случай, если придется ночевать где-нибудь вдали от родного дома, — все укладывается в него.

Сейчас ничего этого в дорожном чемодане не было. Дронов отстегнул и поднял крышку. Матово блеснули аккуратно прилаженные друг к другу заряды динамита.

— Наблюдай повнимательнее, Костя.

— Есть, командир. Пока все в ажуре.

Дронов встал на колени на выщербленный пол вагона, приладил бикфордов шнур к взрывному устройству. Чиркнула спичка, секунду-две дрожало пламя в его руке, а потом на конце бикфордова шнура засветился глазок.

«Вот и амба, — подумал Иван Мартынович. — Вот и отрезаны все пути отступления к нерешительности. Дело сделано».

И странно, от этой мысли стало вдруг спокойнее. Дронов выскочил из вагона, быстро поставил дверь на свое место. В уши плеснулся чуть надтреснутый от волнения голос помощника:

— Командир, пора смываться.

Они крепко обнялись, положили друг другу головы на плечи, уткнувшись лицами в пропотевшие одежды. Дронов вполголоса повторил:

— Шагай по своему маршруту, Костя. Перейди реку и сразу в Заплавскую.

Лицо Веревкина вдруг осветилось какой-то совершенно неуместной ко всему происходящему ухмылкой, будто тиком порожденной, и, смахивая рукавом слезы, он хрипловато ответил:

— Прости, командир, если что не так меж нами было. Удачи вам, командир!

И у Дронова тоже глаза повлажнели.

— Прощай, Костя, нужно спешить. Бикфордов шнур горит коротко.

— Не надо «Прощай», — возразил помощник. — Надо говорить «До встречи».

— До встречи, Костя, — поправился Дронов.

Низко наклоняясь, под вагонами прошел Иван Мартынович через все станционные пути, оставляя позади себя более десятка эшелонов с боеприпасами, и быстро покинул пределы станции.

Взбежав на пригорок, он оглянулся назад, пораженный внезапной мыслью: «А вдруг не взорвется? Вдруг с запалом что-нибудь случится? Или капсула не сработает?» Но другого выхода нет, надо как можно скорее покидать опасную территорию. Бикфордов шнур будет еще гореть достаточно по времени для того, чтобы добежать до своего ветхого жилища, спрятаться в нем и отсидеться.

Широким шагом, напрягая ноги в коленях, преодолевал он крутой подъем на пути к дому. Ярко и мирно светило в этот день солнце с голубого осеннего неба, будто подбадривало: «Иди скорее, Дронов. Спеши». И шаг его становился шире. Уже метров двести оставалось до обитаемых их семьей низов, когда Дронов остановился как вкопанный, не в силах преодолеть страха.

Двое мальчишек на вытоптанной площадке остервенело резались в футбол. Один стоял в воротах, другой бил по ним одиннадцатиметровые штрафные. Оба вспотели от усердия и охрипли от крика.

Дронов остолбенел от неожиданности. Все до этого шло хорошо, как у дирижера в слаженном оркестре, и вдруг такая нелепая неожиданность. Всего несколько минут до взрыва, всего несколько минут. А что будет после того, как он грянет. Невидимая волна, сокрушая все на своем пути, ударит в бугор, и горе этим мальчишкам, обреченным на верную гибель. Их ничто не спасет. Будто раскаленный гвоздь неожиданно стали забивать Дронову в душу. Молниеносная память из далекого мира детских лет вырвала немеркнущую в ней картину.

Горит камышовая халабуда на бахче, из нее доносится отчаянный крик семилетнего Ваньки Берегового, а они, четверо ребят с аксайской набережной, безвольно топчутся на горячей колкой земле займища. И только он один бросился тогда внутрь шалаша и вытащил оттуда задыхающегося пацана, своего дружка. Так неужели же он, взрослый, только что сотворивший с Костей Веревкиным такое немыслимое дело, не придет мальчишкам на помощь? Надо было что-то предпринимать.

— Эй, вы! — рявкнул на них разъяренный Дронов. — А ну по домам. Холки намну. Чего разорались.

Ребятишки разинули рты от удивления. Им было в диковинку, что добрый, покладистый дядя Ваня, всегда одобрявший их забавы, неожиданно пришел в такую ярость. Мальчишки оторопели, и после небольшой паузы тот, что стоял в воротах, обозначенных двумя желтыми щербатыми камнями известняка, удивленно откликнулся:

— Да нам немного осталось, дядя Ваня. Вот ударит Мишка три раза мне по воротам, и уйдем.

— Я тебе дам три раза! — свирепо заорал на них Дронов, выпучив глаза. — Шею переломаю.

И он сделал вид, что собирается погнаться за ними, чтобы надавать пинков.

Колпаковы подхватили мяч и, не на шутку испугавшись, бросились к зеленому штакетнику, которым был окружен их маленький одноэтажный домишко с белыми ставнями на окнах. Облегченно вздохнув, Иван Мартынович быстрыми шагами метнулся к своему дому. «Осталось полторы-две минуты, — пронеслось в его разгоряченном мозгу. И тотчас же: — Неужто какая осечка? Неужто зазря все старания и тот огромный риск, которому подвергались? Но ведь мы же все сделали правильно».

Добежав до своего дома, он обернулся. Железнодорожная станция, забитая вереницами красных и белых вагонов, лежала внизу. Чуть-чуть подрагивало над их крышами марево теплого осеннего дня с тихим и ясным небом. И вдруг совершенно инородный, короткий и глухой, не очень громкий удар располосовал тишину, окрест повторившись услужливым эхом:

У самых окон своей квартиры Дронов попридержал шаг и даже замер на месте, пораженный теперь тем, как легко и просто совершилось то, к чему они готовились столько дней, что не пересчитать.

— Взрыв! — прошептал он, наполняясь гордостью, задавившей все иные чувства, владевшие им всего несколько минут назад, и прежде всего шевелившийся в душе страх. — Взрыв! — повторил он громче, ощущая, что после минутной растерянности пришла гордость, от которой даже мускулы стали наполняться силой. — Взрыв! И это мы: Сергей Тимофеевич, я, Костя Веревкин, Герасим, учивший нас пользоваться динамитом, и тот, кто приносил нам динамит, — эти смелые парни, которые так и не сказали нам своих настоящих фамилий! Мы взорвали! — негромко воскликнул Дронов. — Это сделали мы!

На том самом месте, где стоял пульмановский вагон, в который он проник с помощью Кости и, ощущая, как стучала в висках кровь, поджигал бикфордов шнур, на внутренних стенах которого черной краской под намалеванными черепами были написаны зловещие слова: «Ахтунг. Тодт!», уже повалил черный устойчивый дым, а потом новый глухой удар, во сто крат сильнее первого, расколол тишину над железнодорожной окраиной. Внизу замаячил над крышами товарных вагонов огромный дымный столб, и его сразу же пронизало оранжевое пламя.

На глазах у Ивана Дронова менялась станция. Она словно сбросила с себя крепкий сон, каким была скована еще несколько минут назад. То в одном, то в другом месте над крышами вагонов взметывались языки пламени, а взрывы не смолкали, нарастая все время в своей свирепости, и наконец после одного из них в небо повалил расплывающимся пластом иссиня-черный дым.

«Цистерны загорелись, — безошибочно определил Дронов. — Ишь ты, какой пейзажик образовался, а?»

Отсюда, с пустынного бугра, на котором лишь несколько минут назад два пацана резались в футбол, было теперь видно, как корежило пламя набитые снарядами пульманы, корежило крыши и остовы вагонов, превращая каждый из них в почерневшую гармошку. В воздух, переворачиваясь, летели шпалы, сорванные с крыш железные листы и даже выдернутые из земли куски железных рельсов. Но Дронову все казалось, что в этом страшном оркестре еще чего-то недостает, и он прекрасно понимал чего. Еще не начал рваться и гореть эшелон с авиационными бомбами. Густой черный дым, сбиваемый зашевелившимся осенним ветром, изменил свое направление и повалил прямиком на бугор, так что на некоторое время станция почти совсем скрылась из виду, превратившись в один огромный костер. Но и это было еще не все.

Внезапно чья-то рука легла на широкое и твердое плечо Ивана Мартыновича. Оборотившись, он увидел своего соседа, обитавшего на верхнем этаже. С землистого, узкого, выбритого и на этот раз совершенно трезвого лица вопросительно скользнули по нему выпытывающие глаза, но как-то одобрительно и с затаенным вопросом, спрятанным в этом взгляде.

— Идем-ка домой, Ваня, — произнес он мягко, с доброй интонацией в голосе и впервые назвал его по имени. — Зараз всем по своим норкам распыляться надо. Не ровен час, эсэсовцы нагрянут и еще нас в эту историю вплетут. Что да как, а потом, глядишь, и в подвале у них окажемся.

Он взял его за локоть и подтолкнул к двери. Прежде чем войти в дом, Дронов настороженно оглянулся. На бугре не было ни единого человека. Голый, как могильный памятник, возвышался над затянутой дымом станцией крутой бугор. И вдруг раздался новый мощный взрыв. В том месте, где, стиснутые красными товарняками, стояли два длинных состава из белых опломбированных вагонов, будто надвое раскололся воздух и вздрогнуло потемневшее небо над станцией.

«Это авиабомбы наконец-таки в двух составах взорвались, — мгновенно угадал Дронов. — Вот оно когда начнется настоящая пляска смерти».

Потрясающей силы воздушная волна, которой еще никогда не испытывал Новочеркасск, ударила в обезлюдевший бугор, срывая крыши с домов, стоявших у его основания ближе всех других построек к железнодорожному полотну.

Дронов затворил за собой дверь, поднявшись на цыпочки, глянул в окно и увидел, как посыпались на землю бревна с сорванных крыш и рамы с вылетевшими стеклами. «Боже мои! — испуганно прошептал он. — Да в одном из этих домов мальчишки же двойняшки Колпаковы живут. Как хорошо, что согнал я их с бугра, погибли бы сейчас футболисты несчастные от такой взрывной волны». Сквозь надтреснутое стекло одного из двух своих полуподвальных окон, вливавших уличный свет в квартиру, Дронов увидел, что небо над станцией напрочь затянулось черным дымом.

«Бог ты мой, — подумал почти никогда не молившийся в своей жизни Иван Мартынович, всегда отвергавший и бога, и черта, и ад. — Что же мы натворили с Костей Веревкиным? Хоть бы этот парень благополучно скрылся. А мое спасение только в том, что останусь на своем месте, иначе Липу и Жорку растерзают. Бежать мне невмоготу».

А взрывные невидимые волны одна за другой нахлестывали на бугор, грозя его сокрушить.

Иван Мартынович не знал, что в эти минуты зелено-серый, размалеванный под цвета осени немецкий бронетранспортер остановился у дома Колпаковых. Два эсэсовца с расстегнутыми кобурами на парабеллумах и тощий подслеповатый староста, которого вся железнодорожная окраина именовала «шпингалетом», без стука входили в этот дом за расцвеченным штакетником. Распахнув двери, бесцеремонно давя тяжелыми подошвами сапог осколки выпавшего из окон стекла, они вошли в горницу. За столом сидели бледные хозяин и хозяйка, к ногам которых испуганно жались дети. Хозяин, старый, пенсионного возраста стрелочник, попытался дрожащими руками испуганно придвинуть офицеру табуретку, но тот опрокинул ее одним ударом сапога и хлестко выкрикнул:

— Ты не есть нам нужен. Нам нужен твой дети. Староста, говори.

«Шпингалет» услужливо подбежал к растерявшимся родителям:

— Ты, Колпаков, и ты, Колпачиха, в наш разговор не встревать. А вот вы нам нужны. — И с этими словами он схватил за шивороты обоих ребятишек, с силой подтолкнул к эсэсовцу: — Отвечайте господину немецкому офицеру на его вопросы.

Мальчишки переглянулись и захныкали. Немец недовольным взглядом осадил перестаравшегося старосту и покачал головой:

— О! Так не надо. Так есть плохо. Дети это дети, с ними надо ласка. — Он пошарил в карманах своих галифе, достал из одного шоколадку в красной обертке и разломил ее пополам:- Кушайте, дети! Это есть немецкий шоколад, самый лучший в мире.

Мальчики взяли из его рук по половинке, стали очищать от фольги. Сладкий эрзац-шоколад не лез им в горло в эти минуты, но немец непрерывно приговаривал:

— Немецкий шоколад есть самый лучший в мире… Берлин, Мюнхен, Дрезден. Мы возьмем Москва и будем все русские дети кормить только немецкий шоколад. Зо. Ха-ха, мальчики, кушайте и отвечайте один вопрос. Вы играли футбол?

— Играли, — в один голос ответили близнецы.

Староста «шпингалет» уколол их прищуренными острыми глазками и, оживившись, спросил:

— Это было до взрыва?

— Да, до взрыва, дяденька из гестапо, — ответил один из них.

— И вы кого-нибудь видели в это время?

— Видели, — оживился второй Колпаков. — Дядю Ваню Дронова, Большого Дрона видели.

— Кто есть Большой Дрон? — сразу насторожился немец. — Старост, вер ист Гросс Дрон?

— Это бывший инженер, — пояснил «шпингалет». — Он теперь на станции машинистом на маневровом паровозе ездит. — И, оборотившись к мальчишкам, резко спросил: — Откуда он шел?

— От путей, дядя. Снизу.

— В руках у него что-нибудь было?

— Не-е. — Лицо мальчика внезапно осветилось радостной улыбкой, и он прибавил: — В руках у него ничего не было. Мы голы по очереди один одному забивали. А дядя Ваня коршуном на нас налетел, подзатыльников хотел надавать. Спасибо дяде Дрону, если бы он не прогнал, мы бы под взрыв попали.

— Зо! — вскричал все понявший офицер. — Абфарен дорт. Шнеллер. — И, указывая пальцем на дом, в котором проживал Иван Мартынович Дронов, он еще раз повторил: — Шнель, абфарен!

Бронетранспортер с ревом подъехал к дому и замер. Эсэсовский офицер и староста вышли из него, а два солдата мгновенно выпрыгнули следом и стали прикладами автоматов колотить в дверь, время от времени делая перерывы, чтобы прислушаться, не раздаются за ней шаги. Но услышать эти шаги было невозможно. С затянутой дымом станции, сквозь который но-прежнему пробивались языки огня, плясавшего над крышами железнодорожных составов, один за другим доносились взрывы, сопровождавшиеся треском разлетающихся патронов и снарядов.

Наконец раздался звук сброшенного засова и басовитый голос спросил:

— Кто?

— Гестапо, — заверещал староста. — Откройте немедленно, иначе взломаем дверь.

— Сейчас, — ответил невидимый за порогом человек, и трудно скрываемая надломленность проявилась в его голосе.

Заскрипела дверь, и на пороге выросла огромная фигура машиниста в старых латаных штанах и белой нижней рубахе. С широкого лица тоскливо сверкнули глаза.

— Что? — спросил он сонным голосом и деланно зевнул, почесывая крепкой пятерней волосатую грудь, обнаженную расстегнутой нижней рубашкой, и стараясь вложить в это движение как можно больше беспечности и равнодушия.

— Ты есть Иван Дронов? — выпалил эсэсовец.

— Ну я, — подтвердил Иван Мартынович.

— Ты разгонял детей, зная, что произойдет взрыв?

— Да что вы, — постарался рассмеяться Дронов. — Ни про какой взрыв я ничего не знал и не знаю. Я их разгонял потому, что они чертовски надоели всей окраине со своим футболом. С утра и до вечера дзинь да дзинь. Отдохнуть невозможно. А про взрыв… Так я же не колдун какой. Откуда же я мог знать про взрыв?

— О-ля-ля! — ярясь и радуясь, выкрикнул немец. — Едем в гестапо. Там разберемся, колдун ты или не колдун. Шнель, шнель.

Не дав ему одеться, солдаты втолкнули Ивана Мартыновича в бронетранспортер, а он, запрокинув голову, всмотрелся в затянутое дымом неутихающего пожарища небо и обреченно подумал:

«Вот и все, Иван. Вот и финита ля комедиа!»

Весть о том, что инженера Дронова арестовали, быстро распространилась по всей Аксайской улице. Александр Сергеевич Якушев, узнав об этом, пришел в сильное волнение. Сначала где-то в тайниках души проснулось опасение, что и его могут призвать к ответственности, потому что Дронова могли видеть в его доме за несколько дней до вторжения фашистов, но он быстро взял себя в руки и даже мысленно на самого себя прикрикнул: «Стыдись, Якушев, внук знаменитого донского казака, сражавшегося с наполеоновской армией вторжения и преследовавшего ее до самого Парижа. Стыдись и рода своего не запятнай». Что же касается Надежды Яковлевны, то со свойственной ей прямолинейностью она тотчас же заявила:

— Слушай, Саша, ну зачем ты вешаешь нос, ведь у тебя же в гестапо теперь влиятельный покровитель, этот самый генерал Флеминг. Неужели ты не сходишь к нему и не попросишь снисхождения для такого доброго богатыря, каким всегда был Ваня Дронов, если даже тот и замешан каким-то образом в подготовке взрыва, после которого вот уже третий день немцы не могут потушить пожар на станции? Разве ты не помнишь, какой это был правдолюбец? — наступала она. — А одно слово генерала Флеминга, и все могло бы повернуться в иную сторону. Посодействуй, Саша.

Александр Сергеевич долго ворчал и отнекивался, но в конце концов мрачно согласился и стал натягивать на распухшие от астмы и недоедания ноги тесные кирзовые сапоги, купленные по дешевке на толкучке за эрзац-марки. Тем временем Надежда Яковлевна сама с собой рассуждала:

— Вполне возможно, что генералу твой визит сначала покажется навязчивым, потому что это в пределах логики. Но ведь сказал же когда-то великий Юлий Цезарь, прежде чем во главе своих войск перейти Рубикон: «Жребий брошен».

— А я не собираюсь переходить Рубикон, — проворчал старик, но супруга его мгновенно прервала:

— Неправда. Думай о том, натягивая второй сапог на ногу, что ты тоже решил перейти Рубикон. Потому что у каждого донского казака должен быть в жизни свой собственный Рубикон. Так что остается тебе лишь русской пословицей свой дух подкрепить: «Бог не выдаст, свинья не съест». Иди, Саша. Иди и не горбись. Горбиться не подобает донским казакам.

И Александр Сергеевич, накурившись перед этим вдоволь вонючего астматического табака астматола, пошел. Нельзя сказать, чтобы ноги его были прямыми и твердыми, когда сокращал он расстояние между домом и зданием гестапо.

На первый же его стук окошко в бюро пропусков гестапо приподнялось, и оттуда выглянуло моложавое лицо человека в штатском, о котором Александр Сергеевич тотчас же подумал, что это переодетый офицер.

— Вас воллен зи? — последовал вопрос, тотчас переведенный на русский, из чего Якушев заключил, что дежурный сразу его поймет, если он заговорит по-русски, и не нужно будет мучиться в поисках немецких слов для объяснения цели своего прихода.

— Генерал Флеминг? — переспросил человек, подозрительно рассматривая ветхое осеннее пальто Якушева. — Откуда вы его знаете?

Александр Сергеевич, путаясь в словах, объяснил, что однажды был у Флеминга на приеме. Дежурный раскрыл лежавший перед ним немецко-русский словарь и, полистав его, после продолжительной паузы ответил:

— Это не имеет значений. Вы должен понимать, что к генералу не приходят, когда захотят, а приходят, когда он… сам… зовет. Сейчас… он… занят. Ауфидерзейн. — И окошко с грохотом захлопнулось.

«Значит, не суждено, плетью обуха не перешибешь», — грустно подумал Якушев и с низко опущенной головой вышел на еще малолюдную Московскую улицу. Шел мелкий моросящий дождь, смешанный с неожиданной для этого времени снежной крупой. Александр Сергеевич тупо и долго смотрел на противоположную сторону улицы и большую зазывающую афишу кинотеатра «Солей», на которой был изображен стройный красавец в гитлеровской форме, хватающий за поднятый воротник озлобленного, несимпатичного человека, очевидно советского шпиона.

Якушев хотел уже уходить, но вдруг увидел, что к стоявшему напротив гестапо «опель-адмиралу» быстрой легкой походкой подошел человек в генеральской форме и властным движением распахнул дверцу. Уже собираясь опуститься на сиденье, он оглянулся по сторонам и неожиданно остановил взгляд на Якушеве. Его красивое холодноватое лицо отразило удивление. Это был Флеминг. Несколько секунд он пристально рассматривал Якушева, как-то цепко, снизу вверх, будто бы стараясь запомнить и его утратившие цвет сношенные сапоги, и неглаженые ветхие брюки, и выгоревшее, из коричневого старого сукна демисезонное пальто, и фуражку с помятым узким матерчатым козырьком.

— О! Господин Якушев. Уж не меня ли вы тут разыскиваете?

— Вы угадали, господин генерал, — сдерживая волнение, подтвердил старик.

Но на лице у Флеминга не появилось никакой заинтересованности. Лишь сухость и утомленность бросились в глаза старику.

— Так я вас слушаю, господин Якушев, хотя и догадываюсь примерно, о чем вы будете говорить. Учтите только, что у нас на диалог не более пяти минут.

— Я быстро, — произнес Александр Сергеевич и неожиданно закашлялся.

Лицо Флеминга осветилось грустной улыбкой, и он как-то тепло пошутил:

— О! Вы уже кашляете целую минуту. Значит, на диалог у нас остается уже не пять, а только четыре минуты. Я немец, а все немцы педанты.

— Да, четыре, — качнул головой Якушев, — но я уложусь в три…

— Как говорят у вас ораторы на длинных собраниях, если им не дают слова.

— Бывало и такое до войны, — качнул головой Якушев.

— Ну, так я вас слушаю.

— Герр генерал, — переводя дыхание заговорил старик. — Вы, разумеется, знаете эту печальную историю со взрывом на станции…

— Которая горит уже третий день, и неизвестно, сколько дней еще будет гореть? Разумеется, знаю.

— В эту историю каким-то образом замешали моего бывшего ученика Дронова. Поверьте, что это ошибка… Иван Мартынович Дронов не мог. Это честнейший человек. Богатырь с нежной и наивной душой ребенка. Нельзя ли пощадить Дронова и сохранить ему жизнь?

Флеминг, глубоко вздохнув, качнул головой:

— Я ждал от вас этого вопроса, господин Якушев. Благодарю за то, что вы его задали за две минуты. Это хорошо, потому что вы иначе поступить не могли, коснувшись этой большой драмы. — Он заложил руки за спину и выпрямился так резко, что фуражка с узкой тульей, как показалось Александру Сергеевичу, качнулась на его голове. — Господин Якушев, я не из робкого десятка, как принято говорить у ваших соотечественников, — начал он сухо, — но есть обстоятельства, при которых самый выдающийся храбрец оказывается, как это сказать… бессилен. Извините, но я ничем не могу помочь. В жизни, как на поле боя… всегда надо выбирать главную цель, а не второстепенную, потому что, избрав второстепенную, ты непременно потеряешь в главном. Не исключено, что когда-либо потом вы поймете меня, Александр Сергеевич. А сейчас я только солдат и хочу по-солдатски говорить одну лишь правду. Факты замкнули свою цепь, и защитить Ивана Дронова, увы, невозможно. Одно могу лишь сказать… Ваш ученик — это достойный человек.

— Но что такое факты, — тяжело дыша произнес Якушев. — Факты — это тот же самый калейдоскоп, в котором камешки сбиваются не в ту сторону, в какую надо.

— О да, это вы очень образно сказали, — печально улыбнулся Флеминг. — Но на мне мундир немецкого генерала, и это лишает меня возможности каким-либо образом помочь господину Дронову, хотя сейчас именно туда я и еду… Из двух целей надо всегда избирать наибольшую. Запомните, Александр Сергеевич… Возможно, впоследствии эти мои слова вы вспомните и поймете. Война — это время жестокостей. И еще одно должен прибавить… Приговор по делу о пожаре на станции будет утверждаться в Берлине. Прощайте, Александр Сергеевич.

Флеминг вдруг приблизился к Якушеву, обхватил его за плечи и на мгновение, только на одно самое короткое мгновение, прижал к себе.

— Прощайте, — повторил он еще раз с непонятной дрожью в голосе.

Синий «опель-адмирал», стрельнув дымком отработанного газа, умчался, а Якушев, оставшийся безмолвно стоять на тротуаре, грустно подумал: «Почему Флеминг ни разу не сказал мне „До свидания“, почему он два раза сказал „Прощайте“? Что он имел в виду?»

Красный туман обволакивал сознание. Лежа на боку, Дронов сгорал от острой палящей боли. Окружающие предметы, подернутые зыбкой пеленой, двоились и то отступали в глубь сырой подвальной комнаты с плесенью и паутиной под низким потолком, то надвигались на него. На стенах он видел глубоко вбитые штыри и наброшенные на них какие-то непонятно для чего предназначенные кольца и цепи с мелкими звеньями и витые кожаные плетки. Из угла скалилась каминная печь, в которой лежали раскаленные щипцы. В этом хаотическом нереальном тумане Дронов неожиданно увидел склонившегося над ним светловолосого немца в форме генерала СС с правильными чертами лица и Железным крестом на черном френче. Дронов плохо знал немецкий язык, но почти все сказанное этим человеком разобрал:

— О, майн готт! — воскликнул немец. — Что вы наделали, сволочи. Вы хотите дать новый материал для международного Красного Креста. Негодяи, ведь всему есть границы. Даже пыткам. Приведите несчастного в чувство.

На Дронова выплеснули целое ведро холодной воды, но от этого не стало легче. Она показалась даже кипятком, и тело зажглось новой болью. Стискивая зубы, Дронов едва удерживался от крика. Над самым ухом Ивана Мартыновича склонился узколицый человек в белом халате и не слишком решительно спросил:

— Можно на нем попробовать вакцину Б? Он же все равно не придет в сознание.

— Молчать! — закричал по-русски генерал.

— Есть же предел человеческому бесстыдству. Он наш враг, но это же герой. Учитесь у него мужеству! Храброго врага надо всегда уважать.

И Дронов услышал звук звонкой пощечины. Потом чьи-то чужие руки, очевидно, повернули его на живот, но ему трудно было судить, так ли это, потому что он утратил всякую способность устанавливать положение своего тела в пространстве, и тот же самый повелительный голос с негодованием воскликнул:

— О, майн готт! Они ему вырезали на спине звезды.

— Так точно, генерал-живодер, — выдавил Дронов и, ожидая удара, собрав остаток сил, весь напружинился.

Солдат с засученными по локоть рукавами стоял над ним с раскаленным прутом, по-собачьи преданно ловил взгляд генерала. Один лишь знак, и он еще раз ожгет тело распластанного мученика новым ударом. Один только кивок головы. Но этого кивка не последовало.

— Я имею возможность разрешить вам последнее свидание с женой, — предложил генерал.

С лица Дронова, залитого кровью, сорвалось хриплое дыхание.

— Не надо, — отчетливо вымолвил Иван Мартынович. — Не хочу, чтобы она увидела меня таким. Слишком сильно я ее любил, чего вам, фашистам проклятым, не понять, потому что не люди вы. Когда меня зароют в землю, укажите ей это место.

— Хорошо, смелый человек, — тихо ответил немец, владеющий русским языком. — Эта твоя просьба будет исполнена. Еще о чем-нибудь хочешь меня попросить?

— Да, — по-прежнему сипло дыша, произнес Дронов. — Один вопрос есть.

— Какой?

— Потушен ли пожар на станции.

— Тебе от этого будет легче умирать? — без злобы в голосе спросил этот непонятный немец.

— Да, — резко ответил Дронов.

— Она горит уже третий день, и вагоны взрываются до сих пор.

— Данке шен, генерал. — На сухих губах Дронова вдруг, ясная и отчетливая, появилась усмешка: — Значит, меня вы не зря на тот свет отправляете, — выдохнул он.

Флеминг пораженно смотрел на истерзанное тело, которое покидали остатки жизни. Он еще минуты две простоял над потерявшим сознание Иваном Мартыновичем.

— Прости меня, храбрый человек, что не мог я тебя спасти, — негромко проговорил он. — Иногда и генералы бывают на войне бессильны.

Сняв фуражку, Флеминг вышел с непокрытой головой из комнаты пыток. За ним за толстой, обитой листами железа дверью громыхнули запоры. Стало тихо, и Дронов снова утратил способность воспринимать окружающее. В светло-розовом тумане возникло видение, будто они отдыхают с Липой на песчаной донской отмели и светлые маленькие волны потревоженной ветром донской воды накатываются на их ноги. А потом, загорелые дочерна, — он в плавках, Липа в полосатом купальнике — бегут они по желто-песчаной полоске берега, и теплая донская волна вновь нежно набегает на их ступни, оставляющие следы на желтом этом песке. Дронов настигает ее и стискивает в объятиях.

— Моя? — спрашивает он.

— Навечно, деспот, — хохочет Липа, запрокидывая смеющееся лицо.

А он хочет еще что-то прибавить к сказанному, прибавить самое нежное, чего еще никогда не говорил ей в жизни, и не может.

Когда немцы из зондеркоманды возвратились в камеру пыток и склонились над распростертым на грязном полу огромным человеком, сын Аксайской улицы, донской казак по происхождению, инженер по образованию и герой по своему поведению, Иван Мартынович Дронов был уже мертв.

Он уходил в бессмертие.

Часть третья

Расплата

Весной 1943 года, когда затухали уже над донскими степями леденящие землю мартовские ветры, в недавно освобожденный Новочеркасск с попутным военно-транспортным самолетом Ли-2, или «Дугласом», как его в ту пору чаще именовали авиаторы, прилетел с юга из госпиталя, в котором долечивался, сержант Вениамин Якушев. Путь его лежал на один из полевых аэродромов, расположенных севернее Тулы, но майор из отдела кадров, подписывавший направление в авиационный полк, узнав, что он из Новочеркасска, милостиво предложил:

— Ли-2 уходит завтра в семь ноль-ноль и будет производить посадку на тамошнем аэродроме для заправки. Можете навестить папу и маму, если они у вас есть. Даю двое суток тебе, парень. А потом, чтобы как штык был в полку.

— В каком, товарищ майор? — задал Якушев тот самый вопрос, какой на его месте задал бы любой возвращающийся после длительного пребывания в тыловом госпитале военнослужащий. — Точнее, на чем там летают? На СБ еще или на Пе-2?

На лице кадровика дрогнула лохматая левая бровь, а вместе с нею и свежая отметина от раны.

— Не на том и не на другом самолете, — усмешливо ответил майор. — На штурмовиках будете летать, молодой человек. На «илах».

— На «илах»? — удивленно переспросил Веня. — Но ведь я же не летчик, а стрелок-радист всего-навсего, а штурмовик «ильюшин», как известно, одноместная машина.

— Отстали от жизни, сержант, — вздохнул майор. — Пока вы скитались по госпиталям, наш штурмовик стал двухместным. Его сейчас так и называют в штабных документах: Ил-2. Будете по-прежнему летать в задней кабине, и обязанности те же, что и прежде, только радиосвязи вам вести не потребуется, потому что радиостанции в кабине нет. Поэтому в штабных документах станете именоваться воздушным стрелком, а не стрелком-радистом.

— Та-ак, — озадаченно протянул Якушев.

Прилетев на новочеркасский аэродром, он с удивлением оглядел четкие линии самолетных стоянок, окаймляющих с трех сторон летное поле. Словно по приказу самого строгого старшины, были выстроены малознакомые самолеты, чем-то отличающиеся от тех «ильюшиных», на которые он насмотрелся в горькие дни отступления в сорок первом году. «Чем же? — спросил он себя и сразу ответил: — Очертаниями кабин, возвышающихся над фюзеляжем». Кабин было не одна, а две, из задней сурово торчал ствол крупнокалиберного пулемета. Эти кабины горбились под лучами весеннего солнца, пробившего черноту мартовского неба.

За спиной под хрусткими шагами чавкнула раскисшая земля. Веня обернулся. Незнакомый летчик в длинном довоенном реглане, огромный, выше его на целую голову, с крутыми широкими плечами, стоял рядом, сверху вниз глядя на него. С обветренного, задубелого от аэродромных ветров лица насмешливо щурились серые глаза:

— Ну что, технарь, любуешься?

— Я не технарь, товарищ командир, — обиженно поправил Веня. — Я стрелок-радист, а еду после госпиталя в штурмовой полк. Туда как раз и получил назначение.

— А-а, — протянул собеседник. — И на какую же должность?

— Воздушного стрелка.

— Вот и хорошо, — одобрил незнакомец. — Стало быть, наши хвосты будешь охранять. А в какую дивизию служить направлен?

— В восьмую шад.

— Ха! — воскликнул незнакомец. — В мою дивизию, значит?

Веня смешался. За свое короткое пребывание на боевых аэродромах сорок первого года, столь печально закончившееся длительными скитаниями по госпиталям, он ни разу не разговаривал так вольно с командиром дивизии, а своего видел лишь издали, стараясь при встрече как можно лучше отдать ему честь и отбить при этом строевой шаг. А тут все просто, будто бы этот огромный, с широким, задубелым от ветров лицом человек сто лет его знал и допускал самое вольное обращение.

— Это хорошо, что ты ко мне. У нас действительно недокомплект, — растягивая слова, проговорил он. — Машина теперь хорошая. Впрочем, хорошая не то слово. Великолепная машина.

Незнакомец поглядел на него подобревшими глазами и вдруг произнес длинную фразу, состоящую из замысловатых ругательств.

— Кого это вы так? — остолбенело спросил Веня.

— Ильюшина, — вздохнул летчик.

— Так ведь это же великий конструктор, какую машину придумал, — робко возразил Веня.

Набрякшие, опухшие веки низко опустились на глаза собеседника, превратив их в две маленькие щелочки, в которых забушевал непримиримый огонь.

— Великий, — подтвердил он со вздохом. — Но не могу с одной и той же мыслью смириться, и сверлит она меня побольнее любой бормашины, что в кабинете зубного врача, панику на моих летунов больше, чем зенитки, наводит. Ну, как же он с таким опозданием вторую кабину на эту изумительную машину поставил! Скольким бы пилотягам жизнь спас, если бы сразу это сделал! А ведь письмами его на эту тему мы забрасывали. Многие летчики погибли из-за того, что самолет был слепой. Ты идешь на цель, а «мессер» к твоему хвосту пристраивается и спокойно тебя расстреливает. Брата у меня на глазах… Брата родного Ваньку так загубили проклятые «мессеры». Не успел я к нему в тот раз на помощь прийти. А был бы в ту минуту в задней кабине такой вот парень, как ты, ни дать ни взять Иван, может быть, в живых остался. Ну да ладно, поздно теперь панихиду по братану повторять. Слушай, а тебя как зовут-то?

— Вениамин Якушев, товарищ командир.

— Гм… Где-то фамилию такую вроде бы слышал. Ну да ладно. А я командир вот этой самой армады, улетающей на фронт. Подполковник Наконечников. — И он указал на самолетные стоянки. Веня застыл от удивления. Он неожиданно вспомнил, почему лицо этого летчика показалось ему несколько знакомым. В госпитале у них в ленинской комнате на покрашенном охрой фанерном щите была его цветная фотография в листовке, рассказывающей о подвигах штурмовиков.

— Вы Герой Советского Союза?

— Натурально, — подтвердил Наконечников. — Так что можешь пощупать, ежели глазам не доверяешь. Однако жаль.

— О чем пожалели, товарищ подполковник? — осведомился Веня.

— О том, что листовки этой не видел, — пояснил Наконечников и вдруг оглушительно захохотал: — А ведь это здорово. Летаешь, летаешь, от косой все уберечься стараешься, а Родина тебя, маленького человека, не забывает. Значит, слух обо мне пошел по всей Руси великой. По Александру Сергеевичу Пушкину получается. Прощай, сержант, не опаздывай к новому месту службы, там повстречаемся. В авиации часто дорожки пересекаются. В Новочеркасске познакомились, а под Орлом и Курском воевать будем.

Он повернулся к нему спиной и, не протягивая руки, зашагал к самолетным стоянкам. А Веня зашел в БАО и, предъявив свой продаттестат, получил в продовольственном отделе паек по пятой летной норме на шесть суток вперед. С тяжелым, доверху набитым вещевым мешком еле добрел он до выходных ворот. Спасибо, что попутная полуторка подобрала и на тряских своих рессорах домчала до самого завода Никольского, откуда всего три квартала надо было прошагать до родного дома.

Пока он поднимался по крутому спуску, огибая желтую триумфальную арку, когда-то воздвигнутую атаманом Платовым в надежде на приезд Александра Первого, так и не состоявшийся, Веня с интересом разглядывал одноэтажные разноцветные домики, мысленно сравнивая эту улицу с улицами городов и сел, через которые проходили наши войска, отступая в сорок первом к Москве. Сравнивая, устанавливал большую несхожесть. Там, под Москвой, дорога отступления всегда была дорогой разрушений и смерти. На обочинах лежали почерневшие от дыма, изрешеченные очередями «мессершмиттов» грузовые машины, их безмолвные остовы могли сойти за надгробные камни. Улицы деревень были усеяны пеплом от спаленных изб, в жалких армяках и ветхих пальтишках брели по ним погорельцы, просившие подаяния, а на бревенчатых стенах наклеенные плакаты звали красными, как кровь, буквами: «Воин, отомсти!», «Ни шагу назад!», «Родина-мать зовет!».

Здесь же, в Новочеркасске, как и до фашистского нашествия, здания стояли нетронутые и только устрашающие надписи и листовки военного немецкого коменданта, под страхом расстрела запрещавшие появляться на улицах после восьми вечера, под страхом расстрела уклоняться от трудовой повинности, а еще пуще от отправки в Германию и регистрации на бирже труда, убеждали в том, что это спокойствие было лишь призрачным.

На углу Платовского проспекта и Барочной улицы за большими окнами фаслеровского завода по-прежнему грохотал огромный фрикционный молот, только он ковал теперь не люки из чугуна для водопроводных колодцев и не фигурные железные решетки, а траки для подбитых на фронте советских танков, которые еще можно было воскресить для новых атак.

Проходя мимо этого места, Веня невольно вспомнил, как уже много лет назад они, двое босоногих мальчишек, он и Жорка Смешливый, подбегали к этому окну, чтобы передать старшему брату Жорки Мите узелок с завтраком либо с обедом. Бывало иногда, что и первый богатырь на всей аксайской окраине кузнец Ваня Дронов улыбался им оттуда из наполненного грохотом цеха. Продолжая свой путь пешком, Веня вздохнул и ускорил шаг. «Где все они теперь? — блеснула горестная мысль. — Куда разметал их ветер войны, по каким фронтам и окопам?»

А на пересечении Барочной и Кавказской улиц он попридержал шаг, ощущая, как нужна ему эта остановка, чтобы собраться с духом и подавить волнение, прежде чем постучаться в дверь родимого дома.

Издали дом этот являл собой картину полного запустения. Закрытые ставни на окнах, труба, из которой не вырывается приветливый дымок, проломы в деревянном заборе и скрипучая, голая, еще с осени облетевшая дикая маслина. Это впечатление от угрюмого одиночества стариков, живущих в доме, усиливала пустая собачья конура. «Бедная Мурза, — жалостливо подумал Веня. — Мама писала, что старенькая одряхлевшая лайка не дождалась встречи со мной».

Он опустил на выщербленный порог парадного тяжелый вещевой мешок и с волнением вслушался в тишину окраины. По обеим сторонам Барочной улицы, пересекавшей Аксайскую, дома стояли, как прежде, но они сейчас его не интересовали. И только один-единственный отчий дом, на пороге которого он стоял, заставлял с волнением прислушиваться к ударам собственного сердца, к звону в ушах.

«Что там за дверью? Как отец и мать? — теснились тревожные мысли. — Может, никого уже нет. Может, уехали они куда-нибудь из города, а может, угнаны в Германию оккупантами, замучены в застенках, расстреляны?» Все окна на железных засовах. И если бы не белая тряпка, повешенная на веревке во дворе, вероятно недавно выстиранная, Веня твердо решил бы, что родной его дом необитаем. Он повернул рычажок давно заржавевшего звонка, но тот не издал ни единого звука. «Да что же это?» — подумал Якушев и, стараясь победить собственную растерянность, стал колотить кулаком в дверь. Долго никто не отвечал, и он уже потерял всякую надежду, когда из коридора донесся скрип двери и слабый голос, который он узнал бы и через тысячу лет, голос, которому повиновался и который всегда любил, из коридорной пустоты окликнул:

— Кто там?

И тогда радостная теплота забилась в груди Якушева:

— Мама, да это же я. Я, мама, Веня.

— Веня… Венечка… Да я же сейчас открою.

В его памяти заново родился напомнивший детство звук сбрасываемого засова, и фигура матери, хрупкая, маленькая, заметно ссутулившаяся, выросла перед ним.

— Венечка, сыночек мой… жив… — Холодные худые руки Надежды Яковлевны тискали его шею. Чтобы обнять его, она привстала на цыпочки.

Что-то загремело в прихожей, из зала донесся тревожно нетерпеливый голос:

— Наденька, да кто там появился? Почему не говоришь?

— Сейчас, сейчас, — весело ответила мать и подтолкнула Вениамина к этой двери, прошептав: — Еще не забыл, как она открывается?

Опустив на пол вещевой мешок, Вениамин открыл дверь и переступил порог. И случилось самое невероятное. Александр Сергеевич, близоруко щурясь, попятился назад в глубь большой комнаты. Вероятно, неожиданный гость в толстой теплой аэродромной куртке с поднятым цигейковым воротником, в зимней шапке, надвинутой на обветренный лоб, показался ему совершенно неведомым.

— Вы… вы… — растерянно спросил он.

— Батя, — захохотал Веня, — не узнал блудного сына, батя. — Он прижал к себе отца, чуть-чуть оторвал от пола, ощущая легкость похудевшего тела.

— Смотри не задуши! — взмолился старик, глаза которого от назревших слез даже поблескивать стали.

— Ой, не буду, — спохватился Веня. — Совсем позабыл про твою проклятую астму, и кто ее только придумал!

— Веня! — Отец двумя ладонями гладил его по плечам, как и всегда, близоруко щурился: — Да как ты вырос, как окреп! А рана твоя совсем зажила?

— Да как видишь. Если куртку сниму, так и польку-бабочку могу оторвать.

— Фу, — поморщился Александр Сергеевич, — и ты этих жаргонных слов нахватался.

— А куда же от них на фронте денешься, — расхохотался Веня. — С ними, батя, даже в бой идти легче. Однако холодище-то какой у вас в комнатах.

Александр Сергеевич грустно развел руками:

— Что поделать, сынок, последняя коряга осталась. Силенок не хватает ни у мамы, ни у меня ее разрубить. Сам ведь помнишь, какое прочное дерево акация.

— Помню, — грустно улыбнулся сын. — Эх, и сколько же хлопот я вам доставил, когда во втором классе слетел с нее, а колючка в коленную чашечку впилась! Мама потащила меня к нашему новочеркасскому лучшему хирургу Фуфыркину, а тот изрек: «Надо ему положить гипс на полгода, и пусть лежит неподвижно». А мать взъярилась и ему в ответ: «Вы лучше себе на язык гипс положите». Ну, Фуфыркин, естественно, ее выпроводил, но потом она меня в Ростов повезла к самому профессору Богоразу. Тот рентгеновский снимок поглядел, потом заставил для чего-то раздеться, нагнуться и выпрямиться, да по заднему месту как хлопнет. Вот тогда-то я и убедился, какая тяжелая рука у хирурга бывает. «Как можно больше двигаться, — говорит, — плавать и загорать, вот и все лекарство».

— Ты и это помнишь, Венечка, — прижимаясь к нему, засмеялась мать.

— Еще бы. Ведь теперь Богораз чуть ли не самый главный и авторитетный хирург во — всей нашей армии. Однако хватит мне разглагольствовать. Соловья баснями не кормят. Топор у тебя, мама, в кладовке на старом месте лежит?

Когда прихваченные желтым пламенем дрова стали разгораться в печке, мать грустно сказала:

— Вот и почаевничаем. Там где-то пайка черного хлеба осталась да два кусочка сахару.

— Э нет, — прервал ее сын. — Сегодня не вы меня, а я вас угощаю. По-настоящему, по-фронтовому.

И внес в зал тяжелый вещевой мешок. В это время чайник уже закипел. Веня стал вынимать из мешка и выставлять на стол все, что там было. А было там ой как много для голодного военного времени. И две большие банки свиной тушенки, и сливочное масло, завернутое в белую пергаментную бумагу, и батон колбасы, сгущенное молоко, печенье, банка абрикосового джема и даже плитка шоколада. Да еще две буханки хлеба, вынимая которые Веня, усмехнувшись, сказал:

— А вот это продукт, из-за которого даже войны начинаются.

— Даже войны, — покачал тяжелой лысой головой Якушев. — К какой бы истории мы ни обратились: хоть к старой, хоть к средним векам, хоть к современности. Какая незыблемая закономерность.

Веня любил угощать. Пока он аккуратно, стараясь не нарушить симметрии, расставлял все это на столе, мать в неопрятной черной телогрейке, в которой, очевидно, и мела, и выносила во двор ведра с мусором, колола уголь или дрова, в одетом на голову старом суконном непманского времени колпаке, из-под которого выбивались густо поседевшие волосы, и отец в подранной на локтях серой фуфайке и старых шлепанцах, надетых на ноги в перелатанных носках, с устремленными на руки сына глазами были похожи на случайно забредших на чужое пиршество людей. Они чем-то смахивали на вокзальных пассажиров, ожидающих поезда и не знающих, когда этот поезд прибудет. Да и на самом деле они сейчас мечтали о том, чтобы скорее потеплела жизнь после черных дней оккупации.

— И это ты все нам, сынок? — наконец удивленно спросил отец. — А сам с чем останешься?

— Не твоя забота, батя, — грубовато ответил Вениамин. — Воздушный солдат всегда найдет корочку хлеба и полфунта масла. Как-нибудь перебьюсь.

После такого неожиданного сытного завтрака Якушевы сразу заговорили о пережитом, сообщали новости, от которых больно становилось у сына на сердце.

— Между прочим, сынок, — тихо и как-то совсем обыденно, усталым голосом сообщила мать, — Ивана Мартыновича немцы в гестапо замучили.

— Какого такого Ивана Мартыновича? — не сразу дошло до Вениамина.

— Да Дронова Ивана Мартыновича, которого твой отец когда-то в институт поступать готовил. Разве ты его забыл?

Вилка со звоном выпала из рук сына.

— Дронова? Ваню Дронова? Нашего аксайского богатыря? Того самого, что жил у железнодорожного полотна и был женат на красавице Липе? — Веня вспомнил могучего атлета с колечками чуть вьющихся волос, всегда спадавших на загорелый лоб, его белоснежную рубашку апаш, открывавшую могучую грудь, и кулаки, огромные кулаки, которыми восхищалась вся уличная детвора, собиравшаяся на заветном бугре.

— А за что его немцы, мама? — тихо, с болью в голосе спросил он.

— Эх, Веня, — вмешался в их разговор Александр Сергеевич. — Таким, как он, памятники ставить будут. Они — это вечная легенда, сынок. Подумать только, что этот добрый покладистый детина с помощью своего паровозного кочегара всю станцию взорвал. Больше десятка эшелонов, из которых два с авиабомбами, были приготовлены на Сталинградский фронт — все в щепки. Несколько суток пожар полыхал, а станция почти на две недели вышла из строя. И это когда? Когда наше наступление и прорыв фашистского фронта под Сталинградом начали готовиться.

Александр Сергеевич погладил коленки на ватных залатанных брюках, а мать тяжело вздохнула.

— Вот и Гриша, брат твой… — прибавила она неожиданно.

— Погиб? — встрепенулся Веня, но она отрицательно покачала поседевшей головой, с которой так и не сняла впопыхах колпак.

— Нет, не погиб, — печально вздохнула она. — Помнишь, мы писали тебе, что он дрался под Таганрогом, ходил в штыковые атаки?

— Под Таганрогом… В твоем письме этого не было. — И тотчас же прибавил: — Ах да… цензура. Ты больше не указывай города и села.

— Ладно, не буду, — покорно согласилась мать. — Так вот он писал… А когда пришли немцы, мы уже и веру потеряли, что он в живых.

— Откуда же вы об этом узнали?

— Это ты отца вот спроси. Ему немецкий генерал CС говорил.

— Немец? Генерал СС? Ничего не понимаю.

Вениамин положил подбородок на ладонь согнутой в локте руки и, застыв от удивления, выслушал подробный рассказ отца о его двух встречах с генералом Флемингом.

— Странно, — промолвил он. — А его самого, этого немца, в плен не взяли?

— Нет, — возразил Александр Сергеевич.

— Непонятно, — пожал плечами сын. — Или этот самый Флеминг тонкий провокатор, мечтавший что-то у тебя выпытать…

— Или? — перебил отец.

— Или они начинают по-настоящему задумываться.

— Над чем, Веня?

— Над неизбежностью своего краха. — И тут же спросил вне всякой связи с предыдущим: — А дружки мои, батя, как? Жора Смешливый, Петя Орлов, Олежка Лукьянченко?

Александр Сергеевич закашлялся и выразительно посмотрел на мать, которая сразу принесла папироску, набитую астматолом. Когда непривычный для постороннего дымок встал над их головами, призрачно распускаясь в комнатном пространстве, отец ответил на вопросы сына:

— Жора и Петя на фронте. Уже письма родители от них получили. А Олег пропал без вести.

— Жалко, — устало промолвил сын.

— Нога твоя как после операции, сынок, бедро? — спросил отец.

— Нога? — Веня сбросил с обеих ног унты, от которых образовались на полу небольшие потеки вешней воды, и, оставшись в одних теплых носках, несколько раз подпрыгнул. — Хочешь, я все-таки польку-бабочку попробую?

— Не сможешь, рано еще, — усмехнулась мать.

— Что? — воскликнул Веня. — Рано? Да я бы в ансамбль песни и пляски пошел, если бы не авиация, а потом во всех анкетах писал: героический и самый активный участник Великой Отечественной войны. Только вот кабина самолета поперек этого встала.

Отец, чтобы прервать этот разговор, кратко сказал:

— Жилетка у тебя меховая какая отменная, сынок. Очевидно, всем летчикам выдают такие.

Веня порывисто стащил с себя телогрейку, вывернул изнанкой наружу.

— Жилетка понравилась, батя? Хороша, как видишь. Да и мех-то какой теплый. Беличий. — Он развернул жилетку мехом наружу и озорно спросил: — Так тебе нравится? Держи. — И с этими словами положил ее отцу на колени.

— Что ты, что ты! — заполошно воскликнул Александр Сергеевич. — Замерзнешь на своих аэродромах без нее.

— Носи, батя, — повелительно произнес Веня. — В прежнем бомбардировочном полку, в котором я войну начинал и чуть было не погиб, закон такой был. Если хороший человек какую твою вещь похвалил, немедленно отдавай, иначе зенитки или «мессеры» собьют. Бери, отец. К новому месту службы с пустым мешком легче добираться.

— Зачем же с пустым? — возразила мать. — Я тебе пышечку из береженой мучицы на дорогу испеку. Помнишь, как ты в детстве любил мои пышечки?

— Это из последней муки, что ли? — усмехнулся сын. Потом он вышел из полухолодного зала на кухню, где уже вовсю бушевал огонь в поддувалах старенькой, но в свое время крепко сложенной печки. Отец и мать, словно конвоиры, встали за его спиной. Скорее всего, им не хотелось даже на секунду покидать родного сына, а может, тоже пришли протянуть озябшие руки к теплу.

Печка была старенькой, как и весь дом. Даже белый кафель над плитой и тот уже был в паутинках трещин.

Веня заговорил сам с собою. «Печка, печка, сколько с тобой связано. Как любили в нашей семье огонь».

И он вспомнил, что на всех ее камфорках почти всегда стояли кастрюли и сковородки с кушаньями, и если снималась одна, то на ее место почти сразу же ставилась другая, кипел белый чайник, потрескивали в поддувале дрова, перемешанные с углем, а отец, сидя на низенькой скамейке, читал им с Гришаткой какие-нибудь сказки.

А ночью в зимние дни, когда было очень и очень холодно и ветер с двух сторон утробно гудел за их угловым домом, как было хорошо, несмотря на родительские запреты, прошлепать босыми ногами к ее пропитанной теплом стене и прислониться спиной, чтобы набраться огнедышащего жара, и лишь потом пробежать к своей кровати и залезть под остывшее одеяло.

Бывало, что за углом их дома со стенами, выходившими на две улицы, выл ветер, а у печки становилось тепло и беззаботно и жизнь казалась лучше, чем она была на самом деле.

Однажды он по неосмысленности поцарапал побелку на печке гвоздем, и отец ему сердито выговаривал:

— Ты, дурень, представь, что было бы с нами, если бы не огонь.

Веня всегда удивлялся, какая огромная печка. Она высилась сначала над его головой, затем, когда пошел в первый класс, стала как-то оседать, стала по плечо, потом по грудь.

Сейчас Веня прислонился к печке и вдруг увидел, что она лишь чуть-чуть выше его колена.

«Какая она маленькая, — улыбнулся Веня. — А впрочем, почему маленькая? Ведь печка осталась такой же, как и была. Это я попросту вырос».

Почти с невесомым вещевым мешком Якушев шел по незнакомому аэродрому, мимо земляных капониров, чем-то напоминавших огромные незастегнутые башмаки. В каждом из таких башмаков стоял новый штурмовик Ил-2. У одного из таких капониров Якушев остановился и, положив вещевой мешок к ногам, долго наблюдал за тем, как механик вставляет в пулемет ленту, в которой проблескивали красно-медные гильзы. Заметив незнакомца, тот бросил на него откровенно-подозрительный взгляд:

— Ты откуда это топаешь, служивый? Что-то я в столовке твоей физиономии не замечал? И чего глаза подобным образом вытаращил?

— Да ты не бойся, — миролюбиво усмехнулся Якушев. — Я твою машину к Герингу угонять не собираюсь.

— К Герингу? — фыркнул механик. — Эка хватил. Да ты-то хоть элерон от ланжерона отличить сумеешь? Откуда бредешь-то?

— Из госпиталя, — ответил Якушев.

— Из госпиталя, — уважительно повторил за ним незнакомец. — Где же это тебя прихватило, парень? Надеюсь, не чесотка и не аппендицит?

— Да нет, бери выше, — усмехнулся Якушев. — Сначала «мессершмитт» в воздухе поздравил, а потом при бомбежке на земле добавило.

— От как, — вздохнул механик. — Крещеный, значит. И давно это было?

— Еще под Москвой в конце сорок первого.

— От ты, значит, залежался в госпиталях как.

— Как видишь. Кости медленно срастались.

Механик придирчивым цепким взглядом окинул Веню. С его пробитого негустой сеткой оспинок лица медленно сползало выражение настороженности, и голос потеплел, когда он сказал:

— Значит, от как. А чего вещмешок опустелый такой?

— К родителям залетал. На Новочеркасском аэродроме посадку делали, вот и сумел забежать да раздарить все съестное.

— Что же они, живы-здоровы?

— Живы-то живы, только от голода бедствуют. А я вот в ваш полк назначение получил.

— Жрать сейчас сам-то небось хочешь? — неожиданно спросил механик.

— Еще бы, — вздохнул Веня, которому незнакомый механик начинал все больше нравиться. — В животе пусто, как в бензобаке перед посадкой.

Тот молча порылся в своих бездонных карманах, сначала вытащил оттуда пассатижи, потом испачканную маслом какую-то тряпочку и затем уже небольшой газетный сверток, заскорузлыми пальцами его развернул. Там были два бутерброда: один с салом, другой с ломтиком консервированной колбасы.

— Бери любой.

Веня сначала отрицательно покачал головой, на что механик хмуро ответил:

— Эх, ты. Ну чего выламываешься. По лицу вижу, что голодный. Стало быть, брось все эти великосветские премудрости. Один бутерброд тебе, один мне. А то, пока БАО найдешь да продаттестат оформишь, сколько времени пройдет. Лопай да помни, что тебя в трудную минуту жизни сам Максимович выручил. А ты знаешь, кто такой Янка Максимович и чем он на весь полк знаменит?

— Нет, не знаю, — засмеялся Якушев, — честное слово, не знаю.

— А тем знаменит сын белорусской земли Янка Максимович, что его афоризм весь наш штурмовой полк часто вспоминает. А этот самый афоризм вот в чем состоит. Я однажды плохо зачехлил самолет, потому как на обед заспешил. На разборе полетов инженер эскадрильи стружку стал снимать за это, а я ему в ответ. «А вы знаете, товарищ инженер, в нашей деревне Беляновичи, что на Белоруссии, поговорка такая есть: „Ты, братка ты мой, на работу не спеши. Главное смотри, чтобы голодным не остаться“».

Веня рассмеялся и вдруг с удивлением увидел, что беспечность покинула лицо собеседника. Максимович весь подобрался, круглая голова его выпрямилась на короткой шее.

— Кончай базар, — проговорил он, обернувшись к двум мотористам и торопливо дожевывая бутерброд. — Видите, наши летчики расходятся по стоянкам?

Якушев обернулся в ту сторону, откуда шли по мокрой земле к капонирам четверо летчиков в кожаных коричневых шлемофонах, с которых свисали шнурки ларингофонов. Они были как на подбор — одинакового роста. Тот, что шел в центре, оживленно жестикулируя, очевидно, рассказывал какую-то веселую историю, потому что остальные покатывались со смеху.

— Ишь, байку шпарит, — одобрил Максимович и вздохнул. — Как же без них прожить-то на войне, без этих аэродромных баек?

Над летным полем ясно светило весеннее солнце, кое-где на пробудившейся от холода земле уже робко пробивались всходы первой травки. За приближающимися к самолетной стоянке летчиками вдалеке виднелись контуры деревни. Почерневших, опаленных дымом войны изб было значительно больше, чем целых. Боевая работа еще не начиналась, и над притихшим аэродромом, окаймленным канонирами с рассредоточенными в них штурмовиками новой конструкции, неподвижно нависали облака, медленно гонимые ветром. Якушев вдруг подумал о том, что теперь, в сорок третьем, как-то спокойнее и прочнее стала жизнь фронтовиков. Уже никто не поднимал испуганно головы, если где-нибудь далеко раздавался гул самолета, и не слышалось встревоженно-вопросительных восклицаний: «Пешка» или «мессершмитт», «Наш или немецкий?», а смех вразвалочку приближающихся летчиков в особенности настраивал на боевой лад.

«Вот как все изменилось, пока я скитался по госпиталям, — вздохнул Веня. — Разве можно было бы так расхаживать по аэродрому в том же сорок первом, да еще байки рассказывать веселые. Правда, и тогда без них настоящие летуны не обходились».

Тем временем Максимович подтянул к подбородку блестящую «молнию» на комбинезоне и, словно оправдываясь перед Якушевым за эту старательность, обронил:

— Строгий у нас командир звена, ой какой строгий! Надо при полном параде его встречать. Как по уставу. Любит.

— А где он? — заинтересованно спросил Веня. Максимович сделал небрежный жест:

— А вон, в самом центре, тот, что байку рассказывает.

— А кто по званию? Лейтенант или старший лейтенант?

— Старшой, — уважительно произнес Максимович. — Горячий грузин, я тебе скажу. Ой, какой горячий, братка ты мой. Однако широкой натуры личность.

Якушев вслушивался в наплывающие голоса. Смех приближающихся к самолетной стоянке пилотов был таким беззаботным, что невольно думалось, неужели эти веселые, полные сил и задора парни, те, что сейчас так заразительно хохочут, скоро поднимутся в дымное небо войны, в котором каждый из них через считанные минуты может не только оказаться раненым, но и превратиться в дымный факел вместе со своим самолетом. Гортанный голос рассказчика вдруг пробудил в нем одно далекое воспоминание, и Веня невольно прислушался.

— Вот и спрашивает мой друг Гоги у своего овдовевшего отца, — продолжал рассказчик. — Скажи, геноцвале, на какой даме лучше сейчас жениться, если тебе под семьдесят лет. На молодой или на старой? Что, Овчинников, молчишь? Что отвернул физиономию, Воскобойников? А? Не знаете? Так я вам сам отвечу, чтобы знали, если до семидесяти лет доживете и вам это дело еще понадобится. Конечно же, не на старухе, своей ровеснице, а на молодой. Спросите почему, так я отвечу. Старая баба она, понимаешь, что? Кряхтит, охает, стонет. То ей врача вызывай, понимаешь, то примочки сам ставь, компрессы разные. А молодая совсем другое дело, геноцвале. Она тебе на вечер лепешек, борщей, хачипури наготовит. Ва, как хорошо. Доживу до старости, обязательно так и поступлю.

С каждым его сказанным словом Веня все больше и больше улавливал схожесть с давно услышанным, но таким незабытым голосом, каждая нотка которого так в те дни врезалась в память. «Ерунда, — остановил самого себя Якушев. — Не может этого быть. Все грузинские голоса похожи один на другой, все эти „ва“, „понимаешь“, „гаумарджобы“».

Расстояние между Якушевым и навстречу идущими летчиками все сокращалось и сокращалось. И вдруг рассказчик замер как вкопанный. Глаза его орехового цвета с яркими большими белками расширились, а какой-то жест так и остался незавершенным. Остановились в недоумении и три других летчика. А командир звена сначала будто окаменел, а потом, удивив своих подчиненных, присел на корточки и стал манить к себе согнутым указательным пальцем Веню. Улыбка до ушей растянула его смуглое, обветренное лицо:

— А ну, иды, иды сюда, чертов сын, иды, кому говорю, кинто несчастный.

Веня бросился к нему навстречу, лицом зарылся в расстегнутый комбинезон и вдруг не выдержал и заплакал, так остро напомнил этот человек о том, что было и осталось у него за плечами, навсегда перейдя в прошлое. Удивляясь своей расслабленности, Веня вдруг затрясся еще больше, услыхав короткую сбивчивую речь.

— Ну ладно, ладно, — гладя его увесистой рукой по спине, гортанным голосом говорил грузин. — Не реви, как ишак имеретинский, и не вздрагивай, как дореволюционная гимназистка из города Кутаиси, к которой возлюбленный не пришел на свидание, понимаешь. Знаю… все знаю.

— Что ты знаешь? — вскинул голову Веня. — Что?

— Все знаю, — каким-то вдруг обесцвеченным голосом медленно ответил на его вопрос грузин. — И как твоя Лена, красавица, погибла, и что с тобой потом случилось, после того как под бомбовый взрыв из-за этой раззявы девчонки попал, которую бы я выпорол, если бы грузинам, конечно, девушек пороть разрешалось, и что в госпитале на моей родной земле пребывал — знаю. Даже рассказ твой в газете один раз прочел, понимаешь. А теперь ты, разумеется, в наш полк с пустым вещевым мешком притопал? Бросай его здесь на самолетной стоянке, Максимович приберет, а мы сейчас экстренно в столовку направимся. Главное в авиации сам знаешь что. Это харч, и, если ты на незнакомом аэродроме очутился, первым делом топай куда? Куда, я тебя спрашиваю?

— В летную столовую, Вано, — рассмеялся Веня.

— Смотри, находчивый какой, — покачал головой Бакрадзе. — А может, это тебя уже мой техник самолета Максимович научил, понимаешь? Он уже у нас классик, на весь аэродром своей крылатой фразой прославился.

Не сводя с его улыбающегося лица глаз, Якушев процитировал:

— «Ты, братка ты мой, на работу не спеши. Главное смотри, чтобы голодным не остаться».

Потом трое летчиков, извинившись, быстрее зашагали вперед, предоставляя им возможность остаться вдвоем. Глядя им вслед, Вано потеплевшим голосом прокомментировал:

— Это мое звено, Веня. Понимаешь? Вот тот, что слева, Слава Овчинников из Горького, мой правый ведомый в полете, а худой длинный — это командир второй пары «илов» нашего звена Костя Воскобойников из Омска, бывший агроном. Талантливый парень, понимаешь. Ты еще подумать в воздухе под взрывами снарядов не успел, а он уже как-нибудь твою мысль прочитал и все делает, как надо. Третий, упитанный и коренастый, это Тихон Иванов из города Пропойска, истинно христианская душа. При первой возможности водки или спирта может выхлебать больше, чем воды, и не покачнуться.

— А кем буду я? — озадачился Веня.

— Ты? — блеснул белозубой улыбкой Бакрадзе. — Ты мой друг, кацо. Что может быть выше? С тобой от этого проклятого «мессера» чуть не погибли над переправой. В госпитале раны вместе залечивали. Ты и здесь моим воздушным стрелком будешь, если, канэшно, не откажешься, — весело прищурился Вано, и его непроходимо густые, кривые, как сабли, брови сошлись над переносьем.

— Да я что, — заулыбался Якушев. — Я с большим удовольствием… Вот только кабину и вооружение не знаю.

— Овладеешь, — похлопал его по спине Бакрадзе. — За два дня обучим. А потом три-четыре контрольных полета сделаешь, по конусу постреляешь и за линию фронта полетишь.

— А командир полка? Вдруг он не согласится в твое звено меня отдать.

Бакрадзе высокомерно ухмыльнулся:

— Это уже не твоя забота, геноцвале. Значит, по рукам, как говорят джигиты. У нас командир полка человек, правда, горячий. Взрывается словно порох. Сначала нашумит, накричит, а потом сделает все, как надо. Меня уважает, сам увидишь. Позавтракаем — и сразу к нему на КП.

Из столовой они действительно пошли прямиком на командный пункт полка. Над отогревшейся весенней землей буйно светило солнце, высушивая в иных колдобинах лужицы от прошедшего на рассвете дождя.

Мысленно Веня удивился: «Какая необыкновенная наша земля! В Новочеркасске небо было сумрачным, дожди, ветры, а тут среднерусская полоса, а солнце в эту весну доброе». По сухим березовым ступенькам они спустились в землянку КП, и Веня беспечно воскликнул:

— А знаешь, Вано, я порожки сосчитал. Их тринадцать, чертова дюжина. Самое несчастливое число.

Грузин неодобрительно покачал головой:

— Враки. У нас в полку оно счастливое. У нас тринадцатого февраля командир полка машину с поврежденными рулями из боя привел. Так посадил на земляную полосу, пальчики оближешь.

Неподатливая дверь скрипнула, и они друг за другом перешагнули порог. В тесноватом помещении, надвое разгороженном стенкой из необтесанных досок, было жарко.

Землянка мало чем отличалась от сотен других, разбросанных во фронтовой полосе. В одном отсеке штаб полка с полевыми телефонами и картой района боевых действий, расчерченной множеством кружков, скобок и стрел. Красным цветом обозначено расположение наших войск, синим — противника. В другом отсеке — нары, на которых на расстеленных одеялах с подушками, набитыми соломой, могли отдохнуть экипажи в ожидании боевого вылета.

Бакрадзе и Якушев сразу попали в штабную половину. За столиком с полевыми телефонами сидел заспанный связист с покрасневшими глазами, видать не сомкнувший их за все ночное дежурство. С бревенчатой стены смотрел с портрета Сталин в военной форме, чуть прищурив строгие, зоркие, озабоченные глаза. Со скрипом бесконечно отворялась и затворялась входная дверь, и никто особенно не оборачивался на вошедших. Не слишком яркий колеблющийся свет от электрической лампочки падал на лица людей, молчаливо рассматривавших карту района боевых действий. В центре этой группы — склонившийся над столом человек в коричневой кожаной курточке, которые вместо открытия второго фронта в большом количестве присылали тогда советским летчикам из Америки и которые острыми на язык летчиками быстро были прозваны «подарком Элеоноры», по имени супруги американского президента Рузвельта.

Веня увидел лишь голову этого человека, его не слишком густые, расчесанные на пробор светлые волосы и цепкие сильные пальцы, сжимавшие двухцветный красно-синий карандаш.

— Товарищ командир! — почти с порога прокричал Бакрадзе. — Прошу порадоваться. Новенького привел.

Человек оторвал от карты взгляд, медленно поднял голову, будто недоумевая, кто его мог отвлечь от дела. Зеленые глаза командира полка уперлись в пришельца. Хозяин землянки провел ладонью по своему узкому худощавому лицу, посеревшему от усталости, и не выразил никакого удивления. Достав из планшетки пакет, Веня решительным движением протянул его командиру полка.

— Воздушный стрелок старший сержант Якушев направлен в ваш полк для дальнейшего прохождения службы, — отбарабанил он.

— Гм-м, — усмехнулся командир полка, с треском разрывая пакет, так что полопался красный сургуч на печатях.

— Полк не мой, — поправил он, усмехаясь тонкими, тщательно выбритыми губами, — полк государственный. И я государственный. Да и ты тоже. Как фамилия, говоришь?

— Якушев, — громче, чем в первый раз, повторил Веня.

Командир полка сдвинул белесые брови, и над ними прорезались бороздки морщинок.

— Гм… Еще разок повтори.

— Якушев! — почти выкрикнул Веня, полагая, что после обхода самолетных стоянок от гула моторов, от стрельбы оружейников, опробовавших пушки и пулеметы, командир полка малость оглох: ведь и такое бывало на фронте с летчиками. Подобная временная глухота проходила не всегда сразу. Пауза удлинялась. Под сводом тонких бровей зеленые глаза командира блеснули и напряженно сузились:

— Постой, постой, а откуда ты родом?

— Из Новочеркасска, — недоуменно ответил Веня.

— Вот как. А на какой улице там жил?

— На Аксайской, товарищ майор.

Все находившиеся в землянке, безучастно относившиеся к этому официальному разговору командира полка с новым подчиненным, такому стандартно обязательному при зачислении новичка в полк, вдруг затихли, и молчание их стало заинтересованным.

— Значит, на Аксайской? А купаться на «ребячку» ты ходил? — неожиданно спросил командир.

— Ходил, товарищ майор, — растерялся Вениамин.

Командир полка костяшками пальцев постукал по столу.

— Так-так, а ты помнишь парня, который вызвал тебя драться на одну левую руку и поставил под глазом изрядный синяк? К этому синяку тебе еще посоветовали прикладывать медный пятак, убедили, что пройдет, а синяк стал еще ярче?

— Помню, товарищ командир, — недоуменно подтвердил Веня.

Лицо у майора стало веселым, будто он сбросил с себя маску усталости, и в каждой черточке проснулась одна лишь доброта.

— Ну, а как звали обидчика, не забыл?

— Нет, товарищ майор. Сашкой Климовым.

— Так вот, этот синяк я тебе тогда и поставил, Венька. И было это, как сейчас помню, под железнодорожным мостом.

Под низким бревенчатым потолком землянки грянул оглушительный хохот.

— Верно, под железнодорожным, — растерянно подтвердил Веня. — Вы еще тогда спросили меня, не тот ли знаменитый Якушев, герой гражданской войны, который был убит белобандитами, доводится мне дядей.

— Спросил! — весело закричал командир полка и, выскочив из-за стола, стал тискать его в объятиях. — Все могут быть свободны! — закричал он, спохватившись. — Чего глазеете? Создайте нам с земляком тишину, чтобы погутарить.

В землянке стало тихо и пусто. Климов опустился на дощатые нары, от которых удушливо пахло острой смолкой, кивком указал место рядом с собой и, когда Якушев сел, по-дружески опустил на его колено узкую цепкую руку. Веня мысленно усмехнулся, подумав о том, как иногда неверно изображают в газетах всех летчиков людьми богатырского сложения, пишут о том, какие широкие и крутые у них плечи и железные кулаки. Климов такого впечатления на журналистов произвести бы не смог. А когда он, упершись ладонями в коленки, ссутулился, приготовившись слушать, он и вовсе показался Вене хлипким, случайно облаченным в яркую форму военного летчика. Кисти рук у него были тонкие и никакой потаенной силы не обнаруживали. Трудно было сразу поверить, что именно ими вводит он в пикирование, а потом вырывает из него почти пятитонный штурмовик. Это были руки парикмахера, чертежника, пианиста, кого угодно, но только не пилота. Климов положил одну из них на плечо Якушеву:

— Ну вот что, Вениамин, договоримся сразу. Когда одни, можешь меня на «ты» и по имени называть, а если другие рядом, запрещаю. Полк есть полк, а командир — это командир. Все-таки на службе дистанцию держать надо. А теперь повествуй о себе. Какими ветрами тебя в штурмовую авиацию задуло? Вот не ожидал, что встретимся этак.

— Да что рассказывать, — постепенно освобождаясь от скованности, проговорил Веня. — Окончил гидромелиоративный техникум, немного поработал в Калмыкии. Там плотину строили. Потом попал на срочную. Кончил школу стрелков-радистов, сделал несколько вылетов на СБ. Сбили, горел. А потом больше года по госпиталям скитался — и вот перед тобой.

Климов задумался, и его зеленые глаза потухли.

— Просто говоришь, словно анкету заполняешь, — вздохнул он. — А в жизни все, что ты рассказал, далеко не просто, милый Веня. Ты за это время солдатом, войной обожженным, стал. Летать на «иле» хочешь? А то в моторяги могу тебя определить. Спокойнее в моторягах, а? Так оно безопаснее, и, если после войны сохранимся, еще обо мне скажут, а то и в газетах пропечатают, каким был чутким командир полка Климов, распознавший талант в своем скромном подчиненном.

Якушев рассмеялся:

— Перестань шутить. Лучше о себе поведай, чтобы знал я, по заслугам ли тебе честь отдаю.

Командир полка вздохнул:

— Да что там, Веня. Ты мне, как в анкете, все выложил, ну и я тебе так же коротко. Я два курса в нашем Новочеркасском индустриальном институте окончил. А потом, помнишь, призыв «Комсомолец, на самолет». Вот я и подался в летное, училище. А теперь шлемофон на голову натянул, ларингофоны приладил, полосу аэродромную перед собой осмотрел и — по газам. Стало быть, не хочешь пополнять могучее племя мотористов?

— Без меня просуществует, — улыбнулся Якушев. — Иметь такого, как ты, командира да не попасть по землячеству в летный экипаж. За кого ты меня принимаешь?

Зеленые глаза Климова наполнились смехом:

— Начинаю чувствовать: летать хочешь.

— Догадливый, — усмехнулся Якушев.

— Ну так что же, — быстро заключил Климов. — Тогда пойдешь воздушным стрелком в звено Бакрадзе, своего старого знакомого. Ты его любишь?

— Еще бы! — воскликнул Веня. — Вместе горели, вместе лежали в госпитале.

— Остается прибавить: вместе ходили по бабам, и аттестация будет завершена, — сострил Климов.

— Не хами, — поморщился Якушев. — Баб в твоем понимании у меня не было и не будет. Была Лена одна-единственная. Погибла.

— А-а, — пробормотал Климов, — тогда извини за этот солдатский юмор. Чего так на меня вытаращился?

Сероглазое лицо Якушева озарилось улыбкой:

— До сих пор глазам своим не верю, Саша, что эта землянка, со всеми телефонами, нарами, картами, все самолетные стоянки, все технари и летчики — все это твое, раз командир полка ты… Ведь о таких и поется: «У нас героем становится любой».

— Героем, говоришь? Ну и понес… А впрочем… — Зеленые глаза Климова остро блеснули. Будто бы ненароком, словно жарко ему стало, тонкими пальцами отвел он на кожаной курточке до самого ее низа застежку «молнию», распахнул полы, и Веня увидел ордена, а над ними золотую пятиконечную звездочку. — Я ведь и так уже Герой, как видишь.

— Ой ты! — ахнул Веня. — Да за что же это тебе?

Климов расхохотался:

— Все-таки как-никак, а сто боевых вылетов за плечами, а в них всякое бывало. Ну да ладно, потом как-нибудь. Ведь это уже из области мемуаров. А мемуары после войны.

Он резко поднялся с нар, отвлеченный длинным звонком полевого телефона, берясь за черную трубку, лаконично сказал:

— Иди-ка ты теперь к Бакрадзе и доложи о своем зачислении по моему приказанию в его экипаж. Три дня на изучение оружия и кабины, два контрольных полета и — в бой.

Четыре самолета Ил-2, окрашенные в буйные зеленые весенние тона, рассекая трехлопастными винтами воздух, низко проносились над голыми полями прифронтовой зоны с поблескивающими в кюветах дорог остатками прошедшего на заре дождя. Раньше в такую пору поля орловско-курской полосы были одеты единым веселым цветом пробившихся над землей посевов, буйно-веселым, так радующим глаз. Сейчас они поражали взгляд уныло-черным своим однообразием.

Так и казалось, что кто-то снял с земли нарядное зеленое пальто и вместо него накинул другое, мрачно-серого цвета. Шла большая жестокая война, уничтожавшая в прифронтовой полосе извечный труд земледельца. Лик земли омрачали останки полусгоревших необитаемых деревень с почерневшими от пепла бревнами и сорванными крышами изб.

Вано Бакрадзе, пилотировавший на бреющем четверку «ильюшиных», запросил сидевшего в задней кабине Якушева:

— Стрелок, как идут ведомые, доложи?

— Все в порядке, командир. Идут, как на параде, который будет непременно после нашей победы.

— Короче, победитель, — прервал Бакрадзе, — это ты в своих гениальных произведениях будешь так длинно потом писать.

— Интервалы выдерживают, — поправился Веня.

— Вот так-то, — одобрил Вано. — Будь повнимательнее. Через десять минут линия фронта.

— Есть, — откликнулся воздушный стрелок.

Десять минут! Какой это все-таки еще большой срок в боевом полете. Сколько можно пережить и передумать в задней кабине «ила» воздушному стрелку за это время. Эту истину Якушев прочно усвоил еще тогда, в сорок первом, когда летал в хвостовой кабине бомбардировщика СБ. Сейчас он шел в свой первый боевой вылет на «иле». Утром на полковом построении летного состава осунувшийся от недосыпания командир полка Климов сдержанно сказал:

— Сегодня весь день будем вести только разведку. Бомбометание и атаки целей на усмотрение командиров групп. Штаб фронта постоянно требует обновлять оперативную информацию о поведении противника в прифронтовой полосе.

— Чем это вызвано, товарищ командир? — прозвучал над головами летчиков и воздушных стрелков голос лейтенанта Овчинникова, окающего, как и все волжане.

Климов вскинул зеленоватые глаза, насмешливо его осек:

— Лейтенант, вы не на нижегородской ярмарке, а в строю. Командиру вопросов не задают, пока он ставит боевую задачу.

…Сейчас машина Овчинникова шла на небольшом удалении от их «семерки». На ее зеленом борту был выведен номер «одиннадцать». Голова этого рослого лейтенанта почти доставала до потолка фонаря. Самолеты шли в правом пеленге, а пеленг — это полет уступом, при котором они идут наподобие птичьей стаи.

Вожак впереди, а за ним с определенными, ни на каких чертежах не обозначенными интервалами вся стая. И удивительно, что у ведущих птичьих стай, не имеющих ни чертежей, ни расчетных плановых таблиц, стая всегда выдерживает точные интервалы и дистанции. Одним словом, поразительно сходство птичьего мира с миром людей, поднявшихся в небо. Вот почему взяли авиаторы себе эмблемой распахнутые крылья, о которых даже в песнях поется.

Звено «ильюшиных» вел на цель Вано Бакрадзе.

Напрягая зрение, он первым обозревал горизонт. За ним следовали машины ведомых. Прифронтовая полоса надвигалась на нос кабины. Летчик хорошо видел впереди, но ничего не видел позади себя, потому что бензобак отделял его кабину от кабины воздушного стрелка.

— Как там лейтенанты? — окликнул он Якушева, имея в виду ведомых.

— Держатся как привязанные, — доложил Веня. — И Овчинников, и Воскобойников, и славный сын города Пропойска Тихон Иванов.

— Шуточки в сторону, — огрызнулся Бакрадзе, — не на вечеринку с танцами едем.

Двухместные кабины «ильюшиных», за которые они на авиационном жаргоне были прозваны «горбатыми», действительно горбились, блестя на солнце плексигласом фонарей. В передних сидели летчики, в задних — воздушные стрелки. Оттуда торчали черные стволы крупнокалиберных пулеметов. В климовском полку, чтобы поднять свой авторитет, воздушные стрелки именовали их только пушками. Но это и на самом деле соответствовало фронтовой терминологии, потому что огонь из задней кабины был настолько мощным, что редко когда «мессершмитты» или «фокке-вульфы», те самые, что раньше, зайдя в хвост, бесцеремонно расстреливали беззащитный одноместный Ил-2, подходили теперь на близкое расстояние. А сколько их, немецких истребителей, уже сгорело и ржавыми от дождей обломками осталось лежать на русской земле на всем протяжении линии фронта!

Была и еще одна особенность, которую безошибочно уловил Якушев в своих первых боевых полетах — это одиночество и какая-то давившая на психику замкнутость. Тот, кто сидел в передней кабине за штурвалом, от взлета, и до посадки, завершавшейся заруливанием в капонир, был предельно занят. Ему еле-еле хватало времени на осмотрительность и реакцию. Ведь сотни обязательных в точности своего исполнения движений надо было проделать летчику. И за приборной доской следить, и к гулу мотора постоянно прислушиваться, вести ориентировку и наблюдать за передней и боковыми сферами. А когда группа попадала под зенитный огонь, только мастерский маневр спасал в этом случае машину и экипаж.

Иное дело воздушный стрелок. В большинстве случаев напряжение приходило к нему лишь в тот момент, когда в наушниках раздавался чуть-чуть надтреснутый, искаженный эфиром голос пилота. Всего три слова и предлог «к».

— Подходим к линии фронта.

С этой секунды умирали в его сознании все посторонние мысли и только одна, острая и тревожная, заставляла шептать сухими губами, обозревая остающееся за высоким килем штурмовика голубое небо:

— Хвост… задняя полусфера… небо.

И, произнося эти слова, он словно бы самому себе отдавал приказание, в жестокую обязательность которого свято верил. Да и как можно было не верить, если мысль о постоянной возможности увидеть за хвостом своей машины тонкий силуэт заходящего в атаку «мессершмитта» уже не покидала стрелка.

Но если небо за хвостом «ильюшина» было чистым и безмятежным, то легче дышалось воздушному стрелку. Он мог немного расслабиться и помечтать, мог даже и запеть, что и делали иные собратья его по профессии до той поры, пока это не пресекалось требованием командира экипажа.

…Винты «ильюшиных» рубили нагревающийся от солнца воздух. Бежала навстречу земля, вся какая-то притаившаяся, не сулящая экипажам безмятежного покоя. Затрещало в наушниках, и гортанный голос Вано Бакрадзе наконец произнес эти настораживающие слова:

— Подходим к линии фронта.

Так же, как и его коллеги, другие воздушные стрелки, Веня ощутил минутное оцепенение. Будто сдавил кто-то дыхание, но сразу же и отпустил. В памяти всплыло последнее наставление Вано Бакрадзе, адресованное одним только воздушным стрелкам.

— Вылет у нас сегодня особенный, поэтому наблюдать, наблюдать и наблюдать. Во все четыре глаза наблюдать.

Бойкий частушечник стрелок из экипажа Овчинникова сержант Ванечка Заплетин, про которого иной раз однополчане острили: «он своими частушками всех ободрил, но ни одного девичьего сердца еще не покорил», худой горбоносый парень, мастер чечетки, осклабился в усмешке:

— Гы… А откуда же эти четыре глаза взять?

— Не возражать, — с напускной сердитостью оборвал его Бакрадзе. — Два своих собственных уже имеешь? Да? Значит, еще по одному на каждом виске должно появиться. Вот так, юноша. Два будут строго наблюдать за хвостом, а два других, один влево, один вправо, должны воздушное пространство обозревать и следить… за дорогами, понимаешь, за кустиками, за перелесками. Какое в тылу у противника движение, сколько на земле автомашин, танков, орудий замаскированных, на каких опушках они притаились. Так что не стройте из себя непонимающих ишаков, ребята, которые привезли на кутаисский базар бурдюки с вином цинандали, а зачем и как его пить не знают. Обзор мне подавайте прифронтовой полосы и всего, что за линией фронта. Ради этого мы чуть-чуть поглубже сегодня в тыл к фашистам пройдем. Поглядим, что там у них.

Позолоченные солнцем диски винтов окружали носы четырех «илов», прохладный, еще не нагретый солнечными лучами воздух обтекал строгие тела самолетов. Шли «илы» ровно, будто связанные друг с другом невидимой линией, и была она, эта линия, одной строчкой большой войны. Под широкими плоскостями самолетов промелькнули последние окопы, обозначающие наш передний край, и моторы четверки, как показалось Вене, заревели суровее. Поглядывая попеременно то за правый, то за левый борт самолета, Веня видел прифронтовую зону нашей обороны. В четырех последних вылетах они проходили звеном по этому же самому маршруту, но тогда дороги и перелески с воздуха казались пустынными, будто вымерла на них вся та небольшая жизнь, которая еще теплилась на этой обожженной войною земле. Сейчас по ним подтягивались к переднему краю вереницы автомашин, в перелесках с бреющего полета можно было увидеть орудия и танки, закиданные зелеными ветками, уберегающими от взгляда с воздуха, разреженные невесомые дымки полевых кухонь, которые нелегко было рассмотреть даже с бреющего полета. Завидев четверку «илов», пехотинцы, как и обычно, подбрасывая пилотки, приветствовали их, но только теперь этих ребят в серых шинелях было значительно больше. Они рыли новые траншеи, дерном обкладывали блиндажи и землянки.

— Фронт! — гортанным голосом выкрикнул по СПУ Бакрадзе, и Веня приник к холодной турели.

Сквозь тонкую паутину прицела он обозревал небо, голубое, обманчиво мирное, еще не разорванное ни единым зенитным выстрелом. В этом месте не было водного рубежа, никакой, даже самой узкой, поблескивающей на солнце речушки. Две гигантские воюющие силы разделяли лишь изломанные линии траншей, да нейтральная полоса промеж них. На другой стороне за нейтральной полосой тоже были зазеленевшие перелески, а по дорогам, связывающим фашистский тыл с линией фронта, закамуфлированные под нежный цвет весны, нескончаемо длинным потоком шли тягачи, бронетранспортеры, самоходки.

— Ты видишь, какая натурель! — выкрикнул по СПУ только одному ему, своему воздушному стрелку, Бакрадзе. — Совсем, понимаешь, как на картине знаменитого баталиста Верещагина. Только горы черепов не хватает.

— Не пугай, командир, — насмешливо отозвался Якушев, но Бакрадзе никак не прореагировал.

Даже не предупредив о начале атаки, он вдруг резко опустил нос «ила», отчего Веню прижало к бронеспинке, а машина затряслась от грохота пушек. За высоким килем штурмовика разорванной косой линией пронеслась трасса, затем вторая, третья, и совсем уже рядом расплылся черный ком зенитного снаряда, весь начиненный молниями.

— Дай очередь, — крикнул ему Бакрадзе на выводе. Веня уже успел засечь балочку, из которой вели огонь, и хлестанул по вспышкам из пулемета, когда машина была в нравом вираже.

— Молодец, — оценил Бакрадзе.

Но земля, занятая фашистами, не собиралась оставлять их в покое. Со всех сторон, раня нежно-голубой воздух, мчались навстречу их машине и вслед ей красно-желтые огоньки. На киле уже вспухли пробоины и затрепетала вздыбленная ветром перкаль, а потом и весь самолет как-то расслабленно вздрогнул и накренился на правое крыло. Но машина еще повиновалась рулям и с небольшим углом стала разворачиваться на сто восемьдесят градусов, беря курс домой. Хриплый голос Вано наполнил наушники:

— Венька, нас подбили. В левом крыле большая дыра… рули… тянем на вынужденную. — Секунды молчания, и охрипший голос командира повторил: — Амба, тянем на вынужденную… как легли бомбы? Видел?

— Видел, командир. У них в балочке два огромных взрыва. Очевидно, склады боеприпасов.

— И то хорошо, — грустно вздохнул Бакрадзе.

Мелким пологим разворотом их машина стала описывать гигантский полукруг, заметно приближаясь к линии фронта, той заветной черте, перелетев через которую самолет мог безбоязно приземлиться где угодно, потому что была там уже отбитая у врага наша, советская земля. Неожиданно мотор стал предательски чихать и захлебнулся.

— Эх, не дотянули! — горестно воскликнул Вано. — Амба! Иду на вынужденную… Ехать так ехать, — мрачно пробормотал Вано, и связь между ними оборвалась.

Страшное, если вдуматься, слово «планирование» в применении к самолету, подбитому над целью. На языке летчиков «планирование» — это элемент любой посадки. Сколько учебно-тренировочных вылетов, столько раз и приходится летчику планировать на свой аэродром. Но это в мирное время, когда после посадки на пробеге гулко застучали колеса, а самолет все теряет и теряет скорость, прежде чем остановиться.

Но планирование на подбитой зенитками машине с заглохшим мотором и черными лопастями почти замершего винта дело совсем другое. Сцепив зубы, ожидает летчик первого решающего толчка о землю. А его воздушный стрелок? Тому и тем более хуже, потому что не знает он, ранен или не ранен командир, доведет ли машину до земли, успешно ли ее посадит, либо, потеряв сознание, с углом врежется в землю и лишь грохот взорвавшихся бензобаков будет реквиемом по погибшему экипажу.

Молчали наушники, и только ветер царапал фюзеляж. Якушев весь сжался в упругий комок. Страха не было, лишь оцепенение сковало тело тягостным ожиданием. Удар и сильный толчок, от которого — звоном наполнилась голова, и густое облако пыли встало над их машиной. Он отстегнул застежку привязного ремня и вдруг увидел перед собою поцарапанное яростное лицо командира, все вспотевшее от невероятного напряжения.

— Ты что копаешься, чертов сын, к теще на блины собрался, что ли, понимаешь! Или к Герингу в гости на ханш. Ползи за мной, тут до наших окопов близко. Метров двести я всего не дотянул.

Веня безропотно пополз вслед за командиром, не снимая парашютного ранца. Рявкнул близкий взрыв, теплая волна обдала лицо, над головой просвистели осколки.

— Ва! — крикнул Бакрадзе возбужденным голосом. — В рубашке родился, Веня, парашютный ранец осколки в клочья подрали, а сам цел.

— Как наши ребята, командир?

Якушев увидел, что самолет, пилотируемый лейтенантом Овчинниковым, перетянул уже через линию фронта и, теряя высоту, удаляется на восток. Несколько секунд они как зачарованные смотрели этому «илу» вслед.

— Ва! — повторил Бакрадзе. — В рубашке родился Славка. Дотянет домой, про нас расскажет.

И они, взглянув друг на друга, горько вздохнули, подумав о своей судьбе.

У летчиков драма в воздухе совершается за считанные секунды. Только что радовался экипаж тому, что удалось поразить цель и на земле, занятой врагом, полыхает огромный костер на месте взрыва сброшенных бомб, только что на самых высоких басовитых нотах пел свою могучую песню мотор «ильюшина», только что обменивались они по самолетному переговорному устройству короткими фразами, и вдруг блеск пламени от разорвавшегося зенитного снаряда впереди винта, искры, обдавшие нос боевой машины — и резко обрывается бесперебойный гул, так же как и твоя собственная вера в жизнь. Из последних сил тянет пилот на восток, а земля все ближе и ближе, и вот уже машина беспомощно опускается на фюзеляж и, пропахав несколько метров, навсегда замирает на со всех сторон обстреливаемой нейтральной полосе, как именуется на фронте ничейная земля, и ты уже не знаешь, что уготовила тебе судьба.

Вторая пара «илов», сделав разворот, на бреющем прочесывала изрытое воронками поле боя, отсекая немцев, решивших захватить в плен Якушева и Бакрадзе.

Впереди была большая воронка от авиабомбы, и оба не раздумывая бросились к ней. Над головами снова засвистели осколки, а пули автоматчиков подняли впереди фонтанчики пыли. И вдруг зоркие Венькины глаза разглядели ползущих им навстречу людей в касках и серых маскхалатах с лягушачьей расцветкой.

— Ва, кацо! — обрадовался было грузин. — Это же наши, — но тут же скисшим голосом прибавил: — Только ты умерь свой пыл… Назад оглянись, геноцвале.

Вениамин оглянулся и увидел, как с другой стороны, не отрываясь от земли, ползут к ним и вражеские автоматчики.

— Ахтунг, ахтунг! — раздался над полем боя картавый нерусский голос, усиленный мегафоном. — Доблестные советские летчики… вы есть окружены. Сопротивление бесполезно. Ваш самолет есть разрушен. Сдавайтесь плен. Мы обеспечим вам гуманное обращение. На ответ мы даем одна минута. Дальше пук-пук.

Якушев приметил метрах в двадцати впереди еще одну глубокую воронку, тоже от разорвавшейся фугаски, и оба бросились к ней. Немцы сдержали свое обещание. Треск автоматов действительно возобновился лишь через минуту. Летчик и воздушный стрелок, прыгая в воронку, услыхали свист автоматной очереди. Трассирующие пули прожужжали над их головами. Пригибая Венькину голову к земле, летчик с огорчением пробормотал:

— Всего тридцать метров каких-нибудь до наших траншей остается… Однако еще один мулла сказал: «Близок локоть, да не укусишь».

— Врешь, — несмотря на отчаянность их положения, горько усмехнулся Якушев. — Это русская поговорка. Рванем, командир, к нашим окопам, сам сказал, тридцать метров всего.

— Почему русская, — заупрямился Вано, — говорю, один мулла, значит, так и есть. Кто в экипаже командир: ты или я?

— Рванем, командир, к нашим окопам, — повторил Якушев.

— Ва, какой ты нетерпеливый, — осек его Бакрадзе. — Или не подумал, что у них каждый метр пристрелян.

— К черту! — исступленно закричал Веня и, петляя, побежал к опушке рощицы, перед которой высился желто-коричневый бруствер траншеи.

И снова, им на счастье, попалась глубокая воронка от авиабомбы. В нее вскочил с размаху летчик, следом его стрелок, у ног которого перед этим, вздыбив землю, легла автоматная очередь. Не успел он присесть в воронке на корточки и облегченно вздохнуть, как сверху прямо ему на плечи обрушился рослый конопатый парень с болтавшимся поперек живота автоматом в пестром маскировочном халате и пилотке с красной звездочкой.

— Ты что? — отодвинулся Веня. — Раздавишь.

— А ты лоб свой дурацкий пулям не подставляй! — сипло закричал незнакомец. — Тебе тут не сад городской для прогулок, едрена мать. Ишь, брюхо наел в авиации, не разминуться в одной воронке. — И незнакомец обрушил на него длинное виртуозное ругательство. — Ты ранен?

— Нет.

— Тогда какого черта не пошевелишься, чтобы место дать. Очумел от страха, что ли, москвич?

— Я не москвич. Я донской, — оскорбленно возразил Вениамин.

Лицо незнакомого разведчика, густо усеянное конопатинками, на мгновение замерло от удивления, рыжие брови приподнялись над блекло-голубыми немигающими глазами.

— До-он-ской, — протянул он недоверчиво. — Может, скопской, а не донской? Чего-то я на Дону таких не видал. Откуда родом, если из наших мест?

— Жорка Смешливый, ты! — вдруг закричал Якушев. — Вот как мы с тобой встретились! — И они стали обнимать друг друга.

— Эй вы, идиоты! — закричал кто-то из подползавших к воронке разведчиков. — Нашли где лобызаться, черти.

— А ну молчать! — свирепо зыркнул на говорившего Смешливый и, сняв автомат с плеча, дал в небо очередь зеленых трассирующих пуль.

Она прочертила над их головами прямую вертикальную дорожку, и тотчас же в самых разных местах повскакивали припавшие к земле солдаты в пятнистых зеленых маскхалатах и касках.

Бакрадзе засуетился, хотел к ним было тотчас примкнуть, но рыжий Жорка сурово его осадил:

— Ты тут сиди, сын грузинского народа. Ты в воздухе командир, а тут я. И ты сиди, Венька… А когда завяжем бой, оба немедленно в мой блиндаж.

И разведчики, петляя по пересеченной местности, короткими перебежками бросились вперед. А Якушев и Бакрадзе, пригибаясь к земле, уже не обстреливаемой противником, быстро достигли единственного блиндажа, в котором сидел телефонист, безнадежно вызывая какой-то «Вираж».

Перестрелка отдалилась, а затем и вовсе смолкла. Томительные минуты казались нескончаемыми. Вспыхнувшая было стрельба неожиданно оборвалась, и над полем боя стало тихо, тихо. Вано и Веня удивленно переглянулись и по узким, пахнущим дурманной смолкой ступеням поднялись наверх. Им навстречу дружной гурьбой шли разведчики. Впереди веселый, улыбающийся Жорка Смешливый, за ним два немца со скрученными руками в неподпоясанных мундирах.

— Ну, брат, — весело отдуваясь, обращаясь к одному лишь Вене, промолвил Смешливый. — Повезло сегодня, как никогда. Ни одного убитого и раненого. Велено было в штабе одного «языка» захватить, а мы аж двух волочем. Выходит, на двести про́центов план выполнили, а?

Жорка так и сказал, как многие ребятишки говорили на Аксайской улице, не процентов, а про́центов, но Веня, любивший иногда поправлять близких людей, неправильно произносивших слова, не обратил на это никакого внимания. Он никогда еще не был на передовой и с удивлением наблюдал за течением боя. В хаотическом на первый взгляд нагромождении звуков и коротких команд он силился угадать стройную систему наземного боя, и это удалось. Густо падали снаряды, вздымая султаны земли и вставая над ней, тяжко израненной, дымными столбами, а потом, после того как немцы побежали в панике к своим окопам, артиллерийский огонь с нашей стороны мгновенно оборвался и наши разведчики стали поспешно отходить. Короткими перебежками приближались они к своим блиндажам и в эту минуту особенно нуждались в поддержке. Совершенно неожиданно за спиной у Якушева раздался, грозный скрип, будто кто-то провел огромным смычком по гигантскому контрабасу, и в сторону противника одна за другой помчались похожие на кометы яркие хвостатые молнии. «Это „катюши“ бьют», — подумал Веня, пораженный невиданной красотой этого зрелища.

И вдруг осекся губительный огонь «катюш», прикрывавших отход разведчиков, и остались в поле зрения у Вениамина лишь приближающиеся два гитлеровских солдата, показавшиеся такими нелепыми в окружении разведчиков. Один, маленький, тщедушно дрожал, утирая с лица кровь.

— Кто его? — сурово спросил Смешливый.

— Он кусался, — откликнулся рослый парень, который был на целую голову выше пленного.

— Смотри, Панюшкин, не первый раз предупреждаю, — погрозил ему Георгий.

Второй пленный, ефрейтор, с заносчиво поднятой головой надменно смотрел вдаль голубыми глазами, стискивая бескровные губы.

— Молодцы мои ребята, — сказал Смешливый, разглядывая захваченных в плен. — Каждому благодарность объявляю. У тебя что, Цыганков, царапина? Иди к нашему медицинскому богу Верочке, пусть перевяжет. Видал, Веня, это они и есть господа арийцы. Сначала на Москву ходили, на Сталинград пытались. А теперь вот тут, на Орловско-Курской дуге, пакость какую-то замышляют сотворить, — рассуждал он, озабоченно поглядывая на гитлеровцев. — Гм-м. А зачем это мне, собственно говоря, два «языка»?

— А ты отпусти второго назад, командир, — ухмыльнулся тот самый солдат, которого он поругал за рукоприкладство.

— Плохого же ты мнения, Панюшкин, об умственных способностях своего командира, — безобидно прищуриваясь, произнес Смешливый. — Зачем же отпускать, если мы за него сейчас приличный трофей получим. — Жорка оборотился к одному лишь Якушеву и весело проговорил: — Слышь, Веня, в соседнем батальоне разведвзвод никак контрольного пленного вот уже третью неделю взять не может. А там комбат Колотов мужик сурьезный, так он что сказал? «Если вы до божьего воскресенья живого фрица мне не притащите, то добра не ждите».

А сегодня зараз, как я понимаю, уже пятница пошла. Вот и получается, Вениамин, по той частушке, какую мы с тобой еще с детства на Аксайской улице выучили: «Ростов город на Дону, Саратов на Волге, черт поймал сатану, мучил его долго». Айда, Веня, в землянку, я по аппарату буду с пораженцами зараз гутарить по-нашему, по-казачьи.

— С кем, с кем, товарищ старшина? — до ушей заулыбался прощенный Панюшкин.

— С пораженцами, — сурово повторил Смешливый. — Как же их еще назовешь, если ни одного фрица не могут своему командиру притащить?

По осклизлым, неотесанным, пахнущим сосновой смолой ступенькам Смешливый, а за ним Веня и Бакрадзе спустились в сыроватую землянку с грубо сколоченным столом, за которым сидел телефонист, и Смешливый сипловатым своим голосом бросил:

— Эй, Эдиссон, а ну свяжи меня с «Иволгой» быстро. И позови самого Пронина.

— А это кто, Жора? — поинтересовался Якушев.

— Это? Это такой же большой начальник, как и я. Командир соседнего разведвзвода.

Заспанный телефонист долго вращал скрипучую трубку телефона и простуженным голосом выкрикивал позывной соседей.

— Такой же большой начальник, как и я, только не во всем, — повторил Смешливый.

— А в чем же он не такой? — вступил в разговор Бакрадзе.

У Смешливого весело подскочили редкие рыжие брови, окончательно выгоревшие на ветрах и солнце.

— А в том, как я уже сказал, что мои ребята через каждые три-четыре дня пленного достают, а он за целый месяц ни одного не приволок, и мы плохо знаем, что на том секторе обороны противник делает. Комбат его разжаловать пообещал и срок в три дня установил, а сегодня уже в аккурат третьи сутки истекают.

— Ну и что же? — заинтересовался Веня.

— А то, что мы сейчас лишнего пленного им отдадим.

— Ва, как это по-рыцарски! — воскликнул Бакрадзе. — В порядке выручки, значит?

Глаза у Смешливого вдруг подернулись ледяной пленкой:

— Вот именно, товарищ старший лейтенант. Но не просто так за здорово живешь, а за гонорар.

— За какой такой гонорар? — опешил грузин. — Ничего нэ понимаю.

— Сейчас поймете.

Телефонист уже совал своему строгому начальнику трубку. Смешливый цепко ее сжал в покрытой конопатипками руке.

— Это ты, Пронин? — крикнул Жорка, подмигивая летчикам. — Чего звоню? Ходят слухи, что ты самого Гитлера в плен забрал, в качестве «языка» комбату своему хочешь доставить. Да я не шуткую, а всерьез поздравить тебя хотел с такой сенсационной удачей. Говорят, в газетах завтра указ о твоем награждении за героический подвиг будет отпечатан. Ладно, ладно, не торопись с возмущениями. Я не трепаться с тобой собрался. Мы сейчас двух фрицев привели. Знатные «языки», и все штабные тонкости знают. Так вот, я сижу и размышляю, а зачем мне аж два, если у меня есть хороший друг Пронин. Я отдам тебе одного, ладно? Только ты повремени благодарить, я тебе не за твои красивые глаза предлагаю, а за соответствующий гонорар. Угостишь меня, чем бог послал.

— Согласен. За товарищескую взаимопомощь, за войсковую выручку ничего не жалко. Угощу обязательно…

К вечеру пришла из полка аэродромная полуторка, и солдат, сидевший за баранкой, лихо доложил Бакрадзе:

— Товарищ старший лейтенант, командир прислал за вами. Докладывает рядовой Кусков.

— Маладэц, Кусков, — улыбнулся Вано. — А как там мои ведомые?

— Все до единого возвратились.

— А самолеты?

— Побиты как следует, но их в ПАРМе[2] к завтрашнему дню залатают, и можно снова в бой.

— Да, — философски заметил грузин. — Этих «снова в бой» до Берлина еще не счесть.

И летчики стали прощаться с разведчиками. Несколько захмелевший Георгий Смешливый неожиданно пустил слезу:

— Эх, Венька, Венька, кто бы из нас мог подумать, что мы с тобой этак встретимся в этом водовороте. Если бы какой режиссер в киношке все показал, едва ли бы кто поверил.

Они расцеловались, и Веня вслед за Вано Бакрадзе направился к стоявшей под сенью кустов видавшей виды аэродромной полуторке. Поставив ногу на туго накачанный скат, Якушев обернулся. Увидел, что Георгий неподвижно стоит у землянки, приветственно подняв руку, словно гранитный памятник. Подпрыгивая на полевой кочковатой дороге, полуторка понесла их к аэродрому.

Веня видел, как все меньше и меньше становится этот живой памятник. Он так никогда и не узнал, что ровно через трое суток его друг детства Жора Смешливый пошел за линию фронта брать контрольного пленного и никогда больше над израненной русской землей не прозвучал его сипловатый голос, потому что с задания он не возвратился.

Славлю тебя, стальной трехлопастный винт, несущий самолет Ил-2 по заданному маршруту. На каких бы оборотах ты ни вращался и куда бы ни уносил экипаж — к цели или от нее, к обжитому аэродрому, в тихое голубое небо или сквозь режущие его зенитные разрывы, черный круг от твоего вращения всегда вселяет уверенность в летчика, видящего его сквозь переднее смотровое стекло кабины.

Впрочем, почему только черный? Он и белесым, и светло-серым, и нежно-зеленым бывает, если голубеет небо над твоей горбатой кабиной. Важно, чтобы он был, ибо только тогда спокойно и ясно на душе у пилота, из какой бы беды он ни выходил.

Утро этого августовского дня было торжественным и даже парадным на раздольном аэродроме, где базировался полк Александра Климова. Просинь высокого неба, доверчиво распахнувшегося над пустыми капонирами, радовала глаз своей чистотой. Твердая земля, прогретая среднерусским солнцем, звоном отзывалась на шаги летчиков, спешивших на построение. И когда замер строй и был принят рапорт начальника штаба, Климов торжественно проговорил, нарушая все уставные формы обращения:

— Сделайте в своей памяти зарубку, ребята. Сегодня завершено историческое Орловско-Курское сражение, мы возвратили Родине Белгород, Орел, Курск и десятки других городов, не говоря уже о сотнях селений. До сих пор мы перелетали на новые аэродромы на восток, и только на восток, оставляя наши родные города и села, и, скажу прямо, тяжелая была у нас доля. И вот теперь мы впервые за всю войну должны перебазироваться на новый аэродром, а он на сто с лишним километров западнее этого, нами обжитого. Наш наземный эшелон уже орудует на новой точке. Саперы прошли, таблички свои мудрые «Мин нет» расставили, а сейчас солдаты нашего БАО землянки, брошенные немцами, в порядок приводят, зловонный дух завоевателей из них выветривают. Одним словом, по самолетам, орлы!

Прочихались в капонирах могучие «илы», а потом их надежные моторы запели на одной басовитой ноте победную свою песню. Подпрыгивая на опаленной августовским ветром кочковатой земле, стал выруливать и штурмовик старшего лейтенанта Бакрадзе. Включив самолетное переговорное устройство, грузин озабоченно спросил:

— Веня, как там наше звено?

— Ведомые вырулили, командир, и стоят в правом пеленге на заданных интервалах.

— Тогда по газам!

Самолеты, обдав тугим гулом окрестность, дружно ринулись в голубое пространство августовского дня навстречу солнцу, успевшему опалить среднерусскую землю.

После перелета Якушев записал в своем блокноте: «Так я ощутил наше наступление».

А потом менялись аэродромы, села и города, попадавшиеся в боевом полете на маршрутах. Огромная радость победы захлестнула летчиков, воздушных стрелков, техников и всех авиаспециалистов климовского полка. Сам Климов ходил не сутулясь, как раньше в дни, когда гибли летчики и самолеты, а гордо выпрямившись, и в лексиконе у него на разборе полетов или предполетной подготовке появились прочно ужившиеся фразы: «Мой полк разгромит и эту цель», «Мой полк готов делать в сутки и по три боевых вылета», «Запаса прочности у моих орлов хватит до самого Берлина». Или, когда было у него на душе неважно, то, отбрасывая хлипкий чубчик со своего вспотевшего лба, он гневно выпаливал: «Я не позволю, чтобы кто-нибудь позорил мой полк».

Якушев, когда они были на аэродроме только вдвоем, однажды его бесцеремонно оборвал:

— Саша, брось фанфаронствовать, это я тебя как земляк, как казак прошу.

Климов сердито метнул на него взгляд, на его лице сквозь загар пробилась бурая краска, но вдруг он не только не пришел в ярость, но и рассмеялся:

— Послушай, Веня, а ведь ты действительно прав. Не буду, а то ты еще скажешь, что командир полка Наполеона из себя корчить начал.

— Наполеона не надо, Саша, — примирительно опротестовал Якушев. — Наполеон — это битый полководец. Его мой прадед Андрей Якушев вместе с казаками самого Платова до Парижа гнал. Ты лучше на Кутузова старайся быть похожим, если так хочешь повеличаться.

Они рассмеялись и, похлопывая друг друга по спинам, пошли вдоль капониров, в которых стояли «илы», готовые покинуть насиженный аэродром.

Шли дни и недели, и опять менялись аэродромы, села и города, дававшие временный приют летчикам климовского полка, у которых на картах, заключенных под целлулоидом планшеток, неизменно прочерчивалась одна только маршрутная линия: на запад!

Ветер победы! Как он сладок был после горьких дней отступления, как омолаживал лица многое повидавших воздушных бойцов, водивших теперь свои самолеты к цели с курсом в двести семьдесят градусов.

Это был курс не только к тем городам и селам, которые еще находились под властью фашистов, но и курс к еще далекому, но уже явственно осязаемому мысленным взором любого воина Берлину.

— Слушай, Вениамин? — грубовато спросил однажды командир полка Климов. — Ты умеешь держать язык за зубами?

— Спрашиваешь, — так же грубовато ответил и Якушев. — В свое время я даже и отцу не пожаловался на то, что ты мне на «ребячке» синяк под глазом поставил, а уж как допрашивали родители.

— Не дури, то же детская драка, а я тебе о серьезном хочу поведать.

— Поведай, — засмеялся Якушев. — Это хорошо, что в лексиконе у командира полка появилось такое нетипичное для штабной речи слово.

— Лексикон… Гм… — пробормотал Климов и почесал старательно выбритую щеку.

— А ты не знаешь?

— Откуда же, — вздохнул командир полка. — Мой жизненный путь тебе известен. Два курса сугубо технического вуза, в котором страницы любого учебника дышали лишь техническими терминами да полсотни, если не меньше, прочитанных книг. Немного Гоголя, немного Толстого, совсем мало Тургенева, «Челкаш» Горького, а дальше кабина самолета и приборная доска. Сам знаешь, какую академию проходит рядовой военный летчик.

— Не прибедняйся, — хмыкнул Якушев. — Ты даже мои рассказики почитываешь.

— Вот-вот, — засмеялся Климов и откинул назад светлую прядь волос. — Кстати, в последнем номере фронтовой газеты прочел твои три колонки: «Решение».

— Ну, так и что по этому поводу молвишь? — прищурился Веня и стал ревниво ожидать ответа.

— Ты это здорово завернул о том, как над целью зенитные осколки разбили у летчика плексиглас на фонаре и этот полуослепший летчик благодаря командам воздушного стрелка выполнил посадку. Скажи, а ты бы так мог, если бы это с твоим Бакрадзе случилось?

— Пусть лучше не случается, — улыбнулся Веня. — Бакрадзе для меня не только обожаемый командир, он для меня, как брат. Пусть глаза его сто лет видят, как у орла.

— Одобряю подобную преданность, — улыбнулся Климов. — Ну, а теперь скажи, что такое «лексикон», а то, не дай бог, кто из летчиков спросит, а я не знаю. Стыд-то какой.

— Словарный запас человека.

— А-а, буду теперь знать.

— Ну, а язык по какому поводу я должен держать за зубами, — спросил Веня, искоса взглянув на командира полка.

Худое лицо Климова, облитое розоватым послерассветным солнцем, было непроницаемым. Они медленно шли мимо самолетных стоянок, мимо нахохлившихся «илов», с которых мотористы вместе с чехлами, влажными от предрассветного дождя, сбрасывали и собственную сонливость. Климов вздохнул:

— Слушай сюда, как говорят в Одессе. Ты уже сорок два боевых вылета с ним сделал.

— Ошибаешься. Сорок три. Первый был тот кровавый на СБ, после которого нас на долгие сроки по госпиталям развезли. Бакрадзе, меня и нашего штурмана ворчуна Сошникова.

— Твоя правда, — вздохнул Климов и задумчиво посмотрел на свои прихваченные аэродромной пылью сапоги. — Что ты о Бакрадзе можешь сказать?

— Отличный парень, лучшего командира мне не надо, — пожал плечами Якушев.

— А ты в курсе, что он две недели назад свой сотый вылет совершил?

— Еще бы. Все-таки в задней кабине с ним летаю. По двести граммов наркомовских за ужином по этому поводу выпили.

— А ты знаешь, что такое для летчика сотня боевых вылетов?

— Это очень много, — ухмыльнулся Вениамин.

— Тупица, — прощающе покачал головой командир полка. — Сто боевых вылетов — это для летчика целая биография, и не все доживают до такой цифры. Сколько штурмовок у каждого впереди, сколько встреч с «мессерами» и «фоккерами», а ведь после каждой голова может сединой покрыться.

— Вано не из таких, — возразил Веня, — если госпожа смерть заглянет в его глаза, в этом смысле успеха иметь не будет. Вано не из числа слабонервных. А вообще, командир, ты прав. Далеко не каждый из нас, пилотов, доживет до такой цифры.

Они оба на мгновение, как по команде, замолчали, и каждому представилась такая типичная для боевого полета картина. И то, как, напутствуя летчиков, пересекающих линию фронта, подбрасывают на самом переднем крае в воздух свои пилотки запыленные, уставшие от постоянного ожидания фашистской атаки пехотинцы, как радуются они наплывающему гулу наших «ильюшиных» и как скорбят, если, увидев обозначившуюся на горизонте группу «илов», летящую обратным курсом от цели, вдруг не досчитаются в ней одного, а то и нескольких самолетов. Сто раз любому пилоту надо пройти сквозь все это, чтобы теперь сравняться с Вано Бакрадзе.

— Рад, — иронически заметил Климов. — Подумаешь, событие твоя радость. Из одной твоей радости шубу не сошьешь. Я по-другому поступил, станичник. Я его к званию Героя Советского Союза представил. Представление ушло в Москву, его наш комдив полковник Наконечников с радостью подписал и в штаб воздушной армии отправил. Первым попутным «Дугласом». А сегодня ночью из штаба дивизии тот же самый Наконечников приказал, чтобы я самого Вано с первым попутным «Дугласом» в Москву отправил. Полагаю, если бы мое представление было отклонено, его бы туда не позвали. Однако сам он об этом ничего не знает, и не надо ему ничего говорить. Вон мой «виллис» подруливает. Забирайся на заднее сиденье, и махнем на вашу стоянку.

Аэродром еще не ожил, полеты еще не начались, и, пользуясь этим, оглянувшись на Климова и не прочтя в его глазах запрета, водитель, молоденький солдатик с острым конопатеньким носом, рванул напрямик через все летное поле к самолету с распахнутой дверью. Огромная эта машина казалась необычной среди подтянутых, отличающихся своими строгими очертаниями «илов». У этой открытой двери топтался Бакрадзе с небольшим чемоданчиком в руке. Доложив о своей готовности убыть в командировку, кивнув на свой незначительный багаж, лаконично спросил:

— Этого хватит?

— А ты что же, бурдюк с кахетинским хотел захватить в Управление кадров ВВС? — кольнул его зелеными глазами Климов. — Явишься, доложишь по всем правилам.

— А зачем меня туда вызывают? — беспокойно спросил Вано. — Если какое другое назначение будут давать, я никуда из нашего полка не уйду. С меня достаточно деспота Климова.

— Дадут, — поддел его командир полка. — Командиром дивизии немедленно назначат с присвоением генеральского звания.

Бакрадзе без всякого удивления пожал плечами:

— А я готов. В особенности если, как вы говорите, товарищ майор, генеральское звание к этому прибавят. Когда я был еще босоногим пастушонком, дедушка Отари всегда говорил: «Будешь стадо хорошо пасти, бесенок, зоотехником станешь». Почему же мне не стать генералом? Ну, а если всерьез, товарищ командир?

— Всерьез не знаю, высшему начальству вопросы не задают.

Прогрев моторы, «Дуглас» взлетел с аэродрома. А через три дня Бакрадзе возвратился на борту другого такого же попутного «Дугласа». Первым делом он отправился на стоянку своего «ила», где его уже ожидал весь экипаж. Он шел по аэродрому, а весть уже обогнала его, и весь полк знал о происшедшем. Первым на пути встал механик Максимович.

— Ну что, братка ты мой? — скопировал его Бакрадзе. — Ты на работу не спеши, гляди, как бы голодным не остаться. Так, что ли, сыны белорусского народа говорят? Голодным в нашем экипаже на сегодняшний день никто не останется, потому что, ты видишь, сколько я в главном военторге на дорогу деликатесов получил. В свертках и рыбка, и балычок осетровый, и мед, и копченая колбаса самого тонкого происхождения, и лимоны с апельсинами. Даже две бутылки чачи, которая почему-то у лорда Черчилля висками называется. Одну мы своим экипажем выпьем, а вторую я командиру полка презентую. Пускай высокое начальство угостит в лице своих заместителей.

— Звездочку, командир, звездочку нам свою пятиконечную покажи! — закричал в эту минуту Якушев.

Бакрадзе гордо запустил руку в карман, вынул оттуда красную коробочку, а из нее уже заблестевшую на жарковатом солнце пятиконечную Золотую Звезду Героя Советского Союза. Оттеняя смуглую кожу грузина, она скромно лежала на его ладони.

— Да… звездочка, — тихо проговорил Вано. — Нелегко она достается, ребята. Сколько отдано каждым воином за такую звездочку и еще отдать требуется!.. Много отдать, геноцвале. Кто мне ее поможет прикрепить на китель? — Он обвел глазами членов экипажа: Якушева, Максимовича и моториста Игнатьева, упитанного низкорослого парнишку с обилием веснушек на лице.

Никто из подчиненных не пошевелился, и Вано, полагая, что они не поняли его вопроса, с удивлением повторил: — Так кто поможет приколоть Звезду Героя? Почему вы молчите? Или вы глухонемыми стали за время моего отсутствия?

— Рано прикалывать, — сказал после долгой паузы Максимович. — Не по авиационному это, товарищ командир. А ну, давайте ее сюда, а мы распечатаем эту англицкую чачу.

Откуда-то появился стакан, и тот же разворотливый Максимович, раскупорив бутылку виски с затейливой этикеткой, до самых краев наполнил его темно-коричневой жидкостью и требовательно закричал:

— Звездочку, командир, звездочку сюда давайте.

Маленькая пятиконечная звездочка потонула в его широкой, со следами цыпок и мозолей руке…

— А ну, покажите, командир, как обмываются награды в нашем еще не гвардейском штурмовом авиаполку. Осушите-ка этот бокал, товарищ командир.

— Немедленно прекратить! — раздался вдруг за их спинами разгневанный голос. Из подъехавшей машины выпрыгнул Климов, а за ним три ведомых летчика этого звена: Овчинников, Тихон Иванов и Воскобойников. — Я сейчас вам покажу, как пить в летный день, да еще без командира полка. Где там виновник торжества?

Обняв Бакрадзе, Климов приказал:

— Только один глоток, дорогой Вано. И пусть огонь этой звезды еще сильнее горит в твоем сердце, пока не приведешь ты, живой и невредимый, свою боевую машину с последнего боевого вылета на этой войне и пусть в этом вылете будут тобой и орлами твоими сброшены бомбы на проклятый рейхстаг. И пусть она хорошо носится, эта твоя справедливая награда. Всем нам тоже только по одному глотку.

— Почему такая скупость, товарищ командир? — засмеялся грузин. — И потом, у каждого свой глоток. У Якушева, например, он равен пятидесяти граммам, а у меня ста. Как же быть? Разве я должен равняться на своего стрелка, а не он на меня? Пачему?

— Ну ладно, орлы, — подобрел Климов, — знаю, что вы всегда вывернетесь. Тем более, когда налицо такой повод. Всем по сто граммов, и точка. Через два часа вылет на железнодорожный узел Брянск. Там зенитки злые, сами знаете. А вечером отметим награждение капитана Бакрадзе Золотой Звездой всем полком, как и подобает. Военторг обещает к наркомовской суточной норме в сто граммов водки немножко прибавить из своих фондов.

— Старшего лейтенанта, — поправил было Вано, но Климов свел над переносьем редкие выгоревшие на аэродромных ветрах брови.

— Я сказал — капитана, — повторил он сердито. — Вчера вечером командующий фронтом подписал приказ.

На новом аэродроме, что был уже северо-западнее Орла, жизнь штурмового полка начиналась с прослушивания сводок Совинформбюро. Голос диктора, почти всегда их читавшего, был широко знаком всем фронтовикам, так же как и тем миллионам людей, что находились в тылу у мартеновских печей, в забое, на колхозных полях. Теперь и фамилия этого диктора стала на весь мир известной: Левитан.

В сорок первом, когда этот диктор сообщал о наших потерях и об оставлении русских городов и сел под Москвой, голос его был сурово-печальным, зовущим не к смирению, а к борьбе.

Но каким же бодрящим набатом раскатывался его голос теперь, когда сообщал он об освобождении новых городов и районов, как торжественно-приподнято звучал этот голос, когда зачитывал диктор приказы нашего Верховного Главнокомандующего Сталина или произносил: «На западном направлении наши войска штурмом освободили от немецко-фашистских захватчиков города…» — и следовало дальше их перечисление, заставлявшее фронтовиков и радоваться, и плакать об утратах.

Мы любили голос Левитана, потому что в ту пору боев стал он для нас голосом приближающейся победы. И порою, прослушав такую сводку где-нибудь в сыроватой землянке или у полковой радиостанции, связывающей командира с находящимися в воздухе или выруливающими на старт штурмовиками, каждый летчик с трудом сдерживал волнение, а иной даже и вытирал ненужную слезу, которая могла так иногда помешать при взлете. Голос диктора словно отсчитывал время, и время это было временем нашей победы. Как мы страдали в сорок первом, когда летчикам, находившимся в Смоленске, выдавали карты с новым местом базирования под Вязьмой, а в Вязьме указывался запасной аэродром под Калинином, а то и Можайском.

А теперь штурмовой полк Климова шел на запад, и только на запад.

В конце августа сорок четвертого года, когда уже стали тылом Речица, Бобруйск и Гомель, полк Александра Климова базировался на полевом аэродроме Сенница, близ маленького белорусского городка Пружаны. Городок после изгнания немцев уже успели привести в порядок, улицы были чистенькими, будто и не прокатился по ним огромный вал наступающих войск.

Якушев должен был сдать в штаб дивизии какой-то пакет с щедро налепленными на него сургучными печатями. Пакет, вероятно, был срочным, потому что Климов даже дал ему свой «виллис» на целых три часа, кратко заметив:

— Валяй. Город заодно осмотришь. А то летаем, летаем, а вблизи ничего не видим. Погуляй, проветрись, может, потом в рассказ какую-то сценку вставишь.

Штаб дивизии помещался в красно-кирпичном двухэтажном здании. На втором этаже, камни которого хранили утреннюю прохладу, было пустынно. Веня быстро сдал пакет. Покидая штаб, он по ошибке открыл не ту дверь и, перешагнув порог, очутился в узкой, длинной комнате. За столиком с пишущей машинкой сидела хрупкая девушка с косичками, а другая, в армейской форме, стояла перед ней, что-то оживленно рассказывая. Широкий комсоставский ремень туго перетягивал ее талию, так что на гимнастерке не было ни одной складки. Чуть вьющиеся волосы вставали над загорелым лбом, в больших светло-серых глазах застыло удивление.

— Вы ошиблись, товарищ старший сержант. Выход рядом.

Якушев взялся за медную ручку двери. Что заставило его оглянуться, он бы даже потом, много лет спустя, не мог объяснить. Он почувствовал, что девушка в армейской форме безотрывно на него смотрит. Смотрит как человек, чем-то удивленный, утративший на мгновение способность быстро принять решение. Еще бы секунда — и дверь этой комнаты закрылась, и скорее всего навсегда.

— Постойте, товарищ старший сержант!

Веня обернулся и вдруг увидел, как побледнело ее лицо.

— Постойте, — повторила она. — А вы… вы сейчас не на аэродром ли торопитесь?

— Угадали, — неуверенно улыбнулся Якушев. — А что?

Девушка, окончательно растерявшись, еще не успела произнести сухими, обветренными губами ни одного слова, как ее опередила машинистка:

— Подвезите Тосю, товарищ старший сержант. Сапожки у нее хромовые, офицерские, да только топать в них далеко, ножки может растереть, — хихикнула она.

— Светлана, как тебе не стыдно, — сердито обрушилась на подругу заговорившая.

— А вы, наверное, из нашего БАО? — смущенно осведомился Веня.

— Нет, не оттуда. Из батальона связи. Того, что всего в пяти километрах от вашего аэродрома. Вы меня высадите на развилке дорог, а оттуда я уже одна доберусь. Очень меня обяжете. — Бледные губы связистки вздрогнули, и по смущенному ее лицу пробежали тени. Будто солнечный луч, ярко осветив это чем-то встревоженное лицо, неожиданно померк. Светло-серые глаза обрели неуверенность. Каким-то нервным движением она сунула за ремень тонкие пальцы, словно пыталась подавить растерянность.

— Зачем же пешком? — пожал плечами Веня и щедро предложил: — Я вас до самого места домчу на нашем полковом «виллисе».

Девушка благодарно кивнула и, как ему показалось, вздохнула. «Одна минута, — вспоминал впоследствии Якушев. — Никогда не учтешь силу этой минуты, если она не проходная в твоей жизни, и тем более не опишешь». Вот не окликнула бы его ее подружка, и уехал бы Веня со своей чуть-чуть замутненной душой, и угасло бы, не сразу, но неминуемо угасло воспоминание об этой встрече, и пошли бы они по жизни разными непересекающимися путями, и растворилось бы все, что эта минута могла решить. Но Якушев взялся за красно-медную дверную ручку и коротко, даже не попрощавшись с той, что сидела за машинкой, нерешительно позвал:

— Идемте, Тося.

Новенький командирский «виллис», чуть встряхивая на жестких рессорах, помчал их по улицам маленького городка. Веня сидел рядом с шофером, она сзади, и оба, нахохлившись, всю эту короткую дорогу молчали. Водитель Климова, малоразговорчивый ефрейтор Голубкин, угрюмый полтавчанин, давно не получавший никаких известий от попавшей в оккупацию семьи, которому было уже за сорок, безоговорочно выполнил приказание, а если говорить точнее, то просьбу, выраженную его временным начальником. В маленькой, близкой от их аэродрома деревушке Тося сошла почти у околицы и, указывая на давно не беленную хатенку с низко нахлобученной камышовой крышей, грустно сказала:

— Вот тут я и живу. Нас здесь двое девушек с узла связи, товарищ старший сержант. Если будете когда ехать мимо, заходите в гости. А за то, что подвезли, спасибо.

Глаз она не опустила, и щеки ее не зарделись от смущения.

— А если я сегодня приду? — дерзко спросил вдруг Якушев. — Вот сегодня или завтра возьму и приду. Не прогоните?

— Нет, не прогоню, — грустно откликнулась она. — Вы только имя свое не позабудьте сказать на прощание.

— Веня.

— Я буду ждать вас, Веня.

— Я это место хорошо знаю, здесь мы всегда делаем четвертый разворот перед посадкой, — успел прибавить Якушев.

Стрельнув дымком, «виллис» рванулся вперед. Оглянувшись, Веня увидел, что девушка стоит с поднятой рукой, вся какая-то застывшая и недоуменная. Тоненькой показалась ему ее фигурка, перетянутая ремнем.

— Где тебя носили черти? — спросил неодобрительно Бакрадзе после того, как он выпрыгнул из «виллиса» на самолетной стоянке.

— Не ругайся, Вано, поручение командира полка выполнял.

— Поручение, поручение, — проворчал Бакрадзе. — Какое может быть поручение, если через час вылет на цель. Я уже резервного стрелка хотел брать, понимаешь, вместо тебя.

— За чем же тогда остановка? — обиделся Веня. — Бери.

— Ну ладно, ладно, ишак строптивый, не лезь в пузырь. С тобой надежнее. Задание, понимаешь, не слишком простое. — Он поднес планшетку к его глазам: — Вот смотри.

Наклонившись, Веня увидел изломанную красную линию маршрута, упиравшуюся в тонкий изгиб реки, и строчку железной дороги.

— Здесь ходит бронепоезд, понимаешь, — заволновался грузин. — Уже несколько дней и ночей ходит, проклятый, понимаешь, и никто не может остановить. Ни наши доблестные артиллеристы, ни прославленные наши партизаны — мастера по железнодорожным взрывам, ни летчики из соседнего братского штурмового полка. Прилетал тут утром разгон давать командир дивизии полковник Наконечников, меня вызвали на КП… Ты Наконечникова видел когда-нибудь, Веня?

— Кажется, встречал…

— Здоровый такой в плечах, как у вас, у русских, говорят, косая сажень. Лицо полное, доброе, но когда надо, ох и свирепым бывает, вай-вай. Вызывает, значит, меня на КП. «Ты Герой Советского Союза, Бакрадзе. Золотую Звезду носишь?» — «Ношу». — «Так вот докажи, что ты Герой. Разбей сегодня бронепоезд, от которого пехота стонать начинает». А я что говорю? Я говорю: «Так точно, будет исполнено. Цель будет перекрыта». Комдив лишь усмехнулся свирепо: «Мне и другие командиры групп, вернувшись из боя, так докладывали. Цель перекрыта, но ничего не убито». А нам надо убить этот бронепоезд, Веня, понимаешь. Вот этот лесок видишь?

Якушев склонился над планшеткой, которую Бакрадзе держал в руках, плохо подстриженным ногтем водя по изломанной линии маршрута и кружочкам, обозначающим цели.

— Вот здесь у них одна зенитная батарея, вот здесь вторая, а тут за изгибом речушки, чуть левее, третья. Фейерверк в нашу честь устроят приличный. Так что к этому будь готов, как юный пионер. К зениткам и «фоккеры» или «мессершмитты» могут прибавиться. Одним словом, скучать тебе в своей кабине не придется. Плюс к тому, хочу прибавить, что полетим не своей одной четверкой, как обычно летаем, а шестеркой, ибо береженого бог бережет, а огонь шестерки сильнее огня четверки.

— Арифметику изучал еще в первом классе, — хмыкнул Якушев. — Так что знаю, что четыре плюс два шесть.

Бакрадзе рассмеялся, и озабоченность улетучилась с его лица:

— Маладэц! Юмористы, если даже и над полем боя погибают, в рай попадают самыми первыми, вне очереди, геноцвале. Но ты помолчи, потому что повторение — это мать учения.

— Есть, помолчать, товарищ капитан! — гаркнул иронически Якушев, но Вано пропустил мимо ушей эту маленькую дерзость и повеселевшим голосом оценил:

— Вот это уже получше, потому что Герою СССР капитану Бакрадзе только послушные подчиненные нужны, других держать он не станет. А теперь марш в кабину и проверь все оборудование. Через двадцать минут взлетать.

Нет ничего томительнее этих минут ожидания, предшествующих боевому вылету. Все уже рассказано командиром, обсуждены все детали предстоящей штурмовки, последние отметки нанесены ведомыми летчиками на карты. Скользят минуты, и остается их пятнадцать — десять до зычной команды: по самолетам. И вот тут-то начинаются сомнения, раздирающие разум и душу.

Глядит улетающий на боевое задание в небо, вслушивается в отголоски опробуемых моторов и думает, быть или не быть, вернется он или не вернется, если выпадет судьбина горькая испытать все беды вынужденной посадки за линией фронта или гореть над целью от вражеских зениток либо от очереди с фашистского истребителя с черными крестами на крыльях. Даже реальный полет, в котором все это может случиться, и то легче, чем его ожидание, когда перепутываются и азартное желание боя и предвидение опасности, граничащей со смертью. Но легче полет, потому что мало в нем остается времени на тягостное раздумье, потому что надо действовать, действовать и действовать и азартное желание добиться победы подстегивает к этому и только этим одним будет занят разум.

Красная ракета взметнулась над аэродромом, и летчики со своими воздушными стрелками бросились к своим боевым машинам. Одни широким шагом, другие бегом.

Вано Бакрадзе уже стоял на крыле, готовясь занести ногу над обрезом открытой кабины, и глаза его остро поблескивали. По тому, как занимали свои боевые места его экипажи, он угадывал состояние своих подчиненных. Вот быстро перешагнул борт кабины Слава Овчинников, его бессменный ведомый, не отстал от того и командир второй пары Воскобойников, что-то сказал своему стрелку, погрозив при этом указательным пальцем, сын города Пропойска Иванов. Очевидно, «стружку» пообещал снять в случае, если тот замешкается в полете. Защелкнулись фонари над головами у летчиков, затянули привязные ремни воздушные стрелки, а за всем этим наблюдал Климов со своей сооруженной возле полковой землянки деревянной вышки, про которую шутя говорил Якушеву:

— А ведь вышка у меня дозорная. Совсем как у казаков на Дону. Смотри, Венька, и запоминай, что не померкла в душе у Сашки Климова казачья удаль: вышка совсем как сторожевая в те доблестные времена, когда казаки атамана Платова ратные подвиги совершали и твой знаменитый прадед Андрей Якушев был среди них. Вот бы дать ему тогда один наш Ил-2, он бы не только всю Францию прошел…

Закамуфлированные под цвет уходящего лета штурмовики медленно подруливали к грунтовой взлетной полосе полевого аэродрома тем же правым уступом, каким машины должны были идти в воздухе и который в штабной плановой таблице значился, как «правый пеленг». Последней потянулась пара из соседнего звена, обязанная замыкать всю группу, усиливая ее атакующую мощь. На старте, как и было положено, «илы» пара за парой выстроились в затылок друг другу на исполосованной следами взлетающих и садящихся машин взлетной грунтовой полосе, рассекающей середину аэродрома, этого кратковременного пристанища всех авиаторов климовского полка, кратковременного потому, что уже была определена для его базирования новая точка западнее, но знал про это в полку пока что один его командир.

Сам он стоял сейчас на вышке, сжимая рукоять ракетницы, деловито поглядывая на ручные часы. Он видел, как бежит по циферблату секундная стрелка, и ждал окончания минуты. На пятидесятой секунде Климов нажал курок, и зеленый огонь взрезал прогретый солнцем воздух аэродрома. И сразу же запели на больших оборотах моторы «илов», и первая пара ринулась вперед, начиная разбег, за ней вторая, третья.

Сколько раз наблюдал Александр Климов картину взлета, но никогда не мог отделаться от волнения и чувства зависти к тому, кто уводил в бой тяжелые «илы» без него! Ревниво он провожал глазами оторвавшиеся от полосы машины, ревниво следил за их первым, вторым и третьим разворотом, за тем, как они собирались на петле, и всегда ему казалось, что, будь он сам на месте командира группы, все было бы лучше. Но сейчас он остался доволен пилотажем ведущего и скупо промолвил, так, чтобы все присутствующие на вышке услыхали:

— Молодчина сын грузинского народа Вано Бакрадзе. Не зря получил парень Героя. Мы с Наконечниковым знали кого представлять за Орловско-Курскую. А что?

На войне всяко летали штурмовики. Летали в снегопад и в дождь, в непогоду, когда на близком расстоянии от носа машины пугающе смыкалось небо, летали на низкой высоте, именуемой бреющим полетом, и на более значительных средних высотах, иной раз под страхом смертельной опасности пробивали облачность, чтобы увидеть землю и выйти на аэродромную взлетную полосу.

Всяко, но не одинаково. И над этой неодинаковостью постоянно задумывались командиры групп, старались как можно незаметнее подойти к цели и как можно неожиданнее ее атаковать, ошеломив врага.

Бакрадзе был одним из таких командиров. В воздухе он ощущал не только окрыленность машины, но и свою собственную окрыленность. А ее рождала лишь беспокойная командирская мысль. Вот и сейчас, идя в свой сто двадцать первый полет, он еще на земле придумал новый вариант атаки, с каким согласился командир полка.

Цель была трудная, требующая при нанесении штурмового удара большой точности и риска. Попыхивая дымком, фашистский бронепоезд курсировал на узком участке фронта. Перемещаясь с места на место, он короткими артналетами отбрасывал назад стрелковые батальоны, пытавшиеся прорвать немецкую оборону. Бронепоезд, вооруженный даже зенитными установками, был грозной силой на этом участке фронта.

Уже три дня задерживалось наступление. Из штаба фронта шли разгневанные депеши в штаб воздушной армии, а оттуда в дивизию. Ее командир, полковник Наконечников, человек огромного роста, с тяжелой боксерской нижней челюстью, завершающей черты его в общем-то доброго лица, ожесточенно кричал в телефонную трубку:

— Спишь, что ли, Климов? Твои три раза ходили на цель, а результатов ноль целых, ноль десятых. Чего они там мечутся над ней, словно слепые котята?..

А вот сейчас четвертая по счету группа «илов» его полка шла по тому же самому маршруту, и вел ее в бой Вано Бакрадзе.

Из задней кабины командирской машины воздушный стрелок Веня Якушев следил за тем, как идут позади ведомые. Их было пятеро. Пять машин и пять экипажей. Веня видел белесые нимбы от бешено вращающихся винтов, окружающие носы самолетов. «Илы» шли на предельной скорости, какую только позволяла высота бреющего полета. Якушев ее обожал. Только она, рожденная дружным гулом моторов, вызывала ту приподнятость и уверенность в полете, которые так были нужны перед боевой атакой. За гордо поднятыми килями штурмовиков километрами отлетала земля, уже предосенняя, теряющая свой остро-зеленый цвет. Позади оставались наполовину вырубленные леса и перелески, сгоревшие улицы деревень и сел. Веня подумал о том, как, очевидно, боялись здесь немцы отважных белорусских партизан. Круглое, как блюдце, озеро с тростниковыми подходами, с уткнувшейся в топкий берег никому сейчас не нужной рыбацкой лодкой отлетело назад, а гортанный голос Бакрадзе наполнил наушники:

— Веня, не спи. Ведомые держатся за нами? Почему по докладываешь, стрелок?

— Идут, как по ниточке, все пятеро, командир.

— Сейчас будем менять высоту.

По тому, как прижало его к холодной бронеспинке, Веня безошибочно определил, что, взяв ручку управления на себя, Вано под большим углом задирает нос «ила». Следом за ним этот же самый пилотаж повторили и летчики других машин. Вся группа шла в правом пеленге. Подчиняясь пилотам, загруженные бомбами и снарядами в пушечных лентах машины стремительно набрали высоту, определенную еще на земле, и вдруг на его глазах стали перестраиваться в длинную колонну. Шесть машин, взяв интервалы, летели теперь друг за другом. В этом и заключался замысел Бакрадзе, решившего атаковать бронепоезд с ходу, без обычного боевого разворота, при котором, хочешь не хочешь, зависают машины и больше, чем бы хотелось, находятся в прицеле зенитных батарей. «Атака с ходу, только с ходу», — напоминал он летчикам, когда они расходились перед вылетом по машинам. И вот все они на большой для «ила» высоте.

— Веня, как у других интервалы? — поинтересовался Бакрадзе.

— Нормально.

— Ну держись, начинаем пикировать, вижу цель.

Как он умел, этот косолапый, ходивший по земле вразвалочку, полноватый, с виду флегматичный, человек, в недалеком прошлом зоотехник, перевоплощаться в воздухе в злого, порывистого, начиненного решительностью бойца. Веня иногда думал, как бы хорошо было увидеть глаза Вано в такую минуту. Но это было невозможно, потому что их разделяла бронеспинка и огромный трехсотлитровый бензобак. Он только угадывал ярость Бакрадзе по изменившемуся голосу.

С высоты двух тысяч метров видел сейчас Вано линию железнодорожного полотна с желтыми осыпями песка на откосах и метавшийся на рельсах фашистский бронепоезд, на одной из платформ которого были установлены зенитки. Пучки огня, сопровождающие каждый выстрел выпущенного с земли по их группе снаряда, осыпали искрами незапятнанное облаками небо, взблескивали под крыльями.

— Не шарахаться! — прикрикнул Вано. — Угол восемьдесят, друг за другом идем в атаку!

Климов часто восхищался тем, как атакует Бакрадзе. Рассчитав угол, тот резко сваливал самолет и, убедившись, что кок винта направлен строго в цель, начинал пикирование, увлекая за собой ведомых. Сверкали навстречу залпы зениток, тугой ветер угрожающе свистел за обшивкой «ила», но уже никакая сила не могла удержать летчика. Потом на земле он, добродушно ухмыляясь, постукивал себя кулаком в грудь, хвастливо восклицал:

— У них вспышка, и у меня вспышка. Только у них в стволах зениток, а у меня вот тут, — и картинно стучал кулаком себя в грудь.

Вот и сейчас эта минута настала.

— Веня, на ремнях удержишься? — осведомился Вано. — Атака!

Друг за другом, окрашенные в темно-зеленый цвет наступающей осени, шесть тяжелых штурмовиков почти отвесно с двухкилометровой высоты сваливались вниз и, сбрасывая бомбы, уходили на солнце, не теряя своего места в строю, и уже не было никакой силы остановить атаку с пикирования ни одного из них. А потом, набрав высоту, они снова ударили по бронепоезду, уже атакуя его не поодиночке, а парами.

— Сброс! — прокричал Бакрадзе на этот раз одному только своему ведомому Славе Овчинникову.

Мгновения — и на земле ухнули новые взрывы. На пути у паровоза в куски разлетелись шпалы, а на первой за ним платформе стали рваться боеприпасы, и она окуталась огнем и дымом. Набирая высоту для нового захода, летчик был неприятно озадачен молчанием задней кабины, из которой обычно воздушный стрелок тотчас же на развороте от цели сообщал о результатах атаки. Нехорошее предчувствие пало на душу грузина: «Неужели?»

— Чего молчишь, Веня, чего молчишь? — окликнул он.

Тишина в наушниках, легкое потрескивание, и вдруг нелепые слова дошли до его сознания.

— Да уж больно красивую ты иллюминацию немцам устроил. Залюбуешься, — разобрал Бакрадзе искореженный помехами голос Якушева. И, не до конца его поняв, спросил;

— Что? Какая иллюминация, кацо? Что горит?

— Середина бронепоезда… вся.

— Нашел время любоваться. За хвостом гляди. Последний заход.

И шестерка снова спикировала с высоты на цель. Ярким черно-багровым облаком вставал над помертвевшими платформами дым. Будто парализованный, замер паровоз, поваленный взрывом на откос насыпи. Лишь на задней платформе еще теплилась жизнь и обрывки беспорядочных трасс, разрывая голубой воздух, снова тянулись к шестерке «илов».

— Ид-е-е-м домой! — прокричал ведущий. Но так и недоговорил, потому что его, совершенно успокоившегося, поверившего в благополучный исход боя, словно бичом ожег несколько флегматичный голос воздушного стрелка.

— Командир, — с расстановкой проговорил Якушев каким-то ровным ледяным голосом, как будто самым главным сейчас было по складам произнести это слово. — Командир, справа сзади четыре «фоккера». Одна пара заходит на нас с хвоста.

— Держи в прицеле! — выкрикнул Бакрадзе, и тотчас же их самолет задрожал и задергался то влево, то вправо, меняя свое положение в воздухе.

Вано услыхал новую очередь стрелка, после которой Якушев сбивчиво передал по СПУ:

— Это второй уже атаковал.

И, ощущая сухость во рту, Вано запросил:

— Где прошла его трасса?

— Правее плоскости, — буднично ответил Якушев. — Подверни влево.

И опять последние эти два слова из задней кабины прозвучали вроде с ленцой, почти бесстрастно. «Как держится, паршивец», — мелькнула отрывистая мысль, и Вано резко дал ручку и левую ногу от себя. По спине пробежали мурашки в ожидании новой очереди, и она действительно последовала, но разорвала лишь пустое небо. Два первых атакующих истребителя со звоном ушли вверх, не добившись успеха.

— Кажется, пронесло! — облегченно выкрикнул Бакрадзе.

Но задняя кабина молчала. Застывшими от напряжения глазами стрелок всматривался в пространство за высоким килем «ила». Задняя полусфера была чиста. И вдруг из ее обманчивой голубизны родились новые силуэты. Будто кто-то нарисовал их сначала бледным пунктиром, затем обвел этот пунктир тушью, заполнил серо-зеленым цветом, нахлобучил на очертания фюзеляжей засверкавшие холодными злобными бликами пилотские остекленные кабины, обвел правильными дисками винты бешено работающих моторов, будто радующихся тому, что немцы, ими управляющие, вот-вот настигнут уходящий на восток штурмовик и тогда никто не дождется его на посадочной полосе, да и увидел ли два обгоревших трупа в груде исковерканного металла, оставшегося от машины, упавшей вдалеке от родного аэродрома.

Один «фокке-вульф» пошел в атаку, другой его прикрывал сзади. В прицеле у атакующего фашистского пилота обозначилась открытая по пояс фигура стрелка. «Почему стынут мысли? — спросил вдруг у себя Веня и не ощутил никакого страха. — Неужели он меня сейчас убьет, а потом расстреляет сзади беззащитную машину? Почему стынут мысли?» — задал он этот вопрос себе вторично, вовсе не пытаясь на него ответить. Он освобождался от какого-то неожиданного оцепенения, освобождался сначала автоматическими движениями, приводившими крупнокалиберный пулемет в нужное положение, а уж потом мыслью. Но, пока мысль приходила, ствол пулемета этими заученными движениями был им уже поднят и в сетке прицела обозначился капот «фокке-вульфа».

«Четыре пушки против одного крупнокалиберного пулемета, — подумал Веня. — Четыре трассы против одной, способной вырваться в ответ. Меня и Вано разделяет огромный бензобак, — горько усмехнулся он. — Одно попадание, и мы классически взлетим на воздух, и понесемся к земле, и будет столб пламени и дыма над нашей пилотской могилой вместо обелиска, вот и все». Он дал короткую пристрелочную очередь, помня о том, что в ленте всего восемьдесят патронов. От задней его кабины к тупорылому «фоккеру» промчалась красным пунктиром проложенная дорожка трассирующих пуль. «Теперь его ответная очередь, и конец», — пронеслась в голове у Якушева мысль. Она еще не успела впечататься в его сознание, как он снова нажал на гашетку и вторая более длинная и более хлесткая трасса вырвалась из ствола пулемета и располосовала небо, оборвавшись у самого капота атакующего немецкого истребителя. «Фокке-вульф» как-то странно клюнул на нос, потом, будто пилотировавшему его фашистскому летчику захотелось некоторое время пролететь головой вниз, перевернулся на живот и помчался с воем к земле, пятная солнечный воздух черно-красным, широко распускающимся с каждой секундой за собой следом.

Второй, прикрывавший его истребитель, скользнул куда-то вниз, выходя из боя. Пресекающийся от волнения, ликующий гортанный голос Бакрадзе ворвался в сознание:

— Венька, так ты его сбил! Слышишь, ишак!

— Да… кажется, — пробормотал Якушев, чувствуя, как прилипают к холодной шее ларингофоны.

— Идиот, что значит «кажется»! — весело оборвал его Бакрадзе. — Сам-то цел?

— Цел. — Откинувшись на бронеспинку, стрелок жадно глотал раскрытым ртом воздух. Он видел остающуюся позади желто-зеленую предосеннюю землю и столб черного пламени на месте взорвавшегося истребителя. Костер этот все уменьшался и уменьшался с каждой секундой полета и наконец совсем исчез из вида. На мгновение Вениамину показалось, будто не было и вовсе ничего: ни зловещей тени «фокке-вульфа» за кабиной, ни промчавшейся мимо их самолета его трассы.

— Ты! — вскричал Климов на земле. — Ты ухлопал «фоккера»? — И острыми зелеными глазами сверкнул на Якушева. — Ну и лирик. Не знаю, получится ли из тебя второй Лев Толстой, но отменный воздушный стрелок уже получился. Ах, какой молодец! И ты, Бакрадзе, молодец. Ваша шестерка почти уничтожила бронепоезд. Из штаба фронта передали: вам не кто-нибудь, а сам маршал Рокоссовский объявил благодарность. Всем шести экипажам. Тебя, Веня, представляем к ордену Красного Знамени…

— У меня есть к тебе, командир, просьба. Дай мне свой «виллис». Часа на три, мне в Сенницу съездить надо.

— К связисточкам, что ли? Дам машину. Я сегодня добрый…

Второй раз на протяжении одного и того же дня командирский «виллис» промчался по единственной улице села Сенница, по обе стороны которой жались друг к другу крестьянские домики. Ефрейтор Голубкин, сидевший за рулем, безмерно удивился, узнав, что остановить машину ему надо у той самой хатенки с нахлобученной камышовой крышей, у которой они уже останавливались утром, высадив там попутчицу связистку, но ни одного вопроса не задал. Он только подумал про себя о Якушеве: «Ну и тихоня».

— Подожди здесь, — коротко распорядился Веня и, начальственно хлопнув дверцей, круто повернул к частоколу, полный тревоги и робости.

Глядя ему в след, шофер пожал равнодушно плечами. Давешняя девушка ему явно не приглянулась, но сейчас он философски подумал: «Что поделаешь, любовь зла, полюбишь и козла».

Издали Веня увидел, как вздрогнула и приоткрылась на крайнем окошке занавеска и девичья головка в кудряшках прильнула к стеклу. «Нет, это не Тося, — заволновавшись, подумал Якушев. — А что, как она не выйдет? Если нет, сам постучу, иначе что же я за размазня».

Занавеска задвинулась, и Веня замер в напряженном ожидании. «Ну и пускай не выходит. Не свет же, в конце концов, клином на ней сошелся»? Но дверь, ведущая во двор, очевидно, распахнулась, потому что он услыхал, как по деревянным ступенькам крыльца, простучав каблучками, выбежала девушка и по притоптанной дорожке, рассекавшей двор, быстрыми шагами заспешила к калитке.

— Это вы? — не делая никакого удивления, спросила она, перешагивая через порог на улицу.

Ветерок взметнул на ее плохо поддающемся загару высоком лбу челку, а светло-серые испуганно-веселые глаза с застенчивостью уперлись в него:

— Ой, товарищ старший сержант, как хорошо, что вы приехали. Мое дежурство на радиостанции отменено, и я до самого утра свободна.

Они долго молчали, не зная, о чем говорить дальше. Тося оказалась находчивей.

— Хотите, я вам окрестности нашей деревушки покажу, — сказала она с трудом дающейся бойкостью. — Вы не шутите, поблизости здесь даже исторический памятник есть. В дремучие прошлые века какой-то завоеватель тут побывал, не то сам Чингисхан, не то его сын Батый. Но как у вас со временем? — Она неожиданно прервала свою бойкую речь и смущенно повторила свой вопрос.

— Мое время — это вечность, если вечностью можно считать весь сегодняшний день, — нелепо ответил Веня. — Надо лишь два слова сказать водителю, и точка, — досказал он, стараясь как можно тверже произносить слова, чтобы не выдать своего опьянения. — Главное в жизни — это всегда ходить пешком. Тося. Вот хан Батый мало ходил пешком, он больше на рысях, поэтому его все-таки и разгромили где-то тут, так что он еле ноги унес к себе на восток.

— Конечно, — рассмеялась Тося, блеснув золотой коронкой, снимая этим смехом напряжение первых минут их встречи.

— Будешь много ходить пешком, много узнаешь, — продолжал Якушев. — А то вот я здесь вас утром высадил, а сейчас даже этот милый домик с зелеными ставенками, в котором вы живете, не сразу нашел.

— Это прекрасно, что нашли, — заулыбалась девушка, расправляя складки над ремнем, перепоясывающим ее габардиновую гимнастерку. — Только ставни у нас не зеленые, а голубые. — Она, смеясь, заправила под выгоревшую пилотку выбивавшуюся на лоб челку и окончательно повеселела. — А сейчас вы меня извините, я вас на пять минут покину. Надо подругу, мою сменщицу, предупредить, что ухожу.

— Да, да, — нетвердо произнес Якушев, — путь к познанию — это движение, и я вас великодушно отпускаю на те минуты, о которых вы сейчас обмолвились, и даже больше, гораздо больше, потому что готов вас ждать целую вечность, ибо свободен до завтрашнего утреннего построения.

— Не беспокойтесь, этого не потребуется, — рассмеялась Тося, убегая.

Возвратившись, она переспросила:

— Значит, вы свободны до завтрашнего построения? Это правда?

Он вдруг почувствовал необыкновенное расположение к девушке и нелепо повторил:

— Да, да, до завтрашнего утреннего построения. Сашка Климов так и сказал.

— Кто, кто? — неуверенно поинтересовалась девушка. — Климов? Здесь действительно есть командир полка Климов. Мы всегда связываемся с его летчиками, когда они идут на боевое задание или возвращаются с него.

— Вот именно, — закивал Веня тяжелой головой. — Это он и сказал.

Девушка недоверчиво пожала плечами, но опровергать его не решилась.

— А где же ваша автомашина? — спросила она через минуту.

— Да она уехала, — беспечно махнул рукой Веня. — Солдата надо было на ужин отпустить.

— Но ведь до аэродрома вам десять километров шагать.

— Ну и что же, — возразил он. — Я ее отпустил, потому что Сашка Климов станет ругаться, что шофер остался без ужина.

— Постойте, — засмеялась Тося. — Это вы так фамильярно говорите о своем начальнике?

— А он мне друг, — добродушно пояснил Веня. — В детстве он мне однажды поставил порядочный синяк, потому что имел преимущество. Мне не было еще восьми, а ему шел тринадцатый. Вот мы с тех пор и не можем обходиться друг без друга. Видите, какая взаимосвязь… как в диалектике.

— А вы даже диалектику изучали? По какому учебнику? — заинтересовалась Тося.

— По краткому курсу изучали каждый год, пока срочная служба шла, — ответил Веня.

У Тоси под узкими выгоревшими бровками весельем ожили глаза:

— Боже мой, до чего же вы хороший собеседник! Только куда же мы сейчас пойдем?

— Реликвию… Смотреть реликвию. Надгробный камень в честь хана Батыя.

— В честь разгрома его, — поправила Тося.

— А это все равно, — махнул рукой Веня. — Хан Батый нам сейчас, как любит выражаться наш авиамеханик Максимович, до лампочки. Важно, что его полчища тут были разбиты. Впрочем, и это неважно. Когда-то он проходил, когда-то разбили, а потом в основном забыли, если студентов, сдающих историю, не брать в расчет. Нам бы Гитлера поскорее расколотить. Только пусть не рассчитывает, что на этой земле ему могильную плиту кто-то поставит.

И они пошли по единственной сельской улице, уводящей на запад.

Как и всякий редко пьющий человек, Веня стыдился сейчас и своего пылающего лица, и помутневших после спирта глаз, и своей не всегда ровной и от этого слишком уж выпрямленной походки. Он хорошо уже по собственному житейскому опыту знал, что именно в тех случаях, когда ты хочешь что-то скрыть, это «что-то» со всей своей необузданной силой прорвется наружу в самый неподходящий момент.

Они шли по прямой улице села мимо низкорослых изб под нахлобученными на них крышами, в большинстве деревянными, реже из листового железа, мимо палисадников и возвышающихся над срубами колодцев журавлей с прицепленными к ним пустыми цинковыми ведрами. На завалинках в ветхой одежде сидели невозмутимые старики и старухи, молчаливые. Никто из них Якушева и Тосю не окликнул, не проявил интереса к их появлению: мало ли людей в военной форме проезжает и тем более проходит ежедневно по этой единственной улице!

На месте двух крайних изб остались одни пепелища. Обугленные стены смотрели мрачными провалами окон. Заметив, что ее спутник замедлил шаги, Тося грустно произнесла:

— Здесь партизанские семьи жили. Их каратели… — и на этом оборвала свою речь.

За околицей скорбный ветерок с голых нераспаханных полей плеснулся в их лица. Веня искоса посмотрел на спутницу. Как он, оказывается, плохо рассмотрел ее при первой их встрече. Сейчас она показалась куда интереснее. Тонкие хромовые сапожки в обтяжку плотно облегали ее прямые ноги. Мягкие погоны с замысловатыми эмблемами военного связиста были старательно пришиты к гимнастерке, над воротником которой едва заметной белой каемочкой проступал подворотничок. Девушка была высокой, сначала Якушеву даже показалось, что она выше его. Тося шла с зажатой в руке пилоткой, с непокрытой головы на ее чистый, без единой морщинки, лоб спадала светлая прядка. Когда она улыбалась, стайки мелких морщинок разбегались в углах рта, совсем как круги по воде на чистом, незамутненном озере. Из-под длинных ресниц глаза все добрее и добрее вскидывались на него.

Веня рассказал о себе.

— А я и подумать бы не могла, что вы воздушный стрелок, решила, что из штаба или максимум моторист…

— Почему максимум?

— Потому что для меня каждый человек, который летает в бой, — это просто рыцарь, — покраснев, призналась она.

— Спасибо за комплимент, — отозвался Веня.

Полевая дорога уводила вдаль от околицы этой бедной белорусской деревушки. В поле их опахнул прохладный для вечернего дня ветерок. На западе застыли багровые отсветы заката, и с каждой минутой становилось темнее. Веня уже все узнал о своей спутнице. И то, что она из далекого от фронта Новосибирска, окончила два курса института и ушла на фронт, что у нее старший брат пропал без вести, а отец погиб в боях подо Ржевом и только одинокая старенькая мать ждет теперь ее с фронта.

— Вот видите, я вам все рассказала, будто анкету в отделе кадров заполнила, — усмехнулась Тося, и улыбка у нее была какой-то робкой и виноватой, как будто она обожглась и от этого закусила губы.

Чем дальше они удалялись от села, чем длиннее был их разговор, тем все понятнее становилась ему эта девушка, и Веня исподлобья с явной симпатией поглядывал на нее.

— Тося, а вы знаете, о чем я сейчас подумал?

— О чем же? — заинтересованно спросила она.

Веня остановился и, зажмуриваясь, сказал:

— А вот если бы за эту минуту, пока я ничего окружающего не вижу, произошло бы фантастическое событие. Если бы какая-нибудь фея вас переодела. Вместо солдатской гимнастерки — яркое шелковое платье, вместо хромовых сапог — туфли лодочки, а на плечах — сиреневая прозрачная косынка. Я не уверен, что вы, пройдя мимо, удостоили бы меня взглядом.

— Открывайте глаза, мечтатель, — грустно улыбнулась Тося, — я все та же.

— Вот и хорошо, — пробормотал Веня. — И не хочу я, чтобы вы менялись. Вы для меня и сейчас как фея.

— Да уж куда там, — грустно откликнулась девушка, и они пошли дальше.

Где-то на западе, словно большой зверь проворчал, глухим раскатистым эхом прокатилась артиллерийская канонада. Звено высвеченных заходящим солнцем белоснежных двухмоторных пикирующих бомбардировщиков «петляковых» промчалось над их головами к своему аэродрому на восток. Веня остановился и, запрокинув голову, посмотрел им вслед. Он вдруг ощутил тяжкую боль в голове и с досадой подумал: «Черт бы побрал этот самый спирт. Зачем я его так много выхлестал. В ушах целый духовой оркестр играет, воды-то хочется, а мы уже так далеко ушли от околицы».

— Какой прекрасный закат, — заметила в эту минуту Тося, мечтательно запрокинув голову и вглядываясь в даль.

— Да… Рассвет удивительно красив… Сюда бы Левитана, — пробормотал он.

«Что за остроумный парень», — подумала Тося и звонко расхохоталась. Смех ее где-то вдали подхватило эхо. Внезапно он резко оборвался.

— Постойте, но ведь вы же, вы… — с грустью и раздражением проговорила она.

— Что я? — удивился Якушев.

— Вы же пьяны, Веня, — как-то разочарованно договорила девушка, и столько брезгливости и горечи прозвучало в ее голосе, что он неожиданно подумал: если сейчас ей не скажет каких-то веских оправдательных слов, то еще зыбкая, едва наметившаяся пунктиром ниточка, вдруг сблизившая их обоих, оборвется.

— Черт бы побрал эту проклятую «климовку», — пробормотал он.

— Климовку? А что это такое? — заинтересовалась Тося, и голос ее сразу оттаял.

— А это мой командир так свое изобретение называет — чистый спирт, лишь чуть-чуть разбавленный водой. Впрочем, на всех почти аэродромах его называют «ликер гаасси».

— Надо же, — брезгливо поморщилась связистка и поглядела на него укоризненно: — И вы, Веня, часто прибегаете к услугам этой самой «климовки»?

— Да нет, сегодня единственный раз в жизни ее попробовал, — огорченно вздохнул старший сержант. — Вы не сердитесь, Тося, при следующей встрече этого не случится, а сегодня повод был.

— Какой же, если не секрет? — быстро спросила она.

— А вы угадайте.

— День рождения?

— Нет.

— Неужто годовщина полка, а мы, поддерживающие с вами связь, об этом ничего не знали?

— Тоже нет.

— Может быть, звания старшины вас удостоили?

— О! Если бы это, я приехал бы к вам в новеньких погонах.

— Тогда я, право, теряюсь в догадках.

— Эх, Тося, — укоризненно засмеялся Якушев. — «Фокке-Вульф — сто девяносто» я сегодня приложил в воздухе, второго за все свои боевые вылеты. Понимаете?

Тося остановилась, глаза ее под тонкими бровками напряженно замерли:

— Да ну… Вот было, наверное, трудно. Ведь вы же не истребитель, а штурмовик, я и то знаю, что это разные вещи.

— И плюс к тому еще всего-навсего воздушный стрелок, а не летчик, у которого в передней кабине мощное оружие.

Тося остановилась и доверчиво положила тонкую кисть руки на его локоть:

— Веня, а с фашистским самолетом бой было вести страшно?

— Еще бы, — без улыбки ответил он. — У нас даже анекдот на эту тему ходит. Будто посадили в заднюю кабину пастуха-горца вместо стрелка, а он увидел, как с хвоста заходит в атаку пара «мессершмиттов», и даже окаменел от страха. Командир кричит: «Открывай огонь», а горец упал на колени, глаза закрыл, чтобы не увидеть, что произойдет дальше, и стал молиться: «О великий аллах, спаси раба своего».

Тося сузила глаза от смеха:

— И аллах услышал?

— Нет, летчик из первой кабины услышал.

— И что же сделал?

— На крепком авиационном жаргоне в три этажа поговорил и гауптвахтой пригрозил, если они оба на тот свет попадут. Убедил, что и там у великого аллаха есть для трусов гауптвахта. Тогда стрелок-горец от страха опомнился, за турель взялся и сбил «мессершмитт».

— Уж не хотите ли вы сказать, что и с вами сегодня такое было?

— Едва ли, — ответил Веня не сразу. — Такого не было. Это только в наших авиационных байках так повествуется. А в действительности все проще и страшнее. Я тоже едва не окаменел, увидев, что он в атаку прет, вот-вот очередь даст. Каждую заклепку на его капоте вижу. Я же по пояс ничем не защищен. Первая очередь — и конец. На какую-то секунду раньше, чем фашистский пилот, огонь открыл. А потом командиру кричу дрожащим голосом, едва не заикаясь от страха и радости: «Он горит!» Тот даже не понял сначала. У меня командир — идеальный, капитан Вано Бакрадзе. Мы с ним еще в сорок первом на СБ горели.

Веня почувствовал, как сжали его локоть Тосины пальцы, и весело закончил:

— Вот поэтому и пришлось в командирской палатке за кружку со спиртом взяться. Что поделаешь, если в авиации на войне не изобрели еще лучшего способа отмечать удачи. Впрочем, если даже изобретут, то старый способ все равно будет лучше. А теперь… теперь иду рядом с вами. Помните, Тося, у Пушкина есть строки:

И если смилуется бог,

И коль не буду я повешен,

То буду я у ваших ног,

В тени украинских черешен.

— Я помню эти стихи, — воскликнула спутница. — Так вот по какому поводу вы сегодня выпили эту самую «климовку»! — без укора произнесла она. — Тут уж вас порицать я бессильна. Поздравляю с удачей.

— А скоро, возможно, и с орденом, — похвастался Венька.

Ободок поблекшего солнца уже скрылся за зубчаткой близкого леса, багряно осветив на прощание окрестности, и сразу вокруг стало так темно, что дорога, по которой они шли, даже в тридцати каких-нибудь метрах уже не просматривалась.

— Давайте возвращаться, — предложила Тося. — Смотрите, какая темень вокруг, а мы уже так удалились от деревни.

— Успели соскучиться по своим подругам? — беспечно спросил Вениамин.

— А я вам об этом не говорила, — прищурилась связистка. — Это я просто так, не подумав. — Она не видела его лица в темноте, лишь теплое дыхание на щеке своей ощутила.

— Мне хорошо сейчас с вами, — тихо признался Якушев. — Так хорошо, что лучше не надо, Тося… — Он протянул к ней руки, и она их не оттолкнула.

Губы у нее были жесткие и холодные. Чуть отстранившись после поцелуя, она продолжала держать свои ладони на его плечах, будто желая рассмотреть в темноте его лицо получше.

— Вы только не подумайте, что я живу по заповеди некоторых своих подруг: война все спишет.

Вместо ответа он крепко прижал ее к себе, ощутив на щеке пряди ее встрепанных волос, задышал в самое ухо:

— Нет, вы не такая, Тося… Я верю, что не такая, иначе как было бы горько разочароваться, и не только в вас, а во всем окружающем. В жизни, которая лишает тебя самого светлого.

— Ты этого не лишишься, Веня, если поверишь, — зашептала она, обдавая мочку его уха теплым дыханием.

Он плохо запомнил, как очутились они в какой-то заброшенной риге, как по узкой приставной лестнице забрались на сеновал, как шуршала гимнастерка, сбрасываемая Тосей. Он осыпал ее поцелуями, а потом жаркое их дыхание смешалось.

…Якушев проснулся оттого, что острый луч рассветного солнца коснулся его лица, и тотчас же память вернула ему все произошедшее. Быстрым движением он ощупал рядом с собой удушливо пахнущее свежее сено и натолкнулся на пустоту. Испугом наполнила сознание мысль о том, что она ушла, и он порывисто приподнялся на локтях. Нагая Тося стояла над ним, заложив голые руки за голову, и от этого снова знобко перехватило дыхание. В еще не совсем осмелевших проблесках утреннего солнца тело ее казалось розовым. Он робко прикоснулся к ее колену и так же робко прошептал:

— Ты… ты, — и запнулся.

— Ну что? — внезапно перебила вдруг Тося. — Скажи еще, что Венера, Афродита, амазонка какая-нибудь, только без лука. Это уже было… было, понимаешь? — И она заплакала. Заплакала тихо, горько и безутешно.

Якушев ее не успокаивал. Зашуршало сено оттого, что он медленно встал, вырвал из редеющего мрака ее, горячую, вздрагивающую, привлек к себе. Соленые ее слезы ощутил у себя на губах.

— Ты меня бросишь, — прошептала она. — Бросишь, как тот, у которого потом оказалась в далеком тылу жена, получающая по аттестату деньги, которые мне, разумеется, абсолютно не были нужны. Какой я дурой была в первые месяцы войны! Страх, бомбежки, паника. Какой безвольной все это меня сделало!

Обнаженная в отступающей перед засверкавшим солнцем полутьме, она стояла перед ним и не торопилась нагнуться за одеждой, постепенно успокаиваясь.

— Какая ты красивая, — прошептал Веня. — Глаз не отведешь от тебя.

Она вызывающе вскинула голову, подтвердила с гордым смешком:

— Красивая… Правда красивая?

— За таких, как ты, в древние времена рыцари выходили на поединки. А я? Что я могу сделать, жалкий воздушный стрелок энского полка? Еще одного фрица сбить, если он не успеет нажать гашетку первым? — Он хотел прибавить: «Рассказ о тебе написать», но смолк, устыдившись. Он никому из тех, кто не знал, что он пишет и печатается, никогда не говорил об этом. — Женщина — это чудо, — прошептал Веня, наблюдая за тем, как она гибко наклоняется за одеждой, чтобы прикрыть свою наготу.

— Да уж какое там чудо, — кокетливо засмеялась Тося, просовывая тонкие, убереженные от загара руки в рукава гимнастерки. — Просто приглянулась тебе, вот и вообразил, чудачок.

— Нет-нет! — пылко воскликнул Якушев. — Сущую правду тебе говорю. Я никогда не думал, что ты такая. А то, в чем ты мне призналась, никакого значения не имеет, и давай об этом не вспоминать. Не тема, как у нас в полку иногда говорят. Были и у меня две женщины. Калмычка Цаган и медсестра Лена. Одна спасла меня в буран в дикой степи, другая ушла в тыл с разведчиками и подорвала себя гранатой, чтобы не захватили ее немцы живой и не надругались. Это Лена так погибла.

— Когда-нибудь расскажешь?

— И расскажу, — распалился Веня. — И не когда-нибудь, а сегодня. К тебе прийти можно?

— Жадный, — засмеялась Тося. — Смотри не ошибись.

— Почему?

— Потому что будем часто встречаться, могу разонравиться.

Она деловито взглянула на часики, которые застегивала на руке:

— Ой, а ты не опоздаешь на построение?

— Нет, — повеселел Якушев. — Никогда, будь уверена. В полк и к тебе опаздывать нельзя. Устав покарает.

— Не только устав, но и я, — прибавила Тося.

Каждый день солнце, как ему и подобало, вставало на востоке и опускалось на западе, за линией фронта, освещая меркнущими лучами пепелища на месте сожженных фашистами деревень, ослепшие от выбитых взрывной волной глазницы окон в пустых хатах, обугленные, почерневшие от дыма избы в деревнях и селах и разрушенные кварталы в больших городах, по которым беспощадной поступью проходила огромная война, откатываясь все дальше и дальше от многих наших городов и весей. И все радостнее звучал голос московского диктора, которым зачитывал тот сводки Совинформбюро, потому что не проходило дня, чтобы на огромном протяжении советско-германского фронта не был бы освобожден какой-нибудь новый город, крупный опорный пункт или выиграно на земле, в воздухе или на море очередное сражение.

А в зимние месяцы 1945 года вал наступления с новой силой двинулся на запад и на штабных военных картах 1-го Белорусского фронта, как близкие цели, появились закабаленные оккупантами города: Варшава, Краков, Познань, Торунь.

Полк Александра Климова стоял в начале января сорок пятого года вблизи от левого берега Вислы. Отзвуки почти не прекращающейся артиллерийской перестрелки были слышны за десятки километров окрест. То и дело, лавируя между зенитными разрывами, группы «ильюшиных», «лавочкиных» и «петляковых» наносили удары по фашистским узлам сопротивления.

А потом настал день, и двинулся вперед, прокладывая дорогу к Берлину, весь фронт.

В первый день наступления звено Вано Бакрадзе сделало три вылета и никто из летчиков, побывавших над полем боя, ни одной серьезной пробоины не привез. Слишком слабым и хаотическим был огонь фашистских зенитчиков. В наспех выпущенных боевых листках жирными красными буквами была выведена и фамилия Якушева.

Веня читал короткий текст, когда чья-то крепкая рука легла на его плечо. Обернувшись, увидел улыбающееся лицо командира полка Климова.

— Здорово, земляк. Когда будешь докладывать, не забывай теперь, что я уже полковник. Вчера командующий фронтом приказ подписал. А ты заметку про себя читаешь? Ну, что же, правильная заметка. Был в штабе дивизии у Наконечникова, дивчина твоя подходила, велела пакет вот этот передать. Извини, что он помялся в кармане немного. Ладно, читай и наслаждайся, не буду лишать тебя уединения. — Он ухмыльнулся и договорил: — Между прочим, их рота связи сейчас в одной ветке со штабом дивизии, куда я, как тебе известно, время от времени езжу. Могу захватить.

«Виллис» умчался, оставив на снегу два гофрированных следа от покрышек. Якушев разорвал конверт и на обороте какого-то фирменного бланка прочел: «Веня, трусом не будь, но береги себя. Кажется, случилось так, что в самом недалеком будущем ты станешь родным и еще для одного человека». Он ковырнул от неизъяснимого волнения оседающий сугроб носком унта и, ощутив радостное тепло, подумал о Тосе. Как все это неожиданно! Разве мог он даже вообразить, что так быстро такими близкими они станут?

А вскоре зеленая ракета прочертила небо над аэродромом и позвала его в кабину «ила». Они с Бакрадзе около часа просидели в готовности «номер один», ожидая команду на вылет, но небо над летным полем, низкое и свинцово-серое, так и не прояснилось. А с запада нахлынул туман, и командир полка снял боевую готовность.

Якушев не удержался и на попутном «виллисе», с которым писарь отвозил в штаб дивизии боевое донесение, поехал разыскивать Тосю.

Пришло время, когда солдаты и офицеры уже не жили в закоптелых землянках с подслеповатыми окошками, заклеенными плексигласом, а размещались в крестьянских домах с побеленными потолками и стенами, цветочными горшками на подоконниках и образами Иисуса Христа и Матки Боски Ченстоховской в затемненных углах.

Тося жила в небогатой с виду хатенке с подругой телеграфисткой, которая по счастливой случайности дежурила в этот день на узле связи.

— Боже мой! — всплеснула она руками и бросилась расстегивать пуговицы на его взмокшей от весенней капели куртке. — Да ты как с неба свалился. Наверное, никто не обладает такой редкой способностью появляться, когда его меньше всего ждут. Скорее раздевайся. Надолго ли? — И, не дожидаясь ответа, озаренным радостью лицом ткнулась ему в грудь. — Ты, конечно, мою депешу получил?

— Еще бы! — весело подтвердил Якушев.

— И как к ней отнесся?

— Положительно.

— Только и всего? — пристально взглянула она из-под светлых бровей.

— Да нет, — поправился Веня. — Возликовал, конечно.

— Ну, так вот, — нравоучительно произнесла Тося, — мы с тобой оба ошиблись. Ты в своей преждевременной радости, а я в своем преждевременном предположении. Однако ты не расстраивайся, все это у нас впереди, милый. — И она прижалась к его лицу жаркой своей щекой. — Как это хорошо, что ты до утра будешь со мной! Если бы ты еще летать перестал, глупый.

— И две путевочки — тебе и себе попросил у командира в черноморский санаторий, куда-нибудь в Сочи, подальше от фронта.

— Какой ты вредный, Веня, — осадила она.

— А ты еще сомневалась, — дурашливо ухмыльнулся Якушев.

С черного незатейливого коврика, повешенного над скрипучей железной койкой, с почтовой цветной открытки, весело подмаргивая, смотрел на них Чарли Чаплин.

— Отвернись, бесстыжий, — обратилась к нему Тося и потянулась к Якушеву: — Ой, Веня, как же я тебя ждала на этом новом месте…

Якушев лишь наутро возвратился в полк за несколько минут до построения, и, когда появился на стоянке, Вано сердито сказал:

— Почему чуть не опоздал, не спрашиваю, но, если когда-нибудь еще так явишься, шкуру спущу, как тот сердитый грузин Ломидзе, который пообещал это же сделать своему любимому ишаку за то, что тот отказался везти на Авлабарский базар бурдюк с кахетинским вином.

Якушев, скроив удивленное лицо, полюбопытствовал:

— А почему же он отказался это сделать, командир?

— А потому, что был умнее тебя, Веня, и сказал при этом, что не позволит ронять свое достоинство.

— Достоинство? — захохотал прислушивавшийся к их диалогу Максимович. — Братка ты мой, да откуда же у ишака еще и достоинство?

— Помолчи. То был очеловеченный ишак по прозвищу Гоги, и он заявил, что кахетинское не повезет, а повезет только бочонок с хванчкарой — этим благородным напитком богов и джигитов Кавказа.

Красная ракета с треском взлетела в воздух и оборвала их веселый говорок. Уже в кабине, включив СПУ, Якушев услышал гортанный голос командира:

— Веня, будь повнимательнее. На нашем участке фронта «мессеры» появились из эскадры самого Мельдерса.

— Мельдерса мы еще не били, командир, — лаконично отпарировал стрелок.

Тяжелый Ил-2 протащился по раскисшему полю грунтового аэродрома на взлетную полосу и вскоре по зеленой ракете начал разбег, увлекая за собой три ведомые машины.

И опять штурмовики бомбили немецкие батареи и склады с боеприпасами, опять пикировали на замаскированные срубленными елями орудия, опять прорывались сквозь зенитный огонь и на пути к цели и отходя от нее.

…Дни мелькали вместе с оторванными листками календаря. На новых картах, розданных перед очередным рывком всего фронта на запад, уже появились названия подлинно немецких городов, и в их числе Заган, Шпротау, Кюстрин, Франкфурт-на-Одере, Коттбусь, даже Штеттин.

Однако и сейчас воздушная армия ежедневно несла потери. Кто-то из летчиков сгорал над целью, кто-то в последней попытке дотянуть до своего аэродрома падал на неуправляемой машине почти на его границе, и его, обожженного, молчаливого, поднимали из-под почерневших обломков, чтобы достойно похоронить под скупые залпы винтовочного салюта. А в отделе кадров уже на другой день думали, кого и куда из летчиков передвинуть, чтобы заполнить брешь. Именно в итоге такого стечения обстоятельств Вано Бакрадзе был назначен на должность командира эскадрильи и как-то пошутил перед вылетом:

— Теперь смотри, Венька, мы уже не только за четыре аэроплана отвечаем, но и еще за восемь. А у нас всего четыре глаза: у самого комэска, стало быть у меня, два и у его воздушного стрелка, то есть у тебя, тоже два.

Он шутил, но шутил как-то невесело, и взгляд у него был какой-то вялый. Якушев, глядя на грузина, сострадательно думал: «Устал ты, дружище, чертовски устал». Вано всегда откалывал Золотую Звезду Героя со своей гимнастерки, если предстоял боевой вылет. Когда это сделал в первый раз, скупо сказал:

— Максимовичу, что ли, отдать на временное храпение. Он на земле, он сбережет, если со мной что случится.

— Что ты, что ты! — взорвался Якушев. — Прекрати эти заупокойные речи. Если ты погибнешь, значит, и я погибну. Самолет-то один. А я жить хочу… Понимаешь, жить.

— Понимаю, — перевел все на шутку грузин. — Тебя твоя Тося околдовала. А как же Леночка, та, что в госпитале под Москвой ухаживала за тобой, мной и Сошниковым?

Якушев опустил голову, снял шлемофон, ладонью расчесал спутанные волосы и задумался:

— Не трожь, Вано, старую рану. Лена всегда со мной, но ведь жизнь-то одна.

— Да, одна, — невесело подтвердил грузин. — И жаль мне тех, кому еще предстоит с ней расстаться в последние дни войны.

И было странным, что через несколько часов после этого разговора Веню на рассвете растолкала Тося, у которой он оставался ночевать:

— Ты проснись, сейчас же проснись.

Якушев неохотно повиновался. Тося сидела в постели, наклонившись над ним. Бретелька сползла с ее левого плеча. Обдавая его горячим дыханием, она сурово спросила:

— Ты скажи, как на исповеди скажи, твоя Лена, она была лучше?

— Да что вы, сговорились, что ли, — пробурчал он. — Днем командир допрос учинил, ночью ты об одном и том же спрашиваешь. Спи.

— Нет, ты ответь, лучше или хуже?

— Она была другая, — проговорил он неохотно. — Совсем другая. Двух человек абсолютно одинаковых на земном шаре не бывает.

После долгой изнурительной паузы Тося глубоко вздохнула:

— Нет, она была лучше… Но только я тоже бы так поступила, окажись на ее месте.

Якушев нежно погладил теплое плечо Тоси, тихо сказал:

— Ладно, не спрашивай больше у меня о ней, еще память не остыла.

В тот день он вдруг вспомнил об этом ночном разговоре в самое неудобное время, когда их эскадрилья заходила на цель. Под плоскостями двенадцати «ильюшиных», парами вытянувшихся над передним краем вражеской обороны в колонну, лежала ощетинившаяся огнем земля фашистской Германии. Пара за парой пикировали штурмовики на вражеские окопы, хлестали пушечным огнем по замаскированным фашистским артиллерийским позициям. От близкого разрыва машину резко встряхнуло, и в наушниках прозвучал свирепый голос Бакрадзе:

— Ты что? Стихи там пишешь, что ли, или завещание от нас обоих? Очередь по зениткам. Очередь, тебе говорю!

Внизу под острым килем штурмовика распустилось облачко дыма от разорвавшегося снаряда, и самолет встряхнуло.

— Задери нос! — прокричал стрелок, но Бакрадзе уже и без его команды понял, что надо делать.

Он успел заставить их «шестерку» устремиться вверх, так что земля и лесная опушка, с которой били зенитные батареи противника, оказалась в поле зрения у Якушева и тот дал по ним очередь. Колонна перестроилась в четверки, и они группой спикировали на батареи. В пролысинах между темными лохматыми соснами вспухли бомбовые разрывы, и вдруг огромный столб огня и дыма встал над их верхушками. Горячая волна чуть-чуть, как показалось Вениамину, взболтнула самолет, и он услышал ликующий голос комэска:

— Веня, гляди, доигрались фрицы, это наши бомбы подняли их склад с боеприпасами. Переходим на бреющий, гляди в оба.

Якушев увидел позади их группы четверку крестатых «фокке-вульфов», но она даже не успела зайти их эскадрилье в хвост. Сверху обрушились на нее истребители прикрытия и мгновенно при первой же атаке зажгли две фашистские машины.

Когда «илы» все до единого пришли на аэродром и уже встали на круг перед посадкой, в наушниках шлемофона Бакрадзе услыхал ликующий голос Климова:

— Молодцы-донцы! — весело кричал командир полка. — Пехота после вашей атаки и этот узел сопротивления разгрызла, как орешек.

Это были дни великого напряжения для летчиков полка, когда экипажам приходилось ежедневно по три, а то и четыре раза штурмовать самые разные цели: то опорные пункты, то маленькие города и поселки, то аэродромы и железнодорожные станции. И уже летчики климовского полка не ходили на цели четверками или парами, как это бывало год назад. Штурмовали теперь большими группами, а иногда и всем полком, построенным в кильватер звеньев, а то и эскадрилий, и часто бывало, что при приближении такой армады все живое в стане противника разбегалось и пряталось в щели. Распухали летные книжки от новых записей о боевых вылетах, почти каждый день приходили телеграммы о награждении то одного, то другого пилота, воздушного стрелка, авиационного техника или механика орденом или медалью.

И, не таясь даже от командира полка, офицеры и сержанты хорошо выпить за это в перерыве между боевыми полетами умели. В тех случаях, когда вручался орден или медаль, опускалась на дно какой-нибудь аэродромной жестяной кружки награда и только из нее полагалось пить виновнику торжества.

Но в эти же дни, когда офицерам и сержантам вручали награду, редко-редко, но приходилось авиаторам копать где-нибудь на окраине аэродрома в осклизлой немецкой земле могилу и опускать в нее в наспех сколоченном гробе своего однополчанина: летчика, сумевшего почти мертвым посадить израненный «ил», или воздушного стрелка, поникшего еще в полете окровавленной головой на турель, навсегда отговорившего по СПУ. Тогда нестройно гремел оркестр, сухо щелкали винтовочные салюты и вырастал на неласковой чужбине за тысячу с лишним верст от его родного города или деревушки скромный холмик, увенчанный пирамидкой с пятиконечной красной звездочкой или деревянным пропеллером, специально изготовленным в ПАРМе на этот случай. И навсегда исключался из строевых списков полка этот юноша, дожить которому до окончания войны хотелось не меньше других, и проливала где-то вдали от фронта слезы его скорбная мать или одряхлевший отец.

Но и в эти жестокие дни всегда торжествовала жизнь над смертью, справедливость над несправедливостью, великодушие и доброта над злом.

Климов разрешал Якушеву, когда это позволяла обстановка, уезжать на попутных машинах в маленький затрапезный немецкий городок, на окраине которого размещалась рота связи, и даже давал для этого иной раз машину. И бывало, что Веня засыпал с тяжелой головой, одурманенной бензиновыми парами и треском воздушной стрельбы, в одной кровати с Тосей и не было человека счастливее его в это время. Среди ночи она иной раз обдавала его жарким шепотом:

— И у тебя еще остались силы на любовь. Боже мой, какая я счастливая.

А утром снова полковое построение и отрывистая, сухая, как выстрел, речь Климова, ставящего боевую задачу перед экипажами. Плотный коротконогий начальник штаба Скрипалев, человек средних лет, с вечно покрасневшими от бессонницы глазами, любивший повторять: «На войне как на войне, кто спит восемь часов в сутки, кто пять, а начальник штаба, по не уточненным данным, всего три», кратко его дополнял, обращаясь к одним только летчикам и воздушным стрелкам:

— Найдите на картах городок Гейденау. Все нашли, товарищи летчики? Южнее этого городка лес. По данным воздушной разведки, здесь танковый полк противника. До цели двенадцать минут полета. Заходить надо с курсом двести шестьдесят три градуса. Если цель прикрыта плотным огнем зениток — одна атака с ходу, и баста. Если противодействие слабое, замкнуть круг и штурмовать, снижаясь до бреющего. Висеть над опорным пунктом противника не менее десяти минут. Количество заходов определяет ведущий.

— А прикрытие? — раздавался из строя чей-нибудь простуженный голос, и начальник штаба охотно пояснял:

— Прикрывать вас будут двенадцать истребителей полковника Рязанова. Видите, какая честь. Это не то что в сорок первом и сорок втором. Довольны?

— Еще бы! — раздавался из строя чей-нибудь голос. — Это же один к одному получается. На один Ил-2 один «як» прикрытия. Вот до каких времен дожили! Это не то что под Сталинградом или на Орловско-Курской дуге. Вот как войну кончаем, ребята.

— Ладно, ладно, — строговато прерывал такого говоруна Климов. — И то время в историю войдет. И мы сейчас не на митинг собрались, а перед боем разговор ведем. Значит, строгость во всем нужна и ясность. Углы на пикировании советую крутые закладывать. От семидесяти до восьмидесяти градусов, чтобы поменьше у немецких зенитчиков в прицеле находиться. Воздушным стрелкам глазами небо беспрестанно обшаривать, так чтобы на шее потертости от воротника комбинезона оставались. Тогда ни один «мессер» и ни один «фокке-вульф» не подкрадется внезапно.

И улетали «ильюшины». Только слитный, чуть надтреснутый рев моторов, все ослабевая и ослабевая, какое-то время слышался над землей, а потом и самолеты растворялись на голубом фоне весеннего, неспокойного неба и гул этот смолкал. И оставались на земле лишь те, кто готовил этот вылет, кто заправлял боевые машины бензином, кто подвешивал фугасные и зажигательные бомбы, набивал снарядами и патронами ленты пулеметов и пушек. Те, кого в обиходе и вовсе без какого-либо высокомерия, а просто по привычке называли технарями, о ком в авиационной суете не всегда речистый Климов сказал однажды на предполетной подготовке, обращаясь к одним только летчикам да воздушным стрелкам:

— Им же цены нет на войне, этим технарям, и что бы мы делали без них. Кто бы сумел из нас, летунов, подняться в воздух, скажите?

И сдержанным одобрительным хором голосов откликнулся летный состав одним только словом: «Никто».

Весна сорок пятого наступала не по законам метеорологии. Она опрокидывала эти законы вместе с разливами рек и озер, вместе с яркой прозеленью травы на нераспаханных полях и откосах о железнодорожных насыпей и автострад, суровыми ветрами, идущими от балтийских берегов, будто бы гнала прочь на запад торопившиеся в своем последнем предсмертном отступлении надломленные фашистские войска. С какой горькой тоской читали когда-то в сорок первом и сорок втором на полетных картах, спрятанных в планшетки, названия деревень и городов на пути отступления, ведущих к Москве: Безденежное, Праслово, Подсосонье, и с какой радостью, получив новые карты теперь, видели на них автострады, ведущие к Берлину и другим городам третьего рейха, читали, пусть не всегда с правильными ударениями, названия поселков, рек и городов, стоящих на пути к фашистской столице!

Однако движение вперед, на запад, штурмовой дивизии полковника Наконечникова временно прекратилось, и она перестала менять аэродромы своего базирования. Впрочем, это и немудрено. Не только она, но и весь 1-й Белорусский фронт остановился перед восточным берегом Одера — этого последнего водного рубежа на пути к Берлину. За голубоватой ленточкой, которой река была обозначена на картах, открывался прямой путь к фашистской столице. И ой каким он уже был коротким! Франкфурт-на-Одере, несколько мелких городов, и уже расползалось на карте жирное черное пятно Берлина, словно клякса в ученической тетради.

Наконечников позвонил на рассвете Климову, когда тот еще спал и не сразу снял трубку, отгоняя от себя остатки сна:

— Слушаю, товарищ полковник.

— Все боевые задания на сегодняшний день отменяю. Выполнить только один полет. Надо на низкой высоте разведать аэродром под Франкфуртом-на-Одере. Ходят слухи, что там у них базируются реактивные истребители Ме-193 и Ме-262.

— Гм… И вы это открытым текстом, товарищ Первый?

— Не остри, — сердито пресек Наконечников. — Вот-вот совсем начнем воевать открытым текстом, чтобы до их логова поскорее дотопать. Разведку провести с самой низкой высоты, какая только возможна. Послать лучший экипаж и одного ведомого для прикрытия. Только пару, большой группы не надо. Кто поведет?

— Майор Бакрадзе, товарищ Первый, — ответил командир полка.

— Устроит, — прогудел бас Наконечнкова, и трубка замолчала.

А через час заспанный и почему-то очень хмурый Вано, бегло осмотрев штурмовик, подготовленный Максимовичем, мотористом и оружейником, сердито сказал опоздавшему на самолетную стоянку воздушному стрелку:

— Я представляю, Веня, как тебе трудно было вставать раньше времени от теплой и, насколько я понимаю, горячо любимой жены и, вероятно, матери твоего ребенка в недалеком будущем и плестись на стоянку. Между прочим, и мне что-то хорошее снилось. Но командир оборвал наши сны и не дал их досмотреть до конца. Задание срочное, Веня. Пойдем аэродром разведать под Франкфуртом, где, по предположениям, их новые реактивные «мессеры» базируются.

И через считанные минуты два темно-зеленых, под цвет наступающей весны, закамуфлированных «ила» уже шли по маршруту. Вторую машину, как и всегда, пилотировал ведомый Бакрадзе Слава Овчинников.

Видимость была никудышной. Передняя кромка горизонта неохотно расступалась перед «илами» и тотчас смыкалась за их острыми килями. И все же, ни на секунду не ослабляя напряженных глаз, Веня просматривал в пространстве, остающемся за их килем, очертания то и дело погружающегося в туман и вырывающегося из него второго самолета. Иногда машина Овчинникова почти совсем зарывалась в опустившейся над ними невесомой пене, оседающей на металлических плоскостях до того плотно, что исчезала из глаз сидевшего за турелью Якушева. И одного неточного движения, одной оплошности ведомого или ведущего было достаточно, чтобы они обе столкнулись и одним пылающим клубком дыма и огня рухнули на землю. Но когда туман редел, Якушев видел красный кок второй машины и напряженно застывшее лицо ее летчика под фонарем. И от этого становилось веселее, потому что покоем сменялось оцепенение. «Молодец, Слава, — думал он, успокаиваясь. — Какой же, право, молодец, если не нарушает ни интервалов, ни дистанций ни на метр».

Внезапно под самым хвостом второй машины распустился черный шар, оставив в промозглом невесомом воздухе красные иглы, затем, чуть правее, еще один, а третий выше.

— Командир, нас обстреливают зенитки! — крикнул Веня.

— Понимаю, — донесся чуть искаженный эфиром голос ведущего. — Выходим на цель. Будь внимательнее, геноцвале.

За хвостом самолета и под его плоскостями туман заметно поредел. Вспарывая его, словно большим кинжалом, опустился нос самолета, потом вздыбился так резко, что Якушев почти повис на привязных ремнях. Внизу под хвостом, чуть в стороне, туманное пространство разорвали две трассирующие очереди. Бакрадзе сманеврировал и вывел машину под самую нижнюю кромку облачности. Стало светло, и Веня увидел то, чего не мог видеть его командир: острый жалящий пунктир новых трасс, потянувшихся с земли к их машинам, в сторону от которых увел самолет Бакрадзе, а минутой спустя — покрытую дымкой лесную опушку и капониры. Одни из них были явно пустыми, в других он различил тонкие тела вражеских истребителей, такие странные без обычных трехлопастных винтов впереди. Это и были те самые загадочные реактивные машины, о которых так много былей и небылиц ходило по фронтовым аэродромам. И опять нос «ила» вздыбился и Якушев повис на привязных ремнях.

— Внизу капониры! — выкрикнул Веня. — В двух-трех самолеты.

Молчание заполнило наушники, только легкий треск улавливал слух воздушного стрелка да тяжелое дыхание Бакрадзе. Остервенело продолжали лупить по ним с земли зенитки, и вдруг короткий, чуть сдавленный голос потряс его своей напряженностью:

— Ты ошибся, мальчик. Капониры пусты. Уходим домой.

— А как же задание! — закричал Веня. — Нужен второй заход.

— Заткнись, — оборвал его комэск, и тотчас же совсем рядом с полуоткрытой кабиной стрелка опять блеснула трасса. — Уходим домой, так надо!

И опять со всех сторон затянула два одиноких «ила» кромешная мгла.

Едва самолет зарулил на стоянку и вяло рассек сырой воздух на своих последних оборотах трехлопастный винт, Якушев, отстегнув привязной ремень, вылез из кабины и бросился к своему комэску:

— Почему мы возвратились, не сделав второго захода?

— Потому, что так надо, — вяло ответил Бакрадзе. Он не взорвался, не накричал на подчиненного, как всегда бы это сделал, отстаивая свою правоту. Вано стоял, опустив подбородок на грудь, и долго молчал.

Из подъехавшего к самолетной стоянке «виллиса» пружинисто соскочил Климов, подбежал к ним.

— Товарищ командир, — доложил ему Бакрадзе. — Задание выполнено. На аэродром вышли. В капонирах ни одного вражеского самолета не обнаружили. Второго захода не делали. На моей машине стало выбивать масло.

— Плохо, — отрезал Климов, остро сверкнув зеленоватыми глазами. — Эй, Максимович, проверьте маслосистему! Нельзя ни минуты медлить. Разведданные ждет весь фронт. Через час повторный вылет. — И, хлопнув дверцей, Климов умчался.

Маслосистема на самолете оказалась в порядке. В те минуты, когда оба экипажа дожидались, пока техники и механики подготовят к новому вылету «илы», Якушев топтался на стоянке, изредка перекидываясь с Максимовичем ничего не значащими короткими репликами. Видавший виды служака, не хуже Климова и более высокого начальства понимавший обострившуюся обстановку, дружелюбно вздыхал, подбадривая Якушева:

— Ничего, братка ты мой. Оно, конечно, ситуация не из приятных, раз задание осталось невыполненным, но сейчас вы опять слетаете, по ихним самолетным стоянкам как лупанете, и все восстановится. И не такое бывает на фронте, братка ты мой. А со своим комэском смирись. И не такие раздоры происходят на фронте. Оно ведь четвертый год уже воюем. Шутка ли сказать, братка ты мой. И раз комэск решил оборвать разведку, значит, так и надо было, ему из передней кабины лучше видно, чем тебе из задней, и обстановку легче оценить.

Веня не отвечал, лишь благодарно поглядывал на своего утешителя. Тем временем Вано Бакрадзе, заложив руки за спину, медленно прохаживался вдоль стоянки. Планшетка с картой безвольно болталась на ремешке, ударяя его по коленке. «Щенок, мальчишка негодный, — повторял он мысленно. — Ты… ты осмелился!» — но вдруг, резко оборвав себя на полуслове, остановился как вкопанный. Подошвы его сапог вдавливались в кустики уже одетой первой прозеленью робкой травки. Она и на чужой земле была такой же желанной, как и на своей, потому что заставляла обостренно переживать наступающую весну — последнюю весну войны.

«Постой, — вдруг перебил Бакрадзе самого себя, — ты назвал его щенком, мальчишкой негодным. А за что? За что, я спрашиваю? — И, задав самому себе этот вопрос, он горестно покачал головой. Шнурок, свисающий с шлемофона, при новом движении несильно хлестнул его по шее. — Щенок, мальчишка, — повторил про себя Бакрадзе и тут же осекся. — Да какой же он щенок и мальчишка, если все правильно понял? Не зря он пишет в толстую свою тетрадку эти свои рассказики, из которых еще неизвестно, что выйдет. Ведь он же твою душу правильно вскрыл, и что дрогнул ты, впервые дрогнул за все дни, месяцы и годы этой изнурительной войны. Разве не так? — спросил себя Вано, но не сразу нашел в душе ответ. Где-то в самых глубинах этой души ответ уже складывался, рос и освещал ее уголки черным дымным факелом, те самые уголки, в которые он и сам бы не хотел заглядывать, где прятались его ошибки и слабости. — Ты трус, Бакрадзе, — говорил этот ответ. — Ты стал трусом, и мера твоей храбрости на войне уже исчерпана. А отчего стал таким, хочешь, я скажу и об этом?»

Бакрадзе вздрогнул оттого, что почти зрительно представил себе этот ответ в облике красного червяка, такого, с каким ходил мальчишкой на рыбалку. Только червяк этот не извивался в ползке, как те, а грозно поднялся вдруг на хвост и стал надуваться, словно кобра, готовая ужалить. «Ну, говори», — безвольно согласился Бакрадзе. «Ты мечтаешь остаться в живых, — беспощадно промолвил червяк. — Тебе не хочется погибать в эту весну сорок пятого года, когда победа уже рядом и вот-вот можно дотянуться до нее рукой? Тебе не хочется сгореть в кабине над целью или рухнуть на землю в запылавшем самолете, врезаться в нее вместе с „илом“». «Нет, нет», — опустошенно хотел воскликнуть Бакрадзе, но червяк вдруг исчез, а Вано глубоко вздохнул, возвратившись к действительности. Однако легче от этого не стало.

«Да, мне хочется жить», — с предельной откровенностью подумал Бакрадзе. Неожиданно он вспомнил небольшое село, затерянное в горах Сванетии, небогатый, казалось придавленный крышей, отчий дом, в котором жила большая семья колхозного кузнеца Сандро Бакрадзе, тесное подворье, где вечно суетились петухи и куры, блеяли два-три барашка, ночное небо, усеянное звездами, каких нет во всем мире, и только над их селением оно такое, доброе морщинистое лицо матери, лица братьев и сестер, провожающих его в летное училище, и острая боль обожгла душу. Как захотелось все это увидеть снова!

Когда-то давно седобородый в свои семьдесят пять лет дедушка Арчил, который на все селение прославился тем, что однажды голыми руками задушил рысь, сказал ему:

— Ты мог бы родиться горбатым, но родился крепким и сильным, маленький Вано, и это прекрасно. Ты мог бы переболеть оспой и жить потом с рябым от нее лицом, но ты растешь красивым, мальчик мой, и пусть тебе улыбаются горы из-под своих седых папах. Ты мог бы быть хвастливым и жадным, но в семье кузнеца Сандро, отца своего, ты вырос скромным и великодушным. Ты мог бы рваться в большой красивый город Тбилиси и мечтать о его шумных улицах, площадях и театрах, но ты любишь свой далекий, свободный от этой пышности аул и дом своего скромного отца и деда. Все это можно, Вано. И лишь одного тебе, горцу, никогда нельзя: быть трусом.

«Но разве я был когда-нибудь трусом? — неожиданно по самому сердцу полоснула его острая мысль. — Разве я когда-нибудь боялся идти сквозь зенитный огонь на цель или дрожал оттого, что увидел в воздухе пару „худых“, как тогда называли в нашем полку „мессершмитты“?

Так почему же, сделав больше ста вылетов, я должен теперь погибнуть, когда пришла последняя весна и рукой подать осталось до этого мрачного, притаившегося за линией фронта Берлина, а значит, и до окончания войны? Погибнуть, когда столько штурмовок за плечами, а вся пропотевшая гимнастерка в орденах и медалях, и зачем они мне мертвому! Нет, не надо погибать, — вдруг оборвал он себя, — если жизнь такая заманчивая по весне и рядом, совсем рядом победа».

— Товарищ командир, — раздался голос за его спиной. — Машина к полету готова.

Бакрадзе круто обернулся. Все размышления моментально угасли, и он увидел одну только явь. Она предстала в образе улыбающегося Максимовича.

— Ты чего такой развеселый и сияешь, как майская роза? — заинтересовался Бакрадзе.

Техник рукавом видавшего виды промасленного комбинезона провел по лицу.

— Да как же не улыбаться? — осклабился он. — В столовке сейчас немецкую картошку вареную подавали. Ну, что это за картошка? Души в ней нет сплошной эрзац, а не произведение природы. А еще нас с такой картошкой блицкригом победить хотели. Вот у нас бульба так бульба, недаром про нее веселая песня по всей Белоруссии ходит. Приедете после войны ко мне в гости в Осиповичи, товарищ командир, от души угощу. Сами увидите, какая она. Какая пышная, вся рассыпчатая, нежная, как будто в каждой картофелине душа живет и поет.

— Ладно, ладно, — вяло улыбнулся Бакрадзе. — После победы обязательно приеду в твои Осиповичи эту самую бульбу есть. И песню буду вашу потягивать, в которой, по-моему, так поется: «Бульбу сеют, бульбу парят». Так, кажется?

— Именно так, товарищ командир, — повеселел Максимович. — Только разрешите добавить, что первая песня и пляска у нас в Белоруссии — это «лявониха».

Ах, Лявониху Лявон полюбил,

Черевички ей на праздник купил.

…На стоянке маячила фигура воздушного стрелка. Взяв себя в руки, Вано подавил недавнюю обиду на Якушева, приблизившись, потрепал его по плечу:

— Ну что, Веня? На цель идем?

— Идем, товарищ командир.

— Вопросы ко мне какие возникли?

— Нет.

— Тогда в кабины и по газам.

И опять два самолета, два могучих «ила», сделав над летным полем круг, ушли в небо. Якушев почувствовал себя на взлете нехорошо, комок тошноты подкатил к горлу, однако он подавил это неприятное ощущение и подумал: «Почему я не летчик, сижу к нему спиной, от этого нагрузка в полете двойная, я ничего порой не знаю о том, что происходит в передней воздушной сфере, в пространстве, в которое вторгается самолет, что ожидает нас и чего должны ожидать мы».

«Как часто в летной среде называли наш штурмовик „горбатым“ и как справедливо это! — продолжал рассуждать в своей задней кабине Веня. — Кто, как не „илы“, вынесли на своих спинах тяжкое бремя войны. И зенитки били по ним крупнокалиберные, и „мессеры“ заходили с хвоста для атаки, чтобы ужалить огненной трассой сначала стрелка, а затем и летчика поразить, оставшегося беззащитным сзади. Я обязательно напишу об этом после войны книгу, так и назову ее: „Штурмовики“».

Машину взболтнуло, и напряженный голос Бакрадзе кратко оповестил:

— Подходим к линии фронта, не зевай, Веня.

И оттого что Вано прибавил к лаконичной команде его имя, у Якушева сразу потеплело на душе: «Может, простил мою грубоватую выходку, может, подумал и оправдал горячность мою».

Рука Вениамина легла на турель, ладонью он прикоснулся к густо смазанному крупнокалиберному пулемету, единственному его оружию, ради которого и кабина-то задняя с жестким сиденьем появилась. Веня перевел ствол влево и вправо, вверх и вниз: все хорошо. Он склонил голову к левому борту, ощущая привычную перегрузку, отжавшую его к холодной бронеспинке. Высокий прочный киль опустился вниз, а задняя сфера стала хорошо обозреваемой. Ни вверху, ни справа, ни слева не было вражеских истребителей. Вторая машина шла на положенном удалении, и бешено вращающийся трехлопастный винт окружал ее нос черным нимбом.

Солнце, блеснувшее из-за облаков острыми лучами, отскочило от фонаря пилотской кабины. Гул мотора как-то сник, как будто бы «ил» решил сделать короткую передышку, и по этим изменениям в ритмике его звучания Веня догадался, что их пара уже находится над целью. Секунду спустя левое крыло их «шестерки» резко поднялось в крутом вираже, рассекая уже не сумеречный, а заголубевший от солнца воздух.

Из своей задней кабины Веня увидел знакомые очертания все той же ромбовидной рощи, над которой они уже побывали утром. В редком прорубленном сосняке, похожие на большие серые личинки, прятались немецкие самолеты, и были они все без винтов. «Реактивные „мессершмитты“», — тревожно подумал Якушев и закричал по СПУ:

— Командир, ты видишь!.. Раз, два, три… Целых шесть штук. Пикируй, командир!.. Ситуация лучше не придумаешь.

Бакрадзе не откликнулся. В наушниках потрескивал эфир, и только. А их «ильюшин» уплывал от рощицы в сторону, и желтые стволы мохнатых сосен, по-весеннему ярко-зеленых, исчезли под крылом. В крутом довороте Бакрадзе бросил машину влево, и как раз вовремя, потому что словно в карнавальную ночь распустились сзади, чуть ниже хвоста, два желтых пучка огня и дымки повисли над ними в заголубевшем после утреннего тумана воздухе.

«Бог ты мой, — зябко подумал Веня. — До чего же кучно бьют фашистские зенитки! Не хватает прямого попадания, после которого ни Тоси, ни родного Новочеркасска, ни Аксайской улицы, ни стариков своих не увидишь». И странное дело, эта насмешка над самим собой как-то даже согрела. Вдруг он увидел на скрещении двух бетонированных полос чужого аэродрома два руливших папиросного цвета немецких истребителя.

— Командир! — закричал он истошно. — Внизу цель. Два реактивных ползут на полосу. Доворот влево — и атакуй, пока они не поднялись!

Пилотская кабина молчала.

— Командир, пикируй, упустишь! — прокричал он снова, ничего не понимая.

Гудел мотор, небо плыло над верхом его не полностью закрытой кабины, снизу к их самолету протянулась трасса и разрезала воздух близко от хвоста.

— Командир, чего медлишь, — снова окликнул Якушев летчика.

И опять промолчала передняя кабина. Веня не знал, что, весь обессиленный, поникший и вялый, Бакрадзе с ужасом глядел на то, как внизу по боковым дорожкам тянутся к широкой взлетной полосе два чужих истребителя, о скорости и силе огня которых по всему фронту ходили устрашающие легенды. Кто-то другой, расслабленный и опустошенный, подменивший в эту минуту Героя Советского Союза Вано Бакрадзе, невиданным страхом наполнял его сознание. «Ты погибнешь, — говорил он, — ты никогда больше не увидишь ни своей Сванетии, ни облаков над горами, ни родных. Как не хочется погибать, — обожгла его острая мысль. — Решайся, Вано, иначе будет поздно».

И он решился. Сильным движением рулей, почти с девяностоградусным углом, он заставил «шестерку» снизиться с правым креном и лечь на обратный курс. Бешено задрожали стрелки на приборах. Он сделал это вовремя, потому что совсем близко за хвостом разорвался новый снаряд, так что машину даже подбросило, и, если бы они не изменили курс, она была бы неминуемо поражена. Наушники наполнил истошный голос Вениамина:

— Командир, почему уходишь от цели?.. Почему ты не сбросил бомбы?

Бакрадзе долго молчал. Обливаясь потом, он уже положил штурмовик на обратный курс и, снижаясь над лесом, чтобы перейти на бреющий полет, думал о том, как ответить воздушному стрелку. И наконец решился.

— Идем домой, — усталым нетвердым голосом пробормотал он, — мотор обрезал.

Вениамин прислушался. Голос у Вано был какой-то предельно глуховатый, а может, только искаженный помехами, которыми часто сопровождается пребывание самолета над целью.

— Командир, почему ты не спикировал? — опустошенно переспросил Якушев, вслушиваясь в гудение мотора и не находя в нем никаких перемен.

И вдруг наушники заполнил отчаянный голос Бакрадзе:

— Веня, они взлетают, сейчас они будут атаковать.

— Ну и что же, — возразил по СПУ стрелок. — За нами идет четверка «яков», она отсечет. Надо штурмовать опушку, «яки» прикроют нашу атаку.

— Я знаю, что делать, — рявкнул из первой кабины Вано. — Я знаю… мотор…

И действительно, ровный бесперебойный гул на мгновение оборвался и в самолете возникла томительная тишина, только слышался свист рассекаемого ребрами плоскостей воздуха за фюзеляжем. Веня зябко повел плечами, подумав, что самолет подбит, по рев мотора возобновился, и штурмовик их продолжал полет.

— Командир, почему не атаковал? — запросил по СПУ Якушев.

— Я тэбэ сказал, — уныло ответил Бакрадзе, — мотор обрезал.

«Мотор работает отлично, отлично, как и всегда, — подумал Веня. — Значит, он… он струсил?»

Раздался щелчок. Выпущенные шасси стали на замки. Вскоре плиты бетонированной полосы застучали под колесами «ила», начавшего по ней пробег.

О, как любил Веня этот звук! Любил, как любой летчик и любой воздушный стрелок приземляющегося штурмовика. Любил, потому что этот звук, как напев жизни, победившей все смертельные опасности полета, врывался в наушники каждого члена экипажа, словно говорил ему восторженно: ты живой, ты вернулся, здравствуй!

Но теперь этот звук не приносил облегчения. Равнодушно внимал Якушев тому, как все тише и тише гудели плиты взлетно-посадочной полосы под тугими покрышками «ила», теперь уже на немецкой земле, с которой климовский полк летал с насиженных фашистских аэродромов. Скорость пробега быстро уменьшалась и почти совсем уже иссякла в те секунды, когда Ил-2, срулив с бетонки, торопливо спешил на место стоянки.

Но сейчас на все это Якушев не обратил никакого внимания. Переполненный яростью, он выскочил из задней кабины, но его опередил Максимович. Тот очутился на крыле как раз в ту секунду, когда летчик, обеспокоенно озираясь, открыл фонарь.

— Командир, что такое, братка ты мой, вы не ранены?

Побледневший Бакрадзе продолжал сидеть на своем пилотском месте, сжав сцепленными ладонями ручку управления и положив на них плохо выбритый подбородок.

— Нет, Янка, ранен не надо, — утомленным голосом пробормотал Вано. — Я не ранен… Кажется, я убит.

И в это мгновение с другой стороны крыла подскочил Якушев, всей своей выражающей гнев и решительность фигурой навис над ним. Тяжело дыша, с решимостью человека, которого оставили последние сомнения, выпалил:

— Ты… ты… ты трус!

Ничего не ответив, Бакрадзе продолжал сидеть с низко опущенными плечами. Сухие бескровные его губы дрогнули в какой-то страдальческой гримасе. Неизвестно, что сказал бы дальше распалившийся воздушный стрелок, если бы у него за спиной не раздался повелительный голос подходившего к их самолету полковника Климова.

— А ну-ка в сторону, старший сержант! Я сейчас говорить с ним буду. Майор Бакрадзе, ко мне!

Будто ослепленный, медленно поднялся, отстегнув привязной ремень, на пилотском сиденье летчик, выбрался из кабины, вяло соскочил на сыроватую весеннюю землю, с трудом поднял неимоверно отяжелевшую голову.

— Докладывайте о выполнении боевого задания, — резко произнес в наступившей тишине Климов. По тому, как раздувались крылья его тонкого носа, нетрудно было понять, с каким усилием командир полка сдерживает себя. Почти минуту молчал Бакрадзе и наконец с трудом выдавил короткую тяжелую фразу:

— Товарищ командир, боевое задание осталось невыполненным.

— Так, — холодно откликнулся Климов. — Причина?

Бакрадзе безвольно опустил вдоль туловища руки, и горькие слова сорвались с его сухих губ.

— Над целью, — начал он и запнулся, беря фразу с разбега, — над целью, как мне показалось, обрезал мотор.

— Максимович! — не глядя на летчика, крикнул Климов. — Немедленно садитесь в кабину и опробуйте движок.

Через считанные минуты взревел мотор самолета, огласив ровным устойчивым басом окрестности аэродрома. Мотор работал на одной бесперебойной ноте. Лишь бас его то усиливался, то стихал. По знаку командира полка Максимович выключил двигатель и покинул кабину «ильюшина».

— Мотор в порядке, товарищ полковник, — мрачно доложил Максимович и, повинуясь резкому нетерпеливому жесту, отошел в сторону.

— Так… — проговорил Климов и, не докончив фразы, запнулся. С минуту он молча смотрел на Бакрадзе, измеряя его разгневанным взглядом. — Так… значит, первый случай в истории нашего полка, когда летчик ушел от заданной цели, не сделав попытки ее поразить. Значит, вы, майор Бакрадзе, открыли новую страницу в его истории.

— И она именуется трусостью! — запальчиво выкрикнул Якушев.

Климов метнул в его сторону свирепый взгляд:

— А ты замолчи, говорун! Я спрашиваю тебя, что ли! Идем на КП, майор, там беседовать будем. А тебя, Якушев, я потом вызову.

И они зашагали по зазеленевшей апрельской земле вдоль самолетных стоянок. Низко опустив голову, Вано понуро молчал, а Климов до боли кусал тонкие, бескровные губы. Он о чем-то упорно думал и неожиданно остановился как вкопанный.

— Нет, — сказал он решительно. — Не поведу я тебя на КП, Вано. Слишком много чужих глаз будут там тебя разглядывать. А я не хочу, не хочу, понимаешь! Все-таки мы сюда с тобой от самого Сталинграда дошли. И здесь, на пороге Берлина… — Он горько развел руками. — Как же так, Вано Бакрадзе? Как все это получилось? Лучший комэск в полку, Герой Советского Союза, больше ста вылетов за плечами… Ты же под Сталинградом и на Орловско-Курской дуге какие чудеса вытворял, как тигр дрался!.. В сорок первом под Москвой отличился. Не могу я тебя карать, рука не поднимается. Что же случилось, Вано? Жить захотелось, что ли? Жить во что бы то ни стало?

Низко опущенный, с утра невыбритый подбородок Вано уткнулся в воротник комбинезона, видимо, оттого, что грузин не хотел, чтобы кто-нибудь видел в эту минуту его глаза, их утраченный блеск, побелевшие, скорбно стиснутые губы.

— Жить, — не поднимая головы, выдавил с трудом Бакрадзе. — Вы поймите меня правильно, командир, я ничего не скрываю.

— Можешь на «ты», — перебил его Климов, — мы одни сейчас, только аэродромный ветер нас слышит, он далеко не разнесет.

И вдруг Бакрадзе, горько заплакал, но тотчас же, устыдившись, рукавом комбинезона вытер лицо. Но и в эту самую тяжелую в жизни для него минуту он сумел быстро взять себя в руки.

— Понимаешь, Саша, сколько стволов вели по нашим «горбатым» огонь. От трасс одних «эрликонов» можно было ослепнуть, да еще два этих проклятых реактивных истребителя побежали по полосе взлетать, нас перехватывать.

— И ты решил уйти от опасной цели?

— Спастись, командир, так будет точнее. Он ко мне долго подкрадывался, этот страх, и в конце концов победил мой рассудок.

Климов ковырнул носком хромового сапога зеленую травку, проросшую между двумя бетонными плитами рулежной дорожки. Над их головами непрерывно гудело небо. Пролетали на запад самолеты — лишь советские краснозвездные «яки», «пешки», «лавочкины», «илы» из других полков.

— Угадываю, — задумчиво проговорил Климов. — Идут последние дни войны. Победа уже обозначилась, и не пунктирчиком, а жирной итоговой чертой, прочерченной для врагов тушью черного цвета. Мы тоже подведем итоги этих четырех лет, Вано, но чертой, сделанной красной тушью, чертой нашей крови, нашего знамени и нашей победы. За Одером, который мы вот-вот будем форсировать, она уже обозначилась. Эта наша победа! На земле бушует весна, и вдруг погибать тебе, прославленному на весь фронт летчику. Никакой закономерности, полный абсурд. А что же теперь с тобой делать, что делать, я спрашиваю?

— Меня под трибунал, командир? — мрачно спросил Бакрадзе.

Зеленые глаза Климова холодно блеснули исподлобья.

— Да нет, зачем же, — горько откликнулся он. — Я предложил комдиву другой вариант, и он согласился. Тебе предоставляется возможность реабилитироваться. Одним словом, иди отдыхай, Вано, а завтра снова в бой. Поведешь завтра четверку на тот же самый проклятый аэродром, где двести шестьдесят вторые «мессершмитты» базируются, и только попробуй промазать… Тебя презирать буду.

Бакрадзе облегченно вздохнул. Нельзя сказать, чтобы лицо его осветилось в эту пору улыбкой. Улыбаться было нечему, большой радости он не переживал. Он лишь высоко поднял плечи, оттого что тягостный, непосильный груз свалился с них. И просветлевшие глаза его успокоенно взглянули на командира.

— А теперь уходи от меня, Вано, — договорил Климов, — и передай своему воздушному стрелку, чтобы немедленно пришел сюда, на вот это самое место.

— Ну что скажешь, правдолюбец? — хмуро спросил полковник Климов у подошедшего Вениамина. — А еще хочешь писателем стать, инженером человеческих душ, рассказики публикуешь всякие. Как же ты души своего командира понять не мог и простую истину о том, что любой боевой полет — это не прогулка в наш новочеркасский парк, где можно какие хочешь слова говорить повстречавшимся парням твоего года рождения? Иди от меня прочь и, если есть у тебя доброта и сердечность, поговори со своим командиром.

— Может, я еще прощения у него должен попросить? — буркнул Якушев.

— Нет, — сдержанно ответил Климов. — Прощения просить тебя я не заставляю. Ты по душам с ним поговори, а какие слова для этого найдешь, дело твое, лишь бы эти слова человечьими были. А теперь не маячь у меня перед глазами. У меня во! — И командир полка ребром ладони провел по большому кадыку на худой шее, показывая, как много у него забот.

Возвратившись на самолетную стоянку, Веня долго ходил рядом с Бакрадзе, не решаясь сразу к нему подступиться. Потемневшее от горя лицо комэска казалось ему замкнутым и мрачным. Это было лицо человека, который ни в мысли и ни в душу свою решил никого не впускать. Стоило лишь Якушеву подойти, как Бакрадзе немедленно отворачивался, делая вид, что не замечает подчиненного. И тогда Веня решил действовать напролом. Он приблизился к летчику, о чем-то говорившему с Максимовичем, и неуверенно вымолвил:

— Командир, разрешите обратиться?

— Ну чего тебе? — недружелюбно осведомился комэск. — Видишь, дел сколько.

Выручил все понимавший Максимович:

— Братка ты мой, я тут сейчас должен командиру схему электросистемы принести, пока схожу, ты тут и поговори, если, разумеется, командир разрешит.

И, как только удалился Максимович, Бакрадзе сам подошел к нему.

— Ну, я тебя слушаю, — сказал он не то чтоб недружелюбно, но как-то небрежно и грустно. В темных глазах грузина была тоже неразвеянная тоска, но враждебности ни в них, ни в голосе, которым эти слова были сказаны, Якушев не ощутил.

— Я по поводу сегодняшнего полета, — неуверенно начал он.

— Ну, так подойди поближе, тогда и говори, правдолюбец, — вздохнул Бакрадзе.

Якушев отмерил считанные шаги, разделяющие его о комэском, и робко произнес, опуская все уставные слова, необходимые в армии при обращении младшего к старшему по званию. Сказал просто, как всегда говорил в тех случаях, когда никакие неприятности не отделяли их друг от друга.

— Вано… прости меня.

Но Бакрадзе молчал. Тонкие ноздри его горбатого носа вздрогнули, сдвинулись брови, а затем, будто по команде, разлетелись в разные стороны. Его подбородок чуть-чуть покосился, и что-то вроде горького вздоха слетело с холодных, решительно сомкнутых губ.

— Что скажешь, джигит? Горы слушают, и я слушаю, как принято говорить у нас в Сванетии, что за хребтом Кавказа.

Веня обрадовался — это была любимая фраза командира эскадрильи, когда он теплел душой. Сколько раз все слышали ее на аэродромах войны, по которым с боями двигался полк!

— Вано… друг… прости! — чуть ли не шепотом повторил Веня.

— Говоришь «друг», говоришь «прости», — внезапно пробормотал Бакрадзе и опять потемнел лицом: — Да. Ты действительно приобрел право говорить мне друг. Еще в проклятом сорок первом году получил его, после того как мы горели на одном СБ от очереди поганого «мессера», лежали в одном госпитале, в одной палате, вместе с политруком Сошниковым, как мы закрывали глаза и делали вид беспробудно спящих людей, если прибегала в палату твоя верная Леночка, а теперь твоя вечная скорбь. Все помнишь?

— Да разве можно забыть? — печально ответил Якушев, недоумевая, зачем командиру эскадрильи понадобилось такое вступление.

— Значит, друг? — переспросил Вано еще раз. — Так зачем же ты тогда просишь у меня прощения? Ты разве кинжалом меня ударил в спину, подкрался сзади и ударил, понимаешь? Ты мне все это в глаза сказал и действительно был прав, мой разгорячившийся обвинитель. А кто любит правду в глаза, скажи? Дрогнул я в этом полете, Веня. В сорок первом не дрожал, потом три года не дрожал, а в сорок пятом дрогнул. На цель не пошел, про то, что мотор обрезал, действительно выдумал. А знаешь почему, Веня? Усталость меня источила, пожить после войны захотелось, и кто-то второй, который во мне сидит, вдруг заговорил так: «Хватит тебе играть со смертью, Бакрадзе. У тебя за плечами за сто боевых вылетов на груди Звезда Героя. В Сванетии дедушка старый, отец и мама ожидают тебя, блудного сына. И может, уже невесту присмотрели, понимаешь?»

Вот и сорвался я, Венька. Шутка ли сказать, по моей вине такое боевое задание осталось невыполненным. Вот что произошло на самом деле, мой мальчик. А ты у меня еще прощения просишь. — Бакрадзе хлопнул Якушева по плечу, но глаза его оставались по-прежнему печальными.

Веня тяжко вздохнул и недоверчиво посмотрел на командира эскадрильи:

— Нет, Вано. Я не прав. Сердцем я тебя должен был понять и простить.

— И солгать? Не надо было так делать, мальчик. — Вано попытался было засмеяться, но смеха не получилось, лишь горькие складки залегли в углах точеного рта под короткой стрелкой усов. — Как там в вашей хорошей русской пословице говорится: джигиту воля, спасенному рай. Так, кажется.

— Ты вечно путаешь русские пословицы, Вано, — невесело поправил его Веня. — Надо: «Вольному воля, спасенному рай».

— Тоже хорошо, — согласился грузин.

Никогда еще так не веяло победой, как в марте сорок пятого года — четвертого года кровавой изнурительной войны. И хотя нередко хмурилось небо, посылая на землю дожди, и туманы наползали на аэродром, порою закрывая капониры и взлетную полосу с впадающими в нее рулежными дорожками, настроение у авиаторов хорошее. Еще звучали по радиостанциям Берлина полные злобы и безысходной истерики речи Геббельса и заверения, что в самые ближайшие дни по приказу фюрера начнет действовать секретное оружие, которое остановит наступление русских, но уже весело было на душе у всех солдат, офицеров и генералов Первого Белорусского фронта, наступающих на Берлин.

На ежедневных утренних построениях климовского полка летчики наносили на свои рабочие планшеты новые цели, и они указывались начальником штаба полка все западнее и западнее Одера. Переминаясь с ноги на ногу, в довольно вольных по сравнению с обязательными уставными позах стояли асы полка, прошедшие путь от Сталинграда до Берлина, и в этой вольности так и светилась радость. У одного Бакрадзе мрачно было на душе.

«Жизнь! — горько рассуждал Вано про себя. — Что можно о ней сказать? Она дается лишь раз, и никто ее тебе не вернет, если отнимут. Но разве достойно джигита из гордой Сванетии так бежать из боя, как это сделал ты во время штурмовки вражеского аэродрома с этими проклятыми загадочными реактивными фашистскими истребителями, у которых и винтов-то нет на носах?!»

На рассвете еще крапал дождь и туман закрывал стоянки, когда длинный телефонный звонок разбудил Климова.

— Дрыхнешь? — насмешливо осведомился Наконечников. Решив, что комдив недоволен, Климов стал оправдываться:

— Я только два часа назад глаза закрыл, столько дел!

— Да я тебе не в укор! — рассмеялся Наконечников. И, вопреки всем правилам, открытым текстом комдив передал: — Ты знаешь, что ас нашего соединения майор Иван Кожедуб — тот самый дважды Герой Советского Союза, который еще второй Звезды не получал, потому что попросил до конца войны не отзывать его с фронта, — в районе Франкфурта-на-Одере сбил фашистский реактивный истребитель «Мессершмитт-262»?

— Нет! — оторопело ответил Климов. — Да и откуда же? Ведь это же сенсация в хорошем смысле. Вот настоящий ас! Какой же это у него по счету?

— Точно не знаю, — ответил комдив, — но ясное дело, что уже к шестому десятку подходит. Так вот, завтра Первый собирает на «Глиссаде» всех асов нашего большого хозяйства по этому поводу. Встретимся с Иваном Никитовичем и послушаем его рассказ об этом воздушном бое.

«Глиссада» — был позывной штаба воздушной армии, находившегося в небольшом немецком городке Мизеритц. Комдив кашлянул и закончил:

— Так вот что, дорогой Александр Климов. От твоего хозяйства на этой встрече должны присутствовать… ты, разумеется, и три лучших «мастера штурмовых ударов», как о вас пишется в нашей армейской газете. Выберешь по своему усмотрению, а начало совещания в семнадцать ноль-ноль. Приедешь вместе с ними.

Климов думал, взвешивал, кого взять, и на утреннем построении, рассказав всему личному составу о приказе комдива, веско объявил:

— Со мной поедут комэск первой эскадрильи майор Бондаренко, штурман полка Ведерников и… — Зеленые глаза его вдруг выхватили стоявшего на правом фланге Вано Бакрадзе, и командир полка трескучим, будто очередь из пулемета, голосом неожиданно для всех закончил: — И ты, Бакрадзе.

Всю дорогу, пока в трофейном автобусе они ехали по мокрому от утреннего дождя, рассекающему ельник шоссе, в штаб воздушной армии, Бакрадзе сидел с поникшей головой, в горькой растерянности.

«Почему Климов назвал меня после того, как я ушел от цели, не выполнив задания? Разве я теперь имею право быть среди лучших асов, смотреть им в глаза?»

Сдержанно гудели голоса приглашенных на совещание. Многие из этих летчиков, хорошо знавшие друг друга по кодовым позывным, употреблявшимся в воздушных, порою смертельных, схватках, знакомились впервые. Иной, молодой и красивый, но уже наживший седые виски, в двадцать-двадцать два года ас, весело восклицал:

— Слушай, а я тебя совсем не таким представлял! Думал, дракон какой-нибудь, а не человек! Ты так кричишь по рации над полем боя! Как ты меня над Бобруйском матерком обложил! Никогда бы не подумал, что так виртуозно можно ругаться.

— Так ведь еще бы! — восклицал ему в ответ ровесник. — Зенитки со всех сторон лупят как оглашенные, а твоя «девятка» еле-еле телепается, когда до цели меньше минуты осталось… Но зато потом ты ударил! Вся станция от твоих бомб горела, аж ее дымом заволокло. Ты же не забыл, как бензоцистерны рвались у фашистов? Хороший фейерверк им устроил.

И, обнявшись, входили боевые побратимы в большой, просторный, с высоким сводом ангар, где должна была начинаться встреча.

На длинной школьной доске были развешены черной тушью вычерченные схемы, на которых изображались все этапы скоротечного воздушного боя, и лучший ас, чье имя уже гремело на всех наших фронтах, гвардии майор Иван Кожедуб, негромким баском рассказывал о своей встрече с еще не виданным никем из наших пилотов фашистским реактивным истребителем.

— Мы тогда возвращались с воздушной охоты, — говорил Кожедуб. — К Франкфурту-на-Одере уже приближались, когда я его увидел. Мой ведомый дал трассу первым, но погорячился, и она прошла в стороне. Этот «Мессершмитт-262» не был похож на другие фашистские истребители. А главное, что меня больше всего поразило, — винта на нем не было. Шутка сказать — самолет и без винта. Вот тогда я и понял, что это и есть то самое «секретное оружие», о котором фашисты орали. А все дальнейшее в мгновения произошло. Испугавшись трассы ведомого, немец шарахнулся в мою сторону. Дистанция сократилась до пятидесяти метров, когда я нажал гашетку. Ну, а остальное договорила длинная пушечная очередь. На пылающие куски развалился фашистский истребитель, одним словом.

Летчики, слушавшие его, дружно засмеялись, а потом в зале забушевали аплодисменты…

На торжественном ужине генерал налил сидевшему рядом с ним асу полный стакан водки, но тот усмешливо накрыл его рукой и пробасил в наступившей, уважительной тишине:

— Не… полный не выпью.

— Да отчего же, Иван Никитович? — удивленно спросил седеющий, но еще моложавый генерал, отыскивая глазами место среди саксонских соусников и тарелок, куда бы можно было поставить бутылку. — Такой богатырь, а пасуете.

— Нет! — решительно повторил первый ас воздушной армии, приглаживая светлые вьющиеся волосы. — Не пойдет, товарищ генерал. Завтра летать, а значит, и в воздухе драться, потому что, вы это не хуже меня знаете, сейчас ни один день без воздушного боя не обходится. А я уж лучше сам фрица собью, чем он меня.

— Учитесь, товарищи воздушные бойцы, гордость нашей армии. Учитесь у нашего первого в соединении аса. Не только мужеству и мастерству, но и поведению учитесь. Но вы все-таки поддержите наше застолье, товарищ майор, дорогой Иван Никитович, в меру своего желания и своих возможностей.

— Хорошо, товарищ генерал! — рассмеялся майор. — Сто граммов я действительно одолею, тем более что это норма, установленная нашим Наркомом обороны, а для меня — что слону дробинка.

Он под аплодисменты друзей единым духом выпил половину стакана, крякнул и, не закусывая, провел по губам тыльной стороной ладони.

Уже глубокой ночью разъезжались офицеры авиационных полков. Густая как деготь темень пропитала фронтовую ночь. Раздавались голоса командиров, скликавших летчиков, с которыми они приезжали на эту встречу. Басы, баритоны и теноры звучали в предутренней темени.

— Летчики из Шпротау — сюда!

— Разведчики из тридцать пятого — в мою машину!

— Бомберы, ко мне! — кричал рослый полковник с нитями седины на висках.

«Виллисы», «шевроле» и «доджи», урча моторами, отъезжали от здания столовой, где не так давно в последний раз допивали перед капитуляцией горький свой шнапс фашистские асы. Кто-то подошел к Ивану Кожедубу, не сразу узнав его в редеющей мгле.

— Иван Никитович, а ты чего стоишь? Машины нет? Садись в наш «опель-адмирал», подброшу тебя по пути.

— Нет, — покачал головою ас, — не гоже так. Не поеду.

— Да почему же? Ведь тридцать километров до твоей точки всего.

— Нет, — улыбнулся майор, — не поеду.

— Да ведь развидняется, дорогу не спутаем.

— Вот потому именно и не поеду, что развидняется. Много фрицев из лесу выходит в это время.

— Ну и что же! Ведь они же с белыми тряпками вместо флагов сдаваться из леса выходят. Капитулируют.

— Нет! — отрезал дважды Герой. — Пусть хоть разодранными подштанниками машут в знак капитуляции. Все равно не поеду. Вдруг возьмет какой да и выпалит из своего поганого «шмайссера». И прощай тогда летчик Иван Кожедуб. А я еще не все счеты с геринговскими пилотами свел. Ведь я зарок себе дал шестидесятый их самолет сбить, и не где-нибудь, а над Берлином поганым. Пусть хоть на Тиргартен, хоть на рейхстаг, хоть на имперскую канцелярию падает. Езжайте домой без меня, дорогие.

— Ну как знаешь! — засмеялся полковник. — В твоих словах тоже логика. А у нас на пять ноль-ноль вылет назначен. Не могу твоему примеру последовать, сам должен первую девятку «пешек» на цель вести.

И машина, урча мотором, скрылась в полуночной мгле. Глаза Кожедуба вдруг остановились на близко от него стоявшем Бакрадзе.

— Эй, майор, подойди-ка, пожалуйста, ко мне, — дружелюбно позвал ас.

— Слушаю вас, — тихим голосом откликнулся Вано.

— А ведь я тебя знаю, черноглазенький. Ты из климовского полка, не так ли? А помнишь, как я твою «четверку» в Орловско-Курской прикрывал, когда вы под Понырями фашистскую танковую колонну штурмовали?

— Так точно, товарищ майор, помню.

— Вы тогда сразу три головные машины подорвали и пробку на шоссе создали.

— Так точно, товарищ майор.

— Да что ты заладил: «Слушаю», «Так точно». Мы же не на строевом смотре, а с офицерского ужина разъезжаемся. Что-то я вашего комдива Наконечникова не вижу. Прихворнул, что ли?

— Никак нет, с рассветом полк на Берлин поведет.

— А сам-то ты что хмурый такой? — внезапно спросил Кожедуб. — Может, в воздухе оплошность какую допустил? Так ты не гнись под бедой, если летун настоящих кровей. Умей из нее с достоинством выкарабкиваться. На то ты и штурмовик, воздушный боец. Ты хоть и на «горбатом» летаешь, но сам не горбись. Кстати, какой у тебя хвостовой номер? «Семерка»? Ладно, буду знать, если прикрывать придется над целью.

«Почему он так заговорил? — встревоженно подумал Вано. — Неужели слушок уже какой гулять пошел?»

И они расстались. Кожедуб подошел к другой группе отъезжающих, Вано вялой походкой угнетенного плохим настроением человека направился к автобусу, у которого его уже ожидали. Грустно подумал: «Как устроена жизнь! Этот крепыш сбил первый фашистский реактивный истребитель в воздухе, а ты, Бакрадзе, испугался атаковать новые вражеские машины на земле, ушел от цели… Памятники при жизни надо ставить таким героям, как Иван Кожедуб», И Бакрадзе еще раз самого себя спросил: «А ты?»

Местечко Найдорф, где стояли теперь штаб дивизии Наконечникова и штаб ему подчиненного климовского полка, находилось всего-навсего в каких-нибудь двадцати километрах от берега Одера — этого последнего водного рубежа на пути к Берлину. Когда усатый квартирьер старшина Немченко, добрый, покладистый полтавчанин с хитрыми, по-цыгански прижмуренными глазами, впервые прибыл в это опустевшее селение с двумя рядами улиц, состоявших из однообразных красно-кирпичных домов, оно было совершенно пустынным. Подстегнутые геббельсовскими устрашающими листовками, до смерти опасаясь прихода Красной Армии, немцы, и бедные и богатые, побросав весь свой скарб, бежали на запад. Мертво чернели вывески над маленькими магазинчиками с разбитыми ветром и взрывной волной витринами. На улицах промозглый ветер ворошил кучи тряпья, разметал сено и в спешке разорванные плакаты, на которых чернела свастика, а под ней истеричный геббельсовский призыв к населению. На плакате был изображен черный человек с маской на лице, протягивающий руку вперед, и всего одно восклицание стояло под рисунком: «Тсс!», означавшее, видимо: «Берегись русского шпиона!»

Лишь в одном из самых окраинных домов старшина Немченко обнаружил пожилого немца в драном сером демисезоне, изношенной шляпе. Жестами и несколькими ему уже известными русскими словами немец объяснил, что он вовсе не боится русских, в плену у которых побывал еще в первую мировую войну, что два его сына погибли на Восточном фронте, чего он никогда не простит фашистам, и что остался здесь совершенно сознательно, хотя имел все возможности бежать вместе с другими.

Немченко недоверчиво скосил на него глаза, и под пышными его усами блеснула ухмылка:

— А ведь врешь небось, фриц? Можно подумать, что мы тебе так уж и любы.

— Найн, найн, — быстро воскликнул немец, — вы, русские, есть мне не враг.

Установив, что немца зовут Пауль, Немченко, вздохнув, ковырнул носком запыленного сапога валявшуюся у его ног сорванную или ветром, или взрывной волной с маленького магазинчика вывеску с крупными готическими буквами и прочел:

— Би-и-ир. Скажи, Пауль, а ведь это слово в переводе на русский, кажется, означает «пиво»?

— Я, я, — подтвердил немец. — Пиво, пиво ист бир.

Немченко до того выразительно провел ребром ладони по крупному своему кадыку и так же выразительно покачал головой, сопроводив все эти движения хриплым покашливанием и вздохом, что его собеседник тотчас оживился.

— Скажи на милость, Пауль, не находишь ли ты, что боевой дух старшины Немченко начинает падать и горло пересохло по той причине, что пора уже и подлечиться.

— Я, я, — просиял улыбкой тощий Пауль и двумя пальцами прикоснулся к зеленой тирольской шляпе, нахлобученной на его голову.

И они пошли по пустынной улице, время от времени заглядывая в покинутые дома, где среди прочего тряпья о распахнутых шкафах и буфетах находились запечатанные пивные и винные бутылки с разноцветными наклейками.

В дальнейшем их отношения сложились следующим образом. Быстро захмелевший Пауль, качая головой, решительно говорил:

— Найн, найн, камрад, первым открывать бутылка унд тринкен… я, потом нур ты.

Позже штабные остряки родили легенду, будто бы могучей ладонью Немченко вышибал пробку, а Пауль сначала нюхал горлышко и делал осторожный глоток. После этого боевой старшина засекал на циферблате время и, если в течение пяти минут с его новым знакомым ничего не случалось, наполнял стаканы. Рейнское вино и пиво они при этом смешивали. Бравый Немченко великодушно предложил новому своему знакомцу поменяться ролями и по очереди дегустировать содержимое бутылок, убеждаясь, что оно не отравлено. Но Пауль заполошно замахал руками и опять запричитал: «Найн, найн». В одном доме им в особенности повезло. В погребке они наткнулись на две бутылки французского шампанского и в минуту их опорожнили, причем Немченко, опровергая какие-то малость тяготившие его мысли, изрек:

— Ты как мыслишь, Пауль, ведь мы с тобой не мародеры?

— Найн, найн, камрад! — воскликнул немец и замахал руками.

— Мы же с тобой только трофеи от боя для подкрепления боевого духа используем?

— Я, я, — согласился все это прекрасно понявший Пауль.

— Война… криг… победа, а боевой дух надо постоянно держать на высоте, — заключил его покровитель.

Так они и странствовали в течение двух часов, а потом в одиннадцатом или тринадцатом доме по счету дружно пели на разные голоса «Выходила на берег Катюша». Но примчался в эту деревню Наконечников посмотреть место для нового размещения штаба и, наткнувшись на эту веселую парочку, устроил старшине свирепый разгон, в ответ на что потупившийся Немченко несмело пробормотал:

— Та я что, товарищ комдив? Та я же братские отношения с бедняцкой прослойкой, эксплуатировавшейся ихним проклятым фюрером, укрепляю, га?

И комдив рассмеялся, махнув рукой. Пауля он велел накормить и обмундировать, а старшине даже пригрозил строгой гауптвахтой, но потом остыл и смилостивился, потому что, переходя из одного строения в другое, Немченко успевал тщательно их осматривать, да еще определять, под какой отдел штаба тот или иной дом лучше подходит.

Нашлось в Найдорфе место и для Якушева с Тосей. Им отвели одноэтажный трехкомнатный дачного типа коттедж. Тот же самый квартирьер штаба старшина Немченко собственноручно выдал Вене замок-гирьку с двумя ключами и, добродушно прищуриваясь, сказал, кивая на Веню:

— Теперь вы у меня в законе. А то что же получалось до сей поры? В поночевниках числились, и только.

Они переглянулись. Оставшись наедине, Тося с задумчивой улыбкой сказала:

— Ой, Веня, ой, Веня… наконец-то свершилось, — и, как ему показалось, ткнулась ему в грудь лишь потому, что хотела скрыть набежавшие слезы.

Якушев с теплой улыбкой вспомнил, как однажды ночью, бурно его лаская, она с горечью промолвила:

— Ой, Веня, ой, Веня, как я хочу.

— Чего, милая? — обдал он ее горячим шепотом. — Ребенка?

— Нет, — стыдливо отозвалась она. — Ребенок это еще потом. Как я замуж хочу за тебя!

— Да ведь ты и так замужем, — рассмеялся Якушев. — Или я тебе не муж?

— Нет, это пока что не так, — упрямо возразила Тося. — Я по-настоящему хочу, чтобы у нас, как у всех было. Чтобы загс, брачное свидетельство, гербовая печать… праздничный ужин с друзьями, на котором твой Вано Бакрадзе был бы тамадой.

Даже в комнате, едва освещенной проступающим зоревым рассветом, он отчетливо рассмотрел в ее выпуклых глазах напряженное ожидание.

— Чудачка, — растерянно промолвил Веня. — Да откуда же тебе я здесь загс возьму? Ведь мы же от нашей госграницы почти тысячу километров оттопали.

Она огорченно вздохнула и на какую-то минуту холодно отодвинулась от Якушева. Веня обожал в Тосе эти перемены. Ласковая и покладистая, она всегда могла неожиданно вспыхнуть и стать холодной и жесткой. Ему никогда не хотелось огорчать эту женщину, так неожиданно ворвавшуюся в его жизнь, и он всеми силами старался изгнать из памяти этот ночной разговор, и это, вероятно бы, удалось, если бы не Наконечников, однажды повстречавшийся на улице Найдорфа.

— Слушай, Якушев, а ну, подойди-ка сюда, — поманил он его.

Веня приблизился, приложил ладонь к пилотке:

— Товарищ полковник, по вашему приказанию старший сержант Якушев…

— Отставить, — отмахнулся командир дивизии. — Я тебе никаких приказаний отдавать не собирался. Ты мне лучше скажи, когда баламутить окружающих прекратишь? Когда свои отношения с Тосей узаконишь? А то другие девчата-связистки уши прожужжали: ей, мол, все можно, а нам нет. Когда в законный брак вступишь?

— Так как же? — растерялся Веня. — Вы же свидетельство о браке не выдадите и печать на нем не поставите штабную.

— Нет, разумеется, — гулко отозвался комдив. — А совет дам. И считай, что это приказание. Завтра в шесть утра с нашего аэродрома пойдет на Брест Ли-2 и через пять часов будет оттуда взлетать обратно. Насколько я понимаю, в Бресте загс есть. Так вот. Чтобы вы с Тосей вечером собрались, успели к его взлету и вернулись назад на том же Ли-2. Иначе штурм Берлина без воздушного стрелка Якушева состоится. А без него трудно будет рейхстаг брать в этом фашистском логове. Так что действуй, — закончил он насмешливо.

Позабыв откозырять, Веня бросился к своему временному жилищу и еле-еле захватил Тосю, собиравшуюся на смену.

— Слушай, я тебе такое сейчас скажу! Берись двумя руками за спинку кровати, чтобы не упасть. Быстренько собирайся, мы полетим в Брест завтра в шесть утра.

— В Брест? — равнодушно переспросила Тося. — С какой это стати?

— В тамошний загс регистрироваться, — выпалил Веня и вдруг удивился тому, что она обескураженно прислонилась к дверному косяку и потрясенно всплеснула руками:

— Венька, неужели правда?

Она стиснула его шею обеими руками и вдруг расплакалась, отводя счастливые глаза, не желая встречаться с его напряженным подсмеивающимся взглядом, и Якушев, все поняв, подумал, как в свое время ей было трудно, пережив неудачную любовь, не разувериться в людях в поисках своего человеческого счастья.

Всю дорогу, пока тяжелый «дуглас» то пробивал ватные облака, то погружался в них, Якушев думал о ней, об их будущем и крепко сжимал Тосин маленький кулачок. И даже в Бресте ее не разочаровал сам предельно будничный процесс бракосочетания.

Тогда не играли новобрачным знаменитого выходного марша, не читали им традиционного поздравления, не произносила вопроса, обращенного сначала к невесте, а потом к жениху: согласны ли вы бракосочетаться с гражданином таким-то или гражданкой такой-то, не заставляли обмениваться кольцами, потому что и колец таких на всем фронте даже для двух будущих молодоженов найти было невозможно. Писарь загса просто выдал им необходимый документ и, получив положенные двадцать пять рублей, заставил расписаться в толстой книге свидетельств о рождениях, бракосочетаниях и смертях.

Рядом, получив такое же свидетельство, приглушенно разговаривали старик в потрепанной телогрейке и старуха в поношенном клетчатом платке из дешевой материи. На широкой ладони с пожелтевшей кожей старик держал горсть монет и огорченно говорил:

— Нам рубля с копейками не хватает, Марфуша, поищи еще, может, обнаружишь, да и я в карманах пороюсь.

— Да я же сказала, что нет, — таким же шепотом ответила та.

— Ох, горе наше, лыковое горе. Может, у товарища офицера попросить?

— Скажешь тоже, — вздохнула жена, но старик убежденно двинулся к Якушеву:

— Товарищ офицер…

— Я сержант, батя, — поправил Якушев, но тот лишь махнул рукой.

— Для меня все равно. Я-то не фронтовик теперь. Еще с гражданки ногу волоку раненую, так что не подошел для боев с Гитлером. Только ты пойми, сынок… Пятьдесят годов мы прожили с Марфушей душа в душу без всех этих длинных бумаг, а теперь вот расписываться для порядка заставляют, чтобы, значит, учет по закону шел. А тут вот за регистрацию рубля с копейками нам не хватает.

— Дедушка, я сейчас, — быстро откликнулся Якушев и положил на его заскорузлую ладонь несколько бумажек.

— Здесь же много, — воспротивился было старик, но Тося решительно вмешалась в их разговор:

— Дедушка, все берите, ведь у вас сегодня такой праздник… А без бутылки вина никак не обойтись.

— Спасибо, доченька, — покачала головой старуха, — вовек тебя не позабудем.

А потом они в том же самом «Дугласе» возвращались назад, и под размеренный гул двух мощных моторов Тося думала об этой встрече.

— Веня, ведь они прожили… полвека!.. Вот бы нам так, а?

Не требуя от него ответа, она развернула плотный непритязательный листок, узаконивший судьбу их обоих, зажмуривая глаза, радостно воскликнула:

— Нет, ты только подумай, какая я теперь счастливая! Ой, какая счастливая. И это ничего, что документ на плохой бумаге, честное слово, ничего'. А слова-то какие: «Свидетельство о шлюбе». Это, разумеется, «о браке» по-белорусски.

И с тех пор, после полета в Брест, им уже ни от кого не приходилось таиться. Жили они теперь как законные муж и жена, а командир дивизии Наконечников обещал после взятия Берлина закатить «мировую», как он выразился, свадьбу.

Сегодня Тося работала в утреннюю смену и, по обыкновению, должна была находиться дома. Лишь один раз Якушев постучался в дверь, а уже загремела щеколда и его любимая с чуть тронутой ветерком перманентной прической выросла на пороге. В широких глазах появилось удивление:

— Ты? Отчего так рано? Что такое у вас там случилось?

Оказывается, по каким-то незримым каналам она уже все знала о происшествии в воздухе, о том, что их группа возвратилась на аэродром, не выполнив боевого задания.

— Ты так и назвал его трусом? — подступилась она. — Но ведь это неверно, ты не имел на это права. Бакрадзе необыкновенный летчик, мужественный боец, о нем вся дивизия говорит.

— Что поделать? — вяло вздохнул Вениамин. — Я все понимаю. У него измотались нервы, стало яростным желание жить, увидеть салюты в честь окончания войны, родителей, свою бесценную для него Сванетию. Все это убедительно. Но только с другой стороны…

— Что с другой стороны? — как на поединке спросила Тося.

— С другой стороны долг.

— И если бы ты был на его месте в пилотской кабине, то поступил бы по-иному?

— Да, Тося.

— И я бы могла тебя больше не увидеть?

— Могла бы, Тося.

— Скаженный какой! — Она испуганно охватила его обеими руками и удивленно воскликнула: — Какой же ты горячий, Венечка. Весь пылаешь. Вано бы сказал, от тебя прикуривать можно.

— Горячий? — пожал плечами Якушев. — Что за чепуха. Ну и выдумщица же ты, Тоська.

Но она, вовсе не заражаясь его шутливым настроением, обеспокоенно продолжила:

— Да нет, какая там выдумщица. Ты на самом деле горячий. Это же температура.

— Разве? — вздохнул он отрешенно и беспечно махнул рукой: — То-то я жажду стал ощущать. А впрочем, ерунда. Маленький был, иной раз в жару температура от малярии до тридцати девяти доходила, а мы на нашей Аксайской улице в футбол резались босиком и я, твой нынешний супруг, голы забивал.

— Да, да, — небрежно подхватила Тося. — Я представляю. Ты, разумеется, герой, Веня, но болтун еще большего калибра. Немного не дотягиваешь до барона Мюнхгаузена.

— Ничего, — рассмеялся тот. — Шагая по Германии, быстро дотяну. Все-таки его родина.

— Постой, я здесь где-то видела градусник. Ну-ка, измерь.

Ртутный столбик Немедленно поднялся до отметки тридцать девять, и Тося огорченно покачала завитой головкой. На Вениных щеках расцвел неестественно яркий румянец, словно на них наложили театральный грим, глаза воспаленно заблестели.

— Вот видишь, — обеспокоенно заметила Тося. — Я не знаю, как там было у вас на Аксайской и как мой любимый хвастун забивал там голы, но сейчас ему надо лежать.

— Ты смеешься? — невесело промолвил Якушев. — Нам же с Бакрадзе взлетать в двенадцать ноль-ноль, и мне через полчаса пора уже на аэродром, иначе рейсовый автобус отойдет от штаба дивизии.

У Тоси над переносицей упрямо сдвинулись брови:

— Ничего не знаю, сейчас тебе надо лежать, а я схожу за врачом.

— Только попробуй, — угрожающе произнес Веня. — Я же сказал, что старший сержант Якушев должен лететь, и баста.

— А я сказала, что старший сержант Якушев будет лежать, — прикрикнула она и побежала в санчасть.

Седой очкастый дивизионный терапевт майор медслужбы Фельдман долго осматривал Якушева, прослушивал его грудь и легкие через стетоскоп и мрачно качал головой:

— Вы правильно поступили, Тося, его ни в коем случае нельзя выпускать в полет ни сегодня, ни завтра. Он же сознание может потерять на пикировании. Вашему молодому человеку надо немного отлежаться. Видимо, он простыл или переволновался. Порошки я захватил, вот они. Завтра утром навещу. Набирайтесь сил, молодой человек, они вам понадобятся для штурмовки Берлина. Ведь последний ваш полет станет в биографии молодой семьи Якушевых историческим. Когда-нибудь им потомки ваши будут гордиться.

В этот день все было обычно на аэродроме, за исключением того, что вместо Вениамина Якушева на самолете с цифрой «шесть» на руле поворота в задней кабине сидел новый воздушный стрелок Игорь Проушкин, о котором в полку была сложена целая легенда. Говорили, будто это был крайне невозмутимый парень, всегда демонстрировавший полнейшее спокойствие. Удивить его чем-нибудь или разволновать было почти невозможно.

Однажды пригласили Проушкина в свою компанию воздушные стрелки из другого звена. В их руки попала бутылка чистого спирта, и они решили расправиться с ней перед ужином. Один из них, старшина по званию, командовал, а все остальные подставляли стаканы. Начали с Игоря, которого старшина подверг традиционному допросу:

— В штурмовую авиацию веруешь?

— Верую, — флегматично ответил Проушкин.

— Спирт употребляешь?

— Употребляю.

— А какой пьешь? Разбавленный или неразбавленный?

— Да можно и неразбавленный, — так же флегматично протянул тот.

Старшина наклонил длинное горлышко бутылки над граненым стаканом и стал медленно нацеживать в него спирт, перед этим сказав:

— Когда хватит, скажи стоп.

Проушкин дождался, когда уровень неразбавленного спирта достиг краев стакана, и так же флегматично изрек:

— Вот теперь стоп, а то прольется.

И всем на зависть выпил все содержимое, а потом даже не потянулся за закуской, лишь корочку хлеба кем-то предложенную понюхал.

Поражал Проушкин всех и своим спокойствием в воздухе. Каким бы ни был сильным зенитный огонь противника, как бы коварно ни заходили «мессершмитты» или «фоккевульфы» в хвост, никогда его голос не отражал волнения и не вибрировал от страха.

— Ты чего, спишь? — возмущался, бывало, летчик. — Ведомые докладывают, что «мессер» за нашей машиной увязался.

— А он еще далеко и, как дохлый, телепается, — отвечал Проушкин сонно.

Но проходили мгновения, и целый каскад команд обрушивался на летчика: «Командир, десять градусов влево, пикируйте, теперь левый разворот… Вот он и проскочил. Ишь, куда запустил очереденку… Нервозный, подлец. А теперь вверх, командир, и уголок покруче… покруче говорю, если к деткам своим с войны возвернуться хотите… Вот так. Бью!»

Гремела трасса, которая проходила, как правило, совсем близко от атакующего самолета, а то и впивалась в него, дробя плоскости, кабину либо хвост. Проушкин был единственным в дивизии воздушным стрелком, сбившим четыре фашистских самолета. Как-то, когда штурмовиков отводили на недельный отдых и по приказу начальника политотдела была устроена конференция по обобщению опыта, его попросили рассказать, почему он так удачливо воюет. Сонно ухмыльнувшись, Проушкин ответил:

— А только по одной причине. Живым с войны хочу в свою деревеньку вернуться. Она у меня хорошо называется: Сердечная. И вам, ребята, того же желаю.

На том и кончилось обобщение опыта. Но было все это несколько не так. Другой человек рождался в недрах флегматичного Проушкина в бою: решительный, неустрашимый. Даже самого командира дивизии Наконечникова один раз обматерил, когда тот взял его с собой штурмовать порт Штеттин.

— Не знал, что в таком хлипком теле такой боевой дух пребывает, — насмешливо сказал ему вместо выговора потом на земле комдив Наконечников. — Да ведь в тебя, ленивца, в воздухе какой-то бес вселяется.

И на самом деле, в боевом полете Проушкин становился дерзким. Но как только завершалась успешная атака, прекращал преследование напуганный фашистский летчик, опять в наушниках у того, кто пилотировал «ильюшин», раздавался спокойный голос стрелка:

— Кажись, отстал непутевый, не понравилось… Нервенный пилот на «мессере» попался, аж теперь челюсти от скукоты ломит.

Еще говорили, что в родном селе Игоря Проушкина фашистские танкисты сожгли хату, расстреляли мать и двух братишек и, наполненный ненавистью, он всегда рвется в бой.

Вот почему Бакрадзе остановил на нем свой выбор, узнав, что Якушев заболел и лежит с высокой температурой. «Эх, Венька, Венька, до крайности жалко, что не будет тебя сегодня со мной», — думал Вано. Мысленно он уже помирился с Якушевым прочно, с грустью самому себе сказав: «Э, да что там, все было близко к истине, дрогнул я волей и рассудком дрогнул, и прав был Веня».

Боевой вылет в этот день снова был назначен на раннее утро, и в связи с этим завтракали на целый час раньше, чем было положено. Только им: четырем летчикам и четырем воздушным стрелкам — повара досрочно приготовили по бифштексу с яйцом, овощную закуску и пирожки с вареньем к какао.

Как это часто бывает перед опасным боевым заданием, ели быстро и молча. Потом шли к своим самолетам с такой же деловитой сосредоточенностью.

Утро с заблестевшим в разрывах кучевки солнцем не предвещало легкого захода на цель, потому что ветер быстро разносил облака. «Хоть бы тучки наплыли, — подумал Бакрадзе, — как хорошо было бы маскироваться. И нырнуть в них можно, и выскочить неожиданно, так что „эрликоны“ и крупнокалиберные зенитки не успели бы пристреляться».

Цель оставалась прежней: тот самый аэродром, на который он не спикировал вчера, поддавшись мгновенной душевной расслабленности. Сейчас звено Бакрадзе шло в правом пеленге, чуть растянувшись, так что он уже никак не мог видеть задние машины и только по докладам Игоря Проушкина мысленно мог представлять, как идут они к цели.

Полет шел точно по расчетам, сделанным на предварительной подготовке. Слитно гудели моторы, внизу просматривалась земля, уже одетая здесь, на западе, в жгуче-зеленый цвет наступающей весны. «У нас в это время зеленый цвет травы, кустов и деревьев, он мягкий и нежный, а у них какой-то раздражающе-пронзительный, будто ядовитый», — отметил Вано.

В этот день позывные летчикам его звена выдали: «Кит-первый», «Кит-второй», «Кит-третий» и «Кит-четвертый». Внизу блеснуло небольшое озерцо, к берегу которого примыкала ромбовидная рощица, и, взглянув на стрелки часов, Бакрадзе коротко оповестил ведомых:

— Приготовиться к атаке, ребята.

Он уже увидел впереди контуры фашистского аэродрома и суетившихся на темной от леса оконечности летного поля фашистских зенитчиков. Они спешно поднимали стволы орудий. Взлетная полоса была пустой, на рулежных дорожках не было ни одного реактивного «мессершмитта», и Вано подумал о том, что немцы решили изменить тактику и расстроить их четверку одним только мощным зенитным огнем, не поднимая своих истребителей. Ромбовидная рощица, казавшаяся чопорной и строгой, как вся природа чужого этого края, вдруг озарилась желтыми огнями, и тотчас же со всех сторон четверку «илов» стали окружать все плотнее и плотнее черно-серые шапки разрывов.

Самолеты подходили к цели в их огненном кольце. Строить по-другому заход было уже поздно. Бакрадзе приказал ведомым бомбить летную полосу, и внизу, разметая бетонные плиты, всколыхнулись взрывы.

— Отлично, ребята! — прогремел в наушниках его голос у каждого идущего в пеленге летчика. — Теперь ни одна сволочь не взлетит с этого аэродрома!

Но в ту же минуту штурмовик будто бы чей-то неимоверно сильной рукой сначала мощно подбросило вверх, а потом кинуло вниз, так что Вано еле-еле успел удержать свой «ил» рулями. Его голова наполнилась звоном, стало горячо и сухо во рту. Запах дыма, в происхождении которого Бакрадзе уже ни на секунду не мог сомневаться, опахнул лицо. И снова блеснула за плексигласом кабины вспышка, и целый столб огня и дыма поднялся над капотом мотора.

— Командир, мы горим! — крикнул по СПУ Игорь Проушкии сухим напряженным голосом. — Какое решение, командир?

— Прыгай, Игорь, прыгай, может, еще выкрутишься!

— А вы, командир? — быстро спросил стрелок.

— Остаюсь с машиной. Прыгай!

Бакрадзе старался скольжением сбить пламя, розовым растрёпанным шлейфом потянулось оно за невидимым летчику хвостом «ила». Радиостанция еще работала, и Вано крикнул ведомым сквозь огонь и дым:

— Ребята! Атакуйте их, гадов. Идите на новый заход!

— А вы? — пробился сквозь удушливый дым голос его верного ведомого Славы Овчинникова.

— Остаюсь с машиной… Проушкин, выпрыгивай, приказываю!

— Я тоже с вами, командир, — послышался твердый голос Игоря. — Не могу я вас покинуть. Вместе так вместе.

Бакрадзе разглядел капониры, в которых стояли забросанные ветками реактивные «мессершмитты».

Отвечать он уже не мог, все кружилось перед глазами, одеваясь розовой пеленой слабости.

…Говорят, что минута — это короткий отсчет времени. Но сколько можно за нее увидеть, пережить и передумать, если она последняя в твоей жизни! Разорванным вихрем проносились перед глазами Бакрадзе мысли и воспоминания. В одно мгновение он представил родное селение в далеких горах Сванетии и отца, всегда учившего заповеди: «Если ты сын горца и сам горец, то будь до конца мужчиной, сынок, пока бьется пульс и отсчитывает удары твое сердце». «Прыгать? — обожгла его и другая мысль. — Попасть в руки фашистов на пытки при слабой надежде на побег и быть в конце концов замученным в самые последние дни войны?..» Как мало этих скользящих в памяти мгновений, оставшихся лишь для того, чтобы он, Бакрадзе, мог доказать всем, всем, кто его знал, что не трус он и не зря носил пятиконечную Звезду Героя, которую всегда так старательно скалывал, прежде чем садиться в кабину «ила» и улетать в бой!

А дымный след все ширился и ширился за хвостом «шестерки», и уже злые искры мелькали в нем.

Еще работало самолетное переговорное устройство, и он, уже ни о чем не моля воздушного стрелка, соглашаясь с его решением как с суровой неотвратимой правдой, жестко выкрикнул:

— Выхода нет, Игорь. Пусть знают, сволочи, военнопленных Бакрадзе и Проушкина у них не будет.

Вторая кабина не сразу ответила слабеющим голосом воздушного стрелка:

— Командир, простите… истекаю кровью… я ранен. Борт самолета не покину. Я с вами!

И тогда из последних сил отжал от себя ручку Вано Бакрадзе. А дымный шлейф все пушился и пушился за его обреченной машиной. Земля стремительно рванулась навстречу вместе с плоской крышей длинной постройки, окруженной штабелями зенитных снарядов и капонирами с видневшимися в них реактивными истребителями с белыми кругами на крыльях и свастикой, заключенной в них.

«Тут у них склад боеприпасов», — пронеслось в слабеющем рассудке Вано Бакрадзе, и это была его последняя мысль…

Берлин был взят. Над рейхстагом теплый майский ветер колыхал алое знамя с серпом и молотом, поднятое советскими богатырями русским Егоровым и грузином Кантария. Дивизия Наконечникова перебазировалась на новые аэродромы, расположенные южнее фашистской столицы.

«Виллис», в котором кроме водителя, мрачноватого полтавчанина Семена Гриценко, ехали только Якушев и Тося, мчался по автостраде. Так уж случилось, что последнее свободное место было в нем занято коричневым несгораемым сейфом. На протяжении всего пути молодожены не переставали держать друг друга за руки и обменивались короткими улыбчивыми взглядами, за которыми ой как много стояло только им одним понятного.

Несмотря на то что в его планшетке была довольно убедительная карта-двухкилометровка, Веня ухитрился заблудиться и на целые пятнадцать километров отклониться на север от маленького городка, близ которого находился аэродром, куда передислоцировался их полк. Стали сгущаться сумерки. Опрокинутое над всей Германией молчаливо-черное небо сеяло нудный дождь.

Надо было бы еще один раз уточнить дорогу, но, как назло, ни одна армейская машина их не обогнала и ни одна не попалась навстречу. Потеряв всякую надежду восстановить ориентировку, Веня приказал шоферу затормозить на окраине города, возле серого особняка с балконом и овальными окнами, в которых горел свет.

— Слава богу, дожили до победы, — сказала Тося, — даже и в Германии уже отменена светомаскировка.

— Дожили, да не все, — печально заметил Веня, и она сразу поняла, кого он имел в виду.

— Не надо… Его уже не воскресишь, — прошептала она, склонившись к его щеке. — Может быть, это и жестоко, но я женщина, Веня, и жизнь любимого для меня дорога. Если бы не приступ малярии и не запрет врача появляться на аэродроме, тебя бы не было со мной рядом.

— Подожди, Семен, — сказал Якушев водителю. — Я схожу сейчас на разведку.

— А я тебя одного ни за что не отпущу, — решительно восстала Тося. — У меня ведь тоже в кобуре заряженный ТТ.

— Ну пойдем, — согласился Якушев, но шофер неожиданно запротестовал:

— У меня все-таки автомат, мало ли к каким немцам попадем. Если что, очередь из него понадежнее прозвучит.

— Спасибо, Семен, лучше машину покарауль, потому что в сейфе документы. Мы и сами управимся, — проговорил Веня, и они пошли.

В тишине гулко прозвучали их шаги по цементным ступенькам парадного входа, над которым нависала облупившаяся от ветров и дождей серо-цементная фигура атланта, удерживающего балкон бельэтажа. Веня поискал глазами звонок и, не найдя, постучал в дверь с резными украшениями рукояткой пистолета ТТ. Не прошло и минуты, как где-то в коридорной глубине послышались легкие шаги и старушечий голос нараспев произнес, как это делают одни только немцы:

— Мо-о-мент.

Защелкали затворы, и дверь со скрежетом отворилась. Не выразив никакого опасения, страха или даже удивления, худая старая женщина в черном платье, с седыми буклями на голове, распахивая дверь, равнодушно сказала:

— Битте шён, вас воллен зи?

— Битте, фрау, штрассе нах флюгплац?

— О! — закивала, улыбаясь, немка. — Коммен… дорт майн манн.

И, освещая свечой дорогу, стала подниматься по винтовой деревянной лестнице. Потом она открыла на верхнем этаже массивную дверь, и через обширный холл они увидели большой зал с картинами в позолоченных багетах и старомодной, очень затейливой и, видимо, довольно редкой мебелью, письменный стол, украшенный на углах гривастыми львиными барельефами, вместительный книжный шкаф и портрет женщины на стене, чем-то похожей на сопровождавшую их старую немку, только молодой и красивой.

В этой высокой комнате со сводчатым потолком казалось безнадежно затерянным плетеное кресло-качалка, в которой сидел худой, высохший старик с жидкими седыми волосами и розовой лысинкой, проглядывающей сквозь них. Рядом у его ног лежал на ковре посох с серебряным набалдашником. Пристально посмотрев на вошедших, он вдруг проговорил ясным и твердым голосом на чистейшем русском языке, без всякого акцента.

— Здравствуйте, храбрые воины Красной Армии. Честь имею приветствовать вас в своей скромной родовой обители. — Старик без восторга, но и без ненависти пристально поглядел на них. На его худощавом голубоглазом лице была только боль, грусть и усталость. — Разрешите представиться. Бригадный генерал в далеком прошлом барон фон Флеминг. За Гинденбурга воевал, скрывать не стану, к Гитлеру и его вермахту никакого отношения не имею. Готовя меня к войне с Россией царя Николая Второго, мой папаша изрядно позаботился о своем сыне. Русскую литературу от Карамзина до Маяковского включительно знаю безупречно. Русский язык так же. К большевикам больших претензий никогда не имел, потому что они шли своей дорогой, так же, как я своей. Сущность мировоззрения этого безграмотного ефрейтора Гитлера и его клики всегда понимал, иначе бы не оплакивал этот портрет. — И старик кивнул на черный багет, заключавший в своем прямоугольнике увеличенную фотографию фашистского генерала с эсэсовскими эмблемами.

Якушева приковал к себе поворот головы, крутой лоб, рассыпанные над ним чуть вьющиеся волосы и глаза, дерзкие, вызывающие.

— Как видите, — продолжал старик, — паралич мешает мне приветствовать вас стоя, господин офицер.

— Старший сержант, — поправил Веня.

— Ничего, еще будете и офицером, — улыбнулся старик. — У вас все впереди. У вас будущее и, если верить крылатой фразе Наполеона, маршальский жезл в вашем ранце.

— Когда же случилось это несчастье? — спросил Веня, глазами указывая на траурный портрет молодого генерала, чтобы хоть как-нибудь заполнить паузу, назревшую в их разговоре.

— Паралич меня разбил двадцатого сентября сорок третьего года, когда я узнал о расстреле моего сына генерала СС Вальтера Флеминга.

— Вашего сына расстреляли? — удивился Якушев. — За что же?

— За то, что он был среди тех офицеров и генералов, которые пытались совершить покушение на Гитлера, после вашей победы в Орловско-Курской операции. Они уже тогда видели печальную перспективу краха нашей армии, оказавшейся под владычеством Гитлера, этого зарвавшегося дилетанта и психически ненормального человека, хотя и не лишенного дарования.

Веня усмехнулся, но оставил без внимания последние его слова. «Бог с ним, поздно перевоспитывать этого странного старика».

— Флеминг, Флеминг, — озадаченно, но не убежденно, еще не доверяя своей памяти, повторил Веня. — Скажите, а не служил ли ваш сын в сорок втором году в Новочеркасске в гестапо?

Водянистые глаза человека, сидевшего в кресле-качалке, неожиданно вздрогнули, и синие веки над ними поднялись выше.

— О да! — воскликнул старик. — Мой сын действительно служил в этом городе. Но откуда вы об этом знаете?

— Я родился в Новочеркасске, — заволновался Веня. — Я был там после изгнания оккупационных войск… Отец… мой отец Александр Сергеевич Якушев вызывался к нему на допрос и потом уверял меня, что ваш сын был благородным человеком. Вот как, господин Флеминг, оказывается, пересекаются людские судьбы.

Старик пожевал сухими бескровными губами, лоб его покрылся мучительными морщинами.

— Да-да, — заговорил он вновь, не в силах преодолеть беспокойства. — Вы правы, мой сын действительно писал о каком-то старике педагоге, с которым ему было крайне интересно беседовать. Его, кажется, действительно звали Александр Сергеевич. А вы? Вы, значит, его сын? Марта, Марта! — закричал он, волнуясь, и, когда старенькая немка приблизилась, потребовал, чтобы она принесла кофе и четыре рюмки ликера. — Мы вместе выпьем за то, что отгремели последние залпы этой страшной войны… Ко мне уже не возвратятся силы, и недолго осталось ходить по земле, но, когда я уйду в лучший мир, обещай торжественно, Марта, что ты обязательно побываешь в Новочеркасске, чего бы это ни стоило, чтобы поклониться тем улицам и площадям, по которым ходил наш сын, мечтавший об уничтожении Гитлера и гитлеризма. Обещай же, Марта, исполнить мой завет при этих славных ребятах.

Вместо послесловия

Вот и закончена книга об этой суровой большой войне. Вот и поставлена в конце последней строки последняя точка. На земле нашей воздвигнуты памятники и обелиски героям, поросли бурьяном могилы злодеев и давно уже распаханы тракторами.

Здесь бы и поставить автору точку, если бы не один маленький эпизод.

Прошло десять лет. В один из майских дней на новочеркасском вокзале из скорого поезда Москва — Ростов сошли три пассажира. Старушка в черном платье и легкой черной шляпке, из-под которой выбивались седые букли, и в таком же черном легком плаще, сразу обратившая на себя внимание людей своей нездешней внешностью, несколько располневшая женщина с добрым взглядом чуть выпуклых светло-серых глаз и примерно таких же, что и она, лет, офицер, на плечах у которого золотились погоны подполковника с летными эмблемами.

Было жарко. Сняв с головы фуражку и зорко оглядев уже успевший опустеть перрон, он недоуменно развел руками:

— Не понимаю, а где же встречающие?

Но тотчас же к ним подошел худощавый юноша в светлом летнем костюме с рассыпавшимися от ветерка волосами на непокрытой голове, с легким плащом-пыльником на левой руке. Отрекомендовавшись переводчиком, по-немецки сказал:

— Фрау Марта Флеминг из Германской Демократической Республики? Прошу вас к автомобилю. У собора нас уже ожидают супруги Якушевы и вдова погибшего героя Новочеркасского подполья Ивана Мартыновича Дронова Олимпиада Дионисиевна с сыном. Мы должны поехать на кладбище, а дальше по протоколу беседа у председателя горсовета, встреча с воспитанниками интерната, ужин у Александра Сергеевича Якушева, экскурсия на наш гигант — электровозостроительный завод.

— О нет, — улыбнулась седая немка, — если можно, то, пожалуйста, я бы хотела подняться на ваша соборная площадь, увидеть всех этих людей, обнять их, а потом уже все остальное.

— Так и будет. Гут, гут, — согласился переводчик.

— И мы еще купим здесь у вокзала цветы, я вижу здесь сидят старушки с очаровательными цветами. Я хочу нести эти цветы на кладбище и положить на могилу вашего героя Ивана Дронова, которого мой сын Вальтер не мог спасти от рук палачей, да и сам вскоре погиб от этих же самых рук, хотя и был генералом СС.

— Ваша просьба — ваша воля, — тихо сказал переводчик, и они пошли.

Пешком поднимались они в гору, а голубая «Победа» медленно ехала рядом, словно подчеркивая значимость этих минут.

И это было похоже на похоронную процессию.

Да, они и действительно хоронили прошлое, только каждый свое… Веня, Липа и Тося — ясное и героическое, фрау Флеминг — горькое и полное сомнений, но в которое два самых близких ей человека — два немецких генерала, муж и сын, — ушли несломленными.

Светило солнце, еще только-только набиравшее дневную силу, поднимаясь над площадями и улицами старинного Новочеркасска. Пели паровозные гудки. Звенели в иссиня-голубом небе реактивные «миги».

Жизнь продолжалась.

Май 1982 г. — апрель 1984 г.

Москва — Новочеркасск.

Примечания

1

САБ — светящаяся авиабомба.

2

ПАРМ — полевые авиаремонтные мастерские.

Content

Семенихин Геннадий Александрович
Новочеркасск: Роман. Книга третья

Часть первая. Фронт

Часть вторая «Черные гости»

Часть третья Расплата

Вместо послесловия

Примечания