Саша Резина

Браслет

Я пролился, как вода;

все кости мои рассыпались;

сердце мое сделалось, как воск,

растаяло посреди внутренности моей.

Сила моя иссохла, как черепок;

язык мой прильнул к гортани моей,

и Ты свел меня к персти смертной.

псалтирь, 22(21)-15,16

1

Темнота и улица — родственники, из одной городской семьи. Ночь накрошила фонарей, когда откусывала от слоёной луны, и редкие желтые точки вдоль дороги лишь прикидываются, что освещают ее, а в действительности делают темноту еще узнаваемей. Я иду за Ней, пешком, сложив за спиной крылья, которые впрочем редко использую. Она шатается и плачет, Она садится в новую майскую траву, обугленную ночным драконьим дыханием. Я вспоминаю, как утром Она проглаживала эти выстиранные джинсы, и в их складках теперь плещутся пыльные подорожники. В ее сумке выключенный мобильный, о котором Она забыла, на Ее руке браслет, змеящийся вокруг Ее жизни. Я ничего не могу поделать. Сейчас черная тень дотронется до браслета, из-за угла вырулит юркая «шестёрка», начиненная отморозками, и всё закончится, и мне опять придется искать, кого Хранить, и я снова прослыву небесным неудачником.

* * *

Ангел-Хранитель режет на лУны лимон,

Клеит невидимым скотчем одну за другой на обои…

Там, где меня исцеляет молчанием Пантелеймон —

Ветер кисельный в потустороннем поле.

Ангел-Хранитель вернёт мне мою любовь,

Хотя не в его она ангельском вкусе, он в курсе,

Что больше никто от последних трех рыб, двух хлебов

Кусок свой любви потерянной не откусит…

Ангел-Хранитель бумажный возводит Рим,

Третий, четвертый на письменностОльных руинах

Ветер в гардины-усы по-московски бузит до зари,

Изображая израильского Раввина…

Ангел-Хранитель, отдай мне моё кольцо —

Полной луны в пальце облака черного контур —

«Пантелеймон, Серафим… — сколько ангелов? сколько гонцов?

Сколько еще тебе надо? Какой не хватает иконы?…»

* * *

Он стоит у окна, прижимая к уху мобильный, и вежливый робот в сотый раз сообщает ему о недоступности абонента. Его душа пульсирует единственным выкриком: «Господи, я обещаю…» Что он обещает Господу? Определенно, всё что угодно, только бы. Недавно со смены, няню отпустил, Тася спит. Тёща скоро приедет, и он помчится в пустоту на поиски. Ему не видно, как последнее, самое сильное, достигшее беспомощного апогея «Господи, я обещаю» золотым ветерком вылетает в форточку, я направляю его по коридорам улиц, подталкиваю в окошко серебряной иномарки, и молодой водитель замечает сидящую прямо на земле девушку справа. Выходит, дотрагивается до ее плеча:

— Не плачьте, пойдемте, я вас отвезу домой.

Она лопочет что-то бессвязное, почти задыхается от рыданий, встает с трудом, как будто на спине у нее мешок со всеми теми звездами, которых сегодня ночью нет на небе. Браслет позвякивает разочарованно, а черная тень осыпается грязью на асфальт, и он покрывается едва заметными трещинами.

«Шестёрка» виляет по пустой дороге, проносится мимо островка примятой травы, на которой только что сидела Жертва. Вот-вот прокатится железный филиал Содома по трещинам от мертвого беса, и на всей скорости врежется в фонарный столб…

2

Она — артистка. Она — подмосквичка. Пьяница, раздолбайка и просто красавица. Именно такой я Ее получил после того, как брат передал Eе мне со словами:

— Я ужасно устал… Если тебе удастся Ее со-хранить, тебе дадут орден. А я устал.

И правда, мой характер подходил под Нее куда больше, чем спокойный и занудливый нрав этого седокрылого старца, убелённого небом. С веками облачность ложится на крылья, намекая, что пора на покой. А мои пока что полны солнечной желтизны. Кожа смазана весенним снегом, а в мои глаза иногда залетают птицы, поэтому я умею летать — взглядом. Я ангел, потому что я смотрю — как летающий. А летать на самом деле я не люблю — мне нравятся люди, которые учатся в институте Земли и неизвестно, получат ли райский диплом.

Я получил Ее вовремя. Многим у нас казалось, что старец не прав, а напротив, она досталась мне остепененная, замужняя, при постоянной работе. Что все страшные перипетии далеко позади. И мне остается только следить, чтобы она не замечталась и не выскочила на трассу перед несущимся мерсом. Но я посмотрел в ее душу, в ее холодильник и в ее электронную почту, и понял, что хехе, ребята, мы еще погуляем. Я обожаю сложности. В сущности, мы так с Ней похожи.

Но любовь у нее уже есть. Если бы Она знала это так же хорошо, как знаю я, то не оказалась бы в траве возле дороги.

* * *

Ангел-Хранитель, довольно с меня декабрей,

Хочется маек и кед, а не ёлочных бед и игрушек…

Ванда, вот Вы говорите, я стану еще холодней,

Что даже тысяча Герд мой дворец не разрушит…

—

[Любовная логика — делать удавку из радуги,

Женская лирика — плакать — была не была —

В кровати из-под любовника, в баночке из-под патоки,

На свадьбе, на лоджии, или как? — смеяться, взрослеть, бла-бла-бла?…]

—

Ангел-Хранитель, достаточно гроз и дождей —

Хочется тучи, как рёбра, пилить, оперировать солнце…

Ладно, святые, судите — не стала (не стала!) добрей,

Злой еще учит, где — добрый — учитель сдается…

* * *

Накануне Она поменяла постельное бельё, и поэтому на ярко-белой простыни еще чернее смотрятся и без того черные жуки — огромные, круглые, каждый величиной с апельсин. Они не ползают, просто сидят — практически неподвижно. Иногда из Ее браслета вываливается новый шарик, плюхается на ткань, растет до взрослого жука, и замирает, найдя себе свободное место. В деревянной иконе за стеклом серванта Пантелеймон размешивает что-то в своей коробочке, смотрит на меня с пониманием, периодически строго поглядывая на Нее, парализованную похмельем и невидимыми насекомыми. Они полусонные, лишь слабо шевелятся время от времени. Без Пантелеймона я бы не справился. («Жаль, Доктор, что они ничего не видят» …Он кивает отрицательно: «Это их счастье»…)

За стеной плачет Тася, Колин голос, успокаивающий ее, кажется надрывно родным. С бодуна Она любит любимых еще больше, чем обычно. Кадры вчерашнего вечера безжалостно сменяют друг друга в Ее сознании. А я кричу Ей в самое ухо: «Сними браслет! Сними браслет! Сними браслет!» Но она меня не слышит, то есть, скажем так, почти — не слышит. Вместо того, чтобы снять браслет, она разглядывает его беспрестанно и кутается всё глубже в одеяло своей тоски.

3

— Откуда? — Коля смотрит прямо на браслет, и тот накаляется от ненависти.

— Васильевна подарила.

— Она ж тебя терпеть не может.

— Ага, я и сама удивилась.

— Сколько ей стукнуло-то, приме вашей стареющей?

— Фиг ее знает, это страшная тайна. — Ее обветренный рот гнется в улыбку как палка, готовая сломаться от проявления радости, и спешит вернуться в расслабленно-печальное состояние. — Главреж предложил мне роль в следующем спектакле, главную, так Васильевна чуть не лопнула от злости.

— Так что кончай бухать, а то проворонишь свою роль. И чего тебя туда понесло? От лукавого все эти посиделки.

* * *

— А-тата-а-тата, мы везем с собой кота…

— Тятятя… — послушно отзывается Таська. Там, в соседней комнате, совсем другая жизнь, няня, ребенок, счастье. И никакого компьютера, похмелья, безысходности и браслета.

Ангел-Хранитель, когда наконец рассветёт:

В облаке — солнце, на облаке — Ланцелот,

Смотрю на него (да, съели!), смотрю из дверного рта,

Содрать бы туман мне с дОма — моя (да, моя!) фата…

Замуж за Ланцелота, счастье мое на кровИгрязИ

Ангел-Хранитель, что ты! Всё у меня на мази,

Буду беременной, толстой, соски, пелёнки, развод…

Всё потому что вряд ли когда-нибудь рассветёт.

Эсфирь, Фира живет в Израиле. Они познакомились на какой-то паутинке интернета, две увязшие на одном сайте мухи. Теперь, когда у Нее появился скайп, она видит Фирины коричневые глаза без ресниц — они бы только мешали сосредоточиться на спокойном познании, которым мерцает ее теплый взгляд. Но Она не смотрит на Фиру. Внизу, на второй картинке Она видит свое собственное изображение — говорящую, моргающую и грустную себя, и думает не без апатии: «Я от тебя устала…» — точно так же говорил о ней седокрылый старец, точно так же она сама думает о себе.

— Я статью нашла, про алкоголизм. Там сказано, что алкоголь не яд, а лекарство — для больной души. И нужно не лечить от тяги к спиртному, а устранять причину, по которой душа нуждается в наркотике. Тогда и необходимость в нем отпадет сама собой. И я подумала — моя проблема в том, что я не могу себя простить. Именно это я заливаю водкой.

— То самое? Не можешь простить? — спрашивает Фира.

— Да. И хуже всего то, что даже Бог не может простить меня — за меня. Он простил меня. А я себя — нет. Не знаю, почему.

— Главное, что ты это сформулировала. Теперь всё изменится. Бог не может помочь человеку тогда, когда человек не хочет, чтобы ему помогали. Если есть желание, то больше ничего и не требуется.

— Смотри.

Она поднимает руку так, чтобы на картинке появился браслет.

— Что это?

— Я Кольке сказала, что мне Васильевна подарила. В знак дружбы и симпатии. Смешно, да? А кстати, главреж звонил, спрашивал, как я добралась домой, всё ли со мной нормально. Говорит, что я как-то странно исчезла с банкета…

Она продолжает, а я уже не слушаю.

Еще как странно ты «исчезла с банкета». Если бы ты знала. Ты заснула за столом. Никто на тебя не смотрел. Одну секунду. Черная тень дотронулась до браслета, и твой стул мгновенно опустел. А ты очутилась на дороге, в нескольких километрах от ресторана. За одну секунду. Ты проснулась одна, на дороге, не помня, как туда попала. Ты села в новую майскую траву, обугленную ночным драконьим дыханием…

— Сними браслет и вынеси на балкон, — сказала Фира.

* * *

Я помню эту историю. Брат передал мне все бумаги по Ее делу, и я их внимательно изучил. Я помню пустую квартиру, помню надувной матрац, который выдыхался к концу дня, оставляя Ее на полу. С именем «Инга» она, простуженная, опустошала бутылки с холодным пивом, и дело закончилось тяжким бронхитом. Кашель сговорился с прошлым, и они вместе били ее и днем и ночью. Она бросила институт, работу и проживала свои последние рубли на круглосуточное горе. Пришлось вызвать врача. Пусть прошлое продолжает избиение, а к кашлю привыкнуть не получилось. Она вызвала скорую ближе к полуночи, когда начала харкать с кровью. Прозвенел звонок в дверь. А она уже минуты три подряд безучастно следила за тем, как трудолюбивый таракан, вроде Нее «до горя», бороздил просторы пододеяльника. Так же, как она недавно — просторы Москвы — в поисках денег, призвания, лучшей доли. «Я не буду прибивать его так, как меня прибило свернутой газеткой неожиданное Ничто, после чего пришлось отползать за плинтус, в щёлку своего поганого, тесного подмосковья».

«Ползи уже, так и быть, а я пойду открывать» — и утробно закашлялась.

Молодой человек в синей униформе деловито зашел в комнату, обозрел поросшие пыльным мхом полы, серые простыни, три початые бутылки из-под пива, даже таракана приметил — Она это видела. Вздохнул, достал стетоскоп, слушал Ее долго, на совесть. Приговаривал:

— Мда… Мда…

Сел на табуретку, предварительно пройдясь по ней рукой — грязная, да, Она и без него знает.

— Страшного ничего я не вижу, но бронхит хороший такой. Я запишу, какие лекарства… Принимайте их вместо пива.

В его улыбке Она, как ни искала, не нашла ни капельки, ни крошечки осуждения, и поэтому улыбнулась тоже. В первый раз за сколько времени? Не, не вспомнить. Спросила:

— Чаю хотите?

— Не откажусь…

Он отхлебывал чай с нескрываемым удовольствием. И у Нее складывалось впечатление, что кипяток из чашки вливается сразу в его глаза, в его взгляд, полный жизни, благополучия, стабильности.

— Как же, девушка, вы себя так запустили? — спросил он дружелюбно.

А у нее вдруг затряслись руки, задрожали губы и Она разрыдалась. Он молчал, а она рыдала. Он молчал, а она достала из ящика бумажный платок, высморкалась смачно, как дед за обедом. Он молчал, а она достала из холодильника бутылку водки, стакан, граненый, из каких пьют мужики, а не молоденькие вчерашние студентки, налила, выдула залпом. И наконец перестала плакать. Уставилась в окно:

— Простите.

Она молчала, а он достал сотовый телефон, позвонил кому-то и сказал в трубку:

— Сашка, езжай, моя смена всё равно закончилась. Я сам доберусь.

— Ну что, Валерия. Рассказывайте.

Он пододвинул к себе ее стакан. Налил себе водки, и тоже залпом хлоп, и глянул на нее ласково и выжидающе. Он молчал, а Она закашлялась. Он молчал, а Она достала свое Горе:

— У меня была подруга, Инга. Мы учились вместе и жили вместе — снимали на двоих комнату в Москве. Мы сблизились до того, что… Вы врач, я могу вам сказать…до того, что даже женские дела стали приходить у нас в один день… Она говорила то, что подумала я. А я говорила то, что подумала она. А потом у нас появился парень…

* * *

Ночные огни моргают, как бесята, в лобовом стекле, ждут, что будет дальше. Инга сидит на водительском месте. Бросает Ей Что-то на колени.

— Я сама сделала, возьми. Тебе. На удачу.

— Да пошла ты.

— Нет, бери. И Игорька бери. Подавись.

— Ну ладно! — и надевает. Она заходится пьяным смехом. — Слушай, сестричка, поехали, а, трогай!

— С ума сбрендила, сколько мы выжрали.

— Тем лучше. Давай в тот кювет, со всего размаха, кто выживет, тому Игорёк и достанется.

* * *

Брат рассказывал, как обхватил Ее всю, целиком, как прижал идиотку к груди, как поседели его крылья.

А Ингу никто не обхватил. От нее пахло колдовством, отвратительным для нас запахом, учуя который, мы сбегаем навсегда.

* * *

— Где мой браслет? Где мой браслет? — бредила Она в больнице.

А брат отшвырнул его подальше. Он снял его с нее и выбросил в чащу, когда они летели в яму. Всё-таки силен был старик. Не то, что я.

* * *

-- Это вам, Валерия, — сказал врач, вынимая из своей сумки какой-то деревянный прямоугольничек. — Это целитель Пантелеймон, все врачи ему молятся. Он вам поможет, поставьте рядом с кроватью.

— Спасибо. А как вас зовут-то?

— Коля…

4

Как многое хочет рассказать небо, но не находит слов. Напишет тучку, и сотрёт тут же, и опять только чистый лист бескрайней голубизны. Дороги более находчивы, буквы машин летят как из рога изобилия, складываются в слова, потом в предложения пробок. Город пишет прямо, стройно, используя разлинованные белилами асфальтовые тетрадки. Небо так не умеет.

На пёстрых развалах уйма всякой всячины, но это иллюзия. Товары повторяются через раз, везде одни и те же камушки, бусики, сарафаны, дешевая косметика вперемежку с блокнотами, карандашами и прищепками, цветы на заколках, цветы на платьях, цветы-кулоны и цветы-серёжки. Глядя на огромные лепестки на очередной юбке, Она вспоминает «ковровые дали» из детства, на бабушкином настенном полотнище. Девочке казалось, что Она отделяется от своего тела и заходит внутрь ковра, отодвигает «пластмассовые» завитушки, а замысловатые растения орнамента нависают над Ней полумистически. В любом волшебном мире ей зримо виделся густой, тяжелый ветер, медленно продвигающийся между предметами, и по такому ветру Она распознавала отсутствие реальности. И она садилась на одну из веток и думала, что здесь, в ковровых далях, Ее никто не найдет, никто не позовет в школу, обедать, спать…

Мысли Ее останавливаются, как фура перед ребенком. Она видит — Его.

Браслет, Ее Браслет, зазывно мерцает с прилавка. Она протягивает к Нему руку, и чувствует жар, исходящий от Него, и в то же время всё Ее тело охватывает озноб. Поднимает взгляд на продавщицу, и узнаёт Ингу. Нет, это не подарок для Васильевны. Это подарок — для меня — думает Она, и слышит свои мысли отстраненно. А Инга смотрит зло, Инга улыбается, Инга жива…

* * *

Ангел-Хранитель, сегодня у нас будут гости…

Ангел-Хранитель, цветы из-под кожи растут…

Их корни ломают мне кости, и рвут за сосудом сосуд.

Мой Повелитель, смотри, как потрескались раны…

Мой Повелитель, как жалостлив взгляд волевой…

Смотри — стал жучок — тараканом, и монстром цветок полевой.

Милый Целитель, не приходи (приходи!) к нам в гости…

Милый Целитель: цветы из-под кожи, сквозь гной…

Злой рок? Неизбежность? — Да брось ты! — они же посеяны — мной.

* * *

— Девушка, купите браслетик, — сюсюкает старческий надломленный голос, и Она видит перед собой пожилую продавщицу, в которую только что, на ее глазах, превратилась Инга.

— Ддда…да. И мне еще вон те бусы, бирюзовые.

Васильевне понравились бусы, а Ей не понравился праздничный вечер. Тосты звучали издалека, алкоголь представлялся бурой жижей, вливающейся прямо в сердце. И Она заснула за столом…

* * *

…Темная Тень стоит сзади, за Ее стулом, и ждет, когда Она опьянеет. Нетерпение в каждом жесте. Плечи дрожат, руки живут отдельной жизнью, поглаживают щеки, рисуют в воздухе. Вдруг Тень резко оборачивает перекошенное лицо ко мне, и спрашивает:

— Ты считаешь, это несправедливо?

— Я считаю, что ты умерла, Инга, — отвечаю я.

Она хохочет, дотрагивается до браслета, и стул, на котором сидела Лера, становится пустым.

5

— Бестолочь неповоротливая! Ты можешь понять, что сейчас ее триумф, момент счастья?! Что ты стоишь, аки сломанная кукла?! Институтов не кончали, да? Дипломов не получали?

Не получали, не получали. Главреж мужик добрый, правда-правда, и Ангел за ним ходит знатный — в роговых очках большого познания. А не досталось главрежу всемирной слАвы лишь потому, что он не умел подмазываться. Не умел договариваться, не умел идти на уступки. Да так и осел в провинциальном театришке. Теперь гнобит своим безвестным гением актёров-неудачников, вроде Нее.

Выйдя из роли, Она сразу же заметно ссутуливается, словно роль была каркасом для безвольной спины. Одна рука упирается в бок, вторая повисает безжизненно — поза критикуемого. Партнер смотрит на Нее с искренним сочувствием, а Васильевна — с неискренним. Это она должна была играть счастливую героиню.

— Соберись давай, недоучка лохматая, и покажи мне счастье. Ща. Стье. Понятно тебе? Поехали-поехали, сопли мне здесь не разводи.

* * *

— Деточка, не расстраивайся, — пищит Васильевна, намыливая дряблые, изведенные кремами, щеки, жидкими бордовыми румянами. Зеркала гримёрки отражают в молчаливых безднах всю правду облупленных стен, глянцевых репродукций и плакатов со всякими марлен дитрихами, которые и в страшном сне не представили бы себя висящими в такой каморке. — Ты была прелестна… Но Валентин Геннадьевич хочет искусства… — тут она манерно поднимает глаза к потрескавшемуся потолку, чтобы потом вновь вперить их в свое отражение. — А кстати, деточка, Лерочка, я же совсем забыла! — она отбрасывает румяна в сторону, и хватает лаковую сумку с массивной старомодной пряжкой. С тех пор, как она выучила современное слово «винтаж», для нее не существует устаревшего, и она смело дает вторую, третью и двадцатую жизнь всему своему залежавшемуся барахлу. Роется в сумке, вытаскивает из нее фантик:

— Странно, я не ем таких конфет, я же на диете…откуда бы…

Следом — сопливый бумажный носовой платок:

— И насморка у меня, тьфу-тьфу, давно не было… Чертовщина какая-то… А, извини, Лерочка, вот, нашла. — Достаёт то, что искала, протягивает Лере с восторгом.

— Ты потеряла! — сообщает радостно.

— Положите на стол.

— Да-да, прелестная штучка, я видела его на тебе в день моего рождения! Ты его в коридорчике обронила.

— Спасибо, Ирина Васильевна.

— Не за что, дорогая, всегда рада помочь!

Из старомодной сумки Васильевны вылетают шмели, растут, и заполняют своими метровыми тушами всю комнатушку. Я ищу где мне встать, и вспоминаю Доктора: «Хорошо, что они ничего не видят, Вы правы».

В гримёрку шумно вваливается главреж. Сначала появляется круглый живот, обтянутый розовой рубашкой, потом громко хлопает дверь, и Валентин Геннадьевич орёт энергично:

— Раскисла ты, старуха, совсем вся лужей растеклась по сцене! А что, Ирина Васильевна, поучим молодняк страсти подлинной?… — едкая улыбка вдруг бесследно покидает толстое лицо — А это что еще за дрянь такая? Твоё? Ну докатилась, мать. Выкинь! Выкинь немедленно, понятно тебе? Иш чо удумала… — Поднимает брезгливо, двумя пальцами. Он всегда так говорит «Понятно тебе?», и после этого обычно всем всё понятно. Везёт Брату. Научился говорить с подопечным. Нашептав главрежу что-то на ухо, гордый Ангел поправляет указательным пальцем очки на носу, и крякает победоносно, на меня глядит, улыбается. А что я сделаю. Тут ведь не только большое познание, тут еще и материал необходим соответствующий.

— Вкуса у тебя нет никакого, подруга моя Валерия… — кладёт в карман — Ладно, знаю я вас девок, сам выкину, чтобы ни себя, ни седины мои не позорила — Шмели опять уменьшаются и вслед за своим господином один за другим залетают в главрежский карман. Брат тоже запускает руку в этот карман, выковыривает ошмётки грязи, бросает на пол, морщится. Очки съезжают, он поправляет их опять и отряхивается скрупулезно, будто запачкал не только руки, но и всю одежду. Отшвыривает ошмётки ногой в угол, и те превращаются в мелких насекомых, отползают на потолок и исчезают.

Жаль, что на банкете они с главрежем так далеко друг от друга сидели. А впрочем, всё закономерно.

* * *

Ангел-Хранитель, грустные песни мы с Колей пели? —

Девочка наша обплакалась, оборвалась…

Тася, не надо, ведь чЕрти боятся твоей колыбели…

Ангел-Вершитель, отдай мне мой третий глаз,

Ангел-Хранитель, воткни мне его поглубже,

Девочка наша обветрилась, снег на губах…

Даже не верится мне — в этих майских лужах

Ангела перья, кровь солнца и утра прах…

* * *

— Сними браслет, и вынеси на балкон, — сказала Фира.

И тогда Она — поняла. Мозги у Нее правильные. Могут долго перебирать, как четки, возможные разгадки, но когда отыщут верную, сейчас же сигнализируют — оно! Она убила Ингу, а Инга убила Ее — в ответ. Вот почему Инга подарила Ей браслет — замышляла, уже тогда замышляла расправу. Так что, нет — Инга убила Ее, а Она убила ее — в ответ. Вот почему алкоголь представлялся бурой жижей, льющейся прямо в сердце, вот почему Она оказалась одна на траве, на пустой дороге… Браво, девочка, лучше поздно, чем никогда. Продавщица с Ингиным лицом, ночь, дышащая по-драконьи, два плюс два равняется браслет. У тебя был дурной парень, дурная подруга, дурная жизнь и совсем не было ребенка. Тебе дали нового, хорошего, парня, новую подругу, мудрую Эсфирь в скайпе, дали Тасю, работу и Валентина Геннадьевича. А ты всё равно купилабраслет. Почему? Этот вопрос я задавал больше себе, чем ей, больше Пантелеймону, чем себе, больше Богу, чем Пантелеймону. Я Ей не верю. Она поняла весь ужас произошедшего нетеперь, Она поняла его еще у того прилавка, но с мазохистким наслаждением затянула на руке петлю прошлого. Тебе скучно быть счастливой. Поэтому и роль тебе не удалась.

* * *

Она попрощалась с Фирой, попрощалась скомкано, оборвав разговор. Она натянула всё те же, снова выстиранные, но на этот раз не проглаженные джинсы, кеды, полинявшую майку и выбежала во двор. Посмотрела в рот первой попавшейся урне. Пустая, только один конфетный фантик да смятый бумажный носовой платок. Жри, чудовище. Смотри, не подавись. Бросила браслет, и не глядя побежала прочь. Остановилась. Что-то не так. Браслет стеклянный. Но он не звякнул о дно урны. Точно, не звякнул. Вернулась, закрыла глаза, открыла, глянула внутрь. Но уже и так знала, что увидит. Никакого браслета в помойке нету. Как и фантика. Как и смятого платка.

* * *

Васильевна бежит по коридорам театра так быстро, как только позволяют ее артритные ноги. Опаздывает на репетицию. Внезапно воздух густеет, кисельный ветер плывет, касаясь стен, голубоватый, как туман. Остановившись, Васильевна замечает под ногами чеширскую улыбку свернутого браслетика. «Леркин. Потеряла, дура бездарная. Ладно, верну». Кладет в сумку. И напрочь забывает про кисельный ветер. Про знак того, что ничего-то она не находила на полу в коридоре подмосковного театра. Браслет уже давно лежал в ее винтажной сумочке. Как и фантик. Как и смятый платок.

* * *

Медленно, с тяжестью в сердце, ковыляет Она обратно. Выбросила, называется, надо было в церковь отнести. Заходит в квартиру.

В прихожей ее поджидает взволнованная няня:

— У Тасеньки температура. Под сорок! Вся горит… Давайте скорее позвоним Николаю.

6

— Как ты вообще могла это сделать? Как?! Почему тебя нельзя оставить одну?.. Я что, должен везде вместе с тобой ходить?!…Увидела ты этот треклятый браслет, и что? Дальше что?.. Зачем?… Солнышко мое сладенькое, хорошая, нунуну… — последние слова Коли обращены не к Ней, а к Тасе, исходящей безутешным криком у него на руках. — Посмотри, чего ты добилась! Посмотри!

Она рыдает тоже. Но не громко, как Тася, а утробно, из глубины, и я вижу, что Ее душа внутри головы покрывается всё новыми фурункулами, гной стекает через горло в бронхи, и она кашляет.

Нет-нет, душа находится не в груди, не в сердце, а иначе как бы глаза стали ее зеркалами.

Подхожу к иконному Пантелеймону, и он протягивает мне навстречу свою коробочку. Я смачиваю приготовленную ватку в лекарстве, возвращаюсь к Ней, и смазываю Ее душу.

Полегчало — Горе выливается в слова, а слёз становится еще больше:

— Когда у меня появился ты, я подумала, что я могу начать сначала…что я могу вычеркнуть прошлое… что могу всё начать сначала…но оказывается, я не могу…

— Знаешь что, давно бы научилась с ним жить, если забыть не в состоянии. Ты можешь мне ответить, зачем ты купила браслет? Видимо, для того, чтобы вычеркнуть прошлое? Ага? Еще тогда, когда ты, бухая, при нашей первой встрече, рассказывала мне всю эту историю, я понял, ЧТО она тебе подарила, Инга твоя. Не зря мне не по себе стало, когда я увидел на тебе эту гадость утром, после банкета. Прямо как жопой чуял, что ты врешь. Стала бы эта старая мымра тебе что-то дарить, как же! Тасенька, кисюнечка, давай поспим, ч-ч-ч… Иди отсюда, дай ребенка уложу. Что теперь делать? Священника звать? Кого? Температура третий день не спадает.

— А когда твои врачи приедут?

— Через полчаса. Проваливай.

— Они ее в больницу увезут? Вещи собрать?

— Без тебя уже собрал. Пусть поспит пока… Ч-ч-ч, лапочка моя…

Я выхожу вслед за Ней в соседнюю комнату. И вижу, что у нас гости. Нас вообще сегодня здесь много. Фрагменты Темных Теней кусками колышутся под потолком, воняют адски. Седокрылый старец носится вокруг Николая, гладит Его, успокаивает. Да-с, не сиделось ему на Небе, привык уже дед к людскому обществу. Вернулся.

Но я ему Валерию не отдал, сросся я с Ней, хоть Она и бестолковая. Хоть и истеричка. Хоть и подмосквичка. Хоть и пьяница. Люблю я ее. Люблю и не отдам.

А тут как раз Колиного Ангела призвали на ответственное дело — праведника на служение подтолкнуть. Помощь нужна Хранителю, не справляется. Вопрос не шуточный — есть вероятность, что святой да к тому же, священник получится. Одновременно! И бесов, само собой, библейский легион — академика, атеиста, от христианства, крещения и семинарии отговаривает, и три ангела дай Бог справятся. Господь с ними. А у нас свои дела… Старец теперь рядом со своей прошлой Доченькой, возле ее мужа. Говорит, с ним гораздо проще договариваться и понимает он его лучше, чем понимал Мою. Естественно. Одного поля ягоды.

Грустно мне — так, как будто бы я — человек. Грустно видеть тех, которые ждут нас во второй комнате. Два кресла, и оба заняты. Лерочка, садись на диван. Послушалась, села. Валентин Геннадьевич нервничает, пытается встать, подойти, утешить, накричать на Нее, а Ангел в очках головой кивает: «Нельзя» и обратно главрежа сажает. Лера звонко всхлипывает. Ее мобильный поет Витасом, она отвечает, пытаясь успокоиться:

— Алё. Да. Что?! Нет… О, Боже…Ирина Васильевна, как?… Когда?…

— Что случилось? — спрашиваю я у Брата.

— Мы в коме. Завтра уходим.

— Браслет?

— Так было надо…

Лера дрожит. Открывает ноутбук…В тишине шелестят кнопки.

— Фирочка, миленькая, отзовись…

Со всей силы хлопает крышкой ноутбука, бросает компьютер на пол, забирается с ногами на диван. Ее новые слезы багровеют, потом чернеют. Всем известно, что кровь не красная, а черная, особенно при тяжелых ранах. А Ее душа сейчас такая, словно ее выбросили с двадцатого этажа на асфальт. Пойду схожу к Пантелеймону. За бинтами.

* * *

Кто хоть раз заглядывал в глаза Николаю Чудотворцу, в те, которые горят над бронзовым церковным подсвечником, утыканным тлеющими просьбами, — тот больше не сможет оставаться иноверцем. Санта-Клаус совершенно не похож на икону. Особенно если смотреть на него минут пять подряд и ни на что не отвлекаться. Валентин Геннадьевич давно открыл для себя эту истину, и поэтому пришел в храм и протянул браслет Николаю.

Уже потеряв сознание, главреж видел, как рука Николая показалась из иконы, и взяла украшение. Как браслет превратился в кого-то живого, и еще долго извивался, в глупой надежде на спасение. Как какая-то Темная Прозрачная Женщина подошла вплотную к Валентину Геннадьевичу, лежащему на полу, нагнулась над ним и сказала тихо, с хрипотцой, по-звериному:

— Сдохнешь. Понятно тебе?

Как Юноша в роговых очках подбежал, ударил ее по лицу, и она растаяла. Как Юноша помог ему встать, и как они стояли и слушали литургию. Как плакал на кресте Христос, грязный, с кровоподтёками повсюду. Как по стене над алтарем туда-сюда ходили нарисованные апостолы, и разговаривали между собой. Как маленькие крылатые дети, босоногие мальчишки, подбегали к кресту, собирали кровавые капельки с Иисуса в чайные чашки, а потом улетали в алтарь, и выливали кровь в причастную чашу… И кисельный ветер раздувал оранжевые свечки.

* * *

Ангел, ну ангел, мне хочется маленькой девочкой к Господу на руки —

Погладить по сношенной робе, подёргать за бороду…

Очень из тела мне хочется выбраться — хоть на денёк — из старого,

Или хотя бы — из города.

Ангел, ну ангел, мне хочется к Папе… Давай, что ли, съездим?

Не говори — электрички не возят до рая — из рая…

Хочется мухой слетать в паутину созвездий,

Или к подруге — в Израиль…

Ангел, ну ангел, а ходят у вас по Арбату с гитарами?

Как там Москва Поднебесная? В звездах рубиновых?

Как же мне хочется маленькой девочкой к Господу на руки,

Или хотя бы — к любимому.

* * *

— Инге нужна Таисия, — говорит Ангел Валентина, снова и снова поправляя очки на носу — читает свое Познание.

— Понимаю. Дверь еще открыта. И закрыть ее окончательно может только Она сама, — отвечаю я, и обнимаю Валерию.

7 (заключительное дуновение кисельного ветра)

Треплет ветер клён и нервы, мук весенних полный рот…

Все горят из сердца — в небо, я горю — наоборот.

Хоть в заборе света пряди — темень лезет в огород…

Пишут все сквозь буквы — в правду, я пишу — наоборот…

Здесь летают только люди, старый голубь двор метёт…

Не за боль, за крылья — любят, я люблю — наоборот.

Где познание — за тумбой? Под кроватью? — зло берёт —

Знают все: лети, не думай. Знаю я — наоборот.

Что, Хранитель, сохранишь же, у последних тех Ворот?…

Говоришь, бывает ниже? И страшней? — Наоборот…

Уходи эдемским садом, адом, морем, небом, вброд…

Кто со мной? Ты? Александр? Или те — наоборот?…

* * *

— Возьми на память, мне они больше не нужны, я и так всё вижу. А тебе пригодятся. И не только тебе, — с этими словами Ангел Валентина поворачивается к Лере, которая поднимает с пола ноутбук. А я надеваю роговые очки. Внутри меня вдруг принимаются шелестеть все листья мира, я чувствую сгустки ветра в животе, и космическую пропасть в сердце. Ах вот каково это — примерить очки познания.

В них действительность резко меняется. Мы находимся в горах, горы блестят металлическим сиянием, словно они из стали — и от этого жутко. Ужас жгучей вьюгой ходит по моим внутренностям, и они вроде как тоже порастают металлической коркой. Лера сидит, прислонившись к горе, а на коленях у нее раскрытая раковина, морская, невероятных размеров. А внутри не жемчуг, а клубок червей-переростков. Ее рука обильно кровоточит, и от Валерии вниз по скату тянется малиновый ручеёк. Солнце тут как будто электрическое, в тысячи, в миллионы ватт, горы не отбрасывают теней, и от злого преследующего света нигде не скрыться. Стаскиваю очки. Лера на диване с раскрытым ноутбуком:

— Фирочка, наконец-то! — восклицает Она, и разражается новым приступом рыдания.

— Что произошло, девочка моя? — взволнованно спрашивает компьютер Фириным голосом.

— Только что Коля Тасечку в больницу увёз. Температура под сорок держится третий день, ничем не сбивается. Ее там обследуют. Он ее к своим знакомым пристроил, и сам будет поблизости. Меня не пустил, говорит «с собой разберись сначала»…

— Ужас какой…Дорогая…

— И это еще не всё… Валентин Геннадьевич тоже в больнице. Неопознанная кома. Он забрал браслет, и я чувствую, считай меня сумасшедшей, что без него здесь не обошлось…

Фира громко вздыхает. Что тут скажешь:

— Не вини себя… Конечно, тебе не до чего, но…А я хотела обратиться к тебе с просьбой, но теперь думаю, что неуместно это…

— Да нет, Фир. Ты всегда мне помогаешь, поддерживаешь, я тоже хочу быть тебе полезной…Но чем?

— Я потому в сеть и не выходила, проблемы в семье…Аарон, мой брат, задумал стать выкрестом. Начитался чего-то там в интернете.

— Ты ж рассказывала, что он и иудеем был одно название, так, дань предкам. Нигилистом атеистическим его обзывала. Так странно…

— Странно не то слово…

Она сморкается, трет глаза, мне ее очень, очень жалко. Даже без очков.

— Хочет поехать в Россию, типа на родину, подумать о будущем. С работы ушел. Мы все на ушах. Отец с матерью на грани инфаркта.

— Представляю.

— Но если уж его не отговорить — упрямый как осёл — то, я подумала, хоть не один там будет? Мы же все российские квартиры давно продали… Страшно мне его в пустоту отпускать, у меня ближе Аарончика никого на всем белом свете нет, хоть он и оригинал конечно, и трудный ребенок по жизни… Неуправляемый с самого детства… Никогда не знаешь, чего в следующий раз учудит. Эх… Может, вы его примите у себя, а, Лер? Не знаю, кого еще попросить… Понимаю, что не вовремя. Но я просто не представляю, какие еще могут быть варианты…

Очки становятся горячими, намекают, что пора вернуть их на место.

Из клубка червей за прошедшее время успела вырасти белая хрупкая лилия, она танцует, щебечет лепестками невнятно, а Лера ей отвечает:

— Слушай, без вопросов. Пусть приезжает. Колька тебя обожает, ради тебя со всем чем угодно согласится. А присутствие его никому не помешает. У нас комната свободная с диваном. Не волнуйся, последим за твоим Аарончиком. Лишь бы Тася поправилась…Ни о чем больше думать не могу.

От разговора об Аароне в Лериной горе появляется дырка, вниз летят камни, и все как один падают на голову Валерии, и она трет затылок. А в дырке возникает диаметром с метр стеклянный глаз, и вертится до тех пор, пока не находит взглядом Ее. С меня хватит. Лера захлопывает ноутбук и встает с дивана.

* * *

Когда Николай Чудотворец ослабил действие браслета, Валерия оказалась под защитой, и Инга поняла — некрещенная Тася — ее последний шанс. После недели обследований, похорон главрежа, и приезда молодого академика Аарона, Тася опять была дома. Ничего кроме «режутся зубки» врачи придумать не смогли, потому что никаких болезней у девочки не обнаружилось. Однако температура тридцать девять и семь не сдавала своих позиций ни от каких лекарственных препаратов. Ребенок плакал. Ребенок умирал. Мы со старцем точно знали. Я иногда всё-таки надеваю очки.

Тася заснула, все пьют кофе на кухне. То есть кофе пьет лишь Аарон, Коля и Лера глотают мутную жижу из ореховой скорлупы, по-крайней мере, сквозь линзы оно именно так.

И здесь еще более тесно, чем раньше. Летучие мыши, маленькие и юркие, осаждают голову израильтянина, три ангела с уставшими лицами обороняются копьями, и пол усыпан мертвыми мышами. Бывший Колин Хранитель с нежностью смотрит на Николая, вспоминает былое. Рад, что снова свиделись.

— Валерия, вы меня простите…

— Аарончик, можно на ты. Фира столько о вас, о тебе рассказывала, что мне кажется, что ты и наш братик тоже.

Улыбка делает его лицо еще прекраснее, что нелегко себе представить. То, что сделало женщину-Эсфирь мужеподобной и неизящной, смотрится на Аароне редкой мужской красотой. Они похожи как близнецы. Те же чуть впалые щеки, крупный прямой нос, огромные блюдца глаз с редкими ресничками, высоченный чистый лоб. Ему пойдет бородка, думает Лера.

— Хорошо, Валерия, прости, но…

— Говори-говори, не стесняйся, что такое?

Он берет чашку бережно, словно она живая. Аарон всё делает именно с таким видом.

Отпивает, столь же нежно ставит чашку обратно на стол:

— Валерия, очень болит, да? Почему не обработаешь? Не наложишь повязку?

— Ты о чем?

— Как о чем. О твоей ужасной ране на руке. Похожа на след от браслета.

* * *

Полчища и полчища летучих мышей влетают в форточки, вылезают из-за плинтусов, из водопроводных кранов, из-под дверных щелей. Их конечной целью является голова Аарона, и они атакуют ее, орут в нее что-то, рычат на ангелов. Есть вероятность, что святой да к тому же, священник получится.

Аарон просит оставить его одного, чтобы подумать над Тасей и браслетом. («Если я вижу рану на твоей руке, то возможно, могу помочь. Но я еще только учусь молиться. Я попробую»). Бубнит себе под нос что-то, можно расслышать лишь иногда «Иисус» и «если Ты Бог».

В его голове разгорается слабый костёрчик, язычки пламени колышутся над субстанцией Души. Две мыши, коснувшись огня, падают замертво на ковер. Аарон начинает помогать своим ангелам. А мне в моих очках отчетливо видно, что может случиться и так, что впоследствии он станет намного, несоизмеримо сильнее всех ангелов-хранителей, вместе взятых.

На небольшом импровизированном иконостасе в углу комнаты, вспыхивает обжигающим глаза светом икона Христа Спасителя. Стаи мышей косяками, крича и ругаясь, вылетают в форточки, лезут за плинтуса, забираются в краны, расталкивая, распихивая друг друга, некоторые дохнут, не успев скрыться. И мы, ангелы, тоже выходим за дверь. Им предстоит долгий и очень серьезный разговор, который никого не касается.

Заходим к спящей Тасе. И мне в который раз хочется снять мои очки. Вместо комнаты необъятное осеннее поле с пожелтевшей травой, в фиолетовом небе никаких признаков светила. Откуда проистекает слабый сероватый свет, кутающий поле, мне не понятно. Тасиной кроватки больше нет, ребенок ворочается на голой мокрой земле, окруженный толстыми, острыми, ржавыми зубьями. Инга выглядит так, как в свою последнюю ночь — джинсовая юбка, полупрозрачные черные колготки со «стрелкой» на коленке, вспотевший топ, съезжающий с живота на грудь, обнажая пирсинг в пупке. Тушь размазана, образуя черные слезы. Инга со всей силы накалывает свою ладонь на кол, на один из тех, которые заменяют кроватку. Быстро выдергивает, и капает кровью Тасе на лицо. Девочка морщится, хнычет, прибегает Коля, нахлобучивает на дочку подобие одеялка, связанного из гниющей травы. А ему кажется, что он накрывает Тасю пледом. Инга нависает над ней, вытирает продырявленную, кровоточащую руку о детский лоб. И Тася кричит еще громче, еще надрывнее. Инга толкает Колю, я в ужасе сдираю с себя очки, и замечаю, что Николай споткнулся о стул, встал, потирает ногу. Больно… Всем больно. Надеваю очки вновь. Надо, раз дали. Сбоку вырастают маленькие ёлки, сосенки, между ними к нам бегут струйки желтого света, и слышится гулкий голос Аарона, заполняющий поле до отказа: «Иисус, спаси маленькую Таисию». Инга хватается за голову обеими руками, затыкает уши… Трава тает на земле островками, как обожженная кожа, вянут, клонятся как колосья, железные прутья. Пахнет гарью.

— Кто ставил варить яйца? — кричит Коля — Лера, ты? Они сгорели…

— Я не ставила! — поспевает Лера.

— А кто тогда? Аарон уж вряд ли…

— Я не знаю…

Снимаю очки. Квартира в дыму. Коля мечется по кухне, хватает прихватку, кастрюльку, включает воду. Лера открывает окно.

* * *

— Теперь я знаю, что Он существует. И Он говорит, что только ты одна можешь спасти Тасю…Мне очень жаль, Лера, правда… Но если ты этого не сделаешь, то Таисия умрет.

В его взгляде Она находит нечто странное, и оно не дает усомниться в сказанном. И почему-то ни разу не возникает вопроса, кто — Он.

— Я сделаю всё что угодно. Но я понятия не имею, что именно от меня требуется.

— Он говорит: «Ты должна хорошо сыграть роль», я не знаю какую, и что это означает. Но ты же артистка, подумай.

— Зато я знаю, что это значит. Я должна хорошо сыграть самое сложное, что только можно для меня придумать. Я всегда упивалась страданиями… Всё правильно, Аарончик. Премьера через два дня… Эсфирь… Спасибо ей. Она нас спасла, когда тебя к нам отправила.

— Я видел над Тасиной кроваткой чудесную икону. Не знаю, кто на ней. Но он помогает Тасе, я вижу. Поэтому время у тебя еще есть.

— Пантелеймон…

Она улыбается с горечью и с радостью одновременно, странное сочетание:

— Мне кажется, что ты не вернешься в Израиль.

— Да, сто процентов. Я решил, что подам документы в семинарию и крещусь Александром.

* * *

Она выходит на сцену, набирает полные легкие воздуха, и думает:

— Валентин Геннадьевич, честное слово, я покажу счастье.

Коля смотрит. Коля ждет. Ради него Она не имеет права. Тася не виновата.

Сбоку на сцене установлен портрет главрежа, обрамленный богатым венком. Взгляд черно-белого Валентина Геннадьевича обращен в сторону, но Валерия видит, как он поворачивается к ней.

Грохот на сцене — это рушатся горы…

Плохо, когда не ценят надежду в ларце Пандоры…

Жутко, когда на счастье дарят ножи и змей мне…

Шутка ли, Ангел, прощаться, я этого не умею…

Детка, не бойся, не важно, что правда нас учит бояться смерти

Будем мы после, как боги, — без ручки- и лучше! — ну как-нибудь- книги писать.

Бабушка-осень нам свяжет мохнатые тучки из райской шерсти,

Чтобы не мёрзли ноги у внучки, живущей на каменных небесах…

Гул на сцене — в поле гроза и вихри…

Всей моей лени со всеми страстями игры…

Всех моих дружб крушенье, любовей вялость…

Ангел, давай, разрушь, что во мне осталось…

Мама, не бойся, порой и напившись водой, я кажусь тебе пьяной —

Просто во взрослых дети сегодня воскресли под блеклой луной…

Дедушка-осень укроет нас с крышей своей бородой из пушистых туманов,

Чтобы мы не замёрзли на нашей кровати холодной, земной.

Коля в ее душе. Здоровая Тася. Эсфирь приехала к Ней. Валентин Геннадьевич жив, а Инга мертва. Исповедь у отца Александра. У каждого свое счастье. Но любое из них достойно таких же аплодисментов, которые слышала в тот день Лера.

(вместо эпилога)

На пёстрых развалах уйма всякой всячины, но это иллюзия. Товары повторяются через раз, везде одни и те же камушки, бусики, сарафаны, дешевая косметика вперемежку с блокнотами, карандашами и прищепками, цветы на заколках, цветы на платьях, цветы-кулоны и цветы-серёжки. Всё, что вы когда-то выбросили, продается здесь. Но ваш ангел-хранитель не советует Вам покупать это снова.

Инга раскладывает украшения, натирает их особым раствором, от которого они будут блестеть еще ярче и еще зазывнее:

— Девушка, купите браслетик.

Content

Саша Резина
Браслет

1

2

3

4

5

6

7 (заключительное дуновение кисельного ветра)

(вместо эпилога)