Руффо Титта

Парабола моей жизни

ТИТТА РУФФО И ЕГО ВОСПОМИНАНИЯ

Перевод с итальянского и вступительная статья А. БУШЕН

Книга воспоминаний Титта Руффо, названная им «Парабола моей жизни»,— правдивое описание нелегкого жизненного и творческого пути одного из величайших вокалистов-баритонов первой половины XX века. Мемуары эти, занимательные и поучительные, привлекательны своей искренностью, прямотой и бесхитростной откровенностью.

Жизнь знаменитого артиста с самого начала и до конца складывалась не гладко.. На его долю выпали жизненные и творческие конфликты, требовавшие от него активного участия и немедленного разрешения. Такой уж он был человек и такая была у него судьба.

У многих прославленных итальянских певцов и голос и актерские способности в какой-то степени «прорезывались» с детства. Будущие артисты мальчиками пели в церковных хорах, а иногда выступали и на сценах. Так или иначе приобщаясь к музыке, они в той или иной форме тренировали слух и память. Ничего подобного нет в детстве Титта Руффо. Суровым и безрадостным было его детство. Да и было ли оно у прославившегося на весь мир певца? С восьми лет малыш уже работал, раздувая мехи в кузнице, и начал он работать по собственной инициативе, из какого-то удивительного для ребенка горячего желания во что бы то ни стало помочь нуждавшейся семье. Вот уже с какого времени наметились отличительные черты характера этого незаурядного человека — неукротимая работоспособность, желание жить собственным тРУДОм.

На первый взгляд кажется, что ничто в ребенке не свидетельствовало о его творческих способностях. Но так кажется только на первый взгляд. Правда, никаких воспоминаний об изобретательных играх или хотя бы выдумках, живо отображающих детское мировосприятие, у него не сохранилось. На работе он, несомненно, уставал. Иначе и быть не могло. Во всяком случае даже в воскресный день ему не хочется побегать и порезвиться. Он предпочитает оставаться дома, сидеть с мамой у окна и подчас засыпать у нее на коленях. Но вот что характерно: хотя ему не рассказывают сказок, не читают интересных историй и даже грамоте его не учат, у этого ребенка какая-то необыкновенно повышенная душевная чувствительность, не по возрасту обостренная наблюдательность, особое, почти художественное восприятие внешнего облика людей, легко воспламеняющееся богатое воображение. И все эти особенности характера и душевной организации сыграют впоследствии свою роль в формировании выдающегося дарования певца-актера. Слуховые впечатления раннего детства Титта Руффо также не способствовали развитию у ребенка музыкальных навыков. Резкие звуки ударов молота по наковальне, лязг железа, разные звоны, шумы и стуки кузнечной мастерской — вот чем с самых первых дней жизни питается нежное детское ухо. О благозвучных музыкальных впечатлениях Титта Руффо не упоминает. Возможно, что их и не было. Он не знает даже, что у него отличный слух музыканта и безотказная память. Но когда при переезде в Рим он слышит песенку «О Кароли», которую напевает хозяин гостиницы, мелодия, как он сам пишет, входит в его сознание и он запоминает ее на всю жизнь.

Растет будущий певец в весьма неблагополучной семейной обстановке. Мало того, что семья живет чуть ли не впроголодь и между отцом и матерью нет доброго согласия, отец Руффо, человек мятежный, не лишенный таланта, но уязвленный в своих художественных стремлениях, озлобленный засасывающей нуждой, вложил все свои мечты и надежды в старшего сына, красивого белокурого Этторе. Мальчика и балуют, и учат, и стараются получше одеть. А от младшего, внешне ничем не примечательного Руффо, отец не ждет ничего хорошего. Он заставляет его почти бесплатно работать в своей мастерской, не учит ничему, кроме ремесла, жесток с ним, несправедливо придирчив и, наконец, повздорив с сыном, гонит тринадцатилетнего мальчугана вон из дома. И мальчик бесстрашно пускается в неизвестность, не имея в кармане ни одного сольдо, и начинает самостоятельную жизнь с того, что ночует в Альбано на кладбище, устроившись в заброшенной гробнице. Конечно же, маленькому путешественнику могло взгрустнуться, ему было и холодно и неуютно — все это естественно. Но достаточно слова прохожего, назвавшего конусообразный памятник могилой Горациев и Куриациев*, чтобы детская фантазия заработала вовсю. Будущий артист в сонном забытьи видит себя в некоем театральном аспекте, взрослым человеком в костюме римского воина с золотым шлемом на голове, в пурпурной мантии, с мечом в руке...

Сурова жизнь тринадцатилетнего человека, живущего самостоятельно, в полном одиночестве, в разлуке с семьей. Но и в этот период в нем теплится еще никем не осознанная, чисто инстинктивная тяга к искусству. Он не может удовлетвориться одной только грубой работой в кузнечной мастерской. Проявляя изобретательность и фантазию, он в свободное время выделывает из железа занятные вещицы: выковывает распустившуюся розу с бутоном и листьями, изящный рог изобилия. А когда он выучился читать и в руки ему попала растрепанная книжонка — «Граф Монте-Кристо» Дюма, он с особым, взволнованным любопытством вглядывается в картинки, на которых изображены действующие лица увлекательного романа.

* Мифические герои древнеримской легенды, жившие якобы в VII в.

Оживленные его пылкой фантазией, они в своих живописных, кажущихся театральными, костюмах точно сходят со страниц книги, и мальчик, с замиранием сердца переживая вместе с ними все перипетии их бурной жизни, по-актерски перевоплощается поочередно в каждого из них. Тут же в изгнании, вне дома и семьи, он приобретает непоколебимую трудовую дисциплину и самообладание, которым будет подчинена впоследствии вся его творческая деятельность.

Когда он, возвратившись домой, застает брата студентом двух учебных заведений — академии св. Луки и римской консерватории Санта Чечилия, Руффо, вынужденный снова стучать по железу в невыносимой для него обстановке отцовской мастерской, поначалу мало интересуется занятиями брата. Но однажды, когда Этторе тщательно выдувает на флейте мелодию из «Сельской чести» Масканьи, Руффо с волнением прислушивается к ней. Ему не приходит в голову подпевать, о нет. Он только слушает и с наслаждением читает текст либретто: «О Лола, ты как жизнь...»

Ему идет семнадцатый год, когда он в первый раз попадает в оперу. В первый раз слышит симфонический оркестр. В первый раз воспринимает голоса замечательных певцов. Брат пригласил его в театр Костанци. Идет «Сельская честь» с Бел-линчиони и Станьо в главных ролях. Нельзя без волнения читать, как он пишет об этом. Музыка обрушивается на него с силой катаклизма. Он потрясен до глубины души, сражен неслыханной им доселе красотой искусства. Он почти теряет сознание от восторга... Трудно понять это нам, людям, с детства привыкшим к музыке, несущейся из радиоточек, телевизоров, патефонов, радиол. Но для юноши с нетронутой, так сказать, целинной музыкальной организацией, а таким и был Титта Руффо,— открытие музыки в симфонической форме, да еще впервые на семнадцатом году жизни, было не только необыкновенно значительным, но и ошеломляющим событием. Он пережил почти экстатическую радость, захлебнулся ею, как мог бы захлебнуться красотой мира внезапно прозревший слепорожденный.

Кстати, надо сказать, что юноше повезло. Театр Костанци был тогда лучЪним театром в Риме, а «Сельская честь» Масканьи — оперой новой и по тем временам новаторской. Она впечатляла неожиданной жизненностью современного сюжета и особой эмоциональной горячностью музыкального языка. Что же касается Беллинчиони и Станьо, то они были лучшими исполнителями ролей Сантуццы и Туридду. Чем же отличались эти славные певцы, решающим образом воздействовавшие на горячее сердце и творческую душу юного Руффо?

Джемма Беллинчиони, темпераментная молодая артистка — певица с чистым серебристым голосом, исполнительница главных партий в операх «Линда», «Лючия», «Риголетто», «Динора», «Травиата» и во многих других, с первых шагов сценической жизни инстинктивно стремилась вырваться из общепринятых условных исполнительских схем и искала новых выразительных возможностей в трактовке вокального образа.

Её творческие поиски в создании образов в операх, много лет не сходивших с театральных сцен, не принесли ей того успеха, которого заслуживала обаятельная, умная певица. Беллинчиони считалась артисткой одаренной, обладавшей несомненной силой воздействия, но исполнение ее трактовалось подчас как надуманное и считалось спорным. Даже Бойто, либреттист вердиев-ского «Отелло», изысканный композитор и тонкий музыкант, которому Верди поручил найти певицу на роль Дездемоны, не видит в Беллинчиони ничего заслуживающего внимания. И даже больше: нашел ее неискренней, а исполнение — лишенным подлинного драматизма. И вдруг на премьере «Сельской чести» (17 мая 1890 г., за три года до того, как услышал оперу Титта Руффо) взволнованная римская публика увидела артистку-певицу, поразившую всех новизной, силой и правдивостью исполнения. Джемма Беллинчиони нашла себя. В современном, простом и вместе с тем театрально-эффектном сюжете, в трагическом любовном эпизоде из жизни сицилийской крестьянской девушки, в новом оперном стиле, с его подчеркнутой драматической экспрессией, с его чувствительной любовной лирикой, разливающейся в широко напевной мелодии, с его необыкновенно острыми вспышками страстной эмоции. Беллинчиони, артистка чутко воспринимавшая биение пульса современности, почувствовала себя в своей стихии. С этого вечера певица стала одной из ведущих артисток в рождавшемся новом репертуаре. Она создала галерею женских образов в операх Масканьи, Джордано, Пуччини и многих других. От нее пришел в восторг Массне, увидев ее в написанной им по роману Доде опере «Сафо». Ею восхищался Рихард Штраус, когда она исполняла роль Саломеи в одноименной музыкальной драме немецкого композитора. Но роль Сантуццы осталась как бы «коронной» ролью Беллинчиони и вошла в историю исполнительского искусства как новое достижение в области раскрытия музыкального образа. Роль Туридду в тот знаменательный для Титта Руффо вечер исполнял Роберто Станьо. Это был уже не молодой, но не растративший творческого пыла прославленный тенор, «сицилийский волшебник», как называли его поклонники. Певец отличался исполнительским обаянием, подкупающей экспрессией в подаче музыкальной фразы, был на редкость вдумчивым, тонким знатоком и мастером вокальной техники, что позволило ему великолепно усовершенствовать, свободно владеть и хорошо сохранить свой от природы далеко не совершенный голосовой аппарат.

Вот какими были выдающиеся артисты, которые впервые приобщили юного Титта Руффо к искусству. Не удивительно, что он был потрясен до глубины души, потрясен до слез и не мог отделить образов Сантуццы и Туридду от Беллинчиони и Станьо. Мало того, потрясение принесло плоды неожиданные и реальные: у Титта Руффо вдруг «открылся» голос. В каком-то немом экстазе юноша возвращается из театра домой и, несмотря на поздний час, заставляет брата повторить на флейте заворожившую его мелодию. Он не читает, как обычно, текста либретто, о нет! Он начинает петь. Поет все громче и уверенней, поет прекрасным, сильным чистым тенором. И вот, несмотря на то, что давно наступила ночь, в соседних домах открываются окна, люди встают с постелей, прислушиваются, аплодируют, Кто-то кричит «браво»... Это ведь Италия, и равнодушных к красивому сильному голосу нет. «Это был мой первый успех в качестве певца»,— вспоминает Титта Руффо. В общем это похоже на чудо. Но на самом деле чуда не было, а было лишь первое проявление той характерной для великого баритона гениальной вокальной интуиции, заставлявшей его мгновенно схватывать все особенности механизма подачи голоса, безошибочно ощущать законы дыхания, находить верное направление резонирующей звуковой струе. Можно даже сказать, что эта удивительная особенность в какой-то степени лежала в основе его выдающегося вокального мастерства. Известный русский писатель Александр Иванович Куприн встретился с Титта Руффо на итальянском курорте Сальсомаджоре за несколько лет до первой мировой войны. Певец уже тогда был знаменитым и успел побывать на гастролях в Петербурге и Москве. «Титта Руффо,— вспоминает Куприн,— изумительно имитировал пение Шаляпина, Тартакова и Леонида Яковлева: их тембры, их манеру давать голос, их своеобразные приемы. ..» Вряд ли можно расценивать удивившую Куприна особенность — поскольку речь идет о Титта Руффо — как некое звукоподражательное воспроизведение чисто внешних признаков, отличающих одного артиста от другого. Скорее всего это — проявление удивительной интуиции, позволявшей певцу мгновенно схватывать и применять все особенности чужого вокального механизма. И вот, в тот знаменательный вечер, когда юный Руффо, не помня себя от волнения, приобщился к искусству, он, по всей вероятности инстинктивно, но всем существом своим участвовал в переживаниях действующих лиц и незаметно для себя «внутренне» пел вместе с ними, то есть и правильно дышал и рационально производил все движения, связанные с процессом звукоизвлечения. Голос же у него, несомненно, уже был от природы поставлен так, что понадобился только толчок, только реальное восприятие вокального искусства выдающихся певцов, чтобы этот голос и у него зазвучал и понесся.

То же самое случилось с ним несколько позже, когда ему исполнилось восемнадцать и он уже успел потерять свой чудесный тенор, погибший в исключительно тяжелых условиях физического труда, которые так долго были уделом молодого Руффо. Отец с презрительным недоверием относившийся к любым художественным проявлениям младшего сына, пленился вдруг голосом случайно встреченного в кафе приехавшего из Пизы уличного певца, обладателя великолепнейшего баритона. Он предлагает этому певцу, Оресте Бенедетти, и кров и пищу У себя в доме, находит для него отличного учителя пения, заботится о нем, хлопочет об устройстве ему дебюта. Появление в семье молодого Бенедетти — важнейшее событие в жизни Руффо. Хотя голос он потерял и старается больше не думать о пении, но совершенно заворожен красотой могучего и сочного баритона, поселившегося в их квартире певца. Руффо бежит теперь со всех ног из мастерской домой, чтобы снова слушать этот «золотой» голос. Он не спускает глаз с поющего молодого человека, молча копирует его манеру подавать звук, движения мускулов лица, губ, даже его жесты. Вместе с ним он «в уме» разучивает оперные партии, и на работе в мастерской, привычно орудуя огнем и железом, «про себя» повторяет их.

И вот в один постине прекрасный день молодой Руффо, не перестающий восхищаться голосом Бенедетти, рассказывает о нем своему товарищу по мастерской, рабочему-кузнецу Пьетро. Желая дать понятие о том, как хорош Бенедетти, Руффо позой, жестами, манерой подавать голос, «паясничая», по собственным его словам, хочет изобразить молодого певца в партии доницеттиевского Велисария. И вдруг из груди его вырывается голос — баритон такой удивительной красоты и мощи, что им наполняется и звенит все помещение мастерской. Пьетро застывает ошеломленный, а Руффо продолжает петь радостно, свободно, раздувая звук до невероятной силы. Голос родился, он есть — это факт! И звучал он опять-таки в результате творческих наблюдений молодого Руффо, в результате той необыкновенной, чисто вокальной интуиции, позволившей ему осмысленно и плодотворно работать над собственным голосовым аппаратом, приглядываясь и прислушиваясь к Бенедетти.

С этого момента жизнь молодого рабочего посвящена одной цели: сделаться певцом. Он одержим стремлением учиться, развивать то, что так щедро отпущено ему природой, мечтает посвятить себя искусству. Мечтает и всячески старается превратить мечты в реальность. Однако в условиях тяжелого труда в мастерской это не так-то просто. Все же через год Руффо поступает в консерваторию Санта Чечилия. Казалось бы — радость? Увы, нет. Все получается довольно нескладно. Педагог-вокалист считает голос молодого рабочего каким-то неопределенным и намеревается сделать из него бас. Педагог-пианист попросту выставляет его из класса, придя в ужас от его жестких, невероятно огрубевших рабочих рук. И только преподавательница декламации, Вирджиния Марини, в прошлом известная артистка и мастер сценического искусства, находит у него выдающиеся актерские способности и подлинный артистический темперамент.

А в то же время отец Руффо, Оресте Титта, год тому назад приютивший у себя в доме Бенедетти и по-родственному заботившийся о нем, собственному сыну отказывает в праве на занятия пением. Поступление его в консерваторию он считает блажью, из мастерской его не отпускает и устраивает ему скандалы чуть ли не каждый раз, когда юноше надо отлучиться на занятия в Санта Чечилия. Долго выдерживать создавшееся положение невозможно. Развязка наступает через какие-нибудь полгода. Руффо навсегда расстается с консерваторией, не успев даже перейти на второй курс! Затем, поступив к частному преподавателю, он делает сразу огромные успехи. Но через два месяца уроки прекращаются: Руффо не смог заработать столько, сколько нужно было, чтобы рассчитаться с педагогом. Вот условия, в которых проходят годы учения одного из величайших вокалистов-актеров своего времени. Труден и безрадостен этот период ученичества. Скорее даже не ученичества, а напряженной борьбы за право считаться учеником. И юноша принимает отчаянное решение. Он уедет в Милан, чтобы там немного поучиться и... дебютировать на сцене.

В Милане — встреча с Лелио Казини, хорошим педагогом приятным человеком, и два-три месяца успешных занятий ним. Вот и все. Весь багаж приобретенных знаний, все артистическое вооружение, с которым двадцатилетний Руффо ступает на театральную сцену. С этого момента для него начинается новая жизнь. Жизнь, которую можно назвать романом о голосе, о том что этому голосу сопутствовало, о том, то происходило в связи с ним и вокруг него.

Первая сценическая площадка, на которую артистом выходит Титта Руффо — театр Костанци в Риме, тот самый театр Костанци, где он, шестнадцатилетний, четыре года назад был впервые потрясен музыкой. Несомненно, в факте этого выступления есть нечто героическое. Без общего образования, без каких бы то ни было сценических навыков, он выступает партии Герольда в «Лоэнгрине», — сложной вагнеровской опере, узыка которой непривычна для его неискушенного слуха, выступает первый раз с оркестром. Мало того, что он в первый раз на сценической площадке, он впервые поет загримированный, поет в театральном, обязывающем к особой пластике костюме. Между тем, рядом с ним нет тщательно подготовившего го учителя, нет друга-музыканта, нет человека, заботливо поверившего этот его грим и костюм, нет режиссера, который помог бы ему добрым советом. Ничего этого нет. Он, как неопытный пловец, упавший в бушующий океан, всецело предоставлен самому себе. Надеяться ему не на кого. Но он не теряет присутствия духа и внимательно проверяет свое состояние. Он чувствует, что его раздражает приклеенная борода, ему кажется, что она создает помеху для подачи голоса. И тогда он, прохаживаясь по сцене, умно и сосредоточенно, совсем как бывалый вокалист, производит ртом ряд движений, четко артикулируя слова. Ему уже исполнилось двадцать, но он очень худощав, выглядит совсем мальчишкой и как актер (в роли Герольда) не внушает большого доверия. К тому же говорит он в жизни негромко, каким-то высоким невзрослым голосом. Но когда он открывает рот на сцене — в зал несется голос в полном смысле слова феноменальный, несется лавина звука, несется баритон такой удивительной красоты и такой редкой мощи, что он способен заполнить собой любое самое большое театральное помещение. И на первом же спектакле публика, впервые услышав звучание этого голоса, приветствует его бурными аплодисментами. А когда через пять представлений в партии Тельрамунда появляется Оресте Бенедетти, он не может надивиться не только силе и великолепию голоса Руффо, но и тому, как смело и уверенно держится на сцене этот юноша, вчерашний рабочий кузнечной мастерской, два года назад не подозревавший о существовании своего голоса и молча не спускавший с поющего Бенедетти восторженно расширенных глаз.

Семнадцать раз подряд выступает Титта Руффо в партии Герольда в римском театре Костанци. (Кстати, в первый и поздний раз в партии, хотя и ответственной, но партии второго плана.) Теперь одно приглашение почти сразу следует за другим. Он поет то в одном городе, то в другом, то в больших театрах, то в маленьких. Выступления его, как это принято в отношении к начинающему певцу, оплачиваются ничтожными суммами, но приглашают его всегда на исполнение главных баритоновых партий. Маршруты его гастролей разнообразны. После Рима — Ливорно и Пиза, и большое турне по югу Италии — по Калабрии и Сицилии. Он поет в Катанцаро и Катании, в Ачиреале й Сиракузах и, наконец, в Салерно. Затем снова на севере: Парма, Болонья, Падуя, Феррара, Генуя. А там он уже переплывает океан и поет в Латинской Америке, в республике Чили, в городе Сант-Яго. Возвратившись на родину, он снова приглашен в театр родного города Пизы, а оттуда едет в Сиенну, Палермо, Венецию. Вот примерный перечень городов, которые объездил Титта Руффо в первые два года артистической деятельности. А вот и перечень опер, в которых он за это же время исполнил все ведущие баритоновые партии: «Лючия», «Трубадур», «Риголетто», «Сила судьбы», «Богема», «Бал-маскарад», «Рюи-Блаз», «Джоконда», Фауст», «Травиата», «Эрнани», «Африканка», «Отелло», «Тоска». Это кажется невероятным. Попутно он еще разучил и выступил в Катании в ответственнейшей партии Христа в оратории дона Лоренцо Перози «Воскрешение Лазаря» и в Венеции, по просьбе тамошнего композитора Гина, выучил и исполнил ведущую партию Люцифера в новой опере композитора-венецианца. В общем — калейдоскоп городов, ролей, новых лиц: артистов, музыкантов, деятелей искусства, театральных агентов и антрепренеров. Если принять во внимание, что все это пережито, разучено и исполнено в течение двух с половиной лет, с весны 1898 года по осень 1900,— то нетрудно представить себе, какой напряженной, насыщенной и нелегкой была жизнь молодого певца с самого первого дня его появления на сцене.

Да, он пользуется успехом повсюду, независимо от того, кто его партнеры. Даже в труппе, состоящей из превосходных вокалистов, голос этого дебютанта сразу же и на всех производит неотразимое впечатление. Очень уж захватывает его могучая звуковая волна, очень уж этот голос выразителен и бесподобен по тембру. Но от шумного успеха, восторженных аплодисментов, требовательных оваций не начинает — как это бывает в большинстве случаев — сладостно кружиться голова у молодого Руффо. О нет! С первых дней появления на сцене вся жизнь его подчинена строжайшей дисциплине. Во всех гастрольных поездках, в разных городах, где каждого с успехом выступающего на сцене молодого певца, да еще певца с таким удивительным голосом, ждет множество соблазнов, он ведет самый примерный, можно даже сказать, аскетический образ жизни. Он сам пишет, что жизнь его проходила между номером в гостинице и театральной уборной, между репетициями, занятиями и всяческими упражнениями. В виде отдыха от напряженного труда он позволял себе только выходить на прогулки, чтобы осмотреть окрестности, достопримечательности и памятники искусства тех городов, куда он попадал в своих артистических странствиях. Встречаясь с людьми, он сближался почти исключительно с теми, от общения с которыми мог расшириться его кругозор, с теми, с кем можно было вести интересные для него беседы об искусстве, с теми, наконец, от кого он мог чему-нибудь научиться или услышать дельный совет. И так будет всегда и повсюду. Особенно на первых порах его сценической жизни. Так проходят дни, месяцы, годы. Проходит и пора первой молодости. Проходит без веселой суеты, без мимолетных увлечений. Сурово, озабоченно, целеустремленно. И даже яркое и глубоко значительное событие в личной жизни не отвлекает его никуда в сторону от избранного пути, а как бы само вписывается в страницы жизни, посвященные исполнительскому подвигу. Чарующая женщина и артистка тончайшей культуры, выгравшая такую огромную роль в жизни молодого Руффо — сама превосходная певица и незаурядный человек, деятельно устремлена к духовному самоусовершенствованию и горит высокой любовью к искусству.

Идут дни, месяцы, годы. Мелькают новые города, новые страны, новые люди. Входят в репертуар новые роли, выковываются новые вокальные образы. Каждый раз решаются новые творческие задачи, и каждый год певец-актер выходит на незнакомые сценические площадки в разных театрах мира. Отовсюду он возвращается на родину с победой, но победа достается подчас дорогой ценой. Горит душа от нервного напряжения, затрачены тонны энергии и духовных сил. В 1902 году он в Каире и Буэнос-Айресе; в 1903 — в лондонском Ковент-Гардене и в Ла Скала в Милане; в 1904 — в Одессе и Петербурге; в 1907 — в лиссабонском С. Карлосе, в 1908 — в Мадриде и Монте-Карло. Поет он в Южной Америке и в Северной — в Чикаго, Нью-Йорке, Рио-де-Жанейро. Поет на знаменитых сценах театров Колон и Метрополитен. Одни вокальные образы сменяют другие: их все больше и больше. Среди них те, в которые он уже не раз перевоплощался, те, излюбленные, которые будут сопровождать его всю жизнь, и множество новых. И среди этих новых — образы героев, вошедших в золотой фонд оперной драматургии, и героев, лишь на мгновение появляющихся на театральных сценах и принимающих реальные формы только от соприкосновения с животворящим талантом того или иного исполнителя.

Приходит мировая слава, приходит богатство. Но Титта Руффо неутомимо работает, совершенствует свою, ставшую недосягаемой, вокальную виртуозность, расширяет и отшлифовывает глубоко впечатляющее мастерство актера. Пишет он о своей работе бесхитростно и свободно, то и дело вплетая в повествование о событиях сценической жизни и о взволнованных творческих переживаниях меткие наблюдения, остроумные замечания, сочные подробности театрального быта, разумные выводы, продиктованные жизненным опытом, талантливые характеристики деятелей искусств, певцов, дирижеров оркестра, мелких агентов, могущественных антрепренеров. Из этого несколько многоречивого неспешного повествования вырисовывается образ по-настоящему хорошего и незаурядного человека: он справедлив и честен, с сильно развитым чувством товарищества и солидарности; у него горячее сердце и отзывчивая душа; он верен в дружбе и памятливо признателен за поддержку и внимание. Кроме того, он человек мужественный и смелый, никак не расположенный уступать насилию. Но прежде всего он — убежденный патриот, кровно заинтересованный в судьбах своей родины и всем сердцем болеющий за родной народ. Вот этот пламенный патриотизм и его деятельная любовь к родине, лежащие в основе его человеческой личности, и обусловили генеральную линию его поведения артиста-гражданина.

Книга воспоминаний Титта Руффо вышла в Италии в 1937 году, в пору разгула фашистской реакции. Этим и можно объяснить некоторые недомолвки и сознательное умалчивание событий, мимо которых он не мог пройти бесстрастным наблюдателем. Но если в книге не содержится прямых высказываний Титта Руффо о том, что происходит в его родной стране, то по его отношению к тем или иным эпизодам из его жизни артиста, а также по его отношению к тем или иным людям можно очень ясно представить себе, в каком лагере находился этот человек искусства...

Повествование в книге «Парабола моей жизни» обрывается на июне 1924 года на трагическом событии, которое в силу создавшейся политической ситуации не могло быть расшифровано на страницах мемуаров. Но если Титта Руффо не называет вещи своими именами, если он очень глухо, как бы «засекреченно» сообщает, что в Риме (где находилась его семья) произошло нечто ужасное, то отношения своего к происшедшему он не скрывает. Он так глубоко потрясен, так тяжко скорбит, что не в силах выступить вечером в роли Риголетто.

В Риме совершилось непоправимое. Погиб зять Титта Руффо, Джакомо Маттеотти, секретарь социалистической партии и депутат парламента, человек высокого интеллекта и героического сердца, талантливый адвокат, бесстрашно обличавший в парламентских речах преступления фашистского режима. По приказу Муссолини он был схвачен бандитами, отвезен в глухой лес в окрестностях Рима и, замученный там, изрезан на куски и оставлен непогребенным. Вся Италия содрогнулась от этого злодеяния, и по всей стране поднялась и прокатилась такая волна возмущения, что на мгновение показалось, будто дни фашизма сочтены...

Вот что произошло в Италии. А за океаном, в Латинской Америке, в столице Колумбии Боготе Титта Руффо, узнав об этом преступлении фашистов отказался выступить в опере «Риголетто». Это было для него немыслимо. Немыслимо для человека, потрясенного страшной гибелью друга и родственника, немыслимо для артиста, которому предстояло перевоплотиться в одну из наиболее трагических ролей своего репертуара. Но отказ этот чуть не стал роковым для великого певца. Широкая публика в Боготе, экспансивная и необузданная как в проявлениях любви, так и ненависти, мгновенно поддалась провокации со стороны темных элементов, злонамеренных организаторов скандалов. Страстно жаждавшая услышать знаменитого артиста в роли Риголетто, к тому же уплатившая огромные деньги за билеты, толпа, узнав об отмене спектакля, вооружилась камнями и палками и хлынула к гостинице, где остановился Титта Руффо, чтобы по-своему расправиться с обманувшим ее ожидания певцом. Понадобилось вмешательство отрядов конной полиции, чтобы спасти жизнь прославленного артиста и водворить в городе порядок. Обещанный публике спектакль все же состоялся, но только через два дня и явился для Титта Руффо грандиозным триумфом. Но с того вечера выдающийся исполнитель роли Риголетто больше не выступал в образе трагического шута и навсегда снял эту роль со своего репертуара.

Если, как уже было сказано, книга Титта Руффо «Парабола моей жизни» заканчивается взволнованным воспоминанием о последнем спектакле в Боготе, то дальнейшая творческая и человеческая судьба великого певца настолько значительна и необычна, что советскому читателю безусловно интересно с ней познакомиться. После выступлений в Боготе он возвращается в Италию. Если он и раньше был убежденным противником фашизма, то сейчас он меньше, чем когда бы то ни было, скрывает свою ненависть и отвращение к фашистскому режиму. Знаменитый певец содрогается перед будущим своей родины, где бандиты захватили власть и пользуются ею, чтобы разлагать умы, извращать присущие человечеству моральные понятия и отравлять сознание масс искаженным представлением об искусстве и культуре. Но, хотя окружающее неслыханно отвратительно, артист все же твердо верит в здоровое начало, таящееся глубоко в недрах народа и по-прежнему самоотверженно и неустрашимо служит этому народу своим высоким исполнительским искусством. И народ, публика его родной страны платит ему искренней любовью. Им гордятся и принимают его горячо и восторженно. Он выступает повсюду с огромным успехом. В 1925 году благодарная общественность открывает на стене театра его родного города Пизы мраморную мемориальную доску в память незабываемого выступления великого певца на сцене этого театра в его любимой роли Гамлета в опере Тома. Но фашистское правительство не спускает глаз с непокорного артиста, обожаемого публикой и открыто именующего себя социалистом. Он должен быть наказан. И фашистские власти объявляют его художественные успехи «антинациональными». А банда чернорубашечников ударами молотков расколачивает на мельчайшие куски мемориальную доску на стене театра в Пизе.*

Все. Титта Руффо больше не может выступать в Италии. Его чудесный «золотой» голос больше не будет радостно наполнять своим изумительным звучанием итальянские зрительные залы. Деятельность артиста с мировым именем целиком переносится на чужбину. Он вынужден покинуть родину подобно тому, как покинула ее после захвата власти фашистами выдающаяся драматическая актриса Элеонора Дузе, как в 1928 году покидает ее великий Тосканини. Хотя Титта Руффо теперь фактически изгнан с родных сцен, злоба бесчинствующей фашистской клики сопровождает его и за пределами родины. Ему не прощают его триумфов, не прощают оваций, которыми сопровождаются его выступления.

* В 1945 г. мемориальная доска была восстановлена с новой, более подробной надписью.

В 1929 году он — в Ницце, и там, в городе, где во время войны знаменитый певец так много выступал в госпиталях, чудесным искусством облегчая страдания раненых воинов и неся им отраду, чернорубашечники, организуют на него грубое нападение. Ему едва удается спастись. Но деятельность его продолжается — неутомимая и триумфальная — в ряде стран и городов до того дня, когда летом 1931 года на сцене театра Колон в Буэнос-Айресе он прощается с публикой, выступив в последний раз в особенно близкой его сердцу роли Гамлета. Итальянский журналист Рубенс Тедески, которому довелось ознакомиться с какой-то частью архива знаменитого певца, свидетельствует на страницах газеты «Унита» (7 июля 1955 г.), что Титта Руффо продолжал писать, а затем диктовать свои воспоминания секретарю-стенографистке и после 1924 года. Вторая книга мемуаров, по утверждению Тедески, доведенная до освобождения Италии от гитлеровских захватчиков, не опубликована. Она хранится в семье покойного певца, и мы не имеем возможности подробно изучить ее. Но даже те немногие черновые отрывки, которые в своей статье приводит журналист, очень колоритно и ярко рисуют картину того, что пришлось пережить Титта Руффо, когда он, расставшись со сценой, возвратился на родину.

В 1937 году ему исполняется 60 лет и, естественно, хочется провести этот день на родине, у себя дома, в кругу родных и близких, в обществе друзей-соотечественников. Он приезжает в Рим, где у него дом и семья. Но репрессии не заставляют себя ждать. У него сразу же отбирают паспорт, а 16 октября он арестован. Его обвиняют в том, что он плохо отзывался о существующем режиме, и препровождают в печальной славы тюрьму Реджина Чели. Процедура, предшествующая водворению в камеру, проводится по ритуалу, принятому в фашистской практике. С певцом, блестяще пронесшим искусство своей родины по всем странам мира, обращаются, как с первым попавшимся негодяем. У него берут отпечатки пальцев, чтобы внести снимки в тюремный архив уголовных преступников; забирают деньги и ценные личные вещи, заодно прихватив и дорогие запонки. Затем отбирают подтяжки, подвязки и даже шнурки от башмаков. «Я очутился в растерзанном виде,— говорит Титта Руффо,— одной рукой я придерживал спадавшие брюки, а воротничок не держался на шее из-за отсутствия запонок». Мало того: ему приказывают снять с себя всю одежду и подвергают самому унизительному осмотру. На его возмущенный протест ему отвечают, что и другим, «почище него» — министрам и депутатам — также пришлось подчиниться приказу. Трудно сказать, чем могло окончиться для Титта Руффо тюремное заключение. Если, с одной стороны, принять во внимание его строптивый характер и всегдашний, почти инстинктивный протест против насилия, а с другой — тот факт, что фашистское правительство давно затаило против него злобу, вполне допустимо, что дело его могло кончиться катастрофой — гибелью певца под ударами дубинок чернорубашечников. Но недаром Титта Руффо любил повторять, что судьба была всегда к нему милостива. Иностранные журналисты, аккредитованные в Риме, узнав об аресте и заключении в тюрьму Титта Руффо, известили об этом все культурные центры Европы и Америки. Сообщение это произвело сенсацию и вызвало всеобщее негодование. Это возымело свое действие. Фашистское правительство еще считалось с общественным мнением Европы и Америки и находило подчас необходимым с фиглярской ловкостью становиться перед этим общественным мнением в «красивые» позы. Титта Руффо продержали в тюрьме недолго, а затем решили применить к нему иные методы воздействия. Певцу (он переехал к тому времени к себе на виллу во Флоренцию) были обещаны сказочные условия в случае, если он согласится признать существующий режим и выступить в кинофильме, посвященном событиям 28 октября 1922 года (так называемому «походу на Рим», захвату власти Муссолини и провозглашению фашистской диктатуры). Сценарий фильма принадлежал Джоваккино Форцано, самому популярному в то время драматургу Италии, либреттисту, оперному и кинорежиссеру, редактору газеты «Национе», сотруднику «Джорнале д'Италия», автору и организатору массовых зрелищ и драматических представлений, прославляющих фашистский режим. Но Титта Руффо был непоколебим и категорически отказывался от какой бы то ни было формы сотрудничества с фашистами. Им так и не удалось добиться, чтобы голос знаменитого певца хотя бы один раз зазвучал по их просьбе в фашистской Италии. Зато 26 июля 1943 года, когда по стране разнеслась весть об аресте Муссолини и взволнованные жители Флоренции толпами высыпали на улицы, Титта Руффо вышел на балкон своей виллы и во весь голос запел ставший международным гимн освобождения, запел «Марсельезу», тотчас подхваченную сотнями голосов.

Но недолго радовался итальянский народ улыбнувшейся ему свободе. 8 сентября войска гитлеровской Германии вторглись в Италию; 10-го был занят Рим, и в несколько дней оказалась захваченной вся территория страны от Альп до Неаполя. Для Титта Руффо наступили черные дни. На прославленного певца опять начинается наступление. Немецко-фашистские власти решили добиться от него согласия выступить по радио. Одно предложение следует за другим с немецкой методичностью и в самой лестной форме до тех пор, пока выведенный из терпения певец со свойственной ему прямотой, резко, громогласно и публично не заявляет о своем отказе. Это происходит в зале ресторана Сабатини во Флоренции в присутствии многих посетителей, и простить Титта Руффо этого заявления фашисты не могут. Теперь жизнь его в опасности. Ему советуют скрываться. Он ночует то в одном месте, то в другом, и даже проводит некоторое время в клинике профессора Пьераччини, который с радостью принимает его и держит у себя в клинике как тяжелобольного, со дня на день ожидающего операции.

Приказ немецкого командования немедленно освободить все дома по набережной реки Арно лишает Титта Руффо последнего жилища. Он спешно складывает в чемоданчик кое-какие драгоценности и выходит на улицу. Куда деваться? К счастью навстречу ему попадается знакомый ювелир, также вынужденный покинуть свой дом. Тот уходит, погрузив кое-что из своего добра на ручную тележку. Титта Руффо присоединяется к нему и вдруг вспоминает, что отдал на хранение профессору Ваннони на улице деи Барди свой большой, написанный маслом портрет в роли Гамлета, вещь, по его словам, «самую для него дорогую». Он спешит туда, вынимает портрет из драгоценной рамы и, взвалив холст на плечо, чуть не бегом возвращается на площадь дель Пеше, где ждет его ювелир. Они вместе отправляются в путь, по очереди толкая перед собой тележку, причем знаменитый певец всячески старается довезти в сохранности свой портрет, а это оказывается не так-то просто. Холст, натянутый на подрамник, то и дело норовит соскользнуть на землю, так как в спешке не удалось как следует привязать его. Через час изгнанники, наконец, добираются до далекой окраины Флоренции, до последнего дома вблизи так называемого Марсова Поля (Кампо ди Марте). Титта Руффо находит приют у доброго друга, каких у него везде множество. Всемирно прославленному певцу — шестьдесят шесть лет. Нелегко в эти годы лишиться крыши над головой. Но и в доме преданного ему Маццоли он не может считать себя в безопасности. Жители города и партизаны то и дело бесшумно «снимают» фашистских часовых, по одному уничтожая врагов, нагло топчущих их родную землю. И фашисты мстят. Темнота грохочет взрывами. Ночи раскалываются огненными вспышками. Гармоничные архитектурные сооружения, изящные постройки превращаются в груды обломков. В огне и под камнями гибнут люди.

Наконец, в июле 1944 года Флоренция и вся Тоскана избавлены от кровавого фашистского режима. Титта Руффо возвращается на набережную Арно. От его дома остались одни развалины. Безжалостно обошлись немецкие фашисты с городом цветка* — красавицей Флоренцией. Нет итальянского сердца, которое не содрогнулось бы при виде тяжких ран, нанесенных любимому городу. Содрогается и Титта Руффо. Но главное все же в том, что страна свободна от захватчиков. И теперь Титта Руффо отдает все свои силы борьбе за Республику, за демократию, за мир. Среди бумаг, сохранившихся у последнего его секретаря, несколько весьма интересных документов: протокол об избрании Титта Руффо кандидатом Народного фронта, текст речи, произнесенной им по радио, в которой он выступает против монархии, за установление Республики, и наконец членский билет делегата на Первый конгресс сторонников мира. Тут же и полный текст речи, произнесенной им на конгрессе. Речь эта от начала до конца написана от руки самим Руффо, и вот какими словами он ее заканчивает: «Для достижения идеала мира необходимо прежде всего, чтобы реакционные силы были лишены возможности одержать верх в своих империалистических планах подстрекателей войны между народами. С этой целью мы и собрались здесь на этот Первый великий всемирный конгресс сторонников мира, как

* В гербе города Флоренции — красная лилия (прим. пер.).

представители миллионов и миллионов людей, которые ждут от нас слова ободрения, способного вернуть покой в жилища, веру в жизнь и надежду на будущее, где восторжествуют мир, свобода, справедливость и полная независимость для всех народов.

Эти надежды смогут перейти в уверенность, если все мы возьмем на себя обязательство способствовать единению всех народов мира. Эти надежды превратятся в действительность, если люди, которые подготовляют атомную гибель, узнают, что все народы, вне зависимости от расы, политических убеждений и религий, объединились с целью любыми средствами воспрепятствовать силам зла совершить это новое преступление против человечества. Да здравствует единение всех народов! Да здравствует всеобщее братство! Да здравствует мир!».

Вряд ли стоит прибавить что-либо к словам, столь ярко характеризующим морально-этический облик артиста — общественного деятеля, артиста-гражданина, борца за мир!

Горячее сердце великого певца и много выстрадавшего человека перестало биться внезапно. Титта Руффо умер скоропостижно, сраженный острым приступом грудной жабы 6 июля 1953 года.

Шаляпин, Карузо и Титта Руффо по праву считаются самыми сильными и ярко выраженными представителями вокально-драматического исполнительского искусства первой половины XX века. У всех троих были неповторимо прекрасные голоса, все трое были выдающимися актерами музыкального театра, все трое вышли из глубоких недр народа и воплотили в своем искусстве лучшие его черты. Три бесподобных голоса, три выдающиеся актерские личности, три человеческие судьбы. .. О каждом из них написано немало; от каждого остались застывшие изображения, и голос каждого увековечен на пластинках. И все же — и написанное, и изображенное, и озвученное — лишь бледное напоминание, лишь слабое воспроизведение того, что еще недавно было живой действительностью, прекрасным искусством. И даже больше: механическое воспроизведение исполнительского искусства прошлого порождает подчас досадно несовершенное представление об этом искусстве и его представителях — незаурядных личностях, выдающихся актерах, неповторимых певцах.

Неповторимый певец... Говорить словами о голосе певца, о самом волнующем и выразительном из музыкальных инструментов — задача трудная и неблагодарная. Даже наиболее совершенные записи на пластинках не всегда воспроизводят всю прелесть того или иного человеческого голоса. Как же охарактеризовать и определить словами особенности столь живого и трепетного музыкального организма? Что сказать о голосе Титта Руффо? Известно, что голос его был лавиной, могучим потоком звука, драгоценнейшим сплавом, в котором «звон металла переходил в мягкость бархата» (так говорили о нем современники). Диапазон голоса был огромным. Так глубоко и насыщенно звучали у него ноты нижнего регистра, что они, по всей вероятности, и ввели в заблуждение опытного педагога Персикини, считавшего, что Руффо — бас. Средний регистр певца отличался необыкновенной компактностью и мощью, а верхи лились легко, свободно, прозрачно, по-теноровому звонко. В любом ансамбле, в любом вокальном аккорде нота Титта Руффо всегда была слышна, волнуя слушателей красотой тембра. Что касается физиологических особенностей певческой организации знаменитого баритона, то он отличался особым строением носовой полости с сильно расширенными, ведущими в носоглотку каналами, по которым он направлял звук, используя эти каналы* как дополнительные к лобным пазухам резонаторы. Таким способом он достигал превышающей всякое воображение силы звука, достигал 1 невероятной мощи звучания и вырабатывал совершенно особый, необыкновенно впечатляющий тембр для передачи различных душевных состояний и характеристики образов. Хочется сказать, что к своему чудесно звучавшему голосу Титта Руффо относился как к некоему драгоценному, почти волшебному дару природы и - был трогательно признателен за этот дар. Иногда даже кажется, что, слушая свой голос как бы со стороны, он сам ему удивлялся, безгранично наслаждаясь его роскошным звучанием. Говорит же он о нем всегда горячо и влюбленно, как это характерно для итальянцев, восхищающихся голосом певца не только как совершенным инструментом, а скорей, пожалуй, как живым организмом. Однако, надо сразу же оговориться.

Титта Руффо меньше всего принадлежит к типу артистов, самодовлеюще культивировавших вокал и с упоением распевавших прекрасными, великолепно натренированными голосами эффектные оперные арии. Отнюдь нет. Конечно, непосредственное обаяние голоса, ярко выраженная голосовая индивидуальность, природные качества голосового аппарата, к тому же помноженные на всю проделанную над ним работу, всегда вызывают у публики бурный восторг. Это ни для кого не секрет. Не секрет и для Титта Руффо. Но не это стояло для него во главе угла. Он своей творческой натурой безошибочно ощущал то новое, ту жизненную правду, что входила в оперную драматургию, и стремился к целям иным, чем цели его знаменитых предшественников. Голос для него — прежде всего та сила, та действенная воля, тот послушный инструмент, которым артист выражает самые волнующие человеческие чувства и создает самые впечатляющие, глубоко человечные образы. Это, собственно, и есть его кредо, основа его исполнительского искусства.

Огромное актерское дарование Титта Руффо обнаружилось сразу — стихийно и безоговорочно. Лучше всего пишет он об этом сам. (Ему едва исполнилось девятнадцать, и он, не помня себя от страха, идет на экзамен в консерваторию.) «Очутившись перед комиссией профессоров, я почувствовал, что совсем ослабел и ничего не спою. Но едва только пианист сел за рояль и дал мне первый аккорд, как я мгновенно, точно по мановению волшебного жезла, избавился от собственной личности и, перевоплотившись в другую, стал петь с величайшей уверенностью». Избавился от собственной личности и перевоплотился в другую... Вот так с первого же публичного выступления обнаружилась могучая хватка Титта Руффо, обнаружилась данная ему от природы способность творчески перевоплощаться в вокально-драматический образ.

После появления в «Лоэнгрине» (Герольд) его пригласили на роль Аштона в «Лючии». И тут заговорили не только о его голосе, заговорили и о его трактовке образа. А через три месяца в Ливорно он выступает в" сложнейшей роли Риголетто и имеет успех не только как певец, но и как актер. Это очень значительно. Если при богатейшем вокале можно «самодеятельно» исполнить роль Аштона, то выступить без всякой профессиональной подготовки в возрасте двадцати одного года в роли Риголетто — дело рискованное. Особенно в Италии, где опера ставилась повсюду, и в роли шута выступали самые выдающиеся баритоны. Но поверить тому, что неопытный юноша талантливо и волнующе сыграл главную роль в знаменитой вердиевской опере, безусловно можно. У него был огромный талант, в основе которого лежали качества, присущие певцу с детства: необыкновенная чуткость души, неограниченная интуиция, предельно обостренная наблюдательность. Мало того: в его талант — компонентом уже неотделимым — вошли и тяжелые впечатления и печали, которые с ранней молодости выпали ему на долю. Поначалу он поет, не задумываясь, «всецело доверяясь одной интуиции», и бесхитростно перевоплощается в разные роли. Но очень скоро он начинает понимать, что для достижения высоких творческих целей мало одного голоса, пусть даже феноменального. Он понимает, что без углубленной работы в области общей культуры для него останется недоступным широкий охват драматических конфликтов, и он не сможет создать человечески правдивые и философски обобщенные трагедийные образы. И он всем существом своим стремится к приобретению знаний, к овладению всеми возможностями и вершинами любимого искусства. В это он вкладывает все силы своей души, весь жар своего пламенного артистического темперамента.

Ему двадцать три, когда его приглашают выступить в роли Яго в вердиевском «Отелло». Перед ним задача сложная, может быть даже неразрешимая. Как можно в двадцать три года спеть и сыграть Яго, спеть и сыграть такой интонационно сложный и глубокий образ с таким ошеломляющим психологизмом, задуманный и воплощенный в музыке Верди? Но молодой Руффо уже сознает всю серьезность предстоящего ему испытания. Он целый месяц проводит в уединении и не занимается ничем, кроме «Отелло». Достает знаменитые трагедии в переводе Джулио Каркано. Восторженно и изумленно «открывает» для себя Шекспира, и великий драматург становится «главным двигателем» происходящей в молодом артисте эволюции.

С трагедией Шекспира в руках Руффо каждый день занимается партией Яго, умно и настойчиво анализируя, разрабатывая и вживаясь в образ. В то время когда большинство певцов все еще заботятся главным образом о том, чтобы У них как можно красивее и эффектнее звучал голос и зачастую, вопреки сценической ситуации, поют, повернувшись лицом к рампе, а то даже почти вплотную подойдя к ней, Титта Руффо заботится о мизансцене, которая поможет в создании новых, по-новому впечатляющих образов, таких, которые будут волновать слушателей своим душевным содержанием больше, чем вокальным оформлением, пусть даже самым виртуозным. Он стремится сделать звуковой материал глубоко осмысленным и драматически гибким. Неустанно повторяя те или иные фрагменты разучиваемых партий, проникнутых тем или иным душевным состоянием, он все время ищет такое звучание голоса, которое гармонировало бы со смыслом и чувством, вложенными в слова. Овладев как певец секретом самых различных оттенков, в свободной подаче звука, он, при помощи специфической вокальной техники, стремится то затемнять, то высветлять звук, изменять его тембр и окраску в зависимости от тех чувств, которые надлежит выразить. Он хочет, чтобы звук, всецело подчиняясь воле певца, сделался тончайшим выразителем мыслей и чувств, обусловивших его возникновение в том или ином тембре, в той или иной окраске. Он хочет, наконец, чтобы в звуке, как в зеркале, отражались мысли и чувства, которыми насыщен тот или иной образ. И певец работает тщательно, самоотверженно, смело и вдохновенно над достижением тончайших колористических нюансов звучания, над самыми разнообразными, почти недосягаемыми, но им достигнутыми возможностями окраски голоса, над тем, что он называет своей «палитрой». Владение колористическими возможностями голоса способствовало исчерпывающему, многогранному воплощению образа, играло роль насыщенного подтекста, вызывавшего множество ассоциаций, подтекста, увеличивавшего смысловую нагрузку слова и придававшего образу подлинную человечность. Весь этот комплекс оказывал сильное воздействие на самые широкие круги слушателей.

Нигде в воспоминаниях Титта Руффо не говорит, что либретто той или другой оперы бездарно, слабо, неудачно, что тот или иной образ неинтересен или холоден. Само собой разумеется, одних героев он любил больше, других меньше и хорошо разбирался в их чисто музыкальных достоинствах. Но герой любой оперы никогда не был для него условностью, схемой, нет, он всегда и прежде всего воспринимался певцом как живой человек. При помощи своей богатейшей творческой фантазии, упорным, напряженным и умным трудом Титта Руффо вживался в любой образ так, что «прилагал» к нему самого себя, отождествляясь с ним и живя его жизнью, им же самим созданной. И тогда образ тоже начинал жить и жил полнокровной сценической жизнью, впечатлял и захватывал. Любой образ!

Интересно в этом отношении свидетельство Беньямино Джильи, выступавшего вместе с Руффо в январе 1926 года на сцене театра Метрополитен в опере Умберто Джордано «Ужин шуток» (слабой опере, по драме Сем-Бенелли). Вот что пишет Джильи о Титта Руффо в «Воспоминаниях»: «Он обладал великолепным драматическим баритоном, и сам был к тому же прекрасным актером. Его Нери (поразительное исследование по психиатрии) казался по-настоящему сумасшедшим. Я убежден, что именно благодаря ему эта опера имела в Нью-Йорке большой успех». Такой отзыв со стороны уже знаменитого партнера — лучшая характеристика исполнительских возможностей Титта Руффо.

Остается сказать два слова о реализме исполнительского искусства Титта Руффо. Никаких эстетских задач он никогда перед собой не ставил. Искренность, жизненная правда, «человеческое» в самых правдивых его проявлениях — вот что его волнует и привлекает его внимание. Конечно, как первоклассный вокалист, он поддается очарованию плавно льющейся, грациозно украшенной, упоительной в своей безмятежности музыки прошлых веков и исполняет ее с тонким вкусом, с удивительным изяществом, с ювелирной отделкой деталей. Но не это его стихия. Как певец нового времени он предпочитает музыкальный язык эмоционально-активный, впечатляюще-образный, стремительно-восторженный, язык сильных эмоций и глубокого смысла. Поиски новых и по-новому впечатляющих театральных образов заставляют его иной раз переосмысливать речитативы в операх, уже давно живущих сценической жизнью («Риголетто», «Севильский цирюльник», «Гамлет»). Он считает подчас необходимым подчеркнуть значение тех или иных речитативных моментов в связи с новой, жизненно правдивой трактовкой образов; он ищет речитативной декламации, более для себя естественной, декламации, способной ярче выявить конкретное содержание эмоции, не «сглаженной» условностью. Он иногда затягивает паузы, по-иному распределяет смысловые акценты, вносит в речитативы другое дыхание, переосмысливающее произносимое. Иной раз эти нововведения приводят к более или менее крупным стычкам с дирижерами оркестров. Титта Руффо, почти всегда ласково, но твердо настаивает на своем и дирижерам приходится с ним соглашаться.

О том, что для него в искусство входит реальная жизнь, красноречиво говорит он сам. Когда отец, увидевший его впервые в роли Гамлета, спрашивает, сколько же пришлось ему учиться, чтобы суметь одним только сценическим поведением и музыкальной интонацией передать страдания так, как будто он испытывает их на самом деле, Руффо отвечает: и сценическое поведение и музыкальные интонации — больше чем углубленным занятиям — следует приписать выпавшим ему на долю испытаниям, непосредственному соприкосновению с горем, преждевременно свалившимся на него заботам.

И еще лучше высказывает Титта Руффо свою мысль, вспоминая трагический случай, когда ему пришлось выступить В роли Риголетто через три дня после получения известия об убийстве Маттеотти. Сначала он с несколько ироническим недоумением приводит точку зрения психологов и критиков-эстетов на природу искусства и их слова о необходимости для артиста отгородиться от жизненных тревог. «Ну можно ли представить себе,— восклицает Титта Руффо,— душу более израненую, чем была моя, во время последнего моего выступления в роли Риголетто в Боготе! А между тем,— продолжает он,—мое исполнение роли было так законченно и глубоко, что позволило мне добиться поистине волшебных результатов. Я создал в этот раз подлинно творческий образ». Так, непоколебимо провозглашая свое исполнительское кредо, певец бесхитростно свидетельствует о непосредственной связи, существующей для него между реальной жизнью и произведением искусства, выражающем правдивые человеческие чувства и переживания. Отмечая удивительное совпадение душевного состояния интерпретатора роли со всем тем, что вложено в эту роль композитором, Титта Руффо, говоря о Риголетто, вскрывает основу, на которой он создавал незабываемо впечатляющие, умно задуманные и глубоко прочувствованные, подлинно реалистические образы.

А. БУШЕН

ТИТТА РУФФО

ПАРАБОЛА МОЕЙ ЖИЗНИ

В течение многих лет я намеревался написать эти воспоминания, но опасался, что мне не удастся воссоздать надлежащим образом все наиболее интересные события моей долгой жизни — как радостные, так и печальные, ничего не приукрашивая, а так, как это было на самом деле и, главное, без малейшей претензии на литературность. С этой целью я расставался в разное время с театральными сценами и жил в невозмутимой ясности духовной жизни, стремясь к возможности опубликовать этот скромный труд ко дню моего шестидесятилетия.

Прошу читателя принять во внимание, что пишущий все это никогда не пользовался благом посещать школу, хотя бы даже начальные классы. Тем немногим, что он знает, он обязан самостоятельным занятиям и чтению, которые он любил и которым старался, посвящать время в продолжение всей своей жизни.

Глава 1. ПЕРВЫЕ ШАГИ

Рождение и родители. Я назван Руффо по имени собаки — таково было желание моего отца... Воспоминания детства. Из Пизы в Рим. Чтобы помочь семье... Я и мой брат, я и мама. Строгое наказание. Рабочий в мастерской отца. Ссора с отцом. Принимаю решение уйти из дома

Я родился в Пизе 9 июня 1877 года в семье ремесленника. Мой отец, Оресте Титта, был мастером по ковке железа. Среднего роста, но очень сильный и ловкий, с открытым лбом, потемневшим от жара в кузнице, с курчавой черной шевелюрой, он был по внешности похож на античного римлянина. Обычно его называли по фамилии: мастро Титта. В своей среде он был человеком известным и уважаемым. И хотя он получил весьма скромное образование, изъяснялся он довольно красноречиво и даже изысканно, что контрастировало с его наружностью. Иногда голос его звучал с нежностью почти женственной и говорил он с большим достоинством. Иногда же, наоборот, отец становился как будто другим человеком и говорил тогда настолько грубо и резко, что его боялись. Я сам с раннего детства испытывал к нему скорее чувство робости, нежели любовь.

Мать моя, красивая женщина с правильными чертами лица, с огромными светло-зелеными глазами, с кожей бледной до прозрачности, отличалась необыкновенной чуткостью. Чистота души ее была почти младенческой, а нравственное чувство не знало компромиссов. Со своей детской наблюдательностью — может быть, слишком рано развившейся — я находил несоответствие между нею и отцом и невольно удивлялся тому, что она вышла за него замуж. Семья наша состояла в то время из моего брата Этторе (он был старше меня на 2 года) и из двух сестер — Фоски и Неллы. Впоследствии родились еще Сеттима и Велиа.

Первый в моей семье, кого назвали именем Руффо, был охотничий пес; вторым был певец, и это — я; третий — доктор экономических наук, и это — мой сын; четвертый... — известен одному богу. Мой отец смолоду любил охоту и в праздничные дни отправлялся с компанией приятелей охотиться в заповедник вблизи Торре дель Лаго. Однажды ему подарили двух великолепных щенков, которым компания придумала имена. Один был назван Пелличионе; другой — Руффо. Мой отец уступил первого приятелю, второго же стал растить сам. Обе со-/ баки росли и развивались отлично, особенно Руффо, отличавшийся исключительными качествами. Он был очень красив, весь черный, лишь кое-где слегка забрызганный белыми пятнами; у него были длиннейшие уши и глаза почти по-человечески выразительные. Отец привязался к нему как к близкому другу.

К несчастью, бедный Руффо стал жертвой рокового промаха одного из охотников. Однажды во время охоты он был ранен неудачным выстрелом в голову и после недели страданий умер. Эта потеря несказанно огорчила отца. Он никак не мог успокоиться.

Моя мать была в то время беременна мною, и, когда я родился, отец захотел назвать меня именем своего верного погибшего пса. Несмотря на горячий протест матери, находившей это решение нелепым и обидным, воля отца победила. Я был назван Руффо и только второе имя мое было Кафиеро. Но мама с самого рождения звала меня Кафиеро, так что до известного возраста я был уверен, что это и есть мое имя. Когда я вырос и вступил в жизнь, меня стали звать Руффо Титта.

Имя собаки принесло мне удачу. Но позже, когда я начал приобретать некоторую известность, мне показалось, что перестановка имени и фамилии звучит лучше. Поставив имя вместо фамилии, я стал и остался навсегда не Руффо Титта, а Титта Руффо. Впоследствии, когда родился мой сын, я решил — с согласия жены — назвать его так же. Надеюсь, что и он захочет продолжать эту традицию и даст мне таким образом радость — если потомство не прекратится,— перейти в бессмертие.

Мой отец работал в Пизе в качестве управляющего мастерской, принадлежавшей литейному заводу немецкого торгового дома Ведерлунгер на пиацца Сант-Антонио. Однако он все время стремился покинуть Пизу и переселиться в город, больший и по размерам и по значению. Он мечтал открыть там собственную мастерскую, чтобы полностью осуществить свои намерения и показать, на что он способен. Потому что — утверждаю это с полной ответственностью — он был, действительно, настолько талантливым, особенно в работах по ковке железа, что некоторые его изделия как в Италии, так и в других странах считаются произведениями, имеющими большую художественную ценность. И если со временем мне удалось преуспеть в этом благородном искусстве и я сам сделал кое-какие красивые вещи, то этим я! всецело обязан урокам отца и его примеру.

О моей жизни в Пизе или, другими словами, о моем раннем детстве я сохранил мало воспоминаний. Впрочем, вот случай, который, как мне кажется, стоит упоминания. Он относится к тому времени, когда мне было около шести лет и связан с девчуркой по имени Джеммина.

Мы жили на людной улице городского предместья под названием виа Каррайя, во втором этаже убогого, мрачного дома, называемого в нашем квартале «Домина». Голоса, раздававшиеся на лестницах этого дома, звучали так громко, что казались преувеличенными посредством усилителя. При той впечатлительности, которой отличалась моя детская натура, мне всегда казалось в этом нечто дьявольское, чудился как бы голос знаменитого «буки», грозы шалунов. Однажды, когда я сидел под большим столом, а мама выглядывала в окно, мне без всякого к тому повода вздумалось хныкать, чем я и занялся с самым нудным упорством. Мама время от времени приказывала мне замолчать, но я только усиливал хныканье, до тех пор пока мама, проявлявшая по отношению ко мне большое терпение не взяла меня на руки и не посадила с собой у окна. Увидев на улице перед лавкой торговки фруктами корзины, наполненные вишнями — первыми в этом сезоне, и зная мое пристрастие к этим плодам, мама сказала: «Погляди, какие прекрасные вишни! Если будешь умницей и перестанешь плакать, я куплю тебе их много-много». Тотчас же, точно голос мой выключился при помощи электрической кнопки, я перестал ныть. И в то время, как я жадно всматривался в корзины, покрасневшие от обилия находившихся в них вишен, я увидел Джеммину.

Это была красивая светловолосая девчурка, к которой я чувствовал большую симпатию, лучшая подруга моих детских игр. На мне в этот день был в первый раз надет сшитый мамой голубой передничек с белыми полосками и двумя прилаженными спереди большими карманами. Страстно желая показаться Джеммине в новом наряде, я попросил маму отпустить меня вниз поиграть с девочкой. Получив разрешение, я стремглав сбежал по лестнице и в мгновение ока очутился на улице. Но, к моему величайшему огорчению, Джеммины там уже не оказалось. Тогда я перешел на другую сторону улицы и остановился перед корзинами с вишнями. В меня точно вселился злой бес. Торговка фруктами находилась в лавке и не могла меня видеть. Я поднял глаза к окну, из которого только что выглядывала мама и, поскольку жалюзи были закрыты, я вообразил, что она в глубине комнаты занята по хозяйству. |

В один миг я наполнил вишнями один карман в переднике, затем другой, после чего снова перешел на другую сторону улицы и прокрался в дом. Я начал угощаться, спрятавшись за дверью, затем, продолжая есть, стал не торопясь подниматься по лестнице. Вдруг какой-то мужчина с последнего этажа заорал грубым, раскатистым голосом: «Лаудомиааа!». Я содрогнулся от ужаса. Мне показалось, что я слышу самого Людоеда, который хочет меня догнать и поведать всем о моем преступлении. Совесть уже начала мучить меня. Я перестал есть вишни и поспешил вернуться домой. Дверь была еще открыта. Я вбежал на цыпочках, думая спрятаться в маминой комнате. Едва я успел притаиться за бельевым шкафом, как вдруг передо мной выросла мама. Глаза ее метали молнии — она все видела из-за спущенных жалюзи. Голосом дрожащим и прерывающимся она спросила, что я прячу в карманах. Я почувствовал, что погиб. Не зная, что сказать, чтобы как-нибудь оправдаться, я сразу же придумал, что торговка подарила мне вишни. Мама, еще более рассерженная моей ложью, перебила меня и попыталась вытащить мои руки из карманов. Но это ей не удалось, потому, что я с такой силой зажал в кулаках остатки вишен, что превратил их в кашу. На переднике выступили красные пятна, и тяжелые капли, точно кровью, окрасили пол. Тогда мама схватила меня за руку и стащила по лестнице, как игрушку. Я со второго этажа выкатился на улицу, почти не коснувшись земли. Получив от торговки фруктами, у которой она, волнуясь, спросила, дарила ли она мне вишни, отрицательный ответ, мама, глядя мне в глаза, преподала мне такой урок, так меня наказала, что мне никогда в жизни этого не забыть, даже если бы я прожил тысячу лет. Вспоминаю, что через несколько дней после этого случая у меня все еще болели наиболее нежные части моего тела и руки мои распухли и онемели. Мне кажется — это был первый и последний раз, что моя мать меня отколотила.

Не могу описать состояния моей души в последующие дни. Я ничего не ел. Если бы мать не приходила за мной в те часы, когда садились к столу, я бы умер от голода — так стыдно мне было смотреть ей в глаза и появляться на людях. Брату и сестре было запрещено общаться со мной. Я больше не выходил из дома и проводил все время, сидя скорчившись за шкафом, где мама застигла меня с крадеными вишнями в кармане. Мне казалось, что все знают о моем проступке, и я боялся, что на меня будут показывать пальцем как на вора. Я на глазах чахнул с каждым днем. Наконец мама, серьезно обеспокоенная моим состоянием, решила меня простить. В один прекрасный день она зашла за шкаф, взяла меня на руки и ласково спросила: «Больше не будешь?» Я почти потерял сознание. Мне казалось, что если она будет и дальше отстраняться от меня, я умру. Я схватил ее за шею, как утопающий хватается за соломинку и, тихо плача, просил у нее прощения. Она взволновалась еще сильнее, чем я, и приласкала меня так, что я почувствовал себя возрожденным к жизни. После этого случая мне никогда, ни под каким видом не приходила в голову мысль присвоить себе чужое.

Тем временем отец привел в исполнение свое давнишнее желание — устроился в Риме в качестве управляющего мастерской, принадлежавшей синьору Риччиони, и тотчас уехал в столицу на новое место работы. Через месяц переехали туда и мы.

Первое путешествие по железной дороге было для меня событием. Мне казалось, что я еду на полюс. Едва мы сели в поезд — само собой разумеется, в вагон третьего класса — как я стал глядеть в окно широко раскрытыми глазами и с чувством величайшего изумления запоминал все, что проносилось мимо. Должен сказать, что больше всего меня поразили уныние и безлюдье Мареммы.* Что же касается населенных центров, мимо которых мы проезжали и которых я не знал даже по названию, то они производили на меня впечатление городов сказочных.

В Рим мы приехали вечером и остановились в маленькой гостинице на проспекте Принцессы Маргериты (ныне Принца ди Пьемонте) вблизи вокзала.

* Маремма — полоса низменных, частично заболоченных участков.

Гостиница называлась, если не ошибаюсь, «Звезда Италии». Хозяин —он же и швейцар — проводил нас в комнаты, заранее нанятые моим отцом, объявил, что он всецело в нашем распоряжении для оказания нам любой помощи и, пожелав нам спокойной ночи, удалился напевая:

О Кароли, с очами черными, такими черными,

Да, ты прекрасна, но я не полюблю. . .

Это была первая мелодия, запавшая мне в сознание, и я запомнил ее навсегда. Мы открыли наши скромные чемоданы и вынули все необходимое, чтобы помыться. Мама стояла у окна, наблюдая за пробегавшими взад и вперед поездами, свистки которых навевали глубокую тоску. Глаза ее были полны слез. Не говоря ни слова, я стал рядом с ней. В моем молчании она почувствовала сердечное сочувствие. Попозже пришел отец. Рабочий день его кончился, но он казался очень озабоченным и не мог этого скрыть. Через несколько недель мы поселились в доме № 48 на улице Кастельфидардо. Мы заняли квартиру в первом этаже. Наша убогая мебель уже пришла к этому времени из Пизы. Мы окончательно осели в Риме и прожили на этой квартире несколько лет. Вечером, когда мы садились к столу, чтобы насытиться небольшим количеством супа из зелени и картофеля — нашей обычной едой, я с большим вниманием прислушивался к разговору между родителями. Мама постоянно изливала свою тоску по родной Пизе, отец же был озабочен нашим невыносимым материальным положением. Переезд семьи стоил ему больших жертв. Мой брат Этторе поступил в начальную школу; я же оставался дома, помогая матери в чем только мог и работая как маленький слуга. Правда, я очень старался быть полезным и нисколько не гнушался любой черной работы, но такая жизнь не могла полностью удовлетворить меня.

И вот однажды, когда я шел за хлебом в ближайшую булочную и отошел от дома дальше обычного, до меня донесся стук молота по наковальне. Передо мной оказалась маленькая кузнечная мастерская. Чтобы попасть туда, надо было спуститься ступенек на двенадцать. Я остановился на пороге и пережил момент, который показался мне героическим. Собравшись с духом и спустившись в некое подобие подвала, я спросил хозяина. «Хозяин — я, — ответил мужчина с приятным, добрым лицом.— Что тебе надо?». Я сказал ему, что ищу работу, так как мне необходимо помочь семье. Тогда этот человек и его немногочисленные рабочие, видя перед собой такого ребенка, стали надо мной потешаться. Но я не растерялся и предложил свои услуги для раздувания кузнечного меха и для всякой другой работы, которую я в своем возрасте смогу выполнить.

Немного подумав, хозяин повернулся к самому старому из своих рабочих. «Удивительно,— сказал он,— такой малыш хочет работать, чтобы помочь семье...». «Ладно, — продолжал он, обращаясь ко мне, — я приму тебя. Приходи в понедельник. Но должен тебя предупредить: не смогу платить тебе в данный момент больше пятидесяти чентезими в день». Я согласился на это с благодарностью и поднялся по ступенькам бегом. Я не помнил себя от счастья. Это был первый важный шаг в моей жизни и мой первый успех. Но мама приняла изумительную новость с большим неудовольствием, говоря, что я сошел с ума и что она никогда не позволит мне, такому малышу, идти работать в тяжелых условиях, среди взрослых рабочих, от которых я смогу научиться грубым словам и приобрести дурные привычки. Я плакал, но стоял на своем: мне совсем не улыбалось и дальше заниматься хозяйством и проводить свободное время в бессмысленной праздности. Я уверял маму, что хозяин — хороший человек, что он уже принял меня на работу и назначил мне плату — пятьдесят чентезими в день, то есть три лиры в неделю, которые я буду передавать ей, чтобы покупать соль, сахар и растительное масло, на которые у нас иногда денег не хватало. Кончилось тем, что моя мать, задетая за живое этими соображениями и почти насильно приведенная мной, согласилась поговорить с хозяином мастерской. Он очень любезно заверил ее, что будет обращаться со мной так, как если бы я был его родным сыном, и прибавил, что принял меня на работу, обезоруженный моим непоколебимым желанием помочь семье.

В следующий понедельник я явился в кузницу в назначенное время, и так началась моя рабочая жизнь. Целую неделю мы ничего не говорили отцу. Вечером я приходил домой раньше него и торопился вымыть лицо и руки, уже немного потемневшие от копоти. В конце недели, когда я принес маме заработанные деньги, она поспешила все рассказать отцу, который ограничился тем, что сказал с чувством удовлетворения: «Прекрасно, из него выйдет толковый рабочий и со временем я возьму его к себе в мастерскую». Он также захотел познакомиться со своим коллегой — кузнецом и между ними установились добрые отношения. Таким образом, положение мое благодаря согласию отца оказалось узаконенным. Тем не менее мать не была довольна создавшейся ситуацией и прежде всего тем, что она видела меня приниженным по сравнению с братом, который был любимцем отца и которого, поскольку он ходил в школу, одевали совсем иначе, чем меня.

Этторе был похож на маму: он был очень красив, светловолос, изящен. Я не испытывал к нему ни ревности, ни зависти и, даже наоборот, относился как-то покровительственно и знаю, что очень страдал бы, если бы увидел его в моем положении. Мы спали в одной комнате. Две железные кровати, такой же железный умывальник, вешалка, прибитая к стене, стол из неполированного дерева и два стула с соломенными сиденьями — вот обстановка нашей комнаты в стиле Людовика XVII. Столовая служила одновременно гостиной и классной для моего брата. Там стоял квадратный деревянный стол с точеными ножками и четыре стула, таких же, как в спальне. На одной стене висели большие часы с неправильным боем, на другой — портрет Гарибальди и олеография, на которой была изображена сцена из «Трубадура»: спящая в темнице Азучена, Манрико, склоненный над умирающей Элеонорой и в полумраке у входа зловещая фигура графа ди Луна. Так выглядела наша пинакотека.* Иногда брат принимал дома своих школьных товарищей. Но так как лицо мое — как у мастерового — потемнело от сажи и на мне была рабочая блуза, я избегал встречи с ними. Мне не хотелось показывать им, как отличаются друг от друга оба брата.

Мать свою я очень любил. Могу сказать, что жил ею и для нее и постоянно думал о том, как бы оградить ее от малейших неприятностей. Она всегда была ласкова со мной, особенно по вечерам, когда я возвращался с работы. Я чувствовал тогда, что на мою глубокую привязанность она отвечает тем же.

В воскресные дни, когда сестры уходили гулять в сопровождении брата или отца, мама предпочитала оставаться дома, и я почти всегда оставался с нею, хотя она и настаивала, чтобы я шел немного развлечься. Мы вместе садились у окна и смотрели на прохожих. Иногда я засыпал у нее на коленях, совсем как в раннем детстве. И это было для меня самой желанной и сладостной наградой. Мне кажется, мама уже тогда инстинктивно предчувствовала, что я стану самой верной как моральной, так и материальной поддержкой ее будущего существования! Тем не менее детство мое было очень печальным.

* Пинакотека (греч.) — собрание картин.

Горестные сцены разыгрывались в нашем домашнем быту, отчасти из-за материального положения, а отчасти и главным образом из-за глубоких разногласий, возникших между отцом и матерью. В конце концов пострадавшей оказывалась она. Бедная мама! Я часто видел ее плачущей.

Через год отец взял меня к себе в мастерскую, владельцем и управляющим которой он стал после смерти Риччиони. Мастерская эта в какой-то степени обслуживала сиротский приют, где сотни детей обучались искусствам и ремеслам. У моего отца было пятнадцать учеников, которых он с помощью наемных рабочих обучал искусству ковки железа. Я провел в этой мастерской около шести лет, то есть проработал там с девятилетнего возраста до того, как мне исполнилось пятнадцать. Слишком тяжко было бы мне рассказывать об этом периоде моей жизни. Отец, пользуясь моим положительным, рано созревшим характером — я производил впечатление совсем взрослого человека — взвалил на меня большую часть ответственности за хозяйство мастерской. При этом я с трудом переносил его властность или, вернее, деспотизм, и между нами постоянно возникали неприятные столкновения, переходившие в препирательства и даже ссоры. Я все скрывал от матери, так как она, узнав правду, безмерно страдала бы. Но в душе моей уже зародилась мысль расстаться с отцом.

Одной из немалых трудностей моей работы в мастерской была борьба с пятнадцатью подростками-сиротами, опасными арестантами исправительного дома, мальчишками грубыми и необузданными. У меня с ними происходили постоянные стычки, и дело частенько доходило до рукопашной. Так как я не собирался подчиняться насилию со стороны кого-либо из них, мне нередко приходилось думать о самозащите. Характер мой ожесточился. Я стал скрытным, печальным, нервным. Душа моя была отравлена. Даже выражение лица моего стало мрачным, я сказал бы, почти трагическим. Иной раз, горько плача, я рассказывал матери обо всех несправедливых выговорах, которые я выслушивал от отца, не получая взамен никакого удовлетворения и не пользуясь какой бы то ни было выгодой. Труд мой оплачивался еле-еле одной лирой в неделю. И я по секрету поведал матери об уже созревшем намерении уйти из мастерской отца, объясняя свое долготерпение только тем, что не мог без содрогания думать о разлуке с нею. Она, любящая душа, уговаривала меня вооружиться терпением и делала все возможное, чтобы удержать меня. В это время меня беспокоила мысль о дальнейшем образовании. Когда я заглядывал в книги брата, в которых ничего не понимал, мое будущее представлялось мне в виде мрачного хаоса. Я не мог примириться с мыслью, что должен буду прожить жизнь полным ничтожеством, что состарюсь в мастерской, стуча по железу, что так и останусь в атмосфере, в которой духовная жизнь моя, обреченная на отупение, должна будет задохнуться. Я провел немало времени в состоянии ни на минуту не унимавшейся тревоги. Момент взрыва назрел, и неизбежное свершилось.

Однажды отец, не помню уже по какому ничтожному поводу, появился в мастерской в высшей степени раздраженный и, совершенно несправедливо набросившись на меня, изругал меня в присутствии рабочих. Я, уже давно переставший его бояться — что он отлично понимал и что вызывало в нем глубокое негодование,— показал себя в тот день не менее вспыльчивым, чем он. Я выложил ему все, что накопилось у меня на душе. Рабочие, никогда не видевшие меня в состоянии подобной экзальтации, были ошеломлены. Отец был не меньше их удивлен моей неожиданной смелостью, и едва только я, дав выход тому, что у меня наболело, замолчал: «Хватит,— сказал он,— вон с моих глаз. Ты теперь взрослый. Можешь сам зарабатывать себе на жизнь. Убирайся отсюда, и чтобы ноги твоей больше не было в этой мастерской». Я тотчас же весьма дерзко ответил ему: «Бесконечно счастлив вырваться из этой адской ямы, и можешь не беспокоиться — больше ты меня никогда не увидишь!». Услышав это, отец, ослепленный гневом, схватил со скамьи первое, что попалось ему под руку, и замахнулся в мою сторону...

Потрясенный происшедшим, я бегом помчался домой, к маме. Мне казалось, что я сойду с ума. Однако я чувствовал, что в моей жизни произошло нечто важное. Я вырвался из той среды, которую ненавидел: я был свободен, был полным хозяином своих действий. Мама, увидев в каком я состоянии, сразу догадалась, что у меня с отцом произошла крупная ссора. Я рассказал ей все, как было, и она, глубоко пораженная, жестоко упрекала меня за то, что я позволил себе быть непочтительным. Но когда мать поняла, что я твердо "решил завтра же покинуть Рим, она заплакала. Бедная мама! Помню ее, точно все это было вчера. Помню ее преждевременные морщины на лбу, ее немые слезы, лившиеся безостановочно, ее печальные слова, выдававшие страх перед возможным и, может быть, более опасным повторением ужасающей ссоры, когда отец вернется вечером с работы.

Я уверял, что ничего не случится и старался главным образом доказать ей, что мой уход из дома — поступок не предосудительный. Обещал ей, что не причиню ей никогда ни малейшего огорчения и все деньги, которые мне удастся заработать, я буду откладывать для нее. Ей не придется никогда оплакивать мое отсутствие, сказал я. В моем тоне, хотя и бессознательно, ощущалось уже тогда верное предчувствие моей счастливой судьбы. Взволнованная, мама обняла меня. «Но, сын мой,— воскликнула она,— куда же ты направишься?». Я ей не ответил. Или сказал не помню что. Принятое мной решение, хотя и несколько рискованное, было твердо.

Как описать соответствующим образом мое душевное состояние в вечер накануне ухода или, вернее, бегства из дома? Не говоря о других чувствах, разве неясности будущего, боязни одиночества и мыслей о возможных опасностях было недостаточно, чтобы заставить меня провести бессонную ночь? Я не очень-то надеялся на людей. Благодаря известному жизненному опыту я уже знал, что большая часть их не слишком расположена помогать ближним.

Брат пришел в спальню уже после того, как я лег в постель. Он не знал о том, что произошло, и не пожелал мне, как обычно, спокойной ночи, полагая что я сплю. На самом же деле я не спал и раздумывал о том, что буду делать завтра. При первых лучах утренней зари я залюбовался спящим братом, его вьющимися светлыми волосами, изяществом его лица, и мне пришла в голову мысль сравнить себя с ним, глядя в зеркало. При виде моей физиономии, столь на него не похожей и ко всему прочему еще и увядшей под влиянием перенесенных страданий, я не выдержал и, плача, рухнул на кровать. Кое-как взяв себя в руки, я стал одеваться, стараясь не шуметь. Но бульканье воды в умывальнике все же разбудило брата, и он с удивлением спросил, почему я собираюсь в мастерскую в такую рань? Тогда я предложил ему самому встать пораньше, чтобы вместо меня открыть двери мастерской, так как я ухожу и больше не вернусь домой. Он мне, конечно, не поверил и, думая, что я шучу, повернулся на другой бок, пробормотав в полусне: «Счастливого пути!».

Глава 2. ВНЕ ДОМА

Иду наудачу. Остановка в Кастель-Гандолъфо. Подмастерье в Альбано. Ночь на могиле Горациев и Куриациев. В новой мастерской. Мачеха Ригетто и сор Джулиано. Выковываю розу и дарю ее мастро Пеппе. Выковываю рог изобилия для сора Джулиано. Читаю книги. Привожу в порядок станок, но... вынужден уйти с работы. Отголоски моего ухода

(Г вышел из дома на цыпочках, закрыв дверь со всей воз-можной осторожностью. Очутившись на улице, я в последний раз взглянул на окно в комнате мамы и с мыслью о ней отправился в путь.

Было чистое апрельское утро. Солнце еще не взошло. Свежий воздух, который я вдыхал полной грудью, раскрыв рот и полузакрыв глаза, несколько взбодрил меня. Я направился к площади Термини, а затем пошел по бульвару Принцессы Маргериты. Проходя мимо маленькой гостиницы «Звезда Италии», я вспомнил наш приезд в Рим всей семьей восемь лет тому назад и в памяти моей тотчас зазвучала та песенка, которую напевал тогда хозяин: «О Кароли.. .». В конце улицы я свернул к площади Витторио-Эмануэле и подошел к воротам Сан-Джованни.

Когда я вышел на простор римских окрестностей, солнце уже начало припекать. Я снял фуражку и пошел дальше с непокрытой головой. Все, что встречалось на пути, возбуждало мое воображение: возчики, доставлявшие вино из отдаленных местностей и едущие в город в сопровождении неизменного спутника — собаки-овчарки, стада жалобно блеющих овец с невинными светлыми глазами; огромные руины римских акведуков. И я все шел и шел, предаваясь мечтаниям, шел без определенного плана, без определенной цели.

Через несколько часов я дошел до Фраскати. Поднимаясь в гору, встретил молочницу, которая несла два ведра молока на деревянном коромысле. Я попросил ее дать мне немного попить и объяснил ей, что вышел из дома очень рано и уже давно в пути. Добрая женщина поставила ведра на землю и разливательной ложкой налила мне хорошую порцию. Пока я с жадностью пил молоко, она испытующе меня разглядывала и наконец спросила, откуда я и куда направляюсь. Я ответил, что иду из Рима и пешком направляюсь в Неаполь.

Она сочувственно покачала головой. «Бедняжка, — сказала она, — долго же тебе придется тащиться!» Поблагодарив эту добрую женщину, я двинулся дальше.

Когда я дошел до Фраскати и вышел на площадь, откуда открывался вид на далекий Рим, у меня больно защемило сердце, и образ матери возник перед моим мысленным взором. Тем не менее я продолжал свой путь и около двух часов пополудни вышел к озеру в Кастель-Гандольфо. Тут я спросил у первого встречного, где находится вилла скульптора Монтеверде. Дело в том, что я знал его повара, который был другом нашей семьи, и вспомнил, что он несколько дней тому назад уехал в Кастель-Гандольфо, где знаменитый скульптор всегда проводил весну. Этот повар, Франческо Форти, был человеком исключительно добрым и отзывчивым. Я поспешил его разыскать, и он принял меня с самым сердечным радушием. Я поведал ему без утайки все, что со мной случилось, и обьяснил, каким образом я попал сюда. Затем сказал ему, что держу путь на Альбано, где рассчитываю переночевать, и оттуда со временем доберусь до Неаполя. В Неаполе же — таково было на самом деле мое намерение — я решил поступить матросом на какое-нибудь торговое судно. Франческо Форти был совершенно ошеломлен и посоветовал мне вернуться домой. Но когда он понял, что намерение мое непоколебимо, не стал настаивать, а угостил меня сытным обедом — свежим хлебом, мясом, вином — и даже предложил мне денег на дорогу. Я отказался, сказав, что денег у меня достаточно, сердечно поблагодарил, крепко пожал ему руку и снова продолжал путь в неизвестность.

Пришел я в Альбано к семи часам вечера. При входе в городок повернул налево и через какую-нибудь сотню метров очутился перед мастерской каретника или, как говорят в Риме, «тележных дел мастера». У входа в эту мастерскую в величайшем беспорядке были навалены большие железные I обручи, деревянные чурбаки, старые, вышедшие из употребления давильные станки, сломанные колеса и тому подобный хлам. Я заключил из этого, что работа здесь найдется. Молодой рабочий в длинном кожаном фартуке, выговаривая слова по-деревенски, крикнул: «Мастро Пеппе, тут мальчишка вас спрашивает». В двух словах я объяснил хозяину, в чем дело: мне нужна работа. Он обескуражил меня сразу же, ответив довольно резко, что рабочие ему не нужны, Но я не сдавался и настаивал на том, что, взяв меня, он никак не разорится: меня удовлетворит минимальная сумма, на которую можно прожить. Я согласен хотя бы на пятьдесят чентезими в день и, если окажется, что я не заслуживаю даже этого вознаграждения, то в конце недели хозяин сможет меня рассчитать, потерпев убыток всего-навсего в три лиры. Мои рассуждения заставили его призадуматься. Само собой разумеется, он захотел узнать, кто я и откуда явился. Я сказал, что отец мой — славный мастер по ковке железа и что я выучился работать в Риме у него в мастерской. Но так как между нами произошла ссора, я ушел из дома и намереваюсь впредь жить самостоятельно. Искренность моих слов подействовала на хозяина. Он предложил мне завтра в семь утра быть в мастерской. Я сказал, что могу явиться и раньше. «Ладно, — буркнул он, — ты всегда найдешь меня здесь».

Покончив с этим делом, я направился к центру городка, идя по главной улице. Дойдя до моста, перекинутого через Ариччу, я остановился, чтобы немного отдохнуть, и тут внимание мое было привлечено руинами в виде двух огромных конусов, расположенных справа под мостом, вблизи маленького кладбища. Я спросил у прохожего, что это за руины, и он ответил мне: «Гробница Горациев и Куриациев». Я вспомнил, что слышал когда-то в мастерской об этих шести воинах, заслуживших бессмертие тем, что они между собой разрешили длинную и кровопролитную войну между Римом и Альбой, и это тогда же воспламенило мое воображение. Тем временем стало смеркаться. Я вернулся в центр городка и, зайдя в лавочку с теми двадцатью пятью чентезими, ко* торые представляли собой все мое достояние, купил на десять чентезими хлеба, на десять — сыру и на оставшиеся пять — большой стакан вина, которое достал в ближайшей остерии. Вино было такое сладкое и крепкое, что я слегка опьянел. И вот в состоянии некоего, если можно так сказать, мрачного блаженства я вернулся на мост.

Настала ночь. Я чувствовал себя усталым, сонным. Почти ничего не соображая, спустился по узкой тропинке на кладбище, к подножию поразившей мое воображение гробницы. И там, вспоминая, как мама укачивала меня в детстве на коленях, ласково поглаживая рукой по лбу, я под кваканье лягушек, далекий лай собак и треск кузнечиков крепко заснул. Проснулся глубокой ночью. Меня разбудил холод. Было совершенно тихо. Узкий серп луны, то появляясь из-за туч, то опять скрываясь, выхватывал из темноты белый мрамор ближайших могил. Это настраивало на мысли о смерти. В сознании моем теснились какие-то образы. Я снова задремал, уже не отличая действительности от сновидений. В этом полузабытьи я видел себя римским воином, взрослым мужчиной с грудью гладиатора, в великолепной обуви с золотыми пряжками, в роскошном, украшенном резьбой шлеме, со щитом и коротким мечом с чеканным изображением военных аллегорий, в богатейшей пурпурной мантии. . . Я проснулся окончательно, когда запели далекие петухи. В окружающей меня действительности не было ничего похожего на мои сны. Упадок сил и невыносимый холод вызвали у меня судорожную зевоту. От нее и от поднявшейся одновременно икоты я так и не смог избавиться всю дорогу, пока шел в мастерскую. В шесть утра я уже был там и, сев в ожидании хозяина на землю' у дверей, тотчас задремал. Мастро Пеппе очень удивился, застав меня уже на месте, и спросил, в какой гостинице я провел ночь. Узнав правду, он с трудом мог поверить мне, но поверив, очень пожалел меня.

Как только мастерская была открыта, я с большим рвением принялся за работу. Вычистил скамьи, привел в порядок разбросанное железо, подмел пол, сгреб в одну кучу повсюду валявшуюся стружку, разложил по размерам железные прутья, разбил куски каменного угля для кузнечного горна. И, проделав все это, почувствовал удовлетворение.

Когда пришли рабочие — пробило семь — они с удивлением переглянулись. Мастерская была неузнаваема. Мастро Пеппе, который попыхивая трубкой, молча, со вниманием наблюдал за моей работой, наконец подошел ко мне и, хлопнув меня по плечу, сказал: «Ты славный парнишка». И спросил меня, завтракал ли я? Я ответил, что вообще никогда не завтракаю, но если бы мне сейчас и захотелось поесть, я бы этого не смог по той причине, что в кармане у меня ни одного сольдо. И тут же попросил хозяина оплачивать мне полдня тотчас же, как только первая половина работы будет мною выполнена. Иначе мне не на что будет питаться. Он великодушно обещал, что в первую неделю будет платить мне одну лиру в день и в полдень выдал эту лиру авансом. В общем мне в несколько часов удалось завоевать доверие хозяина и уважение рабочих.- Я был по-настоящему горд и доволен собой.

Этот первый рабочий день имел для меня большое значение. Я смог сразу убедиться в превосходстве моих знаний по сравнению с другими рабочими. Кроме стольких ошибок в самом распределении работы, я отметил еще, что многое из того, что можно было проделать в несколько часов, отнимало у них целый день. В полдень, когда все ушли обедать с тем, чтобы возвратиться только в два, я остался в мастерской и на авансированную мне лиру купил кусок хлеба с деревенским сыром и большой стакан вина. Я поел, сидя на деревянном чурбане у дверей, раздумывая над событиями, вызвавшими столь глубокую перемену в моей судьбе. Чего только я не передумал и не перечувствовал за эти часы отдыха и одиночества в печальном молчании громадной мастерской. Я задавал себе вопрос: сколько же времени придется мне прожить с этими новыми для меня людьми, лица которых в большинстве случаев выражали жестокость, с людьми, лишенными инициативы, грубыми и равнодушными к работе. Мастро Пеппе вернулся раньше других и спросил, сколько я истратил на обед. Я ответил, что израсходовал только двадцать чентезими, а остальной частью денег, оставшихся от лиры, уплачу за ужин и помещение для ночлега. Мастро Пеппе проявил по отношению ко мне подлинную чуткость и почти отеческую заботу. Прежде чем рабочие возвратились с обеда, он повел меня в скромный домишко, где нас встретила пожилая женщина, мачеха, как сказал мне хозяин, самого молодого из его служащих, которого звали Ригетто. Мастро Пеппе, с большой похвалой отозвавшись обо мне, объяснил старухе мое положение и предложил ей хорошо устроить меня на ночь, чтобы я сегодня же мог как следует выспаться. Женщина согласилась. Сказала, что устроит меня наилучшим образом в маленькой комнатке по соседству с ее пасынком. Договорились и о цене: тридцать чентезими за ночь. Вернувшись в мастерскую, хозяин объявил Ригетто, что я буду жить у него. Парнишка хлопнул меня по плечу, выражая этим свое удовольствие. Все это очень подбодрило мой упавший дух, и я с усердием поработал до вечера. Когда кончился рабочий день, я, чувствуя себя несколько усталым, пошел поесть в остерию на главной улице городка. Хозяина этой остерии звали сор Джулиано. Это был любезнейший старичок, который настолько проникся ко мне сразу же живейшей симпатией, что всего за сорок чентезими необычайно сытно накормил меня и предложил еще большой стакан вина, кстати, сыгравшего со мной ту же шутку, что и вино, выпитое накануне. Я пошел домой, мечтая лечь в постель. Каково же было мое горькое разочарование, когда я увидел, что мачеха Ригетто приготовила для меня соломенный тюфяк, брошенный на пол в углу темной комнаты, где хранились кукуруза и картофель, а по стенам тянулись гирлянды из чеснока!

В этой темной кладовке не было ни одеяла, ни умывальника. Со мной в полном смысле слова обошлись, как с собакой. И хотя я чувствовал себя униженным и оскорбленным, я все же постарался побороть в себе чувство возмущения, подумав, что мачеха Ригетто, по-видимому, никогда не была матерью. И с тем, данным мне от природы умением приноравливаться к любым обстоятельствам — умением, сопровождавшим меня всю жизнь, я спокойно заснул, воображая, что мама укрывает меня шерстяным одеялом, подоткнув края его под матрац.

Многие недели тянулась эта однообразно-печальная жизнь, и я, наконец, в какой-то степени свыкся с моими товарищами по работе. Я неизменно сохранял привычку оставаться в мастерской в обеденный перерыв, во время которого, быстро проглотив обычную еду — чем-нибудь сдобренный кусок хлеба, я принимался за работу над вещичками, нисколько не похожими на то, что, как правило, выходит из мастерской каретника. Я очень скоро изготовил набор необходимых для меня маленьких инструментов, таких, какие я применял а мастерской отца: стальные резцы разных размеров, молоточки для обработки железа и тому подобное. Без ложной скромности скажу, что я в короткий срок стал отличным мастером своего дела и для своего возраста — мне еще не исполнилось пятнадцати лет — я уже выполнял какие-то довольно значительные работы. Обеспечив себя собственными инструментами, я мог, само собой разумеется, только в свободные часы, выделывать занятные вещицы. Хозяин, видя положительность моего характера, вскоре доверил мне ключ от мастерской, и я стал приходить туда и в половине шестого и в шесть. Часто и с большой радостью пользовался я возможностью поработать в одиночестве до семи часов.

Через некоторое время я подарил мастро Пеппе прекраснейшую розу с бутоном и листьями, не купленную у продавца цветов или украденную в каком-нибудь саду, но созданную ударами молотка по железу. Я вложил в эту безделушку всю свою страстность и умение, и в результате получился маленький шедевр. Однажды утром, когда пришли рабочие, я преподнес хозяину свой сюрприз, прося его принять мой подарок в знак благодарности за доброту, которую он проявил по отношению ко мне. Он остолбенел. Не мог поверить, что эту розу выковал я сам. Показал ее рабочим, которые не менее ошеломленные, смотрели на меня с недоверием. Им казалось невозможным, чтобы законченное ювелирное изделие было выполнено таким мальчишкой. Этот факт принес мне некоторую популярность среди тех, с кем я встречался, и особенно в остерии сора Джульяно. Милый старик с каждым днем все больше и больше привязывался ко мне, и когда я приходил вечером к нему ужинать, всегда с радостью меня приветствовал. Постоянно расхваливая меня посетителям своей остерии, он называл меня золотым мальчиком, серьезным, воспитанным, настоящим художником, и утверждал, что я стану великим человеком. Эти панегирики и предсказания не вскружили мне голову... Я жил по-прежнему, не ища никаких развлечений. Написал несколько писем матери, не указывая ей, однако, своего точного адреса из страха, чтобы она не приехала и не увезла меня домой. Я просил ее обо мне не беспокоиться, писал, что работаю, что откладываю деньги, предназначенные исключительно для нее, и что в один прекрасный день я их ей доставлю. Что же касается меня самого, то я не имел никаких известий о своей семье.

Однажды в воскресный день рабочие мастерской пригласили меня в остерию, где под большим навесом шла игра в шары, и представили всем присутствующим, называя меня маэстро. Я очень смеялся, радуясь этой популярности, но все же протестовал, говоря, что я совсем не маэстро, а самый обыкновенный рабочий по ковке железа. И просил товарищей, чтобы они звали меня Руффо. Они наперебой угощали меня вином, от которого я или отказывался, или же пил весьма осторожно, в небольшом количестве, объясняя свою сдержанность состоянием здоровья. Это не помешало мне, однако, стать вскоре одним из завсегдатаев этой остерии. Дело в том, что сразу за ней простиралось поле пшеницы, и я игре в шары, никак меня не интересовавшей, предпочитал растянуться в этом поле и глядеть в лазурное небо. Так я проводил долгие часы, погруженный в созерцание небесной беспредельности, и мое воображение приходило в состояние экзальтации, уносившей меня не раз за пределы реальности и каждодневных будней. Что же касается тех удовольствий, которые я назвал бы эстетическими, то есть тех изящных вещичек, которые я мастерил в свободное время, то мне вскоре пришлось с ними расстаться потому, что другие рабочие в безуспешном соревновании со мной стали отвлекаться от текущей работы. Последней выкованной мной безделушкой был рог изобилия, который я подарил сору Джулиано как талисман на счастье. Он прикрепил его к двери за стойкой с напитками, и это мое внимание еще усилило его благожелательное ко мне отношение и уважение к моему мастерству.

По прошествии двух месяцев моя заработная плата дошла до трех лир в день. И я так наловчился, что откладывал две, употребляя только одну на все мои нужды, включая сюда же и самообразование, так как сознание того, что оно так ничтожно, не давало мне покоя и мучило меня все больше и больше. В один прекрасный день я приобрел «Графа Монтекристо» Дюма. Эта книга оказала значительное влияние на мое умственное развитие и немало способствовала возбуждению моего живого воображения. Это был подержанный, сильно потрепанный экземпляр с большим количеством иллюстраций, и то, что меня в этой книге поразило больше всего, были как раз виньетки и изображения фигур с соответствующими примечаниями. Они-то и заставили меня впервые представить себе вполне реально самых экстравагантных персонажей. Я с жадностью набросился на книгу, сразу влюбился в ее героев и больше не расставался с потрепанным томиком. Как искренне я наслаждался, содрогался, плакал, с каким увлечением фантазировал! Среди всех столь разнообразных действующих лиц больше всех мне нравился Эдмондо Дантес. Я по-своему представлял себе его внешность; я ему завидовал; мне хотелось быть на его месте. А аббат Фариа, что за чудесная человеческая душа! Сколько сердечности и какое ангельское смирение в ужасающей темнице замка Иф! Еще живы в моей памяти те чувства, которые этот первый роман вызвал во мне, и я смело могу сказать, что он явился первым стимулом, возбудившим во мне желание хоть немного приобщиться к литературе. С этого момента я начал читать и писать более бегло и более грамотно или, вернее, менее безграмотно. Всю страсть, которую я до этого времени вкладывал в свои художественные работы, я перенес на чтение.

Тем временем жизнь шла своим чередом и дни мои по-прежнему распределялись между мастерской и участившимися посещениями остерии сора Джулиано. Теперь я питался у него и в полдень, что доставляло ему большое удовольствие. За несколько лишних сольдо я имел еду, более полноценную, и силы мои от этого прибавлялись. После обеда я оставался у него и беседовал со стариком о самых разных вещах. Между прочим рассказывал ему о героях прочитанных мною книг, хотя он, по правде говоря, не особенно ими интересовался. Его любимой темой для разговора были воспоминания о жене, умершей от чахотки во цвете лет. Он хранил ее фотографическую карточку в ящике за стойкой среди большого количества всяких бумаг, и иногда, когда он описывал красоту и ангельское сердце покойной, слезы навертывались у него на глаза. Я старался подбодрить его, и дело кончалось обычно стаканом самого лучшего вина.

Чтение романов и страстное желание жить среди природы, пользуясь полной свободой, подобно некоторым персонажам из этих романов, заставили меня понемногу возненавидеть мастерскую и работу, стоявшую между мной и тем, о чем я мечтал и чем восхищался. Прогуливаясь по вечерам, я смотрел на окружающее другими глазами. Наблюдательность моя развилась и обострялась с каждым днем все больше и больше. Я часто направлялся к мосту через Ариччу, и вид гробницы с двумя конусами, где я спал в первую ночь, вызывал во мне чувство ужаса. Мне казалось, что я живу уже очень давно и прошел по жизни большой кусок пути...

Благодаря моим сбережениям и с помощью сора Джулиано я заказал себе черный костюм у хорошего портного, его знакомого, истратив на это, если память не изменяет мне, не больше пятидесяти лир. Я купил себе две сорочки и все необходимое, чтобы выглядеть прилично, хотя и скромно. Кроме того, купил еще шерстяное одеяло на мое бедное ложе. Я чувствовал, что постепенно изменяюсь к лучшему и мне все сильнее казалось, что в один прекрасный день я смогу выполнить нечто из ряда вон выдающееся. Моей ярко выраженной особенностью было в то время какое-то вдруг проявившееся стремление к изяществу. Это носило даже преувеличенный характер. Я всячески старался отличаться от других мальчишек, живших в" одинаковых со мной условиях. Мне нравилось быть одетым с некоторой элегантностью. Я не выносил брюк с вытянутыми коленями и никогда не ложился спать прежде чем не разложу их таким образом, чтобы утром они казались только что отглаженными. Когда я в первый раз смог надеть свой новый черный костюм, белую полотняную рубашку с черным галстуком, завязанным бантом, мягкую черную шляпу и черные же полуботинки, я почувствовал себя весьма удовлетворенным и у меня возникло только одно желание: чтобы меня увидела мама.

И вдруг в один воскресный день меня мгновенно охватило безудержное желание вернуться в Рим. К тоске по матери, брату и сестрам примешивалось гордое желание показать отцу, что я могу жить совершенно самостоятельно, вне всякой зависимости от него. Но я очень быстро отказался от возникшего у меня намерения: я решил, что приведение его в исполнение было бы ошибкой. У меня не было еще достаточной суммы сбережений, которую я мог бы преподнести маме, а мне, может быть, уже не удалось бы возвратиться сюда, чтобы ее дополнить, поэтому я удовольствовался тем, что сфотографировался в черном костюме и послал маме карточку.

Снимок удался на славу: я выглядел на нем лучше чем в действительности. Я не был по внешности тем, что называется красивым мальчиком, отнюдь нет, но на карточке выглядел именно таким, и в черном костюме у меня был тот полный достоинства вид, к которому я стремился. Когда сор Джулиано увидел меня столь элегантным, он пригласил меня к обеду, во время которого не переставал любоваться мною и расточать мне комплименты.

Милый старичок, ты уже давно стал прахом, и множество событий, радостных и печальных, прошли с тех пор через мою жизнь. Ребенок, обласканный тобой в Альбано, через несколько лет стал знаменитым во всем мире, как ты и предсказывал, и среди стольких событий никогда не забывал тебя. В моем сердце ты все еще живой. Я по-прежнему вижу тебя за стойкой твоей остерии с портретом умершей подруги в руках, вижу, как уголком передника ты вытираешь выкатившуюся из глаз слезу — и вдруг, сразу, в ответ на мои слова утешения обращаешь ко мне с улыбкой свое еще залитое слезами честное лицо, как бы желая поблагодарить меня за участие...

Однажды утром, когда работа в мастерской была в полном разгаре, вдруг останавливается у дверей двуколка, запряженная белой лошадью, которой правит мужчина лет сорока, сразу мне понравившийся. Представительный, с веселым открытым лицом, с маленькими усиками и эспаньолкой, одетый в зеленый бархатный костюм, в запыленных кожаных сапогах, он казался славным и чудаковатым деревенским фермером. Таким он и был на самом деле. Выпрыгнув из двуколки, он спросил мастро Пеппе. А тот уже приветствовал приезжего как старого знакомого, крича из глубины мастерской: «О, дорогой сор Ромоло, как дела? Давно мы с вами не виделись!». Он с чувством пожал ему руку и спросил, чему обязан приятным посещением. Тот, указав пальцем на лежавшую в двуколке нижнюю часть сломанного давильного станка, спросил, можно ли его починить. Это была тяжелейшая часть станка и, чтобы спустить ее на землю, понадобились усилия трех рабочих. Между ними тотчас разгорелся спор по поводу большей или меньшей возможности восстановить станок. Приводя множество доводов и за и против, хозяин и рабочие сошлись на том, что ничего другого сделать нельзя, ' как только отправить станок на литейный завод.

Недовольный этим заключением, приезжий снял шляпу и провел рукой по вспотевшему лбу: «Черт возьми, — воскликнул он, — вот этого-то мне и не хотелось!». Я, остававшийся до этого момента в стороне и не сказавший ни единого слова, хотя и внимательно слушал все, что говорилось кругом, счел уместным вмешаться. Осмотрев вблизи тяжелейший чугунный круг, я с уверенностью заявил, что починить его можно, но только при помощи инструмента, которого в мастерской нет. Этот инструмент — домкрат и его можно купить в Риме. Фермер посмотрел на меня несколько удивленно и попросил объяснить, каким способом я предполагаю произвести починку.

Не стоит рассказывать о том, как после недели напряженной работы, с помощью домкрата и трех рабочих, я смог полностью восстановить станок. К сожалению, этот успех оказался для меня в какой-то степени роковым: рабочие меня возненавидели, особенно те, кто были постарше. Мгновенно и совершенно явно очутившись в положении людей отсталых, они увидели во мне того, кто со временем сможет всех их вытеснить. И вот с этого дня они перестали относиться ко мне так хорошо, как прежде. Даже мастро Пеппе стал ко мне значительно холоднее. Он, который поначалу расписывал фермеру мои исключительные способности, показывал работы, выполненные мною и ему подаренные, говорил о том, какой я серьезный и как удивительно для своего возраста во всем разбираюсь, как будто бы раскаивался теперь в своих словах. Сор Ромоло, с первого дня обративший на меня внимание, все то время, пока я работал над станком, приходил в мастерскую почти каждый день. Когда же работа была закончена, он остался ею настолько доволен, что не только заплатил мастро Пеппе ту цену, о которой они договорились, но захотел подарить и лично мне двадцать пять лир. Я отказался их принять, так как деньги за свой труд получал от хозяина. Фермер, весьма удивленный, попросил тогда самого мастро Пеппе уговорить меня принять его подарок, так как я действительно заслужил его. И мастро Пеппе, хотя это ему, как видно, претило, предложил мне взять деньги сора Ромоло. Выражая свою благодарность, я сказал фермеру, что если ему нужно что-нибудь, то я по воскресеньям свободен и охотно поработаю у него за такую же плату, какую получаю у мастро Пеппе в другие дни недели. Фермер только этого и ждал.

Я не сразу сообразил, что своим предложением совершил ложный шаг, ставя себя в положение конкурента хозяину. Но он очень скоро дал мне понять это. Я в мастерской вдруг перестал пользоваться чьим бы то ни было расположением и стал немил решительно всем. Я видел зависть и злобу, написанные на всех лицах. Само собой разумеется, я не был ни робким, ни трусливым. Поведение опасных и наглых мальчишек в мастерской отца уже давно приучило меня к сопротивлению; у меня и сейчас хватило бы смелости защищаться вместо того, чтобы терпеть незаслуженные оскорбления.

Если я незадолго до этого сумел выступить против родного отца, то тем более буйно могло вылиться возмущение против посторонних. Однако в данном случае я предпочел резкому протесту дипломатически ловкое поведение. Но когда из этого ничего не вышло по той причине, что грубых людей не тронули мои усилия, я понял, что мне осталось только одно: во время ретироваться. Поэтому вечером в одну из суббот при получении заработной платы я громким голосом заявил мастро Пеппе, что с понедельника больше, работать у него не буду. Я нашел в себе достаточно силы, чтобы поблагодарить всех за поддержку, которую мне оказали в прошлом, но прибавил, что по некоторым высказываниям кое-кого из товарищей я понял, что сейчас меня попросту возненавидели. И так как я ни в коем случае не собираюсь навязываться насильно, то по этой причине беру расчет.

После этого я пожал руку каждому, просил не поминать меня лихом и в случае, если я в чем-нибудь провинился, великодушно простить мне мою вину. Прощаясь с мастро Пеппе, я сердечно поблагодарил его за то, что он так гостеприимно предоставил мне возможность работать в его мастерской. После этого я вышел на улицу и, ни минуты не задерживаясь, направился прямо к сору Джулиано.

В этот вечер милый старичок ждал меня с нетерпением большим, чем обычно. Он приготовил для меня барашка с маслинами, кушанье, которое он готовил исключительно вкусно. Увидев меня, сор Джулиано просиял: «Сынок, — воскликнул он, — я приготовил такого барашка, что тебе долго меня не забыть». Когда я сказал ему, что взял расчет у мастро Пеппе, он выронил разливательную ложку, которую держал в руке, и она упала на вынутый из печи горшок: он понял, я ухожу из Альбано и он меня теряет. Видя его столь глубоко опечаленным, я хлопнул его рукой по плечу: «Нет причин хмуриться, — сказал я. — В конце концов не произошло никакого несчастья». — «Эх, дорогой мой, — ответил он, — вот ты уходишь и куда пойдешь — неизвестно. Во всяком случае, ясно одно: сюда ты больше не вернешься. Жаль! Но расскажи мне по порядку что у вас там произошло?». Когда он узнал обо всем в точности и во всех подробностях, он пришел в полнейшее неистовство. «Если кто-нибудь из них, не дай бог, завернет ко мне в остерию, — воскликнул он, — ему несдобровать. Я уж ему выложу все, что об этом думаю!» Он сейчас же помчался бы поговорить с мастро Пеппе, если бы я категорически не запретил ему этого. Услышав, что я через несколько дней отправлюсь в Неаполь, он посоветовал мне сначала сходить попрощаться с сором Ромоло, так искренне расположенным ко мне. Я нашел совет моего милого старичка совершенно справедливым и попросил его проводить меня на другой день на ферму.

Дома на кухне я встретил Ригетто, очень огорченного происшедшим. Хотя он был весьма неотесан и мы с ним за всё время моего пребывания в Альбано никак не подружились, я все же в тот вечер заметил, что в его характере было больше робости, нежели подлинной грубости. Он рассказал, что после моего ухода в мастерской разгорелись шумные споры. Каждый старался обелить себя и приписать вину за происшедшее другому. Сам мастро Пеппе сделал за это выговор старшему из рабочих. Не скрою, что рассказ Ригетто доставил мне удовольствие, и я порадовался тому, что вышел с достоинством из создавшегося положения. А на другой день мы с сором Джулиано отправились пешком на ферму сора Ромоло.

Глава 3. НА ФЕРМЕ

Хозяйка фермы «Покой». Устраиваюсь у сора Ромоло. Привожу в действие старые станки. Со мной обращаются как с сыном. Хожу с сором Ромоло на охоту. Появление моего отца. Наше свидание. Разговор сора Ромоло с моим отцом. Отец уезжает разочарованный. Печальное расставание с фермой

Около половины третьего мы, немного запыхавшиеся, ос-тановились на полдороге между Марино и Дженцано, увидев дощечку, на которой, как мне помнится, было написано: «Ферма „Покой"», а снизу более крупными буквами «сор Ромоло». Мы двинулись по длиннейшей аллее из кипарисов и римских пиний и дошли до поляны посреди большого виноградника. Тут на нас залаяли собаки, и множество кур самого разного оперения разбежались при нашем приближении, громко кудахча. Этот шум вызвал из дома людей. Первой появилась в дверях женщина средних лет в платье из черной кисеи и в белых чулках. По-крестьянски выговаривая слова, она спросила, что мы желаем. Тогда сор Джулиано обратился к ней, называя ее по имени: «Сора Роза,— воскликнул он,— неужели вы не узнаете Джулиано-вдовца?» Сора Роза, поставив руку козырьком над глазами, чтобы защитить их от солнца, разглядела старичка и очень ему обрадовалась. Узнав затем, кто я и причину нашего визита, она пригласила нас в дом, предупредив, что муж ее ушел в винные погреба, но должен скоро вернуться. Эта женщина, как читатель уже догадался, была женой сора Ромоло. Она предложила нам бутылку сладкого вина и, разговаривая с Джулиано, то и дело поглядывала на меня с выражением самого доброжелательного любопытства. Когда же она услышала, что я и есть мальчик, починивший станок, то даже подскочила и сказала, что слышала обо мне всякие чудеса, так как обо мне постоянно говорит ее муж. Сор Джулиано без устали повторял свои обычные дифирамбы и в самых ярких тонах расхваливал мою серьезность и доброту, ум и воспитание. А я, совсем сконфуженный, только и делал, что кланялся и благодарил. Добрая женщина — классический тип фермерши — прибавила к сладкому вину сыр и ветчину, винные ягоды и персики. Она буквально разбивалась в лепешку, стараясь угодить нам. «Как жаль,— воскликнула она вдруг,— что мальчик занят у мастро Пеппе! Мой муж дал бы ему работу здесь, у нас на ферме». Надо было видеть выражение лица сора Джулиано, когда он услышал эти слова. Вскочив на ноги, он воскликнул: «Дорогая моя сора Роза, сам бог привел нас к вам. Этот мальчик свободен и был бы счастлив поступить в ваше распоряжение. Как раз вчера вечером он расстался с мастро Пеппе». И тогда обрадованная фермерша рассказала, что муж ее уже давно намеревался поехать в Альбано и попросить мастро Пеппе уступить ему меня на некоторое время для выполнения кое-каких работ на ферме.

Не могу описать, как обрадовался мне фермер, когда он вернулся. Сор Ромоло чуть не бросился мне на шею, когда я рассказал ему, что произошло: «Ты хорошо сделал,— закричал он,— что с ними разделался». И ему вторила жена. «Сам господь прислал нам этого мальчика»,— повторяла она. Сор Джулиано не помнил себя от радости, а я уже чувствовал себя здесь как дома. Мы остались поужинать с ними, а затем фермер довез нас на своей двуколке до самого моста через Ариччу. Мы договорились, что я на другой день, не торопясь, прибуду на ферму и поселюсь у сора Ромоло, так как у него для меня много работы. Мы с сором Джулиано расстались очень довольные тем, что новый поворот в моей судьбе даст нам возможность часто видеться.

На следующее утро, когда я около полудня прибыл на ферму, муж и жена меня уже ждали. Я принес с собой в большом чемодане, купленном по случаю незадолго до этого, то немногое, что у меня было из одежды, и все мои книги. Сора Роза радостно проводила меня в комнатку, которую она уже для меня приготовила. Светлая, необыкновенно чистая и опрятная, комнатка была обставлена всем необходимым. Я тотчас переоделся в синюю рабочую блузу и такие же штаны. Спустившись затем в нижний этаж, я увидел столовую и накрытый стол и сразу же понял, что вкусная еда — не последнее дело в жизни моих хозяев.

После обильного обеда, во время которого, вопреки заботам соры Розы, я воздерживался от вина, чтобы сохранить ясную голову для работы, фермер проводил меня в помещение вроде погреба и показал три старых, вышедших из употребления станка, лежавших здесь, очевидно, с незапамятных времен. Они были покрыты пылью, ржавчиной и паутиной и пришли, по-видимому, в полную негодность. Возможно ли было их починить? Прежде всего я нашел необходимым перенести их на гумно — это сделали работавшие на ферме крестьяне,— чтобы хорошенько их рассмотреть и окончательно решить, что делать с ними дальше. При дневном свете станки выглядели еще более плачевно, но я нашел возможным починить их и тотчас же принялся за дело. И действительно, после пятнадцати дней работы — попотел, я, признаюсь, над ними здорово — все три станка были приведены в порядок, вычищены, покрыты лаком и казались совершенно новыми. Израсходовал же я на этот ремонт минимальную сумму денег. Считая машинное масло, керосин, наждачную бумагу и два напильничка, чтобы привести в порядок центральные болты с нарезкой — все дело обошлось в пятьдесят лир, в то время как станки стоили несколько тысяч. Фермер ликовал особенно радуясь тому, что не ошибся во мне как в мастере, и восхищался ловкостью, с которой я провел починку. В конце недели он назначил мне ту же плату, что и мастро Пеппе, но, кроме этого, мне было предоставлено бесплатное помещение и отличное питание, не говоря о неизменном радушии и приветливости хозяев, что было также необыкновенно приятно. При таких условиях я мог откладывать для мамы весь свой заработок целиком. Само собой разумеется, я блаженствовал. В воскресенье, когда я отпросился в Альбано навестить сора Джулиано, разрешение на это было мне дано тотчас же, и фермер даже обещал заехать за мной вечером и отвезти домой на своей двуколке. Я провел воскресный день очень весело. Обедал со своим милым старичком. Зашел на часок в остерию с шарами, где встретил прежних товарищей по работе, которые очень мне обрадовались и были со мной чрезвычайно приветливы. Не преминул я также зайти приветствовать и мастро Пеппе. Вечером, около семи, фермер с удивительной точностью приехал вместе с женой на своей двуколке, чтобы отвезти меня к себе. Должен сказать, что у сора Ромоло с сорой Розой не было детей и потому они как-то сразу необыкновенно сильно полюбили меня, особенно сора Роза, жизнь которой, как она сама говорила, буквально украсилась присутствием «славного, доброго мальчика», кстати оказавшегося весьма полезным в их хозяйстве. В конце недели, когда они увидели, что моя работа очень подвинулась и узнали от меня, что еще одной недели мне будет достаточно, чтобы все закончить, я заметил у них на лицах выражение величайшего неудовольствия. Они очень любили друг друга, эти двое, и казались созданными друг для друга. Единственной теневой стороной их союза было отсутствие детей; это-то и заставляло их особенно горевать при мысли, что я скоро от них уйду. Очень часто, совсем того не желая, я из своей комнаты слышал их разговоры. Они наперегонки старались придумать какой-нибудь способ воспрепятствовать моему отъезду или, во всяком случае, отложить этот момент на самое далекое время.

Когда отремонтированные станки были водворены на свои места и готовы к применению, сор Ромоло, кроме платы за вторую неделю, преподнес мне еще пятьдесят лир. Но я от них отказался, говоря, что он и так уже хорошо вознаградил меня, так как мне удалось отложить целиком все, что я заработал; кроме того,— сказал я,— их манера обращения со мной, радость разделять их трапезы и пользоваться их обществом дороже для меня любой денежной суммы. Когда я предупредил, что в случае, если у них нет больше для меня работы, я уже могу уйти, сора Роза, несмотря на то что я действительно починил и восстановил все, что только было возможно, сделала вид, что не поняла моих слов и под предлогом, что я им еще необходим, с величайшим удовольствием задержала меня еще на неделю. Удовольствие с моей стороны было неменьшим.

В течение третьей недели я, изо всех сил желая быть полезным, по собственной инициативе отправился в Альбано и купил там кисточки, лаки и другие тому подобные вещи. Я заново покрыл лаком все двери; побелил кабинет фермера; поправил его письменный стол — между прочим, довольно уродливый; привинтил медные ручки к дверям и ящикам и переделал еще множество других мелочей, о которых не стоит упоминать. Надо сказать, что в одну неделю дом стал неузнаваемым. Работать и зарабатывать таким способом, откладывая все заработанные деньги для мамы — в этом была моя радость, кстати доставлявшая большое удовольствие моим хозяевам. В общем, в короткий срок эти двое славных фермеров привязались ко мне как к сыну. Я заметил, что когда я говорил о моей матери,— а это бывало нередко,— сора Роза испытывала нечто вроде ревности и повторяла, что моя мать много счастливей ее, так как имеет еще детей, наполняющих радостью ее жизнь.

В четверг на четвертой неделе сор Ромоло повел меня к сапожнику в Дженцано, и там сняли мерку с моей ноги. Я спросил, для чего это? «Увидишь, когда придет время»,— ответил фермер. В следующий понедельник, в тот день, когда я, собственно говоря, должен был бы оставить ферму, появляется вдруг сапожник с великолепнейшей парой высоких сапог. Они были такие же, как те, в которых сор Ромоло ходил на охоту, и доходили мне до бедер. Когда их натянули мне на ноги, я совсем растерялся. Сначала сказал, что, право же, не заслужил такого подарка; потом согласился принять их как память и, наконец, заявил, что они сослужат мне службу, когда я, как это у меня запланировано, направлюсь пешком в Неаполь. «Ну, причем тут Неаполь и Палермо!» — закричал фермер, с улыбкой посмотрев на жену.— Ты останешься здесь с нами столько времени, сколько захочешь. Будем вместе ходить на охоту, и ты поможешь мне держать ферму в порядке. Договорились?» Можно себе представить, с какой радостью я принял это предложение! Вне себя от волнения, я обнял сору Розу (сора Ромоло я как-то стеснялся), выражая благодарность за проявленную ко мне доброту как с ее стороны, так и со стороны ее мужа. Глаза доброй женщины были полны слез. «Дитя мое,— говорила она,— ну куда тебе идти? Где тебе будет лучше, чем здесь? Мы тебя любим и привыкли видеть тебя постоянно, ты нам как сын. Если ты нас покинешь, здесь после тебя останутся только тоска и печаль. Разве ты не видишь, что Ромоло не может уже обходиться без тебя?» В этот день мы сели за стол в настроении еще более радостном, чем обычно. Беседа наша затянулась допоздна. Пожелав мне спокойной ночи, сор Ромоло предупредил, что завтра мы с ним пойдем обедать к его приятелю, фермеру в одном из поместий князей Торлония. Теперь он повсюду брал меня с собой; я больше не был его служащим, а его неразлучным другом. Он достал для меня прекрасное ружье и научил меня обращаться с ним. Мы часто ходили на охоту, но я не любил убивать птиц. Однажды я был вынужден выстрелить в одну из них, на которую он мне указал. Она находилась на расстоянии нескольких шагов от меня, и я ее ранил. Это была маленькая славка-черноголовка. Я попал ей в глаз. Подержав ее немного в руках, я почувствовал такую жалость, что с этого дня был не в состоянии произвести ни одного выстрела. Все мое существо восставало против бессмысленной жестокости. Я сказал сору Ромоло, что нахожу бесчеловечным стрелять по таким маленьким существам. Но он к этому привык, и гибель птички не производила на него никакого впечатления. И даже, как водится, чем больше ему удавалось настрелять птицы, тем он больше радовался. Я же продолжал сопровождать его и на следующие охотничьи вылазки, но, в то время как он подкарауливал дичь, я читал книги. Эти месяцы, за исключением тех моментов, когда меня охватывала тоска по родному дому, прошли как сказка. Я чувствовал себя окруженным уважением и лаской и, чтобы быть достойным этого отношения, всячески старался приносить пользу в хозяйстве.

И когда для меня не находилось никакого дела, я всегда старался что-нибудь придумать.

Времени для отдыха и для мечтаний у меня оставалось достаточно. Вставал я всегда очень рано и, сидя у окна, пока фермеры еще спали, вдыхал живительный утренний воздух, блаженно ощущая, как свежий ветер овевает мне лицо и волосы и любовался, как восходящее солнце заливает своим божественным светом огромную римскую область. Наслаждаясь, я закрывал глаза, и вдруг в моем воображении вставал образ мамы; она говорила со мной, ласково жалуясь на мое отсутствие, и тогда тоска по ней и желание ее видеть в одно мгновение сметали все другие чувства. Иногда я растягивался на лугу за гумном с книгой в руках, погружаясь в чтение или следя за облаками, которые, нагромождаясь на горизонте, то и дело меняли свои очертания и уплывали куда-то к неведомым рубежам. Я терял представление о времени. Из этого блаженного состояния к действительности возвращал меня голос соры Розы, звавший меня пить утреннее кофе с молоком.

И вдруг однажды днем на ферму прибежал запыхавшийся Ригетто. Его прислал сор Джулиано, и он сообщил, что отец мой ждет меня в остерии. Неожиданная новость пригвоздила меня к двери. В одно мгновение в сознании моем возникла сцена нашей ссоры, но сейчас я вспомнил ее без тени возмущения или досады. Я больше не чувствовал ни гнева, ни протеста, нет, мною овладело даже чувство какого-то умиления, какой-то сердечной растроганности. То, что отец меня разыскал, заставило меня почувствовать, как я в глубине души все же любил его и, несмотря на наши нелады, сейчас не мог или не хотел видеть в нем ничего, кроме самых лучших его сторон. Я тотчас побежал в винный погреб, чтобы сообщить сору Ромоло неожиданную новость. Фермер очень взволновался, и желание познакомиться с моим отцом так овладело им, что он вызвался отвезти меня в Альбано на своей двуколке. Сора Роза, занятая на кухне приготовлением обеда, приняла новость так, как будто дело шло о величайшем несчастье. «Смотри,— сказала она голосом, в котором слышались слезы,— обещай, что вернешься с Ромоло. Скажи своему отцу, что ты здесь у хороших людей, что тебе хорошо и бояться тебе нечего». Я постарался ее успокоить, вскочил в двуколку к сору Ромоло и Ригетто, и мы поехали. Дорогой хозяин против обыкновения нервно стегал кнутом свою кобылу, и мы приехали в Альбано скорее, чем обычно. Когда мы подъехали совсем близко, я попросил сора Ромоло остановиться и подождать здесь, пока я выйду из остерии и позову его. Не зная, в каком настроении отец и как он меня встретит, мне не хотелось, чтобы фермер оказался свидетелем обидного конфликта, который вполне мог возникнуть между отцом и мной. Сердце мое часто и беспорядочно билось. Спустившись по ступенькам, которые вели в остерию, я сразу увидел отца. Он сидел на том месте, где обычно сиживал я, и беседовал с моим старичком. Перед ним стояла литровая бутылка вина, наполовину опорожненная.

Я смело направился к нему и поздоровался с ним тихим голосом с покорностью и уважением. Таким образом он сразу понял, что сейчас не время на меня нападать и делать мне выговор. Ведь я, если вдуматься, не сделал ничего плохого. Я всего лишь осуществил желание, им самим высказанное, желание, чтобы я отправился самостоятельно зарабатывать себе на жизнь. Сор Джулиано, вероятно, уже успел порассказать ему обо мне; рассказал о всеобщем уважении, завоеванном мной, о расположении ко мне фермера и вообще обо всем, что произошло за весь период нашей разлуки. Вероятно так оно и было, потому что я нашел отца очень покладистым. В выражении его лица было больше печали, нежели гнева или возмущения. Я заговорил первым. Сказал, что очень рад видеть его; поблагодарил за то удовольствие, которое он доставил мне своим приездом; попросил простить меня за то, что я ни разу не написал ему, но я поступил так из страха, что он все еще на меня сердится, и, наконец, я спросил, как чувствует себя мама.

Отец слушал молча и ни разу меня не перебил. Но теперь он наконец решил заговорить. Он упрекнул меня не за то, что я ушел из дома, а только за мое поведение в отношении мамы. Он рассказал, что со дня моего ухода она очень похудела. Ночи проводила без сна и не было дня, чтобы она не плакала. Тому, что я ей сообщал в письмах, она не верила и всегда воображала, что я — в смертельной опасности; в общем,— заключил отец, — она жила теперь в состоянии вечной тревоги, что и было, собственно, причиной, побудившей его меня разыскивать. В этом месте, несмотря на все мои усилия, я не смог справиться с волнением и начал тихо плакать горькими слезами. Мне захотелось сейчас же бежать домой; как можно скорее встретиться с мамой, успокоить ее, убедить в том, что все написанное мной — чистая правда; передать ей как доказательство моей правдивости, все деньги, которые я сумел для нее скопить...

Немного успокоившись, я рассказал отцу о радушном гостеприимстве сора Ромоло. Затем предупредил, что фермер привез меня сюда на своей двуколке и сейчас ожидает на улице, чтобы я позвал его и представил отцу. Отец велел мне сейчас же позвать его. Когда эти двое мужчин встретились лицом к лицу, они обменялись взволнованным рукопожатием. Сор Ромоло, которого отец мой не преминул горячо поблагодарить за его доброту по отношению ко мне, был в похвалах, расточаемых по моему адресу, не менее словоохотлив, чем сор Джулиано. Он рассказал отцу обо всех особенностях и причинах, по которым он и его жена привязались ко мне как к сыну, и не захотел скрыть, что разлука со мной была бы для них большим горем. Слушая преувеличенно хвалебные отзывы о себе, высказанные, кстати, с каким-то чрезмерным возбуждением, мне показалось, что мои добрые фермеры претендуют на чувства, которые я не могу питать к ним. У меня были собственные отец и мать, которые дали мне жизнь и наделили способностями и энергией, чтобы я мог идти самостоятельно по жизненному пути. И хотя я, безусловно, чувствовал благодарность ко всем делавшим мне добро, все же я никак не мог освободиться от ощущения неразрывности уз кровного родства. Мой отец был моим отцом и, несмотря на его характер, я не променял бы его ни на кого другого и особенно теперь, когда я нашел его таким мягким и благодушным, таким озабоченным состоянием здоровья бедной мамы. Однако, когда он заявил фермеру, что сегодня же вечером отвезет меня в Рим, я решительно этому воспротивился. Я заметил ему, что сейчас нет никаких причин тревожиться обо мне; что в данный момент я не смогу снова приспособиться к работе в мастерской и что нет на свете ничего прекраснее свободы действий. В заключение я сказал, что, когда у человека есть желание работать и воля преуспеть в этой работе, все двери перед ним открыты. При этом я прибавил, что вовсе не хочу быть непослушным, отнюдь нет, я только очень прошу его оставить за мной право самому решать собственную судьбу. Он имел возможность воочию убедиться в том, что я работаю, что живется мне хорошо и, таким образом, ему будет легко успокоить маму. Мое твердое решение, с нескрываемой радостью принятое сором Ромоло и сором Джулиано, сильно озадачило отца. Ему пришлось понять, что между нами образовалась пропасть и что совместная жизнь стала для нас невозможной. Тем не менее он продолжал настаивать и даже умолял, чтобы я вернулся домой, вернулся хотя бы во имя любви к матери, к брату и сестрам. Все это заставило меня призадуматься, но не поколебало меня в моих намерениях. Я твердо решил остаться, хотя и заверил отца, что приеду в Рим как можно скорее. А затем я попросил его поцеловать маму и, главное, успокоить ее. Мы с сором Ромоло проводили отца на станцию железной дороги. Он пошел к поезду медленно, усталой походкой, и мы расстались, не сказав друг другу ни слова. Сердце мое готово было выскочить из груди. Мне хотелось прыгнуть в вагон, обнять отца и уехать вместе с ним. Большим усилием воли я поборол в себе этот порыв. Когда поезд тронулся, отец в последний раз помахал рукой фермеру, а на меня взглянул с такой печалью и разочарованием, что этот его взгляд навсегда запечатлелся в моей душе.

Когда поезд скрылся, я не выдержал и безудержно разрыдался. Сор Ромоло уговаривал меня успокоиться, мы сели в двуколку и поехали обратно на ферму. Всю дорогу мы оба молчали, лишь изредка обмениваясь двумя-тремя словами. Сора Роза поджидала нас. Она выбежала к нам навстречу и, увидев меня таким заплаканным и огорченным, обняла как добрая мать. Она уже приготовила обед, но я так и не смог притронуться к еде. Сор Ромоло рассказал жене все, что произошло во время сегодняшней встречи, расхваливал моего отца и говорил о той симпатии, которую отец сразу внушил ему. И он был прав. Мой отец на самом деле — особенно в лучшие свои минуты, когда он бывал задумчив и сосредоточен — излучал какую-то неотразимо действующую силу обаяния. Я в какой-то степени унаследовал от него эту черту, и отчасти этому природному преимуществу приписываю ту смелость, с которой я всегда шел навстречу жизненным проблемам, и ту удачу, которая сопровождала меня на жизненном пути. Сора Роза продолжала гладить меня по голове, приговаривая: «Сын мой, не надо горевать. Ведь ты здесь в хороших руках. Съездишь повидаться с матерью, а потом снова вернешься к нам». Я поблагодарил ее и так же, как делал это обычно прежде чем идти спать, поцеловал в щеку. В этот вечер мне с большим трудом удалось заснуть. Я представлял себе приезд моего отца в Рим, его разговор с мамой, ее беспокойство, волнение брата и сестер во время его рассказа, и мне начинало казаться, что я жесток по отношению ко всей своей семье. Растревоженный игрой воображения, рисовавшего мне всевозможные картины, в которых преобладал печальный и взволнованный образ матери, я заснул глубоким сном только на рассвете.

Не прошло и недели, как я получил письмо от брата. Он убедительно просил меня вернуться домой: заболела мама и она все время зовет меня. Хотя я счел болезнь мамы выдумкой, чтобы заставить меня вернуться, я все же сразу уложил чемодан и на другой день уехал. Чтобы создать себе и другим иллюзию моего возвращения на ферму, я оставил в комнатке, где жил, великолепные охотничьи сапоги, подаренные мне сором Ромоло, одеяло, которым я укрывался, когда спал на тюфяке у мачехи Ригетто, и рабочую блузу. Кроме того, я оставил на ферме свою фотографическую карточку, на которой был снят в черном костюме, и сделал на ней надпись: «Маме Розе — благодарный и любящий сын Руффо». Сжимая карточку в руках, добрая женщина воскликнула: «Увы, увы! Это все, что остается мне от тебя, и этого слишком мало по сравнению с тем горем, которое я переживаю. Да благославит тебя бог и да защитит он тебя всегда!» Она обняла меня и убежала в свою комнату, громко рыдая. Фермер, ожидавший меня на своей двуколке, чтобы отвезти на вокзал, был также опечален. По дороге он сказал: «Эх, лучше бы мне тысячу раз чинить один и тот же станок, чем страдать так, как мы с моей Розой будем страдать из-за твоего отъезда». Признаюсь, я предпочел бы, чтобы ты был незаконнорожденным; тогда ты остался бы с нами навсегда». Я смотрел на этого человека с эспаньолкой и покрасневшими глазами, нервно стегавшего кнутом лошадь и прощал его, если можно так сказать, эгоистически любящей простоте грубость чувства и резкую откровенность выражений.

На вокзале — до отхода поезда оставались считанные минуты — сор Ромоло надавал мне кучу советов. Прежде всего он рекомендовал как можно скорее вернуться; затем признался, страшно ругая себя за это, что приезд моего отца был вызван его неосторожностью. Оказывается, он не раз писал обо мне своим друзьям в мастерскую Мориджа в Риме и таким образом до моего отца дошли сведения о пребывании моем на ферме. Бедный сор Ромоло был в отчаянии. Он не мог примириться с мыслью о моем отъезде. Обняв меня на прощание и с силой хлопнув по плечу: «Да хранит тебя бог»,— сказал он. Это были его последние слова. Поезд тронулся, и с тех пор я больше никогда не видел ни его, ни соры Розы.

Глава 4. СНОВА ДОМА

Возвращение домой. Мой брат увлекается музыкой. Переходные дни. Фактически возвращаюсь в мастерскую, но... не лежит к ней душа. Впечатление от «Сельской чести». Откровение. Побоище и что за ним последовало. Стараюсь свести кое-как концы с концами. Работаю в Веллетри внутри двух котлов. Теряю голос. Заболевает мама

Дойдя до дома — мы жили тогда на улице Виченца, вблизи вокзала — я остановился у дверей, чтобы немного успокоиться. Какой хаос — вот уж прав Манцони! — бывает подчас в человеческом сердце! Несмотря на непреодолимое желание снова обнять маму, я уже раскаивался в том, что вернулся, и решил убедить ее в необходимости моего отъезда через несколько дней. Постучав в дверь, я почувствовал, что сердце у меня в груди бьется с силой молота. У меня было предчувствие, что мне откроет мама. И действительно: я очень скоро услышал ее торопливые шаги и ее взволнованный голос: «Это Руффо, это Руффо!»

Когда я попал в объятия матери и почувствовал ее дыхание у себя на лице, ее ласковые руки у себя на голове и ее слезы, капавшие на мои щеки, я понял, как она страдала эти долгие месяцы в разлуке со мной. Очень похудевшая, с новыми белыми нитями, появившимися в волосах, она говорила, что ждала меня именно сегодня. Она была уверена, что я буду здесь до двенадцати, так как ночью видела меня во сне вот таким, каким видит сейчас — здоровым, сильным, нарядным в этом черном костюме. Она буквально ожила от радости, что снова видит своего самого любимого ребенка. Я употребляю выражение «самый любимый» потому, что так оно и было на самом деле. Она действительно относилась ко мне с особой нежностью, как к обиженному; ведь получилось так, что я в семье всегда был чем-то вроде золушки. Когда успокоилось первое волнение, я поспешил передать ей все мои сбережения и в этот момент испытал захватывающее чувство удовлетворения. Мне удалось отложить более пятисот лир, сумму по тем временам весьма солидную. Кроме того, чемодан мой был полон вещей, у меня было все необходимое, и я мог считать себя обеспеченным одеждой не хуже любого, хотя и скромного, но господского сына. Мама и слышать не хотела о деньгах, заработанных мной с таким трудом. Но я очень просил ее принять их как единственную компенсацию, которую я мог предложить ей за все ее страдания, и уверил, что каждый раз, когда я буду уходить из дома, это будет вызвано только желанием заработать что-нибудь для нее. Побежденная моей настойчивостью, она наконец взяла деньги и спрятала их в шкатулку как некую драгоценность. И каждый раз, как она вспоминала о них, надо было слышать, с какой гордостью она говорила: «Деньги Руффо». Когда мы все сели за стол в тесном семейном кругу, я пережил момент неописуемой радости. Даже отец был настроен довольно милостиво, хотя я понимал, что в глубине души он затаил против меня обиду. После обеда он тотчас же ушел в мастерскую. Я же провел весь день дома, рассказывая подробнейшим образом все, что я делал во время моего пребывания в Альбано. Я до сих пор помню, с каким интересом слушали меня не только мама, но мой брат и сестры. После моих рассказов они смотрели на меня так, как будто я возвратился с другой планеты.

Дома я нашел кое-какие перемены. Для моего брата было за десять лир в месяц взято напрокат фортепиано. С пожелтевшими клавишами, с каким-то жидким дребезжащим звуком, этот инструмент был в полном смысле слова развалиной. За время моего отсутствия брат, занимавшийся живописью в Академии св. Луки, вдруг увлекся музыкой, и теперь учился игре на флейте и фортепиано в Санта Чечилия. Мой отец, питавший к нему слабость, поддерживал его художественные стремления. Таким образом я попал в атмосферу, более созвучную моей будущей деятельности; В то время как я говорил брату о предполагаемых путешествиях по белу свету и делился с ним мечтами о полной независимости, он непрерывно разглагольствовал о музыке, распространялся о гармонии и контрапункте, то есть о материях, для меня неизвестных, и, по правде говоря, мало меня в то время интересовавших. Моя музыкальная культура выражалась тогда только в определенной уверенности — и я этим очень гордился — что автором «Трубадура» является Верди. Но мой брат, кроме Верди, упоминал еще Доницетти и Беллини. Он говорил о них так, точно был с ними лично хорошо знаком, и утверждал, что они гениальны. Сам же брат проводил часы за часами, бесконечно гоняя руки взад-вперед по пожелтевшей клавиатуре. Я слышал его игру, никогда к ней не прислушиваясь и воспринимая ее как посторонний шум. Зато меня необыкновенно притягивал портрет Гарибальди с его густыми светлыми волосами и аккуратно подстриженной бородкой. Я смотрел на него теперь иначе, чем тогда, когда ушел из дома, ибо из прочитанных книг я узнал многое о его жизни моряка и героя. Я находил, между прочим, большое сходство между ним и Иисусом. Мне казалось, что если бы Иисусу накинуть на плечи такой плащ, как у Гарибальди на портрете, их легко было бы принять за братьев. Они оба вызывали мое величайшее восхищение, и мне хотелось хотя бы в какой-то степени быть похожим на них. Некоторое время я прожил дома, ничего не делая. У меня не было ни желания, ни мужества вернуться к работе моего отца. Я чувствовал, что больше не могу приспособиться к жизни в мастерской и уже не люблю искусства ковки железа. Привыкнув за последнее время к жизни на открытом воздухе, я не мог без содрогания думать о труде рабочего в душной мастерской и особенно о вынужденном общении с грубыми мальчишками, так сильно отравившими мое детство. Такая перспектива казалась мне унизительной, казалась переходом из состояния свободы в рабство. При одной мысли о том, что другого выхода у меня сейчас нет, меня хватывало чувство глубокой тоски и мне начинало казаться, что я — человек конченный. Книги, которые я читал с такой жадностью, несомненно повлияли на возникновение этого ового душевного состояния. С другой стороны, бездеятельное существование никак не подходило моему характеру. Я ощущал себя полубродягой, полуартистом, немного матросом, как Эдмондо Дантес, немного авантюристом, как Гарибальди в молодости; я был недоволен настоящим и жаждал неизвестно чего в будущем. Может быть вернуться в ожидании лучшего на ферму «Покой»? Нет, эта перспектива уже тоже не улыбалась мне. Между тем очень скоро начались обычные препирательства с отцом; он непременно хотел знать, на каком решении я, наконец, остановился, и я слышал, что у него на эту тему опять возникли споры с мамой. Положение мое с каждым днем ухудшалось и стало наконец невыносимым. Тогда ради мира в семье и главным образом из желания избавить от неприятностей мою мать я решился, хотя и с отвращением, вернуться в мастерскую. Рабочие приняли меня с большой радостью, и особенно обрадовался мне Катальди, молодой парнишка, занявший мое место. Что касается приютских сирот, ставших еще наглее и развращеннее прежнего, то они, встретив меня, не выразили никакого удовольствия. Прошло несколько недель. Я работал без всякого энтузиазма. Часто вспоминая спокойные дни, проведенные в деревне, написал туда два ласковых письма: одно сору Ромоло, другое — сору Джулиано. Они оба ответили, что ждут не дождутся моего возвращения...

Новая музыкальная атмосфера, создавшаяся у нас в доме благодаря моему брату, оказала наконец влияние и на мое душевное состояние. Вечером, после работы я с большим интересом прислушивался — именно прислушивался, а не просто слышал — к тому, как он занимается на флейте. Однажды я пришел в то время, как он разучивал серенаду из «Сельской чести». Опера эта была в большой моде, и мелодии ее повторялись всеми и повсюду. В то время как брат играл, я читал слова: «О Лола...», а потом я про себя все время напевал эти стихи.

Однажды вечером брат преподнес мне приятный сюрприз: он пригласил меня в театр Костанци, где как раз шла «Сельская честь». Исполнителями главных ролей были Джемма Беллинчиони и Роберто Станьо. Я первый раз в жизни попал в оперу. Мы нашли места для сидения только на последней скамье галерки, уже до отказа переполненной. Много людей стояло за нами, толкая нас в спину. Можно было задохнуться. Когда в оркестре послышались первые звуки божественной мелодии и тотчас же при спущенном занавесе голос тенора запел за сценой: «О Лола...», я застыл в каком-то экстатическом восторге, устремив взор на огни рампы. Когда кончилась серенада, публика разразилась таким громом аплодисментов, что можно было оглохнуть. Все кричали «бис, бис», но оркестр, к счастью, не прервал течения захватывающей, могучей музыки, переносившей нас куда-то за пределы этого мира. Во время дуэта Станьо и Беллинчиони, дуэта столь правдивого и трепещущего страстью, у меня перехватило дыхание, и я до боли закусил губы. А затем во время мольбы Сантуццы, обращенной к Туридду, Беллинчиони вызвала у меня слезы. Когда Туридду среди наступившей тишины восклицает: «И гнев и слезы твои мне нипочем», и Сантуцца, ослепленная гневом и ревностью, отвечает: «В день Пасхи будь ты проклят», пафос трагедии пронизал меня с головы до ног и, не зная содержания оперы, я предчувствовал, что страшное проклятие будет иметь для Туридду зловещие последствия. В конце оперы я уже не понимал, где я. Когда какая-то женщина в глубине сцены закричала: «Там, за деревней убили Туридду», мне казалось, что меня ударили по голове. Я реально увидел Туридду, лежащего на земле в луже крови, видел убегающего Альфио. Артистов вызывали несчетное число раз. Энтузиазм был так велик, что казался проявлением некоего коллективного безумия. Я, между тем, не аплодировал, не мог произнести ни слова, не мог встать с места. Смотрел на брата молча, тщетно пытаясь что-нибудь выговорить. Наконец мы — я по-прежнему остолбеневший и онемевший, а брат мой, восхваляя Масканьи как величайшего гения современности и предсказывая, что слава его затмит славу Верди и Россини, Бетховена и Вагнера — медленно-медленно направились к дому. Была лунная ночь, немного прохладная, но чудесная. Только мы успели' войти в свою комнату, как я стал просить брата повторить для меня серенаду на флейте. Он отказывался, так как время было позднее. Наконец, уступив моей настойчивости, он взял флейту и стал играть. Бессознательно, не отдавая себе отчета в том, что делаю, воспламененный энтузиазмом и следуя за флейтой, я начал петь. Так дошел я до самого конца серенады, и голос мой звучал все увереннее, звучал тенором такой красоты и стихийной силы, что мы с братом переглянулись, оба одинаково ошеломленные. Брат не мог понять, откуда у меня взялся голос и, дрожащими руками прижимая к себе флейту, он воскликнул: «Это чудо! Давай еще раз. Посмотрим, сможешь ли ты спеть снова!» Мы открыли окно. Комнату залило лунным светом. В соседних домах люди кое-где выглядывали из окон. В тишине ночи услышали мое пение, и очевидно, ждали продолжения. Мама, поднявшаяся с кровати, вошла к нам в комнату. «Кто же это поет таким голосом?» — спросила она. Брат, указывая на меня, побледневшего от волнения, ответил: «Это Руффо». Я поспешил запеть снова, и на этот раз голос мой зазвучал еще более прекрасно и свободно. Когда я кончил, то услышал аплодисменты слушателей из соседних домов и даже кое-где возгласы «браво». Это был мой первый успех в качестве певца. Новая перспектива открылась предо мной. Мне казалось, что тайный микроб или, чтобы сказать лучше, небесный дух проник мне в мозг и в кровь. Я уже видел себя на сцене перед толпами народа. Мне хотелось петь еще, но сейчас было слишком поздно. Мама спросила, чувствую ли я усталость. Я ответил, что мог бы петь всю ночь, петь без конца и брать ноты еще более высокие. Я чувствовал, что голос у меня бьет ключом, без тени усилия, естественно, чисто и могуче.

После этого откровения в сознании моем возникли новые представления. У меня явилось предчувствие полной перемены в моей судьбе. Меня ждет иное, чем мастерская. Иное, чем жизнь на ферме. Иное, чем молот и резец, и розы из кованого железа, даже если они окажутся шедеврами! Передо мной открылся новый, необъятный горизонт. В эту ночь мы легли очень поздно, и мне так и не удалось заснуть. Меня обуял страх, что открывшийся у меня голос — не что иное, как игра природы и что на следующее утро, без лунного света, без горения восторга, без лихорадки, вызванной театральным представлением, я уже не смогу петь. На другой день, как только я пришел в мастерскую, я рассказал Катальди все, что случилось. Он захотел меня послушать сию же минуту, и страхи мои тотчас рассеялись. Голос мой понесся могучей волной и в большой мастерской казался еще прекрасней, чем в комнате. Неописуемой была моя радость! Мне хотелось заключить в объятия весь мир. Я развел огонь в кузнечном горне, но душа моя витала далеко за пределами кузницы. Огонь засверкал и засвистел, но я ничего не видел и ничего не слышал. Передо мной была сцена театра. Костанци и на ней Туридду и Сантуцца, которые отождествлялись для меня со Станьо и Беллинчиони и их неописуемым, волшебным пением.

Между тем время шло, и я по-прежнему тянул свою лямку в мастерской отца. Меня поддерживала теперь непоколебимая уверенность, что в один прекрасный день я расправлю крылья и улечу отсюда, но вовсе не для того, чтобы поступить в Неаполе на торговое судно или обосноваться у милых фермеров — сора Ромоло и соры Розы, а чтобы посвятить себя театру. Эта мысль крепко засела в моем сознании и всецело овладела мной. Теперь дело заключалось только в том, чтобы суметь выдержать свое время в мастерской. Проклятые мальчишки каждый день придумывали новые каверзы, а у меня уже не было сил ни терпеть их, ни бороться с ними. И, конечно, случилось то, что неминуемо должно было случиться.

Однажды утром четверо из этих юных преступников — наемные рабочие были в этот день заняты где-то вне мастерской, — подстрекаемые самым скверным из них, побились об заклад, что одним-единственным ударом молотка сумеют расколоть пополам новые ручки напильников, которые отец поручил мне, сказав, чтобы я берег их как зеницу ока. Каждая ручка стоила лиру, и мальчишки успели уже изломать три штуки, хотя они были сделаны из очень твердого дерева. Увидев, чем они занимаются, я решительно подошел к ним

с молотком в руке и приказал им тотчас же прекратить опасную забаву, в противном случае я расправлюсь с ними без всяких церемоний. Они, ни секунды не колеблясь, набросились на меня все сразу и началась потасовка. Вчетвером они, разумеется, смогли вырвать у меня из рук молоток и повалить меня на землю. Один из этих негодяев ударом кулака разбил мне губу. В эту минуту в мастерскую вбежал отец, с громкой бранью рознял нас и, увидев, что у меня изо рта течет кровь, пришел в ярость. Когда же я, плача отнюдь не от боли, а только от досады, объяснил ему причину драки, у него потемнело в глазах. Не помня себя от гнева, он начал сыпать удары (силы у него хватало) направо налево безо всякой пощады или жалости, называя мальчишек подлецами, не постеснявшимися напасть вчетвером на одного. Мало того, что он отделал их, как говорится, по первое число, он еще пригрозил им, что доложит о них директору. Если бы он это сделал, им пришлось бы понести очень суровое наказание. Но полученных тумаков оказалось достаточно, чтобы их утихомирить. После шумной возни в мастерской воцарилось тяжелое молчание. Я продолжал полоскать рот свежей водой, но кровь, которая текла из десны, никак не останавливалась. Все еще в душевном смятении я сказал отцу, что устал бороться с этим сбродом и предупредил его, что не сегодня-завтра может произойти несчастье. А затем, повернувшись к мальчишкам и глядя на них глазами, сверкающими от гнева, я вызывающе крикнул им, что их не боюсь, что по одному я отколочу каждого из них, включая самого сильного — того, который разбил мне рот. И прибавил, что в случае, если у меня останется шрам, я здорово отомщу. Да будет это им известно! Отец, уже хорошо знавший мой характер, услышал в этих словах реальную угрозу и велел мне замолчать.

Наступил вечер. Завыла сирена, и мальчишки, как полагалось, сбросили рабочие блузы и ушли из мастерской в вечернюю школу. Но не прошло и часу, как бегом примчался один из них, потихоньку сбежавший с урока. Он шепотом предупредил меня, чтобы я завтра не выходил на работу, так как самые отчаянные из пострадавших сегодня договорились между собой, чтобы завтра на всю жизнь изуродовать мне лицо. Я ответил: «Ладно. Это мы еще посмотрим». С такой колючкой в душе я запер мастерскую, и мы с отцом направились домой. По дороге я попросил отца ничего не говорить маме, чтобы не волновать ее. Тем временем рана уже начала затягиваться, и за ужином я объяснил маме, что поранился железным прутом. Поел я немного и быстро лег в постель. Но гнев, клокотавший во мне, не давал заснуть. Я никак не мог решить, что же мне делать завтра. Не пойти в мастерскую? Не выходить на работу? Это казалось мне унизительным. Смело встретиться снова лицом к лицу с моими противниками или, вернее, с врагами? Но разве можно было думать о защите от таких подонков, не будучи вооруженным? А если вооружиться, то чем же? Мысль об огнестрельном оружии была мною отброшена. И, наконец, в мучительном полусне у меня возник план.

Утром я поднялся с постели раньше обычного. Вышел из дома по чудесной прохладе. Проходя по площади дель Эзедра мимо киоска, где продавали кофе и ликеры, почувствовал необходимость выпить водки; заказал ни больше, ни меньше как стакан и выпил его залпом. Огонь ударил мне в желудок и в голову. Таким же образом я проглотил и второй стакан. Глаза у меня заблестели, но стали видеть как в тумане.

Придя в мастерскую, я взял железный прут толщиной в два сантиметра, отрезал кусок примерно в метр длиной и с величайшим спокойствием — не знаю, откуда только оно бралось — соорудил нечто вроде рукоятки, прилаженной таким образом, что она не могла ни сама вырваться у меня из рук, ни быть вырванной кем-нибудь со стороны. Покончив с ручкой, я — на случай, если придется пустить в ход устрашающее приспособление — заострил железный прут в виде маленького копья. Сделав это, я, в состоянии среднем между спокойствием и возбуждением, стал ждать прихода разнузданных бездельников. Наемные рабочие и в это утро были заняты вне мастерской. В самой мастерской оставался один Тарабо, рабочий лет сорока, человек дефективный, ярко выраженный тип идиота; к тому же он был заикой и в иные дни не мог произнести ясно ни одного слова. Часы во дворе пробили восемь, и сирена не замедлила завыть, призывая мальчишек на работу. Страшный час для меня наступил. Когда пятнадцать человековолчат, натянув рабочие блузы, бегом вкатились в мастерскую, я почувствовал, что кровь бросилась мне в голову и сердце в груди лихорадочно забилось. Два противоположных чувства боролись во мне: немалый страх перед сражением с этими чудовищами и непреодолимое желание защитить свое лицо от задуманного ими обезображивания. Победило желание отбиваться от них до конца, чего бы это ни стоило. Я ведь уже думал о том, что буду выступать на сцене перед многочисленной публикой и должен был во что бы то ни стало спасти свое лицо. В моем сознании возникли образы Фанфуллы и Фьерамоски, которых я знал из чтения воскресных приложений, и с этими образами перед глазами я ждал развития событий, стоя в углу мастерской у самого кузнечного горна, где в золе было спрятано мое оружие.

Как только мальчишки принялись за работу, самый сильный из них, тот, кому больше других досталось от моего отца, схватил одну из ручек напильника и собрался ударом молотка разрубить ее пополам. Я тотчас приказал ему прекратить преступную игру: в противном случае, сказал я, он за это здорово поплатится. Я еще не успел договорить, как он молниеносным прыжком бросился на меня и так страшно ударил меня по левой щеке, что на несколько секунд полностью вывел меня из строя. Может быть я на секунду даже потерял сознание, так как перестал чувствовать что бы то ни было. А потом я осознал только страшный звон в голове и у меня было такое ощущение, точно от чудовищного удара лопнула барабанная перепонка, и я больше никогда не смогу услышать музыку. Я прислонился к кузнечному горну, держа руку на кровоточащей щеке. Несчастный Тарабо, беспорядочно жестикулируя, издавал какое-то немыслимое блеяние. Он стремился прийти мне на помощь и уже двинулся в мою сторону, чтобы оказать поддержку, но это ему не удалось, так как один из четырех негодяев накинулся на него и повалил на землю. На мгновение в мастерской воцарилась мертвая тишина. Придя немного в себя после контузии, я сумел незаметно просунуть пальцы в рукоятку изготовленного мной оружия, после чего, повернувшись к тому, который меня ударил и стоял за несколько метров от меня в позе торжествующего победителя, я обозвал его вместе с четырьмя его дружками бандой незаконнорожденных мерзавцев и пригласил его, если у него хватит смелости, повторить свой подлый удар. Того, что произошло дальше, я не мог бы описать даже в общих чертах. Помню только, что едва негодяй размахнулся, чтобы ударить меня снова, я мгновенно вырвал свое оружие из золы и с такой силой треснул его по голове, что он, залившись кровью, как мертвый повалился на землю У моих ног. Тарабо, раздираемый ужасом и радостью, увидев этого преступника выведенным из строя, заорал нечеловеческим голосом, а затем разразился каким-то судорожным идиотическим хохотом. Самые скверные мальчишки, увидев, что я готов сразиться с каждым из них в отдельности, всей ватагой накинулись на меня, как взбесившиеся звери. Но я никому не дал спуску и не рассчитывал ударов, так что очень скоро оказался хозяином положения. Когда я смог остановиться и обозреть результаты моей расправы, то увидел, что попал решительно в каждого: кто получил по плечам, кто по рукам, кто по ногам. В общем они все оказались до того избитыми, что вид Их мог вызвать жалость даже у тех, кто вовсе не был расположен испытывать это чувство.

Чтобы не распространяться больше об этом неслыханном происшествии, скажу только, что дикие вопли Тарабо привлекли ко входу в мастерскую много рабочих из других цехов, и слух о происшедшем разнесся с молниеносной быстротой. В то время как раненых стали уводить в лазарет, в мастерскую ворвались многие приютские сторожа и воспитатели, а вскоре появился директор. Я стоял невозмутимо со своим железным прутом в руках и никому не давал к себе приблизиться. Я все еще был вне себя. Когда я увидел, как понесли на носилках того, которого я ранил в голову и который казался мертвым, не могу описать, что я пережил. Я подумал о матери и о всех своих близких, вспомнил сора Джулиано, и сора Ромоло, и сору Розу, которые считали меня таким хорошим и добрым и так меня любили... И я почувствовал, что силы оставляют меня. В эту минуту в мастерскую быстрым шагом вошел отец. Ему уже успели сообщить о происшедшем и, само собой разумеется, с самыми страшными преувеличениями. Он был так расстроен и так бледен, что, казалось, в нем не осталось ни кровинки. Когда он подошел ко мне, я безудержно расплакался, лепеча сквозь рыдания: «Я же тебе говорил!» Но он был больше всего озабочен и опечален мыслью о возможных последствиях.

Доведенный до отчаяния и все еще вне себя, я рассказывал окружившим меня обо всех гнустностях и беззакониях, которые творились в приюте, в этой безобразной разновидности тюрьмы для подростков. Мои заявления растревожили присутствовавшее здесь приютское начальство. Замешанные в делах приюта старались заткнуть мне рот: очень многие из администрации оказались бы скомпрометированы и мог разразиться большой скандал. Меня отвели домой. Когда мама узнала о том, что случилось, она у меня на глазах постарела на десять лет. Я видел потом, как она часто плакала. Покой вернулся к нам в дом только тогда, когда стало достоверно известно, что рана моего незадачливого противника не смертельна.

Происшедший инцидент был предан широкой гласности. Им заинтересовались газеты, и в одной из них всему делу был придан такой оборот, в котором я выглядел героем, сумевшим в юные годы выстоять один против целой толпы нападающих. После этого случая в приюте для сирот многое изменилось. Было назначено строгое следствие, и злоупотребления, самоуправство и насилие, царившие среди несчастных детей, росших без надзора, при полном отсутствии дисциплины, полностью прекратились. Но отец мой был вынужден расстаться с этим учреждением. Он перенес свою мастерскую на улицу Людовизи, где и оставался многие годы. А я открыл самостоятельно, отдельно от него, маленькую мастерскую в том же районе. Отец давал мне работу, и так начались житейские будни нашего нового существования. Несколько недель спустя, в последнюю субботу октября, когда самый тяжелораненный поправился, рабочие Союза промышленности и искусств пригласили меня выпить в остерию Фачча Фреска за воротами Сан Джованни, и в знак восхищения моей доблестью и удовлетворения тем уроком, который я преподал своим врагам, они понесли меня на руках. Так закрылась эта страница моей жизни, оставившая тяжелый след в моем сердце и заставившая меня не раз горько плакать вместе с моей дорогой мамой. Что касается отца, то, несмотря на неприятную необходимость расстаться с обжитой мастерской, он не сказал мне ни единого слова упрека. Происшедшее могло привести к очень серьезным последствиям, но судьба была ко мне милостива.

В этот период в делах был полный застой, а в связи с расходами по оборудованию новой мастерской, мне, чтобы как-нибудь перебиться, приходилось иной раз носиться в поисках ста лир. Ремесленный люд Рима сильно пострадал в результате банкротства строительного предприятия Морони — тысячи рабочих остались без куска хлеба. Отец передал мне двоих из своей мастерской— Джованни и Пьётро и мы жили с ними в добром согласии. Но через некоторое время я оказался обремененным долгами, и они должны были удовлетвориться оплатой за половину недели. Я снова совсем потерял покой. К счастью я знал в Риме двух сыновей одного подрядчика, некоего Беллаталла, работавших на строительстве железного моста, возводимого против военной школы. Я решил пойти к одному из них прямо на стройку.

Обрисовав ему свое положение — он уже знал, что я открыл собственную мастерскую, — я спросил, не найдет ли он или его отец возможности дать мне какую-нибудь работу, чтобы я мог заплатить своим мастеровым. Он обещал зайти ко мне, и действительно явился через несколько дней. Увидев моих мастеровых за работой и с явным удовлетворением оглядев мою лавочку, он предложил мне принять в компании с ним подряд на некую работу по слому в одной из сельских местностей вблизи Веллетри. Предполагалось разобрать два громаднейших котла весом в несколько тонн. Полученное железо должно было пойти на переплавку в одну из римских мастерских. По его расчетам, работа, которую мы могли выполнить с ним вдвоем, потребовала бы примерно около двух месяцев и небольшое количество инструментов. Хотя дело это показалось мне нелегким и не слишком привлекательным, я тотчас же принял его предложение.

Через неделю мы оба с ним были на своем посту со всеми нужными нам инструментами: огромными железными кувалдами, большими резцами, клещами и принялись за дело. Это был по-настоящему суровый труд. Мы работали целыми днями внутри котлов при свете масляных или ацетиленовых лампочек с тампонами из ваты в ушах, чтобы гул и грохот ударов, часами следовавших один за другим, не слишком раздражали наши барабанные перепонки. Один из нас орудовал клещами и резцом, другой бил по железу кувалдой, раз за разом, удар за ударом. После двух-трех ударов болты отделялись, а затем при помощи пробойника внутренняя железная заклепка снималась без труда. В целях экономии мы — до тех пор, пока смогли это выдержать — спали в одном из котлов на двух тюфяках. Утром мы умывались в речке, протекавшей недалеко, вечером там же купались. Аппетит у нас — надо ли упоминать об этом? — был чудовищным. Мы закончили все дело как раз в два месяца, именно так, как это и предвидел мой компаньон, и смогли разделить между собой заработок в тысячу пятьсот лир. Таким образом я смог уплатить за наем помещения моей мастерской и рабочим, которые во время моего отсутствия выполняли другие текущие заказы. То, что у меня осталось, я отдал маме, чтобы помочь ей как-то перебиться.

А что же было с моим голосом? Об этом мы больше не говорили и вспоминали о нем только ради того, чтобы оплакивать его исчезновение. Дым от ламп, которыми котлы освещались внутри, вызвал у меня такую хрипоту и такую полную потерю голоса, что даже говорить мне было трудно, и в разговоре я еле выдавливал из себя слова. Когда я вернулся домой после двухмесячного отсутствия, мой брат первым делом захотел заставить меня петь, но это оказалось совсем невозможно.

Работы в мастерской было по-прежнему мало. Чтобы как-то сводить концы с концами, мы стали выделывать из железа всякие мелочи: подсвечники, цветы, пресс-папье. Мы выставляли их напоказ у дверей мастерской, и иногда нам удавалось продать кое-что за весьма приличную цену. Между тем, мама заболела тяжелой формой анемии, и в течение долгих недель мы были очень озабочены ее состоянием. К счастью, ее лечил замечательный врач, который, зная наше стесненное положение, принял близко к сердцу ее болезненное состояние. Неправда, что медики, как это принято считать, — люди бессердечные. И среди них есть такие, которые относятся к своей профессии, как к апостольскому служению; есть души глубоко бескорыстные, достойные самой высокой благодарности и почтения.

Глава 5. ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

Роковая шаль. Подарки ко дню моего рождения. Армида — жена политического заключенного. Свидание. Признаюсь во всем маме. Все сильнее увлекаюсь. Романтическое, даже почти мистическое содержание моей страсти. Собеседование втроем. Все кончено. Я в отчаянии

Наступило 9 июня 1895 года. В этот день мне исполнилось восемнадцать лет. Как и всегда, я занимался своей работой в мастерской и, как всегда, мечтал о будущем. В тот день я закончил великолепный фонарь из кованого железа в стиле XVI века, точно такой, как фонари палаццо Строцци во Флоренции, только поменьше размером. Я употребил на это дело около двух месяцев и работал, не покладая рук, так как задался целью закончить фонарь именно к этому дню. Заплатить мне за него должны были при сдаче, а я в свою очередь рассчитывал заплатить из полученных денег за великолепную венецианскую черную шаль, вышитую цветами и с длинной бахромой, приобретенную мной неделю тому назад: я собирался подарить ее маме по случаю дня моего рождения.

В полдень, при сдаче, фонарь был мне аккуратнейшим образом оплачен, и я тотчас же побежал взять шаль у той дамы, которая мне ее продала... Она жила на третьем этаже в доме, где находилась моя мастерская. Однажды она в роскошной черной шали, накинутой на плечи, остановилась перед дверью мастерской, разглядывая выставленные на продажу сделанные мной вещицы. Я подошел к ней и спросил, не желает ли она что-нибудь приобрести. Она ответила, что уже не первый раз любуется моими работами, но не может позволить себе приобрести что бы то ни было, так как она вдова, одинокая и бедная. Тогда я предложил ей выбрать все, что ей понравится и взамен уступить мне свою шаль. Она поблагодарила, но сказала, что шаль — подарок ее покойного мужа, единственная оставшаяся у нее более или менее ценная вещь, и она давно ищет случая ее продать ввиду крайней необходимости. Я спросил, сколько она за нее хочет. Она смутилась, а затем, расхваливая свой товар, сообщила, что несколько времени тому назад молодая красавица, живущая на антресолях как раз над моей мастерской, предложила ей за шаль сто лир, но она от них отказалась, так как не находилась тогда в крайней нужде. Теперь же она отдала бы ее даже за девяносто, тем более, что, согласившись недавно на предложение молодой дамы, она прождала ее напрасно. Та не внесла денег в условленный срок и не пришла за шалью. Я согласился на условия вдовы, уже представляя себе шаль на плечах моей матери, и попросил задержать для меня приглянувшуюся мне вещь в течение недели. Милая дама пошла мне навстречу, и, таким образом, я в день своего рождения, взяв с собой часть денег, полученных за фонарь, смог привести в исполнение обусловленную заранее торговую сделку. Как сейчас помню печальное выражение лица бедной женщины, когда я отсчитывал ей на столике ее крошечной гостиной девяносто лир. Она никак не могла решиться передать мне шаль, как будто бы раскаиваясь в том, что продала ее. Казалось, она расстается с реликвией, с последней священной реликвией своей замужней жизни.

Мне стало ее до того жаль, что я посоветовал ей не торопиться, а еще некоторое время подумать. И тут же, без всякой задней мысли, а исключительно из деликатности предложил ей на десять лир больше обусловленной суммы. Тогда, поблагодарив меня, она наконец решилась...

Спускаясь по лестнице, я на полуэтаже, где были антресоли, встретил молодую женщину необыкновенной красоты. Увидев шаль, которую я нес накинутой на плечо, она остановилась и, дотронувшись до длинной бахромы, спросила, купил ли я ее у дамы с третьего этажа. Естественно, я тотчас подумал, что это и есть та молодая женщина, о которой говорила бедная вдова. Кстати, она тут же несколько бесцеремонно спросила, во сколько же обошлась мне моя покупка. Немного прилгнув, я ответил, что заплатил за шаль больше ста лир. Она казалась недовольной и объяснила мне, что шаль должна была несколько времени тому назад приобрести она, но что по непредвиденным обстоятельствам она не смогла своевременно внести обусловленной платы. Не скрою, что встреча с этой необыкновенной красавицей меня взбудоражила. У нее были огромные черные глаза; бело-розовый цвет кожи; маленький ротик; чудесные белые зубы; розовые, немного чувственные губы; густая черная коса, закрученная на затылке... Но к чему перечислять все эти особенности, ничего или почти ничего не говорящие читателю? И, может быть, читателю будет легче представить ее себе, если я скажу, что она очень напоминала Форнарину Рафаэля. Я не мог сдвинуться с места. Чтобы затеять разговор, я сообщил ей, что сегодня день моего рождения, что мне сегодня исполнилось восемнадцать и что шаль — подарок, который я по этому случаю преподношу матери, давно выражавшей желание обзавестись такой вещью. Затем я стал расхваливать доброту моей матери, заговорил о ее любви ко мне и о всяких других вещах, никак для нее не интересных. Тем не менее я заметил, что слушает она меня с удовольствием. Наш разговор грозил принять компрометирующий характер. Какой-то жилец, спускавшийся по лестнице, бросил на нас весьма многозначительный взгляд; она, к сожалению, смутилась. Но где же мне было найти силы прекратить разговор? Я глаз не мог оторвать от этого «ангела» и в беспредельной экзальтации имел смелость прошептать: «Боже, какая вы красавица! Я бы никогда не ушел отсюда. Простите мою смелость, но это правда...» Слова приходили сами собой с искренностью и легкостью, которым я не мог надивиться. Последовала короткая пауза. Она посмотрела мне в глаза не так, как смотрят на безразличного человека. Я протянул ей шаль и просил принять ее от меня в подарок. «Благодарю,— сказала она ласково,— но я не могу принять ее по двум причинам: прежде всего потому, что она предназначена для вашей матери, а затем потому, что я замужем, и когда вернется муж, я не смогу объяснить ему происхождение этой обновки». Я наконец ушел, извинившись за то, что так задержал ее. Уходя я назвал ей свое имя; она же умолчала о своем, но я понял, что мое сердечное волнение не оставило ее равнодушной. Вернувшись в мастерскую, я дал задания рабочим и, предупредив, что вернусь с обеда позднее обычного, направился домой.

Мы переехали в то время на улицу Номентана и жили на пятом этаже большого дома вблизи Меццо Мильо. С широкой террасы, на которой мама и сестры посадили кусты роз и гвоздики, что очень ее украсило, открывался вид на Сабинские холмы и окрестности Рима. Я прибежал домой запыхавшись. Сердце мое билось сильно-сильно. Нелла, открывшая мне дверь, изумилась, увидев меня в неурочное время. Но как же усилилось ее изумление, когда на вопрос, что у меня спрятано под блузой, я вынул и во всю ширину развернул шаль, чтобы она могла полюбоваться ею! Сдерживая ее возгласы удивления, я шепотом сказал, что это сюрприз от меня маме в день моего рождения. Мы с Неллой вместе вбежали в кухню, где мама как раз приготовляла ужин к вечеру, и я набросил ей на плечи роскошный подарок. Она обняла меня сияя от радости и благодаря за то, что я помнил и исполнил ее давнишнее желание. Тем не менее, можно вообразить те настойчивые вопросы, которыми она меня забросала. Когда же она узнала всю историю шали, то опечалилась, думая о бедной даме, которая была вынуждена с ней расстаться. Само собой разумеется, я поостерегся рассказать о встрече на лестнице и обо всем остальном. Мне было стыдно и я раскаивался в том, что неистовство моего чувства, вызванное красотой молодой женщины, побудило меня отдать ей подарок, предназначенный для матери; и мне, по правде говоря, хотелось покаяться маме в моей слабости — если называть это слабостью, а не виной... Но поскольку сам факт подарка не состоялся, я предпочел умолчать обо всем.

Дома я задержался до четырех. Помогал маме подстригать на террасе цветы, болтал о том, о сем, но главным образом о неопределенности моего будущего. А затем я вернулся в мастерскую, где оставался до конца дня. Вечером мы прождали отца до девяти часов. Видя, что он опять, как обычно, опаздывает, мы сели за стол без него: я, утомленный переживаниями, потерявший аппетит, с запечатленным в сердце образом красавицы, мама, хотя и старавшаяся это скрыть, весьма огорченная тем, что отец, даже по случаю для моего рождения, не счел нужным появиться к ужину. Мне были переданы два пакетика, завернутые в зеленую веленевую бумагу и перевязанные красной лентой. В одном из них был подарок от брата и сестер — два черных галстука, завязывающихся бантом; в другом — подарок матери — «Сердце» де Амичиса, книга, которую она подарила мне несколько лет тому назад и которая мне несказанно понравилась. Теперь, ко дню моего рождения, мама отдала переплести ее в красный сафьян с золотым тиснением. Когда мы сели ужинать, всходила луна, и, несмотря на отсутствие отца, мы провели время в хорошем настроении. К концу ужина неожиданно явился Франческо Форти, наш друг — повар из Кастель-Гандольфо, с бутылкой шипучего вина. Пришли также молодые барышни из знакомого семейства. Они принесли огромный букет роз, который преподнесли мне с самыми добрыми пожеланиями. Хотя мы разошлись не раньше полуночи, я никак не мог заснуть; встал с постели и вернулся на террасу. Высоко поднявшаяся далекая луна заливала печальным, таинственным светом спокойные окрестности. Ни дуновения ветерка. Глубокое молчание. Не знаю, сколько времени я пребывал погруженным в созерцание величественного волшебства ночи, но во всей вселенной — на земле и в небе — присутствовала «она». Ночной холод вернул меня к действительности. Я перешел с террасы в комнату и, наконец, заснул с желанием, чтобы время неслось с быстротой мысли и скорей наступил час нашей встречи. Но прошло целых два дня, а мне так и не довелось ее увидеть. Я больше не мог работать, не мог больше жить.

На третий день вижу вдруг, что почтальон с разными письмами, которые он должен разнести по дому, остановился у дверей, соседних с мастерской. Одно мгновение — и я уже рядом с ним; протягиваю ему две лиры и прошу в виде величайшего одолжения сообщить мне имя синьоры, живущей на антресолях. Не отказываясь от денег, он захохотал, явно издеваясь надо мною. Это, сказал он, плод запретный и делать тут нечего. Многие, и даже очень многие, да не такие, как я, а почище, пытались было закидывать туда удочки, но им не удалось даже заговорить с ней. Она безвыходно сидит дома с парализованной матерью. И он вкратце рассказал мне ее историю. Зовут ее Армида. Она жена человека много старше нее. Арестованный по политическим причинам через два месяца после женитьбы и приговоренный к двум годам, он уже полтора года отбывает наказание в тюрьмах Витербо. Человек он здоровый, неистовый и в высшей степени ревнивый... Я поблагодарил и вернулся в мастерскую.

Как я раскаивался в том, что спросил у почтальона имя молодой женщины; мне казалось, что я ее скомпрометировал. После того как я узнал ее печальную историю, к чувству любви примешалось еще глубочайшее чувство жалости. Вечером, закрывая мастерскую, я с радостным изумлением заметил, что она следит за мной из-за закрытого окна. Я показал ей знаком, чтобы она открыла, и тогда, поднявшись по лестнице, я прежде всего попросил прощения за то, что позволяю себе ее тревожить, но объяснил, что у меня горячее желание с ней поговорить. И я пригласил ее пойти погулять со мной за городские стены, где, поскольку уже наступили сумерки, никто нас не увидит. Она долго колебалась, просила меня говорить потише, еле слышно прошептала, что не должна меня слушать, прибавила, что не может отойти от больной матери. Но я настаивал с такой горячностью, с таким волнением говорил, что буду ждать ее за городскими стенами, у ворот Салария, что она в конце концов, правда еще колеблясь, согласилась прийти. Я отправился к условленному месту свидания. Примерно через четверть часа в сгущающихся сумерках я разглядел ее приближающийся силуэт. Надо ли сказать, что сердце у меня чуть не выскочило из груди? .. Когда мы вышли из ворот, я выразил ей свою благодарность за то, что она пришла, рассказал, как обрадовалась мама роскошной шали, постарался объяснить то, что я пережил на террасе ночью, с ее образом перед глазами. Она слушала меня озабоченная, часто оборачиваясь из страха, что кто-нибудь видел ее и теперь следит за ней. Мы уходили все дальше в сторону Поликлиники, в места пустынные, и скоро очутились в полнейшей темноте. На ней было легкое платье из голубого шелка и скромная летняя шаль. Я понял тогда, почему она так хотела приобрести ту, венецианскую, и вдвойне оценил ее деликатность, заставившую отказаться от моего подарка. Я любовался ее густой черной косой, закрученной на затылке, ее чудными глазами, блестевшими в темноте, как звезды. Взяв в свою ее маленькую руку, я прижал ее к щеке и робко поцеловал, стараясь найти наиболее выразительные слова, чтобы передать ей мое чувство. Я говорил, что она необыкновенная красавица, что сам бог послал мне счастье встречи с ней, возможность глядеть ей в глаза, целовать ее руки. Говорил, что я переживаю прекрасный сон, от которого хотел бы никогда не просыпаться!

Когда я повторил, что в первый раз в жизни наедине с женщиной и в первый раз говорю слова любви, она с трудом этому поверила. В таких разговорах, которые нетрудно себе вообразить, время неслось с невероятной быстротой. Она захотела вернуться домой: мать ее осталась одна и ждет ее; задержаться дольше она никак не может. На прощание она сказала, что я вызвал в ней никогда не испытанное чувство, и она боится, что оно заставит ее сильно страдать. С этими словами мы расстались. Я провожал ее глазами, пока ее нежный образ не растаял во мраке ночи.

Хотя я, стараясь выиграть время, чуть не бегом мчался домой, появился я там все же против обыкновения с большим опозданием. Мама, в тревоге ожидавшая меня, стоя на балконе, не пощадила меня и сделала мне выговор. Ужин для меня был оставлен на столе, но я ни к чему не притронулся, все еще колеблясь, рассказать маме или нет то, что со мной произошло. Она же тем временем испытующе меня разглядывала. Потом спросила, где это я пропадал до сих пор. Я не осмелился ей солгать. Она слегка призадумалась и ограничилась немногими словами: сказала, что нелепо мальчику в моем возрасте заниматься любовными делами. «Дорогая мама,— сказал я,— когда сердце охвачено таким пламенем, говорить здесь больше не о чем. Я встретил ее всего лишь несколько дней тому назад, а между тем, вся моя жизнь уже до краев наполнена ею. Если бы ты ее увидела, то наверно оправдала бы мою страсть». Мама захотела узнать, кто эта «роковая женщина» и где я ее встретил. Секретов от матери у меня быть не могло. Поэтому я решился и рассказал ей все в точности, во всех подробностях и с самого начала. К концу моего рассказа мама изменилась в лице. Она резко выразила мне порицание за то, что питаю такое чувство к замужней женщине, да еще к женщине, муж которой в тюрьме, и категорически запретила мне встречаться с нею. В противном случае, сказала мама, она сама ее разыщет и учинит скандал. «Всем взаимоотношениям вне моральных законов,— заключила моя мать с необыкновенной строгостью — и она, конечно, имела в виду не только то, что произошло со мной,— неизменно уготован печальный конец». То, что я в тот вечер увидел маму такой расстроенной, помешало мне заснуть. Я лежал и думал о ней, думал о материнских предостережениях, о той опасности, навстречу которой иду, о тех страданиях, которые мне придется испытать в неминуемой разлуке, когда из тюрьмы вернется муж. Я оживлял своей пылкой фантазией события реальные и предполагаемые, и мне начинало казаться, что я живу полной приключений жизнью героев своих любимых романов. И, становясь перед собой в героическую позу, я был готов бросить вызов всему свету, противостоять разгневанному мужу, по его возвращении из тюрьмы, и отвечать за все последствия своей любви.

По вечерам, после того как я кончал работу, мы неизменно встречались на месте нашего первого свидания, за Поликлиникой: это было недалеко от дома и вместе с тем уединенно. Наша взаимная страсть разгоралась. Армида вышла замуж без любви. Ее мать, рано овдовевшая и давно больная, из страха оставить дочь одну, без поддержки, отдала ее первому, кто сделал ей предложение. Она же, не задумываясь и желая успокоить мать, на все согласилась. Поэтому и для нее сейчас наступило время первой любви. В ее горячем чувстве ко мне просвечивало подчас нечто сестринское и материнское; в моем же была мистическая экзальтация. И наша страсть как во время, так и после достижения момента наивысшего блаженства сохраняла нечто возвышенное, нечто, я бы сказал, экстатическое, настолько, что мне, забывающему о реально существовавших для нас жизненных условиях, казалось, что сам бог благословил наш союз. Но был один человек, который смотрел на все это совсем иначе, и легко догадаться, кого я подразумеваю.

Мама, после всех безуспешных попыток заставить меня порвать с Армидой, решила прибегнуть, как говорится, к сильным средствам и благодаря ее умению обходиться с людьми ей это удалось. Очень ловко скрывая свои намерения, она выразила желание познакомиться с любимой мной женщиной. Так как ее желание показалось мне естественным, я на это согласился. Когда же я сказал об этом Армиде, она приняла мое сообщение отнюдь не благосклонно. Тем не менее было решено, что встреча состоится и состоится в мастерской, помещавшейся, как уже сказано было, в том же доме, где жила Армида. Когда, выходя из двери, Армида очутилась лицом к лицу с моей матерью, она почувствовала себя смущенной; и еще больше она смутилась, когда мама попросила принять ее в квартире, так как она желает познакомиться и с ее матерью. Просьба была высказана в такой очаровательно-любезной форме — мама умела это, как никто — что Армида, не менее меня наивная и неопытная, на это согласилась. Результатом маминого посещения было полное крушение нашего блаженства.

Что произошло во время этого собеседования втроем, я так никогда и не узнал, но с того дня я больше ни разу не видел

Армиды. Я много раз принимался стучать к ней в дверь: никто мне так и не ответил. Я плакал, был в отчаянии, сходил с ума. Хотя я нежнейшим образом любил свою мать, в пароксизме горя я дошел до того, что обвинил ее в жестокости: было бесчеловечно, говорил я, разлучать две души, охваченные столь сильной любовью. И я повторял, что, не видя больше смысла жить без Армиды, хочу умереть. Бедная мама! С какой добротой, с какой нежностью и как самоотверженно она сумела незаметно, осторожно и с умом успокоить бушевавшую во мне бурю, открыть мне глаза на несправедливость моего возмущения и показать пропасть, в которую я упал бы, если бы вовремя не отступил! Но ничего но помогало. Образ Армиды преследовал меня всюду. Я перестал спать. Все было пусто во мне и вокруг меня. Голос мой почти бесследно пропал. Стремление петь, казалось, навсегда заглохло. С другой стороны, отец, ничего не подозревавший, неустанно придирался ко мне, донимая меня выговорами за неохоту, с которой я выполнял обычные в мастерской работы. Но мама не покидала меня. Она неотступно была со мной, бдительная и любящая, и уговаривала меня не раздражаться и не терять спокойствия духа. Она уверяла, что голос мой вернется и зазвучит снова; она клялась, что природа не обманет меня.

Глава 6. НОВОЕ ОТКРОВЕНИЕ

Знакомство с баритоном Бенедетти. Снова появляется голос. Дебют Бенедетти. Готовлюсь к поступлению в Санта Чечилия. Экзамен и поступление в консерваторию. Профессор Персикини и его «мизансцены». Разрыв с Персикини и уход из консерватории. В открытом море. У маэстро Спарапани. Решетка мистера Кристи

В рождественский сочельник 1895 года отец пришел домой в необычайно восторженном состоянии. Микроб музыки — дьявольский или божественный — вселился и в него. В одном кафе на площади делль Эзедра он слышал чудеснейший голос. Пел молодой человек, прибывший в Рим в надежде поучиться здесь вокальному искусству. У него баритон. Отец пришел от него в неописуемый восторг. Он захотел, чтобы брат послушал его: может быть, удастся устроить этого юношу в консерваторию Санта Чечилия. С этой целью он пригласил его провести рождественский сочельник вместе с нами. Этого подающего надежды певца звали Оресте Бенедетти. По внешности своей он казался индейцем. На самом же деле он был, так же как и мы, уроженцем Пизы и говорил на чистом тосканском. Высокий, худой, темнокожий, с прямыми черными волосами, не очень густыми и гладко причесанными, с прекрасными большими глазами неопределенного цвета, с хорошо очерченным ртом, с большими, но очень белыми зубами и приветливой улыбкой, он произвел на нас, несмотря на смущение и некоторую растерянность, отличное впечатление. Брат обратился к нему с целым рядом вопросов, и он стал рассказывать, как обнаружил у себя голос.

Он работал в Пизе на фабрике изделий из обожженной глины. Однажды, спасаясь ..от невыносимого жара печей, он, обливая себе грудь холодной водой, стал петь народную песню. Товарищи по работе, услышав его прекрасный голос, посоветовали ему лучше стать уличным певцом, чем продолжать жариться у печей. Мой брат, сев за фортепиано, предложил ему спеть что-нибудь. Он не заставил себя просить. Так велика была мощь его голоса, что вся комната точно загудела, а в окнах задребезжали стекла. Феноменальный голос! Но дело было не только в его мощи. Брат, открыв клавир «Фаворитки», которую Бенедетти, по его словам, знал, предложил ему спеть первую арию: «Приди, Леонора, у ног твоих...» и стал ему аккомпанировать. Он исполнил эту арию с такой нежностью и музыкальным вкусом, что мы все тотчас же признали справедливость энтузиазма нашего отца. Мы сели за стол, радуясь присутствию Бенедетти среди нас. Я был совершенно ошеломлен. Вспоминая свой тенор, я понимал, что по сравнению с голосом, только что звучавшим, он был не больше самого слабого дуновения ветерка, и сердце мое наполнилось самым горьким сожалением. Мое восхищение Бенедетти было не меньшим, чем восхищение им моего отца. Мне хотелось слушать его без конца, слушать еще и еще. Теперь, несмотря на то, что я по сравнению с ним чувствовал себя в полном смысле слова ничтожеством, страсть к пению достигла во мне гигантских размеров, стала поистине второй натурой. Мы провели рождественский сочельник в атмосфере исключительно музыкальной. После ужина пришли приятели моего отца, приглашенные специально, чтобы показать им Бенедетти, и он сразу же вызвался спеть фрагменты из «Велисария» и «Африканки». Комната буквально дрожала от звуков, разносившихся повсюду со страшной силой. Люди, остановившиеся на улице, шумно аплодировали; приятели отца были в неподдельном восторге. Мама, глядевшая на меня, читала на моем лице смену самой высокой радости и самого глубокого страдания. Я завидовал голосу Бенедетти; мне хотелось украсть его... Я глаз не мог оторвать от молодого певца, а он и как человек вырисовывался все более и более очаровательным в своей бесхитростной приветливости и мальчишеской простоте.

Несмотря на ограниченность наших средств, отец мой, посоветовавшись с мамой, предложил ему гостеприимство. «Дорогой Бенедетти,— сказал он,— если тебя удовлетворит наш более чем скромный стол, то там, где хватает места для девятерых, хватит и для десятого. Мои два сына, Этторе и Руффо спят в большой комнате в двух отдельных кроватях; могу прибавить туда и третью, и если они не возражают, то с завтрашнего дня можешь переехать к нам. Мы с приятелями найдем тебе хорошего учителя, и ты закончишь учение здесь, в Риме. Впоследствии твоим голосом будет восхищаться весь мир, и я смогу считать, что в какой-то мере содействовал твоей славе». Бенедетти смотрел на нас глубоко пораженный. Затем со слезами на глазах стал благодарить. На другой день он поселился у нас и прожил с нами около года.

Став учеником маэстро Кайо Андреоли, отличного знатока оперного репертуара и существующих традиций, Бенедетти не испытал никаких трудностей с постановкой голоса. Он обладал голосом исключительным, голосом, от природы поставленным, и очень скоро смог приступить к изучению оперных партий, в чем он необыкновенно, даже прямо-таки удивительно, преуспел: он выучил наизусть «Трубадура», «Рюи-Бла-за», «Бал-маскарад», «Аиду», «Риголетто» и многие другие оперы, бывшие тогда в репертуаре. Мы все сильнее к нему привязывались и все сильнее восхищались им. Возвращаться теперь после работы домой стало для меня праздником. Волшебный голос Бенедетти проникал с каждым днем все глубже в самые сокровенные тайники моей души.

Божественный голос! Никогда и нигде в мире не встречал я больше подобного. Особенно в фразе Велисария: «Ах, если б я мог плакать, от горя плакать...» у него получались ноты такой нежности, такого благородного и изысканного колорита, что они действовали на меня гипнотически. Я мысленно следовал за ним, а иногда подражал ему и внешне во всех его телодвижениях и жестах. Так постепенно множество мелодий входило в меня, и я нес их с собой в мастерскую, и там, машинально работая, повторял их про себя много раз подряд и не мог дождаться часа, когда попаду домой, чтобы снова услышать их звучащими в золотом голосе. На себя я смотрел, как на певца конченного. Я больше не вспоминал о своем теноре ни с мамой, ни с братом, и не хотел, чтобы мне о нем напоминали, не желая бередить свою незаживающую рану. Но недаром говорится — у кого что болит, тот о том и говорит. «Как видно, не это было моей судьбой,— повторял я маме, чтобы ее утешить.— Если бы даже у меня и сохранился голос,— продолжал я,— то что представлял бы собой этот голосишко по сравнению с голосом Бенедетти? Незаметную лужицу, еле слышный ручеек по сравнению с океаном». Но мама не сдавалась. «Самый маленький ручеек,— говорила она со своей непоколебимой логикой здравого смысла,— если в нем чистая ключевая вода, может представлять собой драгоценную золотую жилу». Я обычно кончал разговор тем, что тяжело вздыхал и, ласкаясь к маме, говорил, что лучше не думать об этом, чем терзать себя напрасными мечтами. Но мама где-то в глубине души верила, что в один прекрасный день голос мой вернется.

Во всяком случае должен признать, что, несмотря на все эти «надгробные речи» по поводу пропавшего голоса, за то время, что Бенедетти жил у нас в доме, во мне произошли большие перемены к лучшему. Сильно вытянувшийся, поздоровевший, с развившейся волей и выработанным душевным равновесием, я весь целиком был поглощен одной мыслью, одним ожиданием, и душа моя была устремлена к одному: к сцене. Я боролся против судьбы и старался надеяться, вопреки отсутствию поводов для надежды. По воскресеньям я ходил в театр: в оперу или в драму. Маэстро Андреоли, состоявший в том сезоне членом дирекции в театре Квирино, зачастую давал нашему гостю билеты на спектакли. Таким образом нам удалось прослушать вместе «Фауста» с басом Лученти, обладателем прекраснейшего голоса, артистом, создавшим к тому же великолепный образ Мефистофеля; «Силу судьбы» с тенором Картина, также владевшим чудесным голосом, который с необыкновенной легкостью поднимался до самых высоких нот. Бенедетти был уже готов выступить на суд публики. Мой отец ждал только удобного случая, чтобы устроить ему выступление. Андреоли, со своей стороны, тоже начал сообщать театральным антрепренерам, что у него есть из ряда вон выдающийся ученик, и обещал, что в ближайшее время он его продемонстрирует. Я, работая в мастерской, продолжал по-прежнему напевать репертуар Бенедетти, стремясь наиточнейшим образом воспроизводить каждую ноту, каждую интонацию, каждый нюанс так, как это делал молодой певец. Я уже знал наизусть всего «Велисария». Иногда я принимался «разыскивать» свой тенор, с некоторого времени исчезнувший бесследно; но, говоря по правде, сейчас мне больше нравился баритон. Привыкнув к сверхъестественному голосу Бенедетти, мне казалось, что ни один тенор не осмелится зазвучать рядом с ним.

И вот однажды случилось так, что, умываясь с Пьетро под краном в мастерской после работы, я принялся описывать ему голос Бенедетти и, желая дать ему какое-то представление о нем, запел фразу из «Велисария»:

Я видел сон, как будто

Вдруг появился воин...

В шутку я захотел, паясничая, воспроизвести вокальную мощь певца, и вдруг вместо кривляния из моей груди на самом деле прорвался голос такой мощный, массивный, огромный, что Пьетро остолбенел. Возможно ли, чтобы у такого молодого мальчишки оказался чудо-голос такой силы! Я продолжал петь, стараясь усиливать и расширять звук тем способом, который на театральном жаргоне именуется пением «в маску». Вне себя, я раздувал звук, гиперболизируя его силу до невероятия. Поспешно вытерев лицо и руки, я запер мастерскую и помчался домой. Взбежав по лестнице, я бросился искать маму. Сердце у меня буквально выскакивало из груди. «Мама,— закричал я,— у меня голос. Баритон. Я только что попробовал его в мастерской. Пьетро совершенно обалдел. Сейчас я петь не могу: устал и взволнован. И потом я стесняюсь Бенедетти. Но позже ты услышишь». Брат думал, что я шучу, потому что, говоря все это, я судорожно смеялся. Немного успокоившись и взяв в руки клавир «Велисария», я попросил брата найти место со знаменитой фразой. Затем я пригласил Бенедетти и маму на минутку присесть и начал петь. Как только я спел первую фразу, они переглянулись, совершенно ошеломленные. Бенедетти, который при моей предварительной мизансцене спросил, смеясь — «Что это будет, а?» — воскликнул: «Черт возьми, вот так голос! Но откуда он взялся? Завтра же пойдем к Андреоли».

Я рассказал ему, что все это время не делал ничего другого, как только учился подражать ему и что в долгие часы работы в мастерской, уставившись в огонь кузнечного горна в ожидании, пока железо покраснеет, я много раз подряд повторял наизусть все мелодии, которых я наслушался за эти месяцы. Мама сияла от счастья. Жившая в ней все время непоколебимая вера в то, что голос мой вернется, была сейчас вознаграждена. У меня был от природы великолепный слух и исключительная музыкальная память. Это позволило мне с необычайной легкостью запечатлеть в мозгу великое множество мелодий с такой точностью, как если бы я разучивал их по клавиру. На другой же день Бенедетти, мой брат и я направились к Андреоли.

Маэстро, прослушав меня, сказал Бенедетти: «Это голос, который через несколько лет составит конкуренцию твоему». Затем, хлопнув меня по плечу, спросил, сколько мне лет. Мне было тогда немногим больше восемнадцати. «Ну что ж,— сказал он,— если ты вооружишься терпением (сейчас ты слишком молод, чтобы пользоваться той голосовой мощью, которой ты одарен), то можешь рассчитывать на блестящую карьеру. В твоем голосе заложены исключительные возможности, так же, как и в голосе Бенедетти». Я рассказал ему тогда, как у меня пропал голос тенора и высказал опасения, что то же самое сможет произойти с баритоном. Но он успокоил меня, объяснив, что моя грудная клетка достигла сейчас своего полного физического развития, и я могу быть вполне спокоен, что мой теперешний баритон меня больше не покинет. Андреоли предписал мне вести правильный образ жизни, не курить, рано ложиться спать и главным образом воздерживаться от пения в течение целого года. Поблагодарив маэстро за его советы, выполнить которые я обещал самым точным образом, мы тотчас же вернулись домой, чтобы сообщить все маме, и она лаская меня, сказала: «Значит теперь нужно думать о том, чтобы сохранить твой голос».

Что касается отца, то, сговорившись с Бенедетти, мы решили ни в коем случае ничего не сообщать ему. Музыкальная «инфекция», внесенная в дом моим братом, быстро распространилась и приняла угрожающие размеры с переездом к нам Бенедетти. Не отдавая себе в этом полного отчета, мы все в большей или меньшей степени были ею заражены; даже отец мой отвлекся от своей постоянной деятельности. Что же было бы, если бы он — и так уж недовольный моим нежеланием всецело отдаваться работе в мастерской — узнал о показе у Андреоли и о том, что желание стать певцом еще усилилось во мне! Он, конечно, возмутился бы, как это и случилось на самом деле впоследствии, когда я по-настоящему начал заниматься пением. С уверенностью, что голос мне не изменит, с воскресшей надеждой, обогащенный кое-каким житейским опытом, я принялся работать в мастерской с большей охотой. Я держал в тайне свои личные стремления, но на деле доказывал отцу свою добрую волю. И отец, несколько успокоившись, стал более покладистым.

После года занятий Бенедетти дебютировал в театре Квирино в «Трубадуре» в партии графа ди Луна, как нельзя лучше подходившей к его голосу, одновременно могучему и гибкому. Успех был настолько шумным, что о Бенедетти заговорили, как об откровении. Тото Котоньи утверждал, что никогда не слышал голоса такой красоты и предсказывал ему большое будущее. Суждение выдающегося артиста мгновенно облетело все театральные агентства. Я ни одного раза не пропустил «Трубадура». Эти спектакли были для меня неизъяснимым наслаждением и ценнейшими уроками. Больше всего я любил речитатив и арию второго действия. После речитатива Бенедетти заканчивал фразу: «Леонора будет моей» протянутым натуральным соль чистейшего тембра; затем он начинал арию, ювелирно отделывая ее вполголоса с таким тончайшим очарованием, что каждый вечер он обязательно должен был ее бисировать под шумные возгласы восхищения. Само собой разумеется, что он несказанно радовался своему успеху, а я радовался вместе с ним. Мне казалось, что его победа принадлежит и мне.

Моя любовь к нему была не меньшей, чем мое восхищение им. Я свободно входил и выходил из его уборной во время спектакля, помогая ему переодеваться. Домой мы возвращались вместе. Мой отец, счастливый тем, что обнаружил голос не только редкий, но, пожалуй, единственный в своем роде, был очень озабочен тем, чтобы Бенедетти не испортил его безудержным курением — у него в углу рта непрерывно дымила сигара. И естественно, отец стал делать ему строгие, хотя и справедливые замечания. Маэстро Андреоли, в свою очередь, читал ему аналогичные проповеди, но он, никого не слушая и ни с кем не считаясь, уверял, что не мог бы петь без помощи сигары и даже, что он благодаря сигаре с легкостью поет piano. Сколько артистов сходят на нет из-за подобных причуд!

Когда закончились спектакли в Квирино, Бенедетти был приглашен — опять же в Риме — участвовать в опере «Эрнани» в театре Манцони. Он подписал новый контракт, не сказав ни слова об этом моему отцу, который был этим, разумеется, очень обижен. Но дело заключалось не только в обиде, нанесенной отцу: самый факт подписания этого договора являлся большой ошибкой. Виноват в этом был маэстро Андреоли; он пытался оправдываться, говоря, что хотел показать своего ученика еще в одной репертуарной опере. Бенедетти выступил теперь в роли Карла V. Партия эта самым замечательным образом пришлась ему по голосу — это верно. Но зато в остальном можно смело сказать, что он никоим образом не был Карлом V, а оставался Бенедетти, да еще плохо одетым в плохие костюмы «в стиле» XIV века, оставался Бенедетти, не имеющим ни малейшего представления об изображаемом образе, который в его трактовке оказался лишенным смелости и величия. Это был шаг назад, и Бенедетти сам понял это сразу же. Я страдал, пожалуй, еще сильнее его. После этого случая у меня даже пропала симпатия к Андреоли, побудившему его взять на себя ненужное обязательство, только чтобы угодить алчности своих друзей-антрепренеров и устроить дебют в партии Эльвиры одной из своих учениц. Бенедетти, с целью реабилитировать себя, принялся изучать новые оперы: среди других припоминаю «Торквато Тассо» Доницетти и «Паяцев» Леонкавалло. В знаменитом прологе к этой последней опере он добивался совершенно потрясающего звучания, к которому я стремился и которое только через много лет смог воспроизвести с той же мощью.

Через год, когда Бенедетти уехал от нас, мне очень хотелось, чтобы маэстро Андреоли послушал меня снова. Но поскольку его в это время не было в Риме, мой брат при помощи своих знакомых добился, чтобы я был допущен на прослушивание в консерваторию Санта Чечилия. У меня к тому времени уже зародилось тайное желание поступить когда-нибудь туда в класс пения. Впрочем, это было даже не желание, а скорей мечта, и жестокая жизненная борьба все дальше и дальше уводила меня от того, чтобы мечта эта стала действительностью. Голос мой держал меня постоянно в состоянии взволнованного напряжения. До чрезвычайности неустойчивый, он то появлялся, то опять пропадал, а когда я снова его обретал, то, увы! — не подчинялась моей воле сладостная муза! Семейные нелады, недостаток подчас самого необходимого питания и другие обстоятельства, о которых умалчиваю, вынуждали меня трезво смотреть в глаза горькой жизненной действительности. Брат мой все же упрямо заставлял меня иногда петь упражнения. Но поскольку мне казалось, что я уже не обладаю тем роскошным голосом, который звучал год тому назад, я стал терять веру в себя. Однако, когда стало известно, что я допущен на прослушивание, которого добивался, я очень настойчиво стал тренировать свой голос каждый день и очень быстро достиг отличных результатов. Не отходившая от меня мама поддерживала меня, уверяя, что вступительный экзамен пройдет хорошо и меня обязательно примут. После двух месяцев занятий мы с братом в одно прекрасное утро вошли в знаменитую консерваторию Санта Чечилия.

Я в первый раз в жизни переступил порог учебного заведения. Не могу описать, как я нервничал! Мы вошли в большую залу на первом этаже. Там были и другие поступающие, которых комиссия должна была прослушать. Очередь до меня могла дойти не скоро. Но преподаватель гармонии, в классе которого учился мой брат, Альфредо Паломби, музыкант из наиболее влиятельных в консерватории, очень любезно похлопотал, чтобы меня прослушали одним из первых. Меня действительно вызвали вторым. Первым номером — потом скажу почему — я решил спеть арию из «Диноры» Мейербера. Очутившись перед комиссией старых профессоров, я почувствовал, что совсем ослабел и ничего не спою. Но едва только пианист сел за рояль и дал мне первый аккорд, я в одно мгновение, точно по мановению волшебного жезла, избавился от собственной личности и, перевоплотившись в другую стал петь с величайшей уверенностью. После речитатива, который я провел со сдержанной страстностью, я начал арию: «Пусть месть свершится», показывая голос исключительной чистоты и выдерживая все си-бемоли с удивительной легкостью. Профессора переглядывались между собой с явными знаками одобрения. Я выигрывал партию, я это чувствовал, я это видел! Закончив арию, я поспешил поставить на пюпитр маэстро вторую пьесу, но мне не дали продолжать и заявили сразу, что я показал достаточные вокальные данные для того, чтобы быть принятым в консерваторию. Я был на седьмом небе. Спустившись со специального возвышения вроде сцены, я поблагодарил экзаменаторов с почтительностью, которая от радости получилась у меня преувеличенной.- С братом мы обнялись и, поблагодарив маэстро Паломби, помчались домой.

А теперь расскажу, почему я взял с собой арию из «Диноры». За последнее время я исполнил ряд работ для дворца князя Каэтани и среди прочего починил подставку для нот, на которой была изображена лира. Когда я принес готовую работу, меня провели в большую гостиную в стиле Людовика XVI, где стояло фортепиано, и, оставив меня там одного, просили подождать. И тут сразу же множество картин возникло в моем воображении. Мне представлялось, что я попал в эту роскошную обстановку не как простой рабочий по ковке железа, а как артист, и что я стою с нотами в руках, прислонившись к роялю, и сейчас буду петь и мне будут аплодировать. Я так размечтался, что все это казалось мне действительностью, а в это время пришел слуга в ливрее и сказал, чтобы я зашел завтра за новыми заказами. В эту же ночь я увидел сон, на этот раз уже не с открытыми глазами. Я увидел себя в прекрасной гостиной князя Каэтани во время большого концерта. Рояль был открыт и за ним стоял величественный мавр во фраке. Между тем, по знаку знатной дамы в белом парике и драгоценном жемчужном ожерелье, спускавшемся ниже талии, сотни людей со всех сторон входили и наполняли зал. Мавр начал петь: у него был баритон, напоминавший баритон Бенедетти, но отчасти и мой. Он пел арию, и это была как раз ария из «Диноры», которую он исполнил потрясающе. Когда он кончил, в зале раздались шумные аплодисменты, и в этот момент я проснулся. Под впечатлением этого странного сна, я и решил взять с собой и спеть на прослушивании ту же арию, стараясь подражать искусству прекрасного мавра.

Известие о моем поступлении в Санта Чечилия было принято в семье с величайшей радостью, и больше всех радовалась мама, которая — я особенно подчеркиваю это — все время верила в мое призвание. Не так отнесся к происшедшему отец. Он считал, что мы все потеряли голову и между ним и мамой снова разгорелись горячие споры. Хотя я чистосердечно и обещал ему, что только испытаю свои возможности и что буду уходить с работы лишь три раза в неделю, каждый раз всего на два часа, он прекрасно понимал, что после такого успеха все эти обещания — пустые слова и что как я, так и мой брат, увлеченные музыкой, кончим тем, что отдалимся от него. Он сам в какой-то степени был виноват в этом и проклинал тот день, когда встретился с Бенедетти.

В консерватории все три класса пения для мужчин находились в ведении профессоров Уголини и Персикини. Я был записан к этому последнему, который в первые месяцы держал меня на ролях простого слушателя. Занятия начинались в половине десятого. Персикини всегда приходил в класс пунктуально. Он был представительный мужчина лет шестидесяти пяти, высокого роста, с белыми волнистыми волосами, весьма тщательно разделенными по середине головы прямым пробором, с большими белыми усами, которые он постоянно подкручивал, и с острой бородкой а ля Наполеон III. Ходил он обычно в черном пиджаке с черным жилетом и в полосатых брюках до того отутюженных, что спереди они выглядели, как бритвенные лезвия. Башмаки он носил, самой собой разумеется, также черные и с таким скрипом, который заранее предупреждал о его появлении. В общем он представлял собой типичный образец господина XIX века. Ученики относились к нему весьма почтительно. Когда он входил в класс, они все вставали, и кто брал у него из рук перчатки, кто цилиндр, кто тросточку. Затем он звонил в колокольчик, чтобы ему подали кофе. Прихлебывал он его не торопясь, с удовольствием любуясь собой в зеркале. Наконец он вынимал из кармана белый носовой платочек, вытирал рот, очень деликатно разглаживал усы, и весьма изящно клал платочек обратно в нагрудный карманчик так, что наружу торчал белый треугольник. На всю эту мизансцену уходило минут двадцать. Затем маэстро, усевшись за фортепиано, старательно подтягивал брюки, чтобы сохранить в неприкосновенности отглаженную складку, раз десять пробегал руками по клавишам, в гаммообразных движениях разогревая пальцы, и, наконец, вызывал первого ученика.

Насколько мне помнится, класс Персикини состоял тогда из семи учеников: трех теноров и четырех баритонов. Отсюда следовало, что, начав занятия в десять и закончив их в двенадцать, маэстро имел возможность уделить каждому немногим больше четверти часа. Учеником, которому он уделял самое большое внимание, был Джузеппе де Лука, занимавшийся уже в течение пяти лет и проходивший теперь оперные партии. Иногда один урок де Лука продолжался три четверти часа, так что на других учеников оставалось по десяти минут, во время которых еле-еле успевали пропеть второпях несколько вокализов. Меня же иной раз одолевала такая тоска от бессмысленной потери времени, что я начинал зевать, а подчас и засыпал. К тому же отсутствие мое в мастерской было очень заметно, и мне постоянно приходилось выслушивать от отца бесконечные замечания за то, что меня опять не оказалось на месте, когда он заходил ко мне на работу. И так как он не пропускал случая попрекнуть меня занятиями в консерватории — бессмысленная трата времени на уроках пения не только надоела мне, но приводила в ярость.

Вдобавок маэстро Персикини меня невзлюбил и когда он изредка снисходил до того, чтобы послушать, как я пою вокализы, он находил мой голос каким-то неопределенным и предсказывал, что я никогда не смогу петь баритоном. Когда же я вспоминал, что по уставу мне придется провести целых шесть лет в этом чистилище, я приходил в отчаяние. Нет, нет, мне не представлялось возможным терпеть столько времени эту пытку вынужденного безделья.

Когда у меня наконец начались регулярные уроки, и я каждое утро в течение четверти часа пел вокализы, маэстро заупрямился в утверждении, что у меня бас, и стал учить меня как баса. Всецело во власти своей навязчивой идеи, он захотел, чтобы я выучил арию Захарии из «Набукко», арию, которую я совсем не любил. На этой почве возникли между нами первые недоразумения. Тем временем мое материальное положение становилось все более устрашающим. Иной раз у меня даже не было возможности внести совсем небольшой ежемесячный денежный взнос за право учения. Кадровым студентом я оставался в консерватории месяцев семь. По пению я даже не дошел до экзамена на второй курс.

Занимался я немного по сольфеджио и был в классе фортепиано маэстро Лучиди. Но руки мои были до такой степени жесткими, что в один прекрасный день маэстро выставил меня из класса с тем, чтобы я больше к нему не приходил и не отнимал понапрасну времени ни у него, ни у себя. Заниматься мне по фортепиано совершенно бесполезно, заявил он. Я был с ним вполне согласен, но устав предписывал, чтобы ученик из класса пения умел играть на фортепиано, и никому не приходило в голову, что после урока пения меня ждут молот и напильник. Маэстро Лучиди был видным пианистом, но мало знал людей и, конечно, страдал отсутствием такта. Он считал меня каким-то убогим, неполноценным и даже написал в дирекцию, возглавляемую в то время Маркетти, некое отношение, в котором характеризовал меня как ученика, абсолютно неспособного к музыке.

Но где я проявил специфические данные и сделал большие успехи, так это в классе драматического искусства. Преподавала декламацию знаменитая Вирджиния Марини. Ей было тогда пятьдесят лет, но выглядела она значительно моложе. Это была очаровательнейшая женщина с живыми лучистыми глазами, в которых светился ум. Она была в высшей степени любезна со всеми и очень терпелива с учениками, что ни в коей мере не уменьшало силы ее воздействия и того почтения, которые ее слава большой артистки и ее властная личность вызывала в учениках. Я ходил к ней на уроки три раза в неделю. Она давала мне читать отрывки из «Франчески да Римини» и из «Сельской чести», и, наконец, для первого публичного экзамена она поручила мне роль Лан-сталло из «Линды ди Шамони». Я вложил в эту партию все мое чувство. В конце проклятия Линде в ее парижском доме я прибавил что-то свое, чего мне никто не показывал и чем я заслужил очень лестные похвалы преподавательницы. Вспоминаю, что она сказала графу ди Сан Мартино, что в моем артистическом темпераменте исключительные данные и из меня может выйти настоящий актер. Это подбодрило меня, и я еще некоторое время посещал классы в консерватории. Иначе из-за отрицательного суждения маэстро Лучиди относительно игры на фортепиано и из-за упрямства Персикини относительно моего голоса я бы уже давно бежал оттуда.

Но в один прекрасный день между мной и Персикини все же произошло неизбежное столкновение. Его уроки становились для меня совершенно невыносимыми, и в конце концов я попросту взорвался. Я открыто сказал ему, что его школа отнюдь не подходит для всех голосов и вот для моего, например, она никак не годится. Тут же я инкриминировал ему недопустимую трату времени, потерянного на его уроках, и позволил себе также ряд других замечаний, на этот раз личного характера. Персикини рассвирепел и буквально превратился в фурию. Самые нежные эпитеты, которыми он наградил меня, были: антимузыкальный невежда, негодяй, бездарность и так далее — все в таком духе. И тут же он приказал мне убираться вон из его класса. На его гневную вспышку я ответил абсолютно спокойно: поскольку я невежда, а он ученый, нам никогда не столковаться и посему лучше разойтись. Затем я взял с рояля свою тетрадь вокализов Ронкони, взял свою шляпу, поклонился товарищам, которые смотрели на меня с сожалением, понимая, что я сам исключил себя из числа студентов, и на этом полускандале закончилось мое консерваторское образование. На лестнице я встретил заведующего хозяйственной частью консерватории, который потребовал с меня те двадцать лир, которые я еще не доплатил за право учения. Я обещал занести их. На самом деле их у меня не было, и я их так и не занес. Это единственное, в чем я признаю себя виновным.

Когда мой брат узнал в классе от своего преподавателя гармонии, вышеупомянутого Паломби, что я ушел из консерватории, он пришел в отчаяние. Мама также не находила себе покоя и, главным образом, из-за обусловившего этот мой уход полускандала. Я объяснил ей, что вечные трения с отцом из-за моего пения (не считая всего остального) создали непреодолимые препятствия для продолжения занятий в консерватории. Я все равно не мог бы оставаться там все количество лет, необходимых для прохождения полного курса. На этом разговоры о консерватории прекратились — и вот опять тучи заволокли мой горизонт.

Прошло несколько месяцев пустых и безрадостных. Мне исполнилось девятнадцать лет, но я чувствовал — без преувеличения — что мне все пятьдесят. Какой путь избрать? Я понимал, что теперь все пути для меня закрыты, кроме того, который ведет в мастерскую. Но и там, в саже и копоти кузнечного горна я не находил спасения, так как дела мои шли не только из рук вон плохо, а попросту все у меня пошло прахом. Мне приходилось уже не раз плавать среди больших и малых опасностей, но мне все же как-то удавалось не утонуть. Теперь же я по-настоящему пошел ко дну. Страдания мамы при виде этой моей потерпевшей крушение жизни были неописуемы. Брат не переставал пилить меня за то, что я так скандально расстался с консерваторией. Я стонал, плакал, рычал и ради хоть какого-нибудь заработка готов был пойти в ад. Я пребывал в ужасающем душевном состоянии, когда с помощью сына подрядчика Беллаталла, предоставлявшего мне иной раз работу и давшего мне взаймы несколько сот лир, я смог снова открыть маленькую мастерскую на виа Наполи против американской церкви. Тогда я снова нанял одного из моих рабочих — Пьетро Кардолини, человека сердечного и добросовестного, и мы с ним начали опять потихоньку перебиваться. Отец мой — я видел его теперь очень редко — узнав о моей новой мастерской, несколько утихомирился, и таким образом, обретя снова кое-какой душевный покой, я при помощи Пьетро смог посвящать определенные часы упражнениям в пении. В глубине души я не собирался оставлять победу за Персикини.

Мне сказали, что хорошим учителем пения считается баритон Спарапани, бывший в свое время известным артистом. Теперь же, уйдя со сцены, он открыл в Риме собственную школу пения. Однажды утром я решил пойти к нему, чтобы он меня прослушал. Произвел он на меня отличное впечатление. Человек солидный, с подкрашенными усами и бородой, с очками на носу, он выглядел лет на шестьдесят. Был он отличным пианистом и сам аккомпанировал ученикам. Я вкратце изложил ему печальную историю моего пребывания в консерватории и сказал о своем твердом намерении продолжать занятия. Выслушав меня весьма благосклонно, он сел за рояль и, послушав мой голос был бесконечно удивлен, что Персикини принял его за бас. Он же наоборот, определил его как чистейший баритон и так же категорически, как до него и Андреоли, заявил, что если я буду серьезно заниматься, то смогу сделать блестящую карьеру. Я открыл ему тогда, что мое материальное положение не дает мне возможности оплачивать уроки. Он ответил, что уроками живет и хотя сумел бы выделить для меня три часа в неделю, но заниматься даром никак не может. Наконец мы договорились о трех часах в неделю за минимальную оплату в пятьдесят лир, и я ушел с намерением заплатить ему вперед за месяц, предупредив его за несколько дней, как только мне удастся заработать первые пятьдесят лир. Мама и брат очень обрадовались счастливому исходу этого нового прослушивания.

Но где, как и какими трудами заработать пятьдесят лир? В этом и была загвоздка. Чтобы хоть по зернышку скопить их как можно скорее, я вместе с моим дорогим Пьетро работал без передышки. Изречение — «захочу и смогу» — на этот раз не разошлось с действительностью. Выделывая и продавая — правда, за бесценок — изделия из кованого железа, мне удалось через неделю внести пятьдесят лир моему новому преподавателю и начать уроки. Я сразу сделал огромные успехи. Один час у Спарапани давал мне больше, чем месяц у Персикини. На второй месяц я смог внести вперед только двадцать пять лир и обещал внести остальные не позже, чем пройдут первые шесть уроков. Так я и сделал, и, таким образом, я смог закончить и второй месяц занятий. Но на третий у меня уже не было ни гроша. Спарапани продолжал — хотя и с явным неудовольствием — заниматься со мной бесплатно почти в течение месяца; но затем, несмотря на мои исключительные успехи, он заявил, что дальше заниматься не будет. И вот опять жестокая действительность вынуждает меня прекратить занятия. Что делать? Дома у нас шла борьба за хлеб насущный, и мы, как говорится, не знали уже к какому святому припадать и какому молиться.

К счастью, уже много времени тому назад отец мой получил от американского миллионера, некоего мистера Кристи, заказ на большую решетку. Дело шло о работе весьма значительной, и отец поручил мне с Пьетро выполнение самой трудной ее части. Я тогда довольно невнимательно отнесся к своей задаче, так как был всецело захвачен страстью к Армиде. Теперь же, подстегиваемый отчаянием, я снова принялся за работу с удвоенным рвением. Решетка предназначалась для портика XV века при входе в богатейший замок, который мистер Кристи выстроил себе вблизи Филадельфии, вложив в него целое состояние. Только законченный стилист мог бы описать как следует эту работу. Что касается меня, то я скажу одно: решетка была выполнена так тонко и художественно, что весь ансамбль, хотя и выкованный из железа, казался тончайшим кружевом. Естественно, что многие артисты, художники, скульпторы и граверы, приятели моего отца, приходили ею любоваться и все поздравляли нас.

Решетка была почти готова, когда мистер Кристи приехал ее посмотреть. Он пришел от нее в полный восторг и, узнав от отца, что самая сложная часть — та, которой он больше всего восхищался, выполнена мной, он не хотел этому верить и, до боли пожимая мне руку, повторял: «Брафо, маленький Челлини!» Остается прибавить, что эта решетка, в которую — не могу об этом умолчать — внес свое и мой брат, предложивший мне рисунок восьми орнаментов, расположенных непосредственно над цоколем — была единственной значительной творческой работой, выполненной мною в кованом железе до моего вступления на поприще оперного певца. И работа эта была оплачена — уже по одной цене можно судить о ее качестве — суммой в 14 ООО лир, то есть суммой по тем временам исключительной.

Между тем отец мой, получив в свое время заказ, взял авансом 9 ООО лир и воспользовался этой суммой по своему усмотрению. Я был этим обижен, так как самая ответственная и значительная часть решетки была выполнена мной вместе с Пьетро. Весьма обеспокоенный относительно дальнейшего, я сообщил отцу, что через два месяца я закончу чеканку восьми орнаментов и потому прошу его выделить мне из договорных денег некоторую сумму для приобретения двух костюмов и теплого пальто, а также хотя бы минимальное количество денег на поездку в Милан, где я намерен начать свою деятельность в качестве певца. Возмущенный отец обозвал меня бессовестным. Было бы гораздо легче и проще, говорил он, заработать и славу и деньги, работая чеканщиком. Он нисколько не верил в мои возможности певца.

Закончив решетку и получив остаток договорной суммы, отец мой с величайшим неудовольствием дал мне ровно столько денег, сколько требовалось, чтобы доехать до Милана. Я окончательно и навсегда закрыл свою мастерскую и в конце октября 1897 года с билетом третьего класса и тремястами лир в кармане — плодами двухлетней упорной работы — уехал в столицу Ломбардии.

Глава 7. ВРЕМЯ СУРОВЫХ ИСПЫТАНИЙ

Меня слушает баритон Лелио Казини. Заболеваю бронхитом. Луиджи Меннини, по прозванию Борода. Черные дни. Эдгарда. Между голодом и любовью. Лечение бронхита. Голод гонит волка из лесу. Записываюсь на пластинки. Зарабатываю двадцать лир и еще кое-что

Приехав в Милан вечером, я остановился в маленькой гостинице вблизи вокзала и на другой день направился к Лелио Казини. У меня было к нему рекомендательное письмо, которым я запасся еще в Риме. Казини, так же как и Бенедетти, был уроженцем Пизы и говорил на чистейшем тосканском. Высокий красивый мужчина с седеющей шевелюрой, с усами и бородой в стиле Карла V — этим он напоминал Персикини — с великолепными зубами, чуть пожелтевшими от никотина — он был заядлым курильщиком,— с чарующей улыбкой, Казини сразу же производил впечатление человека обаятельного. Едва успел он прочесть письмо, как тотчас представил меня своей супруге, отличной пианистке, и попросил ее проаккомпанировать мне: ему хотелось, не откладывая, услышать мой голос. Я спел два романса. Казини пришел в восторг, и хотя ему из письма было известно, что я никак материально не обеспечен, он весьма великодушно предложил заниматься со мной. Незачем говорить о том, с каким волнением я принял его предложение! Мы тотчас составили расписание занятий.

На фортепиано стояло много фотографий артистов и среди них внимание мое привлекла фотография Анджело Мазини, великого тенора, с надписью: «Выдающемуся певцу Лелио Казини с восхищением». Короткая надпись соответствовала действительности. Казини был на самом деле незаурядным певцом, певцом, можно сказать, классическим. Голос у него был ровный, нежный, переливавшийся с такой мягкостью, что звучал подчас как виолончель. Особенно в среднем регистре. При подаче же высоких нот я заметил, что он опирался на правую пятку и применял некоторое усилие.

Синьора Казини (типичная флорентинка) была гораздо моложе мужа. Высокая, стройная, с благородными манерами, с густыми светлыми волосами — то, что называется тициановская блондинка — с чуть-чуть великоватым ртом и белейшими зубами, она также говорила на чистом тосканском. Одевалась она элегантно, но без претензий, держалась просто, но с достоинством. После первых же уроков супруги пришли к заключению — синьора Казини усмотрела это сразу, как только я спел свои первые романсы,— что мой голос очень похож на голос Бенедетти, но превосходит его по качеству. Это заключение разом оживило мои уснувшие надежды, но сравнение показалось мне чересчур лестным. Я не мог допустить, чтобы голос Бенедетти считался хуже моего. И сказал просто и откровенно, что если пение мое действительно представляет какой-то интерес, то я обязан этим судьбе, позволившей мне близко наблюдать работу Бенедетти во время его длительного пребывания у нас в доме, в бытность его в Риме.

Маэстро Казини и его жена как-то сразу полюбили меня. Но через месяц я имел несчастье заболеть, и заболел я по следующей причине. С первых дней моего приезда в Милан я нанял комнату на улице Ансперто, рядом с театром Даль Верме. Я назвал это помещение комнатой, тогда как на самом деле это был темный чулан, куда никогда не заглядывало солнце. Впрочем, за те 15 лир, которыми я располагал для оплаты помещения, нельзя было в Милане претендовать на лучшее. Мне скоро стало ясно, что условия, в которых я живу, чрезвычайно вредны для моего здоровья: я заболел тяжелым бронхитом. И случилось это как раз тогда, когда Казини, подписав контракт, уехал на время из Милана. Я пережил очень печальные дни: мои ничтожные сбережения почти пришли к концу.

К счастью, еще до своего отъезда Казини представил меня Луиджи Меннини, хозяину ресторана на улице Санта Маргерита, по соседству с Ла Скала. Ресторан этот посещался главным образом деятелями театра: певцами, антрепренерами, дирижерами оркестра, балеринами, актерами-мимистами. Вместо того, чтобы звать хозяина по имени — синьор Луиджи или синьор Меннини, постоянные клиенты называли его попросту Борода, и дали ему это прозвище потому, что у него действительно была длинная белая борода. Семидесятилетний, совершенно лысый, но сохранивший свежий цвет лица, смуглый и розоватый, Меннини казался библейским старцем с картин Тициана или Веронезе. Характер у него был удивительный: он постоянно улыбался и пребывал всегда в отличном расположении духа. Не только он сам и его жена, старушка Терезина, но и их многочисленные дети, работавшие вместе с отцом в ресторане, вскоре полюбили меня и стали звать «шиур Тита». Добрая Тереза присаживалась иногда рядом со мной и, видя что я всегда печален и мрачен, всячески старалась меня развеселить и подбодрить. Она предсказывала, что деятельность моя как певца вот-вот начнется, и я выступлю обязательно самым удачным образом. Борода был известен как благодетель артистов, находящихся в бедственном положении. Среди должников, записанных в его приходо-расходных книгах, можно было бы отыскать фамилии артистов, достигших впоследствии мировой славы и богатства.

Когда в Милан возвратился Казини, у меня не было иного желания, как только продолжать занятия с ним, но, увы! — тягостный бронхит, прицепившийся ко мне в чулане на улице Ансперто, расстроил все мои планы. Я был очень озабочен. Время шло, а у меня ничего не наклевывалось. Сидя подчас вечером один в нетопленной комнате, я принимался плакать. К довершению всех бед, огромное количество поглощаемых мною лекарств испортило мне желудок. Я страдал полнейшим отсутствием аппетита и очень похудел. Канун праздника рождества был для меня в том году поистине трагичным. Нищенское существование довело меня до такой степени нервной подавленности, что я иной раз помышлял о самоубийстве. Чтобы как-нибудь развлечься, я проводил долгие часы в Галерее,* являвшейся убежищем и местом встреч артистов — от самых прославленных до самых ничтожных. Я ходил там взад и вперед — одинокий, никому не известный, охваченный отчаянием. Иногда я прислушивался к разговорам артистов, собиравшихся небольшими группами в разных углах Галереи. Они безостановочно превозносили Свои голоса и хвастались успехами. Сильное впечатление производили на меня тогда все эти любимцы публики в мехах и драгоценностях, уже давно ставшие знаменитыми. Они жестикулировали и громко разглагольствовали с таким высокомерным видом, точно ими завоеван весь мир. Иные из них тут же вполголоса напевали, демонстрируя своим поклонникам те места, в которых они вызвали наибольшее количество аплодисментов. Я шел домой с сердцем, сжатым в комочек, и со слезами в душе. Но я старался не поддаваться горестному настроению.

* Галерея — большое, крытое стеклом здание Пассажа, соединявшее Соборную площадь с площадью театра Ла Скала (прим. пер.).

В канун рождества я направился в ресторан Бороды, где тотчас потребовали, чтобы я объяснил, почему не показывался несколько дней. Я сказал, что был приглашен в разные места. На самом же деле я сидел в одиночестве в своей комнате, вынужденный обедать и ужинать куском хлеба с сыром. Терезина просила меня больше никогда не принимать приглашений, так как отсутствие мое было замечено, и они с мужем очень беспокоились, не заболел ли я чем-нибудь похуже бронхита. Когда я закончил ужин, на который истратил свою последнюю лиру, семья Меннини пригласила меня к своему столу. Они так искренне обрадовались мне, что и я среди всеобщего веселья немного приободрился. Мысли мои полетели в Рим, домой, к матери, которой я два дня тому назад написал обнадеживающее письмо, полное выдумки. Дорогая моя мама! Если бы ты представляла себе тогда, какую жестокую борьбу приходится выдерживать, чтобы завоевать веточку лавра и немного денег, ты, может быть, сочла за благо для меня отказаться от карьеры артиста. Ведь все в этой жизни скоропреходяще и, в конце концов, одинаковая для всех тьма охватывает и поглощает навсегда любую славу.

Я расстался с семьей Меннини поздно вечером. Было очень холодно. Снег шел так густо, что на расстоянии трех метров уже ничего нельзя было различить. Город был погружен в мертвую тишину. Ничего не было слышно, кроме звонков трамвая. Звук этот, непрерывно и монотонно пробивавшийся сквозь густую снежную пелену, впивался мне в мозг. Давящая холодная сырость ночи тяжело ложилась мне на легкие, измученные бронхитом. Я дышал с трудом. К тому же у меня было слишком легкое пальто для сурового климата Милана. Холод пронизывал меня до костей. И естественно, чем определеннее устанавливалась зима, тем больше я чувствовал отсутствие у меня шубы и теплого костюма. Держась трамвайного пути, я плелся мимо театра Даль Верме и, наконец, совершенно окоченевший, дотащился до дома. Поднявшись по лестнице при свете спички, я, в ту минуту как вставлял ключ в замок, услышал, что в квартире идет оживленный разговор. Как оказалось, хозяйка дома пригласила к себе семью, жившую этажом выше, и они пировали вовсю.

Едва только я вошел в свою убогую комнатенку, как появилась хозяйка и пригласила меня выпить в компании стакан вина. Сидевшая у нее в гостях семья состояла из матери и ее двух взрослых детей — молодого человека и девушки. Я не запомнил имени матери, помню только имена ее детей. Сына — коренастого молодого человека лет двадцати пяти, блондина со светлыми глазами, говорившего на чистом миланском диалекте,— звали по-манцониевски Адельки. Дочь, молодая девушка лет около двадцати, по имени Эдгарда была очень мила: высокая, стройная, с мелкими чертами лица, чуть-чуть вздернутым носиком, светлыми волосами, тоненькой талией. На первый взгляд, она казалась скорее худенькой, но при ближайшем рассмотрении можно было заметить, что она принадлежит к тому типу женщин, худоба которых только кажущаяся. Что касается недостатка в виде чуть вздернутого носика, то у нее недостаток этот превращался в достоинство, придавая ее лицу какое-то очаровательно-озорное выражение. Не менее очаровательно звучал в ее устах и миланский диалект, на котором она говорила самым прелестным образом. Судя по тому, как они с матерью меня приняли, я понял, что им давно хотелось со мной познакомиться. Хозяйка дома, конечно, говорила им о новом жильце, иногда распевавшем у себя в комнате, и наверно обрисовала меня с самой лучшей стороны. Я сел с ними к столу. Мы пили и беседовали допоздна.

По их просьбе я рассказал им кое-что о себе, о своих надеждах на будущий дебют, о муке, которую я терплю вот уже месяц из-за злополучного бронхита. Лучше бы я этого не говорил! Они все захотели мне помочь и решительно взялись за меня. Старуха-мать предложила массировать мне грудь. Адельки заговорил о своем друге-докторе, к которому мог повести меня. Эдгарда тотчас направилась к себе, чтобы принести мне пилюли, которые, по ее словам, должны обязательно меня вылечить. Они были горькими, точно яд, эти пилюли, но через несколько дней я действительно почувствовал себя значительно лучше. Передавая мне коробочку, Эдгарда с опаской, чтобы не заметила хозяйка, сказала мне шепотом: «Будьте осторожны; многие жильцы заболевали в вашей комнате, потому что она сырая, и наружная стена, выходящая во двор, совсем тонюсенькая». Очевидно в этом крылась причина моего упорного бронхита. При расставании новые знакомые взяли с меня слово навестить их, и мамаша заявила о своей готовности, когда я только захочу, помассировать меня особой мазью.

На другое утро я встал поздно и целый день ничего не ел. Изучив способ употребления, указанный на коробке с пилюлями, я поглотил их штук десять. Затем выпил горячего молока, любезно предложенного мне хозяйкой. Только к вечеру я, наконец, вышел из дома, немного прогулялся и вернулся обратно. В то время как я вставлял ключ в замочную скважину, я услышал, что этажом выше открылась дверь. Это была Эдгарда со свечой в руке. Она пригласила меня подняться к ним, так как мать ее желает со мной поговорить. Я согласился. Адельки еще дома не было. Женщины сказали мне, что вечером они никогда не ложатся спать раньше полуночи и были бы счастливы видеть меня у себя. Они посоветовали мне сразу же переехать из занимаемой мною комнаты: в противном случае мне так и не удастся разделаться с болезнями. Я заметил, что у них было тепло. Камин топился все время, тогда как у меня он был всегда пустой и холодный. Женщины подарили мне несколько охапок дров, чтобы я сегодня же протопил камин, прежде чем лечь в постель. Я так и сделал и, хорошо согревшись, спокойно заснул. Люди, с которыми я встретился всего лишь несколько часов тому назад, проявили по отношению ко мне столько доброты и сердечного участия, особенно Эдгарда, что заботливое внимание вызвало во мне прилив мужества и желание выздороветь во что бы то ни стало. Я уже чувствовал себя лучше: дыхание стало свободней, душа спокойней.

Проснулся я на следующее утро, проспав очень долго. Огонь в камине уже погас, но в комнате было тепло. Я поспешил встать и почувствовал, что желудок мой совсем ослабел. Прошло уже тридцать шесть часов с тех пор, как я ел в последний раз.

Я вышел на улицу. Погода прояснилась и даже время от времени сквозь тучи проглядывало солнце. Бесцельно слоняясь по улицам, я дошел до площади дель Дуомо и зашел в собор. Слабый свет, просачивавшийся сквозь старинные цветные витражи, мистическая тишина, царившая под сводами огромного здания, подействовали на мое воображение. Я стал придумывать всякие возможности выйти из создавшегося положения. С каждым часом требования голодного организма становились все более властными, и я чувствовал, что не в силах еще долго продержаться без еды. Выйдя из собора, я направился в Галерею. На углу улицы Сан Рафаэле я прошел вплотную мимо «Тосканской закусочной». Было около полудни: на меня пахнуло запахом соусов, тушеной телятины, жареной курицы, и рот мой наполнился обильной слюной. Я изнемогал. Тем не менее, пересиливая себя, я прогуливался по Галерее часов до двух, пока пословица «Голод гонит волка из леса» не нашла подтверждения в случае со мной: скрепя сердце, почти против воли, я направился в ресторанчик Бороды.

Ввиду довольно позднего часа там было почти пусто. Как сам Борода, так и его супруга в этот день отсутствовали. Я сел за столик далеко от входа и, не решаясь позвать официанта, стал ждать. Наконец с карточкой кушаний в руках ко мне подошел знакомый старик-официант по имени Пьедони и предложил мне что-нибудь выбрать. Я никак не мог решиться на это. Такой поступок казался мне равносильным краже. Поэтому у меня хватило мужества — а может быть, следовало бы назвать это даже героизмом — сказать официанту, что я не голоден. Поем побольше вечером, если появится аппетит, а пока пусть он принесет мне только рюмку опорто и бисквитов. Выпив вино и проглотив бисквиты — их было штук десять,— я сделал вид, что забыл деньги дома, и сказал Пьедони приписать причитающуюся с меня сумму к вечернему счету. Он отнесся к этому абсолютно равнодушно, а я тем временем, почувствовал, что пища, введенная мной в желудок, настолько взбодрила меня, что я смогу дотянуть до завтра.

Остальную часть дня я провел у себя в комнате, с радостью обнаружив, что хозяйка все время поддерживала в камине огонь. Лежа на кровати, я стал читать. Мне было известно, что Эдгарда, занятая в прядильной мастерской за Порта Маджента, возвращается с работы около семи. И действительно, около семи часов я услышал, как она поднимается по лестнице. Я тотчас бросился к двери, чтобы сообщить ей, что ее пилюли меня вылечили. «Я была в этом уверена,— воскликнула она,— как я рада! Идемте наверх к маме!» И, схватив меня за руку, она потащила к себе. Я провел и этот вечер вместе с ней и ее матерью. Они настаивали на том, чтобы я с ними поужинал. Отказываться было с моей стороны скорее глупо, чем благоразумно. Однако я имел мужество — скажу опять, героизм — отказаться. Присутствовал я при том, как они ели, без особых страданий. Общество Эдгарды заменяло мне пищу. Хотя я и не был в нее влюблен, но расположение этой прелестной девушки очень меня подбадривало. Я начал что-то напевать. Голос мой лился свободно, в нем восстанавливалось прежнее звучание. Обе женщины слушали меня, блаженно улыбаясь и то и дело восклицая: «Как хорошо! Что за чудный голос!» Адельки не было. Он на некоторое время уехал в Швейцарию по делам торгового дома, где он работал. Я пробыл у любезных хозяек почти до полуночи. Эдгарда, провожая меня до дверей на лестницу, вручила мне еще коробочку пилюль, купленных ею для меня. Она хотела, чтобы я продолжал лечиться. Растроганный таким вниманием, я выразил свое чувство тем, что поцеловал руку, в которой она держала коробочку. При этом я сказал, что никогда не забуду ее доброго отношения ко мне и, когда буду петь в Милане, обязательно приглашу ее с матерью в театр.

На другой день я встал рано. Желудок сводило от голода. В глазах у меня темнело. Я попросил у хозяйки чашку молока. Она сама принесла ее мне и спросила, доволен ли я тем, что у меня стало тепло? По-видимому, она раскаивалась в том, что не предупредила меня своевременно о сырости в комнате и теперь старалась загладить свою вину. Выйдя из дома около одиннадцати, я опять направился в собор. Но я не смог снова пережить того, что пережил накануне. Цветные витражи — день сегодня был пасмурный,— лишенные яркого солнечного света, поразили меня ощущением холода и печали. Из них точно улетучилось волшебство искусства. Бесследно рассеялось и настроение мистицизма, овевавшее их накануне. Я ушел из собора разочарованный — сегодняшнее впечатление как бы перечеркнуло вчерашнее.

Бесцельно прошатавшись по улицам еще часа два, я определенно ощутил, что ноги отказываются меня носить. Тогда по зрелом размышлении я пришел к заключению, что голод — выражаясь почти по-дантовски — сильнее героизма. И тут я повернул к ресторанчику Бороды. Сел за уже накрытый столик. Пьедони предложил мне в тот день богатейший выбор всевозможных блюд. Я сделал заказ, ни в чем себя не ограничивая, и через какой-нибудь час у меня был другой вид и другое настроение. Я выпил почти полбутылки вина и с огромным аппетитом поел за троих. Когда я кончил обильный обед, завершенный отличным кофе с коньяком «Три звездочки», на меня напала страшная сонливость, и я, положив локти на стол, крепко заснул. В ресторанчике никого не было. Когда Пьедони разбудил меня, чтобы предъявить счет, я сконфуженно почесывая затылок, спросил, в котором часу вернется Борода. Мне нужно, сказал я, переговорить с ним об очень важном деле. Весьма возможно, что Пьедони догадался, о каком важном деле идет речь, потому что он ответил мне, хитро улыбаясь: «Будьте так любезны подождать. Мы ждем хозяина с минуты на минуту». И действительно, милый старик очень скоро появился в ресторане. Он удивился, увидев меня здесь в неурочный час, подошел к столику и сел рядом со мной, как всегда, приветливый и улыбающийся. Держа в руке счет, который должен был оплатить, я сообщил ему о своем положении и пообещал, что при первых же деньгах рассчитаюсь с ним. Борода слишком привык к подобным случаям: он не придавал им никакого значения. Наоборот, он просил меня запомнить, что дом его для меня всегда открыт. Надо ли говорить о том, как он меня растрогал и как я благодарил его! Едва только я вышел из ресторана, как все съеденное мной было уже переварено. Я чувствовал себя львом. Кроме того, пилюли Эдгарды довершили чудо: бронхит рассосался. Я больше не кашлял. Дышал свободно и уверенно. Из этого следовало, что я мог петь полным голосом.

Дома я нашел комнату отлично протопленной. В камине догорали последние головешки. Я сразу же пошел к хозяйке, чтобы поблагодарить ее, но дома ее не застал. Почему-то подумал, что она поднялась к матери Эдгарды. Открыл окно, чтобы немного проветрить комнату. Затем начал пробовать голос и, почувствовав, что он безотказно повинуется мне, стал петь, прислушиваясь к звучанию тех или иных нот. И вдруг входит сияющая хозяйка и говорит, что голос мой раздается повсюду и все жильцы меня слушают. Пробило шесть. Я с нетерпением ждал возвращения Эдгарды, чтобы сразу же ее приветствовать. Как только я услышал, что она вернулась, я молниеносно взлетел по лестнице, но не успел позвонить в квартиру, так как Эдгарда открыла дверь и, радостно улыбаясь, сказала: «Как жаль, что меня не было, когда вы пели. Мама говорит, что голос ваш — чистая красота». В сердце моем была такая огромная радость, что я бы расцеловал Эдгарду, однако я ограничился только тем, что, взяв ее за руки, горячо благодарил за вторую коробочку пилюль, целебным свойствам которых всецело приписывал свое выздоровление. И тут, не дожидаясь особого приглашения, я запел полным голосом арию Риголетто «Куртизаны, исчадье порока». Когда я без малейшего напряжения дошел до финала, старуха-мать воскликнула на чистом миланском наречии: «Ах вы, черт этакий! Чистый Таманьо!» Эдгарда не помнила себя от счастья. Ее глаза явно выдавали желание, подобное тому, которое я пережил на пороге их квартиры, и думаю, что она сдержалась только из уважения к матери. В те времена в противоположность Обычаю, установившемуся впоследствии, выражение своих чувств в подобной форме нанесло бы ущерб репутации молодой девушки.

Я блаженно проспал всю ночь. Утром написал маме длинное письмо и, хотя у меня не было денег на марку, положил письмо в карман, надеясь так или иначе отослать его. Направился я прямо в Галерею. Встретил там случайно баритона из Рима по имени Оресте Миели. Оставшись в Милане без контракта и желая хоть что-нибудь заработать, он взялся разыскивать хорошие голоса среди начинающих певцов и поставлять их нарождавшейся тогда компании «Колумбия». Он предложил мне «напеть» несколько пластинок. Это, сказал он, послужит для меня своего рода рекламой и даст возможность услышать свой голос воспроизведенным. Я тотчас же согласился при условии, что мне сразу же дадут немного денег. Миели не стал терять времени и, сорвавшись с места буквально на полуслове, поспешно бросил мне: «Не уходи отсюда. Через четверть часа я вернусь, и мы что-нибудь придумаем». Вернулся он запыхавшийся минут через двадцать. Пригласив меня идти с ним, он по дороге объяснил, что, прежде чем говорить о деньгах, необходимо показать голос. И он сумел убедить меня, сказав, что многие артисты, пользующиеся теперь заслуженным успехом, начинали выступать без какого бы то ни было вознаграждения. Я признался, что у меня в кармане действительно нет ни одного сольдо; не на что даже купить марку, чтобы отправить письмо маме. И я показал ему письмо, которое носил с собой. Мы незаметно пришли на какую-то улицу, куда свернули с Корсо, и зашли в помещение, находившееся в первом этаже и представлявшее собой нечто вроде темной конторы. Я был представлен директору. После долгих приготовлений, в которые входило и пение с аккомпанементом фортепиано, я стал перед чем-то вроде длинной железной воронки. Голос мой был записан много раз подряд. Это, как я увидел, было совсем не легким делом. Мне пришлось петь непрерывно в течение почти двух часов. «Вся суть в том,— говорил техник,— чтобы найти и передать точный звук голоса». Так как я среди прочего спел семь или восемь оперных отрывков, то в конце концов почувствовал себя очень уставшим. И тогда я выразил желание получить какую-нибудь компенсацию за свой нелегкий труд.

После длиннейших дебатов с Миели я, заключивший через десять лет контракты на очень значительные суммы с Grammophone Company и с Victor Falking Machine Company* в Нью-Йорке, должен был на этот раз удовольствоваться гонораром

* Фирмы граммофонных пластинок.

в двадцать лир. Это был мой первый заработок в качестве певца. И естественно, моей первой мыслью, как только деньги очутились у меня в кармане, было бежать к Бороде и, рассказав ему о происшедшем, заплатить по счету, который равнялся семи лирам. Он ни за что не хотел принять эти деньги и уступил только после настойчивых уговоров с моей стороны. Но тут же он заставил меня пообещать, что с этого дня — с деньгами или без них — я буду аккуратно приходить питаться к нему в ресторан, будь то в полдень или вечером, и приказал Пьедони, чтобы у застекленной стены, выходящей на пьяцетту Санта Маргерита, для меня был всегда оставлен маленький столик. И только я собрался отклонить это великодушное предложение, как в дело вмешалась Терезина. Бог да благословит тебя, где бы ты ни находилась, милая старушка! Захватив мое лицо своими морщинистыми руками, она поцеловала меня, как это могла сделать мать, и сказала: «Дорогой шиур Тита, если вы не будете приходить сюда каждый день как к обеду, так и к ужину, вы причините мне и моему мужу большое огорчение». Прежде чем уйти из ресторана, я оставил роскошные чаевые Пьедони, который, видя меня слегка навеселе, сказал: «Хорошо идут дела, а, шиур Тита!» Затем я распечатал письмо к маме, чтобы приписать новость о записи на пластинки. Два или три дня я пребывал в состоянии полного блаженства, вызванного первым успехом. Так как Казини в это время не было в Милане, я продолжал заниматься вокалом самостоятельно и был счастлив тем, что в голосе снова восстановились податливость и богатство звучания.

Глава 8. НАЧАЛО МОЕЙ КАРЬЕРЫ

Начало моей деятельности на оперной сцене. Сюрприз Бороды. Печаль Эдгарды. Беру уроки у Казини. Знакомлюсь с агентами. Борьба за дебют. На испытательных выступлениях. Появляется дон Пеппино Кавалларо. Кавалларо и решающий экзамен. Подписываю одновременно два договора

ТГ вступивший 1898 год был для меня знаменательным. С него началась моя деятельность на оперной сцене. Мне было двадцать лет. Проснулся я 1 января около десяти. В Милане царило безмолвие. Семья Меннини, куда я, не желая злоупотреблять ее великодушием, ходил обычно только по вечерам, ограничиваясь питанием один раз в день, пригласила меня прийти в то утро обедать и просила прийти непременно, так как меня ждет сюрприз.

Когда я вышел из дома, то первой мыслью моей было подняться к Эдгарде, но, вспомнив, что Адельки должен сегодня вернуться из Швейцарии, я прямо направился к собору и, зайдя в Галерею, походил там около часа. Запись на пластинки, удавшаяся как нельзя лучше, принесла мне некоторую популярность: кое-кто поздравлял меня с успехом. Около половины первого я вошел в ресторан Бороды. Старик не без некоторой таинственности пригласил меня тотчас же подняться на первый этаж и ввел в очень хорошо обставленную комнату. «Вот, — сказал он, — это и есть сюрприз. С завтрашнего дня ты будешь жить здесь до тех пор, пока не уедешь из Милана в связи с каким-нибудь контрактом». Я не верил своим глазам и не понимал, происходит ли это во сне или наяву. Сильно взволнованный и растроганный, я обнял Меннини и не мог сказать ему ничего другого, как только то, что все сделанное им для меня останется запечатленным в моем сердце на всю жизнь. Мы выпили за мой будущий дебют, и я обещал, что завтра же перенесу сюда свои пожитки. Выйдя из ресторана, я сразу направился к Эдгарде, чтобы приветствовать как ее, так и ее семью. У них я встретил и свою квартирную хозяйку. Эдгарда была печальна. Она смотрела на меня с каким-то неописуемым выражением лица. Мать ее и брат были искренне рады меня видеть. Но услышав, что я уже завтра съезжаю от них, они заметно помрачнели. Эдгарда же убежала в свою комнату и вернулась только через некоторое время. Глаза ее покраснели от слез.

На другой день я переселился в новую комнату к Меннини, и жизнь моя во всех отношениях изменилась. Казини вернулся в Милан, и это позволило мне заниматься регулярно с весьма ощутимой для меня пользой и особенно потому, что бронхит уже давным-давно прошел и голос мой окреп. Я разучил целый ряд партий в операх «Фауст», «Набукко», «Лючия ди Ламмермур», «Эрнани», «Травиата» и много камерной музыки. Казини в это же время повторял и свои партии. Он работал с маэстро Форнари, а жена аккомпанировала ему на фортепиано. Сильнее всего запомнился мне «Тангейзер», в котором он пел чудесно. Надо сказать, что голос его, хотя и отличался ярко выраженным баритональным тембром, все же приближался к басу. В «Тангейзере», в пении бардов и в романсе к вечерней звезде, слушать его было чистое наслаждение. Он обладал таким piano, такой чистотой интонации и добивался такой светотени, что вокальное мастерство его было неотразимо. Что касается нижнего регистра его голоса, то он отличался нотами необыкновенно насыщенной глубины. Они звучали как орган. Слушать его было для меня уроком бельканто и должен признаться, что мне при всех моих способностях никогда не удалось воспроизвести все его изумительные тонкости. Во время пения Казини преображался: он был поистине чудесным ювелиром вокала. Меньше удавались ему ноты высокой вибрации, ноты героического звучания, не свойственные характеру его голоса, и тогда он восклицал: «Эх, дорогой Руффо, хотел бы я владеть хотя бы только твоим натуральным фа! Для партий, которым я посвятил себя, мне этого было бы достаточно, и я мог бы петь еще много, много лет». Когда он иногда занимался со мной после обеда, мы часто выходили вместе и отправлялись почти всегда к его друзьям, театральным агентам. Среди них припоминаю в первую очередь Дормевиля, всегда со всеми любезного, несколько педантичного в манере выражаться, уважаемого поэта и писателя; некоего Трезолини с копной седых волос, придававших ему сходство с Де Амичисом; Вивиани, бывшего тогда директором «Rivista Melodrammatica», в прошлом баритона (он все еще никак не мог расстаться с привычкой петь и издавал иногда такие пронзительно-фальшивые звуки, что хотелось заткнуть уши); графа Брольо, который во время разговора погружал пальцы в поток своей длинной бороды, как будто нащупывая скрытое там сокровище и черпая оттуда свое красноречие. Я иногда мысленно сбривал эту бороду и тогда тщетно искал основания той важности, с которой он принимал нас.

Все это были люди, ожидавшие конца моей подготовки, чтобы допустить до прослушивания, так как Казини представил меня им в качестве ученика, подающего большие надежды. После полутора месяцев ежедневных терпеливых занятий я был уверен, что уже могу дебютировать и страстно желал, чтобы это произошло как можно скорее. Казини же, наоборот, хотел, чтобы я продолжал заниматься как можно дольше. Этой возможности у меня не было. Мать в своих письмах говорила о том, как невыносима стала жизнь семьи с тех пор, как я уехал. Отец, то и дело приходя в ярость, жестоко упрекал ее за то, что она поощряла меня в выборе якобы неподходящей для меня профессии. Постоянно происходили ссоры, от которых страдала вся семья. Кроме того, отсутствие моего брата, отбывавшего воинскую повинность, также внесло осложнения в безрадостный семейный быт. Однажды утром я обрисовал Казини свое положение, то есть, другими словами, привел ему доказательства безоговорочной необходимости дебютировать как можно скорее. В противном случае, сказал я, придется мне здесь, в Милане поступить на работу или возвращаться домой. Кроме того, я признался ему в том, что с момента моего отъезда из Рима отец не написал мне ни единого слова, и я чувствую настоятельную необходимость побороть его презрительное недоверие к моим артистическим возможностям.

В конце февраля я смог, наконец, начать показательные выступления в присутствии театральных агентов. Каждый из этих показов был для меня битвой, которую надлежало выиграть. Я входил в конторы агентов с бьющимся сердцем и со страхом, что выйду оттуда, потерпев поражение. Принимая во внимание холода той зимы (снег, лежавший на улицах Милана, не таял), голос мой не мог быть готовым зазвучать в любую минуту, подобно шарманке. И, несмотря на это, я должен был непрерывно переходить от одного агента к другому и добиваться прослушивания. К счастью, мало-помалу с моим голосом ознакомились решительно все и пришли от него в восхищение. Благодаря этому, как только появлялся какой-нибудь импресарио, за мной посылали и старались устроить мне контракт. Однако импресарио, говорившие после прослушивания о производимом мной «великолепном впечатлении», тут же прибавляли: «Жаль, что он еще нигде не дебютировал!» Они опасались подписать контракт с таким молодым, начинающим певцом. Я жил как на горячих угольях и поделился своими сомнениями с Бородой. Милый старик посоветовал мне не торопиться: «Увидишь, — говорил он, — все получится гораздо легче, чем ты думаешь. С твоим голосом сомневаться в этом нечего. Тебе едва исполнилось двадцать, ты еще юнец. Будь спокоен. Я до сих пор никогда не ошибался — уж очень давно я дышу этим воздухом, и когда Борода о чем-нибудь судит, то судит правильно».

Я по-прежнему проводил много времени в пресловутой Галерее. Поскольку кое-кто уже слышал мой голос во время прослушивания, обо мне начинали говорить как о певце с большим театральным будущим. Там же, в Галерее меня представили однажды адвокату Молько, поверенному знаменитого баритона Джузеппе Пачини. Пачини считался тогда одним из лучших голосов Флоренции и даже больше того — о нем говорили, как о самом прекрасном баритональном голосе своего времени. Он пел тогда в театре Лирико. Молько, слушая, как расхваливают мой голос, рассматривал меня с явно выраженным недоверием и шутливо сказал: «Мальчик, если хочешь услышать настоящий голос, пойди сегодня вечером в Лирико». Я ответил ему, что влюблен в голос знаменитого баритона, и если бы мне представилась хоть какая-нибудь возможность его послушать, я бы этой возможности ни в коем случае не пропустил. И тогда он очень любезно предложил мне билет на спектакль. Я не помню точно, что именно пел Паччини в тот вечер. Мне кажется, что шла опера «Самсон и Далила». Помню только, что красота и мощь его голоса доставили мне божественное наслаждение. Я сравнивал его голос с голосом Бенедетти, когда тот дебютировал в Риме и не мог решить, кому из них — Пачини или Бенедетти — отдать пальму первенства.

Однажды утром я был вызван для прослушивания в агентство Ардженти, где меня представили импресарио Больчиони. Он так же, как и Вивиани, был в свое время баритоном. В это утро голос мой, к счастью, звучал чуть ли не еще лучше, чем обычно. После того как я спел две арии из моего репертуара, Больчиони, начавший переговоры о контракте с баритонами Джани и Арканджели (они котировались в то время очень высоко), начатые переговоры прекратил. Он сказал Ардженти, что голос у меня изумительный, такой, какие бывали раньше, и что он считает меня законтрактованным, но ему все же хотелось бы услышать меня в театре. Он, видимо, опасался, что в большом помещении голос мой не даст такого феноменального звучания, как в маленькой комнате. В высшей степени расхвалив меня, он предложил мне выучить партию Герольда в «Лоэнгрине» и обещал прослушать меня снова через несколько дней. Я узнал тогда, что он занят подыскиванием недостающих певцов для труппы, предназначенной выступать в весеннем сезоне в римском театре Костанци, и ему нужен баритон для партии Герольда.

Не могу передать волнения, охватившего меня при мысли, что, в случае благоприятного исхода переговоров с Больчиони, дебют мой состоится в Риме. Я перестал спать. Поделился с Бородой всеми своими надеждами и сомнениями относительно того, сможет ли осуществиться на самом деле этот неожиданно сбывающийся сон. Славный Борода был знаком с Больчиони и посоветовал ему поспешить с заключением договора, чтобы не дать мне ускользнуть, так как не сегодня-завтра меня, несомненно, поймает какой-нибудь другой импресарио.

В ресторане Меннини бывал испанский тенор Эмануэле Исквиердо. Зная по слухам обо мне и моем голосе, он спросил, не желаю ли я завтра пойти на прослушивание в театр Альгамбру, где соберутся сотни артистов-певцов всевозможных характеров, чтобы показаться импресарио Кавалларо. Он приезжал каждый год в Милан в это время с целью законтрактовать труппу для театров Калабрии и Сицилии. Конечно же, я согласился, и мы договорились встретиться завтра в театре. Сам Исквиердо был уже законтрактован Кавалларо. Я тотчас же сообщил обо всем Казини и пригласил его на прослушивание, но он, к сожалению, был занят и сопровождать меня не мог. Зашел я и в агентство Ардженти, чтобы предупредить Больчиони. А на другой день Исквиердо представил меня в Альгамбое импресарио Кавалларо. «Вот, — сказал он, — тот баритон, о котором я говорил вам». Кавалларо смерил меня взглядом с головы до ног и ограничился замечанием: «Он слишком юн... зелен еще для меня; во всяком случае, я его прослушаю про запас. Может быть, законтрактую его на будущий год». Кавалларо выглядел как настоящий сарацин, хотя был чистокровным сицилийцем. Весьма симпатичный тип: высокого роста, с седеющей шевелюрой, с усами, подкрученными кверху по моде того времени, с ямочкой на подбородке. Исключительный знаток театра и голосов, он обладал всеми качествами выдающегося импресарио, но ограничивал свою деятельность только театрами Калабрии и родного острова. Театр Альгамбра был переполнен, как предупреждал меня Исквиердо, артистами разного характера и разного пола. Это было похоже на театральный слет. Кавалларо уже прослушал с утра множество певцов. С ним был еще один сицилийский импресарио, Мастройяни, мессинец, с более аристократической внешностью, чем Кавалларо, но менее компетентный в вопросах театра и вокала. Через несколько минут меня пригласили подняться на сцену.

При мысли, что придется держать экзамен в присутствии всех этих певцов, я похолодел. Если бы я оказался не на высоте, это стало бы тотчас же известно во всем оперном Олимпе, и карьера моя окончилась бы, не успев начаться. Но я взял себя в руки и очень горячо спел романс из «Бал-маскарада». Каваларо повернулся к Мастройяни и, широко улыбаясь, воскликнул: «Ну и ну, что за голос у этого мальчишки! Как же его зовут?» Исквиердо поспешил повторить: «Руффо Титта». «Не нравится мне, — сказал Кавалларо, — что-то не артистично; но это не имеет значения, имя ему мы изменим». И я понял, что во всем остальном я ему понравился. Сомнения мои сменились уверенностью. После романса мне шумно аплодировали. Тогда я попросил Кавалларо разрешить мне спеть еще романс из «Диноры». Он согласился, и этот номер, как я и предвидел, оказался для меня решающим. Кавалларо, двумя пальцами захватив усы, вытягивал их вверх — такая у него была привычка, когда он собирался высказать веское суждение. «Наконец-то,— воскликнул он, — после стольких лет я нашел голос, который искал». Он тут же предложил мне сойти со сцены и сесть рядом с ним.

Больчиони, присутствовавший на прослушивании, испугался — понял, что рискует потерять меня для своего Герольда. Он поспешно отозвал меня в сторону, предупредил, что текст договора уже составлен и что он, Больчиони, ждет меня к пяти часам в агентстве Ардженти, чтобы этот договор подписать. Кавалларо спросил, является ли Больчиони моим агентом; чуть-чуть прилгнув, я ответил, что уже подписал с ним контракт на дебют в Риме. Таким образом я повысил в глазах Кавалларо свою коммерческую ценность.

Это прослушивание определило мою судьбу, ибо в тот же день вечером я смог подписать два контракта: один в агентстве Ардженти на дебют в Риме, другой — с Кавалларо. Контракт с Кавалларо был длительностью в один год и связывал меня с ним с октября 1898 года по сентябрь 1899.

Условия договоров были различны. Больчиони предложил мне за два месяца триста лир. За вычетом платы за посредничество мне оставалось по три лиры пятьдесят в день. Кавалларо же платил мне — опять-таки за вычетом процентов за посредничество — в день по десять с половиной лир.

Итак, в течение одного дня мне удалось завоевать большую популярность в театральном мире. Все артисты, присутствовавшие на прослушивании, валом повалили в Галерею, рассказывая чудеса о моем голосе. Казини, хотя и предпочитал, чтобы я еще некоторое время позанимался, узнал о моей удаче с величайшей радостью. Что касается Бороды, то ему к моменту моего прихода в ресторан было уже известно решительно все, включительно до сумм, на которые были заключены контракты. По случаю моего торжества и блестящего успеха добрая Тереза украсила мою комнатку цветами и, радостно взволнованная, расцеловала меня, говоря: «Дорогой мой Титта, я радуюсь так, как будто ты мой сын». Я попросил ее одолжить мне десять лир и, счастливый и гордый, побежал на телеграф, чтобы сообщить маме о происшедшем событии. В этот же вечер я написал два письма: одно маме, в котором до мельчайших подробностей описывал историю моих контрактов и выражал радость, охватившую меня при мысли, что скоро смогу обнять ее в Риме уже в качестве оперного артиста театра Костанци. Другое письмо было написано брату, отбывавшему воинскую повинность.

На другой день я не преминул зайти к Эдгарде, чтобы попрощаться с ней и с ее матерью. Она приняла известие о предстоящем мне в скором времени дебюте с большим удовлетворением. Я немного посидел с ними и скоро откланялся, сказав, что уеду в Рим, в ближайшие дни. Эдгарда пошла провожать меня на улицу. Сжимая мне руку, смертельно бледная, она печально прошептала: «Если вы когда-нибудь вспомните обо мне, доставите мне большую радость». Искренне взволнованный, я заверил ее, что разлука с нею никогда не заставит меня позабыть оказанное мне внимание и что ее милое общество украсило очень печальный период моей жизни. Глаза ее наполнились слезами. Бедная Эдгарда! С того вечера я больше никогда не видел ее... Иной раз, когда я «прокручиваю» в памяти киноленту моего мятежного прошлого, нежный образ этой молоденькой миланской девушки, которая нравилась мне в мои печальные двадцать лет, вызывает во мне чувство глубокого волнения, и я невольно задаю себе вопрос: как же сложилась ее дальнейшая судьба? Жива ли она или уже умерла? Счастлива или безутешна? Но я не хочу углубляться в неразрешимые вопросы. Мне нравится представлять себе Эдгарду такой, какой она была, когда я с ней расстался — с ее мелкими чертами лица, тоненькой талией, милым миланским наречием и с этим ее чуть-чуть вздернутым носиком, придававшим ее лицу такое грациозно-шаловливое выражение...

Я занимался без отдыха до самого дня моего отъезда в Рим. Прощаясь с Казини и его женой, я просил их поверить в искренность моего чувства глубокой благодарности к ним. Они же, полюбившие меня и привыкшие за последнее время видеть меня каждый день, были не менее искренне опечалены наступившей разлукой.

Глава 9. ИЗ РИМА В РИМ ЧЕРЕЗ ЛИВОРНО И ПИЗУ

Первое выступление в театре Костанци. Тревожное ожидание дебюта. Газеты единодушно предсказывают мне триумфальную карьеру. Мясник-импресарио Винченцо Биффи. Чезарино Гаэтани. Пребывание в Ливорно. Моя хозяйка. Успех в роли Риголетто. Меня приглашают в Пизу. Живу у родственников. Возвращение в Рим

Мне посчастливилось с честью вступить на оперную сцену. Я смог выступить в первом театре вечного города, в партии — я подразумеваю партию Герольда, — которая как нельзя больше подходила мне, и среди артистов уже знаменитых. Я до сих пор помню их всех и мог бы подробно описать каждого. Но не хочу останавливаться на лишних подробностях и потому ограничусь только тем, что назову их имена.

Дирижером оркестра был Мингарди; в роли Лоэнгрина выступал знаменитый испанский тенор Франческо Виньяс, исполнивший эту партию совершенно восхитительно; партию Эльзы пела сопрано Де Бенедетти; Ортруды — знаменитая Арманда дельи Абати; Тельрамунда — баритон Ньяккарини; партия баса была поручена Спангеру. Я среди них играл роль последней спицы в колеснице. С самых первых репетиций мне стало ясно, что разучивание оперы и особенно оперы такого значения представляет огромные трудности. Хотя я идеально выучил свою партию, мне было подчас трудновато согласовать ее с ансамблем. Что касается моего голоса, то он сразу же, с первой репетиции произвел большое впечатление своей силой и красотой тембра. Великолепно поставленный, он особенно выделялся в знаменитых призывах, являющихся главной трудностью партии, в призывах, где голос остается лишенным поддержки, то есть оркестрового сопровождения. Однако не всё и не всегда проходило гладко. Правда, маэстро Мингарди не имел случая упрекнуть меня ни в чем, когда дело касалось вокала. Но однажды я в каком-то месте слишком рано выскочил на сцену и, попав под необычную музыку в толпу статистов-воинов, совершенно ошалел. И тогда маэстро Мингарди, немного раздраженный, закричал на меня в присутствии хора и оркестра: «Вы-то что тут торчите, точно посаженный на кол? Если из вас выйдет артист, из меня выйдет Папа!» Кровь застыла у меня в жилах; я попросил извинения, но так растерялся, что даже не услышал собственного голоса. Кстати, должен сказать, что при исключительной мощи, которой он отличался в пении, голос мой в разговорной речи звучал слабо, с легким теноровым тембром и, как это ни странно, почти по-детски. Домой я вернулся в тот раз несколько обескураженный.

Наступил день моего дебюта. Часы, предшествовавшие спектаклю, были для меня ужасны. Мне казалось, что я должен идти на казнь. Бедная мама только и делала, что входила в комнату, куда я удалился, чтобы никого не видеть, и уговаривала меня успокоиться. Она была совершенно уверена в моем успехе. Со свойственной ей глубокой набожностью она зажгла свечу перед изображением мадонны и надеялась на ее помощь. Я не мог дождаться наступления вечера, считая, что избавлюсь от обуявшего меня кошмара. Что сказать об отце? Я его так и не видел. После всех наших столкновений наступил наконец момент боевого крещения. Чувства самые противоречивые волновали меня. Мой брат, который, конечно, очень поддержал бы меня, был все еще под ружьем в северной Италии и ему не дали увольнительной, лишив возможности присутствовать на моем дебюте. За час до того, как идти в театр, я вспомнил, как мы вместе с ним несколько лет тому назад слушали «Сельскую честь», и это еще сильнее взволновало меня. Я бы предпочел никогда не знать, что такое сцена. Мне хотелось вернуться на ферму сора Ромоло, в кузницу мастро Пеппе, в мастерскую на улице Людовизи. Но я был уже прикован к театру крепкой цепью. Сфинкс искусства не сводил с меня пристального взгляда и, указывая на сцену, казалось, говорил: «А, значит, не это было твоей мечтой?..» И с ехидной усмешкой: «Ну же, да иди ты, трус!».

Наконец наступила реакция, и я избавился от мучительного наваждения. Взяв чемоданчик со всем необходимым для грима, я обнял маму, которая была ни жива ни мертва: «До свидания, мама, — сказал я, — иду. Да поможет мне бог!» Уже в костюме и в гриме Герольда я почувствовал вдруг, что приклеенная борода раздражает меня; казалось, что она создает помеху для подачи голоса. Я стал проверять движения рта, открывая и закрывая его много раз подряд. При этом я четко артикулировал слова. Не в силах сдерживать нетерпение, я расхаживал взад и вперед по сцене. Мне казалось, что я не дождусь начала действия. Режиссер принес мне копье и электрическим звонком сообщил дирижеру, что можно начинать. Оркестр, наконец, заиграл. Я стал посреди сцены. И вдруг наступило гробовое молчание. Подняли занавес. Меня сразу же ослепили огни рампы, и я уставился на единственный предмет, не резавший мне глаза. Это была будка суфлера. Он успел пробормотать: «Спокойно! Ни пуха, ни пера!».

Какое там «ни пуха, ни пера!» Мне казалось, что я нахожусь перед разинутой пастью огромного тысячеголового чудовища, готового меня проглотить! Но когда я начал в самом своем выигрышном регистре «Внемлите, графы и князья Брабанта», голос мой забил ключом, легко, уверенно, мощно. Когда же я дошел до призыва «Кто здесь пред божиим судом готов за Эльзу в бой вступить, тот выходи, тот выходи!» — вся публика разразилась аплодисментами. Мама была права. Ее уверенность победила. После спектакля все артисты пришли поздравить меня. Виньяс, герой этого вечера, сказал мне: «Никогда не слышал такого баритона, как у вас. Если будете совершенствоваться и сумеете его сохранить, вас ждет большая слава». Мама вместе с моими сестрами Фоской и Неллой сидела в первых рядах галереи и так страшно волновалась, что ей стало дурно. Когда поднялся занавес, она была почти в обмороке и пришла в себя только, когда услышала аплодисменты. Отец мой присутствовал при моем успехе, стоя в партере среди своих друзей.

После спектакля мы все собрались дома. Встреча с мамой была неописуемой. Мы обнялись и так и замерли друг у друга в объятиях. Бедная моя мама! Как жаль, что из всей моей карьеры она пережила только самое ее начало! Когда через пять представлений кончился срок договора с Ньяккарини, партия Тельрамунда была передана Бенедетти и, таким образом, мы с ним по прошествии двух лет очутились вместе на сцене театра Костанци. А иногда, к обоюдному Удовольствию, мы встречались и у меня дома. Бенедетти не мог прийти в себя от изумления, видя, как уверенно я держусь на сцене и очень восхищался моим вокальным великолепием.

Я выступил семнадцать раз на сцене театра Костанци в музыкальной драме «Лоэнгрин» и несколько раз в «Лючии», опере, в которой с самого начала проявил незаурядные актерские способности. Бедный маэстро Персикини умер незадолго до моего дебюта и не смог собственными ушами убедиться в нелепости своего суждения относительно моего голоса.

Газеты единодушно предсказывали мне триумфальную карьеру. Я, конечно, сообщил о своем успехе всем тем, кто так или иначе ему способствовал.

Едва только я выполнил свои обязательства в Риме, как был приглашен выступить на сцене театра Арена в Ливорно в операх «Трубадур» и «Лючия». Импресарио этого театра звали Винченцо Биффи. Владелец двух мясных лавок, он слыл очень богатым и любил устраивать короткие оперные сезоны по своему вкусу и для собственного удовольствия. Он платил мне по договору десять лир в день. Я поселился на площади Гранде в меблированной комнате. Имя хозяйки было Ореола, но из-за ее худобы все звали ее Торсола.* После первого же представления успех мой был так велик, что, когда я выходил из дома, все смотрели на меня как на важную особу. Воспользовавшись этим успехом, я довел до сведения импресарио, что не могу прожить прилично на десять лир в день, и он в виде прибавки, к десяти лирам великодушно предложил мне оплачивать утреннее кофе с молоком и говяжий бифштекс к завтраку.

Когда я выступал в первый раз, ко мне в уборную во время антракта вошел некий синьор, настоящий джентльмен, с прекрасными манерами и, представляясь мне, сказал: «Я — Чезарино Гаэтани, ваш коллега и горячий поклонник вашего голоса. Мне бы очень хотелось поговорить с вами. Назначьте мне, прошу вас, свидание, так как я хотел бы представить вас моим ливорнским друзьям, жаждущим с вами познакомиться».

Мы тотчас условились, что он на другой день зайдет за мной, и мы пойдем вместе обедать в ресторан Панкальди. Было сияющее июльское утро. Пока мы, сидя за накрытым столиком, ожидали остальных приглашенных, между нами завязался разговор об искусстве и театре. Гаэтани оказался человеком приятным. У него была красивая голова античного грека с прекрасными чертами лица и пышной каштановой шевелюрой.

* Непереводимая игра слов. Ореола — женское имя, торсола — кочерыжка.

Он был силачом, настоящим атлетом, и все это знали.

Человек очень богатый, женатый на синьоре, известной своим изысканным вкусом и прекрасным характером, он в общем, являл собой нечто среднее между донжуаном, поэтом, неудавшимся певцом и любителем богемы. К сцене он питал пристрастие, граничившее с фанатизмом. Но природа обделила его, наградив отвратительным баритоном. Тем не менее, он истратил состояние,, чтобы стать певцом и иметь возможность появляться на сцене в богатейших театральных костюмах. Он выступил в «Рюи Блазе» и «Кармен» с весьма посредственным успехом и был страшно зол на своих сограждан, обвиняя их в невежестве. Несмотря на это, он пользовался в Ливорно подлинной популярностью. Когда он проходил по улице, с ним приветливо здоровались решительно все.

Мы часто встречались с ним и очень' скоро стали добрыми друзьями. Восторженный ценитель Кардуччи и Пасколи, он иногда читал вслух их стихи и читал очень хорошо, с искренней горячностью и простотой. Успех Гаэтани у женщин был бесспорным: очень многие были в него влюблены. Он же, хотя и не слишком хвастался своими победами, все же придавал им значение. «Дорогой Титта, — сказал он однажды, — чтобы удовлетворить их всех, пришлось бы мне быть стальным». И прибавил: «Сейчас я вожусь с одной, которая не хочет сдаваться, но это только вопрос времени, потому что она уже у меня в когтях». И, выругавшись по-тоскански, он воскликнул: «Будь у меня твой голос, я бы заставил содрогаться весь мир!». «Но очень недолго, дорогой Чезарино, — отвечал я. — Ибо при всех тех женщинах, которыми ты владеешь, или, лучше сказать, которых держишь У себя «в когтях», голоса для публики у тебя осталось бы очень мало».

Мы часто горячо обсуждали мою манеру передавать ситуации и воплощать образы. Я прислушивался к нему с большим интересом, а иногда, когда суждения его казались мне справедливыми, следовал его советам. Видя меня таким молодым и неопытным, он часто повторял: «Боюсь, что с тобой будет то же, что с твоими пизанскими коллегами — Барбьери, Бенедетти, Казини, Чиони и Гасперини. У всех у них прекраснейшие голоса, но все это не настоящие артисты, и потому они застряли на полдороге». И, как бы вымещая на мне свои собственные неудачи и раздражение против не признававших его сограждан, он заключал: «Никогда ты не будешь большим артистом». На это неприятное предсказание я отвечал, что из живущих ныне актеров самый великий как раз уроженец Пизы, и называл Томмазо Сальвини. Тогда Гаэтани, чтобы позлить меня, утверждал, что Сальвини вовсе не пизанец.

Бедный Чезарино, как плохо он кончил! Я встретил его через много лет в Москве. Он приехал в Россию с маленькой гастрольной труппой, сопровождая молодую артистку, в которую был влюблен до потери сознания. Я в это время пел в рубинштейновском «Демоне» на императорской сцене. Только я кончил бисировать на русском языке знаменитую арию, как он вдруг появился передо мной. Я не верил своим глазам.

Мы расцеловались с большим волнением. Он постарел: у него были совсем седые волосы и слезящиеся глаза. Обратившись ко мне с выражением восторга, он поздравил меня с тем положением, которое я занял на самых значительных сценах театров всего мира и, прежде чем расстаться со мной — он уезжал на другой день с труппой в Харьков, — сказал: «Забудь то суждение, которое я высказал о тебе в.Ливорно в самом начале твоей карьеры; ты теперь, вопреки моему предсказанию, стал поистине великим артистом». И, обнимая меня, прибавил: «Возможно, что мы видимся в последний раз. В один прекрасный день ты, несомненно, прочтешь в какой-нибудь итальянской газете, что Чезарино Гаэтани из Ливорно пустил себе пулю в лоб. А теперь прощай, дорогой Титта, и следуй дальше по заслуженно завоеванному тобой светлому пути». Через некоторое время я узнал, что он действительно кончил жизнь в точности так, как предсказал это в Москве.

Пробыв в Ливорно два месяца, я стал там чрезвычайно популярным. Благодаря мяснику-импресарио меня на рынке знали все торговцы пищевыми продуктами, и эти люди выражали мне свою симпатию, присылая каждый день на дом кто головки пармезана, кто вино, кто фрукты, кто одно, кто другое, как бы соревнуясь. Так как я почти всегда бывал к кому-нибудь приглашен, то предоставлял все эти гастрономические подношения, включая сюда и полагавшийся мне по договору бифштекс, прожорливости моей хозяйки.

В конце сезона Торсола стала неузнаваемой: она превратилась в здоровую, полную женщину и говорила, что приба-

вилась в весе на четырнадцать килограммов. Ей вполне можно было поверить на слово, ибо, глядя на нее сверху вниз, легче было принять ее за бочку, чем за женщину.

Последней ролью, исполненной мною в Ливорно, была роль Риголетто, в которой я имел успех не только вокальный, но и актерский. Учитывая мою молодость и неопытность, успех этот был для меня в высшей степени значительным. В общем я оставил о себе в Ливорно надолго сохранившуюся память.

Тем временем молва обо мне распространилась. В сентябре я был приглашен в Пизу, в театр Политеама, где дебютировал в «Трубадуре», а затем пел в «Лючии», подтверждая этим многогранность своего дарования и расширяя артистический репертуар. Многие приезжали в Пизу из Ливорно, чтобы послушать меня снова. В частности, Гаэтани не пропускал почти ни одного представления. Мы проводили вместе чудесные часы, беседуя об искусстве и театре, прогуливаясь по набережным Арно, любуясь пылающими сентябрьскими закатами. Я жил тогда в доме у тети и дяди, Инессы и Лелио Титта. Лелио был мастером по ковке железа, достойным учеником моего отца, и очень хорошо разбирался как в музыке, так и в искусстве вообще. Я провел около месяца в этом скромном семействе, окруженный самым заботливым вниманием. Родные гордились племянником и нисколько этого не скрывали, особенно когда могли появиться где-нибудь вместе с ним.

В конце сентября я вернулся в Рим, где провел несколько дней дома. Хотя заработки мои были в то время еще очень ограниченны, я всегда находил возможность посылать что-нибудь матери. Отец болезненно переживал отсутствие мое и моего брата. Чтобы как-нибудь оправдать свой отход от семьи, он объяснял его тем, что дом покинули сыновья. Разногласия между ним и мамой обострились до того, что жизнь стала невыносимой. Между ними установились невозможные взаимоотношения, и бедная мама должна была терпеть всю горечь подобного существования. Я уговаривал ее мириться с создавшейся ситуацией и уверял, что ни в моей помощи, ни в моей любви недостатка у нее никогда не будет.

Глава 10. В КАЛАБРИИ И СИЦИЛИИ С КАВАЛЛАРО

Встреча с другом. Из Катанцаро в Катанию. Саверио Руссуманно и его жена. В пещере рыбаков. Необыкновенное гала-представление. Эпизод с Персии. Дон Пеппино проектирует вечер в честь английской эскадры, но.. я сказываюсь охрипшим и претендую на сто лир, чтобы выздороветь. Разрываю с Кавалларо. Договор с Салерно

Наиболее значительным этапом в начале моей карьеры я считаю период, проведенный мной в труппе Кавалларо. В том году, работая в театрах южной Италии, мне удалось довести свой репертуар до десяти опер, которые, по существу, стали тем трамплином, откуда я, приобретя сценический опыт и безукоризненное знание своих партий, устремился полным ходом и даже, можно сказать, полетел на сцены самых больших театров мира. Мы начали турне в Катанцаро.

Театр Комунале довольно большой и на сцене его выступали весьма известные артисты. Сразу по приезде я встретил старого друга нашей семьи, Анджиолино Бенчини, которого знал еще в Риме, когда работал в мастерской отца. Он стал известным арендатором и подрядчиком по общественным работам. Этому Анджиолино, которого все звали таким ласковым уменьшительным именем, хотя он по силе и сложению являлся настоящим Геркулесом, было тогда тридцать лет. Вместе с подрядчиком Росселини он принимал участие в постройке туннеля на железнодорожном пути. Честный, щедрый, умный, беспредельно симпатичный, он занимал в городе выдающееся положение как общественное, так и экономическое, и представлял собой в этом калабрийском обществе личность, как принято говорить теперь, «первого плана». Прочтя мою фамилию в списке артистов труппы, он тотчас пришел за мной в театр и все время, пока я оставался в Катанцаро, был для меня ощутимой моральной поддержкой. Он постарался тотчас же познакомить меня с представителями власти, с наиболее видными из местных жителей, с кругом своих друзей и специалистами, работавшими в его обширных предприятиях, создавая таким образом вокруг меня атмосферу заинтересованности и расположения.

Я дебютировал в «Силе судьбы». Партию Элеоноры пела Эстер Адеберто, сопрано с богатейшим голосом, высокая брюнетка с пышными черными волосами, окруженная многими поклонниками. Партию Альваро с подлинным артистическим блеском исполнял испанский тенор Эмануэле Исквиердо, тот самый, который устроил мне прослушивание в присутствии Кавалларо и содействовал заключению со мной контракта. Мы с ним стали добрыми друзьями и были неразлучны в течение всего сезона. Кавалларо совсем захлопотался в подготовке дебюта своей труппы. Неизменно присутствуя на репетициях, входя во все подробности постановки, он выполнял обязанности режиссера-постановщика. Что касается моего личного успеха, то он придавал ему огромное значение отчасти, может быть, потому, что безудержно расхвалил мой голос абонентам театра, отчасти же потому, что я был самым молодым из артистов его труппы. Первое представление прошло для меня, да и для всех участвующих, с большим успехом. Единодушны были поздравления завсегдатаев театра Комунале, и Кавалларо принимал их с восторгом и гордостью. Когда опера кончилась, он в полном энтузиазме вбежал ко мне в уборную, и, хлопнув меня по плечу, закричал на сицилийском диалекте: «Ну и ну! Что за мы! Дон Пеппино никогда не ошибается!» И подвернувшийся тут же суфлер-сицилиец, видавшая виды старая театральная крыса, также сказал мне: «Доволен? Это, мальчик, ус-пе-хи-ще!» Был ли я доволен? Об этом и говорить нечего. Голос мой, кстати, признали все без исключения и пожелали это подчеркнуть, потребовав в конце спектакля, чтобы я вышел к рампе один. Бенчини, присутствовавший на представлении со всей семьей, зашел ко мне сияющий и пригласил меня к себе на завтра к обеду. Я чувствовал себя как бы окруженным заботой. Местная пресса, рецензируя спектакль, высказалась с большой похвалой о Кавалларо, сумевшем собрать ансамбль великолепных артистов, среди которых упоминалось и мое имя, как имя певца исключительного, которому предстоит самая блестящая будущность. Кавалларо, ни минуты не колеблясь, стал следить за каждым моим шагом. Оставаясь в тени, он, так же как и Бенчини, старался играть в моей жизни роль некоего «спасительного провидения».

Каждый вечер до начала спектакля он приходил ко мне в уборную, чтобы выпустить меня на сцену с добрыми пожеланиями. Присутствовал он на спектакле всегда в конце партера, иногда сидя, иногда стоя в местах за креслами. Когда публика аплодировала, он торжествующе оглядывался по сторонам, раздавая улыбки, одобрительно жестикулируя и кивая головой, как будто аплодисменты относились к нему. Обращая затем взоры на меня, поющего на сцене, и описывая правой рукой два или три завитка, как бы рисующих над моей головой некий ореол, он восклицал настолько громко, что все его слышали: «Ну и ну, вот так феномен!» Это было в его устах выражением наивысшей похвалы. «Если будешь слушаться дона Пеппино, — твердил он мне постоянно, — станешь самым великим баритоном нашего времени».

Следующей постановкой была «Богема». Она также прошла с огромным успехом для всех артистов. Нам пришлось бисировать вальс во втором действии, где голос мой на фразе «Чудные грезы», так же как и в финале, вырастал до гигантской звучности и разливался так широко и громоподобно, что покрывал оркестр и все другие голоса. Кавалларо сравнивал его с Ниагарским водопадом, и, кстати, эта его гипербола вошла в поговорку. После окончания спектакля публика расходилась, напевая или насвистывая арию «Чудные грезы». «Богема» стала любимейшей оперой Катанцаро и дала самые блестящие финансовые результаты. Театр был всегда переполнен. Я радовался этому еще и потому, что, исполняя партию Марселя, получал возможность меньше выступать в других, более утомительных операх моего репертуара.

После двух месяцев зимнего сезона, проведенного в Калабрии, мы перебрались в Сицилию. Первым городом в нашем турне была Катания. Мы переплыли Мессинский пролив в чудесную погоду. Весь путь я оставался на верхней палубе нашего пассажирского парохода. Моя длинная шевелюра развевалась по ветру, и я пел во весь голос на открытом воздухе под аплодисменты матросов. Некий синьор из Мессины угостил меня старым сиракузским вином. Кавалларо провозгласил тост за мой будущий успех и объявил, что Катания — самый прекрасный город в мире. Нечего говорить о том, что он сам был родом оттуда. Я, державшийся с ним теперь очень непринужденно, постоянно над ним подтрунивал и не побоялся напомнить ему, что впереди Катании идет Рим. Он ответил, что в Риме слишком много духовенства, из-за которого черно на улицах, и что по этой причине он не променял бы уголка Катании на весь «Вечный город».

Прибыв в Мессину, мы тотчас же проехали в Катанию, где я поселился вблизи театра Национале, так как именно здесь должна была выступать труппа. Вечером в кафе Тринакрия Кавалларо представил меня кое-кому из своих друзей, среди которых я припоминаю его агента и секретаря Этторе Шиуто и какого-то журналиста маленького роста, темнокожего и уродливого, с лицом, изрытым оспой. Ко мне подошел также красивый молодой человек с черными усиками, элегантно одетый. «Это,— сказал Кавалларо, указывая на меня,— мой баритон Руффо Титта, а это,— продолжал он, указывая на молодого человека,— один из самых видных адвокатов Катании и самый выдающийся оратор Сицилии, Джиджи Макки. На этих днях он выступит в саду Беллини, и мы пойдем вместе его послушать». Прощаясь со мной, Макки обещал прийти завтра на репетицию, чтобы как можно скорее услышать меня, так как слух о моих успехах в Калабрии уже переплыл пролив.

Джиджи Макки стал очень скоро моим закадычным другом. Человек высокой культуры и увлекательный собеседник, он при этих исключительных достоинствах обладал еще прекраснейшим голосом — тенором и отличался тончайшим музыкальным вкусом. Он страстно любил искусство и театр, и если бы он посвятил себя пению, то ему, вне всяких сомнений, удалось бы выделиться и на этом поприще не меньше, чем в ораторском красноречии, в котором он был поистине колоссален. Он представил меня своим друзьям. Вспоминаю депутата Пеппино Де Феличе, человека энергичного, смелого бретера, блестящего журналиста и, подобно Макки, остроумного оратора и собеседника. Я познакомился также с Джованни Грассо и Анджело Муско, которых почти не знали в то время даже в Сицилии и которые через несколько лет стали самыми знаменитыми итальянскими актерами, игравшими на сицилийском диалекте. У меня создался, таким образом, круг знакомых из людей избранных и приятных. Но среди них Джиджи Макки был мне ближе всех по духу и по сердцу.

Я выступил в партии Марселя в «Богеме» с оглушительным успехом. После этого пел в «Бал-маскараде», «Рюи Блазе», «Джиоконде», «Риголетто», операх, в которых мое искусство вокалиста неизменно росло и совершенствовалось. Я стал любимцем города. Макки чрезвычайно радовался этому, и когда он на несколько часов освобождался от своих занятий, то проводил свободное время со мной. Кроме того, он постоянно бывал у меня в уборной. Мы обсуждали, как это уже имело место с Гаэтани в бытность мою в Ливорно, интерпретацию различных образов, и Макки с большим тактом, нисколько не настаивая и не подавляя меня своим культурным превосходством, давал мне очень ценные советы. Я внимательно к ним прислушивался, и мое исполнение ролей с каждым днем заметно совершенствовалось. Макки был в свое время ближайшим другом знаменитого баритона Дельфино Менотти. Он старался передать мне прекрасные достижения и великие вокальные традиции, воспринятые им непосредственно из уст тех многих знаменитых певцов, с которыми ему довелось встретиться и много общаться. Между нами разгорались интересные споры об искусстве. Охотно признаю, что когда закончился сезон в Катании, мои знания по литературе, истории и искусству значительно расширились, и обязан я был этим драгоценному общению с Макки. Как я радовался, когда он своим ясным и живым словом открывал мне новые горизонты, и я узнавал множество вещей, о которых не имел ни малейшего понятия! Кавалларо, используя то влияние, которое оказывал на меня Макки, зачастую просил его уговаривать меня петь в экстренных, не предусмотренных в контракте спектаклях, само собой разумеется, без какого бы то ни было вознаграждения. И я никогда ему не отказывал. Таким образом дону Пеппино удавалось заставлять меня петь до двенадцати раз подряд с перерывом всего лишь в один день между каждым выступлением. Возмущенный, наконец, этой эксплуатацией, Макки предложил Кавалларо не вмешивать его в дела, непосредственно связанные с контрактом и открыто встал на мою сторону, стараясь защитить меня от беззастенчивых требований импресарио. Но Кавалларо, желая в свою очередь подчеркнуть свое расположение ко мне и то, что он способен на все, чтобы сделать мне приятное, спросил меня, в какой опере я желал бы выступить еще, чтобы расширить свой репертуар. Я мечтал тогда о многих новых образах и предложил ему хотя бы Валентина из «Фауста». «Хорошо,— ответил он, не задумываясь,— на будущей неделе поставим „Фауста"». И он сдержал слово, точно каждое мое желание являлось для него священной обязанностью. И вот мы вдвоем, Макки и я, занимаемся анализом великолепного образа Валентина, и я стараюсь постичь его, проникнуться им до мельчайших подробностей. И так же тщательно, как над ролью Валентина, я работал в то время над всеми ролями, которые мне довелось исполнить.

Когда труппа переехала в Сиракузы, я сблизился и проводил время в обществе благороднейшего человека, первого скрипача оркестра, славного калабрийца, Саверио Руссуманно. Я обратил на него внимание еще в то время, когда мы были в Катании. Чувство симпатии было у нас обоюдным. Встречаясь на работе, мы всегда друг друга приветствовали. Но возможности часто встречаться, чтобы получше узнать один другого, у нас не было, так как, за исключением немногих чисто случайных встреч, мы виделись только по вечерам, на работе в театре. В Сиракузах я поселился в том же доме, что и он, и даже в соседней с ним комнате, откуда и последовало наше тесное общение. Руссуманно было тридцать восемь лет, и он, так же как и я, вел самый скромный образ жизни, без случайных связей и любовных похождений. Он был по-своему философом и относился скептически ко всему, касающемуся этого вопроса. Корректный и хорошо воспитанный, он был не способен сплетничать или говорить, пошлости. Одевался он очень элегантно и за это его прозвали калабрийским аристократом. Я часто спрашивал его, почему он не женится. Он отвечал мне, что не доверяет женщинам, и при одной мысли, что супруга в любой момент может украсить его голову рогами, он так и не нашел в себе мужества связать себя узами брака. И когда я пытался, опровергая его женоненавистнические доводы, убедить в том, что не все женщины одинаковы и что многие из них бывают очень преданными женами и превосходными матерями, он оправдывался тем, что все женщины, с которыми ему в течение его долгой карьеры артиста-скрипача доводилось сходиться — были все до единой женщинами замужними. Мы с ним расстались в Катании большими друзьями, но мне, к сожалению, больше никогда не пришлось с ним встретиться.

Впоследствии я узнал, что он погиб во время землетрясения в Мессине и после него остались жена и малютка-сын. А затем, через несколько лет в Буэнос-Айресе, когда кончился спектакль, у меня в уборной появилась синьора с маленьким мальчиком. Ее привел один из артистов оркестра. «Извините мою смелость,— сказала она,— но вот уже много лет, как мне хотелось с вами познакомиться». И, вынув из сумочки большое количество писем и фотографических карточек, она продолжала: «Я вдова вашего дорогого друга Саверио Руссуманно, а это его сын. Муж говорил мне о вас с таким восхищением и такой любовью, что я берегу эти ваши письма и фотографические карточки как реликвии. Покинув Италию после его ужасающей гибели, я увезла их с собой». Мальчик смотрел на меня точно завороженный. Он был до такой степени похож на отца, что, казалось, его глазами смотрит на меня сам Саверио, мой дорогой друг, столь трагически погибший. Периодически наезжая в Буэнос-Айрес, я смог следить за развитием маленького Руссуманно. Теперь он человек взрослый, имеющий ученую степень. По наружности он — прямо-таки воскресший Саверио. Мать живет вместе с сыном: она хранит в своем сердце память о муже и не захотела выйти замуж вторично. Руссуманно! Если бы он мог увидеть сегодня подругу, оставшуюся верной ему даже через много лет после его смерти, нет, ему бы не понадобились мои оптимистические рассуждения о любви и браке для того, чтобы отказаться от антибрачной точки зрения.

Из Сиракуз мы в первых числах августа вернулись в Катанию. Стояла африканская жара. Макки, встречавший меня на вокзале, сообщил мне тотчас же о новой оперной антрепризе, обосновавшейся в Политеама—Пачини и конкурирующей теперь с труппой Кавалларо. Через два дня мы уехали на несколько спектаклей в Ачиреале. Мы начали с «Бал-маскарада», и, как всегда, у меня был большой успех. В этом городишке я неизбежно встречался на каждом шагу с артистами и музыкантами из нашей труппы. Так как вне театра я любил оставаться наедине с самим собой, то на второй день отправился в одиночестве гулять на морской пляж, лежащий внизу, у подножия высоких скал. У моря было много рыбаков, босых и сильно загоревших на солнце. Одни чинили сети, другие, сидя вокруг грубо сколоченного стола в пещере, выдолбленной в скале, ели жареную рыбу. Я приблизился к ним и спросил, не продаст ли мне кто-нибудь немного рыбы: Высохший старик, пожелтевший как пергамент и изъяснявшийся на непонятном сицилийском наречии, крикнул женщине: «Нья Мари, дайте тарелку рыбы этому синьору». И Мари подала мне хорошую порцию рыбного блюда прямо со сковороды. Кроме того, рыбаки дали мне кусок черного хлеба, и я поел все это с большим аппетитом. Другой старик поднес мне хороший стакан вина, который я выпил с неменьшим удовольствием. Когда я захотел расплатиться с ними, они обиделись: они считали, что угостили меня у себя дома и потому не могли принять за это деньги. Я поблагодарил Нья Мари, и она пригласила меня заходить к ним. Между тем, учитывая простоту окружавшей меня среды, я не постеснялся сказать Мари, что в случае, если для нее не слишком затруднительно приготовлять мне каждый день что-нибудь поесть, то я, разумеется за плату, с удовольствием обедал бы каждый день с ними. Нья Мари почесала седеющую голову: «Синьорино,— сказала она,— что касается нас, то мы ведь привыкли к этому, но если ваша милость удовольствуется тем же, что и мы, приходите каждый день к часу и что-нибудь уж будет для вас приготовлено».

Я предложил платить по лире за блюдо, но Нья Мари ответила, что это слишком дорого, что она не собирается наживаться на мне и что шестидесяти чентезимо будет совершенно достаточно. Словом, через несколько дней я стал завсегдатаем пещеры рыбаков. Когда дон Пеппино, Руссуманно и артисты труппы спрашивали, где же я питаюсь, я, давая понять, что у меня обширное знакомство, отвечал, что постоянно к кому-нибудь приглашен. Рыбаки знали, что я певец, но думали, что я пою в варьете, и я не старался их разубедить.

Но почему-то мне вдруг пришла фантазия пригласить их на последнее представление в театр Комунале. Никто из них никогда не был в опере. Я попросил у Кавалларо десять кресел первого ряда. Он ужаснулся и, конечно, отказал мне. Но, когда я сообщил ему, что должен оказать внимание весьма известной в Ачиреале семье, которая может оказаться полезной в деле получения им театра на будущий год, он согласился выдать нужные мне билеты, воскликнув, как обычно: «Честное слово, ты меня разоришь!» Вечером в театре, когда дон Пеппино увидел в креслах Нья Мари, которая выглядела как празднична разряженная маска из ярмарочного балагана, ее мужа Чиччионе с напяленным на голову корсиканским беретом, который он и не подумал снять, и другие супружеские пары, выглядевшие одна нелепее другой, увидел, как они себя свободно держат — кто грыз орехи и миндаль, кто курил, отравляя воздух невыносимым зловонием, кто невозмутимо жевал табак, кто более или менее энергично сплевывал на пол, о боже, разверзись небо! — он ввалился ко мне в уборную с громкими воплями: «Ты что, с ума сошел?» Я встретил его с олимпийским спокойствием. Он набросился на меня с площадной руганью: «Ах, ты, ... сын! Кого это ты привел мне в театр? Что это такое? И ты обманом выманил у меня десять кресел для известной в Ачиреале семьи! Мошенник! Это же скандал! Невозможно начинать спектакль, весь театр хохочет!» Я невозмутимо возразил, что эти люди — прекрасная семья, где я питался, и что за десять лир в день, которые я получаю на питание, я не могу, само собой разумеется, обедать за столом английского короля. Кавалларо выскочил из уборной в ярости, выкрикивая угрозы: «Клянусь честью, ты за это поплатишься! Испортил мне последний спектакль в сезоне!» Но все это были еще цветочки, ягодки были впереди.

Когда я появился на сцене, Нья Мари, сразу узнавшая меня, несмотря на грим и театральный костюм, начала кричать, обращаясь ко всей компании: «Иииии, Чиччионе, Паулилло!

Боже мой, да это же наш синьорино! Пресвятая дева Мария, ой, до чего красивый!» Когда я кончил первый романс, она вскочила с кресла, подошла к оркестру, продолжавшему играть, и принялась вопить как сумасшедшая. Между тем после знаменитого романса «Ты разбил сердце мне, отнял мир души» группа студентов преподнесла мне цветы. Я бросил часть их Нья Мари, которая окончательно обезумела. Так как вся публика неистово аплодировала, то она, не помня себя от счастья, стала без конца раскланиваться на все стороны. В общем спектакль, вместо того чтобы провалиться со скандалом, как предсказывал, Кавалларо, прошел с исключительным успехом.

Местная газета подчеркнула этот выдающийся успех, «оригинально украшенный», как было написано, «участием рыбаков». На следующий день, прежде чем уехать, я пошел попрощаться с Нья Мари, Чиччионе, их сыном Паулилло и всеми их друзьями. Они решили меня чествовать и приготовили хороший обед с треской под соусом и старым сиракузским вином, которое хранилось у них в пещере для особых случаев. Я принес с собой фотографию в костюме и оставил ее им на память с надписью: «Моим дорогим Нья. Мари и Чиччионе». Их сын Паулилло, юноша лет шестнадцати, поспешил прибить эту карточку на входную дверь, говоря, что она будет для них священной до конца дней. Я расцеловался с Нья Мари и Чиччионе, раскланялся со всеми остальными и расстался, наконец, с рыбаками Ачиреале под гул приветственных криков и пожеланий всего самого лучшего на свете. Они продолжали кричать и размахивать руками до тех пор, пока я не потерял их из вида.

Тринадцать лет спустя, в 1913 году я выступал в Нью-Йорке в концерте в Ипподроме вместе с Луизой Тетраццини. Зал ломился от публики, главным образом итальянской. Собралось больше семи тысяч человек. Импресарио пришлось усадить многих слушателей на самой сцене. Когда концерт кончился, я заметил в толпе какого-то необыкновенно возбужденного человека, который, размахивая руками, старался пробиться ко мне, крича на какой-то помеси английского с сицилийским: «Мистер Руффо, я — Паулилло, сын Нья Мари и Чиччионе, рыбаков в Ачиреале, помните?» Нет, я на самом деле ничего такого не припоминал, не узнал сразу разгоряченного чудака и прямо сказал ему, что он ошибается: я его не знаю. Но Паулилло не счел себя побежденным. Он последовал За мной до гостиницы Никербукер, где я жил, проник в гостиную и, продолжая утверждать, что мы давным-давно знакомы, стал напоминать мне множество подробностей, благодаря которым я, наконец, действительно узнал его. Не преминул он, конечно, упомянуть и о моей карточке, которая, по его словам, до сих пор прибита на дверях в пещере рыбаков и хранится как реликвия. Я спросил его о родителях. Мать его, Нья Мари, умерла от столбняка, поранив руку иглой при починке сетей. Отец его, Чиччионе, ослеп, но даже в этом печальном положении он добирался ощупью до входа в пещеру, чтобы дотронуться руками до мрей карточки как до некоего талисмана. И, узнав из газет, которые ему читали вслух, как сложилась моя дальнейшая судьба, как меня приветствуют толпы и принимают владетельные князья и монархи, он не уставал повторять, что моя фотографическая карточка — слава и украшение его хижины.

Не могу выразить, как меня взволновал рассказ Паулилло — весть о печальном конце Нья Мари и о несчастье, постигшем бедного Чиччионе. Я пригласил Паулилло выпить бокал шампанского и представил его Карузо, который после концерта пригласил к себе меня и Тетраццини. Очутившись среди нас, Паулилло пришел в состояние почти экстатическое, точно в одно мгновение был вознесен на небо и попал в среду богов. Он рассказал, между прочим, что вскоре после моего отъезда из Ачиреале, он поступил на торговый пароход, отплывавший в Америку. Попав в Нью-Йорк, он устроился работать в Бруклине, в ирландской булочной и там остался. Выучившись английскому языку и после смерти хозяина булочной женившись на его дочери, он сделался таким образом собственником торгового предприятия. Паулилло сообщил мне также не без некоторой гордости, что дела его идут превосходно и на его счете в банке лежит круглая сумма в восемьдесят тысяч долларов.

Чтобы не прерывать нити этих воспоминаний, расскажу, кстати, и следующее. Еще через пять лет, то есть в 1918 году, как только я вернулся из армии, меня пригласили в Мексику. Я сел на итальянский пароход «Ре Витторио», на котором возвращались в Америку около двух тысяч американских солдат, сражавшихся на нашем фронте. Штатских пассажиров на пароходе почти не было. Через несколько дней ко мне явился строгий, красивый и симпатичный молодой человек — военный врач Д'Анна, майор медицинской- службы американских вооруженных сил, уроженец Нового Орлеана, но сын родителей-итальянцев. Он очень мило и деликатно попросил меня спеть что-нибудь для американских солдат. Было бы чрезвычайно нелюбезно и даже некрасиво с моей стороны отказать ему в этой просьбе. Я ответил, что мне еще никогда не приходилось выступать на пароходе, но что на этот раз я выступлю с удовольствием в честь американского флага, который развевался в войну на одном фронте с флагами союзников. На борту было организовано празднество с играми, борьбой, боксом и тому подобными развлечениями. Я вскарабкался на веревочную лестницу, чтобы все присутствовавшие могли как видеть меня, так и слышать. Пел я самые разнообразные вещи и. среди них — гимн Обердана и «Марсельезу», что вызвало неукротимую бурю восторга. Майор Д'Анна был мне бесконечно признателен за ту радость, которую я доставил доблестным воинам. Вдруг передо мной вырос Паулилло, сын Нья Мари и Чиччионе. Он поступил в направленную на итальянский фронт американскую воинскую часть, чтобы сражаться за родину. (Вырвавшись из толпы, он, взволнованный, подбежал ко мне и бросился обнимать меня: «Ах, мистер Руффо,— говорил он,— судьба доставила мне радость снова встретить вас здесь, в открытом море, во время такого прекрасного праздника». И, как истый сицилиец, сохранившийся неприкосновенным под американским внешним лоском: «Ну и ну,— воскликнул он,— как вы пели! Нептун должен был бы выскочить со дна океана, чтобы вас обнять».

Но вернемся к моим юношеским воспоминаниям о Сицилии. Однажды утром, вскоре после возвращения из Ачиреале, Кавалларо появился у меня дома с нотной тетрадью под мышкой. С таинственным видом, но шутливо усмехаясь, он спросил меня, знаю ли я латынь. И тут же вкратце рассказал мне, что готовится очень значительное религиозно-артистическое событие — исполнение в церкви бенедиктинцев оратории Перози «Воскрешение Лазаря». Дирижировать будет сам автор. Кавалларо предложено составить ансамбль исполнителей, включая хор и оркестр, а мне поручена ни больше, ни меньше, как партия Иисуса. Я тотчас принялся терпеливо и ревностно изучать весь латинский текст, который мне предстояло исполнить. После многих ансамблевых репетиций о музыкальном событии заговорили повсюду, и по городу были расклеены широковещательные афиши. Для того чтобы выступить перед публикой в церкви, мне был необходим черный фрак, но у меня его не было. Дон Пеппино поспешил проводить меня к отличному портному, и очень скоро черный фрак был готов. Когда же я спросил у Кавалларо, сколько он заплатит мне за исполнение партии в оратории Перози, дон Пеппино ответил, что не он мне, а я ему должен был бы заплатить. И рассказал, что Перози думал пригласить для исполнения партии Иисуса баритона Кашмана, неоднократно и великолепно эту партию исполнявшего. И только тогда, когда Кавалларо заявил, что берет на себя труд подобрать исполнителей, хор и оркестр лишь при одном условии, а именно, чтобы партия Иисуса была поручена мне, только тогда Перози отказался от любимого баритона. Я, с своей стороны, понял, что говорить с Кавалларо о денежном вознаграждении бесполезно. Придется удовольствоваться новым фраком и парой лакированных туфель.

В день великого события в Катанию со всей Сицилии съехались тысячи священнослужителей и семинаристов. В огромной церкви бенедиктинцев их поместилось больше десяти ,тысяч. Исполнение оратории произвело грандиозное впечатление. Перози очень восхищался моим голосом, которому удивительно подошла партия Иисуса, моим произношением латинского текста и больше всего — моей интерпретацией его музыки. Я стоял вместе с другими артистами и хором на дере-вяннном помосте, специально построенном посреди церкви. Кавалларо и адвокат Макки сидели на стульях в первом ряду. При каждой фразе, пропетой мною, дон Пеппино жестикулировал, как обычно, выражая знаками свое восхищение. Голос мой, значительно усиленный акустикой церкви, разливался в пространстве как звуковой поток. При возгласе «Lazare, veni foras!»* Кавалларо не смог сдержать обуявшего его энтузиазма и закричал так громко, что его услышал Перози: «Матерь божия, но это же не Иисус Христос! Это голос самого дьявола!» Задетый этим нечестивым возгласом, Перози бросил на него возмущенный взгляд. Когда после окончания оратории я с трудом проходил сквозь толпу, семинаристы глядели на меня как завороженные. С маленькой бородкой, пробивающимися усами и длинной шевелюрой я, хотя и более молодой по возрасту, казался им, вероятно, подлинным назарянином. Кавалларо, расчищая мне дорогу, властно оглядывал с головы до ног всех этих церковников, опьяненных мистицизмом, и вызывал их на то, чтобы они прикасались к моей руке: «Лобызайте руку вашему господу»,— говорил он, и эти люди, точно загипнотизированные величественным зрелищем, прослушанной музыкой, ловили мои руки и подносили их к губам. Я шел как

* «Лазарь, восстань!» (лат.).

автомат, ничего не соображая, но и не препятствуя им, так что под конец от всех этих поцелуев руки мои стали мокрыми. Едва только мы выбрались из церкви, как дон Пеппино воскликнул: «До чего же высоко я вознес тебя! Клянусь честью, ты должен был бы поставить мне памятник! Подумай только, здесь, в Катании ты уже перешел в бессмертие! Ты останешься навеки в сердцах духовенства и всех этих семинаристов как величайший Иисус Христос во всем мире!»

В Катании, между тем, многое изменилось. Из-за удушливой жары публика перестала ходить в театр Национале и перекочевала в Арену Пачини, очень большой театр на открытом воздухе. Беспощадная кампания, проводимая новой антрепризой против Кавалларо, вызвала изменения в судьбе его труппы. Сборы день от дня становились все хуже и хуже. Мы делали главный упор на «Бал-маскарад» и «Богему» — любимые оперы публики. Я выступал в четырех, а то и в пяти спектаклях в неделю, и наконец, почувствовал себя утомленным. Макки не переставал предостерегать меня; говорил, что если я буду продолжать в том же духе, то голоса моего хватит не надолго. Я и сам не сомневался в этом, но что можно было поделать? Срок моего контракта истекал только через два месяца. Я надеялся отдохнуть, когда вернусь в Рим.

И вот однажды утром в порт Катании вошли и стали на якорь пять миноносцев британского флота. В одно мгновение город был наводнен английскими матросами. Дон Пеппино, не пропускавший случая зашибить деньгу, тотчас же объявил последнее торжественное гала-представление по общедоступным ценам в честь английской эскадры и объявил об этом в самых широковещательных афишах, на которых выделялось мое имя, напечатанное огромными буквами. Уверенный в моей неизменной уступчивости, он принял это решение, даже не потрудившись заранее сообщить мне об этом. На другой день утром театральный рассыльный пришел объявить мне, как это делалось обычно, что вечером я должен петь в «Бал-маскараде». Так как я был в курсе всего происходившего и знал, что уже распроданы все билеты, приход курьера не был для меня неожиданностью. Он застал меня в постели с полотенцем, намотанным вокруг шеи. Охрипшим голосом я попросил его предупредить Кавалларо, чтобы он либо заменил, либо перенес спектакль: я простудился накануне вечером и голос у меня совершенно пропал. Вскоре после его ухода врывается ко мне Кавалларо и с ним вместе Шиуто и доктор. Продолжая говорить все глуше и глуше, я прежде всего отказался от доктора: он хотел сунуть мне в рот ложку, чтобы осмотреть горло. Дон Пеппино, опустившийся на стул у моей кровати, смотрел на меня в полном унынии и, громко жалуясь на судьбу, говорил, что меня сглазили и что мой отказ петь грозит всем полным разорением. Я продолжал играть комедию. Едва секретарь ушел, чтобы позаботиться о возможной замене спектакля, Кавалларо впился в меня испытующим взглядом. «Послушай,— спросил он,— ты действительно уверен, что не сможешь петь сегодня вечером? Мне это кажется невероятным, да и никто, знаешь ли, не поверит, что ты нездоров». Уверенный, что никто нас не слышит, я сделал трагическое лицо и ответил, что смог бы побороть болезнь в том случае, если бы он уплатил мне сто лир сверх контракта. Дон Пеппино сразу понял игру. Он завопил, что я шантажист и что он не заслужил подобного обращения. Я, опасаясь быть застигнутым на месте преступления и заговорив снова глухим, охрипшим голосом, сказал, что теперь он, по крайней мере, знает, что ему надлежит делать. Если же он на это не согласен, пожалуйста, пусть заменяет спектакль. И заодно, прибавил я, хватит фанфаронства и оскорблений. В эту минуту ошел Шиуто, и Кавалларо тотчас же, без стеснения, выложил ему всю правду, а именно, что я абсолютно здоров и вымогаю него сто лир. Я, в присутствии Шиуто снова ставший безголосым, опроверг это заявление, сказав, что вымогателем является только сам Кавалларо. Импресарио вышел из себя, сорвал у меня с шеи полотенце, обозвал мошенником, комедиантом, преступником и, уходя, пригрозил мне всякими бедами, если я не явлюсь в театр в обычный час. Оставшись один, я встал с постели, спел вокализы и стал ждать обеда.

В те вечера, когда я пел в «Бал-маскараде», мне, чтобы загримироваться как следует, требовалось довольно много времени, и я приходил в театр около семи. В этот вечер, видя, что уже половина восьмого, а меня все нет, Кавалларо сам примчался ко мне и грубо предупредил, что если я сию минуту не явлюсь в театр, он заменит меня другим баритоном. Я спокойно ответил, что это доставит мне большое удовольствие. Тогда разразилась сцена, в которой не было ничего веселого. Я поставил ему на вид, что он бессовестно эксплуатирует и мое здоровье, и мое простодушие, и поклялся, что появлюсь в театре только в том случае, если он заплатит мне сто лир. Было уже восемь часов. В девять начинался спектакль. Убедившись в том, что я твердо решил не уступать, Кавалларо сел за столик, и вытащив кучу бумажек по пять лир, принялся отсчитывать: «Пять — мошенник, десять — подлец, пятнадцать — негодяй, двадцать — предатель, двадцать пять — ничтожество, тридцать — преступник, сорок — неблагодарный...» и так далее, и так далее — из синонима в синоним, меняя определение каждые пят лир, пока не дошел до ста. Когда он кончил, то сказал, отнюдь не в шутку, как это говорится обычно: «Данте был прав, когда называл Пизу позором рода человеческого, ибо только пизанец способен на столь низкий, позорный поступок». И, встав со стула, он сделал вывод: «Между нами все кончено!»

Я невозмутимо выслушал всю эту литанию ругательств и напоследок, прежде чем он вышел из комнаты, пропел ему фразу из «Бал-маскарада»: «Прошло все и прочь все надежды! Сменили вас в сердце и злоба, и смерть!». При этом моем выпаде, безусловно не слишком уместном, он пришел в ярость и выскочил из комнаты, с такой силой хлопнув дверью, что образок, на котором был изображен Иисус Христос, точно ужаснувшись, упал со стены. Я слышал, как он, выйдя на улицу, продолжал кричать: «У него еще хватает наглости зубоскалить, у этого Иуды, у этого „позора рода человеческого"».

Я был счастлив: завтра я смогу перевести маме все сто лир. И с этой мыслью я побежал в театр гримироваться. Пробило девять, но я, само собой разумеется, еще не был готов. Театр ломился от народа, среди которого было множество английских матросов, в большинстве своем сильно подвыпивших. Они горланили вовсю и стучали кулаками по скамьям верхнего яруса, требуя начала спектакля. Первые действия оперы прошли под шумные аплодисменты и несмолкаемые требования повторений. Когда я кончил знаменитый романс, который обычно повторял, к чему публика уже привыкла, разразился адский шум, и английские матросы, точно обезумев, орали: «бис, бисс, биссии!».

Но у меня было запланировано не повторять сегодня романса, и я твердо решил стоять на своем. Началось нечто невообразимое. От партера до галерки люди стали аплодировать ритмично, одновременными хлопками. Мало того: сотни стучащих ног превратились в одну ногу и крики сотен голосов превратились в один голос, орущий «бис». Казалось, что наступил конец света. Неумолимый и неподвижный, я стоял посреди сцены, не собираясь подчиниться требованиям публики. Тогда Кавалларо бегом поднялся за кулисы и, стоя там, разразился упреками по моему адресу, снова выпаливая весь свой набор брани и оскорблений. В то время как публика в неведении того, что происходило за сценой, все более громогласно кричала «бис», я, схватив шпагу, которую перед этим положил на стол, вступил в жаркий спор с Кавалларо, доказывая ему, что я вовсе не обязан бисировать, поскольку это не оговорено в контракте. Глаза дона Пеппино налились кровью. Джиджи Макки, сидевший в ложе на авансцене, понял, что дело идет к скандалу и тоже прошел за кулисы уговаривать меня спеть на бис: без этого невозможно будет продолжать спектакль. Я безжалостно упорствовал в своем отказе и заявил Кавалларо, что в случае, если он желает, чтобы я бисировал, он должен выдать мне тотчас же еще сто лир. Разразилась неописуемая сцена. Если бы Джиджи Макки не очутился тут же и вовремя не схватил Кавалларо в охапку, импресарио не преминул бы наброситься на меня на глазах у публики, что положило бы начало жанру, еще неизвестному в истории театра. С этого вечера мы с Кавалларо совершенно разошлись и перестали замечать друг друга. Мы оба желали, чтобы скорее кончился срок контракта, и мы могли бы больше никогда не встречаться.

Между тем для труппы Кавалларо наступили печальные дни. Последним ощутимым сбором в идущем к концу сезона был сбор с гала-представления «Бал-маскарада», когда я в последний раз имел случай увидеть сто лир одновременно. Публика окончательно перекочевала в - Арену Пачини. Кавалларо задолжал всем артистам, в том числе и мне. Я ничего не говорил и покорился тому, что было неизбежно. Кавалларо объявил еще несколько представлений, но публика освистала двух сопрано в «Джиоконде», и в это же время несколько оркестрантов, которым Кавалларо задержал выдачу гонорара, перешло в конкурирующую антрепризу. Противники чинили Кавалларо всевозможные неприятности, чтобы только свалить его. Его карьере импресарио был нанесен непоправимый удар. Мы с ним игнорировали друг друга, но в глубине души это причиняло мне боль, и я страдал за него, несмотря на нашу последнюю ссору. Все артисты его труппы постепенно перешли во враждебную ему антрепризу, так что после нескольких представлений «Богемы» он был вынужден закрыть театр.

У меня в кармане осталось всего несколько лир. Кавалларо задолжал мне уже больше ста пятидесяти, но я не мог решиться напомнить ему об этом. Мы иногда встречались в кафе Тринакрия, оба очень печальные. Враги, которым удалось поставить импресарио в безвыходное положение, преследовали определенную цель: им важно было переманить к себе Титта Руффо и показать его публике в новых операх. И вот сам секретарь Кавалларо, небезызвестный Шиуто, которого импресарио честно оплачивал и всячески обеспечивал в течение девяти месяцев, сам Шиуто, увидев, что теперь мало что можно заработать, состоя при светиле, клонящемся к закату, без всякого зазрения совести взялся выполнить поручение администрации Арены Пачини, а именно — подъехал ко мне с конкретным предложением: если я подпишу обязательство выступать в течение месяца в «Кармен» и «Паяцах», антреприза Арены Пачини обязуется в свою очередь выплатить мне за этот месяц гонорар в тысячу пятьсот лир. Перспектива заработать в короткий срок ту же сумму, за которую мне пришлось месяцы и месяцы работать у Кавалларо, и из этого заработка послать, наконец, маме тысячу лир — перспектива эта была для меня весьма соблазнительной. Но совесть моя не давала мне покоя. Шиуто, видя, что я колеблюсь, пытался убедить и уговорить меня: было бы нелепостью,— повторял он,— и особенно в моем отчаянном положении отказаться от подобного контракта. Я попросил предоставить мне время для размышления и обещал дать ответ через день. Вечером я встретился с Макки, который был в курсе всего происходившего. На его вопрос, намерен ли я принять предложение антрепризы Арены Пачини, я ответил ему так же, как и Шиуто. Макки ни в коем случае не собирался влиять на меня. Между тем я объяснил ему, по какой причине все еще колеблюсь. Ведь срок моего договора с Кавалларо еще не истек, и если импресарио не смог выплатить мне того, что задолжал, то это произошло лишь в силу чрезвычайных обстоятельств. В конечном итоге Кавалларо неукоснительно выполнял свои обязательства в течение всего сезона, и мне казалось нечестным покинуть его до истечения срока договора. И в то время как я излагал все это Макки, совесть взяла верх над материальной необходимостью. Я почувствовал, что согласие мое на выступления в Арене Пачини будет проявлением несправедливости по отношению к Кавалларо, несправедливости, чтобы не назвать это хуже. И тогда я сразу перестал колебаться. Макки очень этому обрадовался. Он, в сущности, любил дона Пеппино и, хотя полностью признавал его виновность по отношению ко мне, все же утверждал, что независимо от материальной заинтересованности. Кавалларо действительно полюбил меня как сына, переживает ссору со мной и особенно то, что не смог уплатить мне заработанных мною денег.

На другое утро Шиуто появился у меня в сопровождении баритона из конкурирующей труппы, некоего Амлето Полластри, моего бывшего соученика по классу Персикини. Полластри пришел не только ради удовольствия меня приветствовать: ему тоже было поручено уговорить меня согласиться на предложение антрепренеров. Что же касается Шиуто, то ему были даны полномочия увеличить предлагаемую мне сумму до тысячи восьмисот лир. Но я уже перестал колебаться и вполне определенно заявил как Шиуто, так и Полластри, что я отказываюсь выступать, у них независимо от суммы предлагаемого мне гонорара. И они ушли весьма разочарованные. Я же после принятого мной решения почувствовал себя гораздо лучше. И еще лучше, когда узнал, что друг мой Руссуманно, человек принципиальный и неподкупный, которого также старались переманить в Арену Пачини, наотрез отказал конкурентам Кавалларо.

Через некоторое время я снова встретил Макки в кафе Тринакрия. Там был и дон Пеппино. Макки посоветовал мне самому сообщить Кавалларо о своем отказе работать у его противников. Это, конечно, так его обрадует, сказал Макки, что вознаградит сторицей за все огорчения и страдания, перенесенные им в связи с катастрофическим концом сезона. Я подошел к нему сзади. «Дон Пеппино,— воскликнул я,— пришло время нам с вами поговорить, сбросить маски и увидеть, что у кого на душе!» Я протянул ему руку и, попросив выкинуть из памяти последний инцидент, сказал, что ему верен, сообщил о выгодных условиях, предложенных мне антрепризой Арены Пачини, и о том, что горжусь своим отказом, так как считаю, что в Катании, кроме него, дона Пеппино Кавалларо, на заключение контракта со мной не имеет права ни один импресарио. Он с силой пожал мне руку и усадил рядом с собой. «Титта, дорогой мой,— ответил он голосом глухим и прерывающимся от волнения,— твои слова — бальзам для моего сердца. То, что ты хочешь сделать для меня, очень великодушно, особенно потому, что я твой должник. Но я не могу допустить, чтобы ты отказался от столь значительной суммы. Ведь я знаю, что у тебя в кармане осталось очень немного лир». «Дон Пеппино,— перебил я его,— не будем говорить об этом. Когда иссякнет то немногое, что у меня еще имеется, то меня выручит ежедневная чашка кофе с молоком и обычные булочки, намазанные маслом; в общем, так или иначе мы устроимся». Не могу описать, как просиял Кавалларо: можно было подумать, что ему сделали какую-то живительную инъекцию. Макки обрадовался не меньше его и уверил меня, что если бы и я перешел во враждебный лагерь, дон Пеппино наверно заболел бы. Он ведь знал благодаря Шиуто, который во всем этом деле играл роль «слуги двух господ», что антреприза Арены Пачини, несмотря на то что публика валит туда валом, терпит большие убытки и главным образом из-за огромных средств, затраченных на уничтожение антрепризы Кавалларо. Знал он также, что антрепренеры предложили мне высокий гонорар в надежде, что смогут значительно повысить цены на билеты, спекулируя на моей популярности.

Сидя вместе в прежнем добром согласии и обдумывая, что делать, чтобы волки были сыты и овцы целы, мы пришли к заключению, что мне надо подписать контракт с каким-нибудь театром, для того, чтобы уехать из Катании и внести некоторые подкрепления в мой карман, почти полностью опустошенный. Кавалларо, преисполненный благодарности, уверял, что он никогда не сомневался в моем благородстве и что совершенный мной поступок достоин моего голоса. Втроем, Кавалларо, Макки и я, мы направились на телеграф, где импресарио написал следующий текст телеграммы: «Антрепризе театра Муничипале Салерно. Узнав блестящем открытии сезона, предлагаю вам баритона моей труппы Титта Руффо, лучший голос в мире. Сможет выступить в «Риголетто», «Фаусте», «Богеме», операх вашего репертуара. Отвечайте Кавалларо, Катания». И, показав мне телеграмму, он прибавил: «Это — ничто. Завтра я напишу всем театральным агентам Милана, и те тысяча восемьсот лир, от которых ты так великодушно отказался, чтобы не подвести твоего импресарио, будут тебе возмещены в самое ближайшее время, клянусь тебе в этом душой моей матери».

Бедный дон Пеппино! Его положение было по-настоящему трудным. Чтобы как-то спасти себя, ему пришлось, говорили мне, заложить даже драгоценности жены. Но в тот вечер, когда мы все вместе пошли обедать в порт, он был счастлив. А потом мы, опять-таки все вместе, отправились в театр Арену Пачини. Увидев меня с Кавалларо, антрепренеры театра вытаращили глаза. Решительно всем было известно, что мы давно в ссоре и друг с другом не разговариваем. Кавалларо купил места на стульях, и когда услужливый администратор поспешил предложить ему кресла и притом бесплатно — он отказался с величайшим презрением. «Благодарю,— сказал он,— я не нуждаюсь в вашей щедрости». Мы сели в первых рядах, и очень скоро по театру разнесся слух, что на спектакле присутствую я вместе с доном Пеппино. Многие артисты, которые из труппы Кавалларо перешли в Арену Пачини, теперь жалели об этом. Они на новом месте попали в затруднительное положение.

В тот вечер шла «Кармен». Исполнение было посредственным. Кавалларо ликовал. Малейшая шероховатость, малейшая неточность интонации отмечались им громким голосом: «Это неприлично! — кричал он.— Люди воображают себя импресарио, тогда как на самом деле они могут только чистить сапоги или торговать американскими орехами!» Те многие слушатели, которые его знали,— а их было, действительно очень много, так как Кавалларо являлся фигурой характерной и популярнейшей,— от души смеялись, слушая его критические замечания, дружелюбно приветствовали его и всячески выражали ему свое одобрение. Во втором действии отдельные голоса на галерке начали выкрикивать: «Титта Руффо! Хотим Титта Руффо!» И вся публика стала аплодировать. Между тем голосов, вызывавших меня, становилось все больше и больше, а аплодисменты превратились в настоящую овацию, так что я был вынужден встать и поблагодарить публику. Кавалларо, не переставая, шептал мне: «Сегодняшний случай их угробит, вот увидишь, потому что публика Катании — о, я хорошо знаю ее, публику Катании — ей на сцене нужен кумир; без такого кумира она живо охладеет к представлениям и перестанет ходить в театр. Жду не дождусь телеграммы из Салерно. Если даже тебе предложат половину того, что пообещали эти завербованные мафией,* эти бандиты, я буду считать, что мы их победили — ты благородным, достойным тебя поступком, я же тем, что не нанес тебе слишком тяжелого ущерба».

Когда мы после окончания спектакля выходили из театра, Кавалларо, повернувшись к антрепренерам, стоявшим* у дверей, сказал им саркастическим тоном: «До свидания!» И, указывая на меня,— «Самая большая рыба не клюнула на вашу приманку. Она, как видно, оказалась слишком тяжелой для ваших сетей, сплетенных из нитей вероломства и коварства. Эти нити весьма непрочные — они легко рвутся!» Он взял меня под руку и мы, не торопясь, пошли своей дорогой. Дон Пеппино проводил меня до дома; казалось, что ему трудно со мной расстаться.

* Мафия — полулегальная террористическая организация на острове Сицилия, фактически находящаяся на службе буржуазно-помещичьих кругов.

На другой день уже рано утром Кавалларо был у меня с телеграммой из Салерно. Мне предложили шестьсот лир за один месяц. Посоветовавшись с доном Пеппино, я решил согласиться, и мы ответили, что я буду в Салерно в субботу вечером. При выходе из здания телеграфа мы столкнулись с Джованни Грассо. Узнав, что в пятницу я покидаю Катанию, он пригласил нас, попросив захватить и Джиджи Макки, провести один из ближайших вечеров вместе с ним. Дело было во вторник. А на среду, сказал Грассо, он объявит в своем кукольном театре представление, посвященное мне. Тут же мы условились пойти после спектакля обедать в ресторан в порт. В среду Макки и Кавалларо зашли за мной и, мы отправились на спектакль. На двери маленького театрика была прикреплена большая афиша со следующим текстом: «Спектакль в честь великого баритона Титта Руффо. Будет поставлена история Ринальдо и Феррау, исполняемая единственным актером Джованни Грассо при помощи его чудесных марионеток». Мы сели в первый ряд. Театр был переполнен, главным образом детьми разных возрастов. Возбужденные и нетерпеливые, они криками требовали, чтобы начался спектакль. Я в первый раз присутствовал на представлении подобного рода, не знал истории Ринальдо и Феррау, и хотя Макки всячески старался просветить меня, я понял в ней очень мало и мало что запомнил. Менй смущал и оглушал адский шум, поднятый ребятней, ни минуты не сидевшей тихо и спокойно. Помню, что в один прекрасный момент две великолепные марионетки, два воина в шлемах и латах с мечами в руках встретились в яростной схватке и побежденным оказался Феррау. Когда закончился эпический поединок, занавес опустился среди несмолкаемого визга, криков и аплодисментов всех этих бесновавшихся ребятишек, разделившихся на два лагеря — кто за Феррау, кто за Ринальдо. Грассо высунул голову из-за скрывавшей его красной портьеры и, соединив вместе пять пальцев руки, еще опутанных нитями управления марионетками, приложил эти пять пальцев к губам, точно посылая мне воздушный поцелуй. При этом он. воскликнул громким голосом: «Прощай, брат мой! Да благословит тебя бог и да сохранит он тебе твой золотой голос!» Увидев, что Грассо обратился ко мне и указал на меня пальцем, вся куча беспокойных сопляков принялась рассматривать меня, как редкого зверя и, право не знаю как, но в одно мгновение разнесся слух, что я тоже кукольник. Я невероятно веселился, и Грассо остался этим очень доволен. Вечер закончился в порту.

Мы изо всех сил старались быть веселыми, но слишком печальное напоминание стояло по соседству с нами, а именно — маленький торговый пароходик, на котором я через день должен был отплыть в Неаполь, а оттуда в Салерно. Кавалларо смотрел на него с непередаваемой грустью. «Жизнь — скверная шутка,— сказал он вдруг,— следовало бы, чтобы у человека вместо сердца был камень. Когда я думаю, что послезавтра вечером этот пароход увезет тебя далеко и что ты, может быть, никогда больше не вернешься сюда и даже, может быть, в вихре твоих будущих триумфов совершенно позабудешь нас, когда я думаю об этом, честное слово, не могу удержаться от слез». Грассо, наоборот, развлекался тем, что давал мне советы для сохранения голоса, советы главным образом характера физиологического. И вдруг, засунув пальцы в волосы: «Брат мой,— сказал он,— прошу тебя, держись подальше от „этого дела"». Оно погубило Чиччо Карди. Он влюбился в бабенку, и оставил во всем этом свои си-бемоли. Весь секрет певца — в воздержании». Джиджи Макки напевал вполголоса «Небо и море» из «Джиоконды», свой любимый романс. Дон Пеппино, погруженный в печальные размышления, смотрел вдаль. Я тоже чувствовал, что оставляю у них частицу самого себя, чувствовал, что расстаюсь со многими дорогими воспоминаниями о значительном периоде работы и совместной жизни, и глубокая печаль охватила мою душу. Друзья проводили меня домой. И тут явился служащий пароходного общества и предупредил, что отплытие парохода в пятницу откладывается на несколько часов. Ждут из Сиракуз партию быков, которые должны быть доставлены в Неаполь.

В пятницу утром Кавалларо, Грассо и я, приглашенные Макки, встретились в маленьком ресторанчике на виа Этнеа и провели вместе весь день. К вечеру — пароход отплывал в семь — я забежал домой взять свой театральный гардероб, состоявший из жалкой экипировки дешево оплачиваемого артиста. В сопровождении трех друзей я направился в порт. Когда капитан отдал распоряжение немногим пассажирам подняться на борт, Кавалларо вынул из нагрудного кармана цветной платочек и, вытерев им глаза, полные слез, протянул его мне, уверяя, что слезы его искренни. Дорогой Макки тоже нашел для меня по-братски сердечные слова. Он уговаривал меня непрерывно совершенствоваться, считая, что будущность всецело в моих руках. Когда пароход отплыл уже довольно далеко, Грассо громовым голосом закричал мне вдогонку: «Титтичедду, умоляю, помни! Подальше от „этого дела"!» Это были последние слова, которые я слышал, покидая Сицилию. Друзья мои остались на набережной. Они не спускали глаз с уходившего парохода, провожая меня до последней возможности долгим, пристальным взглядом: Я же видел, как их неподвижные фигуры, постепенно уменьшаясь, становились все более расплывчатыми и, наконец, совсем растаяли в последних отблесках наступившего вечера.

Глава 11. ИЗ КАТАНИИ В САЛЕРНО

Путешествие по морю. Морская болезнь. Как мы приплыли в Неаполь и все остальное. Приезд в Салерно. Знакомство с бандитами. Хозяин гостиницы. Поведение друзей-бандитов. Рискованная шутка. Последний спектакль. Предполагаемый банкет. Побег из гостиницы

Переправляясь морем из Катании в Неаполь, я впервые испытал страдания от ужасной, можно даже сказать ужасающей, морской болезни. Выйдя из порта Катании при заходе солнца в чудесную погоду, я думал, что повторится то очаровательное путешествие, которое я совершил несколько месяцев тому назад через Мессинский пролив, когда море было так спокойно и гладко, что водная поверхность казалась политой маслом. На этот раз ничего подобного не было. Часа через два после того, как маленькое торговое суденышко покинуло берега Катании, на него налетела вдруг страшнейшая буря, и водная стихия неукротимо разбушевалась. Лежавший на открытой палубе уголь, очень сухой и измельченный, разносился шквальными порывами ветра и засыпал весь пароходик неописуемой черной пылью, проникавшей в глаза, в уши, во все поры. Спасения от нее не было нигде, и очень скоро мы все были сплошь покрыты черной сажей хуже любых трубочистов. Так как возникла опасность, что волны снесут в море тех двенадцать быков, которые были погружены на пароход, их толстыми веревками привязали на палубе и всю ночь несчастные животные жалобно мычали. Казалось, что они, как люди, жалуются на тех, которые разлучили их с мирными хлевами и роскошными сиракузскими пастбищами. Меня качало и бросало из стороны в сторону в адской темноте, при происходившем светопреставлении, где мычание животных действовало не менее гнетуще, чем вой ветра и шум страшных морских валов. Всю ночь я не сомкнул глаз и дошел до состояния полного отупения. К тому же, испытывая невыносимые страдания от морской болезни, я тоже, увы! стонал, и стоны мои, хотя и менее громкие, были по существу родственны мычанию несчастных быков.

Когда на рассвете возник вдали Неаполь, я почувствовал, что возвращаюсь к жизни. Ветер стих, и установился штиль. Солнце стало постепенно освещать острова волшебной красоты, поднимаясь в легкой дымке над островом Капри с его неповторимыми переливами красок — зеленой, голубой, сиреневой. Едва ступив на твердую землю с моим чемоданом, почерневшим от сажи, со шпагой Валентина, привязанной к чемодану наискось, я прежде всего подумал о том, чтобы найти портового цирюльника, который избавит меня от плотного слоя грязи, насевшей на меня во время путешествия. Не знаю, что было чернее — настроение мое или налипшая на мне угольная пыль. Цирюльник встретил меня громким взрывом хохота, и я был готов броситься на него с кулаками. Но только я собрался по заслугам отругать его, как, приблизившись к зеркалу, сразу успокоился. Невозможно было придумать более смехотворную, более нелепую внешность. Я выглядел чернее тех негритят, которые танцуют перед дочерью фараона Амнерис в «Аиде» Верди. Столь же осторожный, сколь и язвительный, брадобрей пожелал узнать сначала, сколько я собираюсь заплатить ему за приведение меня в порядок и захотел прежде всего договориться о цене. Он решительно претендовал на сумму не меньше трех лир, и мне не оставалось ничего другого, как только покорно склонить голову.

Разве я мог рисковать тем, что надо мной будет потешаться весь Неаполь? А миновать Неаполь я никак не мог. Когда я снова обрел свой естественный вид, то почувствовал себя вдруг точно освобожденным от владевшего мной кошмара. На радостях я стал напевать неаполитанскую песенку под названием «Малавита». Цирюльник, прополаскивавший раковину и увидевший, что она превратилась в клоаку, был готов растерзать меня. Однако, услышав мое пение, он, точно по волшебству, успокоился. Тем не менее, несмотря на мое певческое приложение, он заставил меня раскошелиться еще на одну лиру, когда я, желая окончательно привести себя в приличный вид, попросил у него чистое полотенце.

После этого я отправился на вокзал и сел в поезд, уходивший в Салерно. Приехав туда, я оставил чемодан в камере хранения и побежал в театр Комунале, чтобы повидаться с импресарио. Его на месте не оказалось. И тут ко мне подошли трое неизвестных — три молодых человека в возрасте от двадцати до тридцати. Весьма и даже, пожалуй, слишком церемонные, одетые с подчеркнутой, но спорной элегантностью, они спросили, являюсь ли я новым баритоном, приехавшим из Катании. Когда я ответил утвердительно, они посоветовали и убедили меня остановиться в гостинице против театра на берегу моря. Без приглашения с моей стороны они сами проводили меня туда, отрекомендовали хозяину и один из них отправился бы на вокзал за моим чемоданом, если бы хозяин не сказал, что на это у него имеется персонал.

Через некоторое время хозяин гостиницы собственной персоной поднялся ко мне в комнату и посоветовал не слишком близко сходиться с этими господами, которые являются не кем иным, как бандитами, членами неаполитанской и салернской каморры, хорошо известными полиции. Но в то же время он рекомендовал мне ни в коем случае не восстанавливать их против себя, так как у них в руках театральная клака, и они хвастаются тем, что два года назад из злобного озорства освистали при его дебюте ни более ни менее, как самого Карузо.

Этот факт произвел на меня сильнейшее впечатление и заставил насторожиться. Я решил точно придерживаться советов хозяина гостиницы, но внести в дело некоторую долю и собственной инициативы. Мне, действительно, удалось разыгрывать бандитов в течение всего сезона. Таинственными намеками я дал им понять, что сам, прежде чем стать певцом, был некоторое время связан с уголовным миром Ливорно.

Эта шутка принесла мне, быть может, больше вреда, нежели пользы, была рискованной и могла оказаться чреватой весьма неприятными последствиями. В самом деле, после моего дебюта друзья-бандиты, считая меня за своего, не отходили от меня ни на шаг. Они вечно путались у меня под ногами, так что я их возненавидел и не мог дождаться дня, когда смогу уехать из города. Собираясь вместе — их было человек пятьдесят — они рассаживались по всему театру от галерки до партера и после каждого моего выступления начиналось нечто невообразимое. С адским шумом устраивая мне овации, они в простоте сердечной воображали, что таким образом оказывают больше чести товарищу, сумевшему в столь молодые годы достичь известности. В уборную ко мне они врывались как хозяева и где-то в глубине души были не прочь считать себя виновниками моего успеха. Я давал выход своему раздражению в разговорах с хозяином гостиницы.

Всегда любезный и внимательный, он старался по возможности охранять меня, оставаясь при этом в тени, так как сам опасался членов каморры, зная, что они способны на любое злодеяние. На последнем моем выступлении — шла опера «Риголетто» — бандиты все до одного были в театре и все в праздничной одежде.

По случаю последнего спектакля и закрытия сезона они задумали устроить в мою честь банкет в пользовавшейся дурной славой таверне на самом берегу моря, далеко от центра города, банкет, на котором должны были присутствовать и их женщины, особы самого предосудительного поведения. Квестуре было уже известно об этом предполагаемом собрании. Должен сказать, что хозяин гостиницы спас меня от большой беды, предварительно взяв для меня железнодорожный билет на первый поезд, уходивший после спектакля.

Кроме того, хитро придуманным обманом и при участии полицейских агентов, он убедил трех неразлучных друзей, что я в обществе кого-то из их компании уже отправился в таверну, и что он сам видел меня уходившим за несколько минут до того, как они пришли за мной. А я тем временем успел бежать из гостиницы, выйдя на улицу через черный ход ресторана. Признаюсь, я был не прочь присутствовать невидимкой на банкете бандитов в далекой таверне на берегу моря, в обществе их женщин. И особенно хотелось мне услышать те тосты, которые они, несомненно, не преминули произносить при каждой перемене блюда в честь предполагаемого товарища по работе, завоевавшего в молодые годы громкую известность на театральной сцене.

Глава 12. В ГЕНУЕ И ФЕРРАРЕ

Пребывание в Генуе. Хозяин пансиона делает мне скидку. Дебютирую в «Травиате». Пьер Джулио Брески. Возвращение в Милан. Встреча с братом Этторе. Договор с Феррарой. История одного пальто, и многое другое. Отказываюсь петь, увидя, что на афише назван «знаменитым»

После Салерно я вернулся в Милан, откуда уезжал много раз на гастроли, выступая в разных театрах Италии: в Брунетти в Болонье, в Гарибальди в Падуе, в Реджио в Парме, в Този Борги в Ферраре и в театре Карло Феличе в Генуе. Здесь я получил самое большое вознаграждение, а именно — девятьсот лир за выступления в течение двух месяцев. Я был законтрактован агентом Дзопполато, но, как ни старался, не смог выцарапать у него круглую сумму в тысячу лир! Дебютировал я в «Травиате», а затем пел в «Риголетто». Дзопполато рекомендовал меня в хороший генуэзский пансион, где обычно останавливались артисты. Он сам предупредил хозяина, который был ему приятелем, о моем приезде, так что тот пришел встречать меня на вокзал. Однако прежде чем последовать за ним, я предусмотрительно спросил его о ценах в пансионе. Он ответил, что для меня будет сделана скидка, и он удовлетворится всего лишь пятнадцатью лирами в день. Я тотчас же опустил свои чемоданы на землю. Как мог я позволить себе подобную роскошь при моем нищенском контракте? Он удивился. В Генуе, сказал он, нигде не устроиться дешевле, даже в самом скверном пансионе. Я показал ему контракт. Он был изумлен и спросил меня, каким же образом я думаю свести концы с концами. Тогда я рассказал ему, как жил недавно, договорившись с рыбаками в Ачиреале. Он очень обиделся сравнению Ачиреале с Генуей. Я стал уверять его, что мне наверно удастся найти в порту какую-нибудь харчевню, где я за несколько лир смогу есть вкусные супы и превосходную рыбу. Весьма недовольный, он тотчас же со мной распрощался. Однако, отойдя на несколько шагов, вдруг повернул обратно и спросил, сколько же я окончательно ассигную на два месяца жизни в Генуе? Все расчеты были у меня уже сделаны заранее, и я ответил, что желая дотянуть до конца сезона ничем и ни у кого не одалживаясь, считаю, что десять лир — максимальная сумма, которую могу позволить себе тратить в день. Не знаю почему, может быть просто из жалости ко мне, добрый генуэзец вдруг решился за эти десять лир принять меня в свой пансион. Он прибавил, что жена его уже приготовила мне комнату и назначила место за столом, но просил меня никогда и никому не проговориться о том, как он пошел мне навстречу. Должен сказать, что я провел этот сезон в симпатичнейшей среде и за мной ухаживали лучше, чем за другими постояльцами, платившими за пансион значительно дороже, чем я.

Я дебютировал в Карло Феличе в «Травиате» при переполненном театре. Спектакль шел при участии уже прославленных артистов. Роль Виолетты исполняла Анджелика Пандольфини, артистка исключительно одаренная и достигшая подлинного величия в сцене смерти. Роль Альфреда исполнял тенор Эльвино Вентура, производивший в то время фурор в опере «Ирис» Масканьи. Мой успех в «Травиате» показал, что я достоин моих выдающихся партнеров. Я каждый раз был вынужден бисировать знаменитый романс «Ты забыл Прованс родной». Этот успех привел к тому, что руководство театра решило поставить «Риголетто» и доверить мне партию главного действующего лица. И в этой опере снова повторился, если еще не усилился, тот успех, благодаря которому я завоевал видное положение среди молодых баритонов.

После первых представлений я познакомился в Генуе с Пьер-Джулио Брески, тогдашним редактором газеты «XIX век», писавшим обо мне и моем исполнении в выражениях очень лестных. Он восторженно высказывался обо мне и после «Риголетто», предсказывая мне самую блестящую карьеру. Мы стали друзьями. Я встретил его снова через много лет в Риме директором «Месаджеро». Наши взаимоотношения укрепились. Он стал постоянно бывать у меня в доме и был принят в моей семье как самый дорогой гость.

В конце марта 1900 года я вернулся в Милан. Ограниченные заработки не дали мне возможности сделать значительные сбережения. В моем бумажнике лежали последние сто лир, и это было все мое богатство. В Милане меня ждала радость; я смог снова обнять брата, отслужившего свое время в армии. Он провел со мной два дня, после чего двинулся в Рим. Я проводил его на вокзал и отдал ему половину остававшихся у меня денег. На другой день я прогуливался по пресловутой Галерее в ожидании какого-нибудь договора. И тут ко мне подошел один из тех жалких посредников, которыми в то время кишела Галерея, и спросил, расположен ли я выступить в «Эрнани» в театре Този Борги в Ферраре.

Накануне вечером публика освистала в этой опере всю труппу, и теперь спешно приискивают новых исполнителей, чтобы заменить освистанных. Я тотчас же согласился, и в агентстве Дзапперт был заключен договор, по которому я обязывался выступить шесть раз за вознаграждение в шестьсот лир. Было оговорено также, что по прибытии на место я получу аванс в сто пятьдесят лир. Я радовался так, как будто подписанный мной контракт был необыкновенно значителен. Тем временем мне в портняжной мастерской Феррари сшили красивое демисезонное пальто, которое я должен был выплачивать в рассрочку, внося деньги каждый месяц. Когда я пошел взять его, то сообщил портному о только что подписанном контракте и обещал, что по возвращении из Феррары сразу выплачу ему всю причитающуюся с меня сумму. Портной поверил мне на слово и выдал пальто, даже не потребовав хотя бы первого взноса. Я вышел из мастерской не помня себя от радости, одетый в красивое новое пальто из английской материи светло-зеленого цвета. И на другой день я покатил в Феррару, только потому не в вагоне четвертого класса, что на итальянских железных дорогах четвертого класса тогда не было, так же, между прочим, как нет его и теперь. Я снял пальто, очень аккуратно сложил его и положил рядом с чемоданом. Пальто это являлось самой ценной вещью в моем гардеробе. И вдруг... Вдруг случилось так, что по какому-то несчастному случаю, по какой-то непонятной аберрации памяти я забыл его в поезде. Хватился его едва только вышел из вокзала и, конечно, тотчас бросился обратно, но поезд уже ушел. Я со слезами на глазах обратился к начальнику станции и умолял его предпринять поиски этого моего единственного нового пальто. Начальник станции сделал все от него зависящее, но пальто так и не нашлось. Я истолковал эту потерю как дурное предзнаменование и направился к театру с тяжелым предчувствием, сжимавшим мне сердце. И сердце меня не обмануло. В дверях театра я встретил дирижера оркестра, у которого на лице можно было прочесть выражение отчаяния. Он спросил, я ли Титта Руффо? Мы пожали друг другу руки, и он вышел со мной на улицу. Я узнал от него, что импресарио бежал, оставив труппу буквально на улице, и что сам он настолько без средств, что не знает, каким способом вернуться в Милан. При этом известии кровь застыла у меня в жилах. К довершению всего пошел проливной дождь и нам пришлось искать спасения от него в маленьком кафе. И, конечно, к нам подошел официант и спросил, что мы будем пить, и я был вынужден заказать две чашки кофе с молоком. В кармане у меня осталось всего десять лир. Между тем, в то время как я со слезами в голосе рассказывал маэстро о моих злоключениях, двое приятных молодых людей интеллигентного вида, прислушивавшихся к нашему разговору сидя за соседним столиком, подошли к нам и представились, назвав себя братьями Маньяги, жителями Феррары. Они с отменной любезностью выразили сожаление по поводу случившегося в их родном городе и пригласили нас к себе ужинать. Мне казалось, что принять их приглашение было бы величайшей бестактностью, но дирижер оркестра, человек бывалый, опытный в житейских делах и к тому же неаполитанец, всячески уговаривал меня согласиться. Когда ему удалось сломить мое сопротивление, мы оба последовали за молодыми людьми, которые привели нас к себе в дом, представили родителям, познакомили с семьей и угостили нас вкуснейшим ужином с таким вином, от которого воскресли бы мертвые. После ужина мы перешли в гостиную, где для музицирования стоял великолепный большой рояль. Дирижер оркестра, мотивируя свою просьбу тем, что он не будет иметь удовольствия услышать меня в театре, предложил мне исполнить что-нибудь из «Эрнани». К его просьбе присоединилась и семья Маньяги, любители пения и театралы. Я в глубине души очень обрадовался возможности хоть каким-нибудь способом отблагодарить их за любезное гостеприимство. В конце речитатива третьего действия один из братьев открыл окна, выходившие на улицу. После романса «О юных дней моих обманчивые сны» и арии «О Карл великий» огромная толпа, собравшаяся перед домом, стала неистово аплодировать. Я спел еще романс Ротоли «Мое знамя» под несмолкаемые возгласы одобрения. В результате этого выступления Маньяги-отец и дирижер оркестра стали вместе что-то обсуждать и о чем-то вполголоса совещаться. И вот в ближайшие дни труппа в составе оркестра, хора и солистов была восстановлена настолько, что еще через два дня был объявлен мой дебют в новой антрепризе, возглавляемой импресарио Маньяги.

Но утром в день представления я увидел свое имя, напечатанное на афише со следующим комментарием рекламного характера: «Сегодня вечером «Эрнани». Партия Карла V будет исполнена знаменитым баритоном Титта Руффо, приехавшим к нам после триумфов в Карло Феличе в Генуе». Этот вид рекламы вывел меня из себя. Я побежал к Маньяги и предложил ему тотчас уничтожить все афиши. Глубоко взволнованный, я доказывал ему, что я всего лишь молодой певец, хотя и удачно, но совсем недавно вступивший на ответственный и нелегкий путь артиста. Обманывать доверие публики я не собираюсь и ни в коем случае не стану петь под названием «знаменитый». Директор феррарской газеты, присутствовавший при нашей беседе, также посоветовал Маньяги перенести спектакль на другой день; он же тем временем объяснит публике причину переноса, что, несомненно, выставит меня в отличном свете перед общественным мнением. Так и было сделано.

На другой день в газете появилась великолепная статья, восхвалявшая меня как разумного человека, честного, добросовестного артиста. Популярность моя еще возросла. Это заставило меня особенно волноваться. В день спектакля я вошел в артистическую уборную в весьма нервном состоянии. Театр был переполнен. К счастью, успех мой превзошел все ожидания. Я выступил восемь раз в «Эрнани», вызывая все больший и больший энтузиазм. Наконец Маньяги предложил бенефис, во время которого преподнес мне большой лавровый венок. Сверх того он подарил мне тысячу лир и новое пальто, в котором я и уехал, не слишком горько оплакивая то, которое я потерял по дороге в Феррару. Вернулся я в Милан с таким чувством, точно я сам Юлий Цезарь. И, разумеется, первой моей заботой было рассчитаться с портняжной мастерской Феррари за светло-зеленое пальто, столь нелепо утерянное мной в поезде.

Глава 13. ОТ ГЕНУИ ДО САНТЬЯГО

Радость всех Казини и Меннини. Паоло Вульман — мой покровитель. Знакомлюсь с «темноволосой синьорой». Дон Джоан и Миртеа. Выговор дона Джоана и мой ответ. Остановка в Вальпараисо. Остановка в Сантьяго. Упрямство и угрозы. Полная победа. Нездоровье Венедетты. Осмеливаюсь написать ей. Тысяча пятьсот!

Милейший Меннини, хозяин ресторана в Милане и друг артистов, был очень доволен началом моей карьеры. Однажды вечером он познакомил меня с театральным агентом, которого звали Аугусто Конти. Выглядел он лет на пятьдесят пять, был маленького роста, коренастый, с жидкими волосами. Флорентинец, он хвастливо подчеркивал свое тосканское произношение, но в общем произвел на меня впечатление самое благоприятное. Представляя меня, Борода сказал: «Вот тот певец, который был бы тебе необходим». А Конти, прослушав меня, предложил контракт на пять лет при условии, что я буду выплачивать ему пять процентов с каждого договора, заключенного при его посредничестве. Я с легкостью согласился на это.

На следующий день я прогуливался по Галерее. Погода была великолепной. Милан выглядел празднично. В кафе Биффи сидело множество артистов, театральных агентов, дирижеров оркестра. Я занимался тем, что с любопытством разглядывал Пуччини, который прогуливался с Тито Рикорди и Леонкавалло, как вдруг передо мной вырос Борода и сказал, что Конти разыскивает меня повсюду, чтобы познакомить с импресарио, желающим заключить со мной договор на поездку в Чили. И в этот же день Конти представил меня этому импресарио, набиравшему труппу для Латинской Америки. Он — все звали его дон Джоан, но позволяли себе это только за его спиной, и так же буду звать его и я — был настоящим синьором. Он хвастался тем, что первый повез в Америку Патти, заключив с ней договор, по которому должен был выплачивать ей «пустяковый» гонорар в тридцать тысяч лир за каждое выступление, и заключил он этот договор в то время, когда у него не было за душой ни единого сольдо. Этого факта достаточно, чтобы дать представление об уме и ловкости этого человека. Он смерил меня взглядом с головы до ног и спросил, почему я ношу длинные волосы. Удивленный этим, с моей точки зрения, бестактным вопросом, я ответил, что ношу их длинными по необходимости и главным образом из соображений экономии. Мне часто приходилось петь партию Марселя в «Богеме», и длинные волосы избавляли меня от расхода на парик. И тут же я прибавил, что при получаемом мной гонораре нет оснований быть расточительным, но при первом значительном контракте мою шевелюру постигнет та же участь, что и волосы Самсона. Дон Джоан захотел послушать меня в помещении театра Ла Скала и сказал, что если я ему понравлюсь, он заключит со мной договор на поездку в Чили. На прослушивании я спел речитатив и роман из второго действия «Трубадура» и, кроме того, романс из «Бал-маскарада». Дон Джоан, обнаружив, что голос мой чуть ли не превосходит сведения, полученные им обо Мне, пошел вместе со мной и Конти в маленькую комнату гостиницы Ребеккино; там он спросил, устраивает ли меня через два дня выехать в Америку и какую сумму я желал бы получать в месяц.

Момент был для меня решающий. У меня нашлись возражения против срока выезда, так как я желал съездить в Рим попрощаться с матерью. Но дон Джоан сказал, что это исключено, так как труппа должна сесть на пароход в Гавре через три дня: у меня едва хватит времени приготовить все необходимое для предстоящих ролей. Я понял, что относительно этого пункта возражения бесполезны. Делать было нечего. Что касается оплаты, то я попросил три тысячи лир в месяц. Дон Джоан как-то странно переглянулся с Конти и сказал, что это многовато. Мы сошлись, наконец, на двух тысячах семистах лирах при условии, что последние две недели будут выплачены вперед. Так я подписал первый значительный контракт. В тот же вечер дон Джоан и Конти повели меня к театральному поставщику. Выбрали большое количество вещей: панцири, латы, шлемы, пояса, украшения, самую разнообразную обувь, необходимую для «Аиды», «Африканки», «Отелло». Все это было уложено в большую корзину, которую тут же тщательно закрыли и отправили в Париж вместе с остальным театральным реквизитом. В уплату за это множество вещей мне было предложено подписать вексель на три тысячи пятьсот лир с обязательством погашения его по приезде из Америки. Я ни за что не хотел его подписывать, но Конти сказал, что ценность приобретенных мною вещей в два раза больше того, что я за них плачу, что я должен считать удачей приобретение костюмов уже готовых и выполненных точно по заказу на мою фигуру; кроме того, он особенно подчеркивал, что этот гардероб послужит мне в течение всей моей карьеры. Я сдался. Таким образом мной в первый и последний раз в жизни с нескрываемым отвращением был подписан вексель. Мы расстались с доном Джоаном, договорившись, что завтра я буду на вокзале за полчаса до отхода прямого поезда на Париж. Тут же, оставшись с Конти вдвоем, я подписал обязательство уплатить ему за посредничество, даже не ознакомившись со всеми параграфами предложенного мне для подписи документа. Мы поспешили пойти пообедать в ресторан к Бороде. Старушка Тереза сказала мне: «Дорогой шиур Тита, этим контрактом обеспечена ваша будущность. Увидите, вас теперь позовут в Ла Скала. О вас уже и сейчас говорят, как о выдающемся артисте».

Весь этот тревожный канун отъезда прошел в хлопотах и приготовлениях. Я написал письмо маме; купил кое-что необходимое для собственного обмундирования; сбегал попрощаться с супругами Казини. Они, конечно, пришли в восторг от происшедшего, но, узнав сумму предложенного мне гонорара, Казини заверил, что если бы я запросил даже пять тысяч лир в месяц, импресарио был бы вынужден выложить мне и такую сумму. Дон Джоан, как оказалось, законтрактовал Дельфино Менотти, который, подобно Котоньи, Морелю и Кашману, был одним из самых знаменитых баритонов того времени, и договорился с ним о гонораре в девять тысяч лир в месяц, гонораре в то время максимальном для первоклассного баритона; но буквально в последнюю минуту Менотти заболел. Во всяком случае, Казини, сам мечтавший о Чили, сказал, что этот договор, даже в удешевленном виде, является для меня большим шагом вперед. На другой день, распрощавшись с Меннини, я — на этот раз в коляске — поехал на вокзал. Дон Джоан был уже там и с ним вся труппа в полном составе: артисты оркестра, кордебалет, солисты, хористы и хористки, в общей сложности сто шестьдесят человек. В суматохе, среди багажа и всевозможных чемоданов, окруженный людьми, спешившими занять самые удобные места, я растерялся, но постарался взять себя в руки. Среди всех этих новых для меня людей, в большей или меньшей мере взволнованных и суетившихся, мне бросился в глаза красивый высокий человек, чисто выбритый, по типу скорее русский, чем итальянец. Это был первый бас труппы, звали его Паоло Вульман, и он очень энергично хлопотал, наводя порядок и указывая артистам их места в купе. Дон Джоан, представив меня Вульману, поручил ему заботиться обо мне и посадить меня в купе первого класса. Вульман был по отношению ко мне как нельзя более внимательным, но обращался со мной как с маленьким мальчиком. Провожая меня на место, он говорил со мной так, как мог бы говорить опекун с порученным ему на время путешествия ребенком. Когда я, наконец, пришел в купе, носильщик, тащивший мои чемоданы и переходивший за мной из одного вагона в другой, воскликнул: «Ах ты, моя дорогая! Наконец-то! Да чего же вы туда напихали! Свинца, что ли, черт возьми?» Я дал ему хорошие чаевые потому, что чемоданы были на самом деле неимоверно тяжелы: в один из них я даже засунул утюг.

Когда поезд тронулся, я был ни жив ни мертв. Этот стремительный отъезд, необходимость уладить такое количеств дел в столь ограниченное время — написать письма, попрощаться с теми и другими, сбегать туда и сюда, чтобы купить себе необходимое, — все это меня вымотало. Я задремал, Вульман, сидевший рядом со мной, разбудил меня словами: «Баритон, время идти кушать». Но у меня не было никакого аппетита, и я от еды отказался. Сидя один в купе, я принялся считать оставшиеся у меня на руках деньги. После всех расходов, включая сюда то, что я послал домой маме, после отправки телеграмм, в частности — телеграммы отцу, в которой я просил его проявить немного терпения и старался доказать ему, что я по-настоящему вступил на артистический путь, — сумма, показавшаяся мне первоначально громадной, превратилась в сумму самую ничтожную.

Когда ужин кончился, купе наполнилось людьми, рассмотреть которых раньше я не мог, так как пребывал в полусне. Вульман поспешил представить меня. Мы обменялись немногими словами, так как я почти сразу же опять задремал и крепко проспал почти до четырех часов утра.

Была половина июня и стояла невыносимая жара. На рассвете я стал прохаживаться по коридору: чувствовал себя одиноким, подавленным и к тому же разбитым оттого, что проспал столько времени в неудобной позе рядом с Вульманом, храпевшим, как работающий мотор. В то время как постепенно разливался утренний свет, мною овладевали сомнения: правильно ли я поступил и стоило ли отказываться от привычного, чтобы идти навстречу неизвестным испытаниям, среди неизвестных мне людей, будучи сам неизвестным, разлученным с семьей и не имевшим даже возможности обнять маму. Меня охватила глубокая растерянность. Мне хотелось поделиться с кем-нибудь своими сомнениями. Великолепие солнца, поднимавшегося все выше и выше и освещавшего прекрасные французские пейзажи, вместо того чтобы подбодрить меня, переполнило чашу моей огорченной души, и я почувствовал, что горячие слезы заливают мне лицо.

Из Парижа мы сразу же проехали в Гавр. Наш пароход, скромное английское судно под названием «Лореллана» стояло на якоре, готовое к отплытию на следующее утро. Я остановился в маленькой гостинице вблизи порта. Мне попалась грязная комнатенка, где витало зловоние нечистоплотного человечества. В соседних комнатах помещались французские матросы. Они явились ночевать очень поздно, были вдребезги пьяны и продолжали шуметь и галдеть до рассвета. Иные из них засыпали под пение «Марсельезы». Само собой разумеется, что я провел ночь без сна. И в это утро тоже, при восходе солнца слезы потекли по моим щекам.

Когда я, наконец, поднялся на борт, то увидел Вульмана, наблюдавшего за погрузкой театрального имущества. Он повел меня в четырехместную каюту, где помещались он, я, баритон Черетелли, флорентинец, и некий южанин, заместитель дирижера оркестра, фамилию которого я начисто забыл. Когда вся труппа была размещена и всем были указаны места за столиками в столовой, приступили к церемонии официального представления. Я оказался самым младшим среди славного артистического войска. И тут я в первый раз увидел обаятельно-прекрасную темноволосую синьору. Я знал о ней только то, что два года тому назад она пела в Ла Скала, вызвав восхищение и энтузиазм миланской публики. Эта синьора — я скажу об этом дальше — оказала неповторимое влияние на мою личную жизнь и на формирование мое как артиста. Я буду говорить об этом в свое время. А сейчас вернемся к дону Джоану.

Он вез с собой очень странную молодую особу. Странным было и ее имя, так как звали ее Иреос Миртеа. Во всяком случае, она требовала, чтобы ее звали именно так. По виду невероятно хрупкая, с глазами цвета морской волны, волосами светлого золота до того легкими, что они казались неестественными, всегда овеянная — может быть, в честь своего имени — радужно переливавшимися газовыми тканями, она в общем производила впечатление создания, которое вот-вот растает в пространстве. Законтрактована она была лично доном Джоаном и занимала смежную с ним каюту. Дон Джоан, пользуясь своим положением могущественного импресарио, ездил каждый год в Америку в обществе какой-нибудь красивой девушки и каждый год избирал себе другую спутницу. Мне почему-то выпала честь получить место за их столом, где за каждой трапезой специально для Миртеи подавались гренки с икрой, засахаренные фрукты и изысканные ликеры. Благодаря ее любезному вмешательству лакомства и рюмочки ликера перепадали и мне, и если я от них отказывался — а отказывался я, как правило — Миртеа говорила голосом, исходившим, казалось, с небес или зарождавшимся в ее радужно-переливчатых газовых одеяниях: «Берите, прошу вас, у нас ведь большие запасы». И при этом она как-то особенно жеманно выговаривала букву «е». Я почтительно благодарил и совершенно не знал, что отвечать на это. С каждым днем мне становилось все труднее и труднее. Дело в том, что из желания угодить даме сердца импресарио у всех за этим столом выработалась неестественная манера держаться, все натянуто улыбались и старались подражать Миртее даже в манере произношения. Я еле мог дождаться конца любой трапезы, чтобы вернуть своему лицу его естественное выражение и, когда мне наконец удавалось выскочить из столовой, я полной грудью вздыхал с облегчением.

Однажды на море поднялось сильное волнение. Я ходил взад и вперед по палубе, чувствуя сильную тошноту. Большинство пассажиров разошлось по своим каютам. В конце палубы я увидел семнадцатилетнюю девушку по имени Лизетта, танцовщицу из кордебалета. Ей было совсем плохо. Я подошел к ней и, когда она перегнулась через борт в сильном приступе рвоты, поддержал ее голову, положив ей ладонь на лоб. Бледная, похолодевшая, она, казалось, сейчас потеряет сознание. Я принес ей апельсин с сахаром и, когда она чуть-чуть пришла в себя, помог ей устроиться на скамье. Она, благодарная за помощь, которую я оказал ей во время ужасных страданий от морской болезни, обратилась ко мне с ласковыми словами и неожиданно опустила голову ко мне на плечо. «Извините меня, — сказала она, — за то, что я себе позволяю, но я больше не могу». Мне не оставалось ничего другого, как сидеть неподвижно, ожидая, когда ей станет немного лучше. В эту минуту под руку с доном Джоаном мимо нас прошла Миртеа. Увидев меня в такой позе, она бросила на меня убийственный, испепеляющий взгляд. Через некоторое время мне удалось проводить бедняжку Лизетту до ее каюты, и почти сразу же я узнал, что не меньше ее обречен страдать от морской болезни. То, что я тогда выстрадал, неописуемо. Дошел до того, что кричал и стонал, как человек в агонии. Клялся, что никогда больше не подпишу контракта за океан. Проклинал Христофора Колумба и его жуткое открытие. Провел неведомое количество времени на палубе пригвожденный к скамье. Когда мне показалось, что немыслимая качка — бортовая и килевая — немного успокоилась, я, наконец, встал и прошел несколько шагов, отчаянно хватаясь за все, что попадалось под руки, лишь бы не упасть. Внизу, в коридоре я слышал только жалобы, стоны, рыдания, хрип. Но, несмотря на мучительную тошноту и нервное раздражение, я нашел в себе силы доползти до своей каюты. И там, — кто бы мог этому поверить? — Вульман, вопреки светопреставлению, храпел со своей обычной громогласной безмятежностью и спал так, как будто мы плыли по идеально спокойному морю. Не могу сказать, до чего я ему позавидовал! Поспешно раздевшись, постарался заснуть. Увы! Сознание мое колебалось между потребностью заснуть и желанием умереть.

Через два дня Нептун, наконец надумал утихомирить водную стихию, и тогда постепенно, одни за другими, в большей или меньшей степени побледневшие и поблекшие, пассажиры стали вылезать из своих кают. Одной из наиболее пострадавших оказалась маленькая танцовщица, которой я помогал два дня назад: она еле держалась на ногах. Миртеа, опиравшаяся на руку дона Джоана, видом своим напоминала святую Терезу Бернини; она казалась призраком. Он же, после стольких путешествий привыкший ко всем причудам океана, выглядел превосходно. К обеду почти все заняли свои места за столами. Хотя дон Джоан с Миртеей и в этот день поедали обычные лакомства, однако воздержались от того, чтобы предложить их и мне. Миртеа даже ни разу на меня не взглянула. Я сделал вид, что не замечаю перемены. Она была явно на меня обижена, но я никак не мог понять почему. Дон Джоан, как бы одобряя поведение своей подруги, был по отношению ко мне не менее сдержан. Все сидевшие за столом отметили этот факт, так что я, чувствуя себя еще более стесненным, чем раньше, через два дня пересел к другому столу. Это поставило меня в еще худшее положение перед доном Джоаном. Он не преминул спросить меня, почему я это сделал. Я резко ответил, что вовсе не стремлюсь в рай, вопреки воле святых угодников; мне следовало сказать, вопреки воле святых «угодниц», но он и так отлично понял намек, и я тут же смог поблагодарить его за все оказанные мне любезности.

Наше путешествие длилось уже восемнадцать дней. Лизетта, молоденькая танцовщица, которой я помог во время страшной морской болезни, часто подходила ко мне. Иногда вечером она останавливалась рядом со мной и обращалась ко мне с несколькими словами, выражая свое восхищение безбрежным простором океана и любуясь волшебным зрелищем захода солнца. И я, в свою очередь, чтобы не прослыть медведем — тем более, что она была очень мила — стал с ней понемногу любезнее. Мы подружились как добрые товарищи— оказавшиеся, кстати, самыми молодыми из всех пассажиров — и подолгу беседовали о всяких невинных пустяках. Эти бесхитростные отношения были замечены доном Джоаном и главным образом его подругой и дали повод ко всяким пошлым инсинуациям и ехидным замечаниям, авторство которых принадлежало, вне сомнений, злобствующему языку Миртеи.

Однажды утром дон Джоан, под влиянием все той же Миртеи, сделал вид, что опасается, как бы простые, дружеские отношения между мной и Лизеттой не наложили тень на меня и тем самым не нанесли ущерба ему самому. Он позвал меня в библиотеку и там устроил мне хорошую головомойку: говорил о моих обязательствах и о своей ответственности за мое поведение; говорил, что, поступая легкомысленно, я скомпрометировал бы и себя и его. И в конечном итоге запретил мне разговаривать с Лизеттой, предупредив, что если я его не послушаюсь, то он высадит меня на берег в Рио де Жанейро. Угроза эта была столь же опасной, сколь нелепо и обидно его безапелляционное требование. Но дон Джоан никак не представлял себе, с кем имеет дело. Я возразил ему, что крайне изумлен тем, что он позволяет себе вмешиваться в мою личную жизнь, что мне ничего не стоит высадиться в Рио де Жанейро и что это даже доставит мне удовольствие, так как я своим искусством всегда заработаю себе на жизнь, куда бы я ни попал. Затем я прибавил, что по отношению к нему я не имею других обязательств, как только выполнить свой долг артиста, когда мы будем в Сантьяго, и что я ни в коем случае не намерен из-за глупых пересудов лишать себя общества синьорины Лизетты. И на этом я покинул его, ошеломленного и сильно рассерженного. На палубе я встретил Лизетту с покрасневшими глазами. Преподавательница танцев, которой еще в Милане поручила ее мать, запретила ей разговаривать со мной. Тогда я вышел из себя и уговорил ее не поддаваться постороннему воздействию, так как мы не делаем ничего дурного и свободны поступать так или иначе. А затем, взяв ее под руку, я демонстративно прогуливался с ней по палубе около часу.

На другой день в салоне было вывешено за подписью директора сцены следующее объявление «Завтра в десять тридцать репетиция «Африканки» при участии всех артистов». Я тотчас поспешил распеться при помощи кое-каких вокализов. Должен сказать, что я разнервничался из-за всего происшедшего и мне очень хотелось, чтобы вся труппа услышала мой голос в наилучшем состоянии. Было абсолютно необходимо показаться в самом выгодном свете, главным образом перед доном Джоаном, с которым я говорил как взрослый мужчина, а не как глупый мальчишка. Когда пришло время репетировать, я — в роли Нелюско — стал петь полным голосом самые значительные места своей партии. Голос мой бил мощным ключом во всю свою ширь. Все слушали меня, глубоко захваченные. В восторг пришла и Миртеа, которая в качестве дамы сердца дона Джоана казалась директрисой труппы.

Но из всех тех, кто меня слушал, больше всего мне хотелось заслужить похвалу той «темноволосой синьоры», которая два года назад пела в Милане и обворожила публику своей красотой и своим искусством. Она — впредь, говоря о ней, буду называть ее Бенедеттой вызвала во мне с первого взгляда самую горячую симпатию в сочетании с самым возвышенным, почти священным преклонением. Я ревниво, как тайну, хранил в себе это сложное чувство, пробудившееся во мне с того момента, как я был ей представлен, и боялся признаться в нем даже самому себе. Я ощущал ее настолько совершенной, до такой степени далекой и недосягаемой, что надежда завоевать ее сердце или хотя бы ее внимание, казалась мне нелепой фантазией; к тому же мне едва исполнилось двадцать три, а ей было тридцать. Решительно все проявляли по отношению к ней восторженное внимание. За столом она сидела по правую руку от капитана, который также не мог удержаться, чтобы за ней не ухаживать, но как англичанин проявлял свое внимание весьма чопорно. Вульман, считавшийся красавцем-мужчиной и неотразимым победителем, влюбился в нее сразу до безумия и ухаживал за ней открыто, почти дерзко. Вспоминаю, что, спустившись в каюту, он иногда высказывал свою досаду: «Все-таки я своего добьюсь, — восклицал он, — когда будем в Чили, все пойдет по-другому. Здесь, на пароходе, она вечно окружена и ни минуты не удается остаться с ней вдвоем». Когда я слышал это пошлое хвастовство, вся кровь бросалась мне в голову, и я с трудом боролся с соблазном высказать ему мое презрение.

Когда кончилась репетиция — то, что я пел полным голосом, было с моей стороны весьма разумно, — я понял, что сразу же намного вырос в глазах всех моих коллег. Среди них и Бенедетта подошла ко мне, чтобы пожать руку и поздравить. И в ответ на ее слова я сказал ей: «Благодарю вас, синьора, ваша похвала мне особенно дорога». И хотя я произнес эти слова с особым выражением, выдающим мое внутреннее волнение, она не придала им, по-видимому, никакого значения. О том, какую власть приобрела надо мной эта женщина, может свидетельствовать следующий случай. Однажды утром на палубе я играл в камешки с двумя пассажирами, и мы старались перещеголять друг друга, закидывая плоский камешек как можно дальше. На палубе в это время никого не было. Только вдали, в кормовой части сидели в стороне «темноволосая синьора» с приятельницей. И вдруг, по несчастной случайности, камешек, с силой брошенный мной, долетел до сидевших на палубе дам и, ударив по ноге приятельницу, сильно ушиб ее. Я тотчас поспешил выразить ей свое сожаление и принести самые искренние извинения, но синьора рассердилась за подругу: «Это не место для подобных развлечений, — строго сказала она и тут же прибавила, — что вы за ребенок! Что будет с вашим чудесным голосом? Отдаете ли вы себе отчет в той ответственности, которая ожидает вас? Вы узнаете это по приезде на место. И что за впечатление вы произведете сразу же с этими длинными волосами и вечным галстуком, завязанным бантом! Вы подумали об этом?»

Камешек выпал у меня из рук. Со стыдом восприняв замечания синьоры, хотя и не имевшие прямого отношения к данному случаю, но совершенно справедливые, я спустился в каюту и остановился перед зеркалом. Смотрел я на себя теперь другими глазами. Нашел, что выгляжу смехотворно со своей длинной шевелюрой и нелепым галстуком. И тогда, не теряя ни минуты, помчался к парикмахеру, чтобы он остриг меня так, как были острижены все взрослые мужчины, и сразу же переменил галстук бантом на длинный, купленный мной в Милане. После этого я вернулся на палубу — обе дамы все еще сидели на прежнем месте — и, обратившись к Бенедетте, спросил: «Посмотрите, так лучше?» Она, конечно, никак не воображавшая, какое значение имело для меня ее замечание, удивилась при виде моей мгновенной метаморфозы и воскликнула очень довольная: «Да конечно, вы теперь выглядите как джентльмен, и когда вас увидят впервые в Сантьяго, отнесутся к вам с большим уважением». Все другие артисты также нашли, что я выгляжу гораздо лучше. Сам дон Джоан, хотя мы с ним больше не разговаривали, приписывая, быть может, мое превращение его замечанию при нашей первой встрече в Милане, поглядывал на меня несколько более благосклонно. С этого дня я больше не мог ни шутить, ни забавляться. Я становился другим человеком.

Жизнь на борту шла своим чередом и проходила в самом тягостном однообразии. Вульман в своей обычной покровительственной манере без устали твердил мне: «Когда будем в Сантьяго, я представлю тебя моим друзьям-журналистам и позабочусь обо всем. Будь спокоен. Увидишь, они создадут тебе. настоящий успех». Тенор Кастеллано, хотя и признавал исключительные достоинства моего голоса, но, любуясь бриллиантом, украшавшим его мизинец, постоянно повторял полушутя, полусерьезно: «Удостоишься чести петь с Эдоардо Кастеллано». Тенор Исквиердо, бывший на самом деле выдающимся Васко ди Гама, в свою очередь считал нужным сообщить мне: «Услышишь мою «Африканку». Жаль, что мы не смогли поставить ее с Кавалларо в Сицилии. Последний раз, когда я пел в Испании, я был вынужден бисировать романс „Уж не во сне ли вижу край волшебный"». Таковы были обычные разговоры, заполнявшие нашу жизнь на борту «Лорелланы»...

Самой нудной и утомительной частью моего первого продолжительного плавания оказался рейс между Монтевидео и Вальпараисо. В проливе Магеллана мы попали в страшную бурю и пережили опять мучительные дни. Лучше не вспоминать о них. Когда мы прибыли в Вальпараисо после сорока дней пути, то, сойдя с парохода в этом состоянии отупения, которое естественно при выходе на берег после столь длительного и трудного путешествия, в суматохе таможенного осмотра, среди журналистов, фотографов и множества чужих людей, я был охвачен чувством глубокой печали. Мне казалось безумием то, что я решился уехать в такую даль, в противную страну с противным климатом, с тяжелым, сырым воздухом, давившим на голову и делавшим меня больным.

После трехчасового ожидания мы сели в поезд на Сантьяго и поздно вечером прибыли наконец на место. На вокзале встретила нас довольно большая толпа: здесь были журналисты, фотографы, сотрудники итальянского консульства. Встречал нас также хозяин гостиницы «Милан» и сразу стал разыскивать меня. Он слышал обо мне много хорошего от артистов, выступавших здесь в прошлом сезоне, и заинтересовался мной. Засыпав меня комплиментами, он предложил мне сразу же отправиться в его гостиницу, где он приготовил мне прекрасную комнату с ванной, обособленную и спокойную. Мы уехали с ним в одном экипаже. Едва приехав в гостиницу, я прежде всего поинтересовался, здесь ли остановилась интересующая меня синьора. Хозяин дал список имен своих постояльцев, и я с радостью увидел среди них имя Бенедетты.

На следующий день состоялась первая репетиция в театре. Чтобы театральная комиссия могла ознакомиться с нами, все артисты пели полными голосами, я же с самого начала и до конца — только еле слышно намечал свою партию. Это не произвело хорошего впечатления. Председатель комиссии строго-настрого предложил мне петь, так же как и все, полным голосом. Я отказался, мотивируя свой отказ тем, что из-за тягостного путешествия, мучительного для меня, не привыкшего к морским рейсам, голос мой не в полном порядке. Однако на второй репетиции — сам не знаю, по какому капризу — я повел себя точно таким же образом. На третьей — генеральной репетиции с оркестром у дона Джоана возникли неприятности с комиссией. Я продолжал упрямиться, еле слышно намечая свою партию, и комиссия обвинила импресарио в том, что он привез безголосого артиста, к тому же лишенного всякого чувства ответственности. Дон Джоан оказался вынужденным первым заговорить со мной и, поднявшись на сцену вместе с председателем комиссии (у которого была длинная черная борода), торжественно заявил, что если я сейчас же не спою всю свою партию полным голосом, он выпишет из Италии другого баритона. Я ничуть не смутился по двум причинам. Прежде всего потому, что я был абсолютно уверен в себе: я каждый день запирался в отдаленной комнате гостиницы, где хозяин предоставил в мое распоряжение старый рояль, и там я тщательнейшим образом повторял свою партию и пел полным голосом самые трудные места. А затем потому, что было бы трудно выписать сейчас из Италии в замену мне другого баритона. В общем, пользуясь своей молодостью — а я к тому же выглядел еще моложе своих лет и казался совсем мальчишкой — я прикидывался дурачком, чтобы поступить по-своему. Тем не менее мое странное поведение насторожило абонентов. Дон Джоан, желая снять с себя всякую ответственность, дошел до того, что умолял меня пропеть громко хотя бы одну фразу. Я отвечал, что очень жалею, но не могу исполнить его просьбу: я должен приберечь весь свой голос для дебюта. Для меня имеет значение только публика, говорил я, только с ней я и считаюсь, а на театральную комиссию мне в общем начихать.

На генеральной репетиции театр был переполнен, как на премьере. Дирижер, маэстро Падовани, отвечавший перед присутствующими за успех спектакля, заклинал меня, ради бога, спеть оперу полным голосом. Я отвечал ему в общем то же, что и дону Джоану. Эта репетиция была для меня катастрофой. Сопрано Мадзи в роли Сёлики щеголяла, как всегда, своим сильным, прекрасным голосом; тенор Исквиердо старался не меньше нее и в арии «Уж не во сне ли я вижу край волшебный» вызвал безудержный восторг публики. Бас Вульман в роли дона Педро также пожал немалые лавры благодаря отличному, сильному голосу и величественной, эффектной внешности, великолепно соответствовавшей исполняемому образу. Я же очутился в роли того, кто испортил весь вечер. Председатель жаловался дону Джоану: «Как жаль,— говорил он,— что из-за этого тупого и бессовестного мальчишки пойдет прахом такой великолепнейший спектакль». Дон Джоан переходил от яростных угроз к униженным мольбам и обратно. После репетиции абоненты направились в уборные поздравлять артистов, и так как они поневоле проходили мимо и моей двери, то до меня нередко долетали фразы, вроде этой: «Маnаmа va a pasar un malo rato al muchacho pobrecito.*

He скрою, что такие слова производили на меня некоторое впечатление. Я все же играл опасную игру. Вернувшись в гостиницу, я заперся в своей комнате, открыл корзину со всем необходимым, приобретенным у театрального поставщика в Милане, вытащил грим, парик, сандалии и, хотя было уже очень поздно, полностью загримировался и оделся для роли Нелюско, наложив даже искусственную мускулатуру. Я выглядел великолепным мужчиной. В последнюю очередь я укрепил на голове диадему из перьев и долго упражнялся перед зеркалом в различных движениях. Я отдал бы два года жизни, чтобы очутиться сейчас в театре и опровергнуть басню о том, что у меня нет голоса. Потом я снял грим, разделся, тщательно уложил костюм и только тогда бросился в постель. Но ночь я провел тревожно. Забылся сном только на рассвете. Зато спал очень долго. Поднявшись с постели около часу, занялся обычными вокализами. Голос мой разливался в тот день необыкновенно чисто, уверенно и звучал также непоколебимо, как была непоколебима моя воля к победе. Когда я спустился к обеду, хозяин гостиницы, присутствовавший накануне вечером на репетиции, подал мне особые блюда и стал уговаривать меня мужаться, в то время как сам он донельзя нервничал. В театре — я уже давно был в гриме и костюме, когда директор сцены пришел спросить, готов ли я? «Да, черт возьми, давным-давно! — ответил я, нахмурившись, с видом настоящего индийца. — Жду не дождусь выхода!» Я выскочил

* «Завтра ему не поздоровится, бедному мальчику» (исп.).

на сцену прыжком через несколько ступенек с ловкостью дикаря, как и подобает по роли. При первых же возгласах — два раза произнесенное слово «нет» на нотах си-бемоль и ре в среднем регистре— я заполнил зал мощным звучанием. Почувствовал голос свободным и непринужденным, ожидающим только моего приказа, чтобы вырваться и разлиться потоком во всю свою силу.

После первых фраз: «Царица, не говори» и «Если ищете вола, чтобы он работал» — и особенно в конце этой последней фразы, где я останавливался на протянутом, чистейшем натуральном соль, разрешавшимся в до,— вся публика, как один человек, разразилась грандиозными аплодисментами. Но я остался неподвижным посреди сцены, не выражая благодарности, а как бы продолжая жить в образе. Когда я уходил за кулисы, то заметил, что в ложе на просцениуме, где сидела комиссия, разгорелся оживленный спор, предметом которого оказался я. Чернобородый председатель все время повторял: «Ese hombre meha tornado el pelo».* Во втором действии, после молитвы «О Брама, о великий бог» публика снова разразилась аплодисментами. Но апогея достиг мой успех после фразы «Внимание, моряки!» и после знаменитой баллады «Адамастор», которую мне пришлось бисировать. Публика была мною завоевана. Последняя спица в колеснице стала вдруг фигурой первого плана. Впрочем, это сравнение не совсем удачно. Надо сказать иначе: я стал кумиром толпы. Дон Джоан сиял. Он обнял меня и сказал, что я выиграл решительное и опасное сражение. Все приходили меня поздравлять. Председатель с черной бородой, еще более величественно выделявшейся на белой манишке, считал, что придя приветствовать меня в обществе дона Джоана, оказывает мне великую честь. Постучав в закрытую дверь моей уборной, он, конечно, назвал свое имя и звание. Уверенный теперь в успехе и памятуя все уничтожающие и оскорбительные отзывы, высказанные им по моему адресу, я ответил, что не желаю, чтобы меня тревожил кто бы то ни был. Но он настаивал и, думая, что я не расслышал, повторил что меня желает видеть дон Педро де Варгас, председатель комиссии. Дон Джоан поспешил обратиться ко мне с просьбой открыть дверь, но я очень ясным и громким голосом ответил: «Ни в коем случае!» И не удержался от того, чтобы не прибавить, что визит синьора Педро де Варгас не является для меня желанным, и я не собираюсь

* «Этот человек над всеми нами издевался» (исп.).

его принимать. Бородач удалился, возмущенный, требуя, чтобы и я и дон Джоан полностью ответили за те оскорбления, которые я позволил себе нанести его особе. Дон Джоан пустил в ход всю дипломатию, на которую был способен; он рассыпался в извинениях, говоря, что артисты — существа ненормальные и в большинстве случаев не отвечают за свои поступки. Перед четвертым действием я вышел в фойе артистов и встретил там дона Джоана. Он сказал, что я слишком много позволил себе в отношении председателя и что должен буду после спектакля принести ему извинения. В эту минуту я увидел бородача. Он под руку с Миртеей стоял не так далеко от нас и мог превосходно слышать мой голос. Тогда я очень громко ответил дону Джоану, что считаю нелепым приносить извинения человеку, который с самого первого дня оскорбил меня публично, наградив такими эпитетами, как «бессовестный», «тупой» и тому подобное. Но по лицу председателя я видел, что он уже все позабыл, плененный воздушным нарядом Миртеи, которая, невероятно кривляясь, коварно улыбалась ему своим порочным ртом.

Вернулся я в гостиницу несколько опечаленный, так как не видел на спектакле «темноволосой синьоры», и тотчас справился о ней у хозяина. С величайшим огорчением я узнал, что она весь вечер оставалась в гостинице, так как ей пришлось перенести легкую операцию в гортани. Очень взволнованный, я признался тогда хозяину в том чувстве благоговейного преклонения, которое я с первого дня питаю к синьоре, и попросил, чтобы он завтра пошел лично справиться о ее здоровье. Почти всю ночь я провел без сна. Зная, что она больна, мне хотелось быть с ней, рассказать о своем успехе, поддержать ее. Когда мне принесли в комнату утренние газеты с рецензией, полной похвал моему голосу и моей трактовке образа Нелюско, мне неудержимо захотелось пойти к ней, самому прочесть все, что обо мне пишут, и сказать ей, что я, по существу, и пел и играл всей душой... только для нее, только, чтобы доказать ей, что я вовсе не такой мальчишка, каким показался ей тогда, на пароходе.

Вскоре меня пригласили на одну из первых репетиций «Бал-маскарада». Зная, что и она должна была принять участие в этой репетиции, но не сможет сделать этого по болезни, я решился написать ей. Вот как я к ней обратился: «Глубокоуважаемая синьора, вас удивит это мое письмо, но я случайно узнал о вашем нездоровье и страшно этим огорчен. Мне так хотелось, чтобы вы присутствовали при моем успехе.

Питаю к вам чувство глубокой благодарности за добрый и строгий совет, который вы дали мне на пароходе. Ваши слова сделали меня другим человеком. Я чувствую себя теперь более серьезным, более взрослым и хотел бы лично выразить вам то, что чувствую внутри. Знаю, однако, что у меня на это не хватит смелости. Простите меня. Выздоравливайте скорее, прошу вас, так как вы приносите с собой и свет и радость жизни. С совершеннейшим почтением Титта Руффо». Я послал это достаточно наивное письмо вместе с большим букетом роз. Впоследствии я узнал, что мое почтительное внимание тронуло ее сердце, тем более, что оно попало в горестную для нее минуту. Дирекция театра сообщила ей, что, поскольку прошло шесть льготных дней, предусмотренных в контракте, а она до сих пор не может приступить к репетициям «Бал-маскарада», договор с ней считается аннулированным. Таким образом, ей предстояло уехать или же последовать совету заинтересованного в этом деле дона Джоана и принять покровительство председателя комиссии. Она решительно отвергла это предложение. Ее моральный облик был не менее прекрасен, чем внешняя красота. Я был в отчаянии. Мне хотелось перевернуть весь мир, чтобы только прийти ей на помощь.

Когда я спустился в салон, там среди других вертелся тенор Кастеллано. Поздравив меня с успехом, он повторил снова, на этот раз с каким-то кислосладким видом: «Скоро удостоишься чести петь вместе с Кастеллано». Но я не дал ему кончить фразу и сухо ответил: «Также и тебе выпадет честь петь с Титта Руффо». Однако, как настоящий южанин, который никогда не теряется, он сразу нашелся: «Ну,— сказал он,— много времени пройдет, прежде чем для меня это окажется честью». «Конечно,— ответил я,— но когда ты уже придешь к концу своего артистического пути, передо мной будут еще многие годы деятельности».

Наша недостойная словесная перепалка была прервана появлением Бенедетты. Она казалась печальной и обескураженной. Приветствовав присутствующих легким поклоном, она обратилась к дирижеру оркестра, единственному среди всех проявившему озабоченность создавшимся для нее трудным положением, и как раз благодаря его любезности я смог встретиться лицом к лицу с ней, желавшей, как оказалось, со мной поговорить. Она поблагодарила меня за удивившее ее письмо и за роскошные цветы, поздравила с успехом, обещала приложить все усилия к тому, чтобы до отъезда послушать меня на сцене, предсказала мне большое будущее. Я воспользовался случаем, чтобы открыть ей свое сердце. Сказал, что пел только для нее, только для того, чтобы она сочла меня взрослым; сказал, что я чувствую себя способным помочь ей, не стремясь ни к чему иному, как только к тому, чтобы выразить ей благодарность за то неповторимое впечатление, которое она произвела на меня с первого взгляда. Она поняла. И чтобы сразу же протрезвить мое пылкое юношеское воображение и не оставлять мне иллюзий, она заставила меня серьезно призадуматься над реальной действительностью.

Через день было назначено второе представление «Африканки». Но заболел один из участников спектакля, и маэстро Падовани поспешил предупредить меня, что, в случае, если заболевший артист не поправится, спектакль придется заменить.

И он спросил меня, чувствую ли я себя в состоянии в случае если в этом возникнет необходимость, выступить в «Риголетто» без репетиции? Я не скрыл от него, что это с моей стороны было бы большим риском, но что клавир у меня с собой. Мы пошли к роялю, и я вполголоса наметил самые значительные фрагменты оперы. Маэстро ушел очень довольный и попросил меня быть готовым к возможной замене.

Я напомнил ему, что имею право на одну репетицию под рояль и на одну с оркестром, и поэтому, в случае выступления без репетиции, мне должны будут уплатить гонорар, не обусловленный контрактом. Не придавая значения моим словам, маэстро ушел, говоря, что для меня все равно в чем выступить — в «Африканке» или в «Риголетто». Несколько позже пришел дон Джоан. Он заявил, что придется заменить спектакль и что единственной оперой, способной удовлетворить абонентов, является «Риголетто», в которой мне, несомненно, удастся завоевать новый успех.

«Все это громкие слова,— сказал я,— но для того, чтобы пойти на такой риск, нужно что-то другое». И я потребовал за свое выступление тысячу пятьсот лир, помимо контракта, да еще с условием, чтобы деньги были мне выплачены, прежде чем я отправлюсь в театр. При этом моем требовании дон Джоан остолбенел. Он выглядел точь в точь, как дон Бартоло в «Цирюльнике». Я повторил, скандируя каждый слог: «Тысячу пятьсот лир». «Тебя надо связать и отвезти в сумасшедший дом»,— сказал он наконец. «Ничего подобного,— ответил я, — наоборот, я — мудрец, который должен разгуливать на свободе, и факты скоро покажут, что я прав. Если я сегодня вечером выступлю в партии Риголетто, это будет обозначать, что я получил от вас тысячу пятьсот лир и ни на одно сольдо меньше. Кстати, вы на этом не терпите никакого убытка. Разве вы не отняли тысячу пятьсот лир у больной синьоры? А теперь вы дадите тысячу пятьсот лир мне. По закону возмездия». «Какое тебе дело до того, что касается только антрепризы!» — воскликнул дон Джоан. Тогда я сказал ему, что, узнав о случае с синьорой и предполагаемой возможности замены спектакля,— об этом предупредил меня маэстро Падовани,— я тотчас же принялся за изучение своего контракта. Таким образом я узнал совершенно точно из параграфа седьмого, что артисту полагается по одной репетиции под рояль и по одной оркестровой для каждой оперы, но что в день спектакля артист репетировать не обязан. Поэтому я и решил, что если в четыре часа не получу требуемой суммы, то уйду из гостиницы и вернусь тогда, когда мне заблагорассудится.

Дон Джоан ушел, не обмолвившись ни одним словом. Но ровно в четыре часа появился администратор и вручил мне в чилийских деньгах сумму, равную тысяче пятистам лирам и ни на одно сольдо меньше. Я спрятал деньги в чемоданчик и в шесть был уже в театре, чтобы начать приготовляться. Послал за парикмахером, чтобы он привел мне в порядок парик, а затем медленно, с полным спокойствием начал петь вокализы, разгуливая по сцене и наблюдая за машинистами: они убирали декорации «Африканки» и заменяли их декорациями «Риголетто». Около семи начали появляться другие артисты. Кастеллано, который должен был появиться впервые в «Манон», был вынужден, вопреки своему желанию, дебютировать в «Риголетто». Так как он давно не пел этой оперы Верди, то чувствовал себя неподготовленным, и ему не удавалось скрыть своего волнения. Я же, наоборот, пел свою партию совсем недавно — последний раз в генуэзском Карло Феличе — и великолепно помнил свою роль наизусть. Будь это иначе, разве я решился бы взять на себя такую ответственность? После третьего акта, когда я снова захватил публику уже вторым воплощенным мною образом, то всеобщее признание и исключительный успех окончательно утвердили меня в самом первом ряду артистов труппы.

Хозяин гостиницы, казалось, обезумел от радости. Он танцевал в салоне, восклицая на своем энергичном пьемонтском наречии: «Боже великий, какой невероятный успех!» Я же не мог дождаться минуты, когда мне удастся рассказать Бенедетте о своей победе и отомстить за нее. Бегом поднявшись в свою комнату, я вынул из чемоданчика заработанную тысячу пятьсот лир в чилийских деньгах и, вернувшись в салон, переполненный артистами и гостями, попросил хозяина, в случае, если синьора еще не легла, пригласить ее сделать нам величайшее одолжение и спуститься на один момент, так как мне настоятельно необходимо сказать ей ^ несколько слов. В это время вошел державшийся весьма чопорно дон Джоан вместе со своей Миртеей. Вскоре спустилась и Бенедетта. В салоне было в эту минуту много артистов и решительно все — открыто или за глаза — обвиняли меня в вымогательстве. Я вытащил тогда из кармана чилийские деньги и заявил дону Джоану, что передаю эту сумму синьоре и что я совсем не собирался шантажировать антрепризу, а только совершить то, что требовалось справедливостью и чувством товарищества. Синьора ни за что не хотела принять деньги, давая мне понять, что этот мой поступок, столь невинно великодушный, может быть истолкован самым двусмысленным образом. Тогда я передал всю сумму хозяину • гостиницы и попросил его принять эти деньги на хранение, как принадлежащие синьоре. Присутствовавшие при этом артисты, только что меня осуждавшие, выражали мне теперь свое восхищение. Дон Джоан, весьма смущенный, удалился вместе со своей Миртеей. Синьора по-прежнему энергично настаивала на своем отказе. Тогда я сказал при всех, прямо и откровенно, без каких бы то ни было недомолвок, что совершенный мной поступок был продиктован только глубоким чувством солидарности и почтения, и что я не могу и не хочу поступать иначе, ибо это осмысливает и расширяет мое жизнеощущение.

После этих происшествий жизнь моя в Сантьяго потекла, как и повсюду, весьма однообразно развертываясь между номером в гостинице и театральной уборной, между репетициями, занятиями и всяческими упражнениями, конечной целью которых было заслужить расположение публики. И только иногда в виде отдыха от напряженного труда я выходил на прогулки, осматривал окрестности и местные достопримечательности, а также, в случае если они где-нибудь находились, то и произведения искусства.

Глава 14. СНОВА ГАСТРОЛИ НА РОДИНЕ

В обществе Бенедетты. Бенедетта разумно удерживает меня от необдуманного шага. Договор с театром в Пизе. Триумфальный дебют. Великодушие Джиральдони. В театре Массимо и в доме у импресарио — мецената Флорио. Подарок донны Франки. В театре Ла Фениче в Венеции. Совершенное исполнение

Когда пришли к концу мои договорные обязательства с Чили, где чередовавшиеся между Сантьяго и Вальпараисо последние спектакли проходили для меня с успехом и где меня поддерживало превосходное здоровье и страстное желание совершенствоваться, мы всей труппой отплыли в Европу. В проливе Магеллана море было по обыкновению очень бурным, и мы сильно страдали. Но вблизи Буэнос-Айреса волнение внезапно утихло. Я тотчас же разыскал Бенедетту и с величайшей радостью проводил время в ее обществе. Она принимала мое чувство почтительного обожания с величайшей добротой и мягкостью, а я был счастлив тем, что завоевал уважение той, о которой еще недавно мечтал как об идеальной подруге. Она была тем ангелом, который охранял меня в самые трудные годы моей артистической деятельности и уверенной рукой направляла мои шаги к высокой цели. В Монтевидео на палубу поднялся импресарио, предложивший мне выступить во второстепенном театре Буэнос-Айреса. Весьма возможно, что я по неопытности и согласился бы на его предложение. Но Бенедетта очень разумно удержала меня от необдуманного шага. Дело в том, что в Аргентине имелся правительственный оперный театр, и для меня было лучше дождаться приглашения оттуда.

Путешествие наше продолжалось по морю, гладкому как зеркало, и в конце октября мы прибыли в Геную. Денег, заработанных мною в американском сезоне, едва хватило на то, чтобы поддерживать мое существование, расплатиться с долгами, вызванными поездкой, и оказать помощь семье. Вернувшись в Милан, я почувствовал, что меня охватывает глубокая тоска. Я снова принялся за хождение взад и вперед по той же Галерее в ожидании выгодного контракта. Мне казалось, что я теперь имел полное право претендовать на него. Внешний вид мой очень изменился и, как мне кажется, к лучшему. Я расстался с прической в стиле «богемы» и с галстуком, завязанным бантом. К тому же я выглядел более серьезным и, может быть, более взрослым, как некто, начавший понимать, что путь в искусстве труден и эфемерна иллюзия мгновенных больших заработков. После многих дней хождения туда-сюда я подписал договор на исполнение партии Яго в опере «Отелло» в театре Верди в Пизе. Партия эта была уже мной разучена и великолепно подходила к типу моего голоса и к моему артистическому темпераменту.

Кое-кто сомневался в том, сумею ли я, такой молодой справиться со столь трудной партией. Но после первого представления даже самые строгие критики признали во мне не только певца с исключительным голосом, но и артиста, который наряду с природными данными обладает и качествами, приобретенными путем умелой работы. Действительно, прежде чем появиться перед публикой, я в течение целого месяца не занимался ничем, кроме «Отелло». Я достал стихотворный перевод трагедии, принадлежащий перу Джулио Каркано, и каждый день занимался своей партией с трагедией Шекспира в руках. И поскольку создание столь глубокого образа требует долгого времени, чтобы до конца прочувствовать и понять его, я был счастлив, что в моем распоряжении оказался месяц, позволивший мне освоить этот образ как можно лучше. Да, я имел большой успех и в театральном мире и в прессе. С тех пор я так и не прекращал заниматься изучением великого английского драматурга. Именно он был главным двигателем происходившей во мне эволюции. После представлений «Отелло» в Пизе я поехал в Сиенну в театр Лицца, где исполнял роль Карла V в опере Верди «Эрнани», а затем направился в Палермо. Я был вызван туда, чтобы заменить в театре Массимо двух знаменитых баритонов, которые должны были по контракту уехать в Буэнос-Айрес, а именно Марио Саммарко и Эудженио Джиральдони — одного в партии Риголетто, другого в партии Скарпии. Как Саммарко, так и Джиральдони показали себя по отношению ко мне в высшей степени внимательными: это были по-настоящему благородные люди и в искусстве и в жизни. Я должен был появиться на сцене впервые в новом месте в роли Риголетто, но это оказалось невозможным, по причинам, от меня не зависевшим. Таким образом, я был вынужден предстать на суд публики в роли Скарпии, роли тем более трудной и рискованной, что, во-первых, она была для меня совершенно новой, во-вторых — ее все время исполнял тот, кого на эту роль выбрал сам композитор и, в-третьих, мне предстояло выступить на сцене без оркестровой репетиции, удовольствовавшись одной единственной репетицией под рояль.

Вот при каких обстоятельствах мне удалось поближе познакомиться с Джиральдони. Я был ему представлен, и он принял меня весьма сердечно. Я попросил извинить меня за причиняемое беспокойство, но сказал, что считаю невозможным выступить перед публикой в театре Массимо после него, первого и лучшего исполнителя роли Скарпии, не получив от него помощи и умудренного опытом совета. Я позволяю себе затруднить его,— продолжал я,— в надежде, что он просветит меня и главным образом в том, что касается некоторых особенностей второго акта. Он отнесся к моей просьбе чрезвычайно внимательно и, хотя ему предстояло выступить в этот вечер в последний раз, он тотчас же отправился со мной в театр, позвал одного из пианистов-концертмейстеров, распорядился, чтобы рояль был выдвинут на сцену, и в течение почти целого часа хлопотал как режиссер-постановщик, открывая мне все особенности постановки второго акта во всех ее мельчайших подробностях с такой доброжелательной готовностью, которая могла сравниться только с присущей ему высокой художественной требовательностью. Этого было достаточно, чтобы внушить мне уверенность, необходимую для того, чтобы предстать на суд палермской публики. То, как проявил себя Джиральдони, глубоко запало мне в душу, и много лет спустя, в театре Колон в Буэнос-Айресе, я был счастлив, когда мне представилась возможность доказать ему свою благодарность не на словах, а на деле.

Палерно оказалось значительным шагом вперед на моем артистическом пути. Импресарио и меценатом театра Массимо был тогда Иньяцио Флорио, и я был приглашен в Палермо лично им телеграммой, в которой он, как это было принято, спрашивал меня о моих условиях. Я ответил тогда, что, кроме оплаты дорожных расходов и номера в гостинице, не претендую ни на что, считая более чем достаточным для себя вознаграждением удовольствие и честь петь у него в театре и познакомиться с _ самым любимым и уважаемым человеком во всей Сицилии. Я выступил в шести представлениях и после каждого из них меня ждал неизменный сюрприз: я получал из конторы Флорио конверт, в котором каждый раз находил тысячу лир. И это не все. Прежде чем я уехал из Палермо, в доме Флорио было устроено большое празднество, на котором присутствовала вся палермская аристократия; по этому случаю был приглашен и я, с тем, чтобы спеть несколько романсов. Когда окончился короткий концерт, секретарь Флорио вручил мне конверт, в который была вложена, как всегда, тысяча лир. Но я отказался от денег, говоря,— и так оно и было на самом деле,— что я полностью вознагражден тем, что имел честь участвовать в этом прекрасном празднестве. Однако этим дело не кончилось. В тот момент, когда я собрался уходить, я получил еще один, особенно приятный для меня сюрприз. Флорио был в тот вечер в сером фраке, и в пышном галстуке его красовалась булавка с великолепной, чрезвычайно ценной жемчужиной. Он подошел ко мне вместе со своей красавицей женой, донной Франкой, чтобы поблагодарить за удовольствие, которое я доставил ему, выступив у него в доме. Донна Франка присоединилась к мужу в выражении благодарности, и — по всей вероятности, она уже была в курсе моего отказа от тысячи лир,— вынув великолепную булавку из галстука Флорио, она приколола ее мне с просьбой принять этот подарок на память о моем успехе в Палермо. Вот как в то время принимали гостей в доме у Флорио!

После Палермо я отправился в театр Ла Фениче в Венецию, где выступил в «Трубадуре». Успех был огромный, и после «Трубадура» мне предложили партию Люцифера в опере «Святой» венецианского композитора Франческо Гина, являвшегося учеником Смарельи и одним из самых сильных музыкантов Венеции. Автором либретто был граф Сугана. Что касается исполнения музыки, то я прошел свою партию с Гином, и он остался мной чрезвычайно доволен. Утверждал даже, что никто другой не смог бы так выразительно воплотить музыкальный образ, как это сделал я. Что же касается воплощения актерского, то Сугана находил, что для Люцифера я слишком молод, слишком сухощав и недостаточно богат опытом. Кроме того, он подозревал — и высказал мне это совершенно откровенно,— что я недостаточно знаком с мифологией. Я ответил ему, что, по правде говоря, не могу особенно похвалиться своими знаниями в этой области, но в том, что касается Люцифера, я осведомлен достаточно и потому прошу его отнестись ко мне с полным доверием.

Я должен был появляться в первом действии в образе и костюме римского гладиатора, несомого на большом щите четырьмя центурионами, и партия моя начиналась вакхической песнью, очень эффектной по музыке и драматическому воздействию. И хотя Сугана подтверждал на репетициях, что голос мой как раз тот, о котором он мечтал для выражения дьявольской мощи своего героя, но внешний вид - и он настаивал на этом, вопреки восторгам Гина,— моя сухощавость — никак не соответствует задуманному им образу. Он был, конечно, прав, этот граф Сугана, но он не знал, что я заказал в Милане бутафорскую кольчугу, придававшую моей груди и всему туловищу могучие очертания классического гладиатора и подлинного властелина преисподней. На генеральную репетицию все явились в костюмах и гриме.

Я с нетерпением ждал четырех центурионов, чтобы сесть на щит, как вдруг, сопровождаемый маэстро Гином, передо мной вырос в высшей степени раздраженный граф Сугана. По своей близорукости он меня не узнал и, указывая на меня маэстро Гину: «Вот,— закричал он,— каким должен был быть Титта Руффо!». Но Гин, успевший узнать меня и пришедший в необыкновенное возбуждение, в свою очередь набросился на графа: «Неужели вы не видите? Да это же он и есть собственной персоной!» Сугана буквально остолбенел. Ему казалось невозможным, чтобы моя мальчишеская фигура могла мгновенно принять размеры фигуры атлета, чуть ли не великана! Успех мой был огромным, особенно в монологе, исполняемом в великолепной декорации, изображавшей Египет. Этот монолог был кульминационным моментом оперы и, когда я закончил его крайней для баритона высокой нотой, вся публика, как один человек, разразилась шумной овацией. После спектакля авторы оперы говорили повсюду, что исполнение мое везде и во всем соответствовало тому, о чем они мечтали.

Глава 15. В ЛОНДОНЕ И ПЕРВЫЕ КАНИКУЛЫ НА РОДИНЕ

Выступление в Лондоне в «Севильском цирюльнике». Инцидент между мной и дивой Мельба. Мое бегство из Лондона. Как я отомстил Мельба. Отдых в Брунате. Одиночество. Занимаюсь самообразованием. Восхищаюсь Толстым и Достоевским. Высокое духовное общение с Бенедеттой

Моя артистическая деятельность продолжалась без перерыва.

Через несколько недель я выступил в Лондоне на сцене театра Ковент-Гарден в «Севильском цирюльнике». Партнерами моими были Мария Бариентос, Алессандро Бончи и Антонио Пиникорси. Дирижировал Луиджи Манчинелли. Я пел партию Фигаро первый раз и мне очень помог Антонио Пиникорси, хорошо знавший все традиции исполнения этой роли. Второй оперой, в которой я выступал с теми же артистами, была «Лючия ди Ламмермур». Однажды дирекция предложила мне взять на себя исполнение партии Риголетто. Петь должен был Антонио Скотти, но он внезапно заболел, и роль предложили мне, хотя она и не была обусловлена в моем контракте. Я тотчас же согласился, очень довольный этим предложением, так как оно предоставляло мне возможность выступить перед лондонской публикой в первоклассной роли, в которую я уже отлично вжился.

Вердиевская опера была поставлена в честь мадам Мельба, артистки особенно любимой в то время английской публикой. Я был ей представлен, но на репетиции с оркестром мне пришлось исполнять свою партию в дуэтах в виде соло, потому что хотя певица и пришла в театр, но не пожелала затруднять себя выходом на сцену и осталась невидимой, скрывшись в ложе на авансцене в обществе директора. После того как я спел свой монолог, маэстро Манчинелли, весьма раздраженный, стал настаивать на участии в репетиции мадам Мельба, но та категорически отказалась выйти из ложи. Началась репетиция третьего действия, где я пел почти все полным голосом. После ариозо «Куртизаны» мне аплодировал весь оркестр, а в финале к оркестру присоединился и хор. Таким образом получилась настоящая, ярко выраженная овация. Кое-кто из старых хористов Ковент-Гардена утверждал, что ни разу за много лет роль Риголетто на сцене этого театра не была исполнена с такой легкостью и щедрой отдачей голоса и чувства. Я вернулся домой, радуясь тому, что смогу исполнить на сцене большого английского театра любимую роль моего репертуара. Имя мое было уже опубликовано в газетах и объявлено на афишах, расклеенных на улицах.

Никак не мог я предвидеть ожидавшего меня скверного сюрприза! Когда я на другой день пришел в театр, то увидел, что имя мое снято с программы и вместо него поставлено имя Антонио Скотти. Сильно переживая нанесенную мне ничем не заслуженную обиду, я ринулся в дирекцию. Меня принял маэстро Мессаже, который в ответ на мой энергичный протест стал уверять, что ему неизвестна причина этой замены. Но, прибавил он, ему кажется, что это произошло с согласия директора театра по желанию дивы Мельба. Я рассвирепел. Те полчаса или немного более, которые прошли в ожидании директора, показались мне вечностью. Но он, наконец, пришел, и я смог излить свое возмущение. То, как поступили со мной, сказал я, было несолидно, непорядочно и незаконно. Ведь я пошел навстречу дирекции из желания помочь ей сохранить объявленное расписание спектаклей. На это директор, как истый англичанин, ответил с обычной британской флегматичностью, что мадам Мельба не пожелала петь со мной по той причине, что нашла меня слишком молодым для исполнения роли Риголетто. Она сама, собственной персоной просила Скотти пересилить недомогание и спеть хотя бы так, как позволят ему силы. И Скотти, жертвуя собой, согласился на это. И вот, несмотря на то, что я находился у директора в его служебном кабинете, я не мог удержаться, чтобы не наговорить ему страшных дерзостей. Так как он не понимал итальянского языка, то заставил перевести все сказанное мной, и слова мои показались ему до того оскорбительными, что он решил применить против меня английские законы. Только я вернулся в пансион, где я жил, как меня догнал добрый товарищ Пиникорси и стал уговаривать как можно скорее покинуть Лондон, иначе меня ждет беда: некрасивое дело с директором, которого я изругал в его собственном служебном кабинете. Я уехал в полдень. Пиникорси, провожавший меня на вокзал, дал мне понять, что причиной всего этого скандала была ошибка, совершенная мной: не надо было петь на репетиции партию Риголетто полным голосом. За овацию, устроенную мне оркестром и хором, меня заставили заплатить тем, что сняли мое имя с программы и афиш. Горько переживал я эту обиду. Но судьба, всегда ко мне благосклонная, довольно скоро дала мне возможность отомстить за обиду и, чтобы не прерывать нить моего повествования, я расскажу об этом не откладывая.

Через несколько лет, когда я уже завоевал свое место в мире искусства, я был приглашен импресарио Десанна в театр Сан Карло в Неаполе. Я пел там в разных сезонах в очень значительных операх. Однажды утром партенопейская газета сообщила, что здесь находится проездом знаменитая артистка Нелли Мельба, посетившая острова Амальфи, Сорренто и Капри и собиравшаяся отплыть из Неаполя в родную Австралию. И вот как-то вечером, когда шла «Африканка», дива, приглашенная на спектакль Десанна, который в летние месяцы совмещал работу в двух театрах — Сан Карло и Ковент Гарден, выразила беспредельное восхищение моим исполнением роли Нелюско. Снова приглашенная Десанна, дива и второй раз пришла в театр, когда я выступал в роли Гамлета.

После третьего акта входит ко мне в уборную Десанна, приветствует и говорит, что Мельба в его ложе неистово аплодирует и просит его устроить ей выступление в роли Офелии в опере «Гамлет» вместе со мной. Разумеется, Десанна был в восторге от этой перспективы. Тогда я, всем своим видом изобразив чопорную холодность англосакса в его служебном кабинете в Лондоне, ответил Десанна: «Скажите Мельба, что она слишком стара, чтобы петь со мной». Думаю, что Мельба, не слишком напрягая память, должна была вспомнить то время, когда она не захотела снизойти до того, чтобы петь со мной в «Риголетто» потому, что'я слишком молод. По правде говоря, я не люблю ни отместки, ни пикировки. Но, мне кажется, что в данном случае на лондонский выпад Мельбы партенопейский ответный удар Титта Руффо пришелся весьма кстати. И сам Десанна, который был сначала ошеломлен моей грубостью, нашел, что ц прав и, обязавшись дословно передать диве мой ответ, как будто бы честно выполнил это поручение.

Из Лондона, после короткой остановки в Милане и нескольких дней, проведенных в Риме в кругу семьи,— мне так хотелось снова обнять маму и показать ей сбережения, которые я сумел сделать для нее,— я вернулся в Милан, а оттуда отправился в Брунате. Там, в приятном уединении, я собирался не только отдыхать и проходить новые оперные партии, но главным образом заняться общей культурой, необходимость которой ощущалась мной все острее. Прежде чем уехать из Милана, я приобрел множество книг по литературе и истории, и эти книги в период двухмесячного досуга стали для меня в духовном отношении и насущным хлебом и лакомством. В Брунате я остановился в спокойном пансионе, представлявшем собой нечто вроде швейцарской мызы. Я занимал комнату под крышей. Оттуда открывался вид на большую часть озера и можно было наслаждаться волшебством рассветов и заходов солнца.

Вставал я очень рано и совершал большие прогулки. Взяв с собой книги, я часами наслаждался, растянувшись на луговой траве под безоблачным небом, и был в восторге от красоты этой жизни на лоне природы. После каждой прочитанной книги перед моим духовным взором открывались новые горизонты. Я снова проштудировал трагедии Шекспира и был захвачен образами, созданными этим огромным гением. Особенно поражали , меня тогда Джульетта, и Ромео, Офелия и Гамлет. Могу сказать, что бледный принц датский сделался моим неразлучным товарищем, и я уже тогда мечтал воплотить его когда-нибудь на сцене. Я задумал выучить наизусть наиболее выразительные фрагменты из упомянутых шекспировских трагедий и это совсем недурно удалось мне. Прочел я также весь театр Виктора Гюго и перечитал «Отверженных». Не оставлял я без внимания и авторов менее грандиозных — как тех, которые жили в прошедшие эпохи, так и современных. Я буквально проглотил «Новую Элоизу» Руссо, прочел много вещей Мопассана и Альфреда де Мюссе. Среди современных авторов меня главным образом привело в восхищение эмоциональное и философское красноречие Мишле, который напоминал мне нашего революционного деятеля и мыслителя Джузеппе Мадзини. В русской литературе я научился восхищаться Львом Толстым, а затем, не касаясь чисто художественной формы его произведений,— мне нравился, вернее — меня по-настоящему увлек Достоевский своим «Преступлением и наказанием». Что касается авторов итальянских, то пусть читатель не думает, что я, подобно некоторым нелепым снобам, пренебрегал ими во имя иностранцев. Отнюдь нет. Я, между прочим, выучил наизусть очень много стихотворений Кардуччи, Пасколи, Д'Аннунцио. Предпочитал первого и второго последнему. Кроме того, как каждому понятно, я не забрасывал и занятий вокалом. Пользовался теми часами, когда жители пансиона уходили гулять. Тогда я спускался в маленький салон для музицирования, где стояло старенькое фортепиано с пожелтевшими клавишами, и тут старательно занимался вокализами, а затем пел вовсю фрагменты из Россини и Моцарта, совершенствуя как технику, так и художественность исполнения.

В этот период деятельных каникул я жил обособленно, вдалеке от всех, за исключением «темноволосой синьоры». Ее присутствие — присутствие, само собой разумеется, духовное я всегда внутренне ощущал. Она поддерживала меня и частыми письмами, стремясь в них к одной единственной цели — воспитать или перевоспитать меня в соответствии с ее идеалом, то есть, другими словами, создать или усовершенствовать во мне человека и артиста. Две звезды сопровождают мужчину на его жизненном пути. Кроме той, под которой он по приметам якобы родился, ему суждена судьбой встреча с той женщиной, которая может сделать из него скотину или ангела, поднять его до неба или низвергнуть в бездну. Мне выпало в жизни редкое счастье встретить женщину, осветившую мой путь как лучезарная звезда. Ее просветленная преданность, тончайшее понимание и, главное, высокая жертвенность — ведь она жила в самые трудные годы моей жизни всегда в тени, захваченная взятой на себя высокой задачей — сумели сделать из меня, разумеется, не на пустом месте, человека и артиста. И если я получился не совсем тем, о ком мечталось, то все же не слишком от него отдаленным. Чтению книг, духовному общению с Бенедеттой и ее письмам, в которых я находил поддержку и поощрение, советы, предостережения, а при случае — и порицания, я обязан тем, что пережил в период пребывания в Брунате часы высоких устремлений, часы самых чистых и возвышенных мечтаний.

Глава 16. В ЕГИПТЕ

Печальное путешествие. Мой друг Анджиолино Бенчини. Впечатление от Каира. Заболеваю местной лихорадкой. Быстро выздоравливаю. В роли жреца в «Самсоне и Далиле» и Марселя в «Богеме». Письма Бенедетты. Много читаю. Прогулки по берегу Нила. Еще один сезон в Египте. Джованни Пароли

Т» ернувшись, наконец, в Милан, я уже через неделю заключил контракт на зимний сезон 1901/02 года с импресарио Луиджи Джианоли: он предложил мне выступления в театрах Александрии и Каира в Египте. Пароход отплывал из Бриндизи. Путешествие было для меня печальным. Только в мыслях о Бенедетте черпал я силу, чтобы двигаться дальше по своему суровому пути. Постоянно воскрешая в памяти счастливые месяцы, проведенные в Брунате, я вспоминал советы Бенедетты, внушавшей мне, чтобы я учился, читал, упорствовал в творческих намерениях и развивал в своем сознании все то, что могло обогатить и украсить духовную жизнь. Этими воспоминаниями мне удавалось несколько облегчить свое горестное состояние. Путешествие было ужасающим, море — почти все время штормовым и страдания мои невыносимыми. В Александрию я прибыл совершенно измученный. Но пришел в себя сразу же, как только увидел на пристани радостно ожидавшего меня дорогого друга, с которым расстался несколько лет тому назад в Калабрии: это был Анджиолино Бенчини. Пока пароход входил в порт, он громко и радостно меня приветствовал. Достаточно мне было услышать, как он своим громовым голосом зовет меня по имени и увидеть его широкую открытую улыбку, чтобы от подавленности, вызванной во мне тяжелым путешествием, ничего не осталось. Мне казалось, что я снова обрел семью. Среди того множества людей, с которыми мне довелось встретиться на жизненном пути, Бенчини был одним из самых честных и щедрых. В Египте, где он жил уже несколько лет, работая подрядчиком в порту Александрии, он сумел завоевать широкую известность, и положение его было более чем блестящим. Он жил с семьей в великолепнейшем дворце, где я часто бывал у него до того, как уехал из Александрии в Каир. Приглашенный то к обеду, то к ужину, я всегда с удовольствием задерживался у него, и мы проводили время в интересных занятиях и поучительных для меня беседах.

Впечатление от Каира было ошеломляющим. Мне казалось, что меня перебросили в новый, совершенно незнакомый мир. Вид белых плащей и красных тюрбанов в соединении с разлитым повсюду и не поддающимся определению запахом сильно воздействовали на мое воображение. Мне захотелось самому тотчас же нарядиться в национальную одежду, чтобы не отличаться от окружающей меня необычной среды и всецело слиться с ней. Внутренний мир араба остался непоколебленным в течение веков, и где-то в глубине страны, вероятно, существует кое-что, не изменившееся со времени фараонов. Завоевание Римом, владычество Наполеона, захват колонизаторами-англосаксами — все это прошло, точно туча, которая, по пословице, проносится бесследно.

Я нашел себе комнату против театра Хедива во французском пансионе, который содержала очень приветливая пожилая дама. Хотя меня и предупреждали, что выходить по вечерам нельзя, что из-за сильной ночной сырости это опасно для тех, кто еще не акклиматизировался, любопытство взяло верх над осторожностью. Я не хотел слушать ничьих советов и настаивал на том, чтобы пойти с друзьями осматривать ту часть города, где живут арабы. Было часов девять вечера. Легкое пальто плохо защищало меня от сырости, и она охватывала меня все плотнее и ощутимее. При входе в арабский квартал перед моими глазами открылась фантастическая картина, ярко освещенная и всячески озвученная. Мы попали в лабиринт улочек и переулочков, кишевших людьми всех цветов и изъяснявшихся на самых немыслимых и непонятных наречиях. Среди них негры, сидя на корточках на земле, работали при свете ацетиленовых ламп над занятными вещицами из меди, которые они украшали арабесками. Позади таинственных лавчонок юноши, ни на мгновение не останавливаясь, играли на дудках, волынках, били в барабаны, извлекая звуки то резкие, то глухие. Разными голосами на пороге своих лавок вопили торговцы, стараясь привлечь внимание иностранцев. Все это производило шум до такой степени оглушительный и действовавший на нервы, что я не мог дождаться момента, когда мы выберемся из этой ужасающей толкучки.

Я попросил приятеля, исполнявшего обязанности переводчика, показать нам нечто значительное и самое характерное. Он не нашел ничего лучше, как проводить нас в одноэтажный дом, где почти обнаженные женщины с открытой грудью и животом сладострастно плясали, извиваясь так, что казались змеями в человеческом образе. Это был какой-то адский вертеп. Продавцы предложили нам крошечные бутылочки с ароматами до такой степени резкими и стойкими, что достаточно было нескольких капель, брызнувших на мою одежду, чтобы запах этот держался в ткани упорно и неумолимо в течение нескольких недель. Потом мы попали в улочки не шире тропинок. Какие-то, казалось, дремлющие старцы сидели на земле на ковриках, курили трубки с огромными мундштуками и с закрытыми ртами монотонно тянули что-то нараспев. Это было зловещее зрелище. Мне почему-то пришло в голову, что эти мумии могут в одно мгновение окружить нас и затащить в какой-нибудь подземный лабиринт. Я не мог подавить в себе чувства страха и попросил товарищей уйти отсюда. Я вернулся домой оглушенный, переутомленный, опустошенный, а на другой день утром проснулся с головной болью. Когда слуга араб, который объяснялся понемногу на всех языках, принес мне завтрак и, подняв сетку от москитов, взглянул мне в лицо, он сразу определил: «Синьор больной» и побежал к хозяйке за градусником. И действительно: температура у меня поднялась до тридцати девяти и на лице и руках выступили какие-то маленькие черные пятна. Я был страшно расстроен. Однако болезнь моя — в этом убедила меня хозяйка пансиона, принявшая во мне сердечное участие,— отнюдь не была опасной. Я заболел местной лихорадкой — «денгой», и если лечить ее как следует, можно было выздороветь в неделю. Я должен был дебютировать в «Аиде» и мне следовало появиться на репетиции, которую принято проводить перед представлением каждой оперы. Теперь же возникла необходимость предупредить дирекцию театра, что явиться на репетицию не могу, так как заболел денгой и лежу в постели с высокой температурой. Администрация театра в свою очередь была вынуждена изменить порядок представлений и заменить меня другим артистом. Это неприятное происшествие оказалось для меня весьма убыточным, и я так сильно страдал от создавшегося положения, что иногда по вечерам, лежа в одиночестве в своей комнате в чужой стране, где не знал никого, кроме старушки хозяйки пансиона и ее слуги араба, признаюсь, принимался плакать. На третий день после того, как я заболел, доктор прописал мне микстуру, горькую как яд, и уверил меня, что, принимая три раза в день по столовой ложке этого снадобья, я в течение недели избавлюсь от денги. Желая только одного — выздороветь как можно скорее, я, несмотря на немыслимую горечь проклятого лекарства, стоически проглатывал свои три полные ложки каждый день. И действительно, в течение недели температура спала и с ней вместе пропали все черные пятна. И, конечно, я тотчас же поспешил сообщить в дирекцию о моем выздоровлении, заявив, что готов выступить в любую минуту. Как же горько было мое разочарование, когда, явившись в театр, вдруг увидел, что никто не обращает на меня никакого внимания. Коллега, заменявший меня в «Аиде», решительно отказывался возвратить мне мою партию, и администрация театра не знала, как разрешить этот вопрос. Тогда я сам обратился к моему коллеге, певцу с мировым именем, но уже совсем потерявшему голос. Я попросил его принять во внимание, что не мог выступить только потому, что тяжело заболел денгой. Но он ответил мне только непристойной фразой, рифмовавшейся со словом «денга». Эта грубость души и грубость в манере выражаться меня и поразила, и оскорбила, и страшно разозлила. Мне не верилось, что настоящий артист способен на такую низость. Я, конечно, не преминул ответить ему так, как он этого заслуживал, но вернулся домой весьма опечаленный. Я был нервно потрясен и воспринимал происшедшее как полный крах. Заснуть в ту ночь я, разумеется, не мог. На другой день утром я снова пошел в театр; обратился к дирижеру оркестра Алессандро Поме и как можно вежливее спросил у него, когда он думает дать мне выступление и в какой именно опере. Он тоже принял меня очень невнимательно и ответил уклончиво, что единственной возможной для меня оперой осталась «Самсон и Далила». Я — поскольку уже немного знал эту оперу и до появления на репетиции оставалось пять дней — согласился сразу же, несмотря на то что мне очень не улыбалось дебютировать в партии верховного жреца, единственной, которая могла быть мне предложена. Но важнее всего было тем или иным способом включиться в работу и завоевать себе место в театре. Ибо горе бедному артисту, если он имеет несчастье заболеть, особенно в начале карьеры. Все его надежды могут сразу рухнуть. Коллеги жалеют его и все наперегонки стараются его утопить. Надо считать редким случаем, если он встретит кого-нибудь, кто протянет ему руку помощи, желая спасти от крушения. Если он от природы наделен великолепнейшим голосом, найдут, что он недостаточно вынослив — и вот удобный случай для любого сердобольного коллеги, который распространит слух, что он болен туберкулезом, или что голос его пострадал от какой-нибудь другой болезни. В общем, молитесь, о артисты, молитесь о том, чтобы быть всегда здоровыми! В противном случае вы за это здорово поплатитесь.

После целой недели огорчений и сомнений мне наконец удалось дебютировать в опере «Самсон и Далила». Моими, партнерами были тенор Карло Баррера и давно знаменитая Вирджиния Гуеррини, потрясающая Далила. Хотя порученная мне партия верховного жреца не была, как я уже сказал, для меня приятной, эффект, произведенный мною в этой роли, получился совершенно неожиданный. Оказалось, что вокальная партия великолепнейшим образом подошла к моему голосу, так что я впоследствии не только примирился с ней, но даже полюбил ее. В результате этого дебюта как дирекция, так и маэстро Поме изменили свое отношение ко мне. На втором представлении я должен был удовольствоваться возвращением к роли Марселя в «Богеме», но и здесь я добился большого успеха, особенно в ансамбле второго акта и в дуэте четвертого, где имел возможность проявить все свои голосовые данные. А затем после нескольких представлений колоритный образ Марселя завоевал мне ту же популярность, которой я пользовался при первом моем исполнении этой роли в театрах Калабрии и Сицилии, когда выступал в труппе Кавалларо.

Я больше не имел случая встретиться с моим невеликодушным коллегой, который так вульгарно рифмовал мою болезнь «денгу». Он продолжал петь отобранную им у меня партию Амонасро в «Аиде». Но вдруг в один прекрасный день дирекция предлагает мне приготовиться выступить сегодня же вечером в роли эфиопского царя, так как знаменитый коллега внезапно заболел и — подумать только, какое странное совпадение!— заболел той же самой болезнью, которая сразила меня в первый вечер по приезде в Каир, а именно — денгой, свирепствовавшей в том году во всем Египте. Эта новость доставила мне большое удовольствие не потому, что я обрадовался болезни коллеги, который, впрочем, заслужил, чтобы судьба наказала его именно таким образом, а потому, что я смог наконец получить партию Амонасро. То, что ее у меня отняли, переживалось мной очень болезненно, так как я изучил ее с горячей любовью, и она принадлежала мне по праву. Через несколько дней была объявлена генеральная репетиция «Отелло», оперы, в которой коллега должен был исполнять партию Яго. Но коллега еще не поправился. Тогда дирекция, не нашедшая возможности заменить спектакль, обратилась ко мне с просьбой выступить в роли Яго. Могу сказать, что я явился на генеральную репетицию во всеоружии. Голос мой звучал как нельзя лучше. Таким образом, мое положение в труппе Джианоли делалось все более устойчивым и даже выдающимся. Кончилось тем, что мне была поручена великолепная партия Тельрамунда в «Лоэнгрине», партия, которую я исполнил, раскрыв образ с каких-то новых позиций. Отличился я также и в партии Курвенала в «Тристане и Изольде», где партнером моим был знаменитый Тристан, тенор Боргатти.

После моей злополучной болезни я вел образ жизни абсолютно примерный. Меня возбуждало, можно даже сказать, пришпоривало стремление отличиться, стремление стать знаменитым. Часы досуга были у меня заполнены тем, что я писал письма — матери и Бенедетте. Этой последней я поверял решительно все, что со мной происходило — как хорошее, так и дурное. Посылал ей вырезки из газет, где обо мне писали. Она пела тогда в театре Реджио в Турине, где была законтрактована на зимний сезон. Писала она мне очень часто и всегда уговаривала свято хранить благоговейную любовь к искусству. Благодетельной росой для моей души были ее письма. Она посылала мне также превосходнейшие книги и среди них оказалась та, которая стала для меня в то время особенно дорогой. Я имею в виду «Великих посвященных» Эдуарда Шюре. Это произведение казалось мне тогда чудесным. Пламенные воссоздания образов мистически настроенным писателем несказанно волновали меня, особенно образы Пифагора, Моисея и Христа. Я отправлялся читать эту книгу на берег Нила. Переходил мост Гизира и направлялся к пирамидам. Это было моей любимой прогулкой. Сколько нежных видений проносилось в моей душе и какие строгие размышления возникали в моем сознании, когда я, любуясь великолепными солнечными заходами на священной реке, безмолвно созерцал окружающее. Часто перед мысленным взором моим возникала мама, постаревшая, печальная, всегда ожидающая вестей обо мне, и неизменно рядом с ней теперь темноволосая синьора. Потому что я в своем чувстве соединял их, как тех, которые сыграли решающую роль в моей жизни и постоянно вдохновляли меня в моей артистической деятельности.

Сезон в Египте закончился для меня с полным успехом, и, прежде чем уехать, я имел радость подписать выгодный контракт на следующий год. В деле моего вторичного приглашения решающую роль сыграл Костантино Синадино, меценат театра Хедива, восторженный почитатель итальянской оперы, никогда не пропускавший ни одного спектакля. Он же побудил импресарио Джианоли согласиться на поставленные мной условия оплаты. Во время пребывания в Египте, кроме знакомства с великолепным Синадино, человеком всеми уважаемым, я встречался и с другими видными лицами: среди них были — Шери-паша, Шери-бей и Тито-паша. Они часто приглашали меня на интересные прогулки и охотничьи развлечения. С ними же я осмотрел и достопримечательности Египта: пирамиды, гробницы фараонов, музей.

Что касается моих коллег, то я сохранил самые приятные воспоминания о брешианце Джованни Пароли. Ему было тогда около пятидесяти. Необыкновенно красивый, симпатичнейший человек: искренний, прямой, честный. Он в свое время здорово пожил, может быть даже слишком. Но если это действительно имело место, то прежние излишества способствовали выработке в нем равновесия, в котором он пребывал постоянно, и той методичности, которой он теперь отличался. Артист весьма достойный, он в блестящий период своей карьеры попал в орбиту самых выдающихся людей искусства и сохранил о них воспоминания и фотографические карточки. Любил он вспоминать первые представления «Отелло» и «Фальстафа» в миланском театре Ла Скала, когда сам Верди выбрал его для исполнения роли Кассио. Он очень верил в мою будущность и всегда давал мне мудрые советы. И, поскольку они действительно бывали мудрыми, я следовал им безусловно. На генеральной репетиции, когда я исполнил роль Яго, он описал мне до мельчайших подробностей мизансцену, разработанную Верди и Бойто к премьере «Отелло» с участием Таманьо, Мореля, Ромильды Панталеони и Наварини, то есть с участием всех первых исполнителей этой оперы, включая и его, Пароли. В общем, должен сказать, что во время двух сезонов в Египте общество Пароли было для меня утешением и моральной поддержкой. Мы с ним очень сдружились.

Глава 17. ОПЯТЬ В ЮЖНОЙ АМЕРИКЕ

Путь на Буэнос-Айрес. Леопольдо Муньоне и мои партнеры. Опять Муньоне и я. Мы стали добрыми друзьями. Прохожу партию Каскара в «Заза» Леонкавалло. Мой триумфальный успех в Буэнос-Айресе. Еще сезон в Египте и возвращение в Милан. Еще одна зима в чудесном климате. Болезнь мамы

В апреле 1902 года я снова отплыл в Америку. В этот раз я держал путь в Буэнос-Айрес. На борту парохода находилась целая плеяда артистов, пользовавшихся широкой известностью. Антрепренера, собравшего блестящую труппу — я знал его только по наслышке,— звали Бонетти; он был одновременно и концессионером оперного театра. Дирижером оркестра был приглашен Леопольдо Муньоне. Нет надобности характеризовать этого типичного неаполитанца и говорить о том, каким он был энергичным, бурно темпераментным, преувеличенно экспансивным и вообще экстравагантным. Бонетти представил меня ему в первую очередь. Муньоне еле подал мне руку и окинул критическим взглядом с головы до ног. Всем своим видом он показывал, что ему меня просто жаль. Он считал меня слишком молодым и незрелым, чтобы петь в Буэнос-Айресе. Затем я был представлен ведущим артистам труппы. Познакомился я с первым баритоном Марио Анкона. Он был тогда в апогее своей карьеры, ветераном театров Метрополитен в Нью-Йорке и лондонского Ковент-Гардена. Очень элегантный, он носил бородку, как Эдуард VII, называл его своим личным другом и хвастался булавкой, вколотой в галстук, говоря, что получил ее в подарок от английской королевы. Познакомился я также с Эриклеей Даркле, румынской артисткой, элегантнейшей, красивейшей женщиной, великолепным драматическим сопрано; со знаменитым тенором Эдо-ардо Гарбин и его женой, дивной Аделиной Стеле, двумя артистами высокого класса, завоевавшими всемирную известность исполнением романтического и современного репертуара. Публика во всем мире восхищалась их интерпретацией ролей в «Богеме», «Манон», «Федоре». Встретился я здесь снова с уже знакомым мне тенором Боргатти, замечательным исполнителем вагнеровского репертуара, большим оригиналом и очень симпатичным человеком; с выдающейся певицей контральто Аличе Кучини, Далилой с чарующим голосом; с басом Ремо Эрколани, талантливым римским артистом, которого очень ценили в Италии И в Южной Америке. И с рядом других, имен которых я уже не помню.

Путешествие было довольно тоскливым. Среди всех этих знаменитостей я чувствовал себя как рыба, вытащенная из воды. Я замечал — и это меня озадачивало,— что я чем-то неприятен маэстро Муньоне. Он обычно прогуливался на палубе под руку с баритоном Анкона, и они оживленно беседовали как старые друзья. Сначала я всегда первый кланялся им, сняв берет и самым почтительным образом. Но когда я увидел, что они еле-еле отвечают мне почти незаметным кивком, головы, точно подавая мне милостыню, я стал воздерживаться от того, чтобы их приветствовать. Мне было ясно, что пытаюсь плыть против течения, и я с удовольствием повернул бы обратно.

Сезон в театре Буэнос-Айрес начался для меня очень плохо. Через несколько дней после приезда меня вызвали на репетицию «Аиды». Я пришел пунктуально и думал увидеть в зале всю труппу. Однако в зале никого не оказалось. Я подождал около получаса в полном одиночестве в отвратительном, мрачном помещении с низким потолком, под которым стояла такая табачная вонь, что меня тошнило. Наконец появился маэстро Муньоне с сигарой во рту, дымя как турок. Он был в высшей степени раздражен. Я пожелал ему доброго утра. Он ответил мне с сигарой в зубах нечто нечленораздельное. После долгого молчания он, наконец, решился заговорить и обратился ко мне с вопросом: «Как вас зовут?». Я почувствовал себя оскорбленным: значит, он до сих пор не потрудился узнать мое имя, точно я был рядовым хористом. Я подавил в себе обиду и сухо ответил: «Титта Руффо». Он на чистейшем неаполитанском наречии сразу прокомментировал: «Дурацкое имя!» — и продолжал задавать мне вопросы, как новобранцу, стоящему перед генералом: «Откуда вы родом?». Зная, что его жена также уроженка Пизы, и думая таким образом снискать его расположение, я ответил: «Я земляк вашей супруги». Услышав мой ответ, он вытаращил на меня страшные глаза и воскликнул с величайшим презрением: «Ну и город!». Мой ответ был ошибкой. Я уже не знал, как держаться. Чувствовал, что у меня в душе поднимается против него определенно враждебное чувство и что репетиция может плохо кончиться. Тем не менее я сдерживался. Моя кажущаяся невозмутимость тревожила его и в то же время поощряла продолжать в том же саркастическом тоне. Докурив сигару, он бросил окурок на пол и, сев, наконец, к фортепиано, спросил меня, пел ли я когда-нибудь в «Аиде». На мой утвердительный ответ: «Ну, так вот,— предупредил он,— запомните, что в этой опере вы не уроженец Пизы, а эфиопский царь». Можно себе представить, не правда ли, в каком душевном состоянии я начал репетировать! И не только на первой репетиции, но в течение всего первого периода сезона я должен был быть все время начеку, чтобы не перейти границ дозволенного и не совершить необдуманных поступков, которые еще ухудшили бы мое положение. По-видимому, Муньоне питал ко мне в то время непреодолимую антипатию. К счастью, со временем это изменилось, и к концу сезона мы стали добрыми друзьями. Я уже упомянул о том — да и кто этого не знает!—что он был типом весьма экстравагантным. В нем было как бы два совершенно различных человека. Прежде всего — артист: темпераментный, нетерпимый, ехидный, грубый, но лишенный каких бы то ни было корыстных намерений. Ему казалось естественным выкладывать все, что приходило в голову, и тогда он мог обидеть, унизить и оскорбить любого человека. Делал он это без всякого удержу и без зазрения совести, не считаясь ни с чем и в присутствии всего оркестра. И рядом с артистом существовал человек, любивший пошутить и рассказать анекдот, безудержно хохотавший, бывший со всеми на ты, расточавший дружеские чувства направо и налево и превращавшийся подчас в настоящего ребенка, в озорного мальчишку.

Когда закончился первый период сезона, он захотел сам пройти со мной за фортепиано партию Каскара в «Заза» Леонкавалло. Опера должна была пойти в Буэнос-Айресе первый раз. И надо сказать, что он проводил занятия со мной с подлинной заинтересованностью, вкладывая в них всю свою душу артиста, все свои знания и мастерство музыканта. Он искренне желал, чтобы я проникся комизмом изучаемого образа и понял его эмоциональный колорит. Итак, после того как я пел в «Аиде», «Трубадуре», «Африканке», я выступил в «Заза» совместно с Эриклеей Даркле и Эдоардо Гарбин.

Опера имела грандиозный успех. Я был теперь уверен в том, что Муньоне хорошо относится ко мне, и голос мой выигрывал от спокойствия духа. Роль Каскара с самого начала очень удалась мне, и в каждом спектакле я бывал вынужден раза три, по крайней мере, повторять арию четвертого акта «Заза, малютка цыганка». Сам Муньоне из-за своего дирижерского пульта показывал мне всем своим существом, головой, глазами, бородой, что я обязан идти навстречу повторным просьбам публики. «Заза» была для меня безусловно самым большим успехом в аргентинской столице. Я понравился в этой опере настолько, что после шести лет, в течение которых я ездил в Россию, меня пригласили петь на открытии самого большого театра республики — театра Колон.

Вернувшись в Италию, я пробыл два месяца в Милане, работая над «Прозерпиной» и «Федорой», и снова отплыл в Египет на зимний сезон 1902/03. Я провел, таким образом, еще одну зиму в чудесном климате, снова встретился с милыми старыми друзьями и жил, окруженный общей симпатией и чутким вниманием. Мне удалось наконец сэкономить в этом сезоне недурную сумму, которая позволила мне обставить для себя в Милане маленькую квартирку и провести лето свободным, посвятив свое время изучению новых ролей.

В этот приезд я нашел маму очень ослабевшей. Ее единственной радостью было узнавать, что сын ее все с большим успехом продвигается по своему трудному пути. После пятнадцати дней, проведенных в семье, я, в высшей степени озабоченный и огорченный состоянием мамы, был вынужден с ней расстаться. Я уговаривал ее вооружиться терпением, так как, идя навстречу ее горячему желанию, намеревался купить для нее впоследствии в окрестностях Рима маленький домик с огородиком и курятником. Прощаясь с ней, я обнял ее, повторяя свое обещание, и она, обрадованная этой перспективой, в момент моего отъезда выглядела несколько более оживленной. Как удивительно складывается судьба! Если бы мама, мечтавшая о скромном домике с огородиком и курятником, могла бы вообразить роскошное жилище, где я приютил бы ее, если бы она дожила до преклонных лет, то это жилище показалось бы ей скорее порождением безумия, нежели мечты. А я поселился в таком доме и жил в нем, всегда оплакивая в своем сердце то, что так и не пришлось осуществить.

Глава 18. НАКОНЕЦ В МИЛАНЕ

Меня слушает маэстро Тосканини. Моя заветная мечта сбывается. На отдыхе в Валь ди Ледро. Работаю над отделкой ролей Риголетто и Фигаро. Слабоумный из Валь ди Ледро и мой Топио в «Паяцах». Момент решающего дебюта. Поеду в Россию. Еще один вещий сон. Смерть моей матери. Моя палитра

Однажды, когда я в Милане сидел в кафе Биффи, ко мне подошел плохо одетый человек, которого я знал в лицо — старый театральный рассыльный — и спросил меня, согласен ли я продемонстрировать себя как певца перед маэстро Тосканини? Я захотел узнать, с какой целью прославленный маэстро желает меня прослушать. Тогда рассыльный объяснил мне, что накануне вечером он подслушал разговор между маэстро и Тито Рикорди относительно возможного возобновления в Ла Скала оперы «Риголетто», и вот во время этого разговора сам Тосканини, ищущий баритона молодого и понятливого, назвал Рикорди мое имя. Как тут отказаться! Рассыльный тотчас же побежал к маэстро, чтобы передать ему мое согласие.

Прослушивание было назначено на четыре часа в тот же день. Я поспешил домой, в высшей степени взволнованный предстоящим мне строгим экзаменом. И не менее взволнованный я вышел из дома в три часа с нотами под мышкой и направился в театр, чтобы найти маэстро, который согласится мне аккомпанировать. Я нашел Лореццо Молайоли и попросил его об этом одолжении. Ровно в четыре мы были перед маэстро Тосканини и инженером Гатти Казацца, в то время художественным руководителем театра Ла Скала. Они сели в кресла посреди зала, я же поднялся на сцену. Начал я свое выступление с арии из «Бал-маскарада». Голос мой был в полном порядке. Когда я, кончив арию, понял, что произвел благоприятное впечатление, то спросил, нельзя ли мне показать еще арию из «Диноры» Мейербера. И как только я кончил, маэстро Тосканини предложил мне спеть монолог Риголетто и арию из третьего акта: «Куртизаны, исчадье порока». Спел я и эту арию, вложив в нее все мое чувство и умение. Исполнение мое произвело, по-видимому, сильное впечатление. И Тосканини и Гатти Казацца поздравили меня в самых лестных для меня выражениях. Они нашли, что голос мой великолепно подходит для выступлений у них в театре предложили на сезон 1903/1904 года контракт, связывавший меня, примерно, на шесть месяцев, обязывавший петь в операх «Риголетто», «Германии» Франкетти и «Гризельде» Массне за гонорар в десять тысяч лир. Очень взволнованный, я согласился на все без каких бы то ни было возражений, а через полчаса контракт был заключен и подписан. Я ушел, поблагодарив Тосканини и Гатти Казацца и заверив их, что я сделаю все возможное, чтобы оказаться достойным почетного приглашения.

Вышел я из театра, опьяненный счастьем. Мне было всего двадцать пять лет. Мечта, которую я так лелеял, сбылась быстрее, чем я мог на это надеяться, Проходя через Галерею, я вспомнил свой первый приезд в Милан и длинную одиссею, предшествовавшую моему первому дебюту. Я телеграфировал радостную новость маме и побежал домой, чтобы излить свое ликование по поводу великого события в письме к Бенедетте. На следующий день слух о моем контракте облетел весь театральный мир, вызвав толки самые различные — в зависимости от того, чем они были продиктованы: восхищением ли, конкуренцией или завистью. В ожидании дальнейшего я уехал на два месяца в Валь ди Ледро.

Сопровождавший теперь мои выступления постоянный успех усиливал во мне стремление и волю к чему-то большему, чем успех исключительно вокальный. Конечно, прекрасный голос для певца необходим. Но для того чтобы вызвать у слушателей настоящее волнение, артист, прежде чем выразить себя в музыке, должен проанализировать, разработать и вжиться в образы, которые ему предстоит изобразить на сцене. Овладев вокальной техникой изучаемой партии, он должен забыть о пении и работать как интерпретатор, как актер. С этой точки зрения я предпочитаю умного певца-актера с посредственным голосом совершенному вокалисту, лишенному пламени ума. Артисту необходимо также постоянно обновляться и все больше и больше углублять образы, им уже воплощенные. И если достижение совершенства лежит за пределами человеческих возможностей, то следует все же стремиться к нему приблизиться. Моей тайной мечтой было создание совсем новых и по-новому впечатляющих театральных образов. И вот, охваченный этим стремлением, я в месяцы отдыха снова принялся за изучение сложного образа Риголетто.

Я достал перевод трагедии Виктора Гюго «Король забавляется»,— так как Риголетто — не кто иной, как Трибуле.

Читая текст оригинала, я понял глубокое заблуждение всех или почти всех певцов, не считающихся с тем, что действие развертывается при дворе Франциска I, короля французского. Я, например, никогда не видел ни одного тенора моего поколения, который изобразил бы на сцене исторический тип французского монарха или хотя бы приблизился к этому типу. Правда, Верди заменил его в опере герцогом Мантуанским, но актер не должен из-за этого искажать характер и внешний вид образа. Я нашел необходимым подчеркнуть значение некоторых речитативов в монологе во втором акте, а также в четвертом, ибо в драме Гюго горбун поднимается здесь до трагедийности более впечатляющей. Я искал, таким образом, декламации более для себя естественной, не искажая, однако, вердиевской мелодии и только затягивая некоторые паузы, когда находил это оправданным. Я стремился к тому, чтобы мысль предшествовала слову и чтобы слушатели были сильнее взволнованы воздействием души актера, нежели виртуозностью певца. Я не собираюсь утверждать, что мое «создание» — могу ли я назвать это так? — образа Риголетто не подлежит критике, то есть достигло совершенства. Но в одном я уверен: образ его при моем посредстве был наделен и большей интенсивностью, и человечностью, и собственным достоинством.

Я приобрел в Милане и «Фигаро» Бомарше и таким образом благодаря литературному источнику познакомился с характером всех действующих лиц. Я уже пел в россиниевской опере в Ковент-Гардене в Лондоне, но пел тогда без всякого анализа и исторической подготовки, всецело доверившись одной интуиции и надеясь на присущую мне творческую многогранность. Руководствуясь литературным источником, я заново прошел музыкальную партитуру и смог с чистой совестью изменить некоторые речитативы, которые в россиниевской мелодраме казались мне слишком условными. И мелодический юмор, которым искрится вся опера «пезарского лебедя», не только от этого ничего не потерял, но даже, наоборот, необыкновенно выиграл.

Кроме всего театра Бомарше, я во время пребывания в Валь ди Ледро перечитал и прочел в первый раз большую часть театральных произведений Виктора Гюго. А затем снова со все возрастающей страстью посвятил себя Шекспиру, стараясь как можно глубже проникнуть в образы Отелло, Гамлета, короля Лира, Макбета. Продолжая — как я уже делал это в Брунате — изучение образа Гамлета, наиболее близкого моей душе и соответствовавшего моему артистическому темпераменту, я открывал в нем таинственные глубины, которые стремился интерпретировать и наиболее полно передать в сценическом воплощении.

Жизнь моя протекала в активной и созерцательной безмятежности. Меня поддерживали дорогие для меня, всегда содержательные и подчас восторженные письма Бенедетты. Я совершал каждый день длинные прогулки, как делал это раньше в Брунате, а затем в Египте. Вечерами, при чудесных заходах солнца, я садился на берегу озера, читал или размышлял над образами, которые мне предстояло воплощать перед публикой. Не пропускал я и случаев изучать человеческую природу непосредственно с натуры.

Однажды вечером на перекрестке двух дорог я встретил человека, спускавшегося с гор и тащившего за собой на веревках, просунутых под мышки, вязанку дров. Это был очень странный человек. Среднего роста, с глазами, воспаленными от конъюнктивита, с нервным тиком в правом плече и болячками на нижней губе, с рыжими волосами и низким лбом. У него не хватало нескольких передних зубов и по общему виду и манере держаться он казался слабоумным. Куртка его была изодрана, рубахи на нем не было и на его волосатой груди болтались лохмотья фуфайки. Он дышал тяжело, как астматик, и из груди его вылетали такие хрипы, точно он страдал хроническим бронхитом. Он остановился рядом со мной, чтобы передохнуть. Я обратился к нему с вопросом, но вместо ответа он уставился на меня, открыв беззубый рот и улыбаясь, как идиот. Вернувшись домой, я никак не мог отделаться от образа этого несчастного. На следующий день к вечеру я снова направился на тот же перекресток в надежде опять встретить его. И действительно, через некоторое время я его увидел. Он, как и вчера, спускался с гор, волоча за собой вязанку дров. И как вчера, он остановился рядом со мной, улыбаясь своей обычной улыбкой слабоумного. Через несколько минут — откуда ни возьмись — молодая крестьянская девушка лет двадцати, также с охапкой дров. Слабоумный залюбовался ею, уставившись на нее со смешанным выражением тоски и вожделения. Когда же она подошла ближе, он попытался заговорить с ней какими-то нечленораздельными звуками — он был еще и заикой — и сделал движение, как бы желая до нее дотронуться. Она же с явным отвращением от него отскочила и пустилась бежать. Несчастный остался в недоумении и провожал ее взглядом, полным печали, до тех пор, пока она не скрылась в вечернем сумраке. Я спросил его, почему он так тянется к этой девушке. Как определить выражение, неожиданно появившееся на его нелепом лице! Тогда я спросил, любит ли он ее? На это он весь задрожал и выдавил из горла протяжный звук, который должен был обозначать «si»,* но звучал чем-то неопределенным между «si» и «ti».

Я спросил у трактирщика, кто этот слабоумный? Оказалось, что он сын неизвестных родителей, несчастный незаконнорожденный. Живет он на горном пастбище, в шалаше у пастухов, которые пользуются его услугами для самой черной работы и суют ему иногда в виде платы какой-нибудь кусок хлеба. На другой день я снова стал ждать его, на том же перекрестке в то же самое время, чтобы опять с ним побеседовать — если это можно назвать беседой — и узнать его намерения в отношении молодой крестьянки. Во время этой нашей последней встречи я посоветовал ему оставить девушку в покое, не скрыв от него — причем сделал это со всей возможной осторожностью — что он в своем положении не может надеяться на взаимность. Какое откровение! Глаза слабоумного мгновенно наполнились слезами и слезами такими безутешными, такими горькими, что они вызвали бы жалость каждого, а не только такого мягкосердечного человека, как я. Я ласково положил ему руку на плечо и подарил ему несколько сольдо. Он смотрел на меня с видом ошеломленной благодарности, точно видел в первый раз человеческое существо, снизошедшее до него, чтобы его утешить и выразить сочувствие его несчастной судьбе.

Я с предельной тщательностью описал встречу с этим обездоленным потому, что этот эпизод помог мне впоследствии при воплощении одного из самых прочувствованных мною сценических образов, впечатлявшего и восхищавшего публику всех театров мира, а именно образа дурачка Тонио в «Паяцах» Леонкавалло. Я на сцене воссоздал с точностью и его лицо и его манеру держаться, а в любовном дуэте с Неддой, при словах Тонио: «О да, я ведь знаю, одно отвращение» — озноб сотрясал все мое существо, охваченное глубочайшим страданием при воспоминании о безутешных слезах, хлынувших при мне из глаз несчастного незаконнорожденного в Валь ди Ледро.

Уезжать из Валь ди Ледро мне очень не хотелось, но оставаться там дольше я не мог, так как был приглашен в Венецию, в театр Россини на шесть представлений «Набукко».

* Si — да (тал.).

Двухмесячный отдых оказался очень полезным для моего голоса и дал мне возможность выступить, как говорится, в полной форме перед публикой, сохранившей живое воспоминание о Люцифере, исполненном мной два года назад, и с нетерпением ожидавшей меня в роли героя вердиевской музыкальной драмы. Я пел с предельной горячностью, вкладывая в утомительную партию библейского царя всю мощь моего голоса и силу души. Энтузиазм, охвативший венецианцев, был так велик, что я оказался вынужденным выступить в нескольких представлениях сверх тех, которые были обусловлены договором.

Когда пришло наконец время моего дебюта в Ла Скала в роли Риголетто, я -явился на первую репетицию и тут узнал, что маэстро Тосканини не будет дирижировать спектаклями с моим участием. Я был этим глубоко огорчен, ибо я очень мечтал — этому легко поверить — петь в опере Верди под управлением его волшебной палочки. Я был представлен заменявшему его маэстро Клеофонте Кампанини. Приглашенный в репетиционный зал, я увидел в креслах маэстро Франкетти, Висконти ди Модроне, Тито Рикорди и инженера Гатти Казацца. Так как в зале не было никого из артистов, кроме меня, я сразу понял, что дело идет не об обыкновенной репетиции, а об опасном экзамене. Рикорди и Кампанини попросили меня спеть всю партию полным голосом. Тем не менее, я не счел это необходимым и позволил себе начать первые речитативы вполголоса. Тогда Тито Рикорди вскочил с кресла и самым повелительным тоном закричал: «Мальчик мой, здесь не шутят. Необходимо вас послушать, ибо я имею основания думать, что партия Риголетто далеко превосходит ваши возможности». Но я никак не мог согласиться с точкой зрения Рикорди и его компании и признать себя незрелым для роли Риголетто, поскольку меня на эту роль выбрал сам маэстро Тосканини. Дело было в том, как я узнал впоследствии, что двое весьма прославленных артистов были мне враждебны и плели закулисные интриги в надежде вытеснить меня из театра и застопорить таким образом мое продвижение и мой все возрастающий за последние шесть лет успех на больших сценах. Я догадался об этом сразу и сразу же представил себе, какой опасности подвергаюсь. Не сробев, однако, перед категорическим требованием Рикорди, я спокойно ответил, что готов держать экзамен перед публикой Ла Скала, но не перед ним и маэстро Франкетти, присутствие которого меня в данный момент стесняет. Кстати, прибавил я, когда я подписывал контракт, то никак не думал, что буду подвергнут столь тяжкому испытанию. Франкетти нашел мои замечания совершенно справедливыми. Тотчас поднявшись, он пригласил Висконти ди Модроне последовать за ним и попросил Рикорди и Кампанини дать мне возможность спокойно порепетировать. Оставшись один с Кампанини, я начал петь свою партию с меньшим волнением и показал в тех местах, где это было необходимо, всю силу моего голоса. Пришлось поступить так поневоле, чтобы нанести удар тайным силам, работавшим против меня. Когда кончилась репетиция третьего действия, Кампанини убедился в том, что суждение Тосканини о моем голосе было правильным, и перестал чувствовать ко мне какую бы то ни было враждебность. Франкетти, вместе с Висконти ди Модроне прослушавший репетицию из-за кулис, также выразил свое одобрение, и, таким образом, я тут же получил подтверждение согласия композитора на исполнение партии в его «Германии».

Через несколько дней начались репетиции совместные. Тито Рикорди был все время тут как тут, будь то на репетиции под рояль, будь то на репетиции мизансцен. Целые дни, бывало, проходили вокруг одного действия. Затем начались репетиции на сцене, и тут уж вмешательство и требования Рикорди стали носить характер наваждения. Он настаивал, чтобы почти все время пели полным голосом, как если бы человеческое горло было шарманкой. Часто вспыхивали споры, которые препятствовали спокойному, деловому течению необходимой работы. Чтобы дать приблизительное понятие о непосильном труде, которым я был перегружен, прежде чем дело дошло, до дебюта, достаточно сказать, что после того как я репетировал четырнадцать дней подряд утром и вечером — я говорю точно: утром и вечером и четырнадцать дней подряд — мне пришлось петь всю оперу полным голосом в гриме и костюме на трех репетициях с оркестром, включая генеральную, в то время как мне, для того чтобы с чистой совестью предстать на суд миланской публики, было достаточно одной репетиции под рояль и одной с оркестром. Благодаря всей этой ненужной Затрате сил я на первом представлении почувствовал себя уже утомленным и не смог вызвать в себе всей силы напряжения, необходимого при выступлении такого большого значения. Меня спасло и помогло до конца выполнить свою задачу только приобретенное мной вокальное мастерство и совершенное знание всей оперы, а не только той роли, которую мне надлежало исполнить.

Критика была ко мне не всегда благосклонна. Но в течение сезона я спел, считая «Германию» и «Гризельду» в общей сложности тридцать два спектакля, из них семнадцать раз «Риголетто», и мне удалось завоевать в театре определенное положение. Много раз менялись исполнители партий тенора и сопрано, но партию Риголетто пел я один бессменно, и меня ни разу никем не заменили. К концу сезона я был приглашен петь партию Валентина в возобновляемом «Фаусте». Но я не чувствовал себя достаточно для нее подготовленным и категорически отказался.

На одно из последних представлений «Риголетто» послушать меня в Ла Скала пришла импресарио и директор городского театра в Одессе синьора Лубковская, намеревавшаяся пригласить меня в Россию на следующий зимний сезон. Она предложила мне выгодный контракт, по условиям которого я должен был выступить в вердиевском репертуаре, в «Демоне» Рубинштейна и в опере «Заза» Леонкавалло.

Тем временем — я хочу сказать, в ожидании сезона в России — я отправился из Милана во Флоренцию, подписав контракт с театром Ла Пергола, где выступил четыре раза в роли Риголетто. Флорентинцы приняли меня незабываемо. Затем я вернулся в Милан, где занялся углубленным изучением «Демона» Рубинштейна и сосредоточил все свое внимание на музыке этого композитора. Образ Демона — один из наиболее сложных театральных образов русского репертуара, но я безгранично влюбился в эту роль. Начав с фрагментов характера трагического, повергавших меня в необыкновенно печальное душевное состояние, я неустанно повторял их, все время выискивая звучание, которое гармонировало бы со смыслом или, вернее, с чувством, вложенным в слова.

Однажды ночью, в тот период, когда я был всецело поглощен этой работой, я внезапно проснулся в смертельной тоске. Я видел во сне маму, умирающую у меня на руках. Заснуть я больше не смог. Утром, чуть свет я выехал в Рим. Примчался домой. Дверь открыла мне Нелла. Она была бледна и страшно взволнована. Расцеловав меня, она заплакала. Я устремился в комнату мамы. Увидел ее сидящей в кровати. Она дышала с трудом, прижав руку к сердцу. От нее осталась одна тень. Я обнял ее и стал ласково уговаривать не волноваться. Сказал, что приехал за ней. Она горько улыбнулась на мои слова, быть может почувствовав в них ложь. Ее состояние было явно очень тяжелым. Тешить себя надеждой не приходилось. Врач не скрывал, что конец ее близок. Он даже утверждал, что она жива до сих пор исключительно благодаря огромной силе духа, действовавшей эффективнее любых лечебных средств, изобретенных наукой, утверждал, что она жива только благодаря сверхчеловеческому желанию повидать меня еще раз, прежде чем уйти навсегда. Я резко упрекал моих за то, что они скрыли от меня правду. Ведь если бы мама не явилась мне во сне, я был бы лишен возможности обнять ее еще живой. Я осматривался кругом. Помещение было убогим, ничем не украшенным, недостаток чувствовался во всем. Средства к жизни, которые семья получала только от меня — отец покинул их уже больше года тому назад — были, видимо, недостаточны для удовлетворения жизненных потребностей.

На следующий день мама почувствовала себя немного бодрее. Мы удобно устроили ее на шезлонге. Я ходил взад и вперед по комнате и, желая ее развлечь, рассказывал о своих успехах, приукрашивая свой рассказ всякими шутками и анекдотами. За смехом и улыбками я скрывал все горе моего сердца. Она смотрела на меня с восхищением и спрашивала то одно, то другое. А потом, обратившись ко мне тоненьким, еле слышным голоском, она захотела узнать, удалось ли мне сделать хоть какие-нибудь сбережения. Болезненно переживала она то, что забота о всей семье тяжелым грузом легла на мои плечи. Тогда я снова солгал. Я подошел к ней вплотную, как бы желая доверить ей тайну, и сказал, что в Коммерческом банке в Милане у меня лежат пятьдесят тысяч лир. Она просияла и, глубоко вздохнув, сказала: «Теперь могу умереть спокойно». Огромным усилием воли я постарался подавить свое горе. Так как я надеялся провести некоторое время с мамой, то захватил с собой свое обмундирование. Она захотела видеть все мои костюмы и просила, чтобы я надевал их на себя один за другим. Как было отказать? Бедная мама! При каждой перемене она восклицала: «Как хорошо! Какой ты красивый!» Она видела меня глазами матери. И вдруг, точно сраженная радостью, она вытянула вперед свои высохшие, как у скелета, руки, притянула меня к себе и разразилась рыданиями. Она увидела осуществленными в сыне свои давнишние мечты. Потом она настоятельно просила меня ни под каким видом не трогать моих сбережений, так как — жизнь наша в какой-то степени в руках божиих, — сказала она, — и если бы вдруг случилось, что я потерял голос, я был бы все же обеспечен хлебом насущным.

На другой день в четыре часа пополудни она захотела встать с шезлонга, жалуясь на большую усталость и выразив желание лечь. Встав на ноги, она попросила меня дать ей самой пройти к себе в комнату. Чтобы не раздражать ее, я сопровождал ее только взглядом. Но едва она переступила порог, как зашаталась и упала бы, если бы я не подоспел вовремя и не подхватил ее. Я поднял ее на руки и уложил на кровать. Она смотрела мне в глаза, в самые зрачки так пристально и напряженно, точно хотела навсегда запечатлеть свой взор в моем. Ее последние слова были: «На тебя оставляю моих девочек» — и через несколько минут ее не стало.

Тяжелая утрата заставила меня снова перевезти семью из Рима в Пизу. Наступили дни безграничной скорби и печали. После месяца, проведенного мною на новом месте жительства семьи, я уехал в Рекоаро, чтобы там переживать свое горе рядом с Бенедеттой. Она со своей большой душой сумела найти слова утешения и поддержки, столь необходимые для того, чтобы я снова с охотой принялся за, работу. Остановился я, как всегда, в уединенном загородном пансионе, и, когда мне туда из Виченцы привезли рояль, через несколько дней приехал и маэстро Вискардо Учелли, отличный пианист и знаток музыкальной литературы, состоявший в течение десяти лет аккомпаниатором Анджело Мазини, знаменитого романьольского тенора. У меня были взяты с собой клавиры «Демона» и «Гамлета».

Я провел в Рекоаро три месяца в неутомимой работе, изощряя возможности передачи душевных переживаний и занимаясь вокалом. Да, я внимательно работал над голосом, найдя в нем некоторые небольшие дефекты, особенно в низком регистре, где меня не удовлетворяла эмиссия звуков, получавшихся слишком закрытыми и гортанными. Я вставал почти всегда на рассвете. Совершал короткую прогулку, отдаваясь воспоминаниям о матери; затем, вернувшись домой, садился за рояль и, терпеливо занимаясь вокализами, старался восстановить природные особенности моего голоса, частично утерянные вследствие того, что я прислушивался к советам слишком многих преподавателей пения. Я снова стал, как студент, петь вокализы, начиная с низких звуков и доводя голос до интонаций тенорового характера. Каждое утро в десять приходил маэстро и оставался часа два. Мы повторяли каждый день наиболее значительные фрагменты «Севильского» и «Дон Джиованни» — опер, незаменимых для выработки различных оттенков, округлости и окраски баритонального голоса и необыкновенно полезных для развития вокальной техники и художественной отделки. Затем мы принимались за «Гамлета», и я уже тогда предчувствовал те эффекты, каких я при своем голосе мог добиться в этой музыкальной драме.

После трех месяцев занятий мне удалось овладеть богатейшей и очень подвижной сменой голосовых оттенков как в пианиссимо, так и в фортиссимо. Я стремился создать при помощи специфической вокальной техники подлинную палитру колоритов. При помощи определенных изменений я создавал звук голоса белый; затем, затемняя его звуком более насыщенным, доводил его до колорита, который называл синим; усиливая тот же звук и округляя его, я стремился к колориту, который называл красным, затем к черному, то есть к максимально темному. Чтобы добиться этой, переливавшейся цветами радуги палитры, я извлекал звуки, которые называл звуками полости рта, то. есть звуками речевыми, а не вокальными. Что касается этого, то я, основываясь на своем богатом опыте, могу утверждать, что певец, желающий долгие годы не сходить со сцены, не перегружая голос и дыхательный аппарат, должен применять как можно больше звуков полости рта, даже если он одарен от природы небывало выдающимся голосом. При выработанной мною технике я смог в течение примерно двадцати лет подряд петь непрерывно во все времена года и во всех климатах, начиная с жестоких русских морозов в тридцать градусов и кончая тропической жарой в Египте и Гаване; и повсюду голос мой был всегда в полной готовности и я мог на него положиться. В самый разгар моей деятельности я пережил, пожалуй, зим восемнадцать подряд, не видя лета. Действительно, я ездил в Южную Америку, где заставал зиму, а затем возвращался в Европу, где тоже была зима. Не думаю, чтобы кто-нибудь из артистов моего поколения проявлял себя так щедро, как это в течение тридцати лет делал я, когда неутомимо переезжал из одной части света в другую и исполнял предельно разнообразный и ответственный репертуар. Могу похвастать, что, за исключением Японии и Австралии, я пел во всех театрах земного шара.

Глава 19. В РОССИИ

Успех в театре Лирико. Договор с Одессой. Впечатление от Одессы. Синьора Лубковская. Приобретаю шубу. Маэстро Карцев. Пою на русском языке. Баритон Дельфино Менотти. «Демон» Рубинштейна. Встреча с маэстро Каваллини. Договор с Петербургом. Я и Котоньи.

Осенью 1904 года я снова приехал в Милан, чтобы петь исключительно современный репертуар в театре Лирико. Одной из наиболее значительных удач моей артистической карьеры считается выступление в Лирико в роли Каскара в «Заза» Леонкавалло. За необыкновенно комическую трактовку персонажа мне с энтузиазмом аплодировали в течение всей оперы, и с самого первого представления я был вынужден повторять, по крайней мере раза три, знаменитую арию четвертого действия «Заза, малютка цыганка», в которой голос мой отличался особой выразительностью и неисчерпаемым богатством звучания. Я был буквально накануне отъезда в Россию. Поездка моя туда была обусловлена контрактом, заключенным по всем правилам. И вот, после «Заза» многие импресарио были готовы уплатить неустойку, лишь бы я остался выступать в театрах Италии. Но я не поддался уговорам, считая предлагаемый мне поступок некорректным, чтобы не сказать — нечестным по отношению к организовавшей мою поездку импресарио Лубковской: она уже раньше обещала мне и теперь подтвердила свое обещание сделать буквально невозможное, чтобы с честью представить меня одесской театральной публике. И я, верный заключенному контракту, в середине ноября отбыл в Одессу.

Попал я туда в страшнейший холод. Город, покрытый снегом, убогий, мрачный, объятый гробовым молчанием, произвел на меня удручающее впечатление. По длинным улицам проносились иногда сани, запряженные великолепными лошадьми, от которых шел пар и которыми правили мужчины, закутанные в шубы и одеяла. Неожиданный звон колокольчиков, прикрепленных к сбруе, на одно мгновение врывался представлением о каком-то веселье, но это только еще больше подчеркивало окружающую тишину. Мне казалось, я попал в неизвестность, заблудился на какой-то далекой планете.

Я поселился вблизи театра на полном пансионе в семье Светловых, состоявшей из матери, двух дочерей и сына. Этот сын был красавец юноша, ростом около двух метров, настоящий гигант. Он обладал колоссальным голосом — баритоном и пел во многих театрах Малороссии. Затем я пошел в театр. Синьора Лубковская, находившаяся там, встретила меня как нельзя лучше и тотчас представила меня своему мужу, владельцу и директору большой одесской газеты, а также его сыну, тоже очень красивому молодому человеку, у которого оказался прелестный тенор. Видя, что на мне надето хотя и довольно теплое, но самое обыкновенное пальто, синьора Лубковская спросила, запасся ли я шубой, так как без нее в этом климате, — не только исключительно холодном, но еще и сыром, — я рискую заболеть. Когда я ответил, что буду думать о такой роскоши после первых представлений, она поняла и очень любезно распорядилась, чтобы сын проводил меня в мастерскую меховщика. Там на меня надели великолепнейшую шубу, в которой я сразу чуть не задохнулся, до такой степени она была плотной и теплой. Когда же я поинтересовался ее ценой, молодой Лубковский попросил меня об этом не беспокоиться, так как все будет урегулировано потом. Почувствовав себя столь энергично опекаемым, я пришел в значительно лучшее настроение, что было очень важно для успешного выполнения моих артистических обязательств.

Дебютировал я в «Риголетто». Приняли меня с энтузиазмом, и критика отнеслась ко мне очень благожелательно. Нечего говорить о том, как и насколько была довольна этим синьора Лубковская. Я пел без отдыха, выступая иногда четыре раза в неделю с самым разнообразным репертуаром, в котором чередовались такие оперы, как «Риголетто», «Цирюльник», «Бал-маскарад», «Трубадур», «Заза» и «Демон» Рубинштейна. Что касается этой последней оперы, то я выносил ее на суд публики в первый раз. Большую помощь оказал мне маэстро Карцев, отличный пианист и музыкант. Он даже захотел научить меня петь большую арию в третьем действии на русском языке, что при его неутомимом терпении, помноженном на мое горячее желание, удалось настолько, что я смог впоследствии исполнять при публике эту арию с правильным произношением. Во время третьего представления моих одесских гастролей — шел «Риголетто» — мне посчастливилось после третьего акта познакомиться с Дельфино Менотти, одним из самых знаменитых баритонов предыдущего поколения. Он был представлен мне в моей уборной синьорой Лубковской. Кроме того, что Менотти был очень хорош собой — высокий, стройный, с нисколько не портившей его легкой проседью в шевелюре и усах, кроме того, что он был по-настоящему благородным синьором в манере держаться, он отличался еще незаурядной разносторонней культурой, соединяя в себе качества выдающегося певца с художником, чтецом и красноречивым оратором. Уйдя со сцены, он обосновался в Одессе, где стоял во главе школы пения, пользуясь всеобщей любовью и уважением. После его появления у меня в уборной я пошел к нему с визитом. Он очень обласкал меня и долго со мной беседовал; мы стали лучшими друзьями. Когда он бывал свободен от занятий, мы проводили вместе целые часы, беседуя об искусстве пения и о наиболее значительных явлениях в театральном мире, а также и на другие темы. Я сохранил о нем самое светлое воспоминание.

Взявшись снова за «Демона» Рубинштейна, я только теперь понял, какую ответственность беру на себя, исполняя эту оперу. Но я тщательно изучил ее еще в Италии и сейчас мне оставалось только усовершенствовать свое исполнение. Должен сказать, что это удалось мне в высокой степени, и я смог исполнением партии Демона увенчать и закрепить успех, уже завоеванный мною в Одессе в целом ряде других опер. Молва о моем блестящем успехе распространилась далеко за пределы этого города. Обо мне отзывались восторженно даже в газетах, издаваемых в Петербурге.

На одном из последних представлений присутствовал маэстро Каваллини, итальянец, командированный дирекцией театра консерватории в Петербурге. Он должен был меня послушать и, в случае благоприятного впечатления, заключить со мной контракт на следующий театральный сезон во время поста. Он, по-видимому, остался мною доволен, ибо после третьего акта пришел ко мне в уборную в сопровождении синьоры Лубковской и предложил мне контракт на десять выступлений на сцене театра консерватории с оплатой по шестьсот рублей за каждый спектакль. Я согласился тотчас же, тем более, что мечтал повидать Петербург и выступить перед публикой этой столицы.

Я и там дебютировал оперой «Риголетто». Затем пел в «Паяцах», «Трубадуре», «Отелло», «Цирюльнике» и «Демоне». В этой последней партии я достиг такого мастерства, что исполнял ее наконец без тени усилия, легко и естественно, как бы перевоплощаясь в образ Демона. В этом же сезоне, как и каждый год, гастролировала в Петербурге знаменитая итальянская труппа, и на сцене театра появлялись великие, всемирно известные артисты: Анджело Мазини, Энрико Карузо, Олимпия Баронат, Маттиа Баттистини, Маркони, Наваррини, Ансельми и другие в том же роде. Мое появление на сцене театра консерватории, успех и интерпретация ролей вызвали величайший интерес в итальянской труппе и даже споры и полемику среди столичных кумиров. И после каждого моего выступления эти споры разгорались снова. Последняя опера, в которой я пел перед отъездом из Петербурга, была «Линда ди Шамони». В тот же вечер та же опера шла в итальянском театре с участием Маттиа Баттистини, давнишним кумиром петербургской публики. На другой день после моего выступления критик одной из больших газет, не слишком считаясь с моим товарищем по искусству, написал, что со времени Антонио Котоньи не было еще баритона такой красоты, как мой, и что это единственный голос, достойный сравнения с котоньевским. Критик писал, что в «Линде» в моем лице снова ожил великий певец. Оценка именитого критика, хотя и неприятная тем, что умаляла Баттистини, все же доставила мне, пожалуй, самое значительное удовлетворение из всех пережитых мной в течение моей карьеры, так как Антонио Котоньи был в эпоху золотых голосов одним из наших чудес, единственным певцом, который мог соперничать с Аделиной Патти и Анджело Мазини. Удовлетворение это было тем более сильным, что дело шло о двух артистах с голосами того же плана.

Я познакомился с Антонио Котоньи несколько лет спустя в Риме. Он вел вокальный класс в консерватории Санта Чечилия. Я пел «Гамлета» в театре Костанци и после третьего акта удостоился чести видеть его в сопровождении студентов его класса у себя в уборной. Он обнял меня, поздравляя с таким голосом и заслуженным успехом, и сказал ученикам, чтобы они брали с меня пример. А затем с изумительным тактом, подойдя ко мне совсем близко, шепотом, чтобы не слышали ученики, сказал, что должен дать мне совет. И он" поставил мне в вину — так, как это может сделать отец по отношению к сыну — то, что я в ансамбле при возвращении вакхической песни прибавлял высокое си-бемоль, которого нет в партитуре. И он убеждал меня отказаться от этой ноты не только потому, что она чужда регистру баритона, но и потому, что природа наградила меня голосом столь прекрасным и богатым, что мне совершенно незачем искать эффектов вне его. Я поблагодарил великого маэстро за ценный совет, и в следующих бесчисленных представлениях «Гамлета» уже ни разу не позволил себя ввести в партию эту высокую ноту. Возвращаясь в Рим после долгих странствий я, как, правило, всегда с радостью навещал его в доме на улице Буффало. И он — пусть простят мне это утверждение — принимал меня с неменьшим удовольствием.

Глава 20. В ПАРИЖЕ

Уезжаю в Париж. Договор с театром Сары Вер-нар. Впечатление от Парижа. Успех в роли Глеби. Викторьен Сарду и графиня дю Шато. Концерт у графини. Анджело Мазини. Пою вместе с ним. Передышка в Пизе. Воспоминания детства. Разучиваю оперу Массив «Жонглер богоматери». Еще о моей палитре

Не могу выразить, до чего мне жаль было расставаться с Петербургом, и я поклялся приехать туда опять. Я уехал в Париж, где у меня был контракт с театром Сары Бернар. Там проходил сезон итальянской оперы, во главе которой стоял издатель Эдоардо Сондзоньо. Этот сезон остался памятным в анналах знаменитого театра. Торжеству демонстрации итальянского искусства способствовали самые большие вокальные знаменитости того времени. Чтобы дать некоторое представление о значительности этого художественного события, достаточно назвать имена участвовавших в нем композиторов и певцов: Масканьи, Джордано, Леонкавалло; Реджина Пачини, Мазини, Карузо, Де Лючия, Гарбин, Басси, Кашман, Саммарко, Бальделли. Я был законтрактован самим Сондзоньо для исполнения партии Глеби в «Сибири» Джордано, партии, которую я уже исполнял с успехом в прошедшем году в театре Лирико в Милане.

Впечатление, которое произвела на меня. огромная французская метрополия, не поддается описанию. Я остановился в гостинице Пале, и, поскольку из окон моей комнаты, выходивших на Сену, можно было охватить взором несколько мостов, я наслаждался великолепным видом. Тем не менее громадный город вызывал во мне чувство некоторой растерянности. Не значило ли это, что я в нем затеряюсь? До дебюта было еще много времени. Я воспользовался этим, чтобы посетить Лувр, Люксембургский дворец, Фонтенбло, Версаль, Дворец искусств и частные музеи. Проводил дни в лихорадочной погоне за всем тем, что есть в Париже самого интересного. Возвращался в гостиницу вечером умирающий от усталости и опьяненный восторгом. Но за неделю до дебюта я снова стал жить своей обычной размеренной жизнью певца. Рано вставал, занимался вокалом и гимнастикой и совершал обязательную прогулку. Я прохаживался обычно по улице Риволи и по авеню Елисейских полей до самой Триумфальной арки.

Иногда доходил до Булонского леса. Весна была в полном разгаре. На верховых дорожках галопировало множество всадников и амазонок. Богатые экипажи проезжали по обсаженным деревьями аллеям. Это был подлинный праздник богатства и изящества, роскоши и радости, равного которому я больше никогда не видел. Не сумею сказать, какие чувства сильнее всего вызывало во мне это зрелище — восхищение или растерянность.

Предстоящим дебютом я был озабочен до чрезвычайности. Несмотря на убедительные доказательства моих возможностей, несмотря на успешные выступления во многих больших городах нашей планеты, мне казалось, что успех в Париже должен быть решающим, и воспринимал выступление здесь как наиболее рискованный момент в моей карьере. Меня поддерживала твердая воля к победе. Могучая уверенность проистекала из равновесия в моей личной жизни и из того величайшего благоговения, с которым я занимался своим искусством.

Образ Глеби уже давно вошел мне, как говорится, в плоть и кровь, с тех самых пор, как я выступил в этой роли в театре Лирико в Милане. В середине первого действия и в последующих сценах на мою долю пришелся хороший успех, но кульминации он достиг в третьем действии после рассказа: «Я знал ее, когда была она ребенком». Рассказ кончается каденцией, идущей вверх от фа-диеза к выдержанному натуральному соль. Публика в этом месте разразилась шумными аплодисментами и с такой настойчивостью потребовала, чтобы я бисировал, что я должен был повторить весь отрывок с самого начала. Я, по существу, враг биса, особенно в тех случаях, когда он разрывает нить драматического действия, которое прежде всего, вопреки условностям и вокальной акробатике, должно быть правдивым и трепетать подлинной жизнью. Но в этот раз аплодисменты были такими неистовыми и единодушными, и требования повторения такими упорными, что приглашенный жестом самого Клеофонте Кампанини, дирижера оркестра, я должен был без промедления повторить весь рассказ с самого начала. Сделал я это еще и потому, что из-за несмолкаемых требований публики спектакль претерпевал остановку худшую и более длительную, чем повторение определенного фрагмента. «Сибирь» в итальянской опере в Париже оказалась самым большим успехом сезона.

Когда спектакль кончился, я удостоился чести принять у себя в уборной Викторьена Сарду, которого сопровождал Умберто Джордано. Они обняли меня и оба выразили мне свое восхищение. Сарду поцеловал меня в лоб, и обратившись к Джордано, сказал: «Voila un artiste qui fera beaucoup parler de lui dans le monde entier»*. И Джордано признался, что мой личный успех в огромной степени обусловил успех его оперы.

Я уже не помню теперь, на каком из представлений этой оперы к концу спектакля пришла ко мне в уборную графиня дю Шато в сопровождении известного организатора музыкальных сезонов Астрюка и спросила, расположен ли я петь в концерте у нее в доме. В этом концерте должны были принять участие и другие известные артисты, например, знаменитый Кубелик, имя которого гремело в то время в Париже. Мне сразу пришла в голову счастливая мысль и, обратившись непосредственно к самой графине, я сказал, что быть представленным ею парижскому обществу — для меня честь не только соответствующая, но и превышающая любое вознаграждение. Графиня посмотрела на меня с удивлением: «С,а c'est gentil de votre part monsieur Titta Ruffo, — сказала она,— Vous serez bien recu dans ma maison, mais je ne veux pas profiter de votre aimable gentillesse».** И она ушла, сказав мне еще напоследок: «Toutes mes felicitations pour votre immense succes a Paris comme chanteur et comme tragedien».***

Концерт, на который я был приглашен пришелся на субботний вечер. Ровно в девять я был в одной из гостиных во дворце дю Шато и ожидал начала концерта, беседуя с Кубеликом. Я впервые принимал участие в концерте в частном доме и не знал существующих обычаев. Надо сказать, что я был сильно разочарован. Прежде всего мне пришлось ждать больше часа.

* «Вот артист, о котором будут много говорить во всем мире» (франц.).

** «Это очень мило с вашей стороны, господин Титта Руффо. Вы будете хорошо приняты у меня в доме, но я не хочу злоупотреблять вашей любезностью» (франц.).

*** «Поздравляю с огромным успехом в Париже как певца и трагика» (франц.).

В тот вечер дю Шато давали дипломатический обед, на котором присутствовали самые высокопоставленные представители парижского общества. Трапеза закончилась только в половине одиннадцатого. Кубелик был объявлен первым номером программы. Он начал концерт, извлекая из своей скрипки те чудеса, которыми прославился на весь мир. Вернувшись в гостиную после бурной овации, он получил от мажордома конверт, любезно распрощался со мной и уехал. Когда наступила моя очередь, мажордом пригласил меня войти в зал, чтобы исполнить свой номер. Я отказался, мотивируя отказ тем, что желаю предварительно переговорить с графиней. Удивленный мажордом тотчас же пошел предупредить ее и через несколько минут, в то время как я был занят разглядыванием великолепнейших картин Буше, графиня появилась в гостиной явно смущенная. Спокойно и холодно я выразил ей свое возмущение тем, что меня заставили ждать около двух часов, как лакея, и заявил, что не намерен подвергнуться унижению спеть несколько романсов для того, чтобы мне вручили конверт и отправили на все четыре стороны без всякого уважения ко мне как к человеку. Я напомнил графине, что принял ее приглашение, отказавшись от денежного вознаграждения, будучи убежден, что, поскольку она снизошла до того, чтобы лично прийти ко мне в уборную, то она же окажет мне то уважение, которого достоин артист и примет меня у себя в доме как гостя. Графине дю Шато не оставалось ничего другого, как взять меня под руку и так ввести в зал. Далее она со свойственным ей благородством сама села за рояль, чтобы аккомпанировать мне и, когда кончился концерт, представила меня своим гостям.

Вместо трех романсов, указанных в программе, я, вняв выражению всеобщего восторга, удвоил это количество. В тот вечер я познакомился с наиболее видными представителями парижского артистического и литературного мира — с Ростаном, Метерлинком, Сен-Сансом, Массне, Ришпеном, скульптором Трубецким и другими, имена которых я уже не помню. Я был также представлен всем присутствовавшим на вечере иностранным послам и в первую очередь — его превосходительству Томмазо Титтони и его очаровательной супруге, донне Биче; оба они были по отношению ко мне исключительно любезны.

После инцидента или, вернее, кислосладкой интермедии — очень кислой поначалу, но пришедший к сладкому и даже сладчайшему концу — я имею в виду концерт во дворе графини дю Шато, я выступал во многих других больших парижских салонах, приобретая известность и завоевывая уважение.

Возвращаясь к театральным представлениям, должен сказать, что после «Сибири» и «Федоры» я имел счастье петь в театре Сары Бернар «Севильского цирюльника» вместе с Анджело Мазини, самым большим тенором предыдущего поколения, и Реджиной Пачини, достойной соперницей Аделины Патти. Роль дона Бартоло исполнял знаменитый комический бас Барделли, роль дона Базилио — бас Оресте Лупи, обладатель прекраснейшего голоса. Очень ценными для меня были на репетициях мудрые советы Мазини. В наших совместных сценах он с большим вниманием и чуткостью предложил мне прислушиваться к нему и согласовать звучание моего голоса как с его пианиссимо, так и со всеми другими оттенками, которыми он владел бесподобно. Я был горд и счастлив тем, что хожу вместе с ним по одной сценической площадке.

Мазини был человеком неразговорчивым. Величайший мизантроп, он ни с кем не общался. Я часто встречал его, когда прогуливался по набережной Сены. На голове его красовалась, как всегда, мягкая черная фетровая шляпа с большими полями, а во рту — неизменная сигара. Мне очень часто хотелось подойти и пройтись вместе с ним, но я ни разу на это не отважился, так велико было его обаяние и такое внушал он мне уважение.

Из Парижа я поехал в Пизу, куда после смерти матери перевез семью. У нас была квартира в одном из старых домов XVI века, в палаццо Агостини, откуда открывался чудесный вид — панорама берегов Арно до самой средневековой крепости, вблизи Морских Ворот. А иногда при заходе солнца в ясную погоду можно было различить и кружевную башню, фантастично выделявшуюся на горизонте как волшебное видение.

Очарование этой картины воскрешало в моей памяти многие воспоминания детства и особенно кражу вишен с последующим материнским внушением, маленькую Джеммину, далекую подружку моих игр на улице Каррайя, и тому подобные картинки и эпизоды моего раннего детства. Я прожил некоторое время с сестрами, а затем уехал в Милан, где у меня был подписан контракт на сезон в театре Лирике

Я нанял квартиру на улице Сант Антонио и начал разучивать «Жонглера богоматери», оперу Массне, с которой я должен был выступить снова перед миланской публикой. Мне предстояло исполнить характерную партию Фра Бонифаций, монастырского повара. Я очень много работал над ней. Раздумывая над исполнением мистической арии «Расцветала роза на берегу реки», я нашел нужным добиваться — и это удалось мне — тенорового, но - несколько сгущенного оттенка голоса, сохраняя, тем не менее, присущую ему баритональную окраску. Я пропевал эту мелодию по пять-шесть раз в день и овладел ею в совершенстве. Каким наслаждением было констатировать, что мне полностью удалось подчинить себе все голосовые возможности и что я смог добиться самой сложной окраски звука, сливая белое и синее с красным и черным в необыкновенно гармоничном сочетании.

Кое-кому из читателей покажется странным, что я опять говорю об окраске голоса, но для меня это нечто абсолютно естественное. Я очень далек от каких бы то ни было эстетских измышлений и жалею, что не могу убедительно продемонстрировать реальность моего утверждения. Но я думаю, что учащийся пению, после того как у него будет хорошо поставлен голос на всей основе, то есть начиная со звуков низких до крайних высоких, всегда закругленно, свободно, оперто, целиком собранно над нёбом, без мускульных сокращений, при поддержке только естественного дыхания, такой учащийся, если он одарен чувством и воображением, то есть одарен талантом, может путем упражнения добиться всех красок звуковой палитры и выразить при их посредстве все возможные порывы и движения души во всех их оттенках и светотени. Конечно, это не легко и не дается сразу. На это требуется время. Для того чтобы обработать человеческий голос — как верно заметил один из наиболее одаренных и высокообразованных артистов, Антонио Котоньи — надо было бы располагать двумя жизнями: одной — чтобы учиться, другой — чтобы петь.

Глава 21. ИЗ ПЕТЕРБУРГА В ЛИССАБОН ЧЕРЕЗ МОНТЕ-КАРЛО

Визит Виктора Морвля. Смутное осознание собственных возможностей. В Петербурге в разгар революции. Изумление, вызванное моим приездом. Мой дебют в «Демоне». Тридцать шесть подношений. Небо моей родины. Приглашение в Монте-Карло и Лиссабон. Репетиция «Гамлета». Манчинелли — Пилат. Мой первый Гамлет. Покидаю Лиссабон

Однажды во второй половине дня я ждал у себя дома маэстро Гаэтано Коронаро, который сам проходил со мной мою партию в его опере «Энох Арден». И вдруг он входит ко мне вместе с Виктором Морелем, великим французским баритоном. Оказывается, они встретились у собора. Морель только что приехал из Парижа. Они не виделись уже много лет и, вспоминая прошлое, пошли вместе по улице Сант Антонио. Когда Морель узнал, что Коронаро проходит свою оперу с молодым баритоном — и Коронаро назвал меня — Морель выразил желание со мной познакомиться. Таким образом они и пришли ко мне вдвоем.

На мне в тот день была старая рабочая куртка и я был без воротничка. Присутствие Мореля, красавца мужчины лет шестидесяти—шестидесяти пяти, с лицом таким выразительным, какого я не встречал ни у кого из артистов, меня взволновало, и я, поспешно застегивая куртку и чувствуя себя неловко, спросил, чему я обязан чести такого посещения. Морель сказал, что слышал меня в Милане и Париже в «Сибири», «Цирюльнике», «Риголетто», «Заза» и ему захотелось познакомиться со мной, так как он заинтересовался моим голосом и тем, как я им пользуюсь. Разговор стал сразу насыщенным, интересным, увлекательным. Я слушал Мореля восторженно, и в моем сознании возникали новые образы, теснились мысли одна возвышеннее другой. Друг Бойто и артист, полюбившийся Верди в период величайшего расцвета творчества гениального маэстро, Морель, рассказывая, восстанавливал живые образы композитора и либреттиста и вспоминал те времена, когда были впервые поставлены «Отелло» и «Фальстаф» — незабываемые спектакли, в которых французский баритон показал себя совершенным интерпретатором вердиевского творчества. И вот, в какой-то момент, облокотившись на рояль, под аккомпанемент Коронаро Морель стал чуть-чуть, почти намеком напевать отдельные места из этих двух опер, а также из «Симона Бокканегры». И хотя он ни разу не прибавил голоса, я сразу понял и почувствовал величие его таланта и его искусства.

Морель настойчиво просил меня дать ему возможность сейчас же снова услышать мой голос. Хотя я и нервничал отчасти из-за того, что был так плохо одет, отчасти из-за невольного подчинения обаянию, исходившему от Мореля, я все же согласился и спел арию из «Демона» Рубинштейна; в ней отлично выявлялась вся гамма моих вокальных красок. Когда я кончил, Морель восторженно обнял меня и сказал Коронаро, что никогда не слышал столь поразительного человеческого голоса. Я поделился с ним своими творческими планами и признался в страстном желании исполнить на сцене «Гамлета» Тома и «Фальстафа». Тогда он предложил мне временно уйти со сцены и последовать за ним в Париж, где он сам с восторгом прошел бы со мной не только «Фальстафа», но и другие оперы, например «Симона Бокканегру» и «Отелло» как на итальянском языке, так и на французском. По прошествии одного года занятий с ним, весь мир, — сказал он, — будет у моих ног. Я воспринял его лестное предложение точно какой-то сон наяву и, не зная, что отвечать, глядел на Коронаро. А Коронаро воскликнул: «Вот видишь, дорогой Руффо, я приношу тебе удачу». Но поразмыслив очень серьезно, я тут же искренне высказал Морелю свои соображения. В общих чертах они сводились к следующему. Я совершил бы большую ошибку, приняв его великодушное предложение. Ибо, учитывая, с одной стороны, мою обостренно развитую способность к подражанию и полному уподоблению, а с другой — могучее воздействию его таланта и артистической личности я, в конце концов, не добился бы ничего другого, как только дать миру копию Виктора Мореля. Был ли в этом хоть какой-нибудь смысл? Ведь существовал только один неповторимый Виктор Морель, и совсем не следовало профанировать воспоминания о нем подделками не только близкими к оригиналу, но даже прекрасным. Поэтому я предпочитаю оставаться самим собой и следовать велениям своей собственной творческой личности, пусть даже изобилующей недостатками.

Вспоминая теперь этот разговор, считаю, что психологически на мой ответ возразить было нечего, логически же он не выдерживал критики, так как мне никак не удалось примирить чувство моего глубокого восхищения Морелем с сознанием собственных возможностей. Тем не менее мне удалось скрыть среди оборотов самой вежливой формы некоторую досаду за видимое желание Мореля снова отправить меня в школу, пусть даже в такую высокую, как его собственная, тогда как я уже не считал себя школьником, хотя и не был еще, подобно ему, мастером. Может быть, Морель ничего этого не заметил и не стал делать выводов из моих слов, а может быть он, со свойственной ему чуткостью, только сделал вид, что ни о чем не догадывается — не знаю. Во всяком случае, он, внимательно выслушав меня и повернувшись к Коронаро, ограничился тем, что сказал: «Peutetre qu' il a raison, chacum doit garder sa personalite et suivre la nature de son temperament!».* Он распрощался со мной, дружески обняв меня и пожелав удачи, которую заслуживают как мой голос, так и моя искренность. Я посмотрел на часы. Наша беседа длилась с трех часов пополудни до десяти вечера. Должен выразить сожаление, что из всего сказанного смог восстановить здесь только какие-то жалкие отрывки.

Сезон в театре Лирико закончился, к несчастью, неблагополучно. Импресарио Хелер Полакко объявил слишком много опер и пригласил слишком большое количество иностранных артистов, не интересовавших публику. Я был приглашен на очень небольшое количество выступлений. После «Жонглера богоматери», оперы, в которой я имел значительный успех, я должен был создать образ Энока Армена в опере Коронаро. Но до премьеры опера не дошла. К величайшему сожалению, сезон пришлось закрыть. Оказалось, что у антрепренера нет денег, чтобы оплачивать множество приглашенных им артистов, от которых не было никакой пользы. Тогда мой агент Конти решил связать меня на ближайшие сезоны — карнавальный и весенний — контрактами в Италии и начал переговоры с театром Сан-Карло в Неаполе, где мне предлагали за один семестр выступлений двенадцать тысяч лир.

Но я, одержимый неотвязной мыслью снова попасть в Петербург, никак не мог решиться принять это предложение и все поджидал приезда из России тамошнего импресарио, князя Церетели. После нескольких недель колебаний мой агент сильно забеспокоился. Он повторял без устали, что я должен считать за счастье возможность выступить, да еще за такой высокий гонорар, в таком театре, как Сан-Карло. А я отвечал ему, что все еще надеюсь снова попасть в Россию и не буду спешить связывать себя контрактами с итальянскими театрами.

* «Может быть, он и прав: каждый должен оставаться самим собой и следовать природе своей творческой личности» (франц.).

И вдруг в один прекрасный день появляется у меня Конти с миланской газетой, на первой странице которой аршинными буквами напечатано: «Революция в России. Осадное положение в Петербурге и Москве». Это известие должно было лишить меня какой бы то ни было надежды видеть осуществление моей мечты, но я и тут продолжал уклоняться от подписания договора с Сан-Карло. Моя выжидательная позиция выводила Конти из себя. Нерешительность моя казалась ему безумием. Однако называть это безумием было преждевременно. Судьба явно благоприятствовала мне. Не прошло и двух дней после известия о революции в России, как я получил из Петербурга телеграмму от князя Церетели. Он предлагал мне шесть спектаклей в театре консерватории с гонораром в тысячу пятьсот лир за каждый спектакль.

Учитывая, что заработок в двенадцать тысяч лир, предлагаемый мне театром Сан-Карло, потребовал бы работы в течение шести месяцев, в то время как в России я мог заработать ту же сумму, затратив на это самое большее две недели, я тотчас же ответил Церетели, что в случае получения мною аванса в три тысячи лир, предложение его будет принято безоговорочно. И вот через какую-нибудь неделю я уже выехал в Петербург. Когда я через двое суток прибыл на русскую границу, начальник станции ни за что не хотел разрешить мне следовать дальше, уверяя, что никто сейчас не путешествует ввиду осадного положения. Единственный отправляющийся поезд, сказал он, обслуживается полицейскими. Я пришел в ужас. Мне казалось, что все погибло. Но я так настаивал на том, что ехать мне необходимо, так упорно показывал заключенный со мной контракт, называл свое имя и сумму полученного мной аванса, что полицейские согласились погрузить меня в вагон, сняв с себя, как говорится, всякую ответственность за все, что могло произойти со мной в дороге. Не скрою, что напутствие начальника станции очень меня встревожило. Но я взял себя в руки и доверился судьбе, хотя правильнее, пожалуй, было бы сказать, что я бросил ей вызов. Поезд тронулся. Жутко было видеть пустыми эти громадные вагоны. Путешествие тянулось бесконечно. Русская столица была действительно на осадном положении, как это было объявлено в миланской газете. На вокзале не было никого, кто помог бы мне нести чемоданы и никаких саней, чтобы отвести меня в театр.

Большой город, занесенный снегом, в двадцативосьмиградусный мороз, производил устрашающее впечатление. У меня было мгновение и, пожалуй, даже не одно — полной растерянности. Но характер мой быстро справился с этим. Я вооружился терпением, схватил свои два тяжелых чемодана и, увязая в снегу, который набивался мне в калоши, пошел пешком. Шел я долго но в конце концов правда, смертельно уставший, все же добрался до театра консерватории.

Швейцар, увидев меня, остолбенел и спросил, каким способом я попал сюда. Я направился на сцену. Мимо меня пробежала белая кошка. Занавес был опущен, сцена — пуста. Но из оркестра просачивались какие-то жалобные звуки струнных инструментов. Несколько оркестрантов репетировали «Демона» при тусклом свете лампочек, прилаженных к пюпитрам. Трудно было назвать это репетицией — скорее траурной церемонией, похоронами. Я осведомился о князе Церетели, о маэстро Каваллини. Никто не мог ничего сказать мне. Когда в оркестр сообщили, что приехал Титта Руффо, что он здесь, в театре, на сцене за занавесом — никто этому не поверил, но все перестали играть. Тогда я попросил одного из машинистов поднять занавес. Как только оркестранты меня увидали, они повскакивали со своих мест, положили инструменты и по приглашению маэстро Карцева стали мне аплодировать. Остановился я в уже известном мне пансионе и туда часа через два пришел Церетели. Он был ошеломлен. Не мог понять, каким образом удалось мне добраться сюда живым и невредимым. Признался, что выслал мне аванс с мыслью связать меня на будущее, но в полной уверенности, что я никак не смогу появиться здесь до окончания всеобщей забастовки. Пришел ко мне с визитом и маэстро Каваллини. На мои сомнения и вопросы относительно возможности провести спектакли, он сообщил, что представители прессы уже знают о моем приезде и заверил, что на шесть представлений с моим участием все места в театре будут распроданы.

Моему дебюту в «Демоне», состоявшемуся пять дней спустя, были предпосланы статьи, в которых подчеркивалось мужество, с которым я, вопреки опасности, приехал петь в Россию и попутно припоминались мои многочисленные выступления, с таким успехом состоявшиеся в прошлом году. В общем я пел все время при переполненном театре. С трудом верилось, что в разгар революции публика может забывать об опасности и валом валить на каждое мое выступление, точно так же как в обычное, бестревожное время. Когда прошли мои шесть выступлений — «Демон», «Риголетто», «Трубадур», «Паяцы», «Цирюльник» и «Отелло», Церетели предложил мне подписать контракт еще на десять спектаклей. Я согласился с величайшим удовольствием. В первый месяц моего пребывания в Петербурге я спел не менее четырнадцати раз и вел образ жизни подлинного отшельника. Дома и в театре, в театре и дома — таково было мое расписание. Работал я очень много, интенсивно и углубленно. Конкурирующие театры были закрыты. Ни один итальянский артист не отважился в том году приехать в Россию. Когда закончились представления в Петербурге, началась гастрольная поездка, организованная по инициативе того же Церетели. Он зарабатывал на этом большие деньги и относился ко мне с особым уважением. Я выступал с труппой, состоявшей исключительно из русских артистов, и побывал в Харькове, Киеве, Москве, Тифлисе и многих других второстепенных городах, названия которых я не помню. Вернулись мы в Петербург в самую суровую зимнюю пору. Температура опускалась иногда до тридцати трех градусов ниже нуля. Однако я ни разу не простужался и нисколько не страдал от неустойчивости погоды.

Однажды утром Церетели предложил мне на следующее воскресенье два выступления: одно — утром в роли Риголетто в театре консерватории, другое — вечером в роли Демона на сцене императорского театра — и обещал по тысяче рублей за каждый спектакль. Я немного подумал, так как дело шло об огромном напряжении, и не только огромном, а, быть может, непосильном. Однако, доверяя своей молодой энергии и соблазненный возможностью заработать в один день почти пять тысяч лир, я решил согласиться. В воскресенье вечером, после того как я провел два спектакля, я стал считать свой заработок. Он был мне вручен в виде золотых монет десятирублевого достоинства, и мне казалось, что я никогда не смогу претендовать на большую сумму. Так казалось мне тогда. Но зато я был совершенно обессилен. Как заснул —" не помню. Чувствовал себя скорее мертвым, чем живым. Нечеловеческое напряжение уложило меня в постель на три дня. Ни за какие деньги не согласился бы повторить еще раз подобный эксперимент. Правда, всего лишь после пяти месяцев пребывания в России и после шестидесяти шести спектаклей я накопил сто тысяч лир. Первые сто тысяч! Но тут я вдруг почувствовал, что не так уверен в своих силах.

Я больше не мог выносить этот климат, такой тяжелый, серый, печальный. Я стал неврастеником и прямо сказал князю Церетели, что мне необходима перемена климата и отдых. Найдя мое желание абсолютно обоснованным, он тотчас дал анонс о моих последних выступлениях. А затем при участии многочисленных слушателей приготовил мне к прощальному представлению удивительный сюрприз. После третьего акта «Риголетто» сцена оказалась буквально засыпанной цветами, и тридцать шесть капельдинеров, среди которых были некоторые нарядившиеся в их форму студенты, страстные поклонники итальянского пения, преподнесли мне на тридцати шести богато расшитых подушечках тридцать шесть футляров с драгоценными подарками. В первый момент — я знал, что некоторые артисты подвержены этой слабости — мне пришло в голову, что это определенная мизансцена рекламного характера. Но на деле оказалось совсем иное. Я выходил благодарить восторженно аплодировавшую публику и, поскольку Церетели был организатором настоящего праздника искусства, я пригласил его появиться перед публикой вместе со мной. Он был характера робкого и потому колебался. Я вытащил его на середину сцены, и восторгу публики не было границ.

Я прожил долгие месяцы в России со всевозможным комфортом, совершенно необходимым при том суровом образе жизни, к которому я был приговорен. Я высылал ежемесячно деньги, необходимые моей семье, переехавшей тем временем в Милан, чтобы быть ближе ко мне, когда я вернусь в Италию. У меня было что-то около двух тысяч рублей наличными и я положил сто тысяч лир в банк. И среди всей этой благословенной удачи мной владело мучительное желание. Я хотел только одного: увидеть снова солнце, солнце моей родины. Нет на свете ни такой славы, ни такого богатства, которые могли бы возместить его отсутствие.

До отъезда из Петербурга я получил две телеграммы: одну от Пачини, директора и импресарио театра Сан-Карло в Лиссабоне, который просил меня выступить там четыре раза в «Гамлете», и другую — от Дормевилля, старейшего из театральных агентов, с предложением спеть несколько спектаклей в Казино в Монте-Карло. Эти интересные предложения пришли в такой момент, когда мне прежде всего необходимо было хоть немного отдохнуть. Но возможность осуществить, наконец, свою мечту и выступить на сцене в роли Гамлета после стольких лет работы над этим образом не могла не соблазнить меня. Заманчивой представилась также перспектива после долгих месяцев морозной стужи, туманов и почти вечной ночи насладиться мягким климатом. Все это вместе взятое побудило меня принять оба предложения.

Фортуна может улыбнуться один единственный раз в жизни. Пропустить этот момент нельзя. Им следует тотчас воспользоваться и упорно продолжать путь, не позволяя себе почивать на лаврах. Все, что пропущено — потеряно. Поэтому я уже через три дня уехал из Петербурга в Монте-Карло. Не знаю, по чьему распоряжению, но железная дорога предоставила мне отдельное купе первого класса, которое оказалось сплошь заставленным цветами. Провожала меня большая толпа почитателей. Здесь были важные господа, молодые девушки, держатели абонементов, студенты, энтузиасты, преданные друзья. Проводы были до такой степени торжественными и вместе с тем сердечными, что, когда поезд тронулся, я едва мог совладать с охватившим меня волнением.

В течение шести месяцев, прожитых мною в России, я вел самый суровый, поистине аскетический образ жизни, и этой моей самозабвенной преданности искусству, преданности безраздельной, я обязан тем, что, приехав в Монте-Карло, почувствовал себя уже отдохнувшим, совершенно здоровым, бодрым и готовым выступить на новых полях сражения, с уверенностью в победе. Я спел несколько опер в великолепном здании Казино. Начал с «Бал-маскарада», затем шел «Дон Паскуале» и в заключение «Севильский цирюльник». Рауль Гюнцбург, художественный директор Казино, предложил мне еще до моего отъезда заключить контракт на десять спектаклей в будущем сезоне.

И, наконец, Лиссабон. Туда, вняв моим настойчивым просьбам, приехала ко мне Бенедетта. Это было накануне моего выступления в роли Гамлета. Благодаря ее высокой духовной поддержке, благодаря помощи, которую я черпал в ее советах, я годами создавал образ Гамлета и хотел чтобы в торжественный час последнего испытания женщина моей мечты, верная и мудрая вдохновительница моего артистического творчества, присутствовала при моем выступлении. То, что она была здесь, окрыляло меня. Нет на свете человека, который смог бы создать нечто прекрасное и великое без духовного светоча чистой любви. В процессе моего развития и артистического становления именно она, Бенедетта, постоянно направляла и корректировала, поддерживала и подбадривала меня до тех пор, пока мальчишка, случайно встреченный на маленьком английском пароходе, не превратился в артиста и человека, в самом глубоком и полном смысле этого слова.

В следовавших одна за другой утомительных репетициях оперы у меня возникали частые споры с дирижером оркестра Луиджи Манчинелли. Он не одобрял некоторых особенностей моей интерпретации; ему не нравились кое-какие паузы и, тем более, привносимые мной добавления, особенно в третьем действии. На прогонной репетиции — Манчинелли в тот вечер сильно нервничал по причинам быть может посторонним спектаклю,— он потребовал, чтобы я пел оперу полным голосом. Я, считая это излишним, отказался, и дело дошло у нас до довольно резких высказываний. В первой части монолога, где я заменял некоторые слова, Манчинелли остановил оркестр, заметив, что таких слов в либретто нет, и крикнул суфлеру, чтобы он получше мне подсказывал. Но я сам перед этим приказал суфлеру помолчать, так как мне не нужна была его помощь и меня только раздражал его голос. Тогда маэстро окончательно рассвирепел. Он закричал, что это нелепость; что он дирижировал «Гамлетом», когда пели самые большие артисты: Морель, Кашман, Пандольфини, Менотти и что он не допускает, особенно со стороны артиста, представляющего собой нечто гораздо меньшее, чем они, никаких нововведений; должны быть взяты те темпы, которые указывает он, Манчинелли, и необходимо строго следить за текстом либретто, ничего не меняя по собственному усмотрению. Наступила зловещая тишина...

Я подошел к рампе и, обратившись к Манчинелли, сказал, что со стороны человека, столь высокого артистического плана, невеликодушно так унижать меня перед оркестром и что таким образом он сам, по собственному усмотрению низводит меня на низшую ступень. Что же касается упомянутых им знаменитых артистов, то я напомнил ему, что они почти все умерли, во всяком случае — умерли для сцены и поэтому ему следует довольствоваться теми, которых может предоставить ему теперешнее поколение. С другой стороны, сказал я, моя интерпретация — результат долгих лет работы вдумчивой и добросовестной, и я не столь глуп, чтобы в театре с такими славными традициями отдать себя на суд публики без уверенности в успехе. В конце моей тирады Манчинелли вскочил и воскликнул с неожиданно прорвавшимся приятным римским произношением: «Знаешь, что я тебе скажу, сынок? Делай, как хочешь. Увидишь сам, что скажет публика. А я умывая руки!» Сразу успокоившись, я ответил, улыбаясь, что этой фразой он показал себя достойным потомком Понтия Пилата. На эту реплику весь оркестр ответил взрывом смеха, разрядившим накаленную атмосферу. И репетиция закончилась в самом мирном настроении.

Театр на первом представлении «Гамлета» был точно наэлектризован. Когда директор сцены пришел спросить, готов ли я, я похолодел и кровь точно остановилась у меня в жилах.

Мне казалось, что я стал невесомым и что голос у меня пропал. Я взял портрет мамы и поцеловал его, мысленно взывая к ее духу с просьбой дать мне нужную силу, чтобы победить в предстоящей страшной битве. Бенедетта, не перестававшая молиться за меня, поцеловала меня в лоб и, собственноручно перекрестив, ласково подтолкнула меня из уборной. Кое-кто из артистов, произнеся обычное пожелание «Ни пуха, ни пера» — счел нужным предупредить, что лиссабонская публика исключительно холодна и поэтому я не должен смущаться, если меня не встретят аплодисментами.

Появлению Гамлета в опере Тома предшествует виолончельное solo. Когда я вышел на середину сцены, воцарилось мертвое молчание. Эта публика видела меня сегодня в первый раз, и я, конечно, не ожидал встречи аплодисментами. Тем не менее всегда неприятно впечатляет выступление перед незнакомой публикой, которая как будто пришла сюда не для того, чтобы признать твою победу, а с целью жестоко тебя осудить, и ждет только случая, чтобы резким свистом открыто высказать свою враждебность. И тогда, действительно, публика представляется тебе тем тысячеголовым чудовищем, которое так мастерски описано известным романистом в знаменитом произведении.

Я начал речитатив «Все прошло, забыт уже отец мой» почти говорком, голосом белым, болезненным, беззвучным, таким, который, как мне кажется, больше всего подходит для выражения состояния души несчастного героя. Затем возникли первые мелодии, и в любовном дуэте с Офелией я развернул голос в полную его силу. Раздались шумные аплодисменты и этого было достаточно, чтобы восстановить у меня нормальное кровообращение и наполнить радостью сердце Бенедетты, которая ждала меня, волнуясь и дрожа. Во всех последующих сценах успех мой шел, все усиливаясь до самой вакхической песни. Это каденция до того блестящая, что выдержать ее на одном дыхании, даже при достигнутой путем неутомимых упражнений невероятной вокальной акробатике, значит,— говорю это смело — перейти в область почти сверхъестественного. И тут энтузиазм публики дошел до пароксизма, вылился в безумную овацию. Еще до того, как я кончил, меня перебили шквалом аплодисментов. Однако я не отважился ответить на несмолкаемые требования бисировать из уважения к авторитету Манчинелли и ожидал приглашения на это с его стороны. Но Манчинелли сам в глубине своей души артиста наслаждался моим успехом и энергичным жестом предложил мне повторить то, что то понравилось публике. Должен искренне признаться, что на мой вкус и с точки зрения художественности наименее удачным моментом в опере является как раз вакхическая песня. Но в общей массе публики мой Гамлет неизменно связывался именно с ней. Это, к сожалению, доказывает, что толпа больше всего ценит в оперном артисте силу и звучание его голоса. Я знал певцов моего поколения, исполнителей, обладавших совершенным мастерством и сценическим обаянием. Но публика, хотя и отдавала должное их умению, оставалась неудовлетворенной и, говоря о том или другом, всегда замечала: «Как жаль, что у него уже нет голоса».

Возвращаясь к «Гамлету», скажу, что, по-моему, самая замечательная часть в опере — третье действие. Здесь моя эмоциональность имела возможность выявить себя наиболее совершенно, широко и полно. И как раз здесь, именно в монологе и сценах с Офелией, так же как и в драматическом дуэте с матерью, я из ненависти к условности и из стремления к правдивости вносил в действие некоторые изменения. Я вовсе не претендую на то, что моя трактовка роли Гамлета не подлежит критике, но могу с чистой совестью утверждать, что она абсолютно законно принадлежит одному мне. Я не копировал никого из артистов моего времени. Я — не без влияния горячих и полных смысла указаний Бенедетты — выражал только то, что подсказывали мне упорная работа и моя большая любовь к искусству, только то, что меня вдохновляло и вызывало мое восхищение.

Когда кончился мой лиссабонский контракт, Пачини, воодушевленный моими непрерывными триумфами, предложил мне еще пять раз выступить в «Гамлете». Я согласился продолжить контракт с целью окончательно овладеть любимым образом. Успех сопровождал меня неизменно. Все билеты на девятое представление были раскуплены за неделю. А потом пришло время расстаться с Лиссабоном, который остался для меня навсегда тем городом, где я впервые воплотил образ, самый любимый из всех в моем обширнейшем репертуаре. Нужно было бы перо более умелое, чем мое, чтобы описать волнение, испытанное мной при отъезде.

Глава 22. ОСТАНОВКА В МИЛАНЕ

Сто тысяч лир по русскому чеку. Подарки из Петербурга. Эстетические развлечения. Болезнь Бенедетты. Выступаю в Милане с Карелли и Карузо. Смерть Бенедетты и ее последствия. Мое безутешное горе. Жуткие галлюцинации и полезная встряска. Благодетельная роль Эдоардо Сондзоньо. Новая жизнь.

Брат и сестры ждали меня уже в Милане. Они приехали туда из Пизы. Нечего говорить о том, как они радовались нашей встрече. Взволнованные, мы вспоминали то одно, то другое, и больше всего — нашу дорогую маму. Я сказал своим, что из Петербурга должны прибыть два ящика с подарками, полученными мною, когда я уезжал оттуда. На следующий день я отправился в банк, чтобы получить деньги — сто тысяч лир — по русскому чеку. Директор банка захотел лично со мной познакомиться и посоветовал мне превратить эту сумму в процентные бумаги, которые обеспечат мне недурной доход. Но я в данный момент пожелал получить всю сумму банковыми билетами, и кассир выдал мне сто купюр по тысяче лир, не без того, чтобы предупредить меня об опасности иметь при себе такую сумму. Из предосторожности я заложил объемистый пакет себе на грудь под рубашку. Выйдя из банка, я остановил такси, взволнованным голосом указал адрес моего дома и, подъехав к воротам, поспешно сунул шоферу десять лир вместо полагавшихся четырех, сказав ему, чтобы он выпил за мое здоровье. Таксист — у него был нос пьяницы на манер Ферравиллы в роли синьора Текопиа,— сорвав с головы шляпу, воскликнул: «Черт возьми, если бы все оказались такими, как вы, было бы меньше нищеты!» Мы жили на верхнем этаже, и лифта не было. Я взбежал наверх одним духом и остановился на площадке, чтобы отдышаться. Тут же я вытащил из-под рубашки спрятанный на груди драгоценнейший пакет и позвонил в колокольчик. За дверью происходила невероятная суматоха, потому что — как я и предупреждал — из Петербурга прибыли и были уже открыты ящики с подарками. В гостиной на мебели, на рояле, на стульях, на полу, словом — везде, была настоящая выставка футлярчиков. Надо всем красовались серебряные венки из лавровых и дубовых листьев, доказательства моих триумфов. Брат и сестры были потрясены. Едва я вошел, они бросились мне на шею и чуть не задушили поцелуями. А Нелла, самая из них чувствительная, рыдала навзрыд. Чтобы дополнить эту сцену семейной радости иллюзией, что дух нашей дорогой мамы, витая над детьми, видит все это, я велел закрыть окна гостиной, достал из кармана пакет банкнот и высоко подбросил его. Банковые билеты разлетелись во все стороны, попадали на разложенные драгоценные предметы, рассыпались по полу. Все это было так удивительно, что казалось нереальным, казалось сказкой тысячи и одной ночи. Не стоит говорить о том, что от всего этого изобилия, плодов моей трудной, хотя и успешной работы, в доме ничего не осталось, и еще заслуживает упоминания то, что этот эпизод оказался для меня таким необыкновенно волнующим. Конечно, я впоследствии зарабатывал суммы значительно большие, чем привезенная мною тогда из России, но ни одна не принесла мне более острого, более захватывающего удовлетворения.

Жилище мое продолжало украшаться произведениями искусства: кое-какими картинами определенной художественной ценности, небольшими изделиями из бронзы. Я начал любить живопись. Посещал Галерею Бреры, сокровищницу стольких шедевров. Не пренебрегал и выставкой современного искусства. Но меня всегда в большей степени привлекала живопись прошедших веков, особенно эпохи Возрождения и в частности флорентийская. Наслаждался я, кроме того, старыми церквами Милана. Возвращался несколько раз в собор, вспоминая черные дни моего ученичества. Теперь я всматривался во все с другой точки зрения. Находил необыкновенную гармонию в роскошном лесу из камня, и не столько снаружи, где все эти шпили казались мне нагромождением, сколько внутри. Снова увлекся чтением. В то время попала мне в руки биография Леонардо да Винчи. Естественно, мне захотелось увидеть прославленную Тайную вечерю и, ах!—как болезненно отозвался во мне вид этого великого произведения искусства, почти разрушенного временем. Я останавливался иногда, рассматривая более внимательно, чем делал это раньше, памятник гениальному Леонардо на площади перед Ла Скала, и он со своей густой, волнистой бородой и длинными волосами казался мне каким-то божеством. Но, увы! — жизнь проведенная мной в моей новой квартире, была для меня неожиданно омрачена.

Здоровье Бенедетты все ухудшалось, и я был этим чрезвычайно озабочен. Я поспешил заехать за ней и увез ее в Венецию, где мы провели несколько дней. Она, собственно, родилась в Венеции, но была ребенком увезена оттуда. Ее отец был вынужден бежать из-за своих политических убеждений. В глубокой тайне, ночью, он с женой и крошкой-дочерью отплыл из родного города на небольшом паруснике и нашел убежище в Андалузии, где семья прожила многие годы. И, может быть, поэтому во внешности Бенедетты так удивительно сочетались красота венецианки с таинственным волшебством очарования андалузских женщин. В дни нашего кратковременного пребывания в Венеции мы вместе осмотрели достопримечательности волшебного города. Однажды она захотела повидать своих родственников. Я ждал ее на площади св. Марка, в кафе Флориана. Она вернулась часа через два такая бледная и обессиленная, какой я ее еще никогда не видел. И тогда, да, только тогда, чувствуя себя почти умирающей, она призналась мне, что уже давно больна неизлечимой болезнью. В это время последние лучи солнца золотили купола св. Марка. Бедняжка как-то растерянно остановила свой взор на них и вдруг с непередаваемой тоской воскликнула: «Как не хочется умирать такой молодой!» (ей едва исполнилось тридцать шесть). При этих ее словах я почувствовал, что сам умираю. Но я превозмог свое горе; старался подбодрить ее; умолял не падать духом; уверял, что она видит все трагичнее, чем это есть на самом деле. Глядя на меня с беспредельной печалью, она дала мне понять, что жить ей осталось недолго, что она в последний раз видит небо своей дорогой Венеции. Я должен быть мужественным, говорила она, должен внять голосу рассудка и примириться с неизбежным. Я отвез ее в Милан, чтобы подвергнуть медицинскому обследованию, и там я узнал ужасающую истину. Хирургическое вмешательство было необходимо. Но в данный момент она была не в силах перенести операцию и захотела отложить ее на будущее время.

В самом начале осени я снова принялся за работу. Приглашенный импресарио Вальтером Мокки в театр Лирико в Милане, я выступил там опять в опере «Заза» Леонкавалло, вызвавшей величайший восторг два года тому назад. Партнершей моей была, как и тогда, Эмма Карелли, самая знаменитая Заза своего времени, и тенор Пьеро Скиавацци. Опера прошла в этом составе четырнадцать раз при переполненном театре.

Однажды вечером ко мне в уборную входит Мокки и с ним управляющий императорским театром в Вене. Он предлагает мне одно выступление в Вене в опере «Риголетто» вместе с Энрико Карузо и просит моего импресарио отпустить меня на четыре дня. Мокки на это согласился. В Вене все ждали с волнением начала репетиций, чтобы услышать двух итальянских артистов, выступающих совместно в опере Верди. Перспектива выступать вместе с моим великим коллегой, с которым мне довелось разделить в Париже успех «Федоры», вызвала во мне самый горячий энтузиазм. Это венское представление получилось настоящим и подлинно грандиозным праздником искусства. Спектакль закончился огромной овацией. Но едва только она отзвучала, как я в ту же ночь выехал в Милан, где меня ждали для участия в дальнейших представлениях «Заза». Карло Дормевилль настаивал, чтобы я заключил договор с оперным театром в Буэнос-Айресе, где мне предлагали гонорар семь тысяч в месяц. Хотя сумма эта и могла показаться по тем временам довольно порядочной, так как тогда не практиковалась оплачивать дороже даже очень известных баритонов, я все же счел это предложение неприемлемым. Я ответил Дормевиллю, что теперь я проложил себе дорогу в Россию, где я получаю гораздо больше, и потому прошу его забыть мое имя для театров Южной Америки, когда дело пойдет о таких условиях, какие он сейчас предложил мне. И в зимнем сезоне 1906/07 года я снова поехал в Россию и пел в Петербурге, в театре Аквариум.

Вернувшись в Милан весной, я провел несколько «едель в страшной тревоге. Бенедетта с каждым днем угасала. Хирургическое вмешательство стало срочно необходимо. Я отвез ее в клинику с каким-то тяжелым предчувствием. И не напрасно: через пять дней лучезарная путеводная звезда моей жизни угасла. Я провел месяцы в таком горе, названия которому нет.

Состояние мое граничило с безумием. В моем неописуемом несчастье я не находил утешения в вере, служившей прибежищем ей. Единственное, что играло для меня роль утешения, был алкоголь и главным образом абсент. И я, почти трезвенник, отравлял себя проклятым напитком только потому, что он оглушал меня и давал искусственное забвение.

Целые часы я проводил на ее могиле, предаваясь безысходному горю. И так — непреодолимая печаль в сочетании с безудержным поглощением алкоголя с каждым днем сокрушали меня все больше и больше.

После постигшего меня несчастья я на много месяцев забросил театр. Шатался без цели по Италии, без цели и без поддержки. Здоровье мое становилось все хуже и хуже, и мне стало совершенно чуждо все, что являлось мечтой моей жизни. Куда девалось мое прежнее горячее стремление к искусству? Огонь во мне погас. И хотя я и вернулся, наконец, в Милан, я не захотел жить с сестрами, чтобы не огорчать их своей печалью, и ограничивался тем, что время от времени навещал их. В те дни я постоянно заходил в бар поблизости от той гостиницы, где я снял комнату. Садился в угол, заказывал ликеры, пять или шесть сортов сразу, и преимущественно абсент. Обслуживавший меня официант, великолепно знавший, кто я, так как он не раз аплодировал мне и в Ла Скала и в Лирико, смотрел на меня с чувством сострадания и однажды дошел до того, что посоветовал мне не злоупотреблять абсентом, так как этот напиток разрушит мое здоровье и губителен для голоса. Кое-кто из завсегдатаев бара, бывших в курсе того, что произошло со мной, иной раз подсаживались ко мне и в самой вежливой форме уговаривали меня перестать так жестоко отравлять себя. Я отвечал, что абсент — единственное лекарство, способное подбодрить меня и дать забвение. Иной раз я доходил до того, что выпивал рюмок десять абсента подряд. Я чувствовал тогда, как меня заливает легкой испариной и очаровательная прохлада пробегает по всему моему телу, доставляя неизъяснимое наслаждение. Я поднимался к себе в комнату, бросался на кровать и засыпал в слезах с образом любимой перед глазами.

Однажды ночью, когда мне никак не удавалось заснуть, я подошел к окну своей комнаты, выходившей на Корсо. Было поздно. Я стал наблюдать за редкими прохожими, и самые странные картины начали возникать в моем затуманенном сознании. Я следил глазами за немногими ночными гуляками, и они казались мне мертвецами. Галлюцинируя, я снимал с них не только одежду, но и всю телесную оболочку так, что я видел прогуливающихся скелетов и до меня доносилось даже лязганье их костей. Когда рассеялось это жуткое наваждение, болезненный бред, вызванный ядом, поглощенным мной за эти месяцы непрерывного опьянения, я вышел из гостиницы и направился к соборной площади.

В Галерее собралась целая группа артистов из тех, что живут ночной жизнью. Увидев меня, они громким голосом стали привлекать ко мне всеобщее внимание и не менее громко, может быть, специально для того, чтобы я это услышал, стали выражать сожаление по поводу постигшего меня несчастья и расстроенного здоровья, а также не преминули вывести заключение, что я — артист конченный и что я был обязан своим быстрым продвижением только влиянию и помощи «темноволосой синьоры». Я вернулся обратно, остановился перед группой этих посредственных певцов и с полной достоинства холодностью опроверг их злобные инсинуации и глупые выдумки. Я заявил, что вовсе не являюсь артистом конченным, а только артистом, в данный момент подавленным горем, и что будущее для меня вовсе не закрыто. Они были явно сконфужены.

И тут в сознании моем наступила здоровая реакция. Действительность, реальная жизнь стала для меня проясняться. Я задумался над тем, что все мы рождаемся для того, чтобы умереть после кратковременного появления в этом мире, задумался над тем, что жизнь — борьба и что прежде чем умереть, каждый должен бороться, проявляя силу и мужество и. не поддаваясь, как трус, ударам судьбы. Я стал восстанавливать в памяти все то, что я отдавал широким массам слушателей, и то, что эти массы возвращали мне в виде радости и восхищения. И тогда волшебная сирена искусства, смилостивившаяся и ласковая, снова появилась на моем пути как залог новых побед. В этот момент я принял твердое решение расстаться с алкоголем. Вернувшись в гостиницу, я потушил лампы, стал на колени и душой, мысленно взывая к ее душе, умолял, чтобы она явилась мне в любой форме и не оставляла своими советами, и простила меня за то, что я так удалился от ее мудрых наставлений, и обещал ей, что снова пойду по тому пути, который был так просветленно указан ею. Мне было трудно порвать сразу с укоренившейся привычкой, но постепенно, уменьшая дозу, мне удалось наконец распрощаться с вредоносным напитком.

Однажды я получил письмо, собственноручно написанное самим Эдоардо Сондзоньо. Он вызвал меня немедленно к себе в служебный кабинет. Я не заставил его ждать. Он принял меня по своему обыкновению холодно. Подал мне руку и предложил сесть. Затем он стал строго выговаривать мне за то, что я отошел от театра, и главным образом за то, что я стал пить. Потом он принялся ласково усовещевать меня, уговаривал вернуться на правильный путь, хотя бы из уважения к искусству, которому я принадлежу, и в исполнение священного долга благодарности по отношению к той, которая помогла мне двигаться с такой славой по этому пути. Я высказал Сондзоньо свою признательность за его дружественную заинтересованность и дал ему слово начать жить по-другому. Кроме того, я попросил его, поскольку «темноволосая синьора» была светом, вдохновлявшим меня в этой роли, помочь мне — а это было в его возможностях — поставив «Гамлета» в театре Лирико.

Сондзоньо, славный человек, встал, пожал мне руку и, хотя он мало верил в успех «Гамлета», обещал выполнить мою просьбу. Отпуская меня, он напоследок сказал: «Делаю это для вас, для вашего блага, для блага нашего оперного театра». С этого дня я не взял в рот ни единой капли ни абсента, ни какого бы то ни было другого, ему подобного напитка.

Внезапно воскресшая воля и стремление опять возвратиться на путь искусства, чтобы после стольких месяцев болезненного отклонения снова почувствовать общение с широкими массами, обусловили новую направленность моего существования. Я почувствовал настоятельную необходимость в точке опоры, чтобы поставить на якорь свою мятущуюся жизнь, почувствовал необходимость душевного равновесия, которое поможет мне двигаться, непрерывно совершенствуясь, по вновь обретенному пути, одним словом, почувствовал необходимость в собственной семье. И я женился. Избранная девушка обладала всеми добродетелями и качествами, необходимыми, чтобы сопровождать меня и действенно помогать на всех последующих этапах моего трудного пути. Непосвященным не известно, из какого сурового ограничения, из какого великодушного самопожертвования, из какого скрытого героизма соткано существование подруги человека, всецело посвятившего себя искусству. Жена соответствовала моей мечте и реальным запросам, и я никогда не перестану благословлять судьбу, наградившую меня подругой, никак не принадлежащей к числу заурядных женщин. От нашего брака родилось двое детей, Велия и Руффо, которые явились и являются для меня источником самой подлинной радости, жизнью и светом нашего дома.

Глава 23. ИЗ МИЛАНА В МОНТЕ-КАРЛО ЧЕРЕЗ МАДРИД

«Гамлет» в театре Лирико. В Мадриде. Инцидент между мной и импресарио, между мной и «божественным» Ансельми. Художник Соролла. Снова в Монте-Карло. Миланский безумец оказался мудрецом. Открытие театра Колон. Мой дебют в роли Гамлета. Снова пою в театре Колон в 1915 г. вместе с Карузо. «Гамлет» в Париже

А теперь поговорим о «Гамлете», которого Сондзоньо по моей просьбе согласился поставить в театре Лирико в Милане. Последним исполнителем роли Гамлета, вызвавшим восхищение и аплодисменты миланской публики, был Виктор Морель, выступивший много лет назад в театре Даль Верме. Но, несмотря на великолепное искусство французского баритона, опера не произвела тогда большого впечатления, и теперь Милан с живейшим интересом ждал моего выступления и моей трактовки образа датского принца. Что касается партии Офелии, то я просил Сондзоньо только об одном: найти артистку, прекрасную по внешности. И он всецело пошел мне навстречу. На первой же репетиции под рояль он представил мне девушку необыкновенно обаятельную. Это была Лилиана Гран-виль. Сам Шекспир не мог бы пожелать более чарующей, более нежной Офелии. Уроженка Америки, она училась в Париже. У нее было красивое сопрано с несколько несовершенными верхами, но она разучила свою партию очень тонко и с большой любовью. Тщательность и взволнованность исполнения в связи с необыкновенным обаянием ее внешнего образа помогли ей завоевать восхищение миланцев. Репетиций на сцене было очень много, и здесь с поистине братским усердием мне помогал Руджиеро Леонкавалло. Он показал себя неутомимым режиссером-постановщиком — сам разработал и разучил расположение хоровых масс в сцене коронации, в сцене с комедиантами и в сцене безумия Гамлета.

На генеральную репетицию Сондзоньо хотел пригласить всю прессу. Я отсоветовал ему делать это, ибо считал нецелесообразным показывать критике те неизбежные недостатки и недоработки, которые всегда всплывают на генеральной. Од-ному-единственному критику был разрешен вход в театр, а имено — Ромео Каругати из «Персеверанцы».* Хотя мы с ним были связаны узами многолетней дружбы, он не стеснялся очень строго критиковать меня, когда считал это необходимым.

* «Perseveranza» — газета, издававшаяся в Милане.

Он — я узнал это от моего секретаря — опасался, подобно тому как в свое время опасались Рикорди и Кампанини, когда я должен был выступить в роли Риголетто, что я недостаточно созрел для выступления в Милане в партии столь сложной, как Гамлет; и он собирался, в случае если заметит в моей трактовке какие-нибудь ошибки, помочь мне их исправить. И вот, когда кончилась репетиция, он пришел вместе с моим секретарем ко мне в уборную и, сильно взволнованный, сказал: «Браво, Титта Руффо! Можешь спокойно выступить перед публикой: твоя трактовка Гамлета покорит ее, я в этом уверен. Я не думал, что ты сможешь до такой степени перевоплотиться в сложный образ — камень преткновения не только самых больших баритонов, но и знаменитых актеров». На моем выступлении в театре были буквально все артисты, находившиеся тогда в Милане, и среди них многие баритоны: Рено, Саммарко, Джиральдони, Амато и многие, многие другие. Этот мой успех в роли Гамлета явился кульминационной точкой моей артистической параболы. На другой день на бирже оперного театра и певцов, поющих в басовом ключе, акции мои стояли выше всех других. Со ста они вскочили на тысячу, и самые значительные антрепренеры мира стремились меня заполучить.

После спектакля ко мне в уборную пришло много известных людей. Прежде всех приветствовал меня Эдоардо Сондзоньо, выразивший свое удовольствие по поводу моего успеха; я же, взволнованный, не находил слов, чтобы поблагодарить его за все, что он для меня сделал. Затем пришли Леонкавалло вместе с Колаутти, Масканьи, Джордано и другие представители театрального мира. Мой агент Конти сообщил мне, что импресарио нового театра Колон в Буэнос-Айресе ждут, когда выйдут от меня все гости, чтобы поговорить о делах. Эти импресарио были Чезаре Чиакки, Луиджи Дуччи и два аргентинца, которые впоследствии управляли театром Колон вместе с Вальтером Мокки и Фаустино Де Роза. Конти рекомендовал мне требовать большой гонорар и не подписывать контракта на условиях меньших, чем двадцать тысяч лир в месяц. Я, хотя и отлично сознавал, какое значение могут иметь для моей дальнейшей карьеры выступления в большом американском театре, все же решил не показывать чрезмерного энтузиазма и ответил, что собираюсь прежде всего закрепить свое положение в театрах России. Поэтому я смогу согласиться на двухмесячный контракт только в том случае, если импресарио театра Колон предложат мне гонорар в пятьдесят тысяч лир в месяц. Аргентинские дельцы сначала воззрились на Конти, как бы желая получить у него объяснение моим преувеличенным требованиям, а затем удалились, даже не начав переговоров. Конти, весьма огорченный, сказал, что успех «Гамлета», по-видимому, вскружил мне голову, и в течение многих недель я своего агента больше не видел. В общем получилось так, то в данный момент с надеждой на возобновление переговоров с антрепризой театра Колон надо было распроститься.

Тем временем в конце октября 1907 года, заключив договор импресарио Федером, я провел сезон в Бухаресте. Человек умный и опытный, Федер сумел преподнести меня публике соответствующей рекламой. Принимали меня в столице Ру-ынии необыкновенно торжественно. Я пел во многих операх, главным образом в вердиевском репертуаре. Успех мой достиг десь исключительных размеров. После последнего спектакля, два выйдя из дверей, я увидел огромную толпу, меня ожидавшую. И прежде чем я успел опомниться, я был подхвачен и поднят кверху сильными руками с такой легкостью, точно я был детской погремушкой — а я, между прочим, совсем не был легкой штучкой — и тысячи людей начали кричать как сумасшедшие: «Ура! Ура! Да здравствует Титта Руффо!» И так, под несмолкаемые крики, среди фантасмагории пылающих факелов, до самой гостиницы несла и провожала меня восторженная, охваченная, энтузиазмом толпа, состоявшая главным образом из молодежи и студентов. Это происшествие, хотя и радостное, вызвало у меня, признаюсь, и некоторый страх.

Одним из приятнейших воспоминаний о моем пребывании в румынской столице осталась встреча с Эрмете Цаккони. Он на сцене театра драмы вызывал в то время безграничное восхищение публики своим несравненным актерским творчеством. Чтобы отпраздновать успех итальянского искусства — оперного и драматического — в нашу честь был организован официальный банкет, на котором присутствовало человек до двухсот. Незабываемый вечер! Я был горд тем, что мое имя восхваляется одновременно с именем знаменитого актера, к которому всегда питал чувство самого искреннего восхищения. Мы с ним жили в одной гостинице и, часто встречаясь, интересно беседовали. Я очень дорожил его дружбой.

Из Бухареста я поехал в Варшаву, где выступал в «Гамлете» и разных итальянских операх. Распрощался я с польской публикой в опере «Севильский цирюльник». Моя трактовка этой комедийной роли, до того далекой и резко отличавшейся от других моих ролей характера трагического, еще раз и по-новому подтвердила мою славу актера и певца. Из Варшавы я направился в Лиссабон, в тот же театр Сан-Карло, связанный для меня с такими волнующими воспоминаниями! Там у меня состоялось десять представлений, и я провел в столице Португалии целый месяц, всецело захваченный и опьяненный священным служением любимому искусству.

После Лиссабона я очутился в Мадриде. Туда я приехал в первый раз, и впервые голос мой должен был прозвучать на сцене знаменитого театра Реале, где подвизались самые прославленные в мире артисты и где было живо воспоминание о Патти, Мазини, Гайяре, Маркони, Мореле, Котоньи, Пандоль-фини, Менотти и им подобных чемпионов бельканто. Безгранично было любопытство, с которым ожидалось мое появление на этой знаменитой сцене. Договор со мной был заключен на месяц, и я должен был, так же как и в Лиссабоне, выступить десять раз. Между тем прошло уже десять дней со времени моего приезда, а администрация театра все еще никак не решалась объявить о моем дебюте. Тогда я счел необходимым сообщить дирекции, что не смогу, да и не желаю, спеть в те двадцать оставшихся дней все десять спектаклей, к которым меня обязывал контракт. Но в то же время я доводил до сведения дирекции, что уплатить мне обязаны за все десять спектаклей даже в том случае, если за недостатком времени не все они будут проведены.

Импресарио театра Реале был в то время полковник в отставке, у которого, на мой взгляд, не хватало ни ума, ни ловкости, чтобы достойно выполнять обязанности, связанные с занимаемой им должностью. Он попытался объяснить задержку моего дебюта следующим обстоятельством: Маттиа Баттистини, считавшийся в то время на сцене мадридского театра королем баритонов, только что закончил свои десять гастрольных представлений, как всегда, с огромным успехом, и импресарио считал разумной мерой предосторожности, во избежание опасного сравнения, сделать перерыв, прежде чем представить публике ожидаемого с величайшим любопытством артиста того же «ключа». Я напомнил ему, несколько иронически поблагодарив за похвальные намерения, что я был всего лишь артистом в начале своей карьеры и отнюдь не претендую на конкуренцию с кем бы то ни было. Что же касается его желания задержать меня на десять дней по истечении срока контракта, то я предупредил его, что уже имел разговор с юристом и потому советую ему не откладывать моего дебюта: в против-

ном случае это обойдется ему очень дорого. Видя мое твердое намерение не уступать и заставить самым точным образом придерживаться договора, импресарио изменил свою тактику. На другой же день я был приглашен на репетицию. Первое, что я увидел, войдя в театр, была афиша со следующим текстом: «„Риголетто" при участии знаменитого тенора Джузеппе Ансельми». Джузеппе Ансельми - был одним из любимчиков мадридской публики, и его имя было напечатано крупным шрифтом, тогда как имена всех других артистов — в том числе и мое — буквами мелкими. По-видимому, хотя я исполнял в опере роль главного действующего лица, центр внимания в спектакле был перенесен на Ансельми. Мне очень не понравилась эта некорректность по отношению ко мне, но я не высказал никакого недовольства и вошел в репетиционный зал, как всегда, невозмутимо спокойный. «Кумир» Ансельми еле поздоровался со мной коротким жестом руки, как с подчиненным. Я пел свою партию в четверть голоса, и импресарио то и дело переглядывался с Ансельми с видом явного недоверия ко мне. Когда кончилась репетиция, Ансельми с глупой важностью распрощался со всеми тем же коротким жестом руки. И когда импресарио подобострастно спросил его, в котором часу он желает назначить на завтра репетицию с оркестром, он ответил легким фальцетом: «В одиннадцать». И его желание было законом. Хотя мне уже с давних пор приходилось сталкиваться с мелочностью театральных интриг, однако на сей раз невозмутимость во мне все же сменилась отвращением. Но, доверяя мудрой дисциплине, которой была подчинена моя жизнь, а также богатству средств, столь щедро отпущенных мне природой и приумноженных работой над собой, я терпеливо ждал своего часа, чтобы защищаться достойным образом и после одержанной победы заставить себя уважать.

На другой день ровно в одиннадцать я был на сцене театра Реале, нетерпеливый, непризнанный и явно игнорируемый. Ансельми же сильно опоздал и появился на сцене как некое божество, окруженное всеобщим поклонением.

Спектакль состоялся на следующий день. Только кто-нибудь из тех, кто присутствовали на моем дебюте, могли бы описать всю грандиозность успеха, завоеванного мной в тот вечер. Если бы я сам стал описывать все, как это было на самом деле, злопыхатели назвали бы меня хвастуном или, как это говорится на театральном жаргоне, «саморекламистом». Нет, я отнюдь не саморекламист, но если сама природа так щедро наградила меня, что я благодаря исключительному голосу смог стать кем-то значительным в мире искусства, почему мне скрывать это? Мне кажется, что это было бы неблагодарностью по отношению к дару великой Матери и непростительной уступкой людскому злорадству. Могу с уверенностью сказать, что мадридская публика самым бурным и непередаваемо восторженным образом выразила мне свое восхищение. На моем дебюте присутствовали король Альфонс XIII и королева Евгения-Виктория, которые после третьего действия громко аплодировали мне, стоя в своей ложе. Когда я остался, наконец, один в своей уборной и собирался освободиться от горба, пришел импресарио и, взволнованный, обнял меня. Он никак не мог простить себе, что, послушавшись советов людей злонамеренных, не представил меня публике уже две недели тому назад и, очень довольный, поспешил сообщить мне, что на спектакли с моим участием все билеты уже раскуплены.

Я подписывал контракты с театром Реале много лет подряд и выступал там в пятнадцати операх. Чтобы дать приблизительное понятие о том, как кипуча была моя деятельность, назову оперы, в которых я участвовал: «Трубадур», «Линда ди Шамони», «Дон Карлос», «Африканка», «Тристан и Изольда», «Аида», «Севильский цирюльник», «Фальстаф», «Богема», «Джиоконда», «Тоска», «Андре Шенье», «Паяцы», «Гамлет» и «Риголетто». Я с каждым годом приобретал все больший авторитет, и имя мое делалось все более и более популярным. Несколько раз имел честь быть приглашенным ко двору, и однажды, когда я был приглашен на концерт в королевских апартаментах, где присутствовали только августейшие особы, инфанта Изабелла попросила меня изобразить, как я уже делал это однажды на приеме у нее, некоторых актеров итальянского театра. Я исполнил ее просьбу и тут же, импровизируя сцены и всецело перевоплощаясь, изобразил на этот раз актеров Новелли, Цаккони и, наконец, Анджело Муско, чем доставил величайшее удовольствие моим слушателям.

Из Мадрида я часто выезжал на несколько спектаклей в Валенсию, сияющий средиземноморский город. Познакомился я там с одним из величайших художников современности, с Соролла. Я заходил к нему в мастерскую и любовался его полотнами, так сильно насыщенными солнцем и светом, как ни у кого из известных мне мастеров кисти. В течение нескольких сезонов я выступал также в театре Личео в Барселоне, с успехом и славой появляясь в «Риголетто», «Гамлете», «Цирюльнике» и «Паяцах».

Бесчисленны были артистические радости и глубокое моральное удовлетворение, пережитые мной в Испании. Бесчисленны были анекдоты и случаи, со мной происходившие. Страна песен, танцев и тореро сделалась как бы моей второй родиной — так меня там любили, чудесно принимали и так мне там нравилось.

Однажды во время корриды в Барселоне знаменитый тореро Галлито захотел убить быка в мою честь. Этот несколько варварский обычай является самым значительным выражением любви и восхищения, выпадающим в Испании на долю избранного лица. Галлито, прежде чем нанести быку смертельный удар, подошел к моей ложе, бросил мне в подарок свой великолепный, вышитый золотом плащ и на своем родном языке сказал следующее: «Друг мой, брат мой, в честь тебя, в честь твоего отца, в честь твоей матери, в честь твоей супруги, в честь твоих детей, в честь всех тех, кто любит тебя так, как люблю тебя я, в честь твоего могучего искусства посвящаю тебе этого быка в знак преклонения перед твоей славой!» И тогда толпа в пятнадцать тысяч человек вскочила с мест, как один человек, разразившись аплодисментами чудовищной силы и выкрикивая мое имя. После корриды тореро отвезли меня в открытой машине в гостиницу, и я провел веселый вечер в обществе этих экспансивных, бурно-темпераментных людей. Когда же наступила ночь, они взяли меня с собой в таверну, где были постоянными посетителями. Там они отплясывали свои характерные национальные танцы, и я вместе с ними почувствовал себя в ту ночь в какой-то степени тореро! В другой раз, когда я пел на торжественном спектакле в театре Реале в Мадриде, великий тореро Мадзантини преподнес мне свой самый роскошный костюм, в котором проводил последнюю корриду.

Из Испании я переехал в Монте-Карло и оставался около месяца в этом райском уголке Лазурного берега. Я выступал в «Линде ди Шамони», «Христофоре Колумбе», «Отелло», «Джиоконде» и в «Севильском цирюльнике». На втором представлении «Христофора Колумба» я с удивлением заметил в ряду кресел администрацию и директоров театра Колон в Буэнос-Айресе, которых я не видел со времени их посещения после премьеры «Гамлета» в миланском театре Лирико, когда на мое требование об уплате мне пятидесяти тысяч лир в месяц они удрали от меня, как от безумца, не попытавшись даже что-либо возразить. И вот теперь, после второго акта, они все появились у меня в уборной, поздравили с успехом и пригласили по окончании спектакля выпить с ними бокал шампанского. У меня не было привычки проводить время после спектакля в ночных ресторанах. Обычно я сразу же возвращался домой, выпивал чашку кофе с молоком и ложился в постель, чтобы приступить к завтрашней работе со свежей головой и не переполненным желудком. Поэтому я, поблагодарив представителей аргентинского театра, попросил извинить меня за то, что не могу принять их любезное приглашение. И вместо сегодняшнего ужина пригласил их на завтра к себе к чаю. Они явились в назначенное время и сидели у меня допоздна, до самого захода солнца, не желая уходить до тех пор, пока я не подпишу контракта, обязывающего меня выступить в спектакле на открытии театра Колон. Наконец, к восьми часам вечера договор был составлен и подписан. Я был законтрактован на тридцать представлений в течение трех месяцев гастролей по Южной Америке за вознаграждение — можно ли этому поверить? — за вознаграждение, превышающее то, которое я попросил у них после «Гамлета» в театре Лирико в Милане и которое заставило их ужаснуться и бежать.

Таким образом, в конце апреля 1908 года я сел в Генуе на пароход вместе с большой итальянской труппой, составленной из самых знаменитых артистов, которыми располагал оперный театр того времени. Море было как зеркало, и я провел восемнадцать дней пути, наслаждаясь отдыхом и свободой. Когда мы наконец прибыли в Буэнос-Айрес, у меня было такое чувство, точно здесь меня ждет самая большая удача. Я тотчас же направился в театр Колон, так как мне не терпелось увидеть вновь выстроенное театральное здание. Я очутился на площади перед огромной — и мало сказать, огромной!— перед прямо-таки гигантской постройкой, возвышавшейся над всеми окружающими домами. Вошел в театр. Одна сцена была так велика, что могла испугать. Среди оглушительного шума целая армия машинистов занималась установкой декораций. И вдруг в зале загорелся свет. Это выглядело как волшебная гирлянда небесных светил, как сияющий звездами небосвод.

Через несколько дней я появился на сцене этого огромного театра в роли Гамлета. Постановка французской оперы вызвала кое-какие возражения. Нашлись критики, вынесшие суждение, что «Гамлет» — не та опера, в которой голос мой мог показать себя в полном блеске. Критика эта имела свою подоплеку. Дело в том, что в это же самое время в Буэнос-Айресе действовал и старый оперный театр, где подвизалась оперная труппа, конкурировавшая с труппой, приглашенной в Колон. Антрепренеры старого театра старались всеми силами обесценить и изничтожить труппу нового театра, и конкуренция породила невиданно коварные интриги. Мишенью, в которую стремились попасть любой ценой, был Титта Руффо. Так как «Аида», спектакль, которым был открыт новый театральный зал, не имела большого успеха, судьба театра зависела от моего дебюта. И, конечно, его ждали с величайшим нетерпением. Каждому понятно, не правда ли, в какой тревоге я прожил все дни до спектакля! Несмотря на поддержку, можно даже сказать, на уверенность, которую я черпал из своих прошлых успехов, я все же очень волновался, понимая, какая ответственность ложится мне на плечи. На репетициях я, сколько мог, экономил свои силы, чтобы пройти к генеральному сражению свежим и не утомленным.

Успех «Гамлета» был решающим. Голос мой в полной боевой готовности властно и легко разливался в огромнейшем зале. Интерпретация сложного образа привела всех в восхищение и была превознесена до небес. На все последующие спектакли все билеты были распроданы. Барышники неслыханно наживались. Вместо тридцати спектаклей, обусловленных контрактом, у меня их было в том сезоне сорок четыре. Наибольший успех я имел в «Гамлете», «Риголетто» и «Цирюльнике». Этот сезон, как я и предчувствовал, был для меня удачей: он положил начало большому богатству и беспредельной популярности. В течение пяти лет подряд — с 1908 по 1913 — я выступал в каждом сезоне сорок раз в оперных спектаклях и раз восемнадцать в благотворительных концертах. Нельзя сказать, что я позволял себе почивать на лаврах. Отнюдь нет. Кроме перечисленных опер, я пел в «Отелло», «Паяцах», «Паоло и Франческе», «Джиоконде», «Африканке», «Аиде», «Дон Джованни», «Дон Карлосе», «Фальстафе», «Борисе Годунове», «Таис», «Демоне», «Андре Шенье», «Христофоре Колумбе», «Тристане и Изольде», «Тоске» и «Богеме», и во всех этих операх безраздельно отдавал себя искусству.

После отдыха в течение целого года — я выступал повсюду с большим успехом, но, разумеется, не без огромной затраты сил и творческой энергии — я вернулся в Буэнос-Айрес в 1915 году, когда Италия уже вступила в мировую войну. В тот год был законтрактован и Энрико Карузо, решившийся покинуть на несколько месяцев своих североамериканских поклонников. Мы с ним участвовали вместе в «Паяцах», сначала в театре Колон, а затем в театре Солис в Монтевидео.

Это были вечера, как говорится на театральном жаргоне — а как же можно выразиться иначе? — сенсационные, незабываемые. .. Билеты в театр бывали всегда распроданы за несколько дней. Мы с Карузо наперегонки старались петь как можно лучше, но также наперегонки нервничали, так как оба прекрасно понимали, какая на нас лежит ответственность. Два главных отрывка оперы — «Пролог», исполненный мною, и ариозо «Смейся, паяц» в исполнении Карузо — были записаны на пластинки и потому архиизвестны. Публика приходила в театр, чтобы услышать в точности то, что было ей известно и, учитывая ту цену, которую люди платили за билеты, горе тому, кто не на все сто процентов ответил бы этой толпе, жаждавшей музыкальных эмоций. Достаточно было бы пустяковой погрешности, чтобы быть растерзанным. Латиноамериканская публика освистывает без всякой пощады и с тем же фанатизмом, с которым возносит артиста до небес, через несколько дней повергает его в прах.

Я выступал в театре Колон в 1926, 1929 и 1931 годах, а затем по причинам, от меня не зависевшим, а лишь в силу всевозможных интриг, сплетенных людской злобой, уже не мог выступать в этом храме искусств, где так доблестно сражался в лучшие годы моей молодости. Последний раз, когда -я поехал петь в театр Колон, я хотел показать и там мое недавнее артистическое достижение: «Царя Эдипа» Леонкавалло, принесшего мне громкую славу в Чикаго и Нью-Йорке. Но поставить его так и не удалось из-за плачевной неаккуратности художественного руководства, и мне поневоле пришлось ограничиться повторением опер старого репертуара, что было для меня некоторым разочарованием. Но на 25 мая, в день национального праздника Аргентины, когда ставился спектакль самый торжественный в сезоне, меня попросили от имени всех аргентинцев, начиная с президента республики и кончая последним абонентом, выступить в роли Гамлета. Поскольку герой этот является моим любимым, я едва мог поверить такой удаче. Должен сказать, что моя интерпретация образа вызвала у публики проявление такого же энтузиазма, как на премьере оперы двадцать три года тому назад, что и было, кстати, отмечено в местной прессе.

В первые пять лет моей деятельности в театре Колон я, после окончания сезона и прежде чем возвратиться в Италию, выступал в спектаклях и концертах в главных городах Южной Америки. Таким образом, мне довелось петь в Уругвае, в Монтевидео, а затем и в Бразилии, в Рио-де-Жанейро, Сантосе и Сан-Паоло. В этом последнем городе мне выпала честь петь на открытии нового чудесного театра Муничипале, и ради этого случая я опять выступал в роли моего любимейшего датского принца. -

В год открытия этого театра я стоял во главе оперной труппы, составленной из артистов высокого класса, среди которых были Мария Бариентос и знаменитый тенор Алессандро Бончи. Я вошел в компанию с концессионерами театра Колон — Чезаре Чиакки, Джузеппе Парадосси и Витторио Консильи, и мы организовали большое турне. Я выступил в Тукумане, Кордове, Розарио де Санта Фе, Монтевидео, Рио-де-Жанейро и Сан-Паоло. В течение тридцати четырех дней я выступил в девятнадцати спектаклях: работа непосильная, особенно после утомительного сезона в театре Колон. Этот год был для меня самым изнурительным во всей моей карьере. Должен заметить, что и по возвращении в Европу я пел еще много спектаклей в Италии, Испании, Англии и других странах и городах и все время выступал в самых утомительных операх моего большого, ставшего знаменитым репертуара. Удивительного для меня в этом не было. Я обладал поистине железным здоровьем и владел голосом самой надежной закалки, голосом в высшей степени гибким и повинующимся мне безо всяких усилий, богато окрашенным, уверенным и непогрешимым в своей постановке. Все это, конечно, дары природы, и я за них благодарен судьбе, но в неменьшей степени сыграли здесь свою роль моя неутомимая работа и та строгая самодисциплина, которой была подчинена моя жизнь и которую в артистическом мире ставили в пример. И если я позволяю себе постоянно подчеркивать необходимость работы и самодисциплины, то делаю это, право же, не из пустого хвастовства.

В 1911 году, тринадцать лет спустя после моего первого дебюта в партии Герольда в «Лоэнгрине», меня снова пригласили на сцену театра Костанци, предложив исполнить перед римской публикой самую сложную роль моего репертуара, а именно — роль Гамлета. Представление должно было состояться в торжественной обстановке по случаю открытия Всемирной выставки, и моему выступлению была предпослана шумная реклама. Спектакль прошел с большим успехом и повторялся много раз.

И вот однажды во время представления я узнал от старого друга, что мой отец, специально приехавший в Рим из Каррары, куда он перевел свою мастерскую, присутствует на спектакле, сидя в партере, и что на него с любопытством смотрят многие из публики и некоторые журналисты. Мы с ним уже давно совершенно разошлись, многие годы не виделись и даже не переписывались. Узнав, что отец в театре, я тотчас вспомнил смерть мамы семь лет тому назад и многие другие горестные эпизоды нашей семейной жизни. Продолжал я музыкальное действие на сцене очень взволнованный. Но в конце концов мысль о моем отце взяла верх над всем остальным. Я видел его повсюду, видел его взгляд, неотрывно прикованный ко мне, и мне хотелось прекратить спектакль, чтобы скорей обнять его. Это ненормальное состояние, вместо того чтобы повредить мне, наполнило особым смыслом мои переживания и в наиболее драматичных моментах, например при появлении тени отца в сцене симулированного безумия и в сцене с матерью, мое исполнение оказалось еще более впечатляющим, чем в предыдущие вечера. Публика, захваченная и потрясенная, наградила меня восторженной, долго не смолкавшей овацией.

Когда кончился спектакль, отец мой появился у меня в уборной в сопровождении своих друзей, которые вместе с ним пришли меня поздравить. Не могу передать, с каким волнением мы с ним обнялись. В первую минуту ни он, ни я не могли выговорить ни слова, и даже присутствовавшие при нашем свидании были заметно взволнованы. Отец показался мне очень ослабевшим. Я усадил его в кресло. Голова его почти совсем поседела, высокий лоб избороздили глубокие морщины, а взор был полон печали. О, как он изменился, как не похож был на прежнего! Что же касается выражения его лица, то оно было значительно одухотвореннее. Горе, казалось, сделало его душу более чуткой. «Дорогой папа,— сказал я,— ты представить себе не можешь, как я счастлив видеть тебя после стольких переживаний и стольких лет борьбы. Мысль о тебе никогда меня не покидала в то время, как я путешествовал по разным странам. И иногда, слыша аплодисменты толпы, мне нравилось воображать, что и ты присутствуешь при моем успехе и принимаешь участие в нем. Сегодня мечта моя сбылась».

И тут заговорил, наконец, мой отец. Он сказал, что не представлял себе трагедийной силы, подобно той, какой я достиг сегодня в «Гамлете», и спросил, кто же научил меня всему этому и кто были моими учителями. Я ответил, что всем прекрасным и просто хорошим, чем отличается моя личная жизнь и моя жизнь в искусстве, я обязан главным образом ему, и что он один был моим настоящим учителем. Он посмотрел на меня ошеломленный и, повернувшись к своим друзьям, признался, что не только не поощрял меня на избранном мной пути, но, наоборот, ставил на этом пути всевозможные преграды. И так как он абсолютно не верил в мое призвание певца и считал малейшие траты на мои занятия пением выброшенными деньгами, то лично он на мое музыкальное образование не истратил никогда ни одного сольдо. Я ответил, что, не касаясь тех физических и духовных качеств, которые я унаследовал от него, его постоянные возражения и сопротивление моим стремлениям и даже то, что он выпроводил меня из дома в четырнадцать лет, заставив самостоятельно зарабатывать себе на жизнь,— все это превратилось для меня в бесценное благо, ибо ряд тяжелых испытаний поставил меня лицом к лицу с реальной действительностью и научил тому, что необходимо знать, чтобы стать независимым хозяином своей жизни и своего искусства. Отец, не слушая меня, неожиданно заявил, что до сих пор находится под впечатлением последней сцены третьего акта между Гамлетом и матерью: «Сколько надо было учиться,— воскликнул он, обратившись опять к своим друзьям,— чтобы суметь только сценическим поведением и музыкальной интонацией передать страдание так, как будто испытываешь его на самом деле». «Выражение моей театральной «маски»,— ответил я,— так же как и сценическое поведение и музыкальную интонацию — значительно больше, чем углубленным занятиям — следует приписать испытаниям, выпавшим мне на долю в ранней молодости, непосредственному соприкосновению с горем и преждевременно свалившейся на меня ответственности». И я напомнил ему о некоторых наших семейных сценах, когда, желая выразить охватившие меня чувства гнева, горя, возмущения и тому подобное — я стучал кулаком по столу и дерзко нападал на него со словами, ни в коем случае непростительными в устах сына, обращающегося к отцу, и за которые я сейчас прошу у него тысячу раз прощения. В столь поразившей его сцене Гамлета с матерью я не сделал ничего другого, как только воссоздал переживания и чувства, волновавшие меня в детстве, за исключением того, что на сцене я не стучал кулаком по столу и не разражался неуместным криком. Но ведь я уже не был просто невоспитанным мальчишкой, а задумчивым принцем датским, не правда ли, принцем, поведение и интонации которого должны быть всегда благородно пластичными, проникнутыми даже в гневе достоинством и величием. Но на самом деле, в реальной жизни человеческие чувства в существе своем остаются теми же.

Два года спустя после этого эпизода я был в Монтекатини в гостинице Ла Паче. Туда же для встречи со мной приехал мой отец. Он очень изменился, сильно похудел и говорил еле слышным голосом. Сказал, что не мог устоять против желания повидаться со мной, так как чувствует приближение смерти. Я уговаривал его выкинуть из головы эту скверную мысль и сказал, что покажу его завтра профессору Грокко, который как раз в Монтекатини. Затем я проводил его в гостиницу, где он всегда останавливался, и мы провели весь день вместе, предаваясь бесконечным воспоминаниям о прошлом. Он признался, что постоянно молил судьбу ниспослать ему возможность закончить свои дни поблизости от меня.

Потом отец представил меня хозяину гостиницы: «Это мой знаменитый сын,— сказал он,— гордость моей жизни». Мы расстались с тем, что завтра встретимся снова и вместе пойдем к врачу. Но не успел я вернуться к себе, как мне сообщили, что с отцом несчастье. Я нашел его распростертым на постели. Профессор Грокко, срочно вызванный мной, определил, что он без сознания: у него произошло кровоизлияние в мозг и никакой надежды на спасение не оставалось. Агония продолжалась три дня. В страшном горе, я не проронил ни одной слезы. Сердце мое точно окаменело. Я сделал все необходимое и проводил его в последний путь...

В 1912 году я жил в Рио-де-Жанейро в швейцарской гостинице на берегу бухты. Это чудесное уединенное место, окруженное огромными вековыми пальмами, — настоящий райский уголок. Я должен был выступить еще два раза, в двух последних спектаклях, которыми заканчивалось большое турне по театрам Южной Америки, турне, во время которого я выступил по крайней мере в сорока пяти спектаклях. Через несколько дней я должен был отплыть в Италию, где предполагал отдохнуть целый месяц, на что, как мне казалось, я имел полное право. И вдруг я получаю телеграмму от моего импресарио и директора театра в Варшаве, синьора Райхемана, который горячо убеждает меня согласиться на два выступления в «Гамлете» в парижском театре Оперы. Он сам лично был заинтересован в том, чтобы публика столицы Франции увидела меня в моей лучшей роли.

Несмотря на задуманные планы и намерения и безусловную необходимость в отдыхе, страстное желание выступить в моей любимой роли на сцене самого значительного французского театра заставило меня утвердительно ответить на предложение импресарио. После короткой передышки в Риме, я отправился в Париж, остановился в Гранд-Отеле и с восторгом и волнением стал ждать начала репетиций.

Моими главными партнерами в опере Тома были Ивонна Галль и Марсель Журне, оба весьма прославленные артисты, что еще больше обязывало меня и в какой-то степени пришпоривало мое самолюбие. Я уже много лет пользовался в Париже определенной репутацией, но успех в роли Гамлета, коронной роли самых знаменитых французских баритонов, явился не только повторением моих прежних успехов, нет, он принес мне такую славу, что после двух, обусловленных договором спектаклей меня пригласили, и не только пригласили, а просили и умоляли выступить еще несколько раз. И хотя я всеми силами противился этому, чувствуя себя более чем переутомленным, пришлось все же согласиться. Но, отправляясь в .театр на третье представление, я вдруг почувствовал, что меня лихорадит. Ко мне пришел Жан де Решке, знаменитый тенор, в доме которого я часто бывал и где меня очень ласково принимали. Я не мог не поделиться с ним беспокойством по поводу своего недомогания и нервного переутомления. «Не думайте об этом»,— сказал он с улыбкой, провожая меня. И прибавил, что теперь я настолько завладел публикой, что могу безнаказанно позволить себе все, что мне только заблагорассудится. Но в действительности все, что я делал во время первого и второго акта, всецело отвечало требованиям публики и высокого искусства, к величайшему удовольствию Райхемана, который не отходил от меня и особенно наслаждался моим успехом, с гордостью ощущая себя организатором спектаклей с моим участием. Но к третьему действию я почувствовал вдруг такую безграничную общую слабость, что стал самым серьезным образом опасаться, смогу ли довести свою роль до конца. В костюме и гриме я по своему обыкновению отправился на сцену, чтобы лично проверить, • все ли в порядке и находится ли каждая вещь на заранее указанном мною месте. Я растянулся на ложе у стола, где начинается сцена с речитативом и следующим за ней знаменитым монологом «Быть или не быть». Помощник режиссера спросил меня, можно ли сообщить в оркестр, что я готов начать. Я попросил его повременить, так как чувствовал себя в состоянии полной прострации. Выпив кофе, я немного пришел в себя и оживился. И вдруг, в то время как взор мой рассеянно блуждал по орнаментам акустического свода огромного театра, я впал в какое-то странное состояние. Я уже не был на сцене, а в глубине зрительного зала и, всматриваясь в зловещую картину сценического действия, видел самого себя распростертым на ложе и спящим при тусклом свете масляного светильника, видел белый череп, поставленный на груду наваленных на столе книг, видел изображения двух королей, моего отца и его брата — убийцу и узурпатора трона. Я уже не был актером, а зрителем и почти критиком самого себя.

Зачем, спрашивал я себя, продолжать этот утомительный путь с тем, чтобы снова и снова повторяться в тех же образах. Произведение искусства рождается в одном единственном творческом акте, и многократное повторение его поневоле приводит к условности, невыносимой для творческой фантазии подлинного артиста. И в эту минуту в сердце моем зародилось желание, и даже не желание, а страстное стремление умереть. Один раз и другой, в то время как я был погружен в эти мысли и чувства, сценариус приходил спрашивать, можно ли начинать, а я один раз и другой просил его немного подождать. И я взывал к тем силам, которые управляют нами, и просил, чтобы в моей жизни была поставлена точка, поставлена сейчас же, и мне было бы даровано высшее счастье умереть, прежде чем снова поднимется занавес, умереть в апогее моего творческого пути. В бредовом возбуждении пожиравшей меня лихорадки я слышал, как вступает оркестр, видел, как поднимается занавес и как в тот момент, когда должен начать действовать актер, все останавливается. Оркестр умолкает, на сцене паника, дирижер, бледный и взволнованный, объявляет о моей скоропостижной смерти. Огромная толпа, вскочившая со своих мест, в полном замешательстве и с сожалением обсуждает трагический случай.

Я все еще пребывал во власти этой странной галлюцинации, когда сценариус объявил мне, что третье действие начинается. Я промолчал. В оркестре зазвучали первые аккорды, занавес поднялся. Снова возникла беспощадная необходимость насыщать творчеством условность драматического искусства. Желая во что бы то ни стало избежать искусственности и добиться наибольшей правдивости, я в своей концепции сценического образа Гамлета пришел к выводу, что первый речитатив возникает в то время, когда Гамлет еще спит, и первые слова: «Я мог уничтожить этого убийцу и пощадил его! Казнить его должен. Чего я еще жду?» произносились мной точно в полусне, как бы во власти мучительного кошмара. А затем Гамлет просыпается, и, все еще переживая появление тени отца, он озирается вокруг, как бы ища исчезнувшую тень в пустом пространстве, и говорит: «А ты пропал уже, о мой отец». И тут начинается монолог «Быть или не быть?»

Никогда, как в тот вечер, когда я мучительно бился между жизнью и смертью, никогда, повторяю, я не выразил с такой правдивостью и мощью смысл несравненного монолога, веками захватывающего и волнующего человеческую душу. Я абсолютно раздвоился. Я на самом деле был Гамлетом. Тем Гамлетом, каким он был выражен Тома в его музыкальной драме, тем Гамлетом, каким его создал Шекспир в его бессмертной трагедии. Но, желая быть до конца искренним, должен сказать, что этот Гамлет был еще и мной самим. Мной со всем опытом прошлого и подавляющими переживаниями настоящего, мной со всем тем, что является характерным для моей личности. И, как мне кажется, с чем-то еще: с чем-то лучшим, что я не могу хорошо проанализировать, но очень хорошо чувствую, с чем-то, хотя и оставившим в неприкосновенности ограниченность и мимолетность моего существования, тем не менее вдруг освободившим его от любых границ пространства и времени и перенесшим его в бесконечность.

Глава 24. В СЕВЕРНОЙ И ЮЖНОЙ АМЕРИКЕ

Невообразимая реклама. Банкет с целью ее усилить. Первые проявления враждебности. Победа в Филадельфии и Нью-Йорке. Виктор Морель у меня в уборной. Бог голоса. Символическая татуировка. Снова в Аргентине. Буря, бушевавшая двенадцать часов. Тяжелый груз известности

Я начал впервые выступать в Северной Америке в 1912 году.

Прибыл я туда в сопровождении моего старого друга Карло Юнгера по договору, заключенному с импресарио Диппелем, в то время генеральным директором Чикагской оперы. После долгих и утомительных переговоров я подписал с ним в Монте-Карло контракт на пятнадцать представлений. Диппель работал в компании с богатейшим банкиром Стосбери из Филадельфии, который поручился за выполнение договора. Дело в том, что мои требования намного превышали обычный гонорар моих коллег, уже завоевавших признание на сценах театров Соединенных Штатов. Чтобы оправдать из ряда вон выходящую или, если хотите, превышающую все нормы цифру моего гонорара, Диппель при финансовой поддержке Стосбери за два месяца до моего приезда предпослал моим выступлениям сногсшибательную рекламу. Он объявил ни больше, ни меньше, что им приглашен величайший во всем мире баритон.

Финансовая сторона моего контракта и это преувеличенное, безудержное рекламирование вызвали оживленные обсуждения и горячие споры в американском театральном лагере. Диппель подвергся резким нападкам со стороны коллег за то, что предоставил баритону такую оплату, которая опрокинула всю их театральную и финансовую политику. И особенно реагировал на это театр Метрополитен в Нью-Йорке, где единственным артистом, оплачиваемым баснословными суммами, был Энрико Карузо, уже давно ставший непревзойденным кумиром публики и пришедший к этим заработкам после долгого испытательного срока.

Когда я приехал в Нью-Йорк, то благодаря по-американски организованной Диппелем рекламе и тому, что именем моим не только пестрели, а были буквально наводнены все тамошние газеты, на вокзале ожидала меня толпа фотографов и журналистов. Кроме того, Диппель тотчас же организовал в мою честь банкет, на который были приглашены представители прессы. Освободившись, наконец, от всей этой шумной суеты, я пошел прогуляться по Бродвею и там увидел свое имя на афишах театра Метрополитен. Распределение моих пятнадцати представлений было по контракту всецело предоставлено на усмотрение Диппеля, и он не был обязан заранее доводить свои планы до моего сведения. Тем не менее я был неприятно удивлен, увидев свое имя объявленным на афише другой труппы. Диппель разъяснил мне, что у Чикагской оперы был с Метрополитеном договор, по которому каждый вторник на сцене театра Метрополитен в Нью-Йорке могли выступать артисты чикагской труппы, и, конечно, при первом удобном случае банкир Стосбери записал мое имя для выступления на сцене знаменитого театра.

Таким образом, я счел необходимым пойти на следующее утро приветствовать генерального директора, упомянутого театра Джулио Гатти Казацца, с которым я после моих выступлений в Ла Скала в 1904 году не имел больше случая встречаться. Он принял меня в своем рабочем кабинете не только весьма нелюбезно, а даже, пожалуй, враждебно. Теребя свою седую бородку, он стал говорить о Диппеле в самых оскорбительных выражениях. Предупредил, что импресарио плохо удружил мне тем, что поместил мое имя на афишу Метрополитена, ибо появление мое там никак не желательно, и он совершенно не намерен терпеть меня на сцене своего театра из-за предоставленного мне гонорара, в корне подрывающего всю его театрально-финансовую политику. Он поклялся, что я спою у него в театре только один-единственный раз и прибавил, что хотя не будет специально вредить мне, но и не сделает ничего для моего блага. Я был очень огорчен — нужно ли говорить об этом! — оказанным мне необыкновенно плохим приемом и сразу понял, какая борьба предстоит мне в звездной республике. Выходя из кабинета Гатти Казацца, я столкнулся с маэстро Джорджо Полакко, бывшим тогда дирижером оркестра в Метрополитене, и он поклонился мне также очень холодно. Впрочем, он, быть может, до сих пор таил обиду за имевший место и давным давно позабытый мною инцидент чисто личного характера.

Вот как меня встретили в первый раз в Метрополитене! Надо было вооружиться терпением и мужеством. Я привык бороться открыто и честно, при солнечном свете, не прибегая к мелочным интригам и тайным уловкам, общепринятым в мире театральном, чтобы не сказать — во всем мире. Спокойствие духа стало моей второй натурой, и я всегда старался быть выше злопыхательства и всяческих происков, среди которых жизнь так часто заставляет нас биться. Поддержкой и помощью был для меня Юнгер. Он не расставался со мной ни разу за все время моего пребывания в Соединенных Штатах. Я не владел английским языком, и Юнгер был мне не только другом, но и переводчиком. Благодаря благородной внешности, обаятельному характеру и непререкаемому авторитету, он умел создавать вокруг моего имени необыкновенно благоприятную атмосферу во всех дирекциях тех театров, где я только ни выступал.

Чикагская оперная труппа уже много недель тому назад открыла сезон в Филадельфийском театре Метрополитен. Маэстро Клеофонте Кампанини, бывший там в то время художественным директором, ждал моего приезда и уже объявил о моем первом выступлении в «Риголетто». По этому случаю были внесены ни более, ни менее, как изменения в железнодорожное расписание, и из Нью-Йорка в Филадельфию был пущен специальный поезд. Весь музыкальный мир и все члены дирекции филадельфийского Метрополитена под предводительством Отто Кана, финансировавшего предприятие, присутствовали на представлении. Должен сказать, что до этого я провел время в ужасающейся тревоге. Я слишком хорошо понимал, что в случае провала мне не останется ничего другого, как только сесть на первый пароход, отплывающий в Европу, и навсегда распроститься с Соединенными Штатами. К счастью, мне удалось выиграть сражение самым блестящим, шумным и решительным образом. Это не только послужило оправданием всей шумихе, по-американски поднятой Диппелем вокруг моего имени, но предоставило мне удовольствие подписать первый значительный контракт с нью-йоркской Victor Talking Company на запись пластинок, принесших мне столь широкую известность во всем мире.

И вот наступило, наконец, время моего выступления в «Гамлете» на сцене театра Метрополитен в Нью-Йорке. Окруженное всякого рода интригами, сплетнями и разговорами, подвергшееся заранее всевозможным нападкам, мое появление в стенах театра было решительно всеми принято в штыки. Упорно твердили, что это мое первое и последнее выступление. С целью меня запугать накануне представления ко мне явились — само собой разумеется, специально подосланные, но под видом якобы порядочных людей,— две отвратительные рожи, которые стали меня уговаривать отказаться от выступления, так как меня безусловно освищут. На спектакле присутствовали почти все артисты Метрополитена, но ни один не осмелился прийти поздороваться со мной. Одна только Джеральдина Фаррар тайком пробралась ко мне, чтобы мило пожелать мне большого успеха; тайком — потому, что особа моя находилась под неусыпным надзором. Можно себе представить, не правда ли, в каком нервном состоянии я находился, когда наступил час стать лицом к лицу со знаменитым тысячеголовым чудовищем, именуемым публикой. Даже Юнгер при всем его англосаксонском хладнокровии был в высшей степени взволнован и не мог этого скрыть. Идя на сцену, я почувствовал, что кровь застыла у меня в жилах и нет сил издать хотя бы один звук. Но, к счастью, я сразу же смог взять себя в руки благодаря шумным аплодисментам, встретившим мое первое появление на сцене, аплодисментам, которых я, по правде говоря, никак не ожидал. Все итальянцы, бывшие в театре, — а пришло их очень много — захотели таким образом выразить мне свою симпатию. Успех у меня был, без преувеличения, огромный, что было тем более удивительно, если принять во внимание тысячу трудностей и всевозможные препятствия, сопровождавшие всю подготовку к моему выступлению. После окончания спектакля меня ждал радостный сюрприз: я увидел у себя в уборной великого Виктора Мореля, которого со времени нашей первой встречи в Милане больше не встречал. Взволнованные, мы восстанавливали в памяти тот незабываемый день, когда между нами возникло полное духовное общение и артистическое взаимопонимание. Я только задумывал тогда — и тогда же поделился с ним своей мечтой — осуществить на сцене образ Гамлета. И вот теперь настало время, когда задуманное стало действительностью, увенчавшейся самым блистательным успехом. Морель сказал, что с того самого дня он не переставал внимательно следить за моим продвижением и сегодня был счастлив поздравить меня с такой победой. На другой день в нью-йоркской прессе о моем исполнении были высказаны противоречивые суждения. Многие рецензенты, верные слуги частных интересов, тщились при помощи несостоятельной аргументации обесценить мое мастерство и неоспоримый успех. Однако один из них, столь же знаменитый, сколь и честный — Андерсон написал обо мне следующее: «Послушав нового итальянского артиста Титта Руффо в спектаклях «Риголетто», «Бал маскарад» и «Трубадур» в Филадельфии, я, прежде чем высказаться о нем, ждал его появления в роли Гамлета на сцене нью-йоркского Метрополитена, в спектакле, который безусловно является знаменательным событием в его артистической карьере. В голосе Титта Руффо мощь Таманьо соединяется с красотой Карузо и классическим совершенством Жана де Решке».

Прежде чем покинуть Нью-Йорк, я подписал с Андреа Диппелем договор, по которому обязывался выступить в следующем году в пятидесяти спектаклях и концертах с той же чикагской оперной труппой. После этого я вернулся в Филадельфию вместе с Карло Юнгером и там, радуясь моей победе в решающем сражении в Соединенных Штатах, мы с ним выпили множество рюмок виски в честь моего торжества. Теперь я продолжал выступать, освобожденный от всяческих забот, так как благодаря одержанной победе новое поле деятельности простиралось предо мной очищенным от каких бы то ни было заторов, широко открытым для моего продвижения.

В следующем, 1913 году я привез в Соединенные Штаты также и моего брата, который благодаря ценным качествам своей работы и живому уму сумел, пользуясь моим именем, основать значительную школу пения. Я оставался в Северной Америке до 1915 года, выступая без отдыха в утомительном репертуаре и организовав, между прочим, два турне — одно из них совместно с Луизой Тетраццини, знаменитой соперницей Аделины Патти. В эти турне входили как оперные представления, так и концерты, и, разъезжая с ними, я побывал в Канаде, Луизиане, Виргинии, Джорджии, Колорадо, Калифорнии, Техасе и Пенсильвании, где по программе круг выступлений заканчивался.

Во время моего североамериканского сезона со мной произошел весьма занятный случай. Я пел в опере «Христофор Колумб» Франкетти, вызывая величайший восторг публики. Образ Лигурийского героя необыкновенно хорошо подходил мне как по внешности, так и по голосу. Тем временем Диппель с целью рекламы разослал во все газеты мой портрет в костюме Колумба, и он был воспроизведен везде с надписью «Титта Руффо, бог голоса». Это мое фотографическое изображение разошлось по всей Америке, и произвело особенное впечатление на краснокожих индейцев в Колорадо. И вот на одно из представлений «Колумба» являются из Колорадо, специально чтобы послушать столь превозносимого «бога голоса», человек пятнадцать краснокожих индейцев во главе со своим вождем. Американские краснокожие, после того как их отцы были истреблены «бледнолицыми», пользуются сейчас величайшим уважением. Их приветствовал меценат театра оперы Мак-Кормак и велел предоставить им две ложи. Присутствие индейцев в роскошных национальных котюмах возбудило необыкновенное любопытство публики. После спектакля, на котором они присутствовали, не моргнув глазом, их проводили в мою уборную, так как они пожелали поздравить меня с успехом.

В Конгресс-Отеле, где я остановился, в честь индейцев был устроен банкет, который оказался изумительно интересным. Их вождь — я сидел за столом справа от него — выступил с речью. Все, что он говорил, да и не только он, а и другие индейцы, было преисполнено глубокого смысла, свидетельствовало о совершенной человечности и высокой морали. Речи их необыкновенно взволновали присутствующих на банкете.

На следующий день Диппель повел меня на грандиозное представление. Оно происходило в овальной деревянной постройке с широчайшими лестницами. Посреди зала возвышался специально сооруженный для этого случая помост. На нем индейцы отплясывали свои характерные танцы. Меня пригласили подняться на этот помост и там, испуская громкие крики и виртуозно орудуя острыми ножами, индейцы стали исполнять вокруг меня очень странные и опасные воинственные сцены-пляски. Я был также татуирован или, вернее, на лицо мне навели татуировку, которая казалась настоящей, а на самом деле была чисто символической. Это была весьма длительная церемония моего избрания в почетные вожди их племени. Когда церемония закончилась, они обняли меня и назвали братом.; Прощаясь с ними, я пообещал приехать к ним в горы. И конечно, сдержал бы слово, если бы начавшаяся мировая война не помешала мне сделать это. Индейцы написали мне, что приготовили для меня великолепнейшего белого коня с драгоценной парадной сбруей. И прислали два маленьких костюмчика краснокожих в подарок моим детям. После того как я побеседовал с вождем при посредстве моего друга Карло Юнгера, исполнявшего обязанности переводчика,— я могу, не опасаясь обвинения в преувеличении, смело заявить, что самые культурные и вежливые люди, которых я когда-либо встречал на свете,— это краснокожие индейцы Колорадо. Все это происходило в 1914 году.

После четырех лет неутомимой работы весной 1915 года я был приглашен на открытие нового Национального театра в Гаване, а затем вернулся в Нью-Йорк, чтобы отплыть в Аргентину, куда я был законтрактован антрепризой Вальтера Мокки и Фаустин Де Роза. Пароход, на котором я собирался отплыть, неожиданно потерпел аварию и застрял где-то на северном побережье. Но пароходное общество в течение десяти дней обманывало меня, уверяя, что пароход вот-вот будет готов к отплытию, и я смогу спокойно пуститься в путь. Тем времнем Вальтер Мокки, видя, что я неимоверно запаздываю, телеграммой из Буэнос-Айреса обязал меня отплыть с первым же уходящим из Нью-Йорка пароходом, иначе он подаст на меня в суд за причиняемые ему убытки.

Желая во что бы то ни стало избежать этой опасности, я с сопровождавшей меня на этот раз женой сел на первый же пароход, отплывавший в Южную Америку. Это было небольшое бразильское судно, всего в четыре тысячи тонн водоизмещения. Судовая команда состояла из негров. Пассажиров почти не было.

После нескольких дней пути в Мексиканском заливе на нас налетела страшнейшая буря, державшая нас целых двенадцать часов между жизнью и смертью. Когда устрашающие морские валы приняли такие грандиозные размеры, каких я еще не видел ни разу в моих многочисленных морских путешествиях, нас заперли в каюте. Жену мою привязали ремнями к койке, я же воспротивился этому и не позволил себя привязывать. Подвергаясь много раз риску быть снесенным в воду огромными волнами, я добрался до капитанского мостика, желая получить полное представление о том, что нам угрожает. Увидев меня, капитан пришел в ярость: он не мог понять, каким образом мне удалось выбраться из каюты. И чтобы я не вздумал снова подвергаться страшному риску возвращаясь обратно, он велел привязать меня толстым канатом на командном мостике рядом с ним. Гибель наша казалась неминуемой. В течение семи часов нас непрерывно окатывало гигантскими водопадами. У меня на шее был мешочек, в котором лежало тридцать тысяч долларов банковыми билетами. Торопясь на пароход, я не успел положить их в банк в Нью-Йорке, и теперь в этом светопреставлении только чисто случайно ценный пакетик не угодил к рыбам. Много-много раз, когда меня снова и снова окатывало с ног до головы, я чувствовал, что ленточка, на которой висел мешочек, скользит вверх, мне на голову и поднимается до самого лба. Под ударами ледяных порывов ветра и непрерывно набрасывавшихся на меня морских валов я чувствовал, что тело мое помертвело. Неотступная мысль о моей жене, запертой в каюте, привязанной там в полном одиночестве и, быть может, лишившейся рассудка от ужаса, сводила меня с ума. Наконец я не выдержал. Отчаяние сразило меня, и я судорожно разрыдался. Водяные брызги, коловшие мне лицо точно стальными иглами, сливались с моими безутешными слезами. И слезы эти становились все более безутешными и горькими, когда вместе с мыслью о жене в душе моей возникала мысль о моих двух малютках, оставшихся на родине, вдали от нас. В конце концов (наконец-то!) буря стала понемногу утихать. Капитан приказал освободить меня. Один из матросов растер меня спиртом, я был ни жив ни мертв. Затем были открыты люки, и я стремглав бросился к жене. Она была залита водой и казалась обезумевшей от ужаса. Мы кинулись друг другу в объятия и замерли рыдая, точно двое воскресших из мертвых.

Мы прибыли в Буэнос-Айрес с опозданием на несколько дней. За те долгие, бесконечно тянувшиеся часы, что я пробыл весь мокрый под неистовыми ударами ветра, я мог заболеть пневмонией или подхватить еще какой-нибудь недуг.

Но, о чудо! Ничего подобного со мной не случилось, и — никто этому не поверит, хотя это факт — голос мой не пострадал ни в малейшей степени. Я тотчас направился в театр, где рассказал свою печальную одиссею, кстати, приключившуюся со мной отчасти из-за требования выехать тотчас же с первым пароходом, отплывающим из Нью-Йорка. На следующий день зашел меня проведать один актер драмы, который плыл на том же пароходе, что и я, вместе с импресарио театра Колон, и сообщил мне, будто этот импресарио сказал, что мое опоздание будет рассматриваться как невыполнение обязательств, обусловленных контрактом, и антрепренеры решили, как только я спою, возбудить против меня судебное дело и потребовать уплаты грандиозной неустойки. Поблагодарив этого актера за дружеское предупреждение, я сразу же принял меры предосторожности. Я обратился к знаменитому адвокату и рассказал ему о том, что замышляют за моей спиной. Адвокат предложил антрепренерам сделать заявление, что они признают мое опоздание происшедшим по причинам, от меня не зависевшим. И он объяснил это свое предложение тем, что я желаю урегулировать все вопросы, связанные с контрактом, до моего выступления. Антрепренеры ответили на это предложение решительным отказом. Было ясно, что добрый товарищ сообщил мне чистейшую правду. Мне предстояло выступить в «Африканке» в роли Нелюско. Тогда я счел нужным лично предупредить антрепризу, что в случае, если мне не будет выдано то заявление, которого требует мой юрист, я появлюсь перед публикой не в образе Нелюско, как это надлежит мне, а в гражданском платье и, со сцены обратившись к публике, разоблачу недостойное поведение антрепризы.

Поскольку антрепренеры умело использовали мое имя и имя Карузо как участников спектаклей, им удалось распродать колоссальнейший абонемент. Публика была наэлектризована. Заявление, которым я угрожал, могло вызвать грандиозный скандал. Споры между адвокатами обеих сторон проходили бурно и продолжались до восьми часов вечера. Мой защитник был непреклонен. Он сумел вырвать у антрепренеров нужный мне документ, и, таким образом, я появился перед публикой театра Колон не как Титта Руффо, а как Нелюско. Театр был переполнен до отказа огромной толпой, разумеется, не подозревавшей, насколько я был травмирован неприятностями бури юридической и ужасами бури морской. Сколько силы и мужества требуется, чтобы поддерживать собственное имя на той высоте, куда вознесла его слава! Слава — это пышное слово и огромный груз, настолько тяжелый и неудобный на плечах того, кого мир наградил им, что подлинный артист часто предпочел бы освободиться от этой ноши. Но горе ему, если в тот момент, когда он будет уже не в состоянии нести ее, он вовремя не сбросит с плеч ставший непосильным груз и не удалится в тень! Горе ему, ибо он будет этим же грузом неизбежно раздавлен.

Глава 25. ВОЕННОЕ ИНТЕРМЕЦЦО

Возвращаюсь в Италию во время войны. Остановка на Лазурном берегу. Я — солдат. Из казармы в церковь. Из церкви в пастушью хижину. У доменных печей в Терни. Благотворительный концерт во Франции. Возвращаюсь в Терни. Дезертир, готовый умереть за меня. Во Флоренции

Тем временем вспыхнула и разгорелась вовсю мировая война. Когда наступил критический момент и возникла угроза, что Германия одержит верх, Италия тоже ринулась в пекло. Мне в 1916 году было тридцать девять лет, и я только что закончил обычный оперный сезон в театре Колон в Буэнос-Айресе. И вдруг однажды утром читаю в газете «Родина итальянцев», что в Италии мобилизованы все записанные в третьей категории моего призывного года. Я намеревался через несколько дней отплыть в Северо-Американские Соединенные Штаты, где у меня с Чикагской оперной компанией был договор на цикл концертов, а также ряд других значительных контрактов. Каюта на голландском пароходе была уже заказана. Но я предпочел пойти тотчас же засвидетельствовать свое почтение, его превосходительству полномочному послу Кобианки, с которым был в наилучших отношениях. И хотя он, знавший об обязательствах, связывавших меня с Северной Америкой, любезно уверял, - что отлично можно уладить мои дела как военнообязанного, не отказываясь от контрактов, я все же решил аннулировать свои договоры и вернуться в Италию.

Не будучи ни в коем случае фанатиком военных действий, я все же не был согласен с послом и не мог поступить так, как он предлагал мне. Я почувствовал бы себя уклонившимся от священного долга и предателем по отношению ко всем мужчинам моего призывного года, не попавшим в то привилегированное положение, в котором находился я. После чудеснейшего морского путешествия я прибыл в Барселону, остановившись до этого на несколько дней в Рио-де-Жанейро. Да, чудесным было это путешествие, однако отнюдь не беззаботным, так как мы плыли под непрерывной угрозой, что нас торпедируют немецкие подводные лодки. До того дня, когда мне надлежало явиться в Риме на призывной пункт, оставалось около месяца, и я поездом проехал в Ниццу, намереваясь провести этот месяц на Лазурном берегу.

Однажды утром, прогуливаясь по Английскому бульвару, я встретил милую знакомую, мадемуазель Кармен Тиранти, которой был представлен в Париже баронессой Штерн. Мадемуазель Тиранти была не только отличной пианисткой и певицей, она считалась одной из самых умных и образованных женщин французского общества; к тому же была богата и щедра. Ей принадлежала вблизи Ниццы великолепная вилла на берегу моря — «Вилла Скифанойя», и она переоборудовала ее во время войны в военный госпиталь. В великолепных залах ее жилища были помещены многочисленные раненые, для которых она была и благодетельницей и любящей сестрой. Она попросила меня принести моим искусством немного радости ее больным, то есть что-нибудь спеть для них. Надо ли говорить, что я всем сердцем пошел ей навстречу.

Через несколько дней я был на вилле «Скифанойя», где под рояль, на котором аккомпанировала мне сама хозяйка дома, спел ряд арий и романсов, вызвав бурные проявления радости у несчастных страдальцев. Прощаясь с мадемуазель Тиранти, выражавшей мне самую искреннюю признательность, я сказал, что всегда и всецело в ее распоряжении для любых выступлений подобного рода. Таким образом она вместе с начальником французского Красного Креста, генералом Лама, организовала с моим участием в театре Эльдорадо благотворительный вечер, принесший очень значительную сумму. Затем она попросила меня спеть на вилле бельгийского короля Леопольда, также оборудованной под госпиталь, где помещалось около пятисот бельгийских воинов, пострадавших от удушливых газов. Это было ужасающее зрелище! Непереносимо было видеть такое множество молодых людей, так тяжко изуродованных: кто был отравлен, кто изранен, кто ослеплен, кто непоправимо искалечен. Я не представлял себе, что война, кроме смерти, может вызвать столько мучений, столько непоправимых ужасов! Весь месяц до призыва был использован мной для выступлений в самых разных военных госпиталях, и я присутствовал при таких горестных сценах, которые взволновали бы сердца самые жестокие и мало способные к сочувствию.

Когда и для меня наступило время исполнить воинский долг, я уехал в Рим и явился на призывной пункт. Оттуда меня направили в казарму на окраине города, где я прошел медицинский осмотр. И вот в одно мгновение всемирно известный певец превратился в неизвестного солдата, одетого в грубую серо-зеленую форму, в сапожища из твердой кожи и в доходившую до ушей большущую фуражку с длинным козырьком. Построившись в колонну с сотнями других солдат, с вещевыми мешками за плечами и всем прочим снаряжением новобранцев, мы промаршировали через весь Рим и были размещены в казарме Фердинанда Савойского вблизи Сан Лоренцо. Я был зачислен в 207-й пехотный полк. Мы часами прогуливались по огромному казарменному двору в ожидании пищевого рациона и вечерней увольнительной. Как только наступал желанный миг, я со всех ног бежал домой, чтобы обнять свою семью: мои малыши, видя своего папу так плохо одетым, смотрели на меня в полном недоумении. Я оставался с ними весь свой свободный час, а затем возвращался в казарму, и каждый день ждал назначения, надеясь на возможность менее однообразного времяпрепровождения. Начались учения. Мы подолгу маршировали взад и вперед по двору под командованием старшего сержанта, который орал громовым голосом и чувствовал себя по меньшей мере Наполеоном I. Пока требовалось только «Взвод, шагом марш», дело еще кое-как клеилось, но при команде «Кругом, марш!» начиналась такая путаница и суматоха, что ничего уже понять нельзя было: кто поворачивался направо, кто налево, кто оставался сзади, завязывая какие-то вдруг ослабевшие шнурки, кто в полной растерянности терял равновесие и падал под ноги марширующим. Все призывники были люди старшего возраста, по большей части уже располневшие и нетренированные, так что им вполне можно было дать и по пятьдесят лет.

Наконец настал день, когда 207-й пехотный получил приказ немедленно выступить в Умбрию — я еле успел расцеловать своих любимых. На вокзале, откуда мы отправлялись, творилось неописуемое столпотворение: жены и многочисленные дети, пришедшие проститься с отъезжающими, рыдали и причитали так, точно Умбрия была Пасубио или Карсо. Нас погрузили, как это обычно принято в таких случаях, в вагоны для скота. Через три часа мы прибыли в Терни. Там нас выгрузили, и мы промаршировали много километров, добираясь до Чези, небольшого селения в горах, куда были направлены. Как только мы туда прибыли, нас разделили на группы и разместили как попало — кого куда: часть людей очутилась в домиках крестьян, часть в хлевах, часть в погребах, а кое-кто угодил... в церковь. Я вместе с пятьюдесятью другими солдатами попал как раз туда. Это была церковь, из которой, само собой разумеется, все было вынесено. Единственной священной эмблемой, оставшейся там, был большой деревянный крест высоко на хорах. Мы устроились рядами на полу у боковых стен на обильно набросанной там соломе, оказавшейся, к сожалению, совсем мокрой.

Совершенно обессиленный, я растянулся на этом примитивном холодном и сыром ложе. Справа и слева от меня поместились люди, совершенно различные по характеру, воспитанию и общественному положению, и я испытывал странное чувство, беседуя то с одним, то с другим. Я убедился или, вернее, убедился лишний раз, что пока люди не достигнут известной степени равенства интеллектуального и морального, братство и счастье останутся утопией. С правой стороны от меня лежал граф Вони из Сиены, изысканнейший жуир и прожигатель жизни, который после всяческих излишеств обрел равновесие в счастливом браке. Он никак не мог стать на правильную точку зрения, чтобы приноровиться к неудобствам военной жизни. Со слезами на глазах он говорил, что слишком аристократичен по натуре, чтобы жить среди всей этой «человеческой вони». И голосом, дрожащим от жалости к самому себе, он воскликнул: «Только я увидел солнце, как его лишился!» Тут я узнал, что он недавно женился на богатой красавице-американке и был вынужден расстаться с ней в счастливые дни медового месяца. Он признался мне, что в течение своей блестящей светской жизни был в связи со многими женщинами, но только теперь в первый раз влюбился по-настоящему и потому невыносимо страдает в разлуке. Эти признания раздражали моего соседа слева, которому тоже не спалось. И он тоже рассказал мне свою историю. Его звали Ремо Просдочими. Он был ломовым извозчиком и жил в Риме на правом берегу Тибра. Оставив свою невесту беременной и не успев узаконить это положение, он опасался, что отец ее, человек самого буйного нрава, узнав о бесчестье дочери, убьет ее. Третий возле нас был фанатический поклонник Габриэле Д'Аннунцио, который вдруг среди ночи, впав неизвестно почему в странное состояние экзальтации — а может быть, из желания как-то согреться в ужасающем холоде этих каменных церковных стен, — начал громким голосом декламировать стихи. Тогда против этого одержимого, мешающего людям спать, вспыхнуло массовое возмущение. В адрес его, а также его предков или, говоря точнее, в адрес его «мертвяков» полетела отборная ругань и были пущены в ход также многие сапоги. И если бы какой-нибудь из этих снарядов долетел до цели, это пресекло бы не только лирические излияния поклонника Д'Аннунцио, но, весьма возможно, изгнало бы лиризм и из его сердца. Через некоторое время снова воцарилась тишина, и тогда Бони шепотом сказал мне: «Как отвратительна пошлость! Мы здесь угодили в самую гущу. Предпочитаю безумцев и преступников». Я стал уговаривать его приноровиться к новому положению. Стараясь его поддержать, я дал ему понять, что хотя и не родился аристократом, подобно ему, но все же благодаря своему искусству достиг жизни весьма зажиточной, и теперь, так же как и ему, мне пришлось расстаться с ее благами и с уже укоренившейся привычкой останавливаться в первоклассных гостиницах, среди всевозможной роскоши и величайшего внимания. Объяснил ему также, что я вернулся в Италию, чтобы выполнить свой долг, в то время как при желании мог отлично остаться в Америке. Однако, попав в эту переделку, в среду людей, в большинстве своем вульгарных и пошлых, я чувствую себя совершенно спокойным и даже испытываю от этого нечто вроде удовольствия. Я захотел стать солдатом и пошел на то, что попаду в самую гущу людей, хотя и мало, а может быть, и совсем еще не облагороженных искусством, но, с другой стороны, людей, еще не изуродованных всяческим притворством. Наблюдения над всем, что я вижу и что меня окружает, дают мне возможность близко познакомиться с себе подобными и обогатить свою душу анализом того, что в них есть хорошего и плохого, прекрасного и уродливого. Бони, собираясь наконец спать, сказал мне напоследок: «Дорогой Титта, я не разделяю твоей философии...» После этой ночи я нашел другое помещение и перешел в скромный крестьянский домик. Со мной вместе поселился приятель, с которым я не виделся много лет, Адольфо Пинески, большой чудак, но умница, добрый и честный. Граф Бони последовал за мной в новое помещение, и к нам присоединилось еще двое сотрудников «Джорнале д'Италия» — Баццани и Сгабеллони, культурные симпатичные люди. Однажды утром у нас появилось много офицеров 35-го артиллерийского полка, стоявшего в Терни. Они прискакали верхом, чтобы сделать смотр частям, расквартированным в горах, и перед ними был выстроен весь полк. Неожиданно я услышал, что меня громко вызывают по имени. Я приблизился к офицерам и узнал в одном из своих начальников Винченцо Танлонго, человека остроумного, очень доброго и честного. Я познакомился с ним в Бостоне — вот уж правда, что гора с горой не сходится, а человек с человеком свидится, — где он, обладая красивым тенором, начинал свою карьеру певца. Сейчас он был просто великолепен в своей офицерской форме при исполнении служебных обязанностей. Оказавшись отличным военным, которого уважали и любили решительно все — от полковника до солдата, он через несколько дней добился моего перевода к нему в полк, где я находился под его непосредственным покровительственным начальством. Многие из моих товарищей по оружию были посланы строить траншеи в горах Эоло, а я в качестве пулеметчика в так называемом Полку Королевы был прикомандирован к противовоздушной защите аэродрома в Терни. Благодаря Танлонго я пользовался некоторыми привилегиями, так, например, мог не ночевать в казарме. Он поспешил уверить меня, что разрешая это, не делает ничего противозаконного, так как, по его мнению, я заслужил право на внимание. Недавно женатый, Танлонго приглашал меня иногда к себе домой, где мы музицировали, с тоской вспоминая о театре. Наше общество разделял, аккомпанируя нам на фортепиано, Анджело Каччиалупи, римлянин, назначенный в чине ефрейтора в тот же полк. В долгие зимние месяцы, проведенные мною в Терни, мы с Каччиалупи были неразлучны. Отличный пианист и музыкант, культурный человек, остроумный собеседник и веселый товарищ, он своими шутками и остроумными репликами умел создавать хорошее настроение в любой среде и развлечь и развеселить даже тех, кто к этому совсем не расположен.

Но не надо думать, что моя жизнь на военной службе была военной только по названию. Хотя я принадлежал к крайнему призывному возрасту, мое поступление на военную службу как бы перенесло меня обратно к моим двадцати годам. Я был полон, чтобы не сказать одержим смелостью, отвагой, дерзостью; ни одна работа не казалась мне недостойной внимания, никакой риск меня не страшил. Бывали дни, когда я, выполняя приказ командования, часами ездил верхом по горам и проявлял такие выносливость и отвагу, которые, как мне кажется, намного превышали те, что мне приходилось затрачивать в качестве вокалиста, когда я работал над преодолением трудностей какой-нибудь музыкальной партии. Я стал хорошим шофером и несколько раз водил тяжелые автокары, груженные боеприпасами, из Терни в Фолиньо. Не раз пришлось мне на мотоцикле сопровождать начальство, ездившее инспектировать разные воинские части. Взлетал я и с аэродрома с лейтенантом Деболини, тосканцем, отличнейшим летчиком, впоследствии тяжело раненным на фронте. Я даже сопровождал в высоту небес знаменитого аса Саломоне, который для собственного удовольствия производил различные фигуры высшего пилотажа, более рискованные и смелые, чем та вокальная эквилибристика, которой я в «Цирюльнике» и «Гамлете» столько раз ошеломлял толпы слушателей на сценах всего мира. Условия войны рассеяли наш кружок. Я не помню, куда были направлены другие, не помню даже, куда был назначен милейший Каччиалупи. Что же касается Винченцо Танлонго, то он был направлен на передовые, где героически сражался до самого конца войны.

С его отъездом я сразу лишился своих привилегий, и в чине старшего ефрейтора был назначен командиром подразделения зенитных пулеметчиков, защищавшего завод и доменные печи, где кипела лихорадочная работа по производству необходимого для защиты родины. С зенитными пулеметами, направленными в небо, я все время пребывал в ожидании вражеских самолетов, жаждая случая совершить нечто доблестное или хотя бы полезное. Но за все время, что я командовал пулеметным подразделением, ни один вражеский самолет не прорвался к доменным печам. Я спал вместе с шестью людьми в заброшенной пастушьей хижине высоко на горе Кампомиччиоло и спускаться в город мне удавалось очень редко. В этом, волею судеб выпавшем мне на долю, вынужденном бездействии зенитного пулеметчика, -другой на моем месте, вероятно, заболел бы от скуки или, во всяком случае, сильно затосковал. Со мной этого не случилось. Среди моих пулеметчиков я чувствовал себя тоже молодым парнем, особенно общаясь с теми — а их было порядочно — которые были моложе меня лет на двадцать. Мне нравилось не отделяться от них с угрюмой педантичностью человека, опасающегося потерять свой авторитет, а наоборот, мне хотелось быть с ними как можно ближе и жить их жизнью. Мы вставали на рассвете, проверяли готовность наших пулеметов, а затем, раздевшись до пояса, бежали мыться на речку в любую погоду, как я делал это когда-то в Веллетри вместе с моим товарищем по работе над разборкой огромных котлов, Пиладе Беллаталла. Иногда — и довольно часто — меня страшно тянуло петь, и тогда мой голос, как колокол, несся через горы, а пение петухов во всех уголках зеленой Умбрии отвечало мне, как эхо.

Но, чтобы быть до конца правдивым, должен сказать, что на меня от времени до времени нападала непреодолимая тоска по театру. И вдруг совершенно неожиданно меня через военное министерство официально вызывает театр парижской Оперы для выступления в спектакле в пользу французского Красного Креста! Это была радость. И вот я из пулеметчика превращаюсь на несколько часов в принца датского. После представления «Гамлета» я вышел на сцену и спел патриотические гимны как по-французски, так и по-итальянски. Театр был до отказа переполнен публикой. Раздавались мощные взрывы аплодисментов и громкие возгласы: «Vive la France! Vive l'ltalie!* Я необыкновенно воодушевился и, хотя не совершил ни одного героического поступка, искренне гордился тем, что я итальянец и что я принес в другую страну свой вклад добра и пользы. Когда после патриотических гимнов публика немного успокоилась, меня попросили спеть какие-нибудь песни. На сцену было выдвинуто фортепиано, и я спел две песни Марио Коста. Выдающийся автор «Истории Пьеро» был в театре. Я обнаружил его в кресле первого ряда, но он никак не ожидал от меня подобного сюрприза. Кончив его романсы под восторженные возгласы и аплодисменты, я указал на него публике и сказал следующее: «Respectable public, ces applaudissements ne m'appar-tiennent pas, mais appartiennent a Mario Costa, qui a cree les belles melodies que vous venez d'entendre!** Публика устроила Коста такую овацию, которая по-видимому, очень растрогала чуткую душу дорогого маэстро. Поднявшись ко мне в уборную, чтобы поблагодарить за радость, которую я ему доставил, он сказал, что плачет от счастья, видя свое имя соединенным с моим в этом празднике франко-итальянского искусства.

* «Да здравствует Франция! Да здравствует Италия!» (франц.).

** «Почтенная публика, эти аплодисменты принадлежат не мне, а Марио Коста, создавшему те прекрасные мелодии, которые вы сейчас прослушали» (франц.).

Через два дня я выступил в благотворительном спектакле в театре Комической Оперы в «Паяцах» Леонкавалло. Оба спектакля принесли доход в двести семьдесят тысяч лир. А на следующий день я выехал обратно в Кампомиччиоло, где мои пулеметчики ждали меня с величайшим нетерпением.

На этот раз я в Кампомиччиоло оставался недолго, так как вскоре заболел и был отправлен в военный госпиталь, где пролежал целую неделю. Врачи нашли, что мне необходимо переменить климат, и меня перевели в команду противовоздушной обороны во Флоренцию. Мой отъезд — к чему скрывать — оказался невозместимой утратой для моих товарищей по оружию. За эти долгие месяцы они привыкли к питанию совсем иному, чем обычный военный паек. Каждые две недели я выписывал в нашу пастушью хижину ящики макарон, славное вино из Гроттафераты, сыр пармезан из Рима; таким образом, они два раза в день получали в виде пайка гору макарон и по стакану вина, не разбавленного водой. Прежде чем уехать петь во Францию, я распорядился, чтобы они в мое отсутствие продолжали пользоваться этим пайком. Благодарность этих шести юношей была так велика, что, когда меня назначили во Флоренцию, они, прощаясь со мной, плакали так, точно теряли любимого брата. Между прочим я таким образом, а также средствами более эффективными, а именно денежными, пытался поддерживать душевное равновесие многих отцов семейств, моих ровесников и товарищей по оружию, семьи которых остались дома по большей части без средств к существованию. И я поступал так везде, куда бы меня ни забрасывали обстоятельства, будь то в казармах Фердинанда Савойского в Риме, будь то в Чези в 207-м пехотном, будь то в частях 33-го артиллерийского полка в Терни. Само собой разумеется, что обязанность, которую, я взял на себя, требовала огромных затрат. И мне приходилось так часто обращаться домой с требованием все новых и новых денежных переводов, что жена моя заволновалась: она вообразила, что все эти тысячи и тысячи лир просаживаются мной в карты! Во Флоренции ...

Но я не могу расстаться с моими военными воспоминаниями, прежде чем не расскажу еще об одном случае.

Однажды утром, еще в то время, когда я был прикомандирован к 33-му артиллерийскому полку и стоял на противовоздушной защите доменных печей, меня вызвал Винченцо Танлонго и спросил, не приму ли я поручение сопровождать в Болонью дезертира, некоего Паскуале Де Каролис, находящегося в военной тюрьме в Терни. При этом Танлонго подчеркнул, что в случае, если я соглашусь, то возьму на себя большую ответственность. Дезертир — субъект очень опасный, и осторожность требует заковать его в наручники. Я принял поручение, уверенный, что умелым обращением мне удастся укротить этого «опасного человека» и доставить его на место назначения, не прибегая к необходимости надеть ему наручники. Получив проездное удостоверение,— само собой разумеется, в третьем классе — я отправился предупредить дезертира и заодно познакомиться с ним. Войдя в тюремную камеру, я крикнул громким голосом: «Паскуале Де Каролис!» Вместо того, чтобы ответить сразу, как полагалось по уставу: «Есть!»—он некоторое время помолчал, а затем с величайшим равнодушием и даже небрежно откликнулся на неаполитанском диалекте: «Это я». И я увидел молодого человека лет двадцати пяти, среднего роста, с несколько отросшей бородкой и всклокоченными густыми волосами. Черные, как угли, глаза его со значительно расширенными зрачками, странно подчеркивавшими белизну глазного яблока, казались глазами безумного. Но его неряшливая, грязная одежда в сочетании с всклокоченной копной волос наводили на мысль о жизни в лесной чаще.

Я предупредил, что должен отвезти его в Болонью в тюрьму его полка и что мы выйдем через час. Он сначала пристально и дерзко разглядывал меня с головы до ног, останавливая взор на знаках различия моего незначительного чина, а затем очень нагло воскликнул: «Ну, ефрейтор! Такой ты добрый, что отвезешь меня в Болонью! Ну, и такой храбрый?» Я не растерялся ни от его вызывающего вида, ни от его тона и ответил ему очень просто: «Там будет видно». И пошел собираться в дорогу. Через час я был у дверей тюрьмы в полной походной форме, с саблей на левом боку, заряженным револьвером за поясом, в зимней серо-зеленой шинели, доходившей ниже колен, и с ремешком фуражки, спущенным под подбородок. Тюремное начальство выдало мне пару наручников. Вместо того чтобы надеть их на руки заключенного — это было мне противно — я спрятал их в карман. Не скрою, что этот пропащий человек внушал мне некоторую тревогу. Но я постарался скрыть ее и, взяв его под руку, направился вместе с ним на станцию. По дороге я сделал ему выговор за то, что он с самого начала был со мною груб, и предупредил, что в случае, если у него появится желание сбежать, в моем распоряжении имеются шесть способов — и я показал ему шестизарядный револьвер — в корне пресечь у него эту затею. Но тут же прибавил, что не чувствую к нему никакой вражды, и если он будет вести себя, как ему подобает, я буду обращаться с ним как с братом, а вовсе не как с арестованным. И чтобы убедить его: «Вот, смотри, — сказал я, вытаскивая из кармана наручники, — я мог уже давно надеть тебе эти штуки, однако я тебя от них избавил». Он слушал мою речь, опустив голову, и, наконец, в том же нагло-насмешливом тоне воскликнул: «Ну, ефрейтор! Здорово ты говоришь! Уж, наверно, ты адвокат!»

Тем временем мы подошли к вокзалу и сели в поезд на Анкону. В Фальконаре нам предстояло сойти и ждать больше трех часов, пока придет воинский эшелон, который доставит нас в Болонью. Во время всего пути из Терни до Фальконары мне не удалось добиться от де Каролиса ни единого слова. Он казался глухонемым. Возможно, что он обдумывал какой-то план бегства. В Фальконару мы прибыли поздно вечером и сразу пошли в станционный ресторан. Я вызвал повара и обещал ему хорошие чаевые, если он приготовит первокласный ужин на двоих. «Мой товарищ, — сообщил я повару шепотом, — военный дезертир, который, быть может, будет приговорен к расстрелу, и я хочу угостить его как можно лучше». Примерно через час ужин был готов. На первое нам подали большое блюдо лапши, обильно посыпанной пармезаном и с превкусным соусом. Я решил сам обслужить моего арестованного и наложил ему большую порцию кушанья. Он набросился на еду как голодный волк и не удовлетворился одной глубокой тарелкой. В виде второго блюда на стол была подана жареная курица с картофелем и белым римским салатом. Затем последовали сыр и фрукты и, как завершение ужина, кофе с соответствующим коньяком марки «Три звездочки». Ужин оказался для моего приятеля поистине лукулловским. Кроме того, вся эта еда была обильно орошена поданным по моему заказу игристым вином, которое я сам, собственноручно, подливал как можно чаще в стакан несчастного. Теперь настроение и выражение лица моего глухонемого изменились до неузнаваемости. Но он по-прежнему оставался, если не глухим, то немым. Я спросил, доволен ли он и хорошо ли поел. Он не ответил ни на первый вопрос, ни на второй. Только тогда, когда я спросил, курит ли он, и спросил я это с таким видом, точно сейчас предложу ему табак, только тогда, еле заметно улыбнувшись, он выдавил из себя некое «да», в какой-то степени благосклонное. Я тотчас купил сигар и отдал ему. Выкурив одну, он сразу заснул, упершись локтями о стол. До прихода поезда оставалось еще два часа. Я помог ему улечься на диване в зале ожидания и сел рядом с ним. Незадолго до прихода поезда я его разбудил. Он сразу вскочил. Выглядел он теперь другим человеком. Поблагодарив меня за ужин, он сказал, что никогда в жизни так вкусно не ел, и прибавил, что с тех пор, как он в армии, последние часы были для него самыми спокойными и счастливыми. Затем он обещал, что теперь не наделает и не наговорит мне неприятностей, а будет послушно следовать за мной с желанием, чтобы это путешествие продолжалось бесконечно. Тогда я заговорил с ним как можно ласковее. Я объяснил ему, что для меня вовсе не является удовольствием обязанность сопровождать его в тюрьму. Он для меня такой же человек, как и я, и его положение дезертира вызывает во мне жалость, скорее чем презрение. Когда я заплатил по счету с соответствующими чаевыми, благодарный повар угостил нас пуншем с весьма обильной дозой рома. Это было уж последней каплей, переполнившей чашу. Окончательно растроганный, бедняга дезертир не переставал благодарить меня за мою, как он говорил, сердечную доброту. Я оставил его на несколько минут одного, чтобы распорядиться относительно нашей посадки. Вокзал был погружен в темноту. Немногие электрические лампочки были выкрашены в синий цвет, чтобы их не могли различить вражеские самолеты. Арестованный, видя, что я не возвращаюсь — но я ни на минуту не спускал с него глаз — вышел в поисках меня под навес платформы и стал кричать: «Ефрейтор, куда ты делся? Я здесь!» Он искал меня так, точно арестованный был я, а неон. Я подошел к нему и помог ему — он нетвердо стоял на ногах, так как несколько опьянел — подняться в вагон. Несмотря на ужасающий холод, он сразу же снова заснул и проспал почти всю ночь до рассвета, положив голову ко мне на плечо. Мы ехали весь день и на всех больших станциях и незначительных остановках я не забывал хорошенько накормить его. В общем кончилось тем, что, еще не доехав до Болоньи, Паскуале Де Каролис рассказал мне всю свою историю и без утайки раскрыл свою душу.

После двух лет, проведенных в окопах, он получил известие, что тяжело заболела его мать. Тогда он попросил и добился отпуска, чтобы повидаться с ней, и уехал в родную деревню вблизи Помпеи. Бедняжка умерла через два дня, оставив ему, Паскуале, единственному сыну, все свое имущество: лачугу с огородиком и четыре больших свиньи, уже откормленных на убой. Чтобы защитить свое скромное имущество от алчности родственников, он на несколько дней просрочил отпуск и таким образом стал дезертиром. Те же родственники, желая во что бы то ни стало завладеть свиньями, составлявшими самую ценную часть наследства, донесли на него и выдали его карабинерам. Его арестовали и направили в тюрьму в Перуджу. По дороге он бежал, вовсе не для того, чтобы избавиться от исполнения своего долга в качестве солдата, а для того, чтобы отомстить за бесчеловечный и незаконный поступок, совершенный родственниками и воспринятый им как поругание памяти его матери. Снова пойманный и посаженный в тюрьму, он опять сумел бежать. Скрываясь в лесах в течение многих дней, он надеялся спастись от преследований и тем или иным способом добраться до Помпеи, но в горах Умбрии он попался в руки карабинерам и был передан на гауптвахту 33-го полка в Терни. С того дня, как его объявили дезертиром, признался он, и до вчерашнего вечера он ни разу не видел к себе человеческого отношения. И он горько заплакал. Постепенно, по мере того как развертывался его рассказ, я видел, как из-под наглой маски дезертира, так злобно отвечавшего мне сначала, вырисовывается честное лицо крестьянина с юга, пусть вулканически вспыльчивого, но по существу хорошего, доведенного до отчаяния несчастным стечением обстоятельств и отравленного коварством и равнодушием людей. Стараясь его успокоить и отвлечь от мысли о том зле, которое причинили ему родственники, я посоветовал ему, как только мы приедем в Болонью, послать письмо военному командованию. В этом письме, которое я сам для него сочиню, он должен точно изложить всю свою историю. Объяснив, что именно явилось причиной его невольного дезертирства, пусть он попросит во имя собственной солдатской чести, чтобы его снова направили на фронт, ибо он может по совести заявить, что не заслужил позорного" клейма дезертира. Он согласился со мной и, когда я написал письмо, подписал его не только безропотно, но даже с энтузиазмом.

Мы прибыли в Болонью в четыре часа утра. Я препроводил его согласно приказу в тюремное здание 35-го артиллерийского полка. Я не мог оставить его таким беззащитным, нагим и нищим. И так как приближался праздник рождества, я передал ему в виде подарка некоторую сумму денег, чтобы он выпил стакан вина за наше здоровье, не трогая, однако, основной части суммы и тратя ее только в случае крайней необходимости. Наконец я обещал, что напишу ему и издали прослежу за его судьбой. Не помню, чтобы когда-нибудь в жизни я встретил более чуткую и благородную душу, чем Паскуале Де Каролис. Он был готов броситься за меня в огонь. Когда наступил момент расставания, он закинул мне руки за шею, плача как ребенок, и сквозь слезы на прощание сказал: «Ефрейтор, брат мой, да благословит тебя бог за то, что ты для меня сделал, и прости меня за то, что я так сердил тебя, когда мы встретились!»

Читатель может легко вообразить, какие чувства волновали мою душу во время обратного пути на вокзал. Было невыносимо холодно, и легкий слой снега покрыл весь город. Печаль подавляюще овладевала мной. Но на вокзале, в то время как я в ожидании поезда прогуливался под навесом платформы, у меня произошла встреча, немало способствовавшая тому, чтобы приободрить меня. Я вдруг увидел стоявшего неподвижно перед дверью ресторана артиллерийского капитана, облик которого показался мне знакомым и, приветствуя его, как мне полагалось, я узнал в нем Иньяцио Флорио, сицилийского вельможу, которого весь мир знает понаслышке, и никто из тех, кто когда-либо с ним встретился, забыть не может. Я не мог удержаться, чтобы не подойти к нему. Став перед ним во фронт, я приложил руку к виску в воинском приветствии. Он тотчас же узнал меня, вспомнил чудесные дни в Палермо, и без всяких церемоний капитан Флорио обнял и расцеловал как старого друга ефрейтора Титта Руффо.

Когда меня перевели во Флоренцию, явившуюся последним этапом моей военной жизни, я сначала в течение двух месяцев охранял «Давида» на площади Микельанджело, а затем меня посадили в одну из канцелярий командования на улице Ламармора. Но те два месяца, что я провел, охраняя «Давида», запечатлелись в моем сознании как неповторимый сон. По вечерам, при заходе солнца, когда я стоял, опершись о парапет широкой террасы на возвышенности, с которой охватываешь взором весь город цветка,* вокруг меня теснились толпой образы артистов, мучеников, героев, поэтов и торговых людей, рожденных этим городом и переданных нам, как высокие примеры, на радость всему миру и во славу нашей родины. Когда же позже спускалась ночь, и город постепенно загорался огнями, отблеск этого множества огней доходил до вершин

* См. прим. к стр. 27.

изумительных памятников. И тогда колокольня Джотто, купол Брунеллески, башня Палаццо Веккио господствовали над городом во всей своей чарующей красоте. Если к этому очарованию прибавить еще последние замирающие звоны колоколов, то не обязательно быть пилигримом, путешествующим по земле и по морю в поисках красоты, чтобы почувствовать, как сердце замирает от любви, и растрогаться до слез. Божественная Флоренция! Стоя на пустынной площади в вечерние часы лицом к лицу с таким величием и таким волшебством очарования — слезы проливал и я. И, признаюсь в этом, не стыдясь их.

Глава 26. ИЗ МЕКСИКИ В НЬЮ-ЙОРК

Снова становлюсь штатским и певцом. Поездка в Мексику. Прогулки и чтение. Предложение вернуться в чикагскую оперу. «Царь Эдип» Леонкавалло. Карузо 5 Метрополитен опере. Болезнь Карузо. Его смерть. Еду в Нью-Йорк. Отказываюсь от дебюта. Смерть Виктора Мореля

Когда кончилась война — и кончилась для нас благополучно— я снова стал свободным. Импресарио наперебой спешили приглашать меня. Я подписал контракт в Мексику, страну, куда мне страстно хотелось попасть, так как она привлекала меня красотой природы и своей многовековой историей. После трехлетнего перерыва моей артистической деятельности я возобновил свой прежний образ жизни — размеренный и подчиненный дисциплине. Но вначале мне было очень трудно снова овладеть всеми ценными особенностями моего голоса. Горе певцу, который надолго оставляет без внимания свой в высшей степени нежный инструмент! Он рискует навсегда потерять власть над ним. После целого периода терпеливых упражнений как в вокале, так и в музыке, я был готов выступить на новом поле сражения.

Пароход в Америку шел из Неаполя. Прибыв в Нью-Йорк и отдохнув там несколько дней, я продолжал свое путешествие. От Нью-Йорка до Мехико было тогда что-то около пяти дней езды по железной дороге. Прекрасный город расположен на высоте трех тысяч метров над уровнем моря. Конечно, на такой высоте нелегко управлять естественным дыханием, и мне было очень трудно приспособиться к столь необычным климатическим условиям. Кстати, по этой же причине многие артисты, приглашенные в Мехико, были вынуждены расторгнуть заключенные контракты. Тем не менее я спел там с большим успехом двенадцать спектаклей, начав с «Паяцев» Леонкавалло и закончив «Севильским цирюльником». В то время я имел обыкновение петь каватину, легко, почти вприпрыжку, перебегая с одной стороны сцены на другую; но здесь, на этой высоте я не смог бы при быстром движении по сцене дать полную силу голоса на выдержанных нотах. Волей-неволей пришлось отменить обычное приплясывание. Вообще должен признать, что петь здесь мне было нелегко, и особенно партию цирюльника, так что понадобилось мобилизовать всю силу воли, чтобы довести гастроли до успешного конца.

В дни отдыха я подолгу прогуливался по громадному парку в Чапультепеке, проходя по бесконечным аллеям среди тысячелетних деревьев. Больше всего я любил отдыхать в знаменитой Avenida de los poetas,* обсаженной с обеих сторон колоссальными эвкалиптами и другими тропическими растениями. Там я оставался до вечера, слушая пение мириад птиц всевозможного вида и цвета. Из всех красот природы, виденных мной на свете, Avenida de los poetas — одна из тех, которые сильнее всего воспламеняли мое воображение и глубже всего запечатлелись в моей памяти. Именно здесь, в этой волшебной обстановке я прочел стихи Рубендарио, великого южноамериканского поэта. Невозможно найти место более располагающее К тому, чтобы до конца насладиться их глубиной и изысканнейшей прелестью.

Уехав из Мехико, я остановился на несколько дней в Нью-Йорке, где снова встретил маэстро Клеофонте Кампанини. Он предложил мне подписать договор и вернуться в Чикагскую оперную компанию (Chicago Opera Company), чтобы занять там мое прежнее место, остававшееся вакантным все время пока шла война. Я обязался выступить в «Риголетто», «Отелло», «Паяцах», «Тоске» и показать впервые новую оперу Леонкавалло «Царь Эдип» на либретто, написанное драматургом Джоваккино Форцано по трагедии Софокла. Леонкавалло сочинил эту свою последнюю оперу специально для меня, а я уже давно обещал синьоре Берте,— сразу после смерти ее прославленного друга, — что при первой возможности добьюсь постановки «Царя Эдипа» на сцене. Поэтому, договорившись с Кампанини, я, не откладывая, сообщил синьоре Леонкавалло, что получил, наконец, возможность сдержать данное мною слово и «Царь Эдип» включен в репертуар театров Аудиториум в Чикаго и Манхэттен в Нью-Йорке.

* Аллея поэтов (исп.).

Поскольку новый договор не требовал моего присутствия в театре до следующего года, я вернулся в Рим с целью использовать свободное время для спокойного отдыха в кругу семьи. Приятным развлечением и любимым времяпрепровождением было для меня в то время приобретение подлинных произведений искусства, все больше и больше украшавших мой дом. Ведь я мечтал об этом с детских лет, с той самой поры, когда отцовская «пинакотека» была представлена портретом Гарибальди и олеографией с изображением сцены из «Трубадура».

Когда наступило время выполнения моего договорного обязательства с Клеофонте Кампанини, я снова сел на пароход, идущий в Нью-Йорк. Но едва только я прибыл туда, как, к величайшему своему огорчению, узнал, что Кампанини умер. Этот дирижер стремился создать в Чикагской опере театр по преимуществу итальянский и благодаря своей дирижерской технике, а также опыту и знанию театрального дела, сумел преодолеть все враждебные влияния и победить злостные интриги, направленные против итальянской оперы в пользу театров французского и немецкого. После его смерти художественное руководство Чикагской оперы было поручено молодому, хотя и небезызвестному дирижеру Джино Маринуцци. Но я опасался, что заслуженный авторитет, которым пользовался Маринуцци, окажется все же недостаточным, чтобы продолжать традиции, установленные и неукоснительно проводимые в жизнь маэстро Кампанини.

В Чикаго ко мне пришел директор Общества граммофонных записей (Victor Company) и попросил записаться на новых пластинках. И как раз в том году я имел счастье увековечить вместе с Энрико Карузо фрагмент второго действия «Отелло», дуэт, за которым в течение многих лет гонялись во всем мире, который продолжает и сейчас свое победное шествие по всем странам. Сезон в Чикаго протекал не без осложнений, возникших прежде всего по поводу постановки «Царя Эдипа». Оказалось, что Кампанини не оставил перед смертью никаких распоряжений относительно этой оперы. Тогда я обратился непосредственно к Мак-Кормаку, меценату Чикагской оперы, очень симпатизировавшему покойному дирижеру. Я попросил его лично предложить дирекции поставить «Царя Эдипа» и сразу же приступить к репетициям хоровых ансамблей, имеющих в этой опере первостепенное значение. Просьба моя увенчалась успехом. «Царь Эдип» был поставлен и блестяще прошел как в Чикагском театре, так и в театре Манхэттен в Нью-Йорке. Критика, с жаром расхвалившая исполнение, к музыке отнеслась не особенно благожелательно, считая, что она местами плохо инструментована. Тут же, однако, критики признавали, что партия главного действующего лица производит чудесное впечатление своими cantabili и непосредственностью мелодии. Что касается меня, то я нахожу, что музыкальная концепция центрального • образа в своей мощной выразительности всецело соответствует трагедии Софокла. Именно это и было основным стремлением композитора, когда он задумал воссоздать образ Эдипа, так сказать, при помощи и посредством возможностей, заложенных как в моем голосе, так и в моем актерском темпераменте.

Чикагская, опера стала вскоре совершенно неузнаваемой по причинам слишком щекотливого характера, чтобы я решился говорить о них. С 1919 года щедрый меценат Мак-Кормак перестал интересоваться ею, и тогда же все дело, с таким трудом и рвением созданное Кампанини, пришло в полный упадок. Общее управление театром было поручено Мери Гарден, а дирижером оркестра вместо Маринуцци был приглашен Джордже Полакко. При этих двух руководителях преобладание в театре артистов итальянских сошло на нет. Я сам, в силу старых личных счетов, был на время вычеркнут из списков и подвергнут остракизму.

Однажды, так как я еще оставался некоторое время в Нью-Йорке, меня пригласил в свою ложу директор театра Метрополитен Гатти Казацца. В тот вечер в опере пел Карузо, выступавший впервые в роли Элеазара в опере Галеви «Дочь кардинала». Это оказалось его последним и великим творческим достижением. Впрочем, назвать его великим — мало. Он был в тот вечер недосягаем. Образ, созданный им, являл собой олицетворение скорби и мысли, и певец сумел раскрыть свою душевную тревогу с такой таинственно волнующей выразительностью, что многие зрители плакали. Среди них был и я.

В 1920 году я снова был приглашен на несколько выступлений в Чикагскую оперу и должен был еще проехать до Калифорнии, где у меня предполагалось два концерта. Но прежде чем покинуть Нью-Йорк, я не преминул пойти в театр Метрополитен, чтобы еще раз послушать Карузо в «Дочери кардинала» в образе, так незабываемого взволновавшем меня в прошедшем году. На этот раз я с огорчением констатировал, что голос великого артиста свидетельствует о каком-то недомогании. Не то, чтобы сам голос казался утомленным, нет, но за ним точно скрывалось физическое страдание. У меня создалось впечатление, что Карузо может в любую минуту перестать петь и упасть в обморок на сцене. Я ушел из театра подавленный. Через некоторое время я узнал, что великий певец на самом деле заболел на сцене во время исполнения «Любовного напитка» в Бруклинском театре. Спектакли были отменены. Врачи определили у Карузо плеврит и заявили, что необходимо хирургическое вмешательство. Это известие болезненно отозвалось во всем мире, и особенно в Соединенных Штатах, где Карузо в полном смысле слова боготворили. Сразу, как только прошла операция, я написал ему ласковое письмо, поздравляя с миновавшей опасностью, и по возвращении из Калифорнии зашел навестить его в отель Вандербильт. Ушел я оттуда потрясенный. В какое состояние привела его операция! Он был совершенно бессилен. Могучая грудная клетка, из которой неслись поразительные звуки его золотого голоса, превратилась в скелет. По дороге в гостиницу, где я остановился, я с грустью вспоминал незабываемые вечера в Париже, Вене, Монтевидео, Буэнос-Айресе, когда я разделял с ним успех, утверждавший славу нашего искусства, славу нашей родины! Я предчувствовал, что для короля певцов, для любимейшего моего друга, повторения этих вечеров больше не будет. Он дошел до конца пути — мог умереть в ближайшее время. Только чудо способно было бы возвратить ему его драгоценную жизнеспособность.

За два дня до моего отъезда в Европу ко мне пришел Гатти Казацца. Он появился в сопровождении моего бывшего секретаря Полластри и предложил выступить в десяти спектаклях в театре Метрополитен в сезоне 1921/22 года. При этом он сказал, что его намерением, а также желанием Карузо было поставить в театре «Отелло» Верди. Я принял то, что было мне предложено в надежде спеть, наконец, вердиевскую оперу в Метрополитене совместно с моим любимым великим коллегой.

В Европе я в том году пел, между прочим, в Королевском театре в Будапеште, а также в театре Новой Оперы, выступая впервые в роли Мефистофеля в «Фаусте» Гуно. Закончив гастроли в столице Венгрии, я вернулся в Рим, откуда почти сразу же уехал на отдых — как мне казалось, вполне заслуженный — в курортный городок Фиуджи.

И вот однажды, когда я сидел с друзьями за карточной игрой в Палаццо делла Фонте, ко мне вдруг подходит управляющий гостиницей и сообщает известие, напечатанное в неаполитанской газете: умер Карузо. Все были поражены горестной вестью. Игра прекратилась. Я положил карты на стол, ушел к себе в комнату и, плача, бросился на кровать. Моя жена, сама очень взволнованная, уговаривала меня взять себя в руки, тем более что и мне последнее время что-то нездоровилось. Хотя я с того дня как навестил Карузо в отеле Вандербильт уже предчувствовал его близкий конец, теперь, когда неизбежное свершилось, никак не мог представить себе, что этот человек, еще такой молодой — ему едва исполнилось сорок восемь, — этот артист, увенчанный столькими лаврами, этот певец, вызвавший такой энтузиазм во всем мире, стал сейчас только бездыханным трупом, стал воспоминанием. Мне казалось, что его преждевременная кончина предваряет мою собственную и говорит о ее приближении. Беспредельная грусть овладела мной. Вечером я не сошел в столовую и не смог притронуться к еде. Хозяин гостиницы, командор Делла Каза предложил мне поехать на другой день утром на его машине в Неаполь — Карузо умер в родном городе,— чтобы отдать последний долг моему товарищу по искусству. Я, конечно, согласился и был бесконечно благодарен Делла Каза за его внимание. Мы приехали в Неаполь в удушающую жару. Тело любимого певца покоилось в одном из салонов гостиницы «Везувий», превращенном в пылающий огнями траурный зал. Весь Неаполь в глубокой скорби дефилировал мимо гроба своего прославленного сына, того уличного мальчишки, который стал самым любимым певцом на всем земном шаре и золотой голос которого донес до сердца всех людей пламя родного вулкана, великолепие родных небес, переливчатую игру красок родного моря. Я вошел в гостиницу. Взглянул на окаменевшее лицо. Рыдания душили меня. Я не мог оставаться у гроба. Положил ему на грудь цветок и вышел. Меня просили петь на траурной мессе. Я отказался. Чувствовал, что потрясение сразило бы меня. В Фиуджи я вернулся в полночь: меня лихорадило. На мне была слишком легкая одежда, и поездка в открытой машине повредила мне. Жена моя, в тревоге прождавшая меня весь день, страшно заволновалась. На следующее утро температура у меня поднялась до тридцати девяти. Оказался бронхит. Я пролежал в постели целых пятнадцать дней. В окно видны были горы. Я смотрел на них и проводил долгие часы, предаваясь самым мрачным размышлениям. Однако иногда под вечер, когда заходило солнце, ушедший друг, по какой-то непонятной логике в развитии воспоминаний, возникал в моем сознании не умершим, а все еще живым. Живым и торжествующим. Я вспоминал овеянные славой вечера в Вене и Париже но какими же далекими казались они мне! К ночи, когда температура ощутимо поднималась, я впадал в состояние глубокой подавленности и мне хотелось умереть. Так прошло несколько дней. Я не вставал, не хотел принимать пищу и часто плакал. Жена моя, страдавшая вместе со мной, уговаривала меня не поддаваться горестному душевному состоянию и снова стать самим собой. Опасаясь, быть может, неизвестной ей причины, заставляющей меня пребывать в состоянии столь отчаянной подавленности, она ставила мне на ночной столик портреты моих детей и с нежной лаской старалась вызвать в моем воображении картины еще возможного для нас счастливого будущего, согретого радостью видеть детей уже взрослыми людьми. Реакция — и весьма сильная — не заставила себя ждать. После трех дней полнейшей прострации я попросил шампанского и с жадностью осушил залпом, один за другим, два бокала. После этого я заснул глубоким сном и на другой день начал выздоравливать с определенным желанием поправиться и жить, заниматься своим делом.

Когда самочувствие мое после бронхита стало удовлетворительным, я в половине ноября уехал в Нью-Йорк. Попал я туда в страшнейший холод. Резкая перемена температуры повлияла на мой голос и на мои бронхи. Болезнь, перенесенная мной в Фиуджи, и, как видно, не совсем отступившая, вспыхнула снова. Я был вынужден отказаться в данный момент от дебюта. Узнав об этом, Гатти Казацца прибежал ко мне в гостиницу и просил меня сделать усилие, чтобы начать гастроли. Отказ мой, сказал он, может оказаться катастрофическим и для антрепризы и в первую очередь для моего доброго имени. В ответ на мой повторный решительный отказ он заявил, что согласится скорее заменить меня другим исполнителем, чем отменить заранее объявленную оперу. Хотя и огорченный роковым стечением обстоятельств, я напомнил ему о несчастье, постигшем Карузо, который год тому назад с триумфом выступал в Метрополитене, а теперь лежит в земле неаполитанского кладбища, быть может только из-за того, что переоценил свою выносливость и слишком легко пошел навстречу требованиям театральной администрации. В заключение я сказал, что в свете этой мысли все соображения административного характера, так же как и вопрос замены меня кем-то другим, представляются мне нестоящими внимания. Важно прежде всего не потерять здоровья и остаться в живых, и совсем не стоит приносить себя в жертву ради кого бы то ни было. Пусть другой артист вместо меня выполнит свой долг как хороший солдат и покроет себя славой. И я тут же отменил свои выступления.

Этот сезон был для меня не блестящим. В ближайшие годы, вплоть до 1929, имя мое появлялось на афишах театра Метрополитен только изредка и в очень немногих операх. Желая выступить на знаменитой сцене в одной из любимых мной ролей, я просил директора театра поставить «Царя Эдипа» Леонкавалло, или «Демона» и «Гамлета», но все было напрасно. Гатти Казацца, пользовавшийся в то время в театре неограниченной властью, испытывал, к несчастью для меня, личную неприязнь к «Гамлету» Тома, игнорировал значение «Демона», опасался возобновления «Царя Эдипа». Таким образом, я должен был на ближайшее время отказаться от того, что меня устраивало. В последующих сезонах мне была поручена партия Нери в «Ужине шуток», написанном Джордано на либретто по драме Сем-Бенелли, и я смог проявить себя в образе современном, очень впечатляющем и как нельзя более подходившим к моим голосовым средствам и актерскому темпераменту.

Совесть не дала бы мне покоя, если бы я, дойдя до этого момента, заключил свои воспоминания о последнем сезоне в Северной Америке, не рассказав о случае, происшедшем в это же самое время, то есть в 1923 году, и поразившем меня до глубины души: речь идет о смерти Виктора Мореля. Уже в 1918 году, когда я после трехлетнего отсутствия по дороге в Мехико был проездом в Нью-Йорке, я смог снова обнять великого артиста, ставшего для меня со временем больше, чем другом. А затем в период моих выступлений в театре Метрополитен я имел немало случаев встречаться и беседовать с ним.

Его здоровье к тому времени сильно пошатнулось, и при резких холодах зимнего сезона он не всегда мог позволить себе выходить из дома. Однажды вечером он присутствовал вместе с общим нашим другом Дювалем, его учеником и известным преподавателем пения, на моем выступлении в опере «Эрнани» в театре Метрополитен. После этого я не встречал его нигде в течение примерно двух недель. Сильно обеспокоенный его длительным отсутствием и желая узнать, что с ним, я направился к нему домой на семидесятую улицу. По дороге я встретил Торнера, небезызвестного преподавателя пения и хорошего знакомого старого баритона. Узнав, что я иду к Морелю, Торнер присоединился ко мне, чтобы в свою очередь оказать ему внимание. Дойдя до дома, где жил Морель, мы несколько раз безрезультатно звонили. Наконец, желая хоть что-нибудь узнать о нем, мы постучались в соседнюю дверь. Нам отворила старая дама, которая, как оказалось, прекрасно знала Мореля еще со времен его триумфальных выступлений в Метрополитене. От нее мы узнали, что Морель болен. Жена его, ушедшая из дома рано утром, как видно, еще не вернулась, а он, по всей вероятности, не в состоянии встать с постели, чтобы подойти к дверям. Я оставил свою визитную карточку, распрощался с Торнером и вернулся в гостиницу. К вечеру, около пяти, охваченный каким-то недобрым предчувствием, я снова отправился на семидесятую улицу в надежде, что синьора Морель уже дома. Но, к величайшему моему удивлению, и на этот раз никто на звонок не вышел. Я по-настоящему забеспокоился и снова обратился к утренней старой даме. Она, видя меня таким взволнованным, сказала, что при желании можно попасть в квартиру Мореля: надо, перебравшись через балкон, добраться до его окна. Затратив уйму энергии и проявив чудеса ловкости, мне удалось преодолеть балкон и другие препятствия. Я стоял под окном. Оно было закрыто. Я выбил стекло и очутился в квартире моего бедного друга. Печальная картина представилась моим глазам. Морель лежал распростертый на узкой кроватке в комнате нетопленной и темной, почти в обмороке от слабости. Он уставился на меня как безумный, точно ему что-то привиделось, и разразился рыданиями. Я подошел к нему и приподнял его на кровати. Немного успокоившись, он с изумлением спросил, каким образом я оказался у него в доме и как мне удалось проникнуть к нему. Ощупывая руками стены, я нашел, наконец, кнопку электрического выключателя, и лампа — одна единственная слабая лампочка — зажглась под потолком, давая возможность получше рассмотреть окружающую обстановку.

Взволнованный зрелищем необъяснимой бедности, я стал ласково упрекать Мореля за то, что он не сообщил мне о своем положении. Взаимоотношения между людьми, сказал я, выражаются не только в словах, а в том, чтобы поддерживать друг друга при всех превратностях судьбы и оказывать друг другу существенную помощь в критические минуты. Тогда же, в этой печальной комнате я понял, почему Морель не звал меня к себе, а предпочитал сам бывать у меня в доме.

Большой барин в жизни, неограниченный властелин на сцене, Виктор Морель из-за финансового краха, постигшего его в России, потерял все свое состояние и жил теперь в этой убогой комнате, покинутый и забытый всеми. И, конечно, он ни у кого ничего не просил. И, конечно, был явно смущен тем, что я оказался свидетелем его бедственного положения.— „Maintenant mon cher ami, tu vois la realite de ma tragedie".* Его верная подруга, приемная дочь Викторьена Сарду, желая как-то помочь несчастному, позабытому людьми, занялась сочинением сценариев для кинематографа и проводила целые дни в соответствующих студиях Нью-Йорка. Она уходила из дома рано утром и приходила только поздно вечером, совсем обессиленная, потому что и она была в преклонном возрасте. Я сидел у изголовья Мореля. Старался его подбодрить. На следующий день мне предстоял концерт в Бостоне. Я задумал посвятить этот концерт ему. Завтра в девять вечера, сказал я, в ту минуту, когда концерт начнется, пусть он мысленно перенесется ко мне, а я, в моем страстном желании помочь его быстрому и полному выздоровлению, буду в это же время чувствовать себя связанным с ним, в полном смысле слова, как духовный сын.

Тотчас после концерта я снова навестил его. Я нашел его более бодрым. Его болезненная слабость носила характер скорее моральный, нежели физический. Через неделю я смог отправить его в Калифорнию, где он прожил несколько месяцев в мягком климате и без забот. Так как сам я не мог навещать его, я старался подбадривать его письмами и писал ему так часто и ласково, как только мог. Ответные письма его были до такой степени насыщены мыслью и чувством, что вызывали мое восхищение. И трудно было сказать, что в них преобладало — чуткая эмоциональность человека или величие артиста. Уезжая из Нью-Йорка, я просил его присоединиться ко мне в Риме, так как я был бы очень рад видеть его своим гостем на долгое время. Он написал мне, что не сможет воспользоваться моим дорогим для него приглашением, отчасти потому, что не хочет оставлять одну свою уже немолодую подругу, отчасти потому, что его собственные преклонные годы не позволяют ему пускаться в длительное путешествие.

* «Теперь, мой дорогой друг, ты знаешь правду о моей трагедии» (франц.).

Когда я осенью вернулся в Нью-Йорк, то сразу же, в утро моего приезда друг Дюваль сообщил мне по телефону, что несколько часов тому назад Морель скончался. Я тотчас же отправился к нему домой. Великий интерпретатор самых гениальных образов Верди был теперь на смертном одре со скрещенными на груди руками, неподвижный и безгласный. Несмотря на мою глубокую скорбь, я, так же как когда умер мой отец, не мог проронить ни одной слезы. Я долго всматривался в восковое лицо, успокоившееся в последнем сне, и мне казалось, что я вижу высеченным на нем слово, которым Яго заканчивает свое знаменитое кредо, так часто и так бесподобно исполнявшееся Морелем.

Его жена была, в полном смысле слова, олицетворением горя. Вернувшись в комнату, где лежал покойный, она вручила мне две вещицы Мореля, оставленные им мне на память: серьги, которые были у него в ушах, когда он впервые дебютировал в роли Гуарани в миланском театре Ла Скала, и его фрачные запонки. „Са c'est toute la richesse qui est restee de mon pauvre Victor. Avant de mourir il m'a recommande de les consigner a vous comme souvenir de sa devotion et de sa profonde admiration pour son cher et grand ami Ruffo".*

В одной из нью-йоркских церквей я пел с аккомпанементом органа на траурной мессе по Морелю. В этот день сияло солнце, и большие многоцветные готические витражи, пропуская его лучи, отражались на катафалке, возвышавшемся на середине церкви. Наблюдая сверху печальную сцену, я мысленно откинул крышку гроба и увидел величественное чело старца, освещенное как бы последним ореолом.

Когда закончилась служба, среди тех немногих, которые пошли за гробом до места последнего успокоения, был и я. И прежде чем дорогой прах был скрыт под мраморной урной, я не смог, как друг и как итальянец, удержаться от того, чтобы не напомнить присутствующим, что со смертью Мореля искусство потеряло одного из лучших своих поборников. Но имя его не будет позабыто никогда. Оно останется в веках нерасторжимо связанным с бессмертной славой Джузеппе Верди, потому что Морель был одним из тех избранных артистов, которыми восхищался великий маэстро.

* «Вот это все богатство, оставшееся после моего бедного Виктора. Перед смертью он поручил мне передать эти вещи вам на память о его преданности и глубоком восхищении дорогим и великим другом Руффо» (франц).

Глава 27. ПОСЛЕДНЕЕ ТУРНЕ ПО ЦЕНТРАЛЬНОЙ АМЕРИКЕ

Еду в Гавану. Сорок представлений. Финансовые затруднения импресарио. Переезд в Венесуэлу. Дебютирую в театре Муничипале. Я нашел выход из создавшегося положения. Тревожное известие из Рима. Выступаю в «Севильском цирюльнике». Отмена спектакля и инцидент в Боготе. Заключение

В 1924 году импресарио и дирижер оркестра Адольфо Бракале, ставший компаньоном кубинского финансиста по фамилии Ортега, пригласил меня совершить турне в роли Гамлета по театрам Центральной Америки и предложил выгодный контракт. Я с большим удовольствием согласился, так как очень желал ознакомиться с той частью Америки, где еще никогда не был. И как только закончились мои гастроли в театре Метрополитен, я поехал в Гавану, где был назначен сбор труппы и откуда предполагалось начать турне. Я был приглашен на сорок представлений с тем, чтобы чередовать «Гамлета» с «Цирюльником», «Паяцами», «Андре Шенье» и «Тоской».

Мы начали свои выступления в Национальном театре Гаваны и начали их с большим успехом не только художественным, но и финансовым, так как в этом театре удалось назначить исключительно высокие цены на билеты. Но в театрах второстепенных сборы оказались недостаточными, чтобы покрыть все расходы по содержанию труппы и чтобы платить мне тот высокий гонорар, который был обусловлен по договору. И, конечно, это привело к недоразумениям между мной и антрепренерами. Я обвинял их в том, что они меня обманули, предложив условия заведомо для них невыполнимые. Антрепренеры оправдывались расходами по труппе и старались доказать, что мой гонорар слишком высок. Таким образом я попал в очень неприятное положение по отношению к товарищам. Между тем дела антрепризы продолжали ухудшаться. Надо сказать, что немалую роль в этом ухудшении сыграл и тот факт, что вся Куба была в те дни охвачена революцией. Когда мы прибыли в Сантьяго, положение наше было отчаянным. Мне не хотелось, чтобы артисты, хор и оркестр пострадали от того, что я был обманут антрепризой, и, чтобы спасти все дело, я решил пойти на уступку, значительно сократив гонорар, полагавшийся мне по контракту. Эта уступка позволила нам продолжать турне и, кстати, вполне благополучно. С острова Кубы мы переехали на Порторико, а оттуда на маленьком пароходике отплыли в Венесуэлу. Это было очаровательнейшее путешествие. В труппе к тому времени уже возникло некое чувство товарищества, и каждый проявлял добрую волю, делая все возможное, чтобы спасти баланс и сохранить свою репутацию. Мы пробыли в Каракасе, столице Венесуэлы, около сорока дней. Я дебютировал в театре Муничипале, огромнейшем помещении, в моей любимой опере Гамлет с выдающимся художественным успехом. Что касается финансового результата спектакля, то и на него нельзя было пожаловаться. Тем не менее после третьего или четвертого представления финансовый кризис, охвативший всю страну, лишил нас возможности продолжать работать в приемлемых для нас условиях. Положение с каждым днем все больше и больше обострялось. Тогда, желая продолжать турне, чтобы не оставить стольких людей неожиданно лишенными всяких средств, я проявил дерзкую инициативу. Собрал всю труппу совместно с хором и оркестром и предложил им создать кооперативное общество, куда антрепренеры войдут лишь в качестве членов без права единолично решать административные вопросы и где каждому артисту будет предоставлена возможность проверять счетные книги. Этот акт справедливости и товарищеской солидарности поднял мой авторитет и обеспечил мне расположение моих коллег. Не понравилось это предложение только антрепренерам и особенно Ортеге, который считал, что поскольку он финансирует антрепризу, то должен быть избавлен от какой бы то ни было ответственности. Но так как дело шло о спасении целой группы людей, то я был непреклонен и не уступал ни в чем, а боролся без устали так напористо и воодушевленно, что заставил антрепренеров следовать за нами до самого конца нашего турне.

И вот однажды утром, в то время как я собирался на репетицию, я получил из Рима две телеграммы, страшно меня встревожившие. Одна из них была от моего домашнего врача; он сообщал мне, что возникла необходимость подвергнуть мою жену тяжелой хирургической операции в течение ближайших сорока восьми часов, и испрашивал на это мое согласие. Другая телеграмма, еще более горестная, была от моих детей. Потрясенный, я тотчас же помчался на телеграф и выслал свое согласие на операцию. Вечером мне предстояло выступление в «Севильском цирюльнике». Театр был переполнен еще более обычного, так как на спектакле должен был присутствовать президент республики, генерал Гомес. Само собой разумеется, я предупредил импресарио, что петь в этот вечер никак не смогу. Откуда было взять силы, чтобы перевоплотиться в комический образ Фигаро? Но антрепренеры обязали меня выступить во что бы то ни стало: отказ мой, говорили они, означал бы конец турне. Должен сказать, что выступление мое не было блестящим. Могло ли быть иначе? Во время спектакля мне представлялась моя обожаемая подруга, подвергающаяся смертельной опасности под ножом хирурга. Я вернулся в гостиницу обессиленный. Заснуть в ту ночь я не смог. На рассвете я вышел на улицу и бродил по безмолвному городу. Сердце мое сжимало зловещее предчувствие. Мне хотелось бежать, хотелось на крыльях перелететь те многие мили, которые отделяли меня от Рима. Я направился к возвышенности вблизи Каракаса и углубился в лес. Солнце всходило и мало-помалу сверкающие лучи огромного диска стали проникать сквозь узоры листвы. Я остановился на лужайке, откуда город был виден как на ладони. Солнце ослепило меня. Инстинктивно, не помня себя и сам не зная, что я делаю, я бросился к подножию колоссального эвкалипта, сорвал с головы шляпу, закрыл глаза и в слезах, всецело охваченный мыслями о моей дорогой подруге и о наших детях, воззвал с мольбой к могучей силе, управляющей миром... Не знаю, сколько времени я пробыл в этом состоянии. Мучительное напряжение во время представления и бессонная ночь меня доконали. Вернулся я в гостиницу еле живой и провел как этот день, так и весь следующий в состоянии полного отчаяния, не переставая бомбардировать своих телеграммами, пространными как письма. Наконец я получил ответ от детей и от врача, который сообщал мне, что операция прошла благополучно и что он будет каждый день сообщать мне о состоянии больной. Но вместо того чтобы меня успокоить, эти известия еще больше меня испугали. Я слишком хорошо помнил, что несколько лет тому назад бесконечно дорогая для меня особа подверглась такой же операции и, хотя сама операция прошла отлично, через каких-нибудь пять дней больной не стало. Я послал телеграмму непосредственно хирургу. Через несколько дней, показавшихся мне годами, он сообщил мне, что жена моя вне опасности и начинает выздоравливать. А потом прошло еще несколько дней, и я пережил огромную радость: получил из клиники телеграмму, продиктованную лично моей женой. Там было сказано, что мои телеграммы оказались для нее лучшим лекарством, что им она обязана быстрой поправкой и что она просит меня не волноваться и продолжать работать со спокойной душой.

Прежде чем покинуть столицу Венесуэлы, я посетил дом и музей, посвященные памяти героической личности Симона Боливара. Генерал Гомес, президент республики, принял меня во дворце правительства и наградил орденом Большого Креста Освободителя.

Итак, первая итальянская труппа в форме кооперативного товарищества была основана мной далеко за пределами родины, с помощью и при участии моих коллег — тенора Анджелло Пинтуччи, баса Винченцо Баттони и дирижера Адольфо Бракале, которого я упоминаю здесь в качестве почетного члена нашего общества. Антрепренеры были с нами до конца турне. Я приковал их к своей колеснице, так же как был прикован ими в силу моих обязанностей по отношению к труппе, которая без организации взаимопомощи осталась бы на чужбине, в большей части без денег, лишенная возможности возвратиться на родину.

Следующие два города, куда мы заехали, были Баранк-вилла и Карфаген. Я выступил перед публикой этих городов в «Гамлете». Билеты на спектакль были распроданы за две недели до моего приезда. Опера Тома произвела везде большое впечатление. Моим исполнением очень восхищались и считали его выдающимся. До моего отъезда городская интеллигенция пожелала прибить мемориальные мраморные доски на оба театра в память моих успехов и моего пребывания в столь далекой от моей родины стране. После этого мы приехали в Боготу, где труппа проработала дней двадцать, после чего была распущена. Я выступил в восьми представлениях, начав с «Гамлета» и кончив «Риголетто», который не был обусловлен ни в репертуаре, ни в моем контракте, но поставить который, в виде исключения, просили абоненты театра, обратившиеся с этой просьбой к Адольфо Бракале.

И вот, в последние дни этого турне, после того как я выступил в сорока двух спектаклях, из Рима пришло еще одно необыкновенно горестное известие, из-за которого я — несказанно опечаленный — почувствовал, что у меня не хватит ни сил, ни мужества, чтобы довести до конца оставшиеся представления с необходимым подъемом, и что прежде всего это отразится на «Риголетто», выступить в котором мне предстоит здесь впервые. Поэтому я решил отложить спектакль. Между тем наша антреприза уступила этот внеабонементный экстренный спектакль местному антрепренеру за исключительно высокую цену. Сбор был предназначен на оплату путевых расходов по возвращению всей труппы на родину. Кроме того, предприимчивые барышники в свою очередь закупили множество билетов и перепродали их по баснословным ценам. Таким образом, перенос спектакля создавал для всех невыносимое положение, и козлом отпущения оказался я.

Когда толпа, со страстным нетерпением ожидавшая меня в театре, узнала, что спектакль отменяется, началось светопреставление. Возбужденная публика верхних ярусов и галерки, дошедшая до пароксизма, в неистовстве и жажде протеста хлынула потоком к гостинице, где я жил. Многие успели вооружиться палками и камнями, как будто я совершил невесть какое преступление, заслуживающее линчевания. Окна моей комнаты, выходившие на улицу, были взяты «на мушку» осатаневшей и все прибывающей толпой. Движение транспорта остановилось. Происходило нечто невообразимое. Уцелел я чудом...

Хозяин гостиницы вызвал полицию и вскоре появилось несколько отрядов конных полицейских, которые стали разгонять толпу, неистово и безудержно вопившую. Начальник полиции поднялся ко мне в комнату, чтобы меня допросить. Я объяснил ему, что именно заставило меня отменить спектакль. Он понял. Тем не менее потребовалось каким-то образом урегулировать создавшееся положение. Я был поставлен перед необходимостью официально заявить, что через два дня выступлю в «Риголетто». В назначенный вечер я был на сцене, лицом к лицу с публикой враждебной и нетерпеливой. Было бы достаточно малейшей оплошности с моей стороны, чтобы разъяренный дикий зверь набросился на меня в остервенении. Это было бы моим концом. Но... — ни малейшей оплошности! Успех был неслыханным. В конце спектакля публика, как бы движимая желанием загладить совершенную по отношению ко мне несправедливость, пришла в некое, подлинно экстатическое состояние восторга. Никто не уходил из театра. Я был вынужден выступить с речью, чтобы психологическое состояние толпы пришло, наконец, в норму... После печального злоключения в Боготе я навсегда исключил «Риголетто» из своего репертуара, и не столько, разумеется, из-за перенесенной мной несправедливости со стороны антрепризы и подстрекаемой к эксцессам публики, сколько из-за того, что явилось поводом для всего происшедшего.

Я часто слышал, как психологи и великие знатоки критики высказывались о природе искусства и о необходимости выступать перед публикой со спокойной душой, чтобы иметь возможность сосредоточиться, как следует выразить подлинные чувства и передать собственную концепцию соответствующим образом. Ну, можно ли представить себе душу более израненную, чем была моя во время последнего моего выступления в роли Риголетто в Боготе? А между тем — говорю это без какого бы то ни было преувеличения — голос мой в тот вечер звучал бесподобно чисто и мощно, и мое исполнение роли было так законченно и глубоко, что позволило мне добиться поистине волшебных результатов. Моя душа в тот вечер была неотделима от души трагического шута и составляла с ним одно целое. Я создал в тот раз — не считаю себя самонадеянным, высказывая это — подлинно творческий образ, и пресса повсеместно признала это.

Инцидент в Боготе навел меня и на другие размышления. Смогут ли когда-нибудь — спрашивал я себя — широкие массы людей в будущих поколениях достигнуть какой-то степени духовной культуры? Избавятся ли они когда-нибудь от остатков атавистической жестокости, таящейся в их сердце и всегда готовой неистово вырваться наружу, особенно в случаях движений массовых? И, воскрешая в памяти, насколько это мне удалось, историю Каина — я не чувствовал возможности отвечать на этот вопрос оптимистически.

Сегодня же, просветленно-умудренный, в то время, как я пытаюсь заполнить безделье моих дней писанием этих мемуаров, просветленно-умудренный, повторяю как зрелым возрастом так и жизненным опытом, я думаю о том, что если история человечества внушает и сейчас больше опасений, нежели светлых надежд, то нельзя забывать, какой ничтожный промежуток времени представляет собой ушедшее прошлое по сравнению с бесконечностью будущего. Мир еще молод. Мне нравится — даже если я не слишком в этом убежден — представлять себе движение человечества не в виде параболы, которая, подобно лично моей, уходит в будущее, более или менее снижаясь, а скорее в виде спирали, которая, все больше и больше расширяясь, движется вверх …

Глава 28. ФОТОГРАФИИ ИЗ КНИГИ

ОБ ИЗДАТЕЛЬСТВЕ И ИЗДАТЕЛЯХ

Руффо Титта

ПАРАБОЛА МОЕЙ ЖИЗНИ

Издание 2-е

Редактор и. В. Голубовский Художник Н. И. Васильев. Худож. редактор Р. С. Волховер Техн. редактор А. Б. Этина. Корректор С. Н. Мурашева

Сдано в набор 2/VII-1973 г. Подписано к печати 8/1 1974 г. Формат 84Х108'/з2. Бумага типогр. № 3. Печ. л. 9,25 (15,54 с вкл.). Уч.-изд. л. 17,52 + 4 вкл.-17,77. Тираж

25 ООО экз. Изд. № 1665. Заказ № 1345. Цена 1 р. 18 к. Издательство «Музыка», Ленинградское отделение, 191011,

Ленинград, Инженерная ул., 9. Ленинградская типография № 4 Союзполиграфпрома при Государственном комитете Совета Министров СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли, 196126, Ленинград, ф-126, Социалистическая ул., 14.

Content

Руффо Титта Парабола моей жизни

ТИТТА РУФФО И ЕГО ВОСПОМИНАНИЯ

ТИТТА РУФФО ПАРАБОЛА МОЕЙ ЖИЗНИ

Глава 1. ПЕРВЫЕ ШАГИ

Глава 2. ВНЕ ДОМА

Глава 3. НА ФЕРМЕ

Глава 4. СНОВА ДОМА

Глава 5. ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

Глава 6. НОВОЕ ОТКРОВЕНИЕ

Глава 7. ВРЕМЯ СУРОВЫХ ИСПЫТАНИЙ

Глава 8. НАЧАЛО МОЕЙ КАРЬЕРЫ

Глава 9. ИЗ РИМА В РИМ ЧЕРЕЗ ЛИВОРНО И ПИЗУ

Глава 10. В КАЛАБРИИ И СИЦИЛИИ С КАВАЛЛАРО

Глава 11. ИЗ КАТАНИИ В САЛЕРНО

Глава 12. В ГЕНУЕ И ФЕРРАРЕ

Глава 13. ОТ ГЕНУИ ДО САНТЬЯГО

Глава 14. СНОВА ГАСТРОЛИ НА РОДИНЕ

Глава 15. В ЛОНДОНЕ И ПЕРВЫЕ КАНИКУЛЫ НА РОДИНЕ

Глава 16. В ЕГИПТЕ

Глава 17. ОПЯТЬ В ЮЖНОЙ АМЕРИКЕ

Глава 18. НАКОНЕЦ В МИЛАНЕ

Глава 19. В РОССИИ

Глава 20. В ПАРИЖЕ

Глава 21. ИЗ ПЕТЕРБУРГА В ЛИССАБОН ЧЕРЕЗ МОНТЕ-КАРЛО

Глава 22. ОСТАНОВКА В МИЛАНЕ

Глава 23. ИЗ МИЛАНА В МОНТЕ-КАРЛО ЧЕРЕЗ МАДРИД

Глава 24. В СЕВЕРНОЙ И ЮЖНОЙ АМЕРИКЕ

Глава 25. ВОЕННОЕ ИНТЕРМЕЦЦО

Глава 26. ИЗ МЕКСИКИ В НЬЮ-ЙОРК

Глава 27. ПОСЛЕДНЕЕ ТУРНЕ ПО ЦЕНТРАЛЬНОЙ АМЕРИКЕ

Глава 28. ФОТОГРАФИИ ИЗ КНИГИ

ОБ ИЗДАТЕЛЬСТВЕ И ИЗДАТЕЛЯХ