Зигфрид Обермайер[1]

Художник В. Н. Любин

КЛЕОПАТРА

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

Матриархат остался в самых далеких глубинах памяти давно повзрослевшего человечества. Но природа наша настроена на равенство и в отместку возомнившим о себе представителям сильного пола рождала во все эпохи женщин такого ума, характера и силы, что еще при их жизни приходилось отважным воинам, мудрым философам и одаренным поэтам склонять голову и признавать за этими женщинами безусловную победу.

Именно этим славным представительницам рода человеческого и посвящена серия исторических романов «Великие женщины», выпускаемая издательством «Армада».

Через толпу двадцати шести столетий с греческого острова Лесбос звучит голос великого поэта античности Сафо. Утрачены черты ее лица, ее рукописи, оставленные на папирусных свитках, дошли до нас лишь в отрывках, но сила ее лирики, тонкость чувств и красота слога явственны и в этих незначительных обрывках, они и сегодня волнуют ценителей поэзии, заставляют строить догадки и слагать красивые легенды о ее жизни.

Гораздо больше сведений сохранила история о последней египетской царице из рода Птолемеев Клеопатре. Ее красота и ум пленили самого Юлия Цезаря, она покорила сердце другого римского полководца Марка Антония, и когда Октавиан Август победил египетские войска, Клеопатра и Антоний предпочли добровольную смерть позору. Ее яркая жизнь в течение многих веков вдохновляла писателей, художников, композиторов. Шекспир, Пушкин, Шоу оставили шедевры, ей посвященные.

Простая крестьянская девушка из Лотарингии была рождена для великих свершений. Она подняла народную войну против английских завоевателей и в первой же битве под Орлеаном одержала неслыханную победу. Преданная, оболганная, она была сожжена за ересь и колдовство современниками и причислена к лику святых спустя полтысячелетия запоздало благодарными потомками. Имя ее известно каждому культурному человеку — Жанна д'Арк.

Полная драматизма жизнь и трагическая гибель на плахе королевы шотландской Марии Стюарт дала мировой литературе массу острых сюжетов. Ей посвящали поэмы, драмы, повести и романы писатели разных стран. Драма Шиллера и сегодня не сходит с подмостков мировой сцены.

Профессия писателя такова, что вся жизнь его, кажется, воплощена в слове им самим. Но недаром писал Вольтер: «Тайна быть скучным — высказаться до конца». Нас и сегодня волнуют биографии великих поэтов и романистов. Тем более если это бурная биография блистательной хозяйки парижского литературного салона Авроры де Дюдеван, известной по своему псевдониму Жорж Санд. Ее дом был центром мировой культуры XIX века. Кто здесь только не бывал! В гостиной Жорою Санд давали концерты ее великий друг Шопен и блистательный Лист, демонстрировал свои полотна Делакруа, читали стихи Адам Мицкевич и Генрих Гейне, здесь проводили вечера Гюго, Мюссе, Бальзак, Тургенев… Собственное ее творчество еще при жизни было признано безусловной классикой, ее высоко ценили Белинский, Достоевский, Салтыков-Щедрин.

Среди великих женщин, о жизни которых повествуют романы, издаваемые АРМАДОЙ, — сподвижница легендарного адмирала Нельсона леди Гамильтон, фаворитка Людовика XV маркиза де Помпадур, французская королева Анна Австрийская, королева Англии Виктория, имя которой составило целую эпоху в истории ее страны и отражено в географических атласах Австралии и Африки, великий физик Мария Кюри-Складовская — правительницы, воины, поэты, ученые, святые, грешницы… Их яркие судьбы сыграли свою роль в становлении мировой культуры и цивилизации.

Открывает серию роман современного немецкого писателя Зигфрида Обермайера «Клеопатра» об одной из самых очаровательных и загадочных женщин в истории.

КЛЕОПАТРА

Из Энциклопедического словаря изд. Брокгауза и Ефрона, т. XV, СПб, 1895

Клеопатра, египетская царица, старшая дочь египетского царя Птолемея Авлета, по завещанию которого была назначена, в 52 г. до Р. Хр., 17 лет от роду, соправительницею и супругою своего девятилетнего брата Птолемея XIII, но изгнана в 48 г. всесильным временщиком Ахиллой. Прибыв в Египет, Юлий Цезарь взял на себя посредничество между братом и сестрой.

Клеопатра пленила своей красотой Цезаря, которому сама явилась в Александрии, и он высказался за приведение в исполнение завещания. Когда Птолемей XIII погиб во время войны с Цезарем, он передал правление Клеопатре и ее младшему брату, с которым она должна была вступить в супружество. Чарами своей красоты она долго удерживала Цезаря в Александрии, устраивала пышные празднества и поднялась с ним вверх по Нилу в роскошной лодке, чтобы показать ему чудеса Египта. Сын, родившийся у нее после этого, был признан Цезарем и назван Цезарионом.

В 46 году Клеопатра прибыла в Рим, где поселилась в садах Цезаря и официально считалась в числе друзей и союзников римского народа.

Во время междоусобных войн после смерти Цезаря она держала сторону триумвиров, но так как подвластный ей кипрский наместник Серапион оказал покровительство Кассию, то после сражения при Филиппах, Марк Антоний вызвал ее в Киликию для ответа. Клеопатра предстала перед Антонием (в 41 г.) в виде богини Афродиты (Венеры) и достигла над ним неограниченной власти.

В битве при Акцуме Клеопатра первая обратилась в бегство, со своими 60 кораблями. Ложным известием о самоубийстве она довела Антония до решения наложить на себя руки и, после неудавшейся попытки прельстить своей красотой Октавиана, отравилась ядом или, может быть, приложила к своей груди ядовитую змею.

Клеопатра была последней представительницей династии Птолемеев. После ее смерти (в 30 г.) Египет был обращен в римскую провинцию. Из древних историков о Клеопатре писали Светоний — в биографии Октавиана Августа, Плутарх — в жизнеописании Антония, Кассий Дион, Страбон.

Трагическая кончина Клеопатры вызвала в Горации чувство удивления к развенчанной царице. «Non hurnilis mulier», — говорит он о ней в знаменитой 37-й оде первой книги. Мумии Антония и Клеопатры находятся в настоящее время в британском музее в Лондоне. В 1862 г. был найден колоссальный обломок двойной статуи, изображавшей Антония и Клеопатру. Прекрасная статуя в Ватикане представляет не Клеопатру, как долго полагали, а спящую Ариадну. СМ. Baumeister, «Denkmaler des klassischen AL-TERTUVS» (Мюнхен и Лейпциг. 1887). О картинах, статуях и литературных трудах, посвященных Клеопатре, см. в «Grans diction naire universel» Лapycca. Исторические исследования о Клеопатре: Ad/Stahr «Клеопатра» (2-е изд., 1879).

ПОД ЗНАКОМ ЗМЕИ

Книга I

МОЕЙ ЛЮБИМОЙ ЖЕНЕ С БЛАГОДАРНОСТЬЮ ЗА ПОМОЩЬ СЛОВОМ И ДЕЛОМ

Глава 1

С незапамятных времен Сиена, самый южный город египетского царства, не удостаивался посещения фараонов. Хотя письменных свидетельств об этом не сохранилось, считается, что последним здесь останавливался Рамзес II[2] на церемонии освящения двух храмов — в честь него и его царственной супруги Нефертари.

Конечно, о прибытии Клеопатры было объявлено заранее, чтобы город мог как следует подготовиться к встрече такой высокой гостьи. Правитель города повелел украсить дом городского совета гирляндами цветов, ветвями сикомора и тамариска.

В назначенный день все знатные граждане Сиены ожидали в порту прибытия царского флота. Немногочисленная греческая колония состояла из наместника, из командующего пограничным флотом, его офицеров, нескольких чиновников, а также двух врачей — меня и моего отца. Правитель города был египтянином, так же как и жрецы почитаемых здесь богов. Во главе их стояли советы жрецов храма Исиды[3] на острове Пилае и храма Осириса на соседнем острове Бигге.

Они выглядели очень величественно: головы обриты, поверх белых одеяний наброшены леопардовые шкуры. Им не уступали и жрецы храма Хнума[4] из Элефантины. Жрецы храмов поменьше, в честь Амона[5], Сохмет[6], Хатор[7] и некоторых местных богов, держались несколько скромнее.

Роскошный корабль Клеопатры с позолоченными мачтами, развевающимися знаменами и цветными парусами был заметен уже издалека. Царский корабль окружали маленькие быстроходные барки личной охраны. Копья, мечи и секиры угрожающе сверкали под лучами послеполуденного солнца. Слышны были фанфары, возвещающие о прибытии высокой гостьи. Насколько просто, как увидел я позже, одевалась царица в своей греческой столице, настолько величественной предстала она сейчас: Владычица Обеих Земель и дочь Солнца — подобно фараонам во времена Древнего Египта. На голове ее сверкала золотая корона предков, в скрещенных на груди руках она держала скипетр и бич. Ее позолоченное бронзовое кресло окружали курители фимиама в белых одеждах. Они окутывали Клеопатру серовато-белыми клубами душистого дыма, которые быстро развеивал северный ветер. Сильные нубийские рабы в набедренных повязках вынесли золоченый трон с царицей на берег. Ее египетские подданные, согласно старинному обычаю, простерлись ниц в пыли. Мы, греки, склонились в глубоком поклоне.

— Поднимитесь, поднимитесь! — услышали мы ее звучный, немного резкий, но приятный голос.

Уже в двадцать лет Клеопатра владела многими языками, превосходно и без акцента говорила на древнем языке своей страны. На нем она и обратилась сейчас к правителю города и его чиновникам. Затем она приветствовала по-гречески нас и протянула наместнику для поцелуя руку, украшенную драгоценными перстнями и браслетами.

Мы собрались в доме городского совета. Рядом с троном царицы стоял диойкет Протарх, ее верховный визирь. Он развернул свиток и начал читать. Это тоже была традиция: с достаточно длинным приветствием к своим подданным фараоны никогда не обращались сами. Это была речь от имени «моего возлюбленного брата и супруга», занятого своими царскими делами в Александрии при поддержке мудрого регентского совета, который, как она надеется, вскоре станет излишним. Царица вспомнила и своего отца[8], примкнувшего теперь к сонму божественных, чью помощь и поддержку свыше она явственно ощущала. Упомянула она также и праздничную церемонию возрождения быка Бухиса[9] в Гермонте, в которой она принимала участие. В этом царском обращении, которое читал диойкет, брат и сестра представали царственной супружеской парой, живущей в мире и согласии. Однако некоторые из присутствующих хорошо знали, что в действительности все обстоит несколько иначе. Затем Клеопатра побеседовала коротко с каждым из присутствующих.

Мы с отцом также предстали перед ее троном. Распорядитель заглянул в свой список и представил нас: «Полковой врач Геракл и его сын Олимп, тоже врач».

Услышав мое имя, она сказала, слегка наморщив лоб:

— Прилежный, прилежный молодой человек. Я полагаю, ты ассистируешь отцу во время трудных и ответственных операций?

— Да, госпожа, но он в состоянии уже и сам поставить диагноз и провести лечение, — ответил за меня Геракл.

Пока царица обратила взор на моего отца, я отважился немного рассмотреть ее. Трудно было судить о ее лице: оно было подкрашено по египетскому обычаю и выглядело поэтому несколько застывшим, как разрисованная маска мумии. Большие выразительные глаза были темно-серыми, как и у меня, — наследство македонских предков. Волосы скрывал пышный завитой парик. Ее узкий с легкой горбинкой нос выдавался далеко вперед, однако не настолько, чтобы сделать ее некрасивой. Рот ее был не слишком мал и не слишком велик, очень красивой и благородной формы, со слегка выдающейся верхней губой, что придавало ее лицу нечто женственно-кокетливое. Ее насмешливый голос заставил меня прервать созерцание:

— Ну, Олимп, ты изучаешь мое лицо как врач или хочешь написать мой портрет?

— Ни то, ни другое, о госпожа. И я прошу прощения за мою дерзость. Не каждый день случается увидеть царицу.

Она рассмеялась, сердечно и беззаботно:

— Ты прав, Олимп, но кто знает, куда еще приведет тебя твоя судьба.

Это, вероятно, была бы моя единственная встреча с Клеопатрой, если бы не случай, который произошел на следующий день.

Утром, еще до восхода солнца, моему отцу пришлось отплыть на юг. Одно из пустынных племен предательски напало там на пограничный отряд, имелись убитые и раненые.

— Ты остаешься здесь, Олимп. Пока царица в Сиене, мы не можем покидать ее сразу оба.

В этот день Клеопатра выразила желание осмотреть знаменитые каменоломни, где с незапамятных времен добывали розовый гранит, из которого возводились постройки во многих городах страны. Ваятели создавали из него прекраснейшие произведения на религиозные и житейские темы, и благодаря прочности камня они дошли до нас спустя тысячелетия.

Царица отправилась в путь в легком паланкине. Ее сопровождали наварх царского флота, отряд личной охраны и несколько служанок. Каменоломни находились на краю города, и вскоре вся процессия была уже на месте. Наварх, мужчина довольно преклонного возраста, ехал верхом на осле. Слезая с него, он угодил ногой в щель между камнями, упал и получил сложный открытый перелом лодыжки. Его сразу же доставили на корабль, куда поспешно прибыли и два врача: личный врач Клеопатры и постоянный корабельный врач. При открытых переломах, когда кость раздроблена в нескольких местах, вряд ли найдется врач, который не выступит за ампутацию. К этому вынуждает целый ряд причин, и прежде всего воспаление конечности, из-за чего возникает риск отравления всего организма и угроза смерти.

Когда наварх услышал, что ему собираются отнять ступню, он воспротивился и потребовал привести третьего врача, а именно — полкового врача Геракла, моего отца. За ним был послан в наш дом слуга. Однако мне пришлось объявить ему, что отец на несколько дней отправился к южной границе. Но я объяснил, что я тоже врач и могу осмотреть поврежденную ногу. Слуга окинул меня оценивающим взглядом и, вероятно, нашел слишком юным. Однако я уже собрал все необходимое и поспешил вместе с ним на корабль.

У постели командующего флотом сидела Клеопатра.

— Где твой отец? — строго спросила она. — Мы велели доставить сюда его, а не тебя.

Я объяснил, в чем дело.

— Молодой врач необязательно должен быть хуже, — сказал раненый слабым, прерывающимся от боли голосом.

Я внимательно осмотрел поврежденную ногу. Кость была сломана почти под прямым углом. Несколько острых обломков, прорвав кожу, торчали как иглы.

— Мне необходимо тщательнее обследовать рану. Это очень болезненная процедура, но я постараюсь закончить ее побыстрее.

Наварх через силу улыбнулся:

— Смелее, смелее! Хуже уже не будет…

Приказав двум его слугам держать больного покрепче, я попытался придать поврежденной ноге правильное положение. Раненый заскрежетал зубами, затем застонал и наконец, не выдержав, закричал.

— Прекрати сейчас же! Зачем мучить его! — поднялась царица.

— Потому что без этого не обойтись, — ответил я спокойно. Впрочем, я уже увидел все, что мне было нужно, и, прощупав ногу, установил, что голеностопный сустав был в общем-то цел и поврежден был только незначительный участок.

— Я считаю, что ногу можно спасти. Конечно, она перестанет гнуться и не сможет выдерживать нагрузки, но все же это позволит избежать ампутации.

Личный врач царицы ничего не сказал и только презрительно фыркнул. Корабельный врач в сомнении покачал головой:

— Ты уверен в этом? При такой ране почти неизбежно возникает антониев[10] огонь. И тогда придется ампутировать не только стопу, но и всю голень. Тебе приходилось уже сталкиваться с этим?

— И не один раз, уважаемый коллега, а несколько дюжин, — усмехнулся я, возможно, довольно дерзко. — Здесь, на границе, войска постоянно подвергаются нападению нубийцев или разбойничьих племен, кочующих по пустыне. И я лучше других знаю, какие повреждения может причинить праща, секира или палица. Если бы мы каждый раз прибегали к ампутации, в армии Вашего Величества остались бы только одноногие и однорукие солдаты.

Клеопатра уже начинала гневаться.

— Если ты настолько же искусен во врачебном ремесле, насколько дерзок в обхождении, — строго улыбнулась она, — то ты далеко пойдешь. Наварх должен сам принять решение, потому что дело касается только его.

Раненый закрыл глаза. Его бледное лицо, покрытое капельками пота, исказила болезненная судорога.

— Я доверяю врачу Олимпу, — сказал он тихо.

— Хорошо, — сказал я, — но раненый не сможет отправиться в дорогу вместе с вами. В нашем доме есть специальная комната для больных. На некоторое время ему придется остаться здесь. Может быть, на месяц, может, чуть дольше.

— Царица… — начал личный врач, но она прервала его:

— Пусть будет так, как решил наварх. С ним останется двое слуг, а его корабль будет ждать в порту, пока он снова не поправится. А тебе, Олимп, я скажу только одно: если этот человек умрет, советую тебе поскорее скрыться где-нибудь в Нубии. Ибо тогда в Египте не будет для тебя спокойной жизни.

Я склонился в глубоком поклоне:

— Да свершится воля твоя, о госпожа.

Много позже, в одной из доверительных бесед, я как-то спросил царицу, действительно ли она осуществила бы свою угрозу, если бы главнокомандующий умер.

— Может быть, — пожала она плечами. — А может быть, и нет. Ты ведь знаешь, как своевольны цари. Но тогда политическое положение в стране было очень сложным. Когда спустя месяц передо мной вдруг появился главнокомандующий, я уже почти забыла о нем.

Наварху и двум его слугам была отведена лучшая комната в нашем доме, и я сделал все, чтобы спасти его ногу и его жизнь. Мой отец вернулся только через несколько дней. Все это время мне приходилось рассчитывать только на собственные силы. Я давал раненому специальное обезболивающее средство. Я не стану приводить здесь его рецепт, потому что обещал это отцу. Скажу только, что в его состав входит сок трех разных растений, мед, масло и перебродившее ячменное пиво.

Когда вернулся отец, я подробно описал ему весь случай, с волнением ожидая его приговора.

— Я бы сделал все точно так же, — сказал он. — Но, надеюсь, ты понимаешь, что некоторый риск все же остается. Могут еще возникнуть некоторые осложнения.

Но, очевидно, Сохмет и Асклепий[11] были к нам благосклонны: никаких ухудшений и осложнений не возникло, и спустя двадцать пять дней строжайшего постельного режима командующий флотом смог наконец в первый раз покинуть свое ложе.

— Это просто чудо, — пробормотал он. Однако при первой же попытке ступить на больную ногу он убедился, что это не совсем так, и издал сдавленный крик и длинное проклятие. Мне стоило большого труда успокоить его.

— Конечно, так, как раньше, уже не будет, — предупредил я. — Тебе всегда придется опираться на палку или костыль. Но ведь нога спасена, господин наварх. Это все же лучше, чем быть безногим калекой.

— Мой сын прав, о господин, — поддержал меня отец.

Наварх хромая добрался до кровати и осторожно сел.

— Да-да, я понимаю. Но для меня это так неожиданно.

Это были обычные жалобы наших пациентов: нога не гнется, плечо перекошено, бедро осталось кривым. Но постепенно они привыкали к этому: человек ведь ко всему может привыкнуть, пока у него остается надежда.

В день отъезда командующий флотом настоял на том, чтобы дойти до порта самому, без помощи слуги. Он опирался, конечно, на палку, но преодолел все расстояние сам. Он велел дать нам пять золотых стотеров, но мой отец вернул их.

— Мы оба служим царице: ты на воде, я на суше. Было бы неправильным принимать за это плату.

Командующий флотом упрямо покачал головой:

— Я не возьму их обратно! Пусть они пойдут на больных, которые не служат в войске и не имеют денег.

— Хорошо, наварх, пусть так и будет, — кивнул мой отец.

Я проводил моего пациента на корабль. Он сел на стул и отставил палку.

— Тебе, Олимп, я обещаю одно: я похвалю царице твое искусство, потому что ты этого заслуживаешь. Вместо того чтобы избрать более простой путь: отнять мне ногу и избежать тем самым возможных осложнений, ты отважился лечить такую опасную рану по всем правилам твоего ремесла и с большим терпением. Такие врачи, как ты, нужны нам в Александрии в мусейоне[12], чтобы они передавали свои знания и опыт молодым.

Я улыбнулся, польщенный.

— Но я и сам еще очень юн. Вряд ли мусейон примет такого учителя. Может быть, лет через десять…

— Когда бы это ни произошло, тебе всегда будут рады, — кивнул командующий флотом.

Я не воспринял этот разговор всерьез и вскоре забыл о нем. Благодарные пациенты обещают много — каждый врач знает это. Но потом болезнь и боль забываются, и остается только радоваться, если они хотя бы здороваются с тобой при встрече.

Я уже упоминал, что согласие между царствующими супругами было только фикцией, чтобы успокоить и убаюкать народ. Однако жители Александрии быстро раскрыли этот обман. Даже среди образованных граждан Сиены возникли некоторые волнения по поводу создавшейся ситуации.

Многие римские и греческие авторы подробно описывали эти беспокойные годы после смерти Птолемея XII Авлета. Но, как мне кажется, все они при этом черпали свои сведения не из первоисточников. И хотя их сообщения нельзя назвать неправильными, все же я нахожу в них множество пробелов.

Одно можно утверждать наверняка: Клеопатра, как явствует из ее слов и дел, всегда видела Владычицей Обеих Земель только себя одну. Ее сестра Арсиноя и оба брата были в ее глазах только пешками, мимолетными тенями на полотне истории, творцом которой — в Египте или где-нибудь еще — она хотела видеть только себя.

Покойный фараон завещал, чтобы она правила страной вместе с одним из своих братьев. Поначалу так и было. Но вскоре Клеопатра ясно дала понять, что она не намерена делить власть со своим десятилетним братом-супругом Птолемеем XIII. С этим, однако, не мог согласиться стоявший за его спиной регентский совет во главе с «приемным отцом» Потином. Прежде чем ее малолетний брат успел подрасти и стать серьезным конкурентом в борьбе за власть, она сделала все, чтобы затмить его и заслужить любовь народа.

Вернувшись в Александрию, Клеопатра вновь заняла трон рядом с братом. Потин и регентский совет покорились, но втайне продолжали строить свои козни. Год выдался неурожайный. Регентский совет «от имени царя и царицы» издал декрет, который предписывал все собранное в Среднем Египте зерно свезти в Александрию, не посылать ни в коем случае в бедствующие районы. Это должно было ослабить и подорвать авторитет Клеопатры в Нижнем и Среднем Египте. По-прежнему угрожала опасность из Рима: в бушевавшей там гражданской войне могли одержать верх те силы, которые выступали за захват египетских земель.

Когда я сегодня, спустя всего четыре десятилетия, взираю на Рим и остальные страны, мне трудно поверить, что из этой смуты мог вырасти такой прочный и длительный мир. Сейчас почти невозможно представить, что всего несколько десятилетий назад на улицах Рима сражались друг против друга сторонники триумвиров Цезаря, Помпея и Красса[13].

Красс был убит в одном из походов против парфян. Теперь борьба за власть разыгрывалась только между Цезарем и Помпеем. Сторонники последнего в Риме были, казалось, сильнее. Однако Цезарь изгнал его, и Помпей попытался получить поддержку в Египте. Его приняли там очень любезно, так как его отец всегда помогал покойному Птолемею Авлету, в том числе и звонкой монетой. Однако Клеопатра, как она сама мне потом подтвердила, ни на минуту не допускала мысли о том, чтобы поспешить к нему на помощь. Ибо от своих шпионов она знала, что Цезарь прочно удерживает в руках власть над Римом и Италией. Поэтому она сделала единственно возможное, а именно — ничего. И переложила на регентский совет ответственность за шестьдесят кораблей, солдат и продовольствие, которые он предоставил Помпею. Часть бежавших с ним сенаторов бурно благодарили Птолемея XIII. В ответ на это Помпей формально был назван опекуном юного царя. Прекрасная, волнующая игра, которую Клеопатра не могла больше наблюдать спокойно, потому что всерьез опасалась за свою жизнь. Ночь спустя она бежала из города и вместе с верными ей войсками двинулась в Палестину, к северной границе своего государства.

Узнав об этом, Цезарь стал к ней более внимателен. Она выступила против Помпея, а Цезарь помнил старое правило: враг моего врага мой друг. С этого момента Цезарь встал на сторону Клеопатры и благоволил ей до самой смерти.

Однако предстояло еще победить Помпея. Цезарь, гениальный полководец, закрепил за Италией Иберийский полуостров, затем вернулся форсированным маршем и принудил Помпея к решающей битве при Фарсале в Фессалии. Это произошло в третье лето правления моей царицы. Помпей был наголову разбит и бежал в Египет, чтобы просить у юного царя помощи и поддержки. Однако намерения Птолемея тем временем изменились. Его «приемный отец» Потин убедил его, что для Египта было бы невыгодным надолго стать ареной гражданской войны, которую ведут римляне. К тому же это стоило бы слишком дорого…

Несколько верховных римских военачальников были подкуплены. И когда Помпей поднялся на корабль, чтобы плыть в Египет, они убили его. Одновременно на корабли Помпея напал египетский военный флот, и часть из них была потоплена, а остальные поспешно ушли в открытое море.

Теперь пробил час единственного оставшегося в живых члена триумвирата. Красс и Помпей были мертвы. И уже спустя четыре дня после убийства последнего Юлий Цезарь высадился в Александрии с одиннадцатитысячным войском. Его встречала царская делегация, которая преподнесла ему перстень с печаткой и забальзамированную правую руку Помпея. Цезарь держался холодно. Помпей, хотя и был его врагом, но все же был римлянином. Не пристало поэтому вмешивать в их спор египтян. Цезарь довольно явно выразил свое недовольство, но дал понять, что гнев его можно смягчить — например, с помощью денег. Он нуждался в них, чтобы продолжить борьбу против сыновей и сторонников Помпея. Далее Цезарь напомнил, что покойный правитель Авлет просил его во имя всех богов, а также согласно договорам, заключенным в Риме, проследить за выполнением его завещания — что Цезарь и собирался теперь сделать в качестве римского сенатора и проконсула. Первым делом он направил быстроходное судно в Палестину с просьбой к Клеопатре вернуться и принять правление вместе со своим братом. С этим, однако, не могли согласиться круги, стоящие за спиной теперь уже двенадцатилетнего Птолемея. С помощью этой царствующей марионетки они хотели бы и дальше проводить свою политику, оставаясь у власти и денег. Таким образом, обратный путь в Египет был для Клеопатры закрыт. Ей пришлось высадиться на берег тайно, переодевшись на одном из маленьких судов в порту.

Много разного сообщают о ее возвращении в страну. Сама она по этому поводу ничего не рассказывала, и никто, в том числе и я, не решался спрашивать ее об этом. Обычно его описывают так. Опасаясь, что ее узнают даже в переодетом виде, она подкупила некоего сицилийского торговца Аполлодора, судно которого стояло в порту, и уговорила спрятать ее в свернутом ковре, а ковер этот доставить Цезарю в качестве подарка от Клеопатры. Так и было сделано, и двадцатипятилетний консул был настолько очарован ею, что позволил вовлечь себя в осуществление ее планов. А планы эти были направлены прежде всего на то, чтобы Клеопатра стала единственной правительницей на египетском троне. Это было, однако, нелегко. В Александрии — а именно от нее все и зависело — царили антиримские настроения, которые умело разжигал председатель регентского совета Потин. Римлян — будь то солдаты или мирные граждане — оскорбляли на улицах, чаще на словах, но случалось и действием. Греки презрительно называли их неотесанными варварами, тиранами и захватчиками. Со своей стороны, римляне тоже были не лучшего мнения о греках и считали их коварными, бессовестными, наглыми, сварливыми и неспособными к действию.

Цезарь понимал, конечно, что, если он хочет изменить положение дел в свою пользу, начинать надо с Потина. Однако он не хотел излишне торопиться. Выполняя волю покойного Авлета, он подчеркивал, что владыками Египта являются Клеопатра и ее брат и супруг Птолемей. К этому времени юный царь уже достаточно повзрослел, чтобы понять, что Цезарь и его сестра — любовники, а он, как говорится, только пятое колесо в телеге.

Гнев его стал очевиден, когда он — по собственной воле или подстрекаемый Потином — выбежал из дворца в сопровождении друзей и родственников и, сорвав со своей головы корону, принялся кричать, что его сестра стала наложницей Юлия Цезаря, а его предала и хочет убить. Это возбудило волнения в городе. Однако римские легионеры осторожно, но решительно снова вернули правителя во дворец, и Цезарь добился примирения с братом и сестрой. Он был настолько умен, что сделал еще и вот что: он пообещал передать Птолемеям принадлежащий римлянам Кипр и провозгласить на нем правителями сестру Клеопатры Арсиною и ее младшего брата Птолемея XIV. Позднее историки высказывали предположение, что Клеопатра таким образом хотела устранить нелюбимых брата и сестру. Это полностью соответствует истине. Тем более что Цезарь в дальнейшем содержал их обоих под стражей в Брухейоне, царском квартале, и не предпринимал ничего для их отправки на Кипр. Римский сенат был бы очень возмущен, если бы он просто так, совершенно безвозмездно, подарил им эту провинцию.

Тем временем Потин, «приемный отец» юного царя и настоящий правитель за его спиной, вынашивал планы убийства Юлия Цезаря. Однако его выдал собственный цирюльник, который, думая о будущем, полагался больше на Цезаря, чем на своего господина. Потин был схвачен и казнен на следующий же день, ввиду особой тяжести его предательства. Приговор был подписан царем и царицей. Хотя бумага и все стерпит, трудно поверить, что Птолемей послал на смерть своего «приемного отца». Впрочем, все возможно, и Клеопатра обмолвилась как-то, что он сделал это по принуждению Цезаря, чтобы избежать ссылки.

Глава 2

Слухи об этом событии были у нас в Сиене несколько преувеличены. Хорошо осведомлен оказался правитель Теритекас из Мерое — так он и его предшественники называли прежде Куш, который греки зовут сегодня Эфиопией. Он использовал беспорядки в Александрии, чтобы вновь захватить часть Египта, — да, он дерзко утверждал, что ему должны быть подвластны все земли до первого порога.

У меня и моего отца тогда хватало работы. После каждого боя всегда были раненые. Наконец командующий пограничным войском приказал нам переселиться в укрепленный лагерь южнее первого катаракта[14], так как там постоянно нужна была наша помощь. Он находился в ста двадцати стадиях к югу от пирамиды Рамзеса II, и по пути в лагерь я впервые увидел это величественное сооружение. Четыре монументальные статуи фараона были по грудь занесены песком. Пирамида его супруги Нефертари была поменьше и тоже наполовину скрыта песчаным барханом. Кивнув на них, отец сказал:

— Вот, Олимп, взгляни! Ушло былое великолепие Древнего Египта. Прежде здесь жили сотни людей, которые ухаживали за этой святыней и заботились о том, чтобы Сет[15], властелин пустыни, не задул ее своим раскаленным дыханием. Сегодня историки даже не знают, почему Рамзес повелел сделать четыре своих статуи и какие божества помимо него здесь еще почитались. От прошлого остались только легенды о великой любви фараона к Нефертари, потому что только ее позволял он изображать рядом с собой. Остальных его четыре или пять жен помнят только по именам. Если тебе случится побывать в Фивах, попроси показать тебе гробницу Нефертари. Правда, она разграблена, и мумия царицы пропала, однако ты найдешь там самые прекрасные рисунки, какие когда-либо видел. Вот, смотри! — Он указал на небо. — Теперь над занесенным храмом Нефертари кружат коршуны. Знаешь ли ты, что только главная супруга фараона могла носить головной убор из перьев коршуна, посвященный богине Нехбет[16]. Твоя мать много рассказывала мне о старинных обычаях Египта…

Он замолчал и отвернулся. Я не стал его больше расспрашивать: он всегда плакал, когда вспоминал мою мать.

В пограничном отряде нас ждали с нетерпением, Прокурарх Маринос был тяжело ранен и передал командование своему первому офицеру. Камень из пращи попал ему в висок. Кость была пробита, раненый едва мог говорить, часто вскрикивал и почти не открывал глаз.

— Надо вскрыть череп, чтобы удалить из мозга обломки кости.

То, о чем так просто сказал мой отец, было особым искусством. Лишь немногие обычные врачи могут это сделать, но каждый военный врач должен быть с этим хорошо знаком. При этой операции кожу вокруг раны надрезают, отводят назад и осколки кости осторожно удаляют специальной лопаточкой и пинцетом. При этом врач должен действовать осторожно и уверенно, чтобы не повредить мозг. У Мариноса операция прошла довольно легко: кость была, только пробита, но не раздроблена на куски.

А затем настал тот несчастливый день, когда наша с отцом жизнь резко изменилась. Из Александрии пришел долгожданный приказ усилить пограничное войско. Выздоравливающий Маринос отправился в Сиену набрать солдат и разузнать кое-какие важные новости. Последние десять — двенадцать дней обстановка была довольно спокойной, и наши разведчики сообщали, что в неприятельском лагере почти нет никаких передвижений. Но каким-то образом нубийцы узнали, что наш командир уехал, к тому же в сопровождении двух дюжин солдат.

Кочевники напали на нас рано утром, еще до восхода, солнца: в отличие от городских жителей, они не испытывают страха перед темнотой и используют ее в своих целях. Мы не знали, сколько их было. Они налетели на нас, как саранча, и большинство наших людей были перебиты, прежде чем успели взяться за оружие. Предводитель неприятельского войска, казалось, заранее знал, что в нашем лагере есть врачи. Он приказал окружить нашу палатку, в то время как рядом в госпитале были убиты все раненые. На ломаном греческом он спросил нас, действительно ли мы оба врачи. Когда мой отец подтвердил это, он велел нас связать и увести. Еще прежде, чем Ра[17] вернулся из своего ночного странствия по подземному царству, все было кончено.

Сказать, что с нами обращались плохо, было бы неправдой. Обычно воины из Мерое не берут пленных. Однако мы были исключением, и, видимо, все было заранее спланировано.

Так началось наше путешествие вверх по Нилу, которое показалось нам бесконечным. На втором и третьем порогах лодки пришлось перетаскивать по суше, но все прошло быстро и без потерь.

Еще отец правителя Теритекаса перенес свою резиденцию севернее, в город Напата, лежащий около четвертого катаракта. При фараоне-воине Тутмосе III эта область принадлежала Египту. Теперь времена изменились, граница передвинулась значительно севернее, и государство Теритекаса занимало большую, хотя и малонаселенную территорию.

Говорящий на ломаном греческом нубиец был нашим спутником и стражем и сопровождал нас до самой Напаты. От него мы узнали, что правитель срочно нуждается в хорошем, образованном греческом враче.

— Ваш правитель полагает, что эту проблему можно решить силой? — возмутился отец. — Напасть на лагерь, перебить множество людей и увезти двух врачей в качестве военной добычи. Может быть, мы вообще не хотим работать на твоего правителя. Мы свободные греки и принесли клятву нашему, — слово «нашему» он подчеркнул, — правителю.

Нубиец невозмутимо улыбнулся:

— Какому правителю, Геракл? Авлету? Его сыну Птолемею? Его дочерям Беренике и Арсиное? Или, может быть, Клеопатре, седьмой в роду? Все они были правителями; правда, совсем недолго, но все же. А Египтом со времен Авлета в действительности правит римский сенат. Ему ты не присягал?

Мой отец устало покачал головой. Мы сидели под навесом, перед нами тянулась бесконечная пустыня. Время от времени мы проплывали мимо какой-нибудь деревни: ее жители, отощавшие и оборванные, неподвижно стояли на берегу, разглядывая наше судно. Наконец отец сказал:

— Как военный врач я давал присягу династии, а не какому-то определенному лицу. Правители приходят и уходят — так было всегда.

— Его величество правит уже больше десяти лет, его почитает народ, уважают министры, любит семья…

— Да-да, хорошо, — прервал его отец.

Столица Напата производила странное впечатление. Казалось, что находишься в Древнем Египте, но все выглядело маленьким, жалким и грубым. Как будто какой-нибудь третьеразрядный мастер за несколько дней построил город в том стиле, который поверхностно усвоил в Египте. Здесь были храмы с пилонами и стенами, покрытые непонятными иероглифами, были статуи правителей или богов — грубое, неумелое подражание египетским. Дворец правителя находился на окраине города. Построенный из необожженного кирпича, он был маленьким и скромным, однако в нем всегда царило оживление. Вдали видны были и пирамиды: жалкие сооружения с отвесными стенами, вероятно, не выше шестидесяти — семидесяти футов.

Нас поселили в государственной тюрьме. Но наш спутник заверил, что это только для нашей же защиты — в стране не любят чужеземцев, даже если это греки. А правитель как раз уехал на охоту и вернется не раньше чем через пять-шесть дней.

Хотя отец мой стал молчалив и ничего не говорил о нашем положении, я знал, что он постоянно об этом думает и ищет какой-нибудь выход.

Наша тюрьма, впрочем, вовсе не была какой-то ужасной мрачной клеткой, хотя и находилась на самом верхнем этаже здания, которое, очевидно, служило казармой. Мы жили в двух маленьких комнатках с одним окошком, выходившим на запад. Из него видны были пирамиды на горизонте. Их темно-коричневые зубцы вонзались в небо, как шипы какого-то гигантского высохшего растения. Чтобы как-то убить время, мы вели бесконечные разговоры обо всем и ни о чем. Время от времени отец спрашивал меня, слегка усмехаясь:

— С Сатис теперь, видимо, все уладится?

Я только пожимал плечами, стараясь не показать, что меня задевают его остроты.

За полгода до нашего отъезда на границу на одном из ежегодных симпосиев[18], которые правитель Сиены устраивал для знатных семей, я познакомился с его дочерью Sat-Eset. Ее египетское имя означало «Дочь Исиды», я называл ее Сатис. Девушке было четырнадцать лет. Она впервые участвовала в таком празднике вместе со своими родителями и старшими братьями. Наш правитель был человеком широких взглядов и, видимо, помнил, что в Александрии правили греческие цари. Поэтому он ввел обычай, по которому после обеда молодежь должна исполнять греческий танец.

В этом танце юноши и девушки, стоявшие друг против друга, брались за руки и выполняли довольно сложные танцевальные шаги и движения. Для того чтобы танец этот доставил удовольствие нашим родителям и близким, нам пришлось сначала несколько дней репетировать. Девушки уже через несколько часов поняли, что надо делать, а молодым людям для этого понадобился целый день. Некоторые (и я в том числе) так и не смогли бы справиться с этим без женской поддержки.

К тому времени, как на симпосии мы встали друг против друга, мы с Сатис были знакомы семь дней и я по уши влюбился в нее. Я был далеко не невинным юношей, не раз спал с женщинами, с продажными тоже — в Сиене среди них встречались совершенно очаровательные. Но сейчас было что-то совсем другое, что-то новое, чего раньше не было. Когда я сегодня пытаюсь представить себе Сатис, мне ничего не удается. Она была маленькая, изящная, с трогательными тонкими руками и красивой крепкой грудью, не слишком большой и не слишком маленькой. Ее лицо? Это было красивое египетское лицо, старательно подкрашенное, с большими темными глазами, посаженными немного косо — похожее на лица многих молодых египтянок. В этом показательном танце были фигуры, в которых надо было брать друг друга за руки или хлопать в ладоши — при этом по телу моему каждый раз пробегала дрожь, как будто я прикасался к некоей священной статуе божества. Мой отец как-то продемонстрировал мне опыт с бронзовым стержнем. В мае или апреле, когда свирепствует хамсин[19], его выставляют на несколько часов на улицу. Если после этого дотронуться до него голой рукой, почувствуешь странный удар. Что-то похожее я чувствовал и когда меня касались руки Сатис, а когда она робко поднимала на меня свои огромные глаза, я краснел и отводил взгляд — это я-то, который уже имел опыт с гетерами.

Мы обменялись всего парой слов, хотя я, наполовину египтянин, довольно бегло говорил на языке этой страны. Наше танцевальное представление можно было счесть удавшимся. Во всяком случае, зрители были благосклонны и не заметили наших ошибок. Все это было вскоре забыто, но образ Сатис остался в моем сердце. Мне хотелось снова увидеть ее, поговорить с ней, дотронуться до нее, быть с ней рядом. Обычно такие вещи молодые люди держат от родителей в тайне, но у меня с отцом были совсем другие отношения: если меня что-то волновало, он тоже узнавал об этом, я искал у него совета и помощи. Поэтому я прямо и откровенно сообщил ему, что твердо решил жениться на Сатис.

Это известие слегка ошарашило отца. Он закрыл дверь и уселся напротив меня.

— Конечно, Олимп, я понимаю твои чувства. Я тоже был влюблен в египтянку и сделал все, чтобы она стала моей женой. Ты плод нашего недолгого супружества, нашей любви. Но это было в Александрии. В этом городе все. народы живут вместе. Евреи женятся на египтянках, египтяне на гречанках и гречанки на евреях. Здесь, мой мальчик, все не так просто. Конечно, в Сиене я как врач пользуюсь заслуженным уважением, иначе нас не приглашали бы на ежегодные симпосии. Но ты мог бы заметить, что обычаи здесь строже. Со времен персидского господства здесь, на Элефантине, живут евреи, греки здесь тоже есть — как ты, я или офицеры пограничного войска. Но прежде всего здесь живут египтяне — уже несколько тысячелетий. Это их земля, их страна. Старые обычаи живы и почти не изменились. Для правителя Сиены мы иностранцы, которые приходят и уходят, которых, конечно, уважают, но с которыми не вступают в семейные отношения. Ты хочешь, чтобы я пошел к правителю города просить для тебя руки его дочери? Я многое готов для тебя сделать, но здесь мы бессильны. Конечно, было бы глупо просить тебя забыть эту девушку, но в данном случае тебе придется самому решать эту проблему. Даже если Сатис захочет — а я в этом очень сомневаюсь, — ее родители никогда не дадут согласия на то, чтобы она вышла замуж за грека.

— Наполовину грека, не забывай об этом! — возразил я упрямо.

Геракл беспомощно поднял руки:

— Ах, Олимп, я не забываю об этом. И доказательством служит то, что я так и не женился больше.

А теперь мы с отцом сидим в тюрьме в Мерое, а я все не могу забыть Сатис. И во мне живет подобие надежды — возможно, это только из гордости или упрямства, — что моя любовь найдет ответ.

Потом вернулся с охоты правитель Теритекас, и суровая действительность прогнала призраки прошлого. Когда нас собрались вести на первую аудиенцию со связанными руками, мой отец запротестовал:

— Если я должен служить правителю как врач, я хочу предстать перед ним свободным человеком. Сохмет будет разгневана, если ее слуги предстанут в оковах.

Мой отец нашел верный ход, потому что здесь — позже мы чувствовали это на каждом шагу — очень чтили древних египетских богов. Вероятно, это осталось еще с тех времен, когда правители Куша почти целое столетие правили также и Египтом; мой отец немного знал об этом. Итак, нас развязали и повели в зал для аудиенций, где у дверей нас уже ждал распорядитель. Он довольно хорошо говорил по-гречески и засыпал нас правилами и предписаниями, большинство из которых мы не поняли. Ясно было одно: нам следовало трижды пасть ниц перед правителем — при входе, в середине зала и у трона — и так замереть, пока правитель милостиво не разрешит нам встать на колени.

Отец кивнул, пробормотав что-то, и мы вошли.

— Мы ограничимся низким поклоном, — шепнул он.

Мы трижды низко поклонились, а перед троном преклонили колени.

Зал показался мне невероятно большим, должно быть, он тянулся через весь дворец, и при этом был так богато обставлен, что у меня даже голова закружилась. Дворец Клеопатры в Брухейоне, который я увидел позже, был не менее великолепен, но драгоценности там встречались довольно редко, так что глаз мог ими насладиться. Здесь же украшений было так много, что ты просто тонул в них.

Рядом с Теритекасом на троне сидела его тучная супруга. Оба они, в отличие от своих придворных, были почти такими же светлокожими, как египтяне. Вероятно, это оттого, предположил мой отец, что в этом роду правители всегда брали в жены египтянок, возможно, из политических соображений. Если между Кушем и Египтом воцарялся мир, фараон присылал правителю Мерое среди других подарков и «принцессу» для его гарема. Конечно, это была не настоящая принцесса, а просто какая-нибудь красивая воспитанная девушка, которая, возможно, состояла с фараоном в каком-то очень далеком родстве.

Одеяние правителя и его супруги было наполовину египетским, наполовину варварским. Их короны напоминали египетские, но покрывала были не белые, как у фараона, а украшенные разноцветными блестками, бахромой и кисточками. Наряд этот дополняла шкура леопарда, наброшенная на плечи правителя. Это был мужчина в самом расцвете сил, его открытое и приветливое лицо вызывало симпатию. Его супруга, напротив, держалась строго и надменно. Обращаясь к нам, она смотрела свысока и куда-то в сторону и использовала выражения, уместные только по отношению к рабам. Правитель говорил по-египетски и собирался обратиться за помощью к переводчику, но отец опередил его:

— Ваше величество, я достаточно хорошо говорю на языке этой страны, как и мой сын — его мать была египтянкой.

Сейчас я никак не могу точно вспомнить, о чем же мы говорили с царствующей парой. Вероятно, Теритекас говорил о том, как он рад видеть в Мерое таких искусных и прославленных врачей. Он надеется, что мы останемся здесь подольше, чтобы передать наше мастерство местным лекарям. Правитель обращался к нам так, как будто мы прибыли добровольно и совершенно свободны. Но высокомерие супруги совершенно не соответствовало его речам. Она сказала о распоряжениях, которые будут нам переданы, о строгой охране и суровых штрафах в случае, если что-то помешает нашей спокойной жизни.

После этого она больше не обращалась к нам и вела себя так, как будто нас и не было. Я не мог сдержать улыбки — Амани-Рена выглядела как увешанный блестками бочонок и едва помещалась на троне. Не обратив внимания на ее неприязненные речи, правитель по-прежнему оставался приветлив. У его ног сидел наследник трона принц Акинидад, и с ним рядом другие его братья и сестры.

Спустя некоторое время заиграла музыка, однако еще до начала симпосия нас вывели из зала. Причина этого вскоре выяснилась.

Нас привели в маленькую, скупо освещенную комнату. В центре ее стояла кровать, на ней сидел кронпринц. Его отец стоял у окна и беседовал с каким-то почтенным и образованным на вид господином с белой окладистой бородой. Мы поклонились. Правитель кивнул в ответ.

— Хватит церемоний, господа. Я приказал похитить вас во время набега. Собственно говоря, и сам набег был предпринят только ради этого, поскольку я прекратил войну с Египтом. Встань, мой мальчик, и подойди к окну, — сказал он, повернувшись к сыну.

Кронпринц поднялся и, прихрамывая, направился к отцу. Левая нога у него была странно искривлена и заметно короче правой.

— В семь лет Акинидад упал с лошади и сломал ногу. Видимо, несмотря на все старания наших врачей, кости срослись неправильно. Виновных я велел казнить. Но теперь мальчику уже десять лет, он должен будет наследовать трон после меня. — Теритекас в отчаянии развел руками. — Хромой король! Мои воины будут смеяться за его спиной и могут даже выйти из повиновения. Я бы все отдал за то, чтобы вылечить наследника.

Мой отец ничего не ответил, взглянул на принца и указал на кровать. Акинидад понял его и лег. Пока отец ощупывал его ногу, стройный миловидный мальчик оставался серьезным и невозмутимым. Место перелома можно было легко обнаружить. Должно быть, при срастании кости наложились друг на друга на ширину двух или даже трех пальцев.

— Пришлось бы еще раз ломать и затем укладывать все правильно, — сказал я по-гречески.

— Это будет не очень легко — прошло целых три года, — ответил отец.

— Придется делать надрез…

Отец кивнул:

— К счастью, перелом находится не очень далеко от пятки, поэтому разрез будет не таким глубоким.

Потом он повернулся к правителю.

— Я не очень хорошо говорю по-гречески, — сказал тот сразу же, — но я все понял. Значит, есть возможность выправить ногу?

— Да, но ему будет очень, очень больно.

В глазах кронпринца мелькнул страх. В надежде он взглянул на отца. Но тот твердо сказал:

— Если ты хочешь стать правителем, ты должен это вытерпеть.

— Нельзя ли сделать это немного… немного более приятным образом? — обратился он к нам.

— Возможно, ваше величество, — ответил я. — Для этого нам нужны некоторые лекарства. Мы смешаем их и дадим принцу — тогда все пройдет легче.

Правитель, казалось, не особенно поверил мне и взглянул на отца.

— Мой сын прав, но мы не смогли захватить с собой наши лекарства…

— Кто в этом виновен? — резко спросил правитель. Но это был скорее риторический вопрос.

— Как придворный врач его величества я, вероятно, смогу вам помочь, — вмешался в разговор белобородый. — Я соберу моих коллег, и вместе мы сможем найти какой-нибудь выход…

— Я надеюсь на это, — прервал его правитель. — Потому что до сих пор никто из вас так и не смог выправить ногу принцу.

Старый врач только молча поклонился.

Глава 3

Прежде чем мы с отцом смогли заняться ногой кронпринца, обнаружились еще кое-какие сложности. Не с придворными врачами — о нет, те были только рады снять с себя ответственность. Да и правитель, казалось, был доволен, что они не вмешиваются. Дело было в супруге правителя: Амани-Рена настаивала на том, чтобы наблюдать за операцией. Она хотела проследить за руками этих иностранцев, чтобы точно знать, что они делают с кронпринцем. Это она велела нам передать, поскольку мы были недостойны того, чтобы говорить с ней лично.

Мой отец был категорически против. Правитель, который был, видимо, не в лучших отношениях с супругой, был с ним согласен. Супруга не смогла ничего добиться и за это возненавидела нас. С этим нам пришлось смириться. Но отец потребовал от правителя, чтобы, если операция пройдет успешно, мы могли свободно уехать, когда принц выздоровеет.

— А если операция будет неудачной или если кронпринц умрет после нее — что тогда? — спросил правитель.

— Тогда я буду отвечать за это. Но моего сына ты отпустишь.

— Ты смеешь мне приказывать? — гневно нахмурился правитель. — Другие поплатились за это головой.

— Мы не другие, — усмехнулся отец, — а единственные здесь врачи, которые, возможно — да, я говорю возможно, — могли бы помочь твоему сыну.

Правитель счел ниже своего достоинства дальнейшее обсуждение. Он согласился на предложение моего отца и даже хотел составить письменный договор.

— Мне вполне достаточно вашего слова, — возразил мой отец.

Теритекас был, видимо, потрясен, и, мне кажется, уже с этого момента между ним и отцом завязалось что-то вроде дружбы — насколько это вообще возможно между правителем и его подданным.

Из-за свирепствовавшего три дня хамсина нам пришлось отложить операцию. Мой отец говорил, что во время пустынных бурь рука у врача не такая спокойная, а больные слишком раздражены и чувствительны.

Мы использовали это время, чтобы с помощью местного кузнеца изготовить необходимые инструменты: острый тонкий нож, специальное тонкое долото, тонкий молоток, маленькую пилу, щипцы — каждого по две штуки, чтобы исключить всякий риск.

Единственный, кому позволено было присутствовать при операции (четверть часа вначале и немного по окончании), был любимый воспитатель кронпринца. Мой отец постарался сделать все, чтобы операция была менее болезненной и не повредила здоровью мальчика.

Мы крепко привязали мальчика, так что он не мог пошевелиться и помешать нашей работе. Воспитатель при этом был рядом с ним, но должен был уйти, как только Акинидад заснет. Перед операцией отец целый час кипятил инструменты в вине, чтобы никакая грязь не попала случайно в рану.

Быстрым движением ножа он обнажил кости, слегка освободил их и осторожно начал отделять друг от друга. Надкостная ткань очень чувствительна, и принц проснулся. Он открыл глаза, жалобно застонал, потом начал громко кричать и пытаться освободиться от веревок.

Внезапно он затих.

— Пощупай шейную вену! — быстро приказал мне отец.

Я нашел ее большим и указательным пальцем под подбородком и отчетливо услышал удары сердца.

— Бьется слабо, но ровно.

Отец кивнул:

— Хвала Асклепию — на какое-то время он впал в забытье.

Мы осторожно отделили кости и придали им нужное положение. Затем я зашил рану. Чтобы кости вновь не сместились, необходимо было оттянуть стопу. Для этого мы обвязали голень веревкой, пропустили ее по маленькому колесику и к концу привязали камень.

После этого мы снова разрешили войти воспитателю. Он сразу же испуганно спросил о состоянии принца, почему он перестал кричать.

— Он просто без сознания и скоро очнется, — успокоил его отец.

Вскоре принц вновь застонал, и воспитатель стал успокаивать его, взяв за руку.

Потом в течение многих дней кто-нибудь из нас должен был постоянно следить, чтобы нога занимала правильное положение и кости не сдвинулись. Каждый раз, когда мы проверяли, как срастается кость, мальчику было очень больно. Но он подчинялся, был очень мужественным и терпеливым. Видно было, как он гордился, когда мы хвалили его отцу. На третий день воспалилась небольшая, но очень глубокая рана. Принц весь горел. Мы использовали все. жаропонижающие средства, делали холодные компрессы на голову, грудь и икры. Наконец рана стала затягиваться. Кости срослись правильно. Теперь мы смогли вздохнуть спокойнее. Лицо правителя тоже становила с каждым днем все спокойнее и приветливее.

Теритекас осыпал нас милостями и подарками. Мы перебрались в прекрасный дом неподалеку от дворца, получали приглашения в дома знати, где время от времени бывал и сам правитель. Он прислал нам в подарок двух юных рабынь — скорее для нашего ложа, чем для помощи по хозяйству. Отец со своей скрылся в спальне в тот же вечер.

Мою рабыню звали Натаки. Ей было лет четырнадцать. Она не говорила ни по-гречески, ни по-египетски, зато довольно мило играла на трехструнной кифаре и пела коротенькие веселые песенки. Она хорошо танцевала, и было приятно при этом смотреть на ее стройное гибкое тело. Танцуя, она рассказывала какую-нибудь историю, иногда изображая зверей, так что я легко мог узнать птицу, антилопу, волчицу или змею.

Не знаю, может, и правда потому, что решил хранить верность Сатис, но я не приглашал эту девочку в постель, а пытался хоть немного научить ее греческому. Я не мог спать с девушкой, с которой и словом нельзя обменяться. Мне вспоминались гетеры в Сиене, которые даже в самые страстные минуты умудрялись рассказывать веселые истории.

— Ну, какова в постели твоя крошка? — спросил отец через несколько дней, немало меня смутив. Однако я никогда не обманывал его, и теперь тоже сказал все как есть. До сих пор вижу его озадаченное лицо.

— Ты… ты… нет, это невозможно. Вместо этого ты учишь ее греческому… — Он не мог дальше говорить от смеха.

— Как только мы сможем немного понимать друг друга, мы все наверстаем, — сказал я твердо.

Геракл покачал головой:

— Если правитель узнает об этом, он заменит ее, решив, что она тебе не понравилась.

— От кого он может это узнать?

— Нельзя быть уверенным, что эти девушки присланы нам только для удовольствия. Может быть, они служат шпионами, чтобы правитель был лучше осведомлен о нас.

Теперь рассмеялся я:

— Эти глупышки служат шпионами? Что же они смогут сообщить, если не понимают ни слова в наших разговорах?

— Да, видимо, ты прав…

Во всяком случае, я следовал своему плану, и только когда Натаки — она вообще очень быстро всему училась — начала немного понимать по-гречески, я позвал ее в постель. Видимо, она уже с ранней юности была обучена искусству любви. Ей удавалось продлить часы удовольствия на всю ночь и разбудить мой уснувший натруженный фаллос в третий и даже в четвертый раз.

Отец, конечно, не мог не заметить перемен.

— Ты должен быть немного экономнее, — сказал он, ухмыляясь. — Надеюсь, ты понимаешь, о чем я. Когда ты в последний раз менял повязку, то просто дрожал от усталости и невольно причинил мучения принцу. Ему пришлось стиснуть зубы, чтобы не закричать, но ты, видимо, этого даже не заметил.

Я попросил у отца прощения и с трудом объяснил Натаки, что, для того чтобы я мог хорошо лечить, мне необходимо Хотя бы четыре часа сна.

Наконец пришел день, когда Акинидад в первый раз смог встать. По этому поводу мы с отцом поспорили. Я считал, что еще слишком рано, и напомнил ему похожий случай.

Отец покачал головой:

— Тогда это был взрослый человек, почти сорока- лет. У десятилетнего мальчика кости срастаются намного быстрее. Принц мог бы встать уже четыре или пять дней назад.

Конечно, я подчинился. Прежде чем явить «чудо» перед глазами царствующей семьи, мы решили попробовать без зрителей. Акинидад тоже очень волновался. Он встал на правую ногу и, опираясь на меня, осторожно поставил левую на пол. Постепенно он наступал на нее все увереннее и уже без моей поддержки пересек комнату. Конечно, он еще заметно прихрамывал, но теперь левая нога у него выправилась и стала такой же длины, как и правая.

Затем мы перенесли принца во внутренние покои, где уже собралась вся его семья: родители, дяди и тети, двоюродные братья и сестры. Супруга правителя делала вид, что не замечает нас. Но когда она увидела, что ее сын подошел к ней почти не прихрамывая, она соизволила произнести:

— Он, конечно, еще немного хромает, но я думаю, что эти врачи могут быть нам полезны.

— Нога еще слаба, ваше величество. Должно пройти некоторое время, прежде чем кронпринц сможет бегать так же, как другие мальчики, — сказал мой отец правителю, склонившись перед ним в низком поклоне. Тот понял намек и не смог сдержать легкой улыбки.

Уже на следующий день мой отец был приглашен на прием и перед всем собравшимся двором объявлен «верховным царским врачом» и правителем области Нага. Затем, когда мы остались в узком кругу, правитель рассказал о своих планах и намерениях:

— Область Нага уже давно нуждается в хорошем правителе. Она состоит из маленького города на Ниле, вокруг него расположено несколько деревень и плодородные поля. Эта награда — больше, чем просто почетный титул, это выражение моей благодарности.

— Это для меня большая честь, но мы ведь договорились, что сможем уехать с сыном, когда кронпринц будет совсем здоров.

Правитель кивнул:

— Против этого я не возражаю. Но я хотел бы спросить тебя, верховный врач Геракл: что ждет тебя в Египте? Тебя и твоего сына там скорее всего считают погибшими. Вместо вас в войске уже давно другой врач. Так что тебе остается стать только частным врачом или надеяться на царскую милость. А в Александрии сейчас хватает и других забот. Ты уже немолод, Геракл, и тебе тяжело будет начинать все сначала. Другое дело — твой сын, перед которым открыты все пути. Здесь ты друг правителя, его верховный врач, правитель Наги. Ты мог бы передать свое искусство другим врачам. Можно было бы создать в Напате школу, где ты обучил бы своим знаниям более юных. Что ты скажешь на это?

Отец задумчиво кивнул:

— Могу я посоветоваться с сыном? Он-то, во всяком случае, может уехать?

Правитель поднялся:

— Ты тоже, если ты этого пожелаешь.

В этот вечер мы говорили с отцом допоздна.

— Если как следует все обдумать и взвесить, правитель прав. В Египте меня вряд ли ждет что-то хорошее. А тебе сейчас самое время становиться самостоятельным. Ты же не можешь всегда оставаться моим помощником, тебе надо идти своей дорогой. Итак, Олимп, я решил остаться здесь. А тебе я советую ехать в Сиену, чтобы разведать обстановку. Только не говори сразу с правителем города о Сатис, прошу тебя. Ты ведь можешь взять с собой свою рабыню, тогда тебе не будет одиноко в постели, и душа твоя будет спокойнее. Если для тебя не найдется места в Сиене или Элефантине, езжай дальше, в Мемфис или Александрию. В столице молодому врачу найти место достаточно легко.

Мне было трудно согласиться с решением отца. Хотя он, конечно, был прав: здесь он был знатным, уважаемым лицом, а в Египте ему пришлось бы все начинать сначала.

— Но тогда мы больше никогда не увидимся…

Невольно слезы побежали у меня по щекам. Отец ласково

потрепал меня по плечу, и я увидел, что глаза его тоже влажно блестят.

— Кто может знать это? Мерое собирается заключать мир с Египтом. Может быть, во время поездки правителя в Египет я буду его сопровождать. Во всяком случае, я ведь не покидаю этот мир, а Нил всегда был прекрасной дорогой.

Оставалось еще спросить Натаки. Конечно, я мог бы этого и не делать, ведь она была моей рабыней. Но я не хотел насильно увозить ее на чужбину. Она еще не настолько хорошо понимала по-гречески, так что мне пришлось попросить помощи переводчика.

Тот сначала не понял, чего я от него хочу:

— Рабыня? Зачем же ты хочешь у нее спрашивать? Она должна тебе повиноваться, вот и все!

— Я все же хотел бы спросить.

Он перевел, хотя и неохотно. Лицо Натаки исказилось, и она заплакала, выкрикивая что-то.

— Она говорит, что не хочет, чтобы ее продавали кому-то другому.

— Но ведь об этом и речи нет, — перебил я. — Я только спрашиваю, хочет ли она ехать со мной в Египет. Если она захочет остаться здесь, я, конечно, отпущу ее.

Переводчик ухмыльнулся:

— Это чужие обычаи, у нас такого нет. Раз раб, то всегда раб.

Потом он спросил ее.

— Она хочет ехать с тобой, все равно куда.

Я улыбнулся ей:

— Это будет для тебя не очень легко, Натаки. Тебе придется выучить греческий и египетский и привыкнуть к чужому для тебя миру.

Эту длинную фразу переводчик перевел всего несколькими словами, но я не стал особенно задумываться над этим. Потом Натаки рассказала мне, что он сказал только:

— Ты должна во всем слушаться своего господина.

Правитель устроил в мою честь прощальный прием, на

котором даже его супруга почтила нас своим недолгим присутствием и пожелала мне счастья и милости богов. Затем правитель пригласил меня в соседнюю залу. Он предложил мне присесть на скамеечку у его ног и сказал то, чего я совсем не ожидал:

— Олимп, на днях мне пришло в голову, как ты мог бы пригодиться мне в Египте. Тебе это тоже могло бы принести пользу. Ты станешь моим послом и передашь фараону мое предложение мира.

Он указал на свиток, который лежал перед ним:

— Послание написано по-египетски. Ты мог бы перевести его на греческий, а потом я поставлю свою печать и подпись. До границы тебя доставит лодка, а дальше доберешься сам — кошелек с добрым нубийским золотом облегчит тебе путь. Ну, что ты на это скажешь?

— 39 —

— Я очень благодарен тебе, ваше величество. Стать послом для меня очень почетно. Мой отец уже знает об этом?

— Да, я сказал ему. Он тоже считает, что это принесло бы тебе пользу. Твой статус посла сохранится до тех пор, пока ты не передашь этот свиток фараону или его супруге — понятно? — слегка усмехнулся он.

— Да, ваше величество.

Я перевел на греческий это небольшое послание. В нем Теритекас предлагал установить между Мерое и Египтом нейтральную, свободную от войск зону шириной в сто стадии.

После того как правитель подписал греческий текст, он передал мне еще какой-то предмет:

— Мой подарок фараонам. Это печать Бокхори, последнего египетского фараона, после которого власть над объединенным Египтом принял мой предшественник Шабако. Печать вырезана из лазурита, на ней стоит его царское имя Вакаре.

Он положил печать в полотняный мешочек и передал мне. Я принял ее с поклоном:

— Прекрасный подарок, ваше величество.

Мы с отцом решили, что он не будет провожать меня к лодке. Прощаться при всех было бы слишком мучительно. Я твердо верил, что мы еще увидимся, и это облегчало боль расставания. Напоследок отец сказал мне:

— Когда приедешь в Александрию, навести твоего дядю и попроси показать тебе могилу твоей матери.

Конечно, мы обсудили и то, что я должен буду сказать командующему пограничным войском, когда возвращусь к нему из плена один, без Геракла.

— Я мог бы сказать, что ты умер по дороге в Напату, — предложил я.

— Нет, не стоит испытывать богов.

— Но, отец, ты ведь…

— Да, да, мы не очень много говорили с тобой о вере, но жизнью и смертью распоряжается некая высшая сила, и мне не хотелось бы искушать ее. Нет, будет лучше, если ты объявишь, что ты посол правителя Мерое, и что мое освобождение зависит от того, как ты выполнишь его поручение. Это снимет все подозрения и облегчит твой путь: египтяне тоже заинтересованы в том, чтобы заключить мир.

Глава 4

— Так ты жив? — удивился командующий, когда ему доложили о моем прибытии. Это был уже новый командующий, и о нас он знал только понаслышке. Конечно, в войске был уже новый врач, но работы у него было не очень много. Хотя мир еще не был объявлен, но военные действия между Египтом и Мерое прекратились. В Александрии хватало других проблем. В своем договоре о мире правитель Теритекас предлагал то, что сложилось уже и само по себе. Он отводил свои войска ниже первого катаракта, так что получался свободный коридор в несколько дюжин стадий. Мне было позволено сообщить об этом заинтересованным должностным лицам. Командующий был очень обрадован.

— Мы давно мечтали о том, чтобы эта граница стала мирной. А теперь наши надежды сбываются. Да помогут тебе боги, — сказал он.

Мы поплыли дальше. Сидя рядом со мной в лодке, Натаки широко открытыми глазами смотрела на новый для нее мир и обеими руками держала кифару, свою единственную собственность. Когда мы проплывали мимо величественной пирамиды Рамзеса, она была настолько поражена и испугана, что спряталась за мою спину. Ничего подобного в Напате, конечно, не было. Я ободряюще улыбнулся ей:

— Нам встретится еще много удивительного, Натаки. Ты не должна все время прятаться за моей спиной.

Вряд ли Натаки поняла меня, но она послушно сказала:

— Да, господин.

В Сиене я с удивлением отметил, что меня никто не узнает, хотя со времени нашего отъезда прошло меньше года. В нашем доме жили теперь сборщики налогов. Сатис два месяца назад вышла замуж за отпрыска одного знатного и уважаемого рода.

Так что мы с Натаки сняли скромную комнату при храме Сохмет. Его служитель был обязан давать приют любому врачу. Я не хотел сообщать, что являюсь послом, чтобы не привлекать излишнего внимания. Я нанес визит правителю города и поздравил его с удачным браком дочери. Он, конечно, не знал о моей безнадежной юношеской любви и весь сиял от гордости, что в его внуках, как он сказал, будет течь кровь древних фараонов.

Затем мы отправились дальше, и я никогда больше не бывал в этих местах.

Мы стремительно плыли вниз по Нилу. В Фивах нам пришлось сменить лодку. Я решил воспользоваться случаем и осмотреть знаменитый город, но вскоре понял, что для этого мало трех или пяти дней.

Натаки сопровождала меня повсюду. Я купил ей длинное платье, которое подчеркивало стройность ее фигуры. Мы сняли комнату в доме правителя города Фив. Поначалу он с недоверием оглядел меня и мою рабыню, но когда я сообщил, что являюсь послом, он принял нас радушнее. Однако его тоже тяготили заботы.

— Ты увидишь сам, что город, которым я управляю, умирает. Конечно, здесь еще живет много людей, но, с тех пор как сирийцы разрушили Фивы шесть столетий назад, он так и не смог больше подняться, и сила Амона угасает год от года. Его культ еще сохранился, но время его прошло. И на ежегодный «праздник долины», посвященный этому богу, стекаются уже не толпы паломников, а только горстка любопытствующих. Серапис[20] — вот новый верховный бог, но я думаю, придет когда-нибудь такой день, когда и его тоже забудут.

Когда потом мы бродили с Натаки по городу, я увидел, что правитель не преувеличивал. Некогда величественная городская стена, которую Гомер называл «стовратной» — хотя, конечно, столько ворот здесь никогда не было, — была выщербленной, как челюсть старика. Повсюду лежали груды камня и кирпича, и никто не знал, откуда они берутся. Перед громадным храмом Мут[21] сидел служитель и за небольшую плату позволял желающим войти внутрь, туда, куда прежде допускались только фараоны или верховные жрецы. Я также воспользовался этой возможностью, но Натаки оставил ждать снаружи.

Служитель поднял факел, и я увидел божественную супругу Амона, в одеянии из птичьих перьев и с двойной египетской короной на голове. Моя греческая половина противилась тому, чего требовала половина египетская. В этой стране каждый знает историю о великолепном (пышном) празднике в честь Амона, когда бог прилетает из своего храма, лежащего на севере, в дом своей супруги Мут, в «южный гарем», и вступает с ней в священную связь. Этот праздник длится около двадцати дней, в нем участвует весь народ, и всех угощают несказанно богатые жрецы бога Амона. Все это уже в прошлом.

Мы шли с Натаки по Аллее сфинксов, и я думал о том, что в этом священном месте жрецы встречали лодку, в которой прибыл бог Амон, и, окуривая его благовониями, с пением и танцами провожали к его «южному гарему».

Сирийцы не разрушили храм Амона, но город был обескровлен, жрецы потеряли свою власть и богатство, и храм пришел в запустение. Его величественные стены, пилоны, статуи богов и фараонов были наполовину занесены песком.

Прежде чем мы отправились из города дальше, я вспомнил совет отца посетить гробницу Нефертари на восточном берегу. Там я, как обычно, собирался оставить Натаки ждать снаружи, но служитель решил, что я заплатил за двоих, поэтому мы вместе вступили под обширные своды гробницы любимой жены фараона. На стенах можно было прочесть ее титулы: «Повелительница обеих земель», «Божественная супруга» и даже «Повелительница всех стран».

Да, здесь становилось ясно: она бесспорно была повелительницей в сердце этого великого фараона, украсившего Египет грандиозными постройками от нубийской границы до дельты Нила. На стенах Нефертари была изображена среди богов: вход в гробницу охранял бог солнца с головой скарабея, празднично одетую царицу окружали Исида, Нефтида[22] и Гор[23], священные тексты должны были помочь ей при переселении в царство Осириса.

— Смотри, Натаки, вот что может любовь. Остальные жены фараона Рамзеса забыты, только для нее сооружена такая великолепная гробница. Его забота сопровождает ее и после смерти.

Натаки ничего не ответила, но по ее глазам видно было, что она поняла, о чем я говорил: о женщине, которая здесь почти уподобляется божеству.

Потом я спросил у служителя, какова же тогда гробница самого Рамзеса, если усыпальница его супруги столь великолепна. Тот только пожал плечами:

— Неизвестно. Его гробница до сих пор не найдена. Может быть, он приказал построить ее в дельте, где жил в последние годы перед смертью или где-то неподалеку от Мемфиса.

В день отъезда правитель города сказал нам на прощанье, что сейчас, после разлива Нила, в Абидосе проходят священные игры, которые продлятся еще дня четыре, до начала сева.

— Тебе как греку это, может быть, кажется не таким интересным, но игры в Абидосе это нечто особенное.

— Моя мать была египтянкой, и мне близки боги этой страны. Если удастся…

Да, это удалось.

Мы увидели, как Исида снова собрала тело своего супруга, растерзанное на клочки богом Сетом. Только фаллоса не хватало, потому что Сет швырнул его в Нил и там его съела щука. Но могущественная Исида сделала новый из глины, оживила его с помощью волшебных заклинаний, приставила к мертвому телу и была оплодотворена Осирисом. Когда жрица, запрокинув голову, начала сладострастно стонать, Натаки не удержалась и захихикала. Я крепко сжал ее руку, так что она вскрикнула, но никто не обратил на это внимания.

Через семь или восемь дней мы достигли озера Мареотида под Александрией. Отсюда на маленькой лодке можно было доплыть по каналу до гавани Евноста на востоке Александрии. Однако мы вышли у городских стен, наняли двух ослов и отправились в квартал неподалеку от Западных ворот, которые в народе называют еще Ворота Луны. Я надеялся, что там сохранилась еще лавка моего дяди — он был горшечником.

Когда мы шли по кварталу, где прошло мое детство, я узнавал каждую улицу, каждый дом, как будто уехал отсюда только вчера. Ничего или почти ничего не изменилось, и лавка горшечника — моего дяди Персея — выглядела так же, как двенадцать лет назад — или уже тринадцать?

Перед ней расхваливал товар мальчик лет четырнадцати:

— Кувшины из Сицилии, расписные блюда и чаши из Розуса, прекрасная посуда из Эллады. Сегодня дешевле, чём всегда!

Голос у мальчика ломался, и некоторые слова звучали низко, а некоторые по-детски звонко. Судя по возрасту, это вполне мог быть Гектор. Когда я уезжал, он еще лежал в колыбели.

— Почему это сегодня дешевле, чем всегда? — спросил я его.

Он взглянул на меня смутившись:

— Потому что… да, потому что мы воюем с римлянами.

Теперь и я был сбит с толку:

— Что ты говоришь? Война с Римом? Но на это совсем не похоже!

Из мастерской показался мой дядя Персей, слегка потолстевший, пальцы его были вымазаны глиной. Похоже было, что он по-прежнему сам делает дешевую посуду.

— Чем могу служить, господин?

— Персей, ты не узнаешь своего… своего племянника? — ухмыльнулся я.

Он вытаращил глаза:

— Олимп? Но ведь… да, а где же твой отец?

Он оглянулся, как будто надеялся увидеть спрятавшегося Геракла.

— Отец остался еще в Мерое как пленник правителя и одновременно его личный врач. Я постараюсь сделать все, чтобы его освободили.

— Ты должен рассказать нам об этом подробнее. А это кто? — указал он на спрятавшуюся за моей спиной Натаки.

— Служанка, я привез ее из Мерое.

Когда Персей велел отвести ее на половину рабов, бедняжка чуть не расплакалась.

— Я скоро пришлю за тобой, Натаки! — крикнул я ей вслед.

— Твоя служанка? — ухмыльнулся Персей.

Я предпочел сменить тему и спросил, как поживает его жена.

— Она пошла на рынок, скоро вернется.

Он сообщил, что из шестерых его детей в живых осталось только двое — Гектор, которого я уже видел, и дочь Аспазия. Потом он свернул на политику и рассказал все, что произошло за последнее время. Я узнал, что положение теперь обострилось и все сводится к тому, за или против римлян выступать. Тут мой дядя патетически воздел руки и разразился упреками:

— Там, в Брухейоне, в правительственном квартале, сидит Юлий Цезарь, и он не только сидит, он еще и лежит в постели с Клеопатрой, захватившей трон. Ее бедные братья стали римскими пленниками. Потин, воспитатель фараона Птолемея, казнен, так же как и Ахилл, стратег войск фараона.

Я покачал головой:

— О том, что Цезарь в Александрии, я услышал еще в пути. Но как могло все дойти до такой смуты? Он ведь собирался только проследить за тем, чтобы было выполнено завещание Авлета и Клеопатра правила вместе с Птолемеем.

— Да, он сделал это, еще бы. Но наш фараон на самом деле его пленник. При этом он во всем поддерживает Клеопатру — конечно, не в ущерб интересам Рима.

— А я думал, что народ выступает за Клеопатру. Птолемей ведь еще ребенок…

— Ребенок? Ему уже почти четырнадцать, и он давно знает, что делает. Во всяком случае, чего он точно не хочет, так это продать страну римлянам, и поэтому народ его любит.

Я не стал рассказывать Персею о своем поручении подробно. Сказал только, что должен передать одно известие из Сиены фараону и его супруге, и спросил, как добраться до Брухейона.

— Ты с ума сошел? Правительственный квартал так охраняется, что и мышь не проскочит. — Он замолчал и наморщил лоб. — Известие, говоришь? А что за известие, о чем?

— Ах, ничего важного, так, проблемы пограничного войска. Но я одного не понимаю: когда мы переплыли через озеро Мареотида и причалили у южной городской стены, ничто не говорило о войне. Ворота почти не охраняются, все спокойно, никаких солдат.

Он кивнул:

— Война — это, пожалуй, сильно сказано. Все военные действия происходят между Большой Гаванью и дворцовым кварталом. В остальном жизнь здесь идет, как и раньше. — Он снисходительно улыбнулся. — Ты слишком долго жил в провинции, Олимп. В таком городе, как Александрия, подобные стычки не нарушают общего покоя. Не надо быть пророком, чтобы предсказать, чем все кончится: Цезаря прогонят обратно в Рим или убьют здесь, смотря по обстоятельствам, и его Клеопатра уедет с ним в Рим или погибнет здесь, смотря по обстоятельствам. С чужеземцами мы здесь всегда умели справиться.

Я покачал головой:

— И это говорит гражданин города, где живут три народа?

— Я имею в виду — с нездешними чужеземцами.

Глава 5

Я не до конца поверил дяде и на следующий день попытался все же попасть во дворец. Однако, когда дорогу мне преградила вооруженная стража, которая потребовала пропуск, я оставил эту затею. В сложившейся ситуации объявить себя послом правителя Мерое означало бы вызвать еще большее недоверие. Так что я решил воспользоваться случаем и побывать в знаменитой библиотеке, основанной Птолемеями.

— Ты действительно врач? — недоверчиво спросил меня смотритель. Тогда я показал ему медную табличку, написанную моим отцом. В ней говорилось:

Олимп с успехом перенял врачебное искусство у меня, его отца Геракла, полкового врача в Сиене, затем дал клятву в храме и последующие пять лет работал вместе со мной как врач.

Это вообще-то было не совсем правдой, потому что делало меня на несколько лет старше, но отец сказал, что такие круглые цифры вызывают больше уважения, чем, например, «три с половиной года».

Библиотека была основана знаменитым учеником Аристотеля[24] Деметрием из Фалерона при Птолемее II Филадельфе. В мое время в ней хранилось уже около миллиона рукописей.

Смотритель взглянул на меня все так же недоверчиво; но позволил войти. Когда я осведомился, какие труды знаменитых учеников Гиппократа[25] Бакхейоса из Танагры и Аполлониоса из Китиона здесь имеются и можно ли взглянуть на книги Темизона из Лаодайкии, он поклонился и указал мне на соответствующие отделы.

Странно это было: снаружи, всего в нескольких стадиях отсюда, шла кровавая борьба за трон и власть, а здесь, в знаменитом храме науки, сновали мужи со свитками в руках и под мышкой, в то время как другие стояли у пультов и делали какие-то заметки или выписки…

В дом дяди я вернулся уже под вечер. Теперь меня встретила также и его жена Деметра, которая вместе с приветствиями обрушила на меня и упреки. От рабыни Натаки никакого толку, она ничего не понимает, ничего не умеет делать на кухне или по дому, настолько глупа, что даже пол подмести не может. Я знал, что она права, потому что Натаки была обучена пению, танцам и искусству любви, а не работе на кухне. Однако я возмущенно спросил Деметру, кто дал ей право использовать мою рабыню для какой-то грубой работы. Это подарок правителя Мерое храму Сераписа в Александрии, ее учили тому, чтобы она могла петь и танцевать в храме, она уже почти что жрица. Вся это наскоро придуманная ложь несколько поумерила тетушкин пыл, однако она не сдалась так просто: ей об этом почему-то никто не сказал, а из Натаки слова не вытянешь.

— Она говорит только на священном языке храмовых жриц Мерое, — храбро сочинял я дальше, — и вскоре я отведу ее в Серапейон.

Потом я спросил Персея, могу ли я пожить у него в доме еще некоторое время, пока не выполню свое поручение. Деметра опередила его с ответом:

— Здесь, в доме, к сожалению, совсем нет места, Олимп. У нас ведь двое детей и пять рабов. Ты мог бы, конечно, спать в комнате Гектора, но…

— Но это же совсем легко уладить, — нарочито бодрым тоном вмешался Персей. — Некоторые наши соседи перед войной бежали в свои поместья. Двое из них оставили мне ключи и доверили сдать их дома хорошим людям, при этом совсем недорого, почти даром.

Я выбрал дом на другой стороне улицы. Он действительно стоил не так уж много, но я подозревал, что Персей и это немногое берет себе. Довольно скоро я обнаружил, что Натаки вполне может приготовить несложные блюда и содержать дом в относительном порядке. Из ее сбивчивых объяснений я понял, что она не хотела работать у Деметры, потому что только я ее хозяин и могу ей приказывать.

Весть о том, что произошло в Брухейоне, облетела весь город с быстротой ветра.

Ганимед, новый стратег войск фараона, сделал все, чтобы вытеснить римлян из дворцового квартала. Он сформировал новый флот, оцепил Брухейон и прилегающие улицы и решил отравить римлян водой. Для этого он наполнил их колодец соленой водой из озера. Однако легионеры за сутки вырыли новый колодец. Вероятно, это противостояние продолжалось бы еще некоторое время, но тут появилось подкрепление, которого давно ждал Цезарь. Это был наварх Евфранор, который занял остров Фарос и часто совершал опустошительные набеги на расположенные там виллы богатых александрийцев.

Чтобы захватить наконец Большую Гавань, Цезарь занял искусственную насыпь перед волноломом, которая связывала Фарос с материком, и приказал возвести там укрепления. Когда затем римские корабли поменяли свои позиции, солдаты, ничего не понимая, решили, что их собираются бросить на произвол судьбы. Они в панике прыгали в море и плыли за кораблями. О том, что произошло дальше, сообщает в своих воспоминаниях римский центурион[26] Аул Хиртий: «Невзирая на угрожающую ему опасность, Цезарь сколько мог приказами и призывами удерживал своих воинов на насыпи. Увидев, что все оставили его, он также сел в свою лодку. В нее сразу же набилось столько солдат, что она не могла отчалить. Тогда Цезарь прыгнул в воду и поплыл к стоявшим вдалеке кораблям. Оттуда он послал лодку за оставшимися солдатами и вывез почти всех. Однако его собственный перегруженный корабль затонул вместе со всеми, кто там находился».

Позднее историков всегда поражало, как Цезарь смог проплыть такое расстояние почти в полном вооружении. Сам он говорил, что все было бы гораздо легче, если бы ему не приходилось одной рукой держать над водой важные документы и если бы при этом его не обстреливали египтяне.

Во время всех этих событий сестре Клеопатры Арсиное удалось бежать к египетскому войску. Единственным пленником. остался Птолемей XIII, которого Цезарь охранял как важного заложника. Этот четырнадцатилетний мальчик вел себя как избалованное дитя и постоянно жаловался. Тем неожиданнее показалось решение Цезаря дать ему свободу. Цезарь насмешливо объяснил, что главнокомандующий войск должен быть вместе со своими солдатами. Легко понять, что стояло за этим. Войском фараона предводительствовал Ганимед, который подчинялся недавно появившейся Арсиное; а теперь прибавился еще и Птолемей. Мудрый Цезарь хотел таким образом посеять вражду и соперничество между ними, но пока эти планы были еще не столь очевидны.

В начале марта по требованию Цезаря к восточной границе у Аскалона подошел запасной полк. В нем было немало солдат из Иудеи — я упоминаю об этом, чтобы объяснить, почему многие александрийские евреи встали на сторону Цезаря и Клеопатры. Митрадат из Пергамона провел полк тайными тропами к Александрии, Цезарь выступил ему навстречу, и оба войска встретились недалеко от озера Мареотида.

Римское военное искусство вновь одержало победу. Египетское войско было окружено и разбито в решающей битве 27 марта. Фараон Птолемей попытался бежать через канал.

Но его лодка была перегружена и пошла ко дну. Он не смог освободиться от своего тяжелого золотого облачения и утонул.

Победитель Цезарь с триумфом вернулся в Александрию. Однако упорно ходили слухи, что Птолемей бежал и собирает новое войско в Палестине. Римлянам не оставалось ничего другого, как осушить канал. Тело фараона в золотых доспехах было выставлено в Александрии на всеобщее обозрение. Народ примирился с тем, что правительницей станет Клеопатра, правда — как требовал обычай — вместе с другим своим братом, двенадцатилетним Птолемеем XIV, который, собственно, должен был бы стать правителем Кипра.

Сегодня уже известно, что римский сенат требовал от Цезаря немедленно объявить Египет римской провинцией. Цезарь, вероятно, так бы и сделал, но как раз в это время Клеопатра родила ему сына Цезариона. Кроме него сыновей у Цезаря не было. Поэтому ловкий римлянин нашел целый ряд причин, по которым Египет не мог быть присоединен немедленно. Он напомнил сенату, что Клеопатра всегда оказывала поддержку римскому войску, и предупредил, что в сложившейся ситуации не следует будоражить народ, чтобы не вызвать восстания. В Риме к нему прислушались. Таким образом Клеопатра наконец утвердилась на троне, а ее младший брат выступал соправителем только формально, в особо важных случаях.

Теперь пришло мое время. 9 апреля по римскому стилю моя просьба об аудиенции во дворце была удовлетворена. Некоторые могут спросить, что же делал я все это время, с середины октября, когда прибыл в Александрию.

Во-первых, я исполнил наказ отца и посетил гробницу моей матери. Дядя Персей смутился, когда я спросил о ней, и я вскоре понял почему. Моя мать была похоронена в старом египетском некрополе, на южной окраине города. Сторож сразу же сказал мне, что плату за содержание уже давно не вносили, и в следующем году ее мумию должны убрать отсюда.

— Убрать? Куда убрать?

— Теперь в пустыне есть общая гробница, там хоронят тех, о ком никто больше не заботится.

Я заплатил за тридцать лет вперед и щедро наградил сторожа. Он открыл мне ее гробницу. Я увидел деревянный саркофаг, на котором изображено было ее лицо.

— Прекрасная работа, — похвалил сторож, — наверное, мастер из Майюма — с ними никто не может сравниться. Должно быть, стоит больших денег.

Я ничего не ответил, с волнением рассматривая прекрасное лицо с большими темными глазами, взгляд которых был устремлен в потусторонний мир. Дядю я не стал упрекать: своя семья была ему гораздо ближе, чем мертвая жена пропавшего где-то брата.

Что касается денег, то правитель Теритекас так щедро одарил меня на дорогу, что мне хватило бы их еще надолго. Время пролетело для меня очень быстро, почти каждый день я посещал библиотеку и мусейон.

Мусейон, лежащий к югу от библиотеки, давно уже был жилищем не муз, как о том говорило его имя, а ученых. Это было здание с обширной крытой галереей, залом для занятий, большим обеденным залом, а также множеством маленьких кабинетов для занятий и исследований. Правда, и для муз нашлось место: здесь читали стихи и учили риторике. Но основными были занятия по физике, геометрии, географии и медицине.

Во время военных действий часть библиотеки пострадала от пожара. Позднее злые языки утверждали, будто бы Цезарь сам велел ее поджечь. Но это была просто подлая клевета: Цезарь относился к книгам с большим уважением и сам был одаренным автором. Вероятно, несколько горящих стрел, которыми римские корабли обстреливали восточную часть города, попали в библиотеку. Огонь удалось быстро потушить, но около четверти рукописей погибло: в основном из отделов лирики, комедии и трагедии. Естествознание, к счастью, не пострадало, и спустя несколько дней я смог продолжить свои занятия.

Учителями в мусейоне были крупные и уважаемые ученые. Город назначал им жалованье и кормил их, а они обязаны были каждый месяц проводить в мусейоне определенное количество занятий.

Скажу еще несколько слов о моей спутнице Натаки. Мне не хотелось бы больше называть ее рабыней, потому что она довольно быстро научилась всему, что полагается делать жене, хотя, правда, исполняла это несколько небрежно и как бы между делом. Я имею в виду, что жаркое было иногда подгоревшим, овощи переваренными, а суп подавался уже остывшим. С чистотой у нее тоже не всегда было ладно, хотя она и очень старалась. Почему так получалось? Просто Натаки была истинное дитя муз Терпсихоры и Мельпомены.

Моя ложь дяде о том, что моя рабыня предназначена для Серапейона, оказалась почти пророческой, как выяснилось во время посещения этого знаменитого святилища. Некоторые представления о нем остались у меня еще с детства, но взрослый человек многое видит по-другому.

Центральный храм построен на искусственной насыпи, к его главному входу ведет сто ступеней, затем через внешние дворы, залы с колоннами и внутренние дворы вы проходите к Селле, где стоит монументальная статуя Сераписа работы Бриакса. Он похож на Зевса, с пышными волосами и бородой, на голове он держит калатос — меру зерна. В левой руке у него посох, а правая касается Цербера, трехголового пса преисподней. Таким образом, скульптор упомянул обо всем, что подвластно этому греческо-египетскому богу. Его сходство с Зевсом указывало на то, что он отец богов, мера зерна — на то, что он покровительствует земледелию, а Цербер — на власть над потусторонним миром, потому что под именем Серапис подразумевался также бог мертвых Осирис.

Мы пришли как раз накануне одного из многих посвященных Серапису праздников. Во внешнем переднем дворе танцовщики и танцовщицы под музыку и пение готовились к завтрашнему торжеству, и посмотреть на это могли все желающие. В конце концов сюда набилось так много зевак, что служителю пришлось закрыть ворота.

Натаки нетерпеливо подпрыгивала, ей ничего не было видно из-за стоящих впереди людей. Стоило мне отвлечься, как она отпустила мою руку и проскользнула вперед, где можно было рассмотреть все как следует.

С того самого дня Натаки не давала мне покоя. Я должен был узнать в храме, не нужна ли им еще танцовщица, кроме того, она могла бы еще петь и играть на кифаре.

— Натаки, — сказал я, — ты моя рабыня, и я не намерен тебя отдавать. Кроме того, ты еще не очень хорошо говоришь по-гречески, к тому же и твоя темная кожа может помешать.

Она стояла совсем впереди и видела среди танцовщиц двух или трех девушек с темной кожей. Ее греческий день ото дня становился все лучше, а ее нежный голос часто хвалили еще в Напате. Она ведь останется моей рабыней, даже если будет время от времени танцевать в храме. А бог за это будет к нам благосклонен.

Через несколько недель я сдался. Верховная танцовщица Серапейона приняла нас весьма благосклонно. Нет, черная кожа не будет препятствием: Серапис — это бог всех египтян. Сейчас пока у них достаточно нубийских танцовщиц, но это может быстро измениться.

Потом она проверила Натаки в танце, пении и музыке и кивнула:

— Прекрасное тело, хорошие способности, но нужно будет еще многому научиться. Я занесу Натаки в наш список и потом сообщу тебе, Олимп.

Натаки была довольна, а я не очень серьезно воспринял это обещание. Но прошло совсем немного времени, и Натаки стала ученицей. Каждый третий день она ходила в Серапийон и была несказанно горда своим длинным белым одеянием и тем, что на улице ей почтительно уступают дорогу — ей, маленькой рабыне!

Как ни странно, при этом она стала уделять хозяйству больше внимания: теперь редко что-нибудь подгорало и в доме стало значительно чище. Она как бы благодарила меня за мое согласие, и ночи у нас были такими же радостными и страстными, как и всегда.

Одевшись во все самое лучшее, 9 апреля по римскому календарю я подошел к воротам Брухейона — правительственного квартала. Он располагался на мысе полуострова Лохиада, к северу и востоку от Большой Гавани. Площадь его составляла восемьдесят пять стадий — это было почти треть города. Пока по приказанию Клеопатры перестраивали дворец ее отца, она жила в бывшей резиденции своего утонувшего брата.

Там она и приняла меня около полудня, в окружении друзей и придворных.

Теперь я увидел Клеопатру-гречанку. Она понравилась мне больше, чем тогда, в Сиене, когда ее лицо было скрыто под толстым слоем грима. Ее облик и сейчас стоит у меня перед глазами. Она была почти не подкрашена, волосы ее были собраны в узел, и единственным знаком ее достоинства был тоненький золотой обруч на лбу, украшенный спереди изящной змейкой. Она устремила на меня свои лучистые темно-серые глаза:

— Видишь, Олимп, наша встреча произошла раньше, чем думали мы тогда, в Сиене. Ты приехал как посол правителя Мерое? Расскажи мне об этом подробнее.

Я описал ей в общих чертах, что произошло, решив, по совету отца, придерживаться правды. Когда она спросила меня о нем, я ответил:

— Он предпочел долгому нелегкому путешествию почетный титул личного врача в Мерое. У него не очень хорошее здоровье, и для него лучше сухой южный климат.

Правительница слегка кивнула:

— Я понимаю. Ну а теперь покажи наконец, что ты прячешь под своим плащом?

Все засмеялись, и я слегка покраснел. Она велела прочитать послание правителя, затем сказала, что хочет ответить на него подобающим образом. Взяв протянутую мной печать фараонов из лазурита, она явно обрадовалась и без труда расшифровала картуши с именем фараона Вахкаре Бакенринефа и объяснила друзьям, что греческие историки называют его Бокхорис.

— Ну а теперь о тебе, Олимп.

Это имя, сказала она, не подходит ко мне, ученику Гиппократа. С этих пор при дворе я буду Гиппократом, врачом, а прежним именем меня будут называть, только если я чем-нибудь провинюсь.

Она прошептала что-то на ухо секретарю, и тот мгновенно исчез. Потом она стала расспрашивать меня о Мерое, и время пролетело незаметно. Вдруг дверь открылась, и появился наварх. Он передал слуге свою трость и прихрамывая подошел ко мне.

— Лучше не выходит, — сказал он, извиняясь, — но я все еще стою на своих собственных ногах, и за это я хотел бы еще раз поблагодарить тебя, Олимп.

— Мы только что дали ему почетное имя Гиппократа, — вмешалась правительница. Наварх сел — только он имел право делать это, не спрашивая особого разрешения.

— Я служу живым укором твоим коллегам, которые тогда хотели отрезать мне ногу.

Клеопатра небрежно кивнула:

— Пора отправить их на покой. Я хочу, чтобы мой двор стал моложе. Начинается новое, лучшее время! От тебя, Гиппо, я жду, чтобы ты стал учителем в мусейоне, эта должность придает врачу вес и уважение. Ты не побоялся того, на что не отважился никто из твоих старших коллег. Я люблю смелых, дорогой Гиппо.

Я поклонился:

— Может быть, уважаемые учителя в мусейоне сочтут меня слишком юным, но я последую твоему совету, царица.

— Ты не пожалеешь об этом, мой Гиппо.

На этом аудиенция закончилась, но я получил приглашение на симпосий, который Клеопатра и Юлий Цезарь устраивали для своих друзей перед совместным путешествием на юг.

Против ожидания, на праздник был приглашен только совсем небольшой круг греков, египтян и римлян — всего двадцать или тридцать мужчин и женщин.

Юлий Цезарь сидел не слишком далеко от меня. Каждый, кто видел его хоть раз, уже не забудет его облика.

У него было худое лицо, две глубокие морщины пролегли от крыльев носа к узкому, слегка искривленному рту. Под высоким лбом мыслителя сверкали умные темные, но слишком близко посаженные глаза, смотревшие одновременно недоверчиво и саркастически. Его нос был таким же, как у Клеопатры, — узким и тонким.

Я не принимал участия в разговорах, потому что совсем оробел в присутствии Цезаря. Внезапно я заметил, что острый взгляд его темных глаз устремлен на меня.

— Твой новый гость, басилисса, молчалив как рыба. Я слышал, что ты приехал из Нубии, молодой врач, расскажи нам немного о ней.

— Хорошо, господин, — пробормотал я, в смятении обдумывая, что было бы интересно услышать Цезарю. Наконец я кое-как начал, описал правителя и его жену, рассказал о лечении кронпринца.

— Стоп-стоп, — прервал меня Цезарь, — об этом я хотел бы услышать подробнее. Ты и твой отец действительно вновь ломали ногу, хотя она уже срослась, пусть даже криво и неправильно?

— Мы сделали это по желанию правителя, господин. Это очень опасная операция, и я бы на нее не отважился. Но в данном случае…

Цезарь засмеялся и взглянул на Клеопатру:

— Желание правителя является приказом, не правда ли? Мы, римляне, не любим, когда нам приказывают, поэтому Мы отказались от правителей еще несколько столетий назад.

— Но, Цезарь, — улыбнулась в ответ Клеопатра, — даже в республике должен быть кто-то, кто приказывает, что делать. Народу нужна твердая рука.

— У нас есть сенат — он и приказывает.

Она кивнула и взглянула на него с наигранным любопытством:

— Почему же тогда в этом году ты провозгласил себя диктатором? Чем же это отличается от правителя?

— Басилисса, сейчас ты притворяешься, что ничего не знаешь, но тебе вряд ли кто поверит. Нашему юному другу я объясню: в трудные времена сенат передает всю полноту власти одному доверенному лицу. Но при этом всегда на ограниченный срок, в моем случае это один год. Так что через несколько месяцев я вновь стану простым сенатором.

Это прозвучало так, как будто он и сам не совсем верил в это.

Я набрался мужества и попросил Цезаря сказать что-нибудь на латыни.

— Охотно, юный врач. Это старинная римская поговорка, которую тебе стоит запомнить: «Природа лечит, а врач только помогает ей» — «Medicus curat, natura sanat». Вообще, я советую тебе изучать латынь, она наверняка тебе пригодится.

Пол-Александрии собралось в гавани в устье Нила, где стоял царский флот, готовый к отплытию на юг. Юлий Цезарь появился в пурпурной тоге, с золотым лавровым венком на голове. Клеопатра была одета наполовину по-гречески, наполовину по-египетски: в короне предков и в парике, на плечах широкий воротник, ее красиво ниспадающее одеяние было заткано золотыми лотосами — это был один из символов власти в Верхнем Египте. Царский корабль предназначался для плавания по Нилу, поэтому был несколько уже, чем обычно, но зато очень длинный. Он блистал роскошью: золото, серебро, слоновая кость и благородные сорта мрамора превращали его в плавучий дворец, с тронным залом, храмом Исиды, маленькими садами и комнатами для ближайшей прислуги. Позднее я побывал на этом корабле и знаю, о чем говорю.

Корабль сопровождало такое множество лодок, что весь город спорил потом, было их «только» триста или все же четыреста, как позднее сообщали историки.

Когда я после обеда вернулся домой, меня ожидало три новости: одна плохая, одна чуть получше и одна очень хорошая. Плохую сообщил мне мой дядя, карауливший меня у дверей. Оказывается, владелец дома возвращается в Александрию, и я должен немедленно переселиться. Я строптиво возразил, что мне потребуется два-три дня для того, чтобы найти новую квартиру. Он ведь получил от меня деньги и сам должен улаживать дела с хозяином дома.

Увидев, что меня не уговорить, он, причитая, удалился в свою мастерскую. Немного спустя появилась его пятнадцатилетняя дочь Аспазия, хорошенькая, но очень робкая. Она передала мне свиток с царской печатью.

— Это принесли тебе сегодня утром.

Это известие оказалось хорошим. Я сломал печать и прочел:

«Олимпу, называемому Гиппократом, сыну полкового врача Геракла из Александрии.

За твои заслуги царица Клеопатра назначает тебя придворным и личным врачом. Кроме того, с сегодняшнего дня ты член коллегии учителей в мусейоне, где должен будешь передавать свои знания ученикам. Твое жалованье будет составлять двенадцать сотен драхм в год».

От радости по спине у меня побежали мурашки. Хвала Сохмет и Асклепию: достичь такого в неполные двадцать пять лет!

— Натаки, Натаки!

Но никто не отозвался. Тут я вспомнил, что сегодня она целый день занята на уроке танца в храме и вернется только к вечеру.

Вместе с ней пришло и третье, не такое радостное известие. Обычно, когда Натаки собиралась сказать что-то неприятное, она называла меня кириос и разыгрывала из себя маленькую, дрожащую от страха рабыню. Сегодня же все было иначе, потому что за ней стоял могущественный Серапейон.

— Верховная танцовщица сказала, что меня примут в храм, только если я буду посвящать занятиям все свое время. Я должна жить в храме и быть всегда в их распоряжении. Но я ответила, что так не получится, я принадлежу господину Олимпу, а он, конечно, не согласится…

Маленькая Натаки взглянула на меня снизу вверх, влажный блеск ее темных глаз напоминал зерна граната.

— А кто же тогда будет следить за домом? Мне придется покупать новую рабыню — это стоит немалых денег. В таком случае храм должен выкупить тебя.

Она покачала головой:

— Этого они не сделают. Серапейон привык брать, а не давать.

— Это не твои слова, — удивился я.

— Нет, господин, так говорят там.

«Жрецы и храмы везде одинаковы, — подумал я. — Везде те же протянутые руки, всегда готовые что-нибудь отнять, конечно, во имя бога, который оказывается очень сведущим».

Потом я вспомнил, что там, на столе, лежит мое назначение, и у меня есть все основания благодарить Сохмет, Асклепия или еще кого-нибудь из богов.

— Ну хорошо, я подумаю. Но теперь мы должны привести здесь все в порядок, потому что на днях возвращается хозяин.

Я пошел к дяде, чтобы попросить у него в помощь двух рабов и заодно сообщить ему о моем назначении. В конце концов, он и его семья были у меня здесь единственными родственниками, и это был мой долг… Или это была только гордость: показать горшечнику, как высоко взлетел его племянник? Едва я вошел, как дядя снова набросился на меня, но, увидев белоснежный царский папирус, смирил свой гнев.

— Что? Ты… ты… Но разве ты не слишком молод для этого? — покачал он головой. — Стать личным врачом царицы и учителем в мусейоне?

— Это зависит не от возраста, а от знаний. Можно быть плохим врачом в шестьдесят лет и хорошим в двадцать.

Персей созвал всю семью, и я получил поздравления от тети и двоюродных брата с сестрой. Дядя наморщил лоб и сказал:

— Тогда вся история с домом выглядит совсем иначе. Это ведь, в конце концов, почетно — приютить у себя царского врача. Собственно говоря, это хозяин должен был бы тебе заплатить…

— Не стоит преувеличивать! Мне нужны только два раба, чтобы помочь привести дом в порядок. А как учитель в мусейоне я легко найду себе что-нибудь еще.

Всю следующую ночь лил дождь, и к утру улицы превратились в сточные канавы. Я взял носилки и велел Натаки бежать рядом, так что вскоре она выглядела не лучше, чем вывалявшаяся в грязи свинья. Я все еще был рассержен наглым вымогательством жрецов и пытался отомстить таким неподобающим и смешным образом.

Когда мы добрались до Серапейона, Натаки попыталась как-то почиститься, но это ей не особенно удалось. Верховная танцовщица, вероятно, не была готова к тому, что я отпущу Натаки.

— Так получилось, — сказала она слегка смущенно, — что нам нужно место для другой ученицы, тоже нубийки, но из очень уважаемой семьи, которая уже давно живет здесь. Конечно, Натаки очень способная, но ей придется немного подождать, год или чуть больше…

К этому моменту я уже твердо решил отдать Натаки в храм. Я знал, что это ее самое сокровенное желание, и воспользовался своим высоким положением:

— Достопочтенная иерейя, я как раз хотел передать Натаки в дар Серапейону. Хотя сейчас она моя рабыня, но происходит из семьи правителя Мерое, которая по знатности намного превосходит любой нубийский род.

Жрица что-то хотела сказать, но я грубо перебил ее:

— И еще: ее величество царица недавно назначила меня своим личным врачом. Стоит ей только пожелать, и ты с утра до вечера будешь скрести пол в храме.

Конечно, это была только пустая угроза. Я прекрасно знал, что священнослужители неприкосновенны да ще для фараонов.

Однако жрица не возразила мне.

— Почему ты сразу не сказал об этом? — спросила она. — В этом случае для Натаки, конечно, не будет препятствий, бог благосклонно примет подарок.

Мне очень не хотелось расставаться с моей маленькой искусной подругой. Но как я мог ей препятствовать, когда фортуна протягивала ей руку?

Несколько дней спустя приехал хозяин дома. Мой дядя, вероятно, так запугал беднягу, что он предложил мне остаться у него, пока я не найду чего-нибудь подходящего. Однако, кроме жены, с ним приехали еще шестеро детей от двух до двенадцати лет и трое рабов. Так что стало довольно тесно и беспокойно, поскольку кто-нибудь из детей непременно орал — и днем и ночью.

Глава 6

В следующий раз я пришел в мусейон уже как государственный учитель. Простат заставил меня прождать около получаса и отнесся к моей просветительской деятельности снисходительно.

— У личного царского врача вряд ли найдется время, чтобы проводить здесь занятия. Впрочем, это и не нужно. Просто, если возникнет необходимость, мы за тобой пошлем, хорошо?

Конечно, я понял, что он хотел этим сказать: как личный врач царицы я буду больше занят при дворе, чем в мусейоне. Однако мне стало обидно, что он считает мое появление здесь необязательным, и я решил доказать ему, что мне есть что передать ученикам.

— Ты, может быть, слышал, уважаемый простат, что я спас царскому наварху ногу, когда он ее очень серьезно повредил. Я мог бы рассказать ученикам об этом случае. Еще более важной считаю я операцию, которую мы провели в Напате вместе с моим отцом. Нам удалось выпрямить ногу, которая криво срослась после перелома и стала короче, при этом после перелома прошло уже немало времени.

Его лицо стало замкнутым.

— Я филолог, и ничего в этом не понимаю. Поговори лучше с эпистатом медицинского отдела.

Тот оказался ко мне более внимателен и назначил соответствующий учебный курс на апрель и май.

— Приготовься к вопросам, потому что вместе с теми, кто действительно интересуется медициной, придет много и просто любопытных, которых привлечет твоя должность царского врача.

В оставшееся до курса время я решил по совету Цезаря заняться латынью. Он принес извинения властям города за пожар и обещал восполнить утраченные рукописи. Для этого он велел привезти на корабле из Рима тысячи томов из своей личной библиотеки. Часть недостающих книг он купил на свои собственные средства. Это сильно укрепило его авторитет в Александрии, что отразилось и на отношении к Клеопатре. Тем более что, несмотря на все опасения, Египет не превратился после этой победы римлян в римскую колонию, а у власти, как и прежде, осталась династия Птолемеев.

Цезарь и Клеопатра вернулись из своей поездки на юг в начале лета. Я уже вел занятия в мусейоне. Как и предупредил простат, места для всех учеников не хватало, и каждую лекцию мне приходилось повторять по нескольку раз. Новую квартиру я нашел довольно быстро. Теперь я жил ближе к мусейону, но и не так далеко от Ворот Луны, так что я не терял связи с моими родственниками.

Дядю Персея мое новое назначение чуть с ума не свело. Совсем недавно он ругал царицу «римской проституткой», а теперь не уставал хвалить ее и называл не иначе как «истинная мать страны», «воплощение Исиды» и «светоч на троне». Кроме того, он стал одержим одной идеей и весьма докучал мне некоторое время. Я получал двенадцать сотен драхм в год, у меня было звание личного врача и должность учителя в мусейоне — все это делало меня лучшим мужем для его дочери Аспазии. Он начал издалека, но когда я никак не отреагировал на это, то решил действовать напрямик.

— Она как раз в самом подходящем для замужества возрасте, красивая и здоровая — чего ты еще хочешь?

Все это было верно, и я даже не очень принимал ее за родственницу, поскольку она родилась через восемь лет после того, как мы с отцом уехали из Александрии. Но все же я отговаривался тем, что я ее брат, а, с врачебной точки зрения, браки между родственниками нежелательны.

— Посмотри на нашу царицу. Сотни лет Птолемеи женились на своих сестрах, и ничего, — возражал он.

— Это были браки на папирусе, и, насколько я знаю, от них никогда не рождались дети. Клеопатра и Птолемей Тринадцатый тоже были супругами, но можешь ли ты представить себе их в постели?

Он упрямо качал головой:

— Жениться на двоюродной сестре никогда не считалось чем-то необычным. Насколько я знаю, это нигде не запрещено.

— Я еще не собираюсь жениться, пойми же, Персей!

Глаза его недоверчиво сузились:

— А, мы теперь недостаточно подходящее общество для господина личного врача? Услышал бы это твой отец, он бы тебе задницу отшлепал!

Что мне было ему ответить? Здесь, в Александрии, Персей был главой семьи, и я обязан был оказывать ему уважение. Потом он изменил тактику. Очевидно, он хотел потихоньку, безо всякого нажима убедить меня в том, что Аспазия будет для меня самой лучшей женой. Он каждый раз посылал девушку на рынок, который находился неподалеку от моей новой квартиры, хотя ей приходилось полчаса идти до него. Персей точно рассчитал, когда я обычно бываю дома, и именно в это время неожиданно появлялась Аспазия, передавала мне привет от дяди и всегда приносила какой-нибудь гостинец с рынка: гранат, корзиночку фиг, свежую курочку. Обедал я обычно в мусейоне, а дома только иногда перекусывал, поэтому курочек мне приходилось раздаривать соседям. Наконец я попросил Аспазию не приходить больше. Из глаз ее тут же брызнули слезы.

— Конечно, я бы лучше ничего не делала, — всхлипнула она, — но отец вбил это себе в голову. Я бы лучше совсем убежала, если б только знала куда.

Аспазия была похожа на мать, такая же пухленькая и аппетитная — полная противоположность стройной, порывистой и искусной в любви Натаки. Вероятно, поэтому в голову мне все настойчивее приходили мысли, которые очень порадовали бы моего дядю.

Я успокаивающе погладил ее по руке:

— У меня возникла неплохая идея. Скажи своему отцу, что я должен подождать возвращения царицы и не могу действовать без ее согласия. Тогда он хотя бы на несколько недель оставит нас в покое. А потом еще что-нибудь придумаем.

С наступлением сумерек я отправился в небольшой публичный дом, где бывал уже много раз и раньше. Там. была одна гетера Аспазия — вряд ли, впрочем, это было ее настоящее имя, — которая быстро все поняла и сумела утолить мою тоску.

Мне недоставало Натаки, и не только по ночам. Я вспоминал ее приветливое лицо, как она быстро все схватывала, и ее сокрушенную физиономию, когда я ругал ее за что-нибудь или она чего-то не понимала. Я даже подумывал завести еще одну нубийскую рабыню, но боялся разочарования. Правда, Натаки навещала меня время от времени, но это была уже скорее будущая жрица, чем прежняя подруга, и, когда я хотел заманить ее в постель, она кокетничала и убегала.

Мне не терпелось вступить в свою новую должность при дворе, и когда однажды утром стало известно, что сегодня ожидают возвращения царицы, известие это подействовало на меня, как глоток возбуждающего вина. Сердце мое забилось сильнее, тоска прошла, и я вновь осознал свое новое положение: я Гиппократ, личный врач ее светлости, божественной правительницы Египта.

За несколько часов до прибытия царицы я уже был в гавани, одетый в свое лучшее платье, но не увидел ничего, кроме множества кораблей. Спустя какое-то время стало известно, что Клеопатра вместе с Цезарем высадились непосредственно у дворца. Я тотчас же попросил доложить о себе, ожидая аудиенции, но слуга в сомнении покачал головой:

— В ближайшие недели царица никого не принимает, она вот-вот ждет ребенка.

Цезарь не смог присутствовать при его рождении: ему пришлось срочно ехать в Понт усмирять правителя Фарнака. Он справился с ним быстро, так что весть о его победе дошла до нас скорее, чем сам победитель добрался до Италии, где не был уже два года.

Со времен Александра Македонского ни один из полководцев не одержал столько стремительных побед и не снискал столько славы. Осенью, когда Цезарь прибыл в Рим, он мог отпраздновать четыре триумфа: две победы в Египте и две в провинциях. Сестре Клеопатры Арсиное выпала при этом неблагодарная роль: она сопровождала триумфальное шествие закованная в серебряные цепи и представляла побежденных Птолемеев. Обычно таких знатных пленников потом убивали в темнице. Но Цезарь был жесток, только когда это было необходимо, в нем не было ни ненависти, ни жажды убийства. Арсиноя смогла потом спокойно уехать в Лидию, где нашла приют в храме Артемиды Эфесской.

Через десять дней после рождения Птолемея Цезаря, или Цезариона, — маленького Цезаря, как его прозвали в народе, — царица приняла меня в своем вновь отстроенном дворце на полуострове Лохиада. Никогда прежде я не видел такого великолепия. На первый взгляд это роскошное здание состояло только из мрамора, эбенового дерева, слоновой кости, золота и серебра. Колонны, пол и стены были сделаны из агата, порфира, яшмы и лазурита. Тонкая резьба на потолках из эбенового дерева была инкрустирована слоновой костью и полудрагоценными камнями. На стульях, лежанках и окнах сверкали золотом и пурпуром драгоценные ткани.

Царица заметила мое безмолвное изумление.

— Тебе нравится, Гиппо? Да, Египет богат и может достойно содержать своих правителей. Можешь ли ты сразу приступить к своим обязанностям?

Я поклонился.

— Ничего другого, басилисса, я не жду с таким нетерпением.

Она засмеялась и обратилась к стоявшей рядом придворной даме Шармион:

— Стоит ли этому верить? Или это только комплимент?

Высокая, очень светлокожая суровая красавица не улыбнулась, а только строго взглянула на меня:

— Комплименты мужчин ничего не стоят, моя госпожа. Их надо поскорей забывать и смотреть только на их дела.

— Слышишь, Гиппо? Нашу Шармион не так-то легко провести. Ну а теперь приступай к своим обязанностям. Я велела подготовить для тебя квартиру недалеко от дворца.

— Ты рад, Гиппо? — спросил евнух Мардион, заботливый друг Клеопатры. — Наверное, тот твой комплимент был настоящим.

— Да, Мардион, я очень рад: теперь у меня есть дело, и я нашел свое место.

— А как же твои занятия в мусейоне? — спросила Клеопатра.

— Я прочел две лекции о переломах, а еще последовал совету благородного Юлия Цезаря и учу латынь.

Казалось, это ее обрадовало.

— Это правда? В Александрии немного найдется людей, которые владеют этим языком. То, что среди них и мой личный врач, меня особенно радует.

С переездом на новую квартиру я испытал большое облегчение. В закрытый, хорошо охраняемый Брухейон мой дядя проникнуть не мог. Здесь меня не будет беспокоить Аспазия. Она была рада этому не меньше меня. Бурная придворная жизнь заставила меня вскоре позабыть своих родственников. Только теперь я увидел, какую ответственную должность получил я по прихоти царицы. Да, именно по прихоти, потому что мои заслуги были, конечно, не столь велики, чтобы занять такой высокий пост.

Но Клеопатра действительно, как и обещала, решила «омолодить» свой двор. Несмотря на протесты, она удалила весь круг придворных, бывших еще при ее отце, и распустила регентский совет своего погибшего брата. Ее теперешний супруг и младший брат Птолемей XIV был, можно сказать, узником в золотой клетке: он получал все, чего пожелает: девочек для постели, с которыми этот тринадцатилетний мальчик еще не мог как следует управляться, товарищей для игр, бассейн, в котором приятно было плескаться в жаркий день, — все было у него, кроме одного: власти.

Случай сделал его моим первым пациентом. Птолемеи никогда не были великими воинами или полководцами, но принцев обязательно обучали искусству владеть оружием Под наблюдением учителя Птолемей и еще несколько мальчиков его возраста сражались затупленными мечами. В пылу сражения Птолемей сорвал с головы шлем. Прежде чем он снова надел его, противник атаковал его и наполовину отсек левое ухо. Из раны хлынула кровь. Поднялся переполох Рыдающего от ужаса противника тут же заковали в кандалы. Напрасно он громко кричал:

— Я не хотел этого! Я этого не хотел! Мне очень жаль!

Его никто не слушал, и телохранители увели мальчика прочь.

Сразу же послали за мной, и я, захватив все необходимое, поспешил к Птолемею. Когда кровотечение наконец прекратилось, я несколькими стежками зашил рану. Маленький правитель сидел при этом не шелохнувшись, только громко дышал.

— Скоро все зарастет, так что и следа не останется, — пообещал я ему.

Потом я добился, чтобы освободили его слишком горячего противника.

Даже по самым скромным подсчетам при дворе было не меньше двухсот человек. Был, конечно, и еще один врач. Но царица, по свидетельству ее приближенных, предпочитала обращаться за помощью или советом ко мне. Я занимался делом, хорошо знакомым мне еще с Сиены, хотя сейчас речь шла не о солдатах, а в основном о болезнях другого характера.

Гораздо больше беспокойства доставляли мне поначалу бесконечные интриги. Я оказался среди тех, кто был наиболее близок к царице, и меня постоянно умоляли передать ей ту или иную просьбу и при этом пытались всунуть мне в руку кусочек золота или серебра. У меня, как и у всякого человека, есть свои слабости и пороки, но меня никогда нельзя было купить. Я не понимал, как следует вести себя в подобных случаях, и обратился за советом к Мардиону. Тот, казалось, вовсе не удивился.

— Очень хорошо, Гиппо, что ты обратился ко мне, прежде чем утруждать царицу. Такова жизнь при дворе: чем ближе стоишь ты к трону, тем больше привлекаешь тех, кто от него удален. Поэтому вот тебе мой совет: пусть твои руки останутся чистыми, никогда не бери денег или подарков. Если просьба кажется тебе справедливой, подойди ко мне, и мы все обсудим. В особенно серьезных или срочных случаях ты можешь обратиться сразу к царице, но прежде хорошо подумай, стоит ли дело того.

Этому совету — за некоторыми исключениями — я следовал все время моей службы при дворе и никогда не раскаивался в этом. Несколько раз я, правда, принимал подарки, но при этом заранее знал, что царица не откажет в просьбе.

Кончилось лето; в уставший от зноя город наконец пришла осень. Прохладный ветер с моря приятно овеивал узкий полуостров Лохиаду и открытый с двух сторон царский дворец.

В конце сентября попутный северный ветер доставил в гавань быстроходную узкую галеру из Рима. На борту ее прибыло посольство от Юлия Цезаря к царице.

Она приняла послов в тронном зале, вместе с фараоном Птолемеем XIV, в окружении придворных. Справа от нее стоял верховный визирь Протарх и другие высокопоставленные чиновники, за ее троном расположился небольшой круг друзей, в числе которых был и я. Посол сената с [Глубоким поклоном передал верховному визирю два свитка. Протарх преклонил перед троном колени и передал их царице. Та взглянула на обращения и оставила меньший свиток себе, а больший передала дальше своему брату.

Птолемей был милый живой юноша, но, очевидно, он уже смирился со своей незначительной ролью, потому что сразу вернул свиток верховному визирю. Клеопатра кивнула ему, и Протарх сломал печать, развернул пергамент и прочел:

— «Юлий Цезарь, диктатор, и римский сенат к Птолемею Филопатору, правителю Египта, и Клеопатре, правительнице Египта,

Сенат Рима считает необходимым укреплять дружбу между нашими двумя странами. От имени диктатора Юлия Цезаря и обоих консулов Рима и Италии мы приглашаем тебя, царь Птолемей, и тебя, царица Клеопатра, нанести нам визит».

Клеопатра внимательно выслушала и обратилась к Птолемею:

— Ну, мой высокочтимый супруг, следует ли нам принять это приглашение?

Молодой человек вздрогнул. Он довольно редко изображал правителя рядом со своей сестрой, и по большей части это была молчаливая роль. Теперь, когда спросили о его мнении, он растерянно оглянулся в поисках помощи. Все отводили взгляд, и он наконец сказал:

— Мы должны — я полагаю, нам следует принять приглашение.

Клеопатра слегка поклонилась:

— Благодарю, мой супруг, и, конечно, присоединяюсь к твоему решению.

Это вовсе не прозвучало как насмешка, а было сказано спокойным, исполненным уважения тоном. Однако, я думаю, все присутствующие в зале восприняли эту ситуацию весьма иронично. Все знали, что Птолемей не обладает ни властью, ни значением и только в редких случаях может выступать как марионетка правителя.

— А мне — мне можно тоже вместе с тобой в Рим? — выпалил вдруг Птолемей, пораженный тем, что внезапно оказался в центре событий.

К счастью, в этот момент римские послы уже удалились; это было, так сказать, среди своих, там и тут слышались тихие смешки. Вероятно, Клеопатра зашла слишком далеко, когда произнесла:

— Этот вопрос я как раз хотела задать тебе — могу ли я сопроводить правителя Египта в Рим?

Птолемей был уже достаточно взрослым, чтобы услышать в этих словах насмешку.

— Ты никогда не спрашивала у меня разрешения, Клеопатра, почему же теперь ты это делаешь?

— Потому что таково мое желание, — сказала она и прибавила: — Ты можешь теперь удалиться, если хочешь.

Так как это приглашение исходило не от частного лица, а от римского сената — пусть даже и под давлением Цезаря, — с политической точки зрения было необходимо, чтобы правящие Египтом супруги появились вместе.

— Малыш нам не помешает, — сказала Клеопатра позже, в кругу друзей. — В сущности, он еще ребенок.

— Он не всегда им останется, — задумчиво заметил Протарх, — через два-три года он превратится в молодого мужчину.

— Некоторые умирают очень рано, не правда ли, мой Гиппо, смерть не обращает внимания на возраст.

— Да, это так, моя царица.

Царица дала понять, что совместное путешествие с Птолемеем — это хорошо обдуманный ход. Сторонники ее утонувшего брата с нетерпением ждали совершеннолетия ее теперешнего супруга. И если бы он в это время остался в Александрии, вполне возможно, что вокруг него образовалась бы оппозиция. Поэтому Клеопатра сочла за лучшее не выпускать брата из поля зрения.

В последующие недели все было охвачено подготовкой к путешествию. Брухейон гудел, как улей перед вылетом. Однако во дворце Птолемеев уже в течение нескольких столетий все было превосходно организовано, и слуги прекрасно справлялись со своими обязанностями. Так что еще до того, как задули свирепые осенние ветры, средиземноморский флот египетских фараонов поднял свои якоря.

Мы вместе с еще двумя врачами, одним фармацевтом и двумя помощниками, а также с сундуком различных медицинских препаратов шли в кильватере царского корабля, так сказать, на расстоянии голоса. Плавание проходило спокойно, погода была хорошей. Недалеко от Сицилии на нас чуть было не напали пираты, но, увидев множество судов на горизонте, поспешно скрылись.

В самом Риме, как известно, нет гавани, и морские суда не могут пройти по Тибру. Поэтому в устье Тибра нас ожидало около сотни лодок. Гавань в Остии тогда уже стала довольно мелкой и годилась только для небольших кораблей.

Я потерял царицу из виду и узнал позднее, что Цезарь ожидал ее с носилками, переодетый простым центурионом. То, что это приглашение выражало лишь его волю, а послушный сенат только служил отговоркой, стало ясно уже из того, как нас разместили. Как важные государственные гости Клеопатра и Птолемей должны были бы занять покои в резиденции для высокопоставленных гостей на Палатине. Однако нас буквально спрятали — я не могу подобрать другого слова — на окраине Рима, в уединенных и обширных Садах Цезаря. Они находились на другой стороне Тибра, и посторонним туда не было доступа. В этом громадном парке было множество вилл, похожих на дворцы. И именно на этой стороне Тибра жили простолюдины: портовые рабочие, поденщики, лодочники, мелкие торговцы и разные темные личности. Но их район был расположен намного выше по Тибру, примерно на высоте Авентинского холма.

Вскоре после этого, в ноябре, Цезарю снова пришлось выступить в поход. Сторонники Помпея собрали новое войско в Испании и предприняли последнюю попытку захватить власть. Никто не сомневался в том, что Цезарь разобьет і их и в начале следующего года вернется в Рим.

Спустя несколько дней после прибытия Протарх собрал всех нас в большом триклинии[27]. Кто-то может спросить, как это царица отважилась оставить египтян, уехав вместе со своим соправителем-супругом и верховным визирем, и это в тот момент, когда она еще не очень утвердилась на троне и опасалась переворота. Однако ответ прост: главный повод для переворота, а именно своего брата Птолемея, она специально взяла с собой, а верховного визиря заменял в ее отсутствие евнух Мардион. Он был абсолютно неподкупен и в высшей степени достоин доверия. Позднее ему часто приходилось исполнять такие поручения. А когда однажды Клеопатра хотела щедро наградить его, он отказался и сказал, что имеет все, что нужно, а самой хорошей наградой были бы любовь и доверие его царицы. Такие люди, как он, встречаются очень редко, и любой правитель счастлив, если в его окружении есть такой человек.

Итак, Протарх по поручению царицы обрисовал нам в общих чертах наше положение.

— В апреле этого года Юлий Цезарь был провозглашен диктатором на десять лет, так что наша царица будет вести переговоры только с ним. При этом речь пойдет прежде всего о том, чтобы возобновить союз, который был заключен тридцать лет назад между покойным отцом нашей великой царицы и Цезарем — тогда еще консулом. Ее величество хочет воспрепятствовать тому, чтобы здесь победили те силы, которые хотели бы считать Египет римской провинцией. Само собой понятно, что Цезарь хочет также увидеть своего сына. Он официально признает Птолемея Цезаря своим сыном. И наконец, я должен вам сказать, что египтян — так называют здесь нас всех, даже если мы греки, — не очень приветствуют в Риме. Прошел слух, что Цезарь хочет жениться на нашей царице и вместе с ней управлять обеими странами и всеми провинциями, которые им принадлежат. И поговаривают, что он даже собирается объявить себя полновластным правителем — в глазах республиканцев это худшее из подозрений, которые только могут пасть на государственного деятеля. Даже попытка подобного считается самым тяжким преступлением и карается смертью. Поэтому будьте осторожны и никогда не выходите в город поодиночке, а только группами не менее четырех человек. Как только Цезарь вернется из Испании, раздоры вспыхнут с новой силой.

Трапезная опустела, но меня Протарх попросил остаться.

— Еще несколько слов, Гиппо. Для тебя у царицы есть особое поручение. Ты ведь уже неплохо знаешь латынь, поэтому можешь незаметно подслушать, какие разговоры ходят в городе. Оденься как римлянин и походи по баням, трактирам, библиотекам, посещай театральные представления — все, что доступно обычному гражданину. Я дам тебе также письменное разрешение посещать заседания сената. Оно действительно до конца нашего пребывания здесь.

Я взял этот небольшой документ, на котором стояла личная печать Цезаря.

Протарх положил руку мне на плечо.

— Ты молодой, умный, ловкий и сделаешь все как надо. Однако будь осторожен. Навостри глаза и уши. И если ты вдруг заметишь в Риме какую-нибудь перемену в настроениях, сразу же сообщи об этом. Слышишь — сразу же!

А я-то испугался было, что мое пребывание в Риме ограничится тем, что я буду лечить придворных от комариных укусов или гулять по Садам Цезаря.

С этого времени я почти каждый день отправлялся на своем муле до Понса Субликия — старейшего моста в Риме — и дальше пешком до древнего рынка Форум Боариум. Вокруг этой шумной площади стояло несколько небольших храмов, в том числе и храм Геркулесу Победителю. Перед ним возвышалась громадная позолоченная статуя славного Геракла. Здесь я завтракал в одном из многочисленных трактиров и шел дальше, через Викус Тускус или Кливус Вик-ториае к Форуму Романорум, где я регулярно бывал на заседаниях сената. Однако люди там вели себя осторожно, и я вряд ли мог услышать что-нибудь полезное. Когда входил Юлий Цезарь, сенат превращался в согласную с ним толпу. Даже если кто-нибудь выражал сомнение или несогласие, то говорил такими намеками, что ничего нельзя было понять. Моя латынь, конечно, становилась лучше с каждым днем, но все же я еще не мог вникать во все тонкости.

Впрочем, моей латыни было вполне достаточно для того, чтобы понимать выкрики толпы на боях гладиаторов. Однако там я тоже не мог услышать ничего по поводу политики. Собравшаяся публика жаждала только увидеть потоки крови — в этом она не изменилась и по сей день.

Театральные представления устраивались на каждом углу. Здесь можно было увидеть все: от импровизированной сатиры до классических комедий и трагедий. Сатира — это было как раз то, что могло бы мне пригодиться. О тех, кто управлял государством, здесь говорили такое, что в Александрии это сразу бы сочли оскорблением власти. Мне стоило большого труда сдержаться, когда упоминалась «одна египетская распутница», которая так вскружила голову одному римлянину, что он не может больше отличить черное от белого, горячее от холодного. Конечно, имен при этом не называли, но все понимали, о ком и о чем идет речь.

Я принимал также участие в народных праздниках, которые следовали в декабре один за другим: Агонии, Консуалии, Сатурналии, Опалии[28] и, наконец, 23 декабря Ларенталии — день умерших.

Самым занятным показались мне Сатурналии, которые празднуют в семнадцатый день месяца. Тогда все господа прислуживают своим рабам и устраивают для них пышные симпосии. Тот же, кто не хочет этого делать, заранее уезжает в поместье и передает все дела управляющему.

Я постоянно прислушивался к разговорам в трактирах, на праздниках, к жарким спорам на улицах и слышал подтверждение тому, о чем говорил нам Протарх. Цезаря упрекали за то, что он пригласил Клеопатру, и за то, что в своей политике оказывает ей предпочтение. Все полагали, что это неспроста, и диктатор с египтянкой что-то задумали. Часто цитировали знаменитого оратора Марка Туллия Цицерона[29]. Он не слишком лестно отзывался о нашей царице и упрекал ее в высокомерии и в том, что она погрязла в восточной роскоши и заразила этим Юлия Цезаря.

Через несколько недель я поделился с Протархом опасениями, что Клеопатра может быть только поводом, чтобы повредить Цезарю. Против него, вероятно, существует тайная и довольно многочисленная оппозиция. Он подтвердил это:

— Так считает и царица. Она много раз предупреждала об этом диктатора, но он, кажется, не принимает этого всерьез. Он говорит, что в республике всегда существует оппозиция против того, кто правит в настоящий момент.

Потом пришла зима, и все мы ужасно мерзли. В Александрии тоже с декабря по февраль случаются холодные дни, но их сменяют все более продолжительные оттепели. И уж конечно там не бывает шеймона — ветра, который приносит холод, бури и даже снег.

Пятнадцатого февраля в Риме праздновали Луперкалии. Этот причудливый праздник, как и многие другие праздники года, свидетельствует о том, что римляне изначально были земледельческим народом. Это праздник очищения и плодородия. Он устраивается в честь бога Фавна. В этот день его жрецы-луперки бегают в козлиных шкурах по улицам и стегают козлиными ремнями женщин, которые желают детей или просят легких родов. При этом римлянки, известные обычно своими строгими правилами, обнажают низ живота и подставляют его жрецам. Те, которые все же стыдятся этого, подставляют под удары только руки. Конечно, в это время на улицах всегда множество мужчин, желающих насладиться этими возбуждающими играми.

Зимой почти все наши придворные страдали от простуд. И я выяснил, что местные лекарственные средства защищают от них гораздо лучше, чем египетские. Здесь были и такие, которых я совсем не знал в Египте, например, мята и ромашка.

Наша царица оставалась совершенно здорова. Правда, ей не приходилось мерзнуть: Цезарь велел установить в ее покоях две дюжины маленьких бронзовых печек, в которых днем и ночью жгли древесный уголь.

Наконец пришла весна. Дни становились все теплее. Рим, казалось, смирился с присутствием Клеопатры, тем более что Цезарь опроверг слухи о том, что он собирается разводиться со своей любимой и высокочтимой супругой Кальпурнией, чтобы жениться на египетской царице. Это все только злобная клевета его врагов. Египет может быть очень выгодным поставщиком зерна, и Цезарь хотел бы создать такие выгодные для Рима условия, чтобы он брал дань с Египта.

Волнения вокруг нее поутихли, и Клеопатра решила воспользоваться этим, чтобы пригласить самые знатные семейства Рима на весенний симпосий. Поводом послужило победоносное возвращение императора Юлия Цезаря из Испании, Все складывалось очень удачно, антипатия и предубеждения почти исчезли, а те, кто еще питал против нее подобные чувства, все равно пришли из любопытства.

Мне выпала честь сидеть за столом царицы вместе с протестом — дегустатором. Однако он пробовал только то, что подавалось на стол не из кухни Клеопатры, — вино, воду, соки и фрукты.

Триклиний в доме был слишком мал для стольких гостей, поэтому Клеопатра распорядилась поставить столы и ложа на открытом воздухе, теплый майский день очень благоприятствовал этому. Почему римляне едят лежа, мне непонятно и по сей день, тем более что такое искривленное положение тела в высшей степени вредно при приеме пищи. К сожалению, следует добавить, что римляне переняли этот дурной обычай от нас, греков.

Глава 7

До этого никто из нас не знал, как относится Цезарь к своему маленькому сыну. Они встречались всегда только во внутренних покоях, а царица ничего об этом не говорила. Но сегодня малыша вместе с перепуганной нянькой позвали к столу, чтобы продемонстрировать изумленным гостям, как хорошо он уже бегает.

Цезарь улыбнулся, вышел из-за стола и, присев на корточки, ласково позвал:

— Иди, иди ко мне…

Он протянул руки, и нянька отпустила толстощекого малыша. Тот встал на свои пухленькие ножки и нерешительно оглянулся на кормилицу. Крепкая молодая женщина ободряюще улыбнулась ему, тогда он тоже улыбнулся и зашагал, пошатываясь и расставив руки, но быстро и целеустремленно. Цезарь подхватил его, поднял вверх и сказал так, что все слышали:

— Вот он смотрит на своего отца сверху вниз, но теперь это для сыновей обычное дело. Почему же я должен стать исключением?..

Все поняли, что это была публичная демонстрация: Цезарь не стал бы открыто говорить о том, что хотел бы скрыть от общественности. В таких случаях он не лгал, а просто умалчивал.

О том, что он при всех объявил себя отцом, будет знать завтра каждый мальчишка на улице — именно так и было задумано.

Малыш с нянькой снова исчезли в доме, Клеопатра улыбнулась им вслед. Во время всей этой сцены она хранила молчание, и на ее замкнутом лице не заметно было ни радости, ни удовлетворения. Одно можно было сказать точно: совершенно не важно было, действительно ли Цезарь зачал этого ребенка или нет — он взял его на руки, а это по древнеримским обычаям означало, что он признал его сыном.

Сидишь ты за столом или лежишь, но рано или поздно взгляд твой начинает неторопливо блуждать вокруг, ибо только голодные упорно смотрят в свою тарелку. Я заметил молодую женщину, которая сидела — нет, лежала — за соседним столом почти напротив меня и, очевидно, уже давно смотрела в мою сторону. К этому моменту все несколько оживились, потому что в присутствии Цезаря, Клеопатры и Марка Антония чувствовалась легкая праздничная натянутость, даже некоторое стеснение. Да, здесь в первый раз среди гостей был также Марк Антоний, но я видел его только издали.

Теперь все они втроем ушли в дом, вероятно, чтобы обсудить что-нибудь, не предназначенное для чужих ушей. Когда я встал, чтобы слегка размять ноги, женщина за соседним столом что-то сказала сидевшему с ней рядом мужчине, дернув его за рукав. Они тоже поднялись, и мы все встретились у небольшого мраморного фонтана в виде нимфы, которая сидит на стволе упавшего дерева и держит в правой руке чашу, откуда струится вода. Я подставил обе руки под струю и освежил свое пылающее лицо. Когда я выпрямился и обернулся, эта парочка оказалась передо мной, и мужчина сказал с улыбкой:

— Теперь даже для вас, египтян, слишком жарко. Если ты пробудешь здесь до августа, Гиппократ, ты еще затоскуешь по прохладной Александрии. Меня зовут Луций Квинтиллий, а это моя жена Клаудиа. Я много раз бывал в твоем городе и знаю, о чем говорю.

— Откуда ты знаешь мое имя?

— Каждый, кто сидит за столом царицы, конечно, привлекает к себе внимание, так что довольно скоро мы узнали, что ты ее личный врач.

Квинтиллий был высоким, довольно полным мужчиной с залысинами на лбу и с хитрым, но добродушным лицом. Его жена была на голову ниже и показалась мне значительно моложе его — ей было, наверное, немного больше двадцати.

— Как тебе понравился Рим, Гиппократ? Здесь красивее, чем в Александрии?

Поначалу я не нашел в Клаудии ничего примечательного. Она была одета изысканно, но скромно, лицо ее было почти совсем не подкрашено — обычная римлянка довольно строгих нравов.

Между нами завязался не очень оживленный, но интересный разговор: Квинтиллий был торговцем зерном и много путешествовал. Под конец он сказал:

— Теперь я почти никуда не езжу, заседаю в сенате и, может быть, скоро стану народным трибуном.

— Что будет стоить тебе немалых денег, мой дорогой, — с легкой насмешкой заметила его супруга.

Но Квинтиллий только спокойно улыбнулся.

— Деньги в мешке никому не нужны, они должны обращаться среди людей.

В конце нашего разговора я получил приглашение от Квинтиллия посетить их дом. Он просил посмотреть его пятилетнюю дочку Клаудиллу, которая отказывается от еды и все худеет и худеет. Я охотно согласился, потому что не хотел упускать возможности увидеть дом римского гражданина. Конечно, прежде я спросил разрешения у Протарха, как делали мы все, когда нам надо было отлучиться в Рим. Он поговорил с царицей и передал мне ее решение:

— Тебе непременно следует принять приглашение. Квинтиллий богат, как Крез, и у него большие связи. Он хотя и плебей, но на стороне Цезаря. Попытайся осторожно разведать его планы и намерения.

— Я попытаюсь, но не уверен, что мне это удастся. Этот человек гораздо опытнее меня.

— Ты тоже неглуп, Гиппо, не скромничай.

Вилла Квинтиллия была окружена огромным садом. Все здесь дышало богатством и достатком. Старый дворецкий приветствовал меня, как если бы я прибыл с визитом к правителю какой-нибудь страны.

Клаудиа встретила меня в маленьком, защищенном от солнца атриуме. Даже беглого взгляда вокруг было достаточно, чтобы понять, что здесь не принято скупиться. Атриум окружали изящные разноцветные колонны, вытесанные из дорогих сортов мрамора.

Мы расположились в бронзовых креслах, покрытых парчой.

— Квинтиллий разговаривает о делах с одним из своих друзей. Он скоро будет, а пока тебе придется довольствоваться моим обществом.

— Придется? Мне позволено! Беседа с женщинами всегда была для меня чем-то более значительным, чем разговор с мужчинами. Я сам мужчина, и поэтому могу предполагать, что они подумают или скажут. Беседа с женщинами гораздо увлекательнее и часто полна неожиданностей.

Во имя Сераписа — что я такое несу? Откуда вдруг такие грубые комплименты?

Клаудиа погрозила мне пальцем:

— Это звучит очень лестно, но ведь на самом деле все не так?

Появление хозяина дома избавило меня от необходимости отвечать. Сегодня Клаудиа показалась мне совсем иной, чем тогда, в Садах Цезаря. Она была очаровательнее и кокетливее, и лицо ее было искусно подкрашено.

— Гиппократ! Какая радость! Мой повар превзошел сам себя, чтобы удивить и порадовать нашего египетского гостя.

И действительно, вскоре мы приступили к обеду, который состоял из доброго десятка блюд. К каждому блюду подавалось другое вино, конечно, смешанное с водой. Часа через три такой трапезы я попытался подняться и с трудом произнес:

— Прежде чем я еще выпью вашего превосходного вина, я хотел бы осмотреть вашу дочь, иначе потом, боюсь…

— Ну конечно! — хлопнул меня по плечу Квинтиллий. — Как я мог забыть!

Клаудилла оказалась худенькой, хрупкой девочкой, на вид ей было года четыре. На самом же деле недавно она отпраздновала свой шестой день рожденья. Родители беспокоились, что она совсем не росла. С первого взгляда было видно, что у ребенка малокровие. Но почему? Я предположил, что, возможно, из-за неправильного питания, и это потом подтвердилось.

Я обследовал девочку, но не заметил никаких отклонений, кроме болезненной худобы.

Поговорив с родителями, я выяснил, что они обращались ко многим врачам, и почти все советовали кормить девочку сытными и питательными блюдами.

— Хорошенько приправленными, — добавил Квинтиллий.

Я просто всплеснул руками от ужаса:

— Пичкать приправами такой маленький и еще нежный организм — какая чудовищная ошибка! Неудивительно, что от этого ее тошнило. Клаудилла уже несколько лет питается неправильно, и, если так и дальше будет продолжаться, я опасаюсь за ее жизнь.

Супруги испуганно взглянули на меня.

— А врачи… — начала Клаудиа, но я прервал на полуслове:

— Врачи, очевидно, забыли, что речь идет о хрупком ребенке с чувствительным желудком. Я советую вам не кормить девочку один-два дня, а потом только поить ее легким медовым напитком — сколько ей захочется.

Клаудилла обрадованно захлопала в ладоши:

— О да! Я люблю медовый напиток!

— Когда она через некоторое время проголодается, дайте ей все, что она захочет, каким бы нелепым ни показалось вам ее желание. Орехи с медом, молоко, виноградный сок, соленые фисташки — давайте ей все, — что она попросит, и столько, сколько ей захочется. Потом кормите ее чем-нибудь легким. Больше фруктов, салаты, орехи, молоко, сладкие каши, нежирная птица или рыба, если она захочет. Но ни в коем случае не свинина, дичь или жирная птица! И никаких приправ! Ни перца, ни шафрана, ни кориандра, и как можно меньше соли. От малокровия я приготовлю вам вкусное лекарство, его надо принимать каждый день по три раза. Если вы будете выполнять эти рекомендации, уже через четыре недели Клаудилла поправится на пять — восемь либер — запомните мое слово!

Квинтиллий вскоре простился с нами, так как его еще ждали сегодня дела, но он сказал, что вскоре надеется вновь увидеть меня. Из приличий я тоже собирался проститься, но Клаудиа удержала меня.

— Вечер еще далеко, дорогой Гиппократ. Выпей бокал вина на дорогу.

У меня шумело в голове от выпитого до этого вина, но Клаудиа показалась мне вдруг такой прелестной, такой по-женски привлекательной, что я остался. Потом я пил вино большими глотками, а она только слегка пригубила, рассматривала меня, смеясь, и расспрашивала о жизни и обычаях в Египте.

Клаудиа отослала рабыню и сама прислуживала мне за столом. Вдруг она оказалась только в короткой тунике. В такой ходили обычно рабыни, а для римлянки она считалась нижней одеждой, в которой неприлично появляться перед посторонними.

— Стало жарко, устроимся поудобнее…

Вино шумело у меня в ушах, и сквозь этот шум голос ее доносился как бы издалека. Но я все отчетливо слышал и понимал каждое слово.

— Ты спросишь, почему у нас только одна дочка. Я у Квинтиллия вторая жена. Первая умерла семь лет назад при родах. Она подарила ему двух сыновей. Теперь они уже взрослые и вместе с отцом управляют делами. Я бы тоже еще могла родить ему детей, но он боится за меня. В голове у него только его дела, и единственное желание его — заработать денег. Я младше Квинтиллия на двадцать лет. Сегодня я бы ни за что не вышла за него, но все мы крепки задним умом, правда?

Она присела рядом и положила голову мне на плечо. При этом рука ее пробралась под мою тогу, приподняла тунику и нежно сжала фаллос.

Неужели мне это только кажется? Я не шевелился, боясь спугнуть наваждение. Каждый мужчина знает, что слишком большое количество вина гасит пламя любви. Увидев, что я не могу ответить, опытная Клаудиа рассмеялась:

— Ах, понимаю! Слишком много вина, но ведь мы не в последний раз видимся!

Потом она, должно быть, усадила меня в носилки, потому что очнулся я, только когда носилки доставили меня к воротам Садов Цезаря.

Наутро я проснулся с дикой головной болью и ужасным вкусом во рту. Пришлось принять средство, которое я обычно давал другим в подобных случаях: бокал крепкого вина, смешанного с уксусом и солью.

Нужно ли мне сообщать Протарху или царице о том, как прошел вчерашний день? Пока я размышлял над этим, явился посыльный от Протарха с приглашением зайти к нему для разговора.

— Что скажешь, Гиппо? Удалось ли что-нибудь разведать? — с любопытством взглянул на меня визирь. — Как прошел вечер?

— Мы выпили несколько бокалов превосходного вина, а потом я так опьянел, что почти ничего не могу вспомнить.

— Это не должно больше повториться, Олимп! Римляне только и ждут удобного случая, чтобы на нас что-нибудь повесить. Впредь будь осмотрительнее — понял?

Он назвал меня Олимпом — значит, был рассержен.

Это задело мою гордость.

— Не надо меня упрекать, — невольно вырвалось у меня. — Клаудиа сидела рядом со мной полуобнаженная и ласкала мой фаллос. Все эти рассказы о строгих нравах римлянок — просто легенда!

Протарх не успокоился, пока не вытянул из меня все до мелочей.

— А теперь послушай, что я обо всем этом думаю, — сказал он потом. — Квинтиллий считается сторонником Юлия Цезаря. Но многое свидетельствует о том, что он изменил свои взгляды. Он хочет стать народным трибуном. Для того чтобы его выбрали, он должен выражать мнение большинства, а оно, как и прежде, направлено против нашей царицы и все в большей степени против Цезаря. Эти люди готовы пойти на все, чтобы вызвать к нам недоверие. Я думаю, Квинтиллий заранее спланировал твое совращение. Если бы ты не был так пьян и ответил на желание Клаудии, Квинтиллий ворвался бы и застукал тебя на месте преступления. Тебе предъявили бы обвинение, и весь Рим бушевал бы от возмущения. Эти дикие александрийцы подбираются к нашим уважаемым женам — вот как это называлось бы. Они не отважатся напасть прямо на нашу царицу или на меня, верховного визиря. Вместо хозяев достанется ослу. Ты далек от политики, но. как личный врач довольно близок к Клеопатре. Стало быть, можешь служить подходящей жертвой. Будь осторожен, Гиппо, будь осторожен! Лучше пять раз быть слишком недоверчивым, чем один — слишком доверчивым. Конечно, ты и дальше можешь лечить ребенка Квинтиллия, но смотри, чтобы ты не попал еще раз в подобную щекотливую ситуацию.

Я упрямо покачал головой.

— Просто не могу поверить! Может быть, Бахус решил подшутить надо мной, и мне все это привиделось? Было ведь уже темно, горело только два или три светильника…

— Вот-вот! — воскликнул Протарх. — С чего бы замужней римской женщине отсылать прочь рабов и оставаться вдвоем с чужим человеком в полутемной комнате? Значит, ты был к этому времени еще не настолько пьян, раз заметил это.

— Но что мне теперь делать? Если я поверю этому, то буду держаться настороженно, и хитрый Квинтиллий это сразу же заметит.

— Гиппо, я одно хочу тебе сказать. Может быть, все совсем не так, как я думаю. Я просто высказал подозрение, впрочем, как видишь, не без оснований. Может быть, ты и правда просто понравился Клаудии, и она захотела получить от тебя то, чем давно пренебрегает Квинтиллий. Но я был бы плохим советником для нашей царицы, если бы удовлетворился этим объяснением. Это моя работа — быть недоверчивым, и особенно в нашем теперешнем положении. Итак, постарайся не оставаться больше с Клаудией наедине и обращай больше внимания на то, что ты врач.

Конечно, легко говорить, но на деле все гораздо сложнее. Примерно так думал я, когда спустя три дня вновь пришел обследовать мою маленькую пациентку.

Клаудиа вела себя как заботливая мать, вокруг мелькали хлопотливые рабы, в детской, в углу, сидела няня Клаудиллы.

Все мои опасения показались мне необоснованными, и мое замешательство постепенно исчезло. Малышке было уже намного лучше, она выглядела бодрой и радостной.

— Она глотает подряд фисташки с медом, фруктовые соки, кашу, сладкие супы, как будто мы ее целый месяц не кормили, — сообщила Клаудиа. — Если так дальше пойдет, скоро она станет толстой, как тыква.

— Как только ее организм получит все необходимое, она станет есть поменьше. Но ей и впредь следует избегать жирных и острых блюд и принимать лекарство, которое я дал.

— Хочешь чего-нибудь перекусить? Немного фруктов или вина?

«Чего тут бояться?» — подумал я и согласился. Должен признаться, что Клаудиа все больше мне нравилась. Она была не из тех женщин, что привлекают внимание с первого взгляда. Но чем дольше я смотрел на нее, тем больше мне нравилась ее непринужденная живость и легкое кокетство. Это прелестное создание дышало юной свежестью, и ее вполне можно было бы принять за дочь Квинтиллия.

Мы сидели в саду, благоухающем цветами, Клаудилла играла в мяч со своей няней.

— Ну как наши дела, Гиппо, — тихо спросила меня Клаудиа. — Он ведь встает высоко, когда ты трезв?

Я подумал, что, вероятно, ослышался, потому что уже в следующее мгновение раздался ее громкий голос:

— Тебе надо повыше подбрасывать мяч, Клаудилла, иначе твоя няня его не поймает.

Я решил сделать вид, что ничего не слышал, и сказал:

— Клаудилле идет на пользу диета и лекарство, которое я дал. Кажется, сил у нее прибавилось.

Клаудиа улыбаясь кивнула и прошептала:

— У тебя тоже, Гиппо. Тебе не стоит слишком много пить, иначе все потеряешь. Ты уже побывал в окрестностях Рима? Знаешь Остию?

— Нет, то есть да. Мы видели ее издали, когда заходили в гавань.

Она кивнула:

— Да, Остия — прекрасный городок. Недавно тетя оставила мне там в наследство маленький дом. Он стоит пустой, и нужно прибрать его, чтобы продать или сдать. Мм могли бы там увидеться.

Интересно, что за этим кроется? Я не мог забыть предостережений Протарха, и от этого испытывал неловкость.

— У тебя такой вид, как будто ты лимон съел. Что с тобой? Я тебе не нравлюсь?

— Конечно, ты мне нравишься, Клаудиа, даже очень. Но, — тут я несколько сгустил краски, — ты себе представить не можешь, как все строго у нас при дворе. Мы служим царице, а ее слово закон. Здесь, в Риме, она ничему не доверяет. О каждом своем шаге мы должны докладывать ей или кому-нибудь из вышестоящих. Во всем ей видится политика.

Большие удивленные глаза взглянули на меня:

— Но нам ведь нет никакого дела до политики, Гиппо. Ты врач, я простая женщина, нам просто приятно быть вместе, и ничего больше.

— Ну да, — вяло согласился я. Ну о чем тут было говорить? Клаудиа волновала меня. Я представил себе, как расширяются ее глаза на вершине желания, как она стонет и обнимает меня. Уже от одних мыслей фаллос мой взволновался, и я заерзал на месте, опасаясь, как бы она не заметила этого.

— Что с тобой, Гиппо?. Тебя что-то беспокоит?

— Хорошо, — сказал я, — давай попытаемся. Я скажу, что в Остии готовят ценное лекарство из рыб и водорослей, которое я хотел бы испробовать.

— Ну да! Было бы странно, если бы ты не смог ничего придумать. В следующий раз мы обсудим все подробнее.

В хорошенькое же положение я попал. Кого-нибудь все равно придется обманывать: или Протарха с царицей, или Клаудиу.

«Тебе вовсе не обязательно лгать, — нашептывал мне Эрос, или, как называют его римляне, Амур. — Скажи, что ты отправляешься в Остию, поищи и правда там лекарства, а встреча с Клаудией произойдет как бы случайно, как будто ты ничего не знал заранее».

Я последовал совету бога любви, а Протарх проявил большое понимание.

— Хорошо, Гиппо, возьми самого лучшего коня и спокойно отправляйся. Я понимаю, тебе здесь скучно: ни больных, ни женщин…

Он дружелюбно усмехнулся, и его суровое лицо смягчилось. Интересно, сколько ему было лет? Я никогда не отваживался спросить его об этом, но он служил при дворе еще во времена Авлета.

— Ах, — заметил я, — хвала богам, что у нас нет больных. А что касается женщин — тут на каждом углу лупанарий. Тот, у кого есть деньги, может запросто совершить здесь путешествие вокруг света.

— Я что-то не совсем понимаю…

— Там есть гречанки, сирийки, еврейки, девушки из Азии, Германии, Галлии, Испании, да, даже из Африки. В Риме живет множество народностей, но особенно это чувствуется в лупанарии.

— Я не особенно в этом разбираюсь. Мне еще никогда не требовались проститутки. Ну хорошо, Гиппо, я сообщу царице о твоем отъезде. Вообще, к празднику Марса в конце мая в Рим вновь возвращается Марк Антоний. Царица хотела бы устроить в его честь симпосий. Некоторое время он был у Цезаря в немилости, однако тот, кажется, намекнул нашей царице, что они оба хотят помириться. «Цезарь о нем очень высокого мнения», — обмолвилась как-то Клеопатра.

— А из-за чего вышла ссора?

— Ах, ты же знаешь, оба они очень своенравные и упрямые — только Цезарь хитрее.

— И он иногда уступает.

— Так и есть, Гиппократ.

Один или два дня спустя отмечался праздник, посвященный Юпитеру Олимпийскому, на котором присутствовал и Цезарь. На этот раз император решил предстать при всех своих регалиях — такое редко бывало.

Легионеры оцепили Виа Сакру, по которой он проезжал: император и диктатор, в пурпурной мантии победителя. На почти лысой голове его сверкал золотой лавровый венок. Перед ним шагали двадцать четыре ликтора со своими ужасными фасциями[30], в некоторых из которых торчали топорики. Их окружали трибуны в великолепных одеяниях. И посреди всей этой процессии серьезно и скромно — не знаю, как ему это удавалось, — выступал Цезарь. За ним, окруженный жрецами и весталками, шагал Великий понтифик — тогда эту должность занимал Гай Октавий.

К храму подвели двух белых быков, предназначенных в жертву верховному богу. Гай Октавий выглядел довольно тщедушным: среднего роста, худощавый и бледный. Но черты лица его были правильными и красивыми и свидетельствовали о большом чувстве внутреннего достоинства. Странно, что ни один пророк не смог как следует разглядеть этого болезненного человека и никто не воскликнул: «Вот шествует будущий владыка мира!»

На этом празднике наша царица в первый и единственный раз открыто появилась перед всеми, когда ее приветствовал сенат на Капитолии. Потом она снова не покидала Сады Цезаря, так что со временем все забыли, что она живет по ту сторону Тибра и при дворе ее почти две сотни человек, что довольно расточительно. Такие скромность и сдержанность давались ей нелегко, но она как умная женщина не хотела играть на руку противникам Цезаря.

Следующий мой визит к Квинтиллию был совсем коротким. Я осмотрел малышку, нашел, что все в порядке, и выпил с супругами из вежливости бокал сильно разбавленного вина. Клаудиа вышла проводить меня и успела шепнуть день и час нашей встречи в Остии.

Правильно ли я ее понял? Дом находится недалеко от храма Нептуна, напротив лавки торговца фруктами и вином Марсия.

«В таком маленьком городке, как Остия, я легко ее найду», — подумал я, отправляясь в путь в назначенный день. Шестнадцать римских миль до Остии я преодолел довольно быстро. Но когда показались первые дома, передо мной открылась неожиданная картина. Со стороны моря город выглядел довольно маленьким и скромным, Я и не подозревал, что на самом деле он растянулся на добрую милю. Правда, строения здесь были не такие величественные, как в Риме, и не выше двух этажей.

Не очень широкая главная улица пересекала город с востока на запад, сворачивала к югу и оканчивалась у гавани. Вокруг царило оживление. В толпе гораздо чаще латыни слышалась разноязыкая речь, потому что здесь жили и работали сирийцы, греки, евреи, галлы, африканцы, жители Азии и разных ближних и дальних провинций.

Мою плохую латынь понимал здесь не каждый, и все отвечали по-разному. Храм Нептуна находился то в гавани, то около Форума, а то на юге города. Я кружил по улицам и переулочкам, ведя под уздцы свою лошадь, и был близок к отчаянию. Уже под вечер я отыскал скромный храм Нептуна в гавани, где рыбаки, мореходы и все, кто связан с морем, приносят этому богу свои скромные жертвы.

Голодный и усталый, я забрел в ближайший трактир, выпил две кружки неразбавленного и довольно кислого вина и попросил поджарить мне кусок мяса. Когда хозяин принес мне его, я спросил, не знает ли он Марсия? Усмехнувшись, он кивнул в угол:

— Вон он сидит, пропивает свою дневную выручку.

Я поскорей проглотил мясо и подошел к столу.

— Марсий?

— Я Марсий, — хрипло сказал он. — Что тебе нужно?

Конечно, он знал пожилую даму, которая несколько лет

была у него постоянной покупательницей.

Я сделал вид, будто собираюсь купить дом, но он стал отговаривать:

— Даже если я лишусь будущего покупателя, я тебе не советую. Гавань в Остии мелеет, и с этим ничего не поделаешь. Большие грузовые суда вынуждены вставать на якорь далеко в море, так что разгружать их довольно сложно. Правда, здесь не все связано с морской торговлей и мореплаванием. Какая-то часть города может прекрасно обойтись и без гавани. Но это все уже не то.

Марсий проводил меня к нужному дому. Нигде не было видно ни огонька, и я уже подумал, что Клаудиа решила вернуться домой.

Я переночевал в трактире — в виде исключения, как сказал хозяин — на ужасно неудобной скамье. Наутро я захотел еще раз взглянуть на дом.

Уже издалека я увидел, как она выходит из носилок и слуга помогает ей открыть дверь. Потом она отослала его и скрылась в доме. Я не спеша направился туда, оглянулся по сторонам, распахнул дверь и услышал чей-то приглушенный крик.

— Клаудиа?

— Гиппо?

Мы шепотом обменялись парой фраз, и: я узнал, что она ждала меня с шести до двенадцати, а потом отправилась переночевать к родственникам, потому что боялась оставаться в пустом доме.

— Тебе надо было сказать мне, что здесь целых три храма Нептуна…

— Но всего один Марсий, — возразила она.

— Я нашел его только к вечеру.

Мы взглянули друг на друга и рассмеялись.

— На этот раз Амур нам не помог. Сегодня уже слишком поздно, вот-вот вернется мой слуга.

— Отошли его и скажи, что за это время нашла покупателя и будешь ждать его после полудня.

— Меня ждали дома еще вчера вечером. Квинтиллий отправит посыльного, а мне не хочется рисковать. Но через две недели он поедет на денек в наше поместье, тогда мы поищем какое-нибудь укромное местечко в Риме. Придумаем что-нибудь — слышишь, неудачливый любовник? И не смей ходить к проституткам. Сбереги для меня свою силу, она тебе еще понадобится…

Меня вновь удивила откровенность и даже некоторая вульгарность Клаудии, когда мы оставались наедине. В обществе она вела себя гораздо сдержаннее и казалась воплощением древнеримских добродетелей женщины.

Между тем все неправдоподобнее казалось, что Квинтиллий выставляет свою соблазнительную жену в качестве приманки. Тогда он вряд ли бы выбрал Остию — в Риме было бы гораздо удобнее.

Итак, мы расстались. На ближайшем рынке я узнал, где здесь хорошая лекарственная лавка, и купил там что-то не выбирая. Впрочем, Протарх все равно не стал бы этим интересоваться.

Врач, он же и аптекарь, — сириец лет пятидесяти — прекрасно говорил по-гречески и вступил со мной в разговор. Речь зашла о проблеме обезболивания и об опасностях, которые с этим связаны.

— Все дело только в дозировке, — утверждал сириец, — и именно поэтому большинство врачей считают мандрагору, которую издавна использовали греки, опасным снадобьем. Когда усыпляешь человека, чтобы он ничего не чувствовал даже при длительной и болезненной операции, каждый раз при этом рискуешь его жизнью, потому что все обезболивающие средства — это яды. Одна и та же доза в одном случае может быть слишком мала, а в другом — слишком велика.

Я рассказал о различных обезболивающих средствах, которые применяют в Египте, но все они были ему незнакомы, за исключением мандрагоры.

— А что бы ты посоветовал? — спросил я тогда.

— Здесь применяют мак. Его головку срезают, пока семена еще не поспели, и получают из нее молочко — меконий. Затем его варят — чем дольше, тем гуще оно становится и тем сильнее действует. Но и здесь нужно быть очень осторожным. Немного превысишь дозу — и твой пациент уснет вечным сном.

Я уже слышал кое-что об этом снадобье. Но в Александрии его почти не использовали — слишком дорого и сложно было его приготовить. Сириец рассказал мне, какими должны быть дозы для здоровых и ослабленных пациентов, для детей и взрослых, молодых и тех, кто постарше. Я купил его так много, что аптекарь дал мне его еще бесплатно на пробу.

— Если его в небольшом количестве смешать с медом, получится поистине живительная влага. Он действует почти как вино, но на следующее утро голова не болит, нет никакой тошноты и неприятного вкуса во рту.

Я попробовал предложенную ложечку, поначалу ничего не почувствовал и сел на коня. Постепенно меня охватило легкое окрыляющее чувство, как бывает, когда выпьешь немного вина, но еще не опьянеешь. Дорога домой промелькнула как одно прекрасное мгновенье. Но когда я прибыл в Хорта Кайзариа, все прошло, и я храбро принял вторую дозу.

Два дня спустя мне представился случай опробовать это снадобье на моем пациенте. Один из офицеров личной стражи Клеопатры еще в Александрии был известен как азартный возничий. Не было таких скачек, в которых бы он не участвовал. С позволения Клеопатры он и в Риме не расстался со своим увлечением и даже завоевал несколько призов в Большом Цирке. Неизвестно, что послужило причиной несчастья. Во всяком случае, он на полном ходу вылетел из повозки и попал при этом под колеса трех или четырех мчавшихся сзади колесниц. Ноги у него были поломаны в нескольких местах и удерживались только на сухожилиях.

Он испытывал ужасные страдания, и я не видел никакой возможности сохранить ему ноги. Я посоветовался с придворным врачом и римским лекарем. Оба они считали, что я совершенно прав. Тогда я приготовил все необходимые инструменты и дал несчастному дозу мекония, достаточную для взрослого. Он почти сразу уснул. Операция прошла довольно быстро.

До сих пор я не знаю, отчего умер этот офицер: от потери крови или от того, что доза оказалась для него слишком большой. Во всяком случае, к вечеру он был мертв. Царица считала, что это было для него лучше, чем влачить потом жалкую жизнь калеки. Но кто знает, может быть, несчастный предпочел бы все же остаться живым, хотя и без ног.

Глава 8

Начало римского месяца мая было отмечено обильными ливнями. Все вокруг были рады этому, потому что римляне до сих пор остаются земледельцами, и вряд ли найдется состоятельная семья, у которой бы не было поместья. А мы, египтяне, только мерзли и мокли и старались поскорее проскользнуть по улице. Странно — в Александрии я никогда бы не назвал себя египтянином, не то что здесь — может быть, это отличало нас, александрийских греков, от других наших соплеменников, которые собрались здесь из самых разных стран.

Клеопатра изменила свои планы: может быть, она получила на этот счет какие-нибудь указания. Она не стала устраивать праздник в честь Марка Антония, а приняла его неофициально, в своем доме, в кругу друзей.

Мое первое впечатление от него было двояким. С самого начала этот тридцатипятилетний человек показался мне грубым, воинственным, настоящим служителем Марса, сурово бряцающим оружием. Но когда я услышал его речь, мнение мое изменилось. Он был обаятельным и остроумным собеседником, хорошо говорил по-гречески и в шутку называл себя «римским героем в тени Цезаря». Видимо, в юности у него был сломан нос, и теперь у основания осталась заметная горбинка, его волевой подбородок отчетливо выдавался вперед, а узкий рот был мягким и чувственным, как будто боги специально собрали в его облике столько противоречивых черт. Однако он был мужественно красив, а когда улыбался — что он делал часто и охотно, — то становился очень привлекателен. Весь Рим говорил в то время о его недавней третьей женитьбе на Фульвии, для которой это замужество также было третьим. Эта женщина пользовалась в Риме дурной славой, ее считали алчной, властолюбивой и расчетливой. И многие римские матери полагали, что их собственные дочери были куда более достойны выйти замуж за этого героя Рима.

О своей размолвке с Цезарем он говорил совершенно открыто и при этом добавлял, что находился тогда под влиянием его противников, а теперь понял свою неправоту и хотел бы примирения.

— Я говорю это вам, грекам из Александрии, — обратился он к нам, — перед лицом вашей царицы, не в угоду ей или вам, но пусть боги подтвердят мою искренность: Рим никогда не видел более великого человека, чем Юлий Цезарь. И если я говорю, что стою в его тени, то я хотел бы продолжить, что каждый только стоит в тени этого великого человека, который сделал для Рима больше, чем все цари, консулы и» полководцы за семьсот лет, прошедших со времени основания города.

Клеопатра захлопала в ладоши и засмеялась.

— Рим заслужил такого человека, — ответила она.

Спустя несколько дней я услышал о Цезаре нечто настолько противоположное, что казалось, речь идет о двух разных людях. Это неожиданное высказывание исходило от Луция Квинтиллия, который до этого никогда не говорил о политике.

Он прислал за мной, потому что Клаудилле снова стало плохо после еды. Потом оказалось, что девочка просто объелась: заботливые родители, не доверяя моим советам, давали ей не только все, что она захочет, но и столько, сколько она съест.

— Теперь к ней снова вернулся аппетит, и вам, родителям, придется немного сдерживать ее, потому что дети, когда им что-то нравится, часто переоценивают возможности своего желудка.

Когда мы потом вышли в атриум, Квинтиллий попросил жену:

— Клаудиа, не оставишь ли ты нас вдвоем на полчасика? Я хотел бы заняться с Гиппократом тем, что до сих пор пытался избежать, а именно поговорить о политике.

Шел дождь, поэтому мы расположились под навесом. Слуга поставил перед нами изящный столик с кувшином вина.

— А теперь послушай, — обратился ко мне хозяин дома. — Мы будем говорить без свидетелей, потому что в случае чего я заявлю, что ни о чем с тобой не говорил. Некоторые из моих клиентов — вольноотпущенные — перед судом подтвердят, что в это время я был где-нибудь в другом месте.

Он усмехнулся, и все его притворное простодушие исчезло. Теперь он скорее напоминал волка в засаде. Но потом он успокаивающе похлопал меня по плечу:

— Но до этого не дойдет, потому что вскоре ситуация так или иначе разрешится. Я думаю, пришло время раскрыть карты и рассказать тебе о Юлии Цезаре. Это великий или, вернее, был великий человек, защитник и хранитель Рима. Но диктатура вскружила ему голову, и теперь он может послужить причиной гибели Рима. Ты видел его несколько раз и даже, говорят, беседовал с ним в Александрии. Он, конечно, произвел на тебя впечатление. Но теперь, после победы в Испании, изобилия почестей и титулов, Цезарь перестал ориентироваться в обстановке, утратил чувство меры и умение владеть собой — те республиканские добродетели, за которые мы все его уважали. Теперь он почти не снимает своей пурпурной мантии, позволяет чествовать себя как полубога, а недавно он даже заявил: «Республика — это ничто, всего лишь имя, без ощутимого облика».

Ты служишь при дворе в стране, где вот уже три тысячелетия правят цари. Поэтому ты, вероятно, даже не подозреваешь, каким гибельным это может оказаться для Рима, которым издавна управляли сенаторы и народ. Сенат как покорная собака прислушивается к словам своего господина. До недавних пор я тоже был с ними, я признаю это. То, что Цезарь собирается жениться на вашей царице, — это просто глупый слух, ни один разумный человек не поверит этому. Но что нашла в нем Клеопатра — он ведь на тридцать лет старше ее? Он использует женщин, как в театре используют гладиаторов. Каждую, кто ему понравится, он не стесняясь затаскивает в постель. Ему все равно, замужем она или нет. Хочешь услышать имена? Это прекрасная Постумия, замужем; совсем молодая Лоллия, замужем; немного полноватая, но соблазнительная Тертулла, жена сенатора Марка Красса. Он не побоялся даже овладеть Мусией, женой своего врага Гнея Помпея — а может, именно это и послужило причиной их вражды. Он до безумия увлекся Сервиллой, матерью сенатора Марка Брута, и подарил ей громадную жемчужину стоимостью в шесть миллионов сестерций. Брут с тех пор несколько настороженно относится к нашему диктатору. Еще имена? Я назову тебе только некоторые. Это темнокожая, но необычайно красивая царица Евное из Мавритании. Ее супруга из политических соображений вежливо удалили, когда Цезарь увлек ее к себе в палатку во время своей африканской кампании. Но, впрочем, довольно. Ведь Цезарь обращает внимание не только на женщин. Еще совсем молодым, во время своего первого военного похода, он забрался в постель к царю Никомеду. Слухи? Это все уже настолько общеизвестно, что наш великий, но, к сожалению, рано умерший поэт Гай Валерий Катулл[31], который вовсе не был противником Цезаря, сочинил в насмешку стихотворение. Хочешь послушать? Я немного его помню.

Словно два подлеца развратных спелись,—

Хлыщ Мамурра и любострастник Цезарь!

Что ж дивиться? Обоих тоги в пятнах —

Тот в столичной грязи, а тот в формийской.

Пятна накрепко въелись, их не смоешь.

Хворь одна у двоих: они — двояшки.

Спят в постельке одной. Учены оба!

В каждом поровну тать и соблазнитель.

На девчонок идут единым строем.

Словно два подлеца развратных спелись![32]

Довольно грубо — не правда ли? Но тогда в Риме подобные стихи рассказывали повсюду. Цезарь, как всегда, поступил очень умно: он удалил своего избранника из Рима, а Катулла простил и в знак примирения пригласил на симпосий. Ты спросишь, какое отношение все эти истории имеют к политике?

Давай остановимся на женщинах. Тут, видимо, наибольшее внимание привлекла к себе история с Клеопатрой. Заставляет задуматься тот факт, что Цезарь публично признал своим ее сына. Он мог бы сохранить это в тайне. Но когда такой человек, как Цезарь, делает что-то перед всем миром, с этим непременно связаны какие-то политические интересы. Я вижу твой вопросительный взгляд. Так вот, этому есть только одно подходящее объяснение: согласно его замыслам, Цезарион должен стать основателем династии. Он хотел бы жениться на Клеопатре по египетскому обычаю. Конечно, здесь это не считалось бы законным. Но тем не менее это был бы венец всей его жизни — Владыка мира! Диктатор Рима и всех его провинций, владыка Востока и Запада, включая Испанию, как формальный фараон также и владыка Юга до истоков Нила. Если они присоединят еще потом Каппадокию, Армению, Палестину, Нумидию и Мавританию, то им будет подвластен весь наш цивилизованный мир. И кто тогда сможет ему помешать надеть корону на свою лысую голову? Кто?

— Ты мог бы гордиться, что римлянин пошел так далеко, — возразил я.

Он покачал головой.

— Мы не желаем быть подданными одного царя, а хотим определять свою судьбу совместно с консулами, сенатом, патрициями, плебеями и римским народом. Цезарь должен с этим считаться, нравится это ему или нет. Во всяком случае, было бы неразумно не прислушаться сейчас к голосу народа. Можешь сообщить все это своей царице. Но имей в виду, что так считаю не только я, но и сенат с народом.

— Такое доверие — для меня большая честь, Квинтиллий…

Он поднял руки.

— Ты врач и друг дома. Ты можешь намекнуть своей царице, что, если Цезарь не станет умереннее, его вполне могут свергнуть. И тогда у нее не окажется здесь ни одного сторонника и Египет вскоре станет еще одной римской провинцией. Там уже стоят наготове три римских легиона.

— Они находятся под командованием Цезаря.

— Пока еще да, но ведь не навсегда.

Мне не удалось еще раз увидеть Клаудиу. К тому же я торопился поскорее сообщить царице все, что здесь услышал.

Я не стал называть никаких имен, тем более что половину из них сразу же забыл, упомянул только о царице Евное.

Она презрительно покачала головой:

— Меня совершенно не волнует, что там было у Цезаря с маленькой провинциальной правительницей. Меня, а не ее он вызвал в Рим, и не с Мавританией, а с Египтом он заключил договор о дружбе. Все это только мрачные наговоры его недоброжелателей. Если бы народ не любил его, разве стали бы устраивать в его честь театральные представления и гладиаторские бои? И почему же тогда сенат продлил его диктатуру на десять лет и осыпал его почестями? Передай своему Квинтиллию, пусть он рассказывает эти сказки своей дочке, а взрослых оставит в покое.

На этот раз политическая дальновидность оставила Клеопатру… Но это можно объяснить тем, что она жила в Риме довольно изолированно и общалась только с Цезарем и его друзьями.

Конечно, я был на стороне Клеопатры и испытывал к Квинтиллию что-то вроде презрения. К тому же мне казалось, что это как-то оправдывает то, что я его обманываю.

Я зашел к нему снова за два дня до его отъезда и сказал, что царица очень благодарна ему и как следует обдумает сложившуюся ситуацию. У меня была к нему одна просьба. Я почти каждый день бывал в городе на театральных представлениях, гладиаторских боях или конных состязаниях. И каждый раз мне приходилось уходить с них пораньше, потому что до Садов Цезаря ехать было довольно далеко. Нет ли у него в конторе какого-нибудь места, где можно было бы иногда переночевать. Я почти сразу пожалел о своей просьбе. Его лицо светилось дружелюбием и доброжелательностью.

— Ну конечно, Гиппо, у меня есть меняльная лавка в переулке за храмом Цереры. Там работает один из моих вольноотпущенных. Из предосторожности он запирает ее за" полчаса до захода солнца. Ночью там довольно спокойно. Каморка, конечно, убогая, но для сна подойдет.

Когда я рассказал об этом Клаудии, она звонко рассмеялась.

— В делах его никто и на сестерций не может обмануть, а тебе он позволил так его одурачить.

Мне стало неловко.

— Но откуда он мог бы узнать?..

— Меня проводит моя старая рабыня, — громко продолжала она, не обратив внимания на мой вопрос. — Она единственная, кому я могу довериться. Остальным я скажу, что переночевала у подруги — да, так и сделаем.

В Александрии солнце греет ровно и спокойно. Даже в июле и августе жару часто смягчает прохладный морской ветер. В Риме все иначе. Не успели утихнуть майские ливни, как на смену им пришел июньский зной. Утренний прохладный воздух очень быстро нагревался, так что наши первые любовные встречи были и в прямом смысле очень жаркими. Но что может помешать двум влюбленным?

Маленькая таверна за храмом Цереры действительно оказалась довольно убогой. Крохотная меняльная лавка выходила на улицу, за ней был узкий длинный проход, где стояла неопрятная кровать, рядом с ней кувшин с водой, на табуретке лежал какой-то прогорклый сыр и кусок заплесневевшего хлеба.

К счастью, я пришел немного пораньше, наполнил кувшин свежей водой из ближайшего фонтана, выбросил сыр и поправил дырявое покрывало. Впрочем, это почти ничего не изменило. При свете коптилки все вокруг казалось каким-то нереальным.

Вдруг скрипнула дверь, и в каморку тихонько проскользнула Клаудиа. Она сбросила укрывавший ее плащ и предстала передо мной совсем юной девушкой, задыхающейся и возбужденной. Стола и туника упали к ее ногам, и неверный свет коптилки, казалось, ласкал ее прекрасное тело. Одежды сами спали с меня, мы бросились на кровать и слились в объятии…

Когда Клаудиа разбудила меня, занимался рассвет. Мы наскоро уничтожили следы нашей бурной ночи. Снаружи Клаудиу уже нетерпеливо ожидала старая рабыня. Они исчезли в лабиринте переулков, а я побрел к конюшням возле моста Субликиус. Там я взял своего мула и в какой-то полудреме поехал вдоль Тибра к Садам Цезаря.

Там у фонтана я наткнулся на Птолемея, который состязался со своей стражей в стрельбе из лука. Он выглядел усталым и недовольным. Я поклонился — впрочем, не так низко, как Клеопатре. Перед этим призрачным правителем никто не склонялся слишком низко.

— Ваше величество, прости, что я мешаю, но у тебя нездоровый вид. Ты плохо себя чувствуешь?

— А, Олимп, личный врач моей благородной супруги.

Он всегда называл меня этим прежним именем и ясно

показывал, как недоверчиво относится к новому кругу друзей Клеопатры.

— Я не то что нездоров, я болен! Вот уже несколько дней у меня жар, но врач не знает, в чем дело.

Я ничего не сказал насчет его врача, который больше полагался на магию, а в современной медицине понимал не больше, чем какой-нибудь помощник лекаря.

— Если ты позволишь, я осмотрю тебя.

— Да, ты можешь это сделать? — язвительно спросил он. — Или тебе надо сначала спросить разрешения у моей светлейшей супруги?

— Надо ли мне это сделать?

— Ну, я не знаю, — неуверенно ответил он и сразу превратился в растерянного ребенка.

— Давай пойдем в дом.

У него действительно был жар, не очень, правда, сильный. Но при этом у него ничего не болело, и он жаловался только на постоянную усталость.

— У тебя просто малярия. Местные врачи советовали избегать тех районов города, которые лежат в низине, потому что там скапливается болотный воздух, вызывающий лихорадку. Но к тебе это не может иметь отношения — ты ведь никуда не выезжал из Садов Цезаря?

— Нет, только однажды, с милостивого позволения моей супруги. Антоний пригласил меня на симпосий в свой дом у Палатина — он устроил его только для мужчин, вот было здорово! Там я почувствовал, что я правитель Египта, а не просто какой-то довесок к моей супруге.

— Твой недуг называется тоска. Он вызван просто скукой. Когда мы вернемся в Александрию, ты снова будешь здоров.

Он поднялся.

— Если бы мы только вернулись! На меня возлагают надежды сторонники моего умершего брата. Они хотят, чтобы Египтом, как повелось издавна, правил царь. Конечно, вместе с супругой, но она стоит на втором месте. И поверь мне, Олимп, так и будет, если только мы уедем наконец из этого проклятого Рима.

— Ты не боишься, что я передам этот разговор царице?

Он хитро улыбнулся.

— Но как раз этого я и хочу! То, что я тебе сейчас сказал, она и так слышала от меня. Она мне даже не возражала, а только сказала: «Посмотрим».

— Да, из Александрии доходят плохие вести, — подтвердил Протарх, когда я заговорил с ним об этом. — Хотя Мардион еще контролирует положение, но существуют круги, которые поддерживают Птолемея — теперь, после его совершеннолетия. Правда, четырнадцатилетний мальчик во многом еще совсем ребенок, и им легко можно управлять. При Клеопатре его сторонникам вряд ли что-нибудь светит, поэтому они возлагают большие надежды на юного царя. Я посоветовал царице возвращаться в Египет, а Птолемея оставить здесь под присмотром Цезаря. Но она считает это полумерой и, кажется, ждет какого-то решения, о котором пока и мне ничего не говорит. В крайнем случае я поеду в Александрию, чтобы самому наблюдать за ситуацией.

Цезарь бывал у нас довольно часто, однажды он пришел даже вместе с Марком Антонием и Гаем Октавием. Но я как личный врач в этих встречах не участвовал и нимало не страдал от этого. Чем меньше теперь на меня обращали внимания, тем было лучше, потому что как раз в это время я был озабочен поисками удобной квартиры для нас с Клаудией. В хорошем районе они сдавались так дорого, что я решил делать вид, будто собираюсь купить квартиру, но прежде хотел бы пожить в ней несколько дней за небольшую плату. Таким образом я смог бы довольно часто менять квартиры — это было бы более безопасно.

Для начала я выбрал небольшую изысканно обставленную виллу в Викус Фабриции, недалеко от дома Клаудии, однако в таком районе, где ее никто не знал. Я никогда не расспрашивал ее, какие объяснения находит она для того, чтобы отлучиться из дому. По-моему, она не особенно соблюдала осторожность, так что даже постоянно занятый Квинтиллий в конце концов заметил бы нашу связь.

После нашей четвертой или пятой встречи на вилле я предложил сменить квартиру.

— Но ведь здесь так удобно! — капризно надула губки Клаудиа. — Пока Квинтиллий не уехал, я, конечно, не могу уходить из дома на ночь, но существуют тысячи отговорок, чтобы исчезнуть на несколько часов днем.

Тогда я сговорился с хозяином, что поживу у него «на пробу» десять дней и прибавил ему еще несколько динариев сверху. В Сады Цезаря я ездил через день, но там не особенно во мне нуждались.

Цезарь уехал в Испанию еще на два месяца. Когда он вернулся в конце лета, то не стал скрывать от сената и народа своих замыслов. Он хотел возвести храм Марса невиданной величины, где можно было бы разыгрывать морское сражение. Он планировал также создать латинские и греческие библиотеки и устроить большой театр у подножия Тарпейской скалы. Он собирался осушить Понтийские болота, вызывавшие лихорадку, провести дорогу через Апеннины от Адриатического моря до Тибра, расчистить от песчаных заносов гавань в Остии и прорыть канал через Коринфский перешеек — то, что намеревались сделать многие правители до него, но никому еще это не удалось.

Спустя некоторое время бдительный Протарх заметил мое отсутствие.

— Мне кажется, что с некоторых пор ты чаще бываешь в Риме, чем здесь. Это связано с какой-нибудь женщиной, или ты себя не щадишь, чтобы добыть для нашей царицы побольше сведений о настроениях в народе? — спросил он слегка насмешливо.

Я попытался отделаться ничего не значащим объяснением:

— И то и другое, досточтимый Протарх. Я познакомился с одной молодой вдовой, которая служит в доме у Сервилия. Ты знаешь: это старинный род патрициев. Женщина она очень разговорчивая, и таким образом я очень много узнаю. Судя по тому, что я слышу, положение Юлия Цезаря становится все более неблагоприятным.

— Тебе только так кажется, — хитро улыбнулся Протарх. — У тебя односторонние сведения. Из других источников мне известно прямо противоположное.

Я сам поразился тому, как легко я солгал. Конечно, род Сервилиев очень известен, но он так разветвлен, что вряд ли Протарх решит меня как-то проверить.

— Вообще же, тебя хотела видеть царица. Но дело не такое спешное. Она будет ожидать тебя завтра днем около четырех.

На следующий день я остался в Садах Цезаря. Я сгорал от любви и с беспокойством ждал встречи с царицей. В последнее время я видел ее редко и мне казалось даже, что она исключила меня из числа своих приближенных друзей. Впрочем, я был так влюблен, что меня это мало заботило. Я даже подумывал о том, чтобы оставить службу у Клеопатры и навсегда поселиться в Риме.

Царица встретила меня очень благосклонно и сама заговорила о наших отношениях:

— В последнее время тебе, вероятно, кажется, что царица рассердилась за что-то на своего врача и отдалила его от себя. Это совсем не так, дорогой Гиппо. Но сейчас положение таково, что нам приходится скрываться ото всех, даже от друзей. К Цезарю и его приближенным приковано всеобщее внимание, ничто не остается незамеченным. Нам постоянно приходится прибегать к хитрости и обману, потому что Рим, в отличие от Александрии, открытый город. То, что легко утаить в закрытом Брухейоне, в Риме быстро выходит на свет, потому что диктатор должен отчитываться перед народом и сенатом.

Ну а теперь о другом. Как человек, близкий Цезарю, как мать его сына я могу стать мишенью для отравленных стрел его врагов. Там, где не смогут поразить его, попытаются поразить меня. Не то чтобы я боялась, но было бы неразумно не предусмотреть этого. С тех пор как мы приехали, мне приходят подарки — как правило, от его сторонников, которые таким образом заискивают перед ним или пытаются извлечь для себя какие-нибудь выгоды. Один из секретарей Цезаря проверяет эти дары и устанавливает, от кого они получены. В последнее время мне присылают очень дорогие подарки: елей, изысканное вино или редкие кушанья. При этом отправитель иногда не назван или оказывается вымышленным. Я хочу, чтобы ты определил, не отравлены ли эти подношения.

— Но как я должен это сделать, царица?

— Очень просто: Цезарь прислал мне пятерых добровольцев. Это приговоренные к смерти преступники. Таким образом у них появляется возможность сохранить жизнь. Ты опробуешь на них эти подарки и по возможности установишь, что за яд в них использован.

Не сказать, чтобы меня очень порадовало это задание, особенно теперь, когда в Риме меня с нетерпением ожидала возлюбленная. Я отправил посыльного с сообщением, что в ближайшие дни не смогу увидеться с Клаудией, ибо дела требуют моего присутствия при дворе. Я строго наказал посыльному передать это известие только хозяйке дома. Мне не хотелось возбуждать недоверие Квинтиллия.

Трое из приговоренных были обычными жалкими бездельниками, которые по какому-то недоразумению оказались замешаны в тяжких преступлениях — убийстве, разбое, осквернении храма. В последнем случае смертью каралось любое преступление: как раскрашивание статуи бога, так и ограбление храма. Двое других были довольно знатными горожанами, но плебеями. Они совершили преступление против патрициев: один изнасиловал дочь какого-то сенатора, другой, повздорив с чьим-то богатым сынком, ударил его и случайно убил.

Мои познания о ядах были невелики и основывались на опыте, который я приобрел в Сиене: укусы ядовитых змей и скорпионов.

Местом проведения теперешнего печального эксперимента была выбрана какая-то кладовая, вырытая в одном из холмов за тенистой сосновой рощей. Осужденные сидели со связанными руками на полу, за каждым из них стоял стражник. Нам предстояло опробовать вино, инжир, вяленое мясо и проверить несколько видов елея.

Первую кружку благородного вина, вроде бы не вызывающего никаких подозрений, я предложил человеку средних лет, который держался очень спокойно и, видимо, совершенно случайно угодил в такой переплет. Печать на кувшине на вид была совершенно целой. На ней было вытеснено «698», таким образом, поскольку сейчас шел 708-й год, вину было десять лет. Я не представлял, как можно было ввести яд в сосуд, который был запечатан так плотно и так давно.

Тем временем другой осужденный разделся до пояса, чтобы опробовать различные сорта елея. При третьей пробе его кожа медленно покраснела. Он в испуге вытаращил глаза, начал стонать и жаловаться. Я приказал смыть отравленный елей вином, но это не помогло, и его увели. Увидев такое, остальные стали отказываться что-либо пробовать, и приходилось заставлять их силой. Однако все оканчивалось благополучно. Выбранный мной осужденный попробовал благородное вино и одобрительно причмокнул:

— Превосходное вино, из тех, что предназначено для царей или сенаторов.

Он выпил кружку и попросил наполнить ее вновь.

— Не лучше ли сначала немного подождать… — попытался я предостеречь его.

— Зачем? Со мной ведь ничего не случилось. И я смогу рассказывать потом, что пробовал вино, которое пьет Клеопатра.

Выпив третью кружку, он вдруг схватился руками за живот, подпрыгнул, упал на пол и изогнулся так, будто лежал на раскаленных углях. На губах его выступила кровавая пена, глаза закатились, и через несколько минут он умер.

Трое остальных преступников благополучно пережили испытание, смеялись, шутили и не выказывали никакого сострадания к своему собрату, только что умершему в мучениях на их глазах.

— Лучше бы я велел попробовать это вино вам, негодяи! — воскликнул я гневно.

— Нас ты не удостоил такой чести, — возразил мне тут же один из них. — Ты предпочел этого красавчика.

Я устыдился и вышел, ничего не ответив. До сих пор не знаю, что стало с тем несчастным, который опробовал елей. С этого времени царица отсылала все подарки назад, а продукты для ее стола доверенные люди закупали на рынках, не вызывающих подозрений. А немного спустя со мной произошло нечто, заставившее меня подумать, что фортуна повернулась ко мне спиной.

Владелец дома, который я снимал, вскоре заподозрил, что я просто использую его как дешевое место для свиданий. Этого он не мог стерпеть.

— Во имя Меркурия, покровителя всех плутов и мошенников! Многие пытались меня провести, но до такого еще никто не додумался. Спасибо, это для меня урок, но наши отношения будем на этом считать законченными.

Пока я искал новую квартиру, Клаудиа нашла новое место для наших встреч — безопасное и удобное, как нам показалось. Она велела послать за мной, объявив, что страдает от болей в области живота. «Какое-нибудь женское недомогание», — сказала она. Я попросил Квинтиллия быть рядом, потому что не хотел, чтобы меня в чем-нибудь заподозрили. Но добродушный и доверчивый тогда еще Квинтиллий только отмахнулся:

— Ты друг дома, Гиппо. К тому же личный врач Клеопатры стоит вне подозрений. Я вполне могу вас оставить…

И, не дожидаясь ответа, Квинтиллий вышел.

— Мне стыдно, — тихо сказал я, — он принимает меня как друга, а я… а мы…

— И ты ему еще сочувствуешь! — прошипела Клаудиа, взгляд ее перестал светиться любовью. — Он сам все это заварил, пусть теперь сам и расхлебывает!

Конечно, у Клаудии ничего не болело. Просто от одной из своих овдовевших подруг она узнала, что недалеко от Vicus Honoris есть небольшая купальня, где можно принимать лечебные ванны. Подруга рассказала, хихикая, что внутри есть также помещения и для других целей. Правда, цены там очень высокие, но зато можно чувствовать себя в полной безопасности.

Все оказалось именно так. Дом пропах травами и целебными грязями. Большинство приходивших сюда посетителей были озабочены только своим здоровьем, поэтому никого не удивляло, когда закутанная в покрывало женщина сходила с носилок и скрывалась в одной из задних ванных комнат.

Одну из этих дам звали Клаудиа, а в комнате ее ждал я. Цена была бессовестно высокой. Но за это хитрый владелец обещал максимум безопасности. В каждой такой специальной комнате была потайная дверь на улицу, а в углу на всякий случай стояла ванна, наполненная душистым травяным отваром.

Когда я сегодня вспоминаю о часах, проведенных с Клаудией, в нос мне всегда ударяет смесь ароматов тимьяна, лаванды, мяты и сосновой хвои.

На всякий случай мы предусмотрели план бегства. Если в дверь постучат четыре раза, Клаудиа тут же должна забраться в ванну, а я нажать на кнопку вверху на бронзовой раме зеркала. Тогда откроется узкая дверь в тесный темный проход, который ведет в чей-то заброшенный сад, а оттуда можно выйти в какой-то маленький переулочек с низенькими домами.

Впрочем, мы и так не упускали возможности использовать прекрасную травяную ванну и вовсю плескались и дурачились в ней.

Я до сих пор не могу понять, как могло произойти то, что случилось потом. Это был наш восьмой или десятый «банный день», когда снаружи вдруг четыре раза постучали. К сожалению, это произошло в тот момент, когда природа сильнее человеческого разума, когда не видишь и не слышишь ничего, и чувствуешь только страстное слияние с любимым телом.

Вместо второго предупредительного стука дверь распахнулась и в комнату ворвался разъяренный Квинтиллий в сопровождении двух солдат из городской милиции. Я спрыгнул с кровати. Квинтиллий набросил тогу на Клаудию и повел ее к выходу.

— Займитесь им хорошенько, — бросил он не оборачиваясь, — но он нужен нам живым.

Оба милиционера набросились на меня со своими деревянными дубинками. Один все норовил попасть мне в низ живота. Но я изо всех сил прикрывал руками свое мужское достоинство, так что большинство ударов приходилось на плечи, голову и грудь. Вскоре я потерял сознание от удара в висок, однако меня окатили холодной водой и быстро привели в чувство.

— Так не пойдёт, дружище, — ухмыльнулся один из истязателей, — хочешь легко отделаться. Мы свое дело знаем!

Другой громко засмеялся и обрушил град ударов на мою спину и ноги. Так как убивать меня все же было нельзя, то через некоторое время они прекратили избиение, вымыли свои окровавленные дубинки в благоухающей травами ванне, выволокли меня на улицу и бросили на спину мула, как какой-нибудь мешок. Тут я второй раз потерял сознание и пришел в себя уже только в темнице.

Глава 9

Тюрьма, где я оказался, находилась, видимо, где-то между Палатином и Большим Цирком. Из шуток надсмотрщиков я понял, что тех, кто был осужден на участие в гладиаторских боях или на схватку с животными, нужно было только перевести «через дорогу». С древних времен Рим не нуждался в палачах, потому что приговоренные к смерти умирали самыми разными способами, к удовольствию жадной до зрелищ толпы. Они погибали в сражениях с животными, потому что деревянная дубинка — ненадежное оружие против голодного льва; они изображали умирающих героев: Актеона, которого терзают собаки, Геркулеса, сжигаемого на погребальном костре, или Орфея, которого убивают вакханки. Некоторые становились гладиаторами, и тогда у них даже появлялся шанс выжить, если они убьют в поединке своего менее удачливого собрата по несчастью.

Квинтиллий рассказал властям следующую историю: врач Олимп, называемый Гиппократом, проник к нему в дом, заявив, что он может исцелить его дочь Клаудиллу. Постепенно он втерся в доверие домашних и убедил его жену Клаудиу, что от ее недомогания могут помочь лечебные ванны. Под предлогом, что хочет проверить правильность приготовления ванны, он проник в купальню и там попытался силой взять Клаудию. Владелец купальни услышал ее крики о помощи, вызвал милицию, и преступник был схвачен.

Видимо, Квинтиллий скрыл сначала, что я был личным врачом Клеопатры. Меня бросили в переполненную темницу, где в ужасной тесноте ожидали своей участи две или три дюжины несчастных — возможно, среди них были и невиновные. Я лежал там в ужасной грязи, тело мое и голова были разбиты, раны кровоточили. Мои соседи не ждали уже от жизни ничего, кроме ужасной, часто медленной и мучительной смерти, и вели себя соответствующим образом. Сильные вырывали из рук слабых заплесневелый хлеб, а с наступлением сумерек тесная камера превращалась в сумасшедший дом. Старшие насиловали младших, а тех, кто сопротивлялся, избивали, пока они не покорялись. Пока мою привлекательность портили раны, меня не трогали, но, как только они затянулись, пришла и моя очередь. Я не испытывал никакой ненависти, только бесконечный стыд и унижение, когда двое здоровенных парней схватили меня, а еще пять или шесть насели на меня сзади.

— О, — воскликнул один из них, — наконец-то можно что-то почувствовать. Все остальные задницы уже изъезжены и растянуты, как старый колесный обод.

Каждый день кого-нибудь уводили умирать в Большом Цирке на потеху толпе, и вместо него появлялись другие. Часы казались днями, а дни тянулись, точно недели. Я не знаю поэтому, как долго я пробыл в этом аду, прежде чем меня перевели в маленькую и даже довольно чистую камеру. Позже я узнал, что Протарх заметил мое долгое отсутствие, и так как он знал, что я часто бываю у Квинтиллия, то послал к нему узнать обо мне. Торговцу пришлось все рассказать, и таким образом из безвестного иностранца я превратился в политическую фигуру — ведь личный врач царицы, которая так тесно связана с Римом, это вам не кто-нибудь.

Цезарь, со своей стороны, добился, чтобы это происшествие не получило широкой огласки, потому что Квинтиллий был одним из самых влиятельных его противников. К тому же, как он сам признался мне позже, он просто не мог поверить в изнасилование. Он нанял мне опытного адвоката, которому ничего не стоило доказать, что Клаудиа и до меня много раз нарушала супружескую верность, и свидетелями этого может выступить половина Рима.

Когда этот адвокат пришел ко мне, я впервые узнал, в чем же меня обвиняют, и был просто ошарашен.

— Я изнасиловал Клаудиу? Но ведь это она приложила все усилия, чтобы сделать меня своим любовником. Еще в первый мой визит к ним она сама забралась ко мне под тунику, стоило только Квинтиллию выйти. Но как же мне быть?..

— Доказать это невозможно, — перебил меня адвокат, — но мы можем предъявить похожие случаи из жизни Клаудии и сделать из этого соответствующие выводы. В интересах обеих партий уладить это дело без суда. Наше римское право, в сущности, неплохая вещь, но не для тех, у кого нет поддержки. Тогда ты полностью во власти судей, а им тоже приказано не особенно церемониться с мелкими мошенниками, ведь театры и арены постоянно нуждаются в свежем человеческом мясе. Хороший адвокат наверняка защитит тебя от смертной казни — даже если ты убил своего отца или осквернил храм. Итак, Гиппократ, мужайся, через несколько дней я вытащу тебя отсюда.

Эти слова возродили меня к жизни. То, что я видел здесь до сих пор, заставило меня сильно усомниться в возможности выбраться отсюда живым, разве что на гладиаторскую арену или в Большой Цирк. Не все доживали до такого исхода: ежедневно от голода, насилия или других причин умирали два-три человека, которых, может быть, даже стоило назвать счастливцами.

Ужасные воспоминания об этой римской тюрьме продолжали преследовать меня в кошмарах и много лет спустя. И еще: по сей день я не могу посещать гладиаторские или звериные бои, потому что каждый раз думаю о том, что и сам чуть не стал их жертвой.

Когда мой адвокат все настойчивее стал разбирать личную жизнь Клаудии, а Цезарь намекнул Квинтиллию, что мог бы временно запретить торговлю зерном с Египтом, возникли предпосылки для компромисса. Мое дело было закрыто, а наказание мне следовало назначить в соответствии с египетскими законами. Таким образом я вновь был свободен и Протарх сразу же отчитал меня, как нашкодившего мальчишку.

— Разве не говорил я тебе с самого начала, что не следует связываться с Клаудией? Но когда член чешется, разум смолкает — не так ли?

Я не ожидал такой вульгарности от добропорядочного Протарха, но вынужден был только виновато кивнуть, поскольку он был совершенно прав.

Со страхом ждал я встречи с царицей. Но у Клеопатры, видимо, уже созрел какой-то план, потому что она отнеслась ко мне снисходительно и с сочувствием..

— Сам того не зная, ты сослужил нам хорошую службу. Этот случай ясно показал, что определенные круги почуяли выгодное дело и потеряли всякую осторожность. Теперь мы с Цезарем сможем дать им достойный отпор. Меня вовсе не удивляет то, что эта римская проститутка затащила тебя в постель. Ты молодой красивый мужчина и наверняка лучший любовник, чем старый Квинтиллий, который охотнее спит с мешком золота, чем с женой.

Я засмеялся облегченно, поблагодарил ее за сочувствие и, набравшись храбрости, спросил о том, какое наказание меня теперь ожидает. Тут она сделала строгое лицо, отчего на лбу ее появилось несколько мелких морщинок.

— А наказание я назначаю тебе следующее: ты и впредь будешь ежедневно продолжать знакомиться с Римом. При этом ты не будешь более вступать ни в какие отношения с римлянками, какое бы положение в обществе они ни занимали. Каждую ночь ты будешь проводить здесь, в Садах Цезаря. Твое дело прекращено. И тот, кто знает о нем, поостережется что-нибудь говорить, чтобы не рассердить Квинтиллия. Так что ты будешь, как и прежде, посещать театры, термы и библиотеки, регулярно ходить в сенат. Впрочем, до нашего возвращения домой осталось, вероятно, не так уж долго, но многое может измениться.

Это были пророческие слова, хотя сбылись они совсем не так, как мы этого ожидали.

Я попытаюсь коротко описать то, что привело к событию, случившемуся в мартовские дни в год 709-й от основания Рима.

Осознание переданных ему диктаторских полномочий постепенно делало умного и сдержанного Цезаря все более легкомысленным. Так, например, он принял как-то делегацию сената, сидя перед храмом Венеры Родительницы, что было воспринято как оскорбление. Немало врагов — по крайней мере среди патрициев — он нажил себе, когда в храме Венеры на новом форуме Юлия он повелел установить рядом со статуей богини любви позолоченную фигуру Клеопатры в человеческий рост. Конечно, это вызвало слухи о том, что он хочет жениться на египетской царице.

В последнюю осень своей жизни Цезарь был очень болен. Все знали, что он страдает эпилепсией. Однако это нисколько не вредило ему, потому что эта болезнь почиталась священной. Обычно он за несколько минут чувствовал приближение приступа и успевал вовремя удалиться. Но, кажется, эта болезнь сделала его невнимательным и беспечным, потому что он стал позволять такие вещи, которые еще год назад категорически запретил бы. Его отношение к сенату, который народ ненавидел, сделало его чрезвычайно популярным. Плебс чествовал его как своего героя, и он допускал это.

Когда на празднике Юпитера в середине января он возвращался домой в окружении ликующего народа, кто-то на его глазах увенчал одну из его статуй лавровым венком — знаком царского достоинства. Тотчас же двое из народных трибунов схватили того, кто это сделал, и сорвали венок. Вне себя от гнева, Цезарь отстранил обоих трибунов от должности и приказал сразу же отпустить этого человека. Сенат и убежденные республиканцы восприняли это как доказательство того, что Цезарь всерьез стремится стать царем. Цезарь ничего не возразил и тем сделал большую ошибку.

На последующих затем Луперкалиях один из консулов, желая подольститься к Цезарю, несколько раз пытался надеть на него царскую диадему. Однако тот со смехом противился этому и велел передать диадему в дар Юпитеру Капитолийскому. Но это уже не помогло — несчастье стало неотвратимо. Неизвестно, насколько это соответствовало действительности, но по Риму распространилось известие, что персов может победить только один царь — и это было на руку Цезарю, который собирался весной выступить в поход против парфян.

В февральские дни назревал заговор, но подготавливался он сверху, и в народе о нем ничего не знали.

Впоследствии говорили, что было множество предостерегающих предзнаменований. Правда, как подтвердил мне позже Антоний, все это не соответствует истине. Но даже если предзнаменования и были, — не такой человек был Юлий Цезарь, чтобы отказываться от своих планов.

Ничто не могло бы помешать ему пойти в сенат в этот день 15 марта — разве что его болезнь. Но как раз в этот день он почувствовал себя лучше и в пять часов дня вышел из дома. По дороге кто-то тайком сунул ему список участников заговора — до сих пор неизвестно, кто это сделал. Но Цезарь подумал, что это обычное прошение, и решил просмотреть его вместе с другими бумагами дома на досуге. Говорят, что гадание по внутренностям жертвенных животных также предсказывало в этот день что-то неблагоприятное — но это уж доказать невозможно.

Утверждают, что знаменитый прорицатель того времени Спуринна в этот день также предостерегал Цезаря, чтобы он не ходил в сенат. Но известно, что он делал это и раньше. Спуринна встретил Цезаря у входа в курию. И когда тот сказал, что вот сегодня пятнадцатое, а с ним ничего не случилось, Спуринна взглянул на него укоризненно и заметил: «Но ведь день еще не кончился».

Я пришел пораньше, и смотритель, как всегда, наморщив лоб, долго изучал мой пропуск. При этом я заметил, что это заседание проводится не в старой курии на Форуме, а в, большом зале театра Помпея — видимо для того, чтобы вместить всех, кто хотел присутствовать при появлении Цезаря. Мне удалось занять на скамье довольно удобное место, так что я ясно видел выражение лица Юлия Цезаря, когда он вошел в курию. У меня не было никаких видений, но мной овладело вдруг какое-то странное чувство нереальности: как будто я сижу в театре, а на сцене происходит что-то непостижимое и загадочное.

Цезарь сел. Его худое, изборожденное морщинами лицо выражало собранность, доброжелательность и вместе с тем некоторое пресыщение, как будто он хотел сказать: «Все это: мне наскучило, кончайте же скорей, ведь есть дела поважнее». На заседании присутствовали в основном самые известные сенаторы.

К Цезарю подошел вечный проситель Кимбер Тиллий и о чем-то спросил его. Цезарь покачал головой и отмахнулся правой рукой: видимо, ответ был отрицательным. Тогда Тиллий, как будто в гневе, схватил его за плечи. Цезарь громко воскликнул: «Это насилие!» По залу пронесся какой-то ропот. Далее все произошло так быстро, что едва можно было уследить. Кто-то сзади ударил Цезаря кинжалом, и две дюжины мужчин набросились на него. Он без звука рухнул на пол, голова его была чем-то прикрыта, тога в кровавых пятнах. В том, что он упал к подножию статуи Помпея, многие увидели перст судьбы.

Потом началось нечто невообразимое. Все ринулись к выходу, многие из сенаторов были полумертвыми от страха. Я тоже поспешил выбраться из этого хаоса. У меня не было ни малейших сомнений в том, что Цезарь мертв. Но все же, опасаясь принести недостоверные известия, я притаился за колонной и подождал, пока не пришли несколько рабов, чтобы унести тело. Они положили Цезаря на носилки. Теперь видна была его голова с полуоткрытыми глазами на бледном, забрызганном кровью лице. Одна рука бессильно свесилась и покачивалась в такт торопливым шагам рабов. Глядя на это бессильное покачивание, я не смог сдержать слез. Только что это был властелин половины мира — и вот уже мертвое тело, кусок мяса, ничем не отличающийся от тех, что ежедневно дюжинами выносят из Цирка и сбрасывают в Тибр. Конечно, с диктатором этого не произойдет. Но не все ли равно мертвому телу — вознесется оно вверх с душистым дымом костра или волны Тибра вынесут его в море, где его сожрут хищные рыбы.

Рим встревоженно бурлил, на каждом углу взволнованные толпы громко обсуждали это событие. Я изо всех сил подгонял моего мула. Но, как оказалось, я был не первым, кто принес царице это ужасное известие.

Клеопатра была потрясена, однако оставалась спокойной и деловитой, как будто ей просто сообщили о смерти какого-то старого сенатора. Она велела нам взять с собой только самое необходимое и сказала, что судьба Египта зависит теперь от того, насколько быстро мы исчезнем. В сущности, это было бегство, но происходило оно очень организованно, без паники и проволочек.

Тогда Клеопатра уже знала то, что сообщила нам только позже: согласно завещанию Цезаря, его наследником был объявлен Гай Октавий. Цезарь завещал ему три четверти своего состояния и даже усыновил его. С этих пор в официальных документах он именовал себя Гай Юлий Цезарь, сын божественного Цезаря. Теперь он был на пути к Риму, и Клеопатра понимала, что отныне из ее тайного врага, который всегда был противником политики Цезаря в Египте, он превратился в явного. Хотя Марк Антоний ничего не унаследовал по завещанию, но в последний год он был назначен консулом вместе с Цезарем и таким образом держал в своих руках ключи от власти. Ясно было, что в будущем это должно было привести к жестокой борьбе между Антонием и Октавием. Вряд ли богатый Египет сможет избежать участия в этой распре. Клеопатра открыто сказала нам, что должна выбрать, чью сторону примет, но для этого надо подождать развития событий. Мы отчетливо услышали, как Протарх заметил в ответ:

— Если я чего-то и не одобряю, царица, так именно этого решения.

— Ах, Протарх, — ответила она со своей очаровательной, пленительной улыбкой, — я происхожу из рода божественных царей, и моя советница Исида уверена, что мне не следует ничего опасаться — так же, как и вам.

По тому, как она это произнесла, видно было, что эти слова были сказаны не просто так, а выражали ее твердое убеждение.

Через три-четыре дня наше судно было готово к отплытию. Из Рима доносились угрозы в наш адрес и в адрес Цезариона, двухлетнего сына Цезаря. Сейчас нельзя было и думать о том, чтобы объявить его законным наследником. Царица понимала, что ей надо подождать момента, когда она сможет оспорить завещание у преемников Цезаря.

Все это было более чем ясно, и, я думаю, задержись мы еще на несколько дней, наши дома в Садах Цезаря просто подожгли бы.

Эти два месяца до смерти Цезаря — январь и февраль — были необычайно холодными, поэтому многие из наших придворных были больны. Все мы чувствовали себя не особенно хорошо и радовались, что отправляемся наконец в обратный путь. Царь Птолемей серьезно простудился в эту зиму. Приступы лихорадки, от которых он страдал еще летом, теперь стали гораздо сильнее. Я всерьез опасался за его жизнь.

Когда во время нашего плавания я решил поговорить об этом с царицей, она отослала всех, так что мы остались вдвоем.

— Я хотела бы поговорить с тобой о том, что касается всего Египта, но должно остаться в тайне. Ты пришел, чтобы выразить мне свое беспокойство о здоровье моего супруга. Знай же, что я разделяю его, но мое беспокойство иного рода. Садись, Гиппо, — указала она на скамейку у подножия своего большого, привинченного к полу кресла. — Нам предстоит долгий разговор.

Я сел. Снаружи доносились пронзительные крики ка-ких-то морских птиц. На море было легкое волнение, и корабль покачивало.

— Море неспокойно, — сказала Клеопатра, — но в такое время года в этом нет ничего необычного. А теперь пусть наши мысли так же быстро, как эти птицы, перенесутся в Александрию. Ты знаешь, что я все время поддерживала связь с Мардионом и что в августе туда отправлялся на несколько дней Протарх. Известия приходят неутешительные. В последнем сообщении уже говорится о перевороте, который готовится после прибытия нашего флота. Определенные круги, враждебно настроенные к Риму, хотят, чтобы Птолемей правил один. Об этом можно было бы говорить, если бы он был старше, опытнее и крепче здоровьем. Но ничего этого нет. При нем Египет скоро падет к ногам римлян, как спелый плод, тем более что Цезарь мертв, и мы не знаем, будут ли его наследники соблюдать заключенные договора. Короче, дорогой Гиппо, если Птолемей прибудет в Александрию живым, возникнет угроза гражданской войны.

Она помолчала, чтобы эти слова дошли до меня должным образом.

— Но кто же может помешать ему прибыть в Александрию живым? — спросил я, все еще ни о чем не подозревая.

— Мы оба сделаем это, Гиппократ. Я попрошу тебя прервать его жизнь, а ты найдешь подходящее средство,1 чтобы сделать это безболезненно. Он ведь и так болен, и, пока мы доплывем до Александрии, эта болезнь вполне может привести к смерти. Его сторонники будут сетовать и причитать, с плачем сопроводят его к Семе, похоронят там и отвлекутся. Таким образом мы сможем предотвратить гражданскую войну и я стану управлять "Египтом вместе с моим сыном Птолемеем Цезарем.

— Этого я не могу, царица. Перед алтарями Сохмет и Асклепия я присягал на верность клятве Гиппократа. В ней говорится, что я никому, даже по его просьбе, не стану давать яд или советовать что-нибудь по этому поводу. Я прошу тебя, царица, освободить меня от этой обязанности.

На лице ее мелькнула печальная улыбка.

— Ты не нарушишь своей клятвы, Олимп Гиппократ, потому что спасешь столько людей, сколько, может быть, не всякий врач может спасти за свою жизнь. Речь ведь идет не только о тебе, мне или Птолемее. Речь идет о миллионах жителей Александрии и Египта. Сотни из них, а может быть, даже тысячи, обречены на смерть, если Птолемей останется жив. Ты можешь взглянуть на все это по-другому. Представь себе Египет как гигантский организм, у которого начал гнить какой-нибудь незначительный член, например палец. Воспаление может перекинуться на кисть, руку и охватить потом все тело. Но этого можно легко избежать, если врач вовремя отсечет палец.

— Ты полагаешь… ты полагаешь, восстание неминуемо, если…

Клеопатра подняла руку и позвонила в серебряный колокольчик.

— Позовите Протарха! — приказала она слуге.

Верховный визирь вошел, поклонился и вопросительно

взглянул на царицу.

— Протарх, расскажи нашему Гиппократу о твоем пребывании в Александрии, можешь говорить обо всем открыто.

— Нашему Мардиону старались не мешать в его правлении, чтобы он ни о чем не догадался. Но ему удалось перехватить двух шпионов, и таким образом он узнал о готовящемся перевороте. Ядро заговорщиков составляют члены бывшего регентского совета Птолемея Тринадцатого. Эти господа вовсе не отказались от своих первоначальных замыслов и только ждали, пока младший брат достигнет совершеннолетия. По имеющимся у Мардиона сведениям, число их сторонников все более возрастает, так, например, за них может выступить часть греков в Александрии. Совершенно уверенно можно утверждать, что назревает гражданская война. Последствия ее непредсказуемы, но Мардион считает, что по сравнению с ней война с римлянами покажется простой перебранкой.

— Хорошо, Протарх, благодарю. Ты можешь идти.

Она требовательно посмотрела на меня.

— Спаси жизнь, Гиппо, спаси жизнь — ты можешь это сделать!

— Почему ты не поручишь это какому-нибудь другому врачу?

:—Потому что ты мой друг, а только друзей можно просить о чем-нибудь подобном. Другому врачу мне придется: приказывать. А многие считают, что они вправе чего-то требовать от человека, отдающего такие приказания. Ты ничего не получишь за это — ни денег, ни новой должности, только мою благодарность. И помни: для моих друзей я сделаю все, так же как и для моих врагов — чтобы их уничтожить.

Странным образом именно эти слова убедили меня. Конечно, если бы она приказала мне, я бы послушался. Но она хотела не этого. Так что я ухватился за мысль спасти свою страну от кровопролития и позднее не имел оснований усомниться в правильности такого решения. То, что сообщил Протарх, соответствовало действительности — назревал кровавый переворот. Конечно, можно сказать, что я нарушил клятву Гиппократа, — но ведь во имя высшей цели. Я и сейчас убежден в этом, и этот поступок не тяготит мою совесть, хотя я и не люблю о нем вспоминать.

Нужно было устроить так, чтобы Птолемей умер незадолго до прибытия в Александрию и мертвое тело недолго бы находилось на борту.

Нам предстояло еще несколько дней пути, так что можно было все спокойно обдумать. Я решил, что лучше всего использовать меконий. В сделанных мной в Остии записях значилось, что доза в один скрипул (1,14 г) является смертельной для взрослого человека. Это вещество имеет очень резкий горьковатый вкус и очень плохо растворяется в вине или воде. После целого ряда неудачных попыток мне удалось подмешать его в необходимом количестве в горячий медовый напиток.

Когда я сегодня вспоминаю об этом, то, несмотря на все доводы рассудка, на душе у меня становится тяжело. Но тогда я был совершенно спокоен, как будто приготавливал обычное лекарство.

За день до предполагаемого прибытия я обследовал юного царя. Он страдал от морской болезни, со всеми ее обычными симптомами, почти не мог спать, а приступы малярии еще усилились. Птолемей беспокойно ворочался на своем ложе и тихо стонал.

— Его величество страдает от постоянной дурноты и совсем потерял сон, — шепотом сообщил его личный слуга.

Я кивнул.

— Поэтому я приготовил лекарство, чтобы, когда мы завтра прибудем, царь был свежим и отдохнувшим.

Птолемей был миловидным юношей, правда, немного изнеженным и полноватым. Несколько месяцев назад он открыл, что его фаллос годится не только для отливания воды. Поэтому все свое время он проводил с любимой рабыней, которая сидела сейчас на корточках у его кровати. Я отослал ее, но она вместе со слугой и двумя телохранителями осталась в дверях, наблюдая, как я наливаю лекарство.

Эту рабыню звали Ирас, ее привезли из Сирии, и она была искусным парикмахером. Во время своего последнего визита Антоний подарил ее Клеопатре. Таким образом, эта милая веселая девушка служила обоим: царице своими руками, а царю своим лоном. Клеопатра очень ценила ее, но не возражала против того, чтобы она услаждала ее брата в постели. До тех пор, пока он не требовал власти, она охотно позволяла ему такие удовольствия.

Я сделал крошечный глоток и предложил попробовать также слуге.

— От него наступает некоторая усталость, но ведь это же снотворное, — сказал я улыбаясь.

По стенам и потолку каюты танцевали пурпурные отблески заходящего солнца. Море было теперь спокойным, и судно едва продвигалось. Я присел на кровать и протянул кубок.

— Прекрасное снотворное, царь. Когда завтра мы достигнем берега, от твоей морской болезни не останется и следа.

Он приподнялся.

— Подай же его, Гиппо, я весь высох, как старый сандал.

Он хотел взять кубок, но рука его дрожала так сильно,

что я испугался, как бы он не расплескал содержимое.

— Я помогу, царь, — сказал я успокаивающе и поднес кубок к его губам. Он с жадностью выпил, и я промокнул ему губы салфеткой.

— На вкус неплохо. Я пробовал лекарства, которые были гораздо более горькими.

«Смертельный напиток тоже может быть сладким», — подумал я.

Птолемей снова лег.

— Меня почти не тошнит, — сказал он, — ты неплохой врач, Гиппократ. Почему ты не давал мне этого лекарства раньше?

— Я должен был сначала приготовить его, ваше величество.

Он ничего не ответил и закрыл глаза.

Я повернулся к остальным:

— Теперь дайте его величеству спокойно поспать, чтобы завтра, когда мы прибудем, он был отдохнувшим. — Я повернулся к рабыне: — Особенно это касается тебя.

— Да, господин, — прошептала она, тихонько засмеявшись.

Около полуночи меня разбудил один из телохранителей. Птолемея:

— Скорее, скорее — царь как-то странно хрипит…

Мы оказались у его ложа почти одновременно: Клеопатра,

Протарх и я. Птолемей с трудом вздохнул последний раз, затем тело его слегка вытянулось, а голова откинулась набок.

Я осмотрел его.

— Видимо, это произошло от малярии. Никто еще не умирал от морской болезни, даже если бы захотел. Он слишком долго болел, тело его совсем ослабело.

— Мой дорогой супруг мертв, — прошептала Клеопатра, воздев руки, — народ скорбит о нем.

Потом она вышла — с радостью и облегчением, как я подозреваю.

На следующий день вдали показался Фарос, который, как будто огромный палец, указывал нам путь в гавань. Клеопатра велела поднять траурный флаг. Возможно, кое-кто из сторонников Птолемея решил, что это умерла Клеопатра, однако они не долго оставались в заблуждении. Протарх разослал дюжину глашатаев, которые должны были объявить, что царь Птолемей XIV Филопатор отошел к Осирису, и приказал установить сорокадневный траур.

Клеопатра просто поблагодарила меня и сказала, что я поступил как друг, и она этого никогда не забудет.

Пока бальзамировали тело мертвого царя, Клеопатра вместе с друзьями обследовала Сему, чтобы выбрать место для гробницы. Это царское кладбище было заложено еще Птолемеем Вторым, когда он велел перенести сюда из Мемфиса тело Александра Великого. Чтобы предотвратить разрушающее воздействие грунтовых вод, Сема была расположена на гряде холмов и защищена еще земляной насыпью. Вокруг нее располагались гробницы знати, храмы, жертвенники, так что постепенно Сема превратилась в отдельный район города. Внутри, вокруг могилы Александра, рядами тянулись гробницы Птолемеев. Их было уже пять или шесть дюжин, потому что здесь лежали не только цари и их жены, но и их рано умершие дети и другие родственники.

Еще прежде, чем я осмелился высказать просьбу посмотреть могилу Александра, царица сама заговорила об этом:

— Хотя мои предки ввели обычай, по которому увидеть гробницу могут только лица знатного происхождения, но вы, мои друзья, для меня ближе всех царей в мире.

Саркофаг Александра был установлен в восьмиугольном, покрытом куполом помещении, по стенам которого были изображены двенадцать подвигов Геракла, причем по облику этот герой напоминал Александра Великого. Он покоился в хрустальном саркофаге, который, однако, был не особенно прозрачен. Сквозь легкую дымку можно было увидеть завернутое в пурпурную царскую мантию тело, лицо, закрытое покрывалом, золотые латы мерцали на груди, в центре их отчетливо было изображено солнце.

Стоит ли мне сказать здесь о том, что скрыла Клеопатра? Я чту историческую правду и хотел бы заметить, что всего за пятьдесят лет до того, как мы его увидели, этот саркофаг был из чистого золота. Птолемей XI Александр, постоянно нуждавшийся в деньгах, велел переплавить его и заменить хрустальным. Этот царь, кроме того, убил Беренику III, свою мачеху и соправительницу. Но народ так любил ее, что александрийцы вытащили его из дворца и убили. Царица, видимо, предпочла не рассказывать нам об этих бесславных событиях.

Глава 10

Александрийцы всегда принимали живое участие во всем, что касалось царского дома. О погребении было объявлено заранее. Торжественная процессия должна была проследовать из Брухейона к Семе, городу мертвых. По пути траурное шествие должно было отклониться на восток и пройти через несколько населенных кварталов.

Мумия покоилась в позолоченном и богато расписанном саркофаге, который несли двенадцать юных жрецов. За ними следовали живые изображения или символы египетских и александрийских богов. Несли статую в человеческий рост, изображавшую бородатого Сераписа с Цербером у ног, Исиду и Нефтиду представляли храмовые танцовщицы, а Гора, Анубиса и Птаха — переодетые жрецы. Улицы оглашались пронзительными криками плакальщиц, музыканты Серапей-она наигрывали ритуальные мелодии, а у ворот в Сему я вновь увидел мою Натаки, которая танцевала с таким отрешенным видом, что и на себя была не похожа.

Церемонию «Отверзания уст» производил верховный жрец храма Птаха из Мемфиса, который, как и прежде, считался первым жрецом в Дельте — хотя это и не нравилось Серапейону. Этот магический обряд сообщает мумии новую жизненную силу и состоит из множества отдельных действий. Я назову только самые важные из них: приносится очистительная жертва, мумию окуривают фимиамом и помазывают елеем, затем по саркофагу проводят пером и касаются лица теслом, — кроме того, забивают ягненка и благословляют саркофаг его правой передней ногой, что должно придать умершему новую телесную силу.

Вся церемония погребения продолжалась бесконечно долго, но все же к вечеру завершилась. Саркофаг опустили в гробницу под приветственные крики толпы:

— Да живет Осирис Птолемей!

— Да живет он в радости миллионы и миллионы лет!

— Да воскреснет он вновь, подобно Осирису!

— Да поплывет он по небу в солнечной ладье Ра!

Тут меня все же охватило сожаление, что этот молодой

человек умер так рано, и я от всего сердца пожелал ему обрести новую жизнь в новом, лучшем мире.

Потом внезапно возникла новая проблема, правда, не такая большая. Клеопатре все больше нравилась ее новая служанка. Она не только искусно обращалась с волосами, но была еще прилежной, умной и умела держать язык за зубами. Даже строгая Шармион подружилась с этой веселой малышкой и по-матерински опекала и учила ее.

В одном из доверительных разговоров Клеопатра сказала:

— Я хотела бы, чтобы Ирас всегда была рядом со мной — но не только потому, что я ее очень ценю, есть причина и поважней. Если она беременна от Птолемея, то я первой должна узнать об этом, чтобы принять соответствующие меры. Нельзя, чтобы стало известно, что она носит под сердцем ребенка моего брата, ребенка, которого не должно быть. Тогда вновь возродятся надежды сторонников Птолемея, а я хочу предотвратить это. Есть только две возможности: я велю убить девушку или объясню ей, что она не должна рожать этого ребенка, если хочет спасти свою жизнь. Так как я ее очень ценю, то склоняюсь ко второй возможности. Ты что-то хочешь сказать, Протарх?

— Только то, что я согласен с тобой, царица!

Теперь мы действовали вместе. Мне следовало найти

надежное средство, а царица должна была пока рассказать Ирас о том, что ей предстоит.

Я никогда раньше не сталкивался с подобными случаями и решил узнать об этом в мусейоне. Мне удалось разыскать среди врачей специалиста по женским болезням, но ведь о том, что меня интересует, нельзя было спрашивать открыто. Я вспомнил, как отец говорил мне, что любое средство, которое применяют для усиления схваток, если роды слишком медленные, может вызвать также преждевременные схватки и роды или смерть ребенка.

Я представился личным врачом царицы, в ответ на что мой собеседник осведомился, не являюсь ли я также преподавателем?

— Да, — ответил я, — но мои многочисленные обязанности при дворе не позволяют мне уделять преподаванию много времени.

Затем я скромно и с достоинством попросил совета.

— Знаете, конечно, личный врач царицы необязательно должен присутствовать при родах, но, если все же это случится, мне хотелось бы знать, что предпринять, если схватки будут недостаточно сильными.

Врач прочел мне какую-то длинную запутанную лекцию, процитировал целый ряд противоречивших друг другу авторов, но так и не сказал ничего существенного. Мне пришлось несколько раз возвращать его к интересующему меня вопросу, пока я наконец не узнал то, что хотел. Он назвал несколько средств, однако их было очень трудно получить и, кроме того, они были довольно опасны. Таким образом, осталось два испытанных и сравнительно безопасных средства: пророщенное отравленное зерно пшеницы, ржи и ячменя — для орального применения или впрыскивание, во влагалище масла можжевельника. Я подробно записал оба этих способа и приобрел оба средства тут же в мусейоне, где была лучшая лекарственная лавка во всей Александрии.

В Брухейоне мне сообщили, что Ирас уже ждет меня. Она, как и Шармион, жила в непосредственной близости от царицы, в одном из небольших покоев, предназначенных для ее ближайших слуг. Во взгляде ее больших черных глаз сквозили одновременно испуг и упрямство, а ее маленькое красивое, слегка полноватое тело тревожно вздрагивало. В волнении она села, потом встала, подошла к окну, затем к двери. Я попытался успокоить ее:

— Царица уже объяснила тебе, почему не должен родиться этот ребенок. Ты ведь ее личная служанка и привлекаешь столько же внимания, как и какое-нибудь государственное лицо. При дворе всем известно, что в последний месяц ты была любовницей умершего царя. Ты не можешь, как какая-нибудь рабыня на кухне, незаметно родить этого ребенка где-нибудь в уголке. О твоей беременности всем станет известно. Отпрыска Птолемея с нетерпением ждут сотни, если не тысячи противников нашей царицы, и не только в Александрии. Конечно, плохо, если это девочка, но гораздо хуже и опасней будет, если ты родишь мальчика, Птолемея Пятнадцатого. Но тут ведь ничего нельзя предсказать.

— Обо всем этом царица уже сказала мне, — прошипела она, — и сделала это гораздо лучше и деликатнее, чем ты, грубый чурбан. Я уже знаю, что должна избавиться от ребенка, так давай лучше поговорим о том, что предстоит для этого сделать.

Я дал ей три тщательно отмеренных дозы отравленного зерна, решив обойтись пока без масла можжевельника. Когда начались преждевременные схватки, очень болезненные, царица послала за опытной повитухой. Только на следующий день я узнал, что должна была родиться девочка.

Ирас, которая до этого смотрела на меня как на врага, теперь быстро изменила свое отношение ко мне и стала даже слегка кокетничать — думаю, тогда еще просто из желания подурачиться. Трудно представить себе большее различие, чем между ней и Шармион. Высокая, сероглазая, спокойная и молчаливая македонянка была полной противоположностью этой маленькой, пухленькой, живой, черноглазой сирийке, которая была очень разговорчивой, но никогда — и за это она до конца оставалась любимой служанкой Клеопатры, — никогда не выдавала тайн своей госпожи.

Итак, у нашей царицы появились условия для спокойного и долгого правления. Но предстояло уладить еще две проблемы: одну — внутреннюю и одну — внешнеполитическую. Последняя так и осталась неразрешенной до самой смерти Клеопатры, а первую оказалось довольно легко разрешить. Те, кто полагали, будто сторонники Птолемея XIV успокоятся после его смерти, сильно ошибались. Вскоре поползли слухи о том, что царица устранила своего брата, чтобы потом вступить в сговор с Римом и добыть трон для Цезариона. Те, кто распространял эти слухи, были не особенно осторожны, так что шпионам Клеопатры вскоре удалось выйти на трех самых важных из них. Они сразу же были схвачены за государственную измену и оскорбление ее величества. Конечно, было бы очень легко потихоньку убить их в тюрьме, но Клеопатра настаивала на открытом процессе.

Двое из обвиняемых во всем сознались, третий долго запирался, но ежедневные порции палочных ударов заставили его стать сговорчивее. На всех заседаниях суда я выступал как свидетель, однако царица подготовила для меня и еще одну роль. Но сначала был вынесен приговор. Конечно, он звучал не иначе как «смерть через сожжение заживо» — обычное наказание для серьезных преступлений против царского величества.

После оглашения приговора я выступил перед судом, объяснив, что должен сделать это, чтобы защитить свою врачебную честь. Во время заседаний на меня много раз указывали как на возможного исполнителя, поскольку было бы логично предположить, что царица для устранения своего брата и супруга использовала личного врача. Судьи, предупрежденные обо всем, охотно подыгрывали мне в этом спектакле.

— Господа судьи, я хотел бы назвать четырех свидетелей, которые могут подтвердить, что в тот вечер перед смертью царя Птолемея я ни на минуту не оставался с ним наедине и дал ему только безвредное снотворное. Это могут засвидетельствовать оба его телохранителя, рабыня Ирас, а также личный слуга царя.

На следующий день эти четверо бодро произнесли перед судом то, что должны были сказать. При этом им даже не пришлось лгать. Телохранитель подтвердил, кроме того, что я сделал «изрядный глоток» снотворного. Слово «изрядный» было, пожалуй, единственным преувеличением и неправдой.

Затем я попросил смягчения приговора, потому что, если, бы обвиняемые услышали этих четырех свидетелей раньше, они, вероятно, не стали бы распространять такие бессмысленные подозрения. Суд, получивший указание от царицы, заменил смертный приговор десятью годами принудительных работ на строительстве храма в Стране Тростника, в Верхнем Египте.

Весть о таком милосердии скоро разнеслась повсюду, вызвав любовь и симпатию к царице, хотя некоторые и считали, что она проявила излишнюю мягкость и снисходительность.

Время от времени в царском дворце собирался «Малый Совет», на котором обсуждались внутренние вопросы, в основном касающиеся жизни двора или положения в Александрии. В них принимали участие люди, наиболее приближенные к царице: Протарх, Мардион, неизменные Шармион и Ирас, несколько высокопоставленных придворных и я.

В отличие от этого, «Большой дворцовый Совет» был скорее торжественным мероприятием, в котором участвовало от сорока до шестидесяти человек. На нем обсуждались важные политические вопросы и принимались решения. Но все они сначала рассматривались в узком кругу.

В эти дни самым важным был вопрос, на чьей стороне должен выступить Египет — на стороне убийц Цезаря или на стороне его друзей и наследников.

— Я не знаю, кто из них победит, — как и никто не знает об этом. Но для меня как для матери единственного сына Цезаря есть только один путь: я должна поддержать его друзей и тех, кто мстит за него. Сейчас в Египте находятся четыре его легиона, и я пошлю их на помощь тому, кто будет преследовать Брута, Кассия и всех остальных до тех пор, пока они не поплатятся за свое злодеяние.

В тот момент таким человеком был Корнелий Долабелла. Сразу после смерти Цезаря он выступил на стороне его врагов, но затем перешел в лагерь Антония. Теперь этот Долабелла пытался остановить и уничтожить Кассия в Сирии. К нему и отправила Клеопатра эти четыре легиона. К сожалению, это было не самое удачное решение: Долабелла был разбит и покончил с собой, а его войска перешли на сторону Кассия. Узнав об этом, царица отозвала назад флот, который также послала было в поддержку Долабелле. Мы опасались, что теперь Кассий обратит свои взоры к богатому Египту, ведь ему нужны были деньги, чтобы продолжать борьбу. Обстановка складывалась для нас не лучшим образом, тем более что все зависимые от Рима клиентальные княжества на Востоке поддерживали Брута и Кассия. Клеопатра опасалась за свой трон и всерьез обдумывала, не стоит ли ей из политических соображений тоже перейти на их сторону. Однако, узнав, что Серапион, ее наместник на Кипре, объединившись с ее сестрой Арсиноей, которая все еще жила в Эфесе, хотят свергнуть ее и возвести на трон Арсиною, она отказалась от своего плана и решила немного выждать.

Когда Кассий настоятельно потребовал от Клеопатры, чтобы она направила ему в поддержку денег, войско и корабли, она велела ответить ему, что убийца Цезаря заслуживает только одного — смерти. Вскоре на весах судьбы перевесила чаша другой стороны. Друзья Цезаря наконец стали более благоразумными, оставили свои споры и образовали против Брута и Кассия триумвират из Марка Антония, Октавия и Лепида. Последнего, впрочем, можно было и не считать, ибо он был слишком ненадежен и слаб характером, но двое других были полны решимости заставить убийц Цезаря сложить оружие.

Клеопатра, которая всегда относилась к Октавию с недоверием, пересилила свою неприязнь и собрала им в поддержку довольно значительный флот. Неожиданно для всех, командование этими судами она приняла на себя.

Мы отплыли из Александрии при благоприятной погоде и направились к Южной Адриатике, где должны были соединиться с кораблями Октавия и Антония. Это было в апреле или мае. Обычно в это время море довольно спокойно. Но в этот раз все было иначе. Едва мы удалились от берега миль на пять, как налетел сильный ураган. Не было времени даже спустить паруса на нашей триреме. Буря свирепствовала так, что мне показалось, будто с неба протянулся кулак, чтобы быстро разнести в щепки наш флот. Быстрее других опомнился капитан флагманского корабля, на котором находились Клеопатра и ее друзья. Он приказал рубить главную мачту и, подгоняя гребцов ударами кнута, добился того, что спустя немного времени мы добрались до спасительного берега. Две трети нашего флота затонуло, погибло большинство моряков.

Клеопатра так расстроилась из-за этой неудачи, что тяжело заболела, и только через две недели мне удалось снова поставить ее на ноги с помощью диеты и мягких, успокаивающих лекарств. Вообще за все время, пока я был личным врачом царицы, это был единственный случай, когда она серьезно заболела. Клеопатра сразу отдала приказание о постройке нового флота, но, прежде чем он был готов, Брут и Кассий были разбиты в двух решающих битвах при Филиппах в Македонии. Вскоре убийцы Цезаря один за другим покончили с собой.

Клеопатра торжествовала.

— Теперь мы на стороне победителей, и речь идет только о том, смогут ли Октавий и Антоний и дальше действовать сообща. Месть сладка, скоро это почувствуют и Серапион с Арсиноей. Эти двое выбрали не ту лошадь, но мы не будем слишком торопиться. Гиппо, я хотела бы еще поговорить с тобой кое о чем.

В этом не было ничего необычного, она часто просила меня оказать услугу ее друзьям или придворным, если дело касалось лекарств или врачебной помощи.

— Нет, Гиппо, мне нужен не врач и не лекарство, а твоя помощь в одном очень щекотливом деле. Как я уже говорила, несколько дней назад я получила известие о том, что убит Антипатр, наместник римлян в Иудее и Галилее. Прежде чем римляне назначат его преемника, я хотела бы заявить о своих правах на эти области. Со времен Птолемея Пятого Египту принадлежали вся Палестина и часть Сирии. Позже он потерял их из-за политических неудач. Мы — друзья и союзники римлян, и для них ничего не изменится, если наместником там стану я. Теперь же на эти области претендует Ирод, старший сын Антипатраа. Я хочу сделать ему предложение, а ты передашь его — в совершенной тайне. Если я подниму этот вопрос открыто, в Риме сразу же насторожатся. Посмотри на этого Ирода и попытайся выведать его намерения. Если он умен, он примет мое предложение.

Она замолчала. Я ждал более точного объяснения, но его не последовало.

— Могу я задать вопрос, царица?

— Смелее, Гиппо, мы ведь одни!

— Как звучит твое предложение, которое мне предстоит передать? Или это должно остаться тайной, и я отдам только запечатанный свиток?

Она улыбаясь покачала головой.

— Ты вообще ничего не будешь передавать, потому что существует опасность, что тебя задержат на границе и обыщут твой багаж. Ты получишь только табличку с моей печатью — в подтверждение того, что ты путешествуешь по моему поручению. Мое предложение ты передашь Ироду на словах. Оно гласит: «Клеопатра, царица Египта и Кипра, предлагает тебе, Ирод, сын Антипатраа, объединить с Египтом земли Идумеи, Иудеи и Галилеи, как повелось издавна. Я назначу тебя там моим постоянным наместником и сама буду платить дань моим римским союзникам. В случае, если ты принимаешь мое предложение, я буду просить согласия на него у триумвиров Гая Октавия и Марка Антония. Мой посол Олимп уполномочен передать мне твой ответ на словах». Ты сможешь запомнить этот текст?

— Я запишу его и выучу. В качестве посла я снова превращаюсь в Олимпа?

Она пожала плечами.

— Просто это звучит весомее. При имени Гиппократ на ум приходят лекарства и болезни. И вот еще что: путешествовать ты будешь в одиночку — так легче остаться незамеченным, Тебя будет сопровождать только один слуга.

Чтобы ты мог доказать, что путешествуешь по моему поручению, тебе нужно какое-то объяснение. Ты можешь говорить, что должен купить бальзам из Иерихона, конечно, для меня лично и, разумеется, самого лучшего качества.

Каждый, кто имел дело с лекарствами и благовониями, конечно, знает об этом легендарном бальзаме. Его лучшие сорта ценятся вдвое дороже серебра, и римляне облагают большими налогами торговлю этим ценным веществом.

Кроме того, царица поручила мне приобрести в Иерусалиме подходящий подарок для Ирода. Для этого я должен был обратиться к египетскому торговцу посудой — человеку, который вот уже много лет представляет в этом городе разнообразные интересы нашей страны.

При прощании Ирас опечалилась так, будто я отправлялся на казнь.

— Ах, Гиппо, ты уезжаешь в чужую, дикую страну и оставляешь меня тут совсем одну! Милый друг, что мне делать без тебя? Я буду каждый день приносить богам жертву за твое благополучное возвращение.

Я не мог поверить своим ушам и теперь взглянул на Ирас совсем по-новому. Неужели я ей действительно так дорог? Она нравилась мне — и даже очень, но в тот момент меня волновали совсем иные мысли. Я не сомневался, что справлюсь с этим поручением. В те времена я был еще очень молод, жаждал приключений и был рад предстоящему занимательному путешествию в древнюю страну, когда-то принадлежавшую Египту. Но, видимо, я ожидал слишком многого, потому что поначалу это путешествие меня разочаровало.

Один из парусников флота Клеопатры через два дня доставил меня в Рафию, город на границе Египта и Идумеи, откуда, собственно, и происходил Ирод. Он был арабом, а не евреем, однако несколько поколений назад жители Идумеи приняли — хотя и не совсем добровольно — иудейскую веру.

Иудеем был также и мой попутчик Салмо, родом из Иерусалима. Собственно говоря, его звали Шеломо, а греки переделали это в Саломон.

— Но, — сказал он, представляясь мне, — имя этого мудрого правителя всегда казалось мне слишком длинным, праздничным и торжественным. Так что зови меня, как все, — Салмо.

Он прибыл в Александрию три года назад, вместе с войском, которое прислал Антипатр, и осел здесь, как и многие другие евреи. Со временем он обзавелся семьей и теперь служил младшим офицером в царских войсках. Клеопатра дала мне в провожатые одного из иерусалимских евреев, чтобы мне легче было там ориентироваться. Салмо был высоким худощавым мужчиной, как почти все евреи, он умел читать и писать и очень хорошо знал историю своего народа. Без него уже на границе в Рафии меня ожидали бы большие трудности, потому что иудейские сборщики податей, видимо, превосходят всех прочих по навязчивой тщательности и дотошности расспросов.

Почему я путешествую по поручению царицы, а не заведу собственное дело? Какое количество бальзама я намерен купить и как собираюсь его перевозить? Только по суше? Или также на корабле, и если да, то из какой гавани? Каким образом собираюсь я оплатить товар? Золото? Серебро? Или обмен на другой товар? Или и то и другое? Если да, то в какой пропорции?

Они перерыли наш багаж сверху донизу, но Салмо шепотом приказал мне не мешать им. Потом он в цветистых выражениях похвалил старание и усердие служащих, представился евреем на службе у египетской царицы и — я даже не заметил, как — сунул этим господам несколько кусочков серебра. Мы получили папирус с печатью — что-то вроде пропуска, который подтверждал, что мы официально проверенные путешественники и едем по своим делам.

Так что мы спокойно поехали на своих мулах дальше вдоль берега, переночевали в древнем городе Аскалоне и у Асдода свернули на восток, в направлении Иерусалима.

В Аскалоне Салмо обнаружил недалеко от гавани увеселительное заведение с девочками, но когда мы хотели войти туда, еще в передней на нас пахнуло таким ужасным запахом, что мы поскорей выбежали обратно.

— Наверное, это лупанарий для моряков, которые за долгое плавание так изголодались по женщинам, что им ничего не может помешать.

Вместо этого мы завернули в трактир и пробовали там местное вино, пока языки наши не начали совсем заплетаться.

По пути Салмо рассказывал мне историю народа Израиля, сократив пять книг Моисея до удобных историй, однако на Антипатре и его сыновьях он остановился подробней. «Потому что, — сказал он, — если ты не будешь этого знать, господин, в Иерусалиме тебя не воспримут всерьез, и царица с таким же успехом могла бы послать вместо тебя какого-нибудь мула».

Я поднял руку, собираясь наказать его за дерзость, но он смеясь увернулся.

— Нельзя бить свободного еврея, даже за безобидную шутку.

Мне ничего не оставалось, как тоже рассмеяться и пообещать исправиться.

Глава 11

Мы прибыли в Иерусалим в начале мая, где-то между пессахом и праздником недели. Как оказалось, Ирода не было в городе: он отправился куда-то в Азию на встречу со своим другом Антонием, к которому после смерти Брута и Кассия с согласия Октавиана перешли римские восточные провинции. Он отправился, так сказать, с инспекцией, намереваясь посетить все важнейшие города подвластной ему обширной области. Вряд ли нам имело смысл последовать за ним, ведь никто не знал, где именно пребывает сейчас Марк Антоний и где должна была произойти его встреча с Иродом. Ожидали, что Ирод вернется месяца через два, а до тех пор мне следовало терпеливо ждать его в Иерусалиме.

Теперь мое поручение представилось мне довольно бессмысленным. Ирод, видимо, был не прочь возобновить былую дружбу с Антонием, а в это время я должен переманить его от Рима и представить в выгодном свете союз с Египтом.

У меня оставалась единственная надежда на то, что вспыльчивый и надменный Ирод поссорится с Антонием, и тогда это предложение покажется ему достойным внимания. При этом вовсе не понадобится обманывать римлян, потому что договор с Клеопатрой будет касаться только Египта и Палестины. Рим при этом ничего не теряет, но царица восстанавливает прежние границы государства. Я не стал больше ломать себе голову. У меня было поручение, которое я должен был выполнить, хотя, откровенно говоря, я немного побаивался этого жестокого араба. Подобные тираны иногда выражают свой ответ тем, что велят изувечить или убить послов.

От Салмо мне в это время проку было немного, потому что почти каждый день он под каким-нибудь важным предлогом просил его отпустить. Сначала это были многочисленные члены его большой семьи, которых он должен был навестить, потом — друзья, а кроме того, он просто хотел походить и прислушаться, что нового говорят о политике. Тогдашний Иерусалим не очень меня впечатлил, может быть, потому, что я прибыл из Египта, где немало было больших городов и старше, и красивее его. Тому, кто, как я, знал Фивы, Мемфис и Александрию, не особенно понравился бы этот город с кривыми улочками и узкими вонючими переулками. Храмы, разрушенные вавилонянами, тоже не являли собой прекрасного зрелища, видимо, их восстанавливали только по необходимости. Говорят, при Ироде город стал совсем другим, но об этом мне ничего не известно.

Я чувствовал себя здесь немного потерянным, по-арамейски я ни слова не понимал. Правда, общаться я мог с помощью греческого: этот язык понимали в лавках покрупнее и им владели все образованные люди.

Салмо нашел для нас две комнаты на одном постоялом дворе недалеко от дворца Хасмонеев. В Нижнем Городе, у так называемых Мусорных ворот, он обнаружил также довольно чистый лупанарий. «Приятное разнообразие среди этой неизменности», — подумал я и пошутил:

— Ну теперь я действительно должен пойти в Иерусалим, чтобы переспать с какой-нибудь еврейкой, хотя их и в Александрии немало.

На лице Салмо вновь появилась его обычная дерзкая ухмылка, к которой я уже успел привыкнуть.

— Закон здесь запрещает иудейкам проституцию. Ты можешь найти там девушек из Сирии, Месопотамии, Азии, Эллады… Но если ты хочешь лечь в постель с иудейкой, тебе придется жениться на ней или подцепить какую-нибудь вдову — это для иностранца не так-то просто.

В последние дни я стал замечать, что Салмо выглядит каким-то растерянным и затравленным, не отпускает больше никаких шуточек и часто настороженно выглядывает в окошко.

— Что, обесчестил какую-нибудь девушку и боишься теперь ее отца и братьев? — пошутил я.

Но он даже не улыбнулся.

— Нет, это совсем другое…

Вскоре я все же узнал, в чем дело. Однажды утром, еще до того, как мне удалось предпринять поход в лупанарий, ко мне пришли двое солдат из городской стражи и спросили, состоит ли у меня на службе Иона бен Наум. Я ответил, что нет и что моего слугу зовут Саломон, или Салмо. Тогда они попросили меня пройти с ними, чтобы опознать этого человека.

Убежденный в том, что произошла какая-то ошибка, я проследовал за ними в городскую тюрьму — мрачное здание на севере Верхнего Города. То, что лежало там скорчившись на полу на гнилой соломе, мало походило на моего слугу Салмо. Стражники грубо рванули его кверху, и я увидел разбитое лицо с одним закрытым и одним наполовину приоткрытым глазом. Губы его опухли и потрескались, нос был сломан в двух местах, подбородок в крови.

— Салмо? — спросил я дрожащим голосом.

Из распухших губ вырвался какой-то неясный хрип, но я все же узнал его по волосам и по одежде.

— Это действительно мой слуга Салмо, но почему он…

— Сейчас ты это узнаешь!

Их начальник говорил на ломаном греческом. Не то чтобы он был недружелюбен, но в его действиях сквозила такая скука и равнодушие, что понятно было: ему ежедневно приходится сталкиваться с подобными делами.

Меня привели в здание суда, которое находилось неподалеку от дворца Хасмонеев. Спустя примерно полчаса появился какой-то молодой усердный чиновник, видимо что-то вроде следователя, и начал расспрашивать меня. Сначала он хотел знать все обо мне, и я продолжал изображать из себя торговца — надеюсь, убедительно. Да, я здесь по пути в Иерихон, захотел остановиться на несколько дней, чтобы посмотреть знаменитый Иерусалим и дать возможность моему слуге навестить друзей и родственников. Табличка с царской печатью, кажется, не особенно его впечатлила — похоже, он счел ее фальшивой. Затем я должен был сообщить ему все, что знаю о Салмо, — это было совсем немного. Чиновник кивнул.

— Я тебе верю. Но Иона — так в действительности зовут твоего слугу, это выяснилось, когда его хорошенько допросили, — скрыл от тебя важную часть своей жизни. Прежде чем он стал солдатом и принял имя Саломон, он принадлежал к шайке разбойников пресловутого Эцехии. Он один из немногих, кому удалось уйти от суда. Это следует исправить. Впрочем, все дальнейшее тебя не касается. Иона бен Наум долго значился в розыскных списках. К сожалению, он был так неосторожен, что решил вновь встретиться со своими родственниками и старыми друзьями. Так как Ирод и первосвященник Гиркан сейчас в отъезде, рассмотрение этого дела мы отложим до их возвращения.

— Могу ли я сделать что-нибудь для Салмо, то есть для Ионы? Он был мне хорошим слугой, и я хотел бы…

— Ирод уже на пути к Иерусалиму. Вероятно, он прибудет на следующей неделе. Если хочешь, подожди его, но ты ничем не сможешь помочь Ионе.

Я проклинал мое поручение и всей душой стремился назад в Александрию, назад в Брухейон, где каждый меня знает и где я пользуюсь большим уважением как личный врач царицы. Здесь я всего лишь какой-то нежелательный иностранец, язычник, вызывающий отвращение у иудеев. То, что я почитаю моих богов скорее по традиции, чем по велению сердца, не имело здесь никакого значения. Многие ученые греки древности в своих сочинениях говорили не о богах, а о божестве. Вера иудеев в единого Бога привлекала меня, хотя их связанные с этим правила и обычаи казались мне скорее отталкивающими. Вся их религия представляла собой нагромождение заповедей и запретов, из которых только немногие можно было как-то разумно объяснить.

Когда я в каком-то трактире потребовал кружку молока, хозяин почти лишился чувств и только растерянно кивнул на мою тарелку с колбасой. Ладно, к этому я привык, но с какой стати от меня, иностранца и язычника, требовать соблюдения Субботы — с этим я никак не мог согласиться. Снова и снова я невольно нарушал эту заповедь, и каждый раз получал предупреждение — будь я иудеем, меня бы высекли на переднем дворе храма, как происходило каждую неделю по нескольку раз с мелкими нарушителями закона.

Я очень беспокоился о моем слуге Салмо. Может быть, они убьют его там в тюрьме. Судя по тому, как он выглядел, он вполне мог умереть и от ран. Когда я попытался узнать что-нибудь о нем, мне ответили, что меня своевременно известят. О чем? Этого они не сказали.

Настало время позаботиться о подарке для Ирода и его брата. Египетский торговец внимательно изучил выданное мне царицей удостоверение и со вздохом сказал:

— Ирод любит роскошь и обладает хорошим вкусом. Так что подарок должен быть дорогим и изысканным. Я посмотрю.

Он достал мне золотой столовый прибор для смешивания вина с водой: два прекрасных кувшина, украшенных изысканной резьбой и четыре таких же бокала. Из уважения к иудейским традициям, выгравированный орнамент изображал различные элементы растений, а ни в коем случае не людей или животных.

Ирод и его брат Фасаил возвратились из Азии в июне. Прибытие их было обставлено чрезвычайно пышно. В этот день не было и намека на непопулярность Ирода. На всем пути его следования улицы были заполнены ликующими толпами. Правда, где-то на заднем плане я замечал и людей, лица которых не выражали особенного восторга, но ведь известно, что пятерых громко кричащих людей во всем квартале слышно, а целую сотню молчащих совсем незаметно. Вокруг было много людей, говоривших по-гречески, так что я уже в первые часы услышал, что привезли с собой Ирод и Фасаил от Антония: титул правителей. Он назначил их обоих тетрархами Иудеи, они получали власть над Идумеей, Иудеей, Галилеей и Самарией. Правда, для Фасаила этот титул не имел особого смысла: все знали, что он является лишь тенью своего брата, и сам он считал это совершенно справедливым.

Я не рассчитывал на аудиенцию в ближайшее время, но, видимо, на этот раз печать царицы все же возымела свое действие. Спустя четыре дня после возвращения Ирод принял меня в своем доме. Я заранее попросил знакомого торговца, чтобы он передал мой подарок через час после начала аудиенции. При въезде Ирода в город я в общем-то и не увидел его, теперь же он предстал передо мной, приветливо улыбающийся, и легким кивком ответил на мой глубокий поклон.

— Я приветствую тебя, Олимп из Александрии, и хотел бы извиниться, что заставил тебя так долго ждать.

Это был человек, о котором говорили, что он погубил себя, войдя в историю. Он был строен, среднего роста, хорошего сложения. На бронзовом от загара лице с правильными чертами выделялись миндалевидные глаза и высокий гладкий лоб. Щеки и подбородок скрывала лишь короткая черная бородка. Это было необычно для высокопоставленного иудейского сановника: здесь вокруг все были бородачами. Возможно, этим он хотел подчеркнуть, что он не иудей. Этот человек излучал силу и достоинство. Взгляд его был спокоен и тверд, но при этом странно пуст, может быть, оттого, что зрачки были совершенно незаметны в черноте его глаз. Он протянул руку и спросил:

— Где послание твоей царицы?

Все смотрели на меня с любопытством: Ирод, оба чиновника позади него и даже телохранитель у двери.

— Согласно воле царицы, я должен передать его устно и, если ты позволишь, без свидетелей.

Он оглядел меня, делая вид, что раздумывает.

— Хорошо, я согласен. Может быть, мне стоит позвать моего брата, тетрарха Фасаила. Но нет, не надо, я потом все ему сообщу.

Я сказал все, что следовало, и, учитывая положение дел, был готов к тому, что Ирод высокомерно высмеет это. Но я плохо его знал. Он с вежливым вниманием выслушал меня спокойно и до конца.

— Это надо обдумать, Олимп, — сказал он. — Очень заманчивое предложение: объединить наши земли, так чтобы они находились под властью одного правителя — досточтимой царицы Клеопатры, — разумеется, с согласия Рима и под защитой его оружия. Я стал бы тогда проконсулом Иудеи, — заранее можно сказать, что Рим согласится с этим, — а это не намного меньше, чем тетрарх. Однако, дорогой Олимп, пока твоя царица обдумывала это решение, колесо истории уже повернулось дальше — не без нашего участия, конечно, но — позволь мне такое сравнение — мы при этом приложили разве что мизинчик.

Он приветливо улыбнулся, с готовностью изображая человека, которого фортуна неожиданно одарила своими милостями.

— Как ты знаешь, мой уважаемый отец, наместник Антипатр, после смерти Цезаря выступил в поддержку претора Кассия, и мы, его сыновья, соответственно тоже. Но ведь каждый может заблуждаться. Теперь мы исправили свою ошибку, и несмотря на ревностные старания синедриона очернить нас перед Антонием, первосвященник Гиркан был настолько умен, что предложил назначить тетрархами меня и Фасаила.

Он улыбаясь воздел руки, будто это безмерно поразило его. Я дерзко поинтересовался:

— То, что члены синедриона не особенно умны, они доказали уже своим приговором против тебя. Все в стране были рады избавлению от этого произвола разбойников, но вместо заслуженной благодарности тебе пришлось покинуть страну. Ты тоже признаешь за ними право на заблуждение?

Казалось, его вовсе не смутил мой несколько неподобающий вопрос.

— Я признаю это право за отдельным человеком, а не за собранием из семидесяти одного мужчины. Они могли бы посовещаться и прислушаться не к глупцам, а к наиболее умным из них. Ну, там видно будет.

При последних словах лицо его изменилось: из-под спокойной вежливой маски на мгновение проглянула хищная волчья морда с оскаленными клыками и сверкающими глазами. Мне послышалось даже легкое угрожающее рычание, или мне это только показалось?

Он снова приветливо улыбнулся.

— Таков мой ответ, Олимп. А теперь я тоже возьму на себя роль посла и передам тебе известие от Марка Антония. Он приглашает твою царицу, досточтимую Клеопатру, провести лето в Тарсе, на Киликии. Так как Цезарь теперь мертв, необходимо вновь обсудить отношения между Римом и Египтом. Твоей царице предстоит нелегкое дело, но с ее тонким политическим чутьем она наверняка найдет верное решение.

Это было сказано очень вежливо, но его черные как ночь глаза подозрительно сверкнули. Что в них мелькнуло — ирония? А может быть, радость или даже злорадство? Я не знаю. Возможно, удовлетворение от того, что его зерно надежно упрятано в амбарах, в то время как Клеопатре вновь предстоит бороться за свою страну. К счастью, появление посыльного избавило меня от ответа.

Ирод искренне обрадовался подарку. Его лицо просияло, и он в изысканных словах выразил свою благодарность и похвалу. Я решил воспользоваться этим благоприятным моментом.

— Смею ли я просить тебя, правитель?

— Смелее, не стесняйся! Мне было бы приятно оказать любезность послу ее величества.

Я в нескольких словах рассказал о судьбе моего слуги Салмо, не очень надеясь, правда, что смогу что-нибудь сделать для него. Ирод выслушал меня с невозмутимым видом.

— Теперь он сидит или, вернее, лежит в городской тюрьме и ждет приговора. Однако синедрион не хотел ничего предпринимать до твоего возвращения.

— Это очень мудро с его стороны, очень мудро. Я очень рад, Олимп, что могу оказать тебе эту небольшую услугу. Иона бен Наум, который зовется теперь Саломоном, решил исправиться и поступил в солдаты на службу к моему отцу. Как тетрарх Иудеи я могу помиловать его еще до вынесения приговора, и я сделаю это теперь же. Саломон может быть свободен уже сегодня.

Прежде чем я смог как подобает выразить свою благодарность, в зал вошел человек, поразительно похожий на Ирода, но все его черты были несколько мягче. Стройного Ирода с его узким красивым лицом можно было уподобить разящему мечу, в то время как Фасаила — ибо это был он — следовало сравнить скорее с затупленным ножом. Он был ниже, полнее, лицо его было несколько шире, а карие глаза излучали мягкость и благодушие.

— Фасаил!

Ирод сердечно обнял брата и представил меня ему. Затем он в нескольких словах изложил цель моего приезда и упомянул также о случае с моим слугой. Фасаил слушал, кивая головой.

— Ты, как всегда, поступил правильно, я сам не мог бы сделать лучше.

Лицо Ирода просияло от удовольствия, как будто он с нетерпением ожидал согласия старшего брата.

Затем меня милостиво отпустили. Я получил в подарок красный, красиво расшитый кошель с двадцатью четырьмя ауреями, а царице преподнесли десять кувшинов превосходного иерихонского бальзама. На одной стороне новеньких золотых монет была отчеканена голова Антония, а на другой — богиня победы Виктория с лавровым венком и пальмовой ветвью. «Если усматривать в этом подарке некоторую политическую подоплеку, — подумал я, — то она довольно мирная, потому что Виктория с пальмовой ветвью символизирует миролюбивую, готовую к переговорам победительницу».

Ирод сдержал свое слово. Салмо вернулся через два дня. Он был очень слаб и весь изранен. У него был выбит глаз и сломано два или три ребра. Но, несмотря на это, он пытался шутить, хотя и не совсем удачно:

— Вообще-то я уже готов был оказаться на кресте, а не под твоим крылышком…

Что-то удержало меня от того, чтобы предстать его единственным спасителем, так что я сказал:

— По поводу назначения Ирода и Фасаила тетрархами была объявлена амнистия, и ты как раз под нее попал.

— Амнистия? — взглянул он на меня с сомнением. — Это совсем не похоже на Ирода, и я что-то не заметил, чтобы еще кого-то отпустили.

— Конечно, во время аудиенции я называл твое имя и напомнил, что со слугой посла нельзя обращаться как с каким-нибудь подлым разбойником. Я упомянул также, что ты был солдатом у Антипатра — ну, и все это вместе…

— Солдатом! Теперь это все прошло! Одноглазый уже не может хорошо управляться с луком, копьем или мечом. Мне, видимо, придется стать поденщиком. Во всяком случае, я благодарен тебе за то, что остался в живых, и попытаюсь как-нибудь доказать это на деле.

У меня возникла идея.

— Послушай, Салмо, — воскликнул я, — это очень легко сделать. Хочешь быть моим слугой? Для этого достаточно будет и одного глаза. Тогда тебе не придется становиться поденщиком, и ты сможешь и дальше кормить семью. Я научу тебя всему, что должен уметь помощник врача. Это интересная и ответственная работа.

— Ты доверишь мне это?

На его разбитом, израненном лице промелькнуло что-то вроде отчаяния и страха. Мне стало жаль его, и я почувствовал, что почти полюбил его за время нашего путешествия.

— Да, — твердо сказал я, — и это, и многое другое. А теперь давай поскорее собираться в обратный путь.

Впрочем, до этого мне предстояло еще побывать на помолвке Ирода и хасмонейской принцессы Мариамны. Она была внучкой первосвященника Гиркана, и Ирод хотел таким образом породниться со старинным, уважаемым в Иудее родом. Хотя тетрарх еще был женат на Дорис, матери своего сына Антипатра, однако эта Дорис уже стала для него не важна и вскоре должна была получить отставку. Его сын Антипатр, названный в честь отца Ирода, терял при этом право первородства и становился незаконнорожденным.

По поводу помолвки было устроено пышное празднество, на котором Ирод впервые предстал как правитель, в цветном, необычайно пышном облачении. Маленькая стройная Мариамна была молчалива и скрывала свое лицо под покрывалом. Распорядитель передвигал ее то туда, то сюда, точно куклу. Невесте было всего одиннадцать, так что свадьба должна была состояться только через несколько лет.

Обрадованный, что теперь наконец-то можно ехать, я вернулся на постоялый двор и приказал Салмо раздобыть для нас трех хороших мулов. Но не успел он вернуться, как явился посыльный от Ирода и передал мне письмо из Александрии. Оно было скреплено двумя печатями: Клеопатры и Протарха.

«Олимпу, Нашему послу в Иерусалиме… Наша милостивая повелительница, царица Клеопатра, отправляется в августе в Таре по приглашению славного, одержавшего много побед полководца Марка Антония. Царица предлагает тебе отправиться туда сразу из Иерусалима, чтобы заранее засвидетельствовать императору наше глубокое уважение, и подготовить все к прибытию царицы».

Итак, Марк Антоний носил теперь титул императора, который присваивали полководцу, одержавшему много важных побед.

Текст был написан по-гречески, но внизу было несколько строк на египетском:

«Присмотрись к Антонию и постарайся разведать его намерения. К.»

Прочитав послание, я спросил себя, не было ли оно прежде открыто в доме Ирода. Впрочем, это, кажется, было уже не важно.

Когда Салмо вернулся с мулами, я хлопнул его по плечу и сказал нарочито бодрым голосом:

— Твоей семье придется еще немного подождать: судьба в образе нашей царицы направляет наш путь на север, а не на юг. Мы оправляемся в Таре, столицу Киликии.

Он воспринял это известие спокойно.

—Жена и так вряд ли меня ждет, да и не такое уж это далекое путешествие. Вот только неплохо было бы послать им немного денег.

Я вытащил кошель с ауреями и протянул ему пять золотых.

— Подарок Ирода послу и его слуге. Наш египетский торговец может все устроить. Но скажи ему, чтобы он направил деньги во дворец, а не сразу твоей семье. Чиновники там надежные и передадут их твоей жене.

Мы отправились из Иерусалима в Тир, древний портовый и торговый город, а оттуда на небольшом паруснике отплыли в Таре, который, против ожиданий, был расположен несколько в глубине страны, на реке Кидн. Парусник доставил нас в маленький речной порт, где было очень оживленно, и суда толпились, как овцы в загоне. Оттуда мы на лодке добрались до города.

Марк Антоний занимал древний дворец сатрапов и властителей Киликии. В дворцовом квартале царило оживленное движение, как в Риме между Форумом Романорум и Форумом Боариум, и повсюду слышалась разноязыкая речь.

Марк Антоний принял меня уже на следующий день.

Глава 12

С приездом Марка Антония сонный Таре оживился. Все постоялые дворы — и хорошие и плохие — были переполнены. Однако Салмо удалось разыскать на рынке еврейского торговца вином, который за хорошую плату предоставил нам комнату на несколько дней.

Евреи жили в Тарсе в отдельном квартале, в котором были две синагоги, несколько школ, бани и кошерные лавки. Я снова с удовольствием отметил, что этот народ очень любит чистоту и — в противоположность свободным грекам — даже среди богатых людей у них считается зазорным не владеть никаким ремеслом.

В доме торговца вином мы немного отдохнули с дороги, а потом разыскали баню и основательно вымылись. На следующий день я отправил Салмо с письмом во дворец, к императору Марку Антонию.

«Олимп, чрезвычайный посол ее величества царицы Клеопатры, почтительнейше просит о краткой аудиенции».

Я был готов к тому, что ответа придется ждать несколько недель и никак не предполагал, что буду принят уже на следующий день. Сегодня я знаю, что тогда Египет был для Антония первоочередной проблемой, потому что часть сенаторов в Риме выступала за его немедленный захват.

В ответе, подписанном секретарем Антония, говорилось:

«Марк Антоний, император, приглашает посла Олимпа сегодня вечером на симпосий».

Я больше предпочел бы разговор с глазу на глаз, но, возможно, все еще было впереди. В последний раз я видел Антония пять лет назад в Риме, и его облик отчетливо запомнился мне.

Теперь же я его почти не узнал. Его широкое суровое лицо избороздили глубокие морщины, под покрасневшими глазами появились мешки, верхняя губа ввалилась, вероятно, потому, что не хватало нескольких передних зубов. На помятом лице отражались следы разгульных ночей. Впрочем, все это никак не выражало его физического состояния. Он был высок, силен и мускулист. Рядом с ним Октавий показался бы слабым карликом. Он быстро и решительно шагнул мне навстречу, сильно пожал руку и сказал громким, слегка хриплым голосом:

— Олимп! Я вижу, вместе с именем ты сменил и призвание! В Риме я знал тебя как личного врача Гиппократа, а теперь ты стал политиком. Ты решил навсегда оставить врачебное искусство? Политика — это опасное ремесло, и многим оно стоило жизни, как ты увидел за последние годы.

— Конечно, император, но я стал послом только на время и скорее случайно. Я по-прежнему остаюсь врачом, а имя я сменил по желанию царицы, которая решила, что Олимп — не очень мне подходит, и назвала меня в честь моего великого предшественника.

Он хлопнул меня по плечу — так сильно, что оно болело у меня еще несколько дней.

— Как бы там ни было, я рад тебя видеть. У тебя есть какое-нибудь послание или грамота царицы?

Я ожидал этого вопроса и был готов к нему.

— Нет, император. Все, что нужно, она обсудит с тобой сама, когда прибудет. Я прибыл, только чтобы подготовить все к ее встрече. Но могу сказать, что царица едет сюда с доверием и готовностью поддержать Рим, который связывает с Египтом договор о дружбе.

Антоний громко и сердечно рассмеялся.

— Охотно этому верю! Что был бы Египет без Рима? Но не забывай, что этот договор с Клеопатрой заключил божественный Цезарь.

— И она была верна ему и после его смерти, когда поддержала его друзей и наследников, выступивших против убийц — сначала Долабеллу в Сирии, потом тебя, Октавия и Лепида против Брута и Кассия. В том, что ее флот погиб во время бури, ты должен обвинять богов, а не ее.

— Да, богов! — усмехнулся император. — На них нельзя положиться, и, однако, мы все равно чтим их. Ну, хватит об этом — в честь твоего прибытия я решил устроить симпосий. Надеюсь, он тебе понравится и запомнится.

Конечно, я возгордился этим, пока не увидел позднее, что Антоний по каждому поводу устраивал попойки. Впрочем, это слово не подходит для симпосиев, которые Антоний превращал в настоящие представления.

Когда мы вошли в небольшой праздничный зал, все гости, собравшиеся там — их было около двадцати, — поднялись перед своим полководцем. Антоний представил меня им как чрезвычайного посла из Египта и затем познакомил меня с каждым из них в отдельности. Все они были высшими офицерами из легионов Антония, старые братья по оружию и застолью, все примерно ровесники императора, которому тогда уже минуло сорок лет. Кое-кто из них почти не скрывал своей неприязни к «египтянину» — это они позднее отговаривали Антония от союза с Клеопатрой.

Потом Антоний дружески обнял меня за плечи и повел к деревянному подиуму в торце зала, где разместились музыканты.

— Анаксенор! — крикнул Антоний. — Встань и покажись!

Тот поднялся, бережно отставил свою кифару и спустился

с помоста. Это был некрасивый полноватый мужчина. Он поклонился, и на его помятом, сильно накрашенном лице появилась рабская улыбка.

— Это наш кифарист, лучший в мире, и это не только мое мнение. Он обходится мне очень дорого, но ты ведь стоишь того, не правда ли?

Анаксенор льстиво улыбнулся и поклонился еще несколько раз.

— Для маленького музыканта нет большего счастья, чем служить тебе, император, большего никто и не мог бы ждать от жизни.

Антоний громко рассмеялся.

— Маленький музыкант! Да это все равно что назвать талант золота жалкими грошами!

Антоний повсюду славился своими шутками, но эти его слова, как я вскоре понял, были самой настоящей правдой. В Азии каждый ребенок знал имя Анаксенора, а в его родном городе Магнезии ему воздвигли памятник перед театром. Антоний постепенно передал ему доходы от четырех городов и приставил к нему личную охрану. Должно быть, назначенным для нее офицерам это показалось не очень почетным заданием.

Затем мне был представлен еще флейтист Ксютос, который держал свою флейту, точно скипетр, и с таким достоинством сошел с помоста, как будто был королем, спускающимся со своего трона.

Конечно, император собрал у себя лучших поваров Тарса. Подаваемые блюда, хотя и не такие утонченные и изысканные, как при дворе в Александрии, были приготовлены смело и иногда даже с нарочитой простотой. В основном это были дичь и птица. Видимо, Антоний не особенно любил блюда из речных и морских обитателей. К моему удивлению, слуги разбавляли вино тремя частями воды. Но, оказывается, это делалось, чтобы избежать преждевременного опьянения. Зато после еды все гости могли как следует подналечь на неразбавленное вино.

Музыканты играли спокойные, умиротворяющие мелодии. Анаксенор необычайно виртуозно вступал время от времени с сольными партиями, которые гости встречали громкими аплодисментами. Сомневаюсь, что они действительно так нравились этим грубым воякам. Просто они знали о пристрастиях своего императора, и поскольку они почитали его как бога, то старательно хлопали его любимому музыканту. На самом деле, это была чисто солдатская пирушка. Блюда подавали молодые легионеры. Их лица были невозмутимы, но, когда они приближались к императору, руки их начинали дрожать, а глаза светились.

Причины этого легко объяснить. В последующие дни моего пребывания в Тарсе я много раз наблюдал, как Антоний обращается со своими легионерами. Вот он возвращается после дня, проведенного в суде, и, спрыгивая с лошади, кричит часовым у ворот:

— Ребята, я так голоден. Я не могу ждать, пока там повара приподнимут свои задницы. Я лучше поем с вами.

Потом он садился за стол с этими простыми вояками и уплетал ржаную кашу из походной кухни. Когда Антоний находился вне дворца, любой из его людей мог обратиться к нему безо всяких церемоний. Он не выказывал ни малейшего высокомерия, добродушно шутил и серьезно рассматривал все доклады или прошения, даже если они могли показаться ему не столь уж важными.

Впрочем, вернемся к симпосию, на который я возлагал столько надежд. Казалось, что он уже подходит к концу. Антоний предался старым воспоминаниям со своими офицерами. Я вежливо слушал, но все это меня совершенно не трогало. Тем временем убрали посуду, все выглядело так, как будто праздник окончился. Я уже отвернулся, чтобы украдкой зевнуть, но тут меня разбудила внезапная барабанная дробь.

Дверь распахнулась, и появилось множество полуодетых рабынь в коротких хитонах[33]. Их узкое платье было присобрано так, что одна грудь была обнажена, как у легендарных амазонок. Каждая из девушек несла факел, чтобы осветить процессию фокусников, которые на ходу кувыркались, глотали огонь, жонглировали различными предметами. Музыканты освободили подиум, и теперь на нем показывали свое удивительное искусство акробаты.

Молодые легионеры, прислуживавшие нам, исчезли. Теперь их заменили киликийские дворцовые рабы. Они внесли маленькие запыленные кувшины, в которых обычно хранят только старое драгоценное вино. Подняв один из кувшинов, Антоний прочитал на печати:

— «Двенадцатилетний Самос — а здесь девятилетнее вино из Родоса».

Эти вина были густыми, как масло, сладкими и почти черными. Слуги подали к ним острую и очень соленую закуску: обжаренные кусочки баранины, вывалянные в соли и в меде, колбасу, которая просто горела во рту, перченые фиги и финики, соленые орешки, маринованный лук, огурцы и фрукты.

Потом фокусников сменила толпа сильно накрашенных актеров. Они представили что-то вроде театра теней с довольно смелыми шутками. Гвоздем программы стала сцена, представляющая один из подвигов Геракла, — и неспроста. В ней рассказывалось о том, как царь Феспий предлагает герою 50 своих дочерей. На сцене появился мускулистый великан Геракл. Он подошел к покрытому мехом ложу, прежде чем опуститься на него, приподнял хитон и показал свой фаллос, видимо, искусственно удлиненный, который по размерам сравним был с бычьим. Затем вошли дочери царя. Геракл, осчастливливая каждую, использовал разнообразные позы: спереди, сзади, стоя, лежа. Впрочем, поскольку вариантов было все же не так много, то некоторые из них повторялись. Но самой важной была завершающая сцена, когда Геракл встречает самую младшую дочь царя. К этому моменту снова были зажжены все факелы. Геракл поднял прекрасную девушку как некий приз и осторожно положил ее на ложе. Он ловко снял с нее хитон и взмахнул им, как трофеем. Потом опустился на ложе, лаская грудь девушки. При этом видно было, как набухает его могучий фаллос, который он, как копье, нацелил в ее открытое лоно.

Если предыдущие сцены были сыграны немного торопливо, то теперь все происходило медленно и торжественно: Ксютос, флейтист, сопровождал действие медленной мелодией, затем тихо вступили барабаны, сначала медленно, затем все быстрее и быстрее. И в том же ритме двигалась пара да сцене, пока оба не издали ликующий крик: Геракл — низкий и хриплый, девушка — высокий и протяжный — пронзительный крик страсти, который долго еще звучал в ушах.

Затем девушки с факелами закрыли эту любовную пару занавесом, и если теперь снова все хлопали и ликовали, то уже не только из желания понравиться императору.

Вышел ритор и торжественно объявил:

— От этой связи рождены были близнецы Антей и Гиппей, и от первого ведет свой род наш высокочтимый император Марк Антоний. Слава ему! Слава! Слава!

Увлекшись представлением, я уже не соблюдал меру в вине и пил его бокал за бокалом, как воду. Несмотря на открытые окна, в зале было душно и жарко, к тому же соленые и острые закуски возбуждали дикую жажду. Я вздрогнул от того, что кто-то вдруг хлопнул меня по плечу. Я услышал хриплый пьяный голос императора:

— Ну, посол Олимп, как тебе нравится мой симпосий — или, вернее сказать, твой симпосий? Встреча с моими предками возбудила тебя немного? Меня — да! Теперь еще немного терпения — самое лучшее впереди.

После следующих двух выступлений мужчины-танцовщики исчезли. Из музыкантов остались только барабанщик и флейтист. Может ли музыка быть непристойной? Я не знаю, но то, что оба они потом заиграли, звучало как некое озвученное инструментами соитие: оно было ритмично, сладко, волнующе и медленно нарастало. Теперь появились девушки. Они протанцевали вокруг Антония, затем вокруг меня, почетного гостя.

— Возьми себе одну из них, Олимп, или две, или три…

Мой затуманенный вином взгляд не мог уловить особой

разницы между ними: одна была чуть повыше, другая чуть меньше, одна рыжеволосая, другая темненькая, у одной грудь большая, у другой средняя или маленькая. Я выбрал себе наугад одну из них, стройную и рыжеволосую, которая сразу же села мне на колени, выпила глоток вина и съела финик.

Спустя некоторое время воины уже развлекались с девушками, отбросив всякий стыд. Видимо, они уже не в первый раз занимались этим вместе со своим жизнерадостным императором. Разговоры постепенно умолкли, слышался только шепот, стоны и вздохи.

Ксения — так звали мою красотку — потихоньку щебетала что-то и ласково поглаживала меня. Мне стало жарко и душно, захотелось на воздух или в ванну.

Я встал и обратился к одному из офицеров, который как раз направлялся к двери.

— Что, Олимп, хочешь освободить место для нового вина?

— Нет, я хотел бы искупаться — вместе с Ксенией…

— А, ты, оказывается, сибарит. Ну, бери девушку, я покажу вам.

Небольшая баня была устроена во внутреннем дворе. Офицер разбудил раба, но я велел ему только принести два полотенца и снова отослал его.

— Сегодня я сам буду банщиком, — галантно сказал я, и мы вместе вошли в наполненную теплой водой ванну. Потом мы расположились на удобных отполированных лежанках. Мое опьянение еще не совсем прошло, меня охватило чувство приятной расслабленности. Мне было хорошо с Ксенией. Не то чтобы я испытывал сильный прилив страсти, скорее мне хотелось с ней поговорить, тем более что мне уже очень давно не выпадало случая поговорить с женщиной.

К чести греческих гетер можно заметить, что почти все они имеют некоторое образование. Многие умеют читать и писать, могут играть на лире, петь или декламировать и танцевать.

Я задавал Ксении самые разные вопросы, и она, видимо почувствовав мою потребность в беседе, подробно на них отвечала.

Таким образом, передо мной предстала картина разорения семьи владельцев небольшого поместья, которая беднела на протяжении трех поколений.

— Уже моему дедушке пришлось разделить наследство с тремя братьями и при этом заботиться еще о двух сестрах. Причиной упадка нашей семьи послужила ее плодовитость. В других семьях тоже бывает много детей, но, как правило, половина или две трети из них умирают. У нас же все оставались живы. Вот так и получилось, что от больших владений осталось только маленькое поместье. А когда моя бабушка родила еще семерых детей — четыре сына и три дочки, — оно стало совсем крохотным. Мой отец вынужден был выполнять работу поденщика, особенно во время сбора урожая. Ему не повезло: у него родились только дочки. Конечно, он мог бы нанять работников, но на это у него не было денег. Вот он и продал меня и одну из моих сестер — мы были самыми младшими — как рабынь. Сестру — владельцу какого-то поместья, а меня — в школу гетер Ксантиппы.

— В школу гетер? — переспросил я. — Что ты имеешь в виду? Это что — более красивое название какого-нибудь увеселительного заведения?

Ксения тихо рассмеялась и грациозным движением отбросила назад свои прекрасные волосы.

— Вообще, ты, конечно, прав: иногда за этим названием скрывается именно такое заведение. Но в данном случае это не так, и мой отец хорошенько проследил, чтобы я не попала в одно из них. Ксантиппа сам называет себя корыстным человеком, который думает только о том, как побыстрее заполучить побольше денег.

Она взглянула в окно, где бледно-розовая заря возвещала о близком начале дня, и быстро поднялась.

— С восходом солнца мы уйдем, и я хотела бы взглянуть, как там остальные. Пойдешь со мной?

У дверей в зал спали часовые, никого из слуг не было видно. Антоний и большинство его офицеров уже ушли, только семь или восемь храпели на ложах. Девушки сидели на краю подиума, дремали, зевали и тихонько переговаривались.

Ксения кивнула мне и подсела к ним. Несмотря на бессонную ночь, она казалась мне милой и желанной, так что я совсем не прочь был бы совершить с ней путешествие по садам Афродиты. Я подошел и поцеловал ее в щечку.

— Мы еще увидимся?

— Это зависит только от тебя. Ты ведь можешь как-ни-будь заглянуть в нашу школу гетер. Там есть на что посмотреть…

Кое-кто из девушек захихикал.

— Почему бы и нет, — сказал я неопределенно и направился к двери. По пути я споткнулся о разбитый кувшин и едва удержался на ногах, что вызвало у девушек новый приступ веселья.

Конюх тоже спал, так что я сам отвязал своего мула и поехал навстречу занимающемуся дню.

Салмо встретил меня словами:

— Как раз когда ты вчера ушел, прибыл срочный посыльный.

Он протянул мне свиток, на котором стояла египетская государственная печать.

Это было уведомление для меня о том, что вчера прибыло официальное египетское посольство, а спустя примерно пятнадцать дней прибудет и царица. Назавтра меня приглашали на совещание, которое должно было состояться на одном из кораблей.

— Ну, теперь мы с тобой просто частные лица, Салмо. Я личный врач царицы, а ты мой будущий помощник. Теперь уж мы найдем, как скоротать время.

Я подумал, что хорошо было бы навестить Ксению в ее школе гетер. Но последующие дни выдались такими напряженными, что было не до этого.

В прибывшем посольстве я не увидел никого из своих знакомых. Все это были люди новые, которых раньше почти никто не знал и которые теперь, получив высокую должность, вышли в свет.

Посол, совсем молодой еще человек, происходил из старинного македонского рода. Возможно, Клеопатра хотела таким образом оказать услугу его семье. Он принял меня на своем корабле, который пришвартовался в устье Кидна, и держался высокомерно. Я намеренно не обращался к нему по имени — тем более что это великолепное имя, в конце концов, было не его заслугой, — а называл его «господин посол».

— Надеюсь, тебе удалось разведать намерения Марка Антония, чтобы царица могла лучше подготовиться к встрече.

Так начал он наш разговор, но я не собирался ему лгать.

— Антоний не был бы императором всего восточного Рима, если бы он рассказывал все первому встречному. Прежде всего, он хочет выяснить, насколько наша царица поддерживала его противников — речь идет о том, не давала ли она денег Кассию, — но, поскольку этого не было, я думаю, проблем тут не возникнет. Напротив, выяснится, что она сразу сначала тайно, а потом явно была на стороне Октавия и Антония и даже пожертвовала ради них своим флотом.

— Значит, ты считаешь, что никакой опасности нет?

— Напротив, и заключается она в том, что среди советников императора также могут найтись враги Птолемеев, которые постараются создать у него невыгодное впечатление о нас. Но, говорят, император любит женщин, а у нас, к счастью, на троне прекрасная царица, и, я думаю, это поможет положительному решению наших проблем.

Молодой посол взглянул на меня осуждающе и сморщил нос, как будто мои слова дурно пахли.

— Не знаю, подобает ли тебе так говорить о нашей божественной царице.

— Если это непозволительно ее личному врачу, то кому же тогда? — дерзко улыбнулся я.

Он тут же потерял всю свою уверенность и пробормотал:

— Прости, но я забыл, что ты…

— Тогда запомни это на будущее. Это может оказаться очень полезным для твоего продвижения по службе.

Он предпочел ничего не отвечать, не зная, насколько близко я состою при царице. К счастью, он вспомнил еще кое-что.

— На нашем корабле оставлено несколько кают для тебя и твоих рабов. Царица желает, чтобы ты въехал в город вместе с ней.

— Очень мило с ее стороны. Но у меня только один слуга, и никаких рабов — так что нам вполне будет достаточно двух кают. Мы переедем сюда на днях.

Конечно, мне пришлось присутствовать на приеме, который устроил император для нового посольства. Но он был не особенно торжественным: Ангоний казался рассеянным и все время думал о чем-то другом. Когда все стали прощаться, он кивнул мне, чтобы я задержался. Это не укрылось от посла, и, наверное, в голове его зародились самые дикие подозрения. Может быть, я подкуплен Антонием или даже предал интересы царицы. Вероятно, он предложил мне должность личного врача — конечно, за двойную оплату, — и я за это выдал ему какие-нибудь государственные тайны.

О том, что молодой, неопытный посол действительно питал такие подозрения, я узнал позднее от самой Клеопатры. Она сердечно посмеялась над этим, и я вместе с ней.

Антоний подвел меня к окну и раздраженно отослал секретаря, который хотел о чем-то спросить его:

— Ради Орка[34], только не сейчас. Неужели вы не можете на пять минут оставить меня в покое!

— Олимп, — вполголоса обратился он ко мне. — Сегодня утром произошла одна неприятность. Как всегда, некоторые господа, стоит им только освободиться от службы, не находят ничего лучшего, чем засесть в ближайшем трактире и до утра накачиваться вином. Если бы речь шла только о простых воинах, это было бы полбеды, но в этот раз, как мне доложили, два центуриона и два декуриона устроили потасовку в трактире. — Он недоверчиво огляделся и продолжал шепотом: — В этой борьбе — назовем это так — был убит один местный торговец кожами, а двое наших людей были серьезно ранены. В данный момент мне совсем нежелательно возбуждать всеобщее недовольство. Вдове торговца предложили соответствующую сумму за причиненное несчастье, и она согласилась принять ее. Наших раненых я велел доставить сюда и прошу тебя оказать им помощь. Если я доверю их нашим полковым врачам, они всем разболтают об этом, и некоторые горячие головы тут же начнут подумывать о мести. Я знаю моих людей, такое уже бывало. Так что, мой друг, посмотри их и реши, что можно для них сделать.

Должно быть, это прозвучит странно, но я испытал невероятное облегчение, услышав эту просьбу. Я почувствовал себя как рыба, которая долго мучилась на суше, пока ее наконец не бросили снова в воду.

Оба раненых были декурионами. Они лежали на кроватях, бледные, неподвижные, все в крови. Должно быть, они Сражались в первых рядах, защищая своих начальников. Я тут же послал за Салмо, а сам пока осмотрел раненых. Один из них был без сознания, дыхание его было нерегулярным, а лицо временами искажала болезненная гримаса, но, видимо, это был всего лишь рефлекс. Прощупав, я установил, что череп его был пробит в двух местах: рана с левой стороны надо лбом была величиной со сливу и довольно серьезная, а на затылке — чуть меньше, размером с денарий. О прочих его ранах я не стану говорить: их было много, но опасности для жизни они не представляли.

У другого, видимо, было повреждено легкое: дыхание его было прерывистым, а на губах выступила кровавая пена. Это выглядело страшнее, чем могло быть на самом деле. Если в рану не попала никакая инфекция, то подобные пациенты обычно выживают по одной простой причине: природа создала нас с двумя легкими, а, как показывает опыт, для жизни вполне достаточно и одного.

Тем временем подошел Салмо, и я поручил ему раздобыть необходимые лекарства и инструменты.

Антонию я сообщил:

— С тем, у кого повреждено легкое, не будет особых проблем: рана затянется и он прекрасно сможет жить дальше и с одним легким. У другого же, к сожалению, череп пробит в двух местах. Если ничего не предпринять, он наверняка умрет, а если я вскрою череп, у него появится слабая надежда избежать этого.

Я специально немного преувеличил опасность, потому что знал, насколько рискованна подобная операция: при ней выживает только один из пяти пациентов.

— Сделай все, что можешь, — только и сказал Антоний и добавил, уходя: — С этим человеком мы вместе воевали еще в Галлии.

Необходимые мне инструменты я нашел только в лавке ювелира. Я представился там личным врачом императора, и испуганный владелец тут же дал мне необходимые ножи и молоточки: «В подарок нашему досточтимому императору Марку Антонию».

Декуриону, у которого было повреждено легкое, я наложил на рану тугую повязку и велел ему откашливаться так часто, как только он сможет. Затем мы занялись тем, кто был ранен в голову. Я вдруг подумал, что мне впервые придется производить вскрытие черепа самому. Раньше со мной всегда был мой отец, который делал всю самую тонкую работу. Прежде чем приступить к операции, я велел сообщить Антонию, что состояние декуриона очень тяжелое. Когда Салмо вернулся, мы крепко связали больного и придвинули его кровать к окну.

Операция длилась почти два часа. Наконец все кусочки кости были удалены. Они вошли довольно глубоко и, возможно, причинили какие-то повреждения, но все это могло выясниться только позже. Рана была довольно обширной, ее нельзя было просто зашить. Поэтому я поместил в нее серебряную пластинку. Я велел также позолотить ее, потому что знал, что золото приживается легче, чем серебро. Скажу наперед, что через несколько месяцев декурион поправился, раны его зажили, но он остался немым. Он мог издавать различные звуки и понимал все, что ему говорили, но речь так и не вернулась к нему.

— Между нами, — усмехаясь, сказал мне Антоний, — я всегда мечтал о таком человеке. Он не умеет ни читать, ни писать и понимает все, что ему поручишь, — это же просто идеальный личный слуга.

Тем временем мы с Салмо перебрались на корабль и здесь каждый день ожидали прибытия нашей царицы, а вместе с этим и решения будущей судьбы Египта, а также — поскольку мы были при дворе — и нашей собственной судьбы.

Наконец гонцы известили, что царский флот прибудет через день — это было в середине сентября.

В оставшиеся свободные дни я решил посетить школу гетер. У меня никогда не было проблем с тем, чтобы как-то скоротать время. Я не знаком со скукой, и даже если у меня нет никакой работы, все равно мир для меня настолько интересен, что время летит скорее слишком быстро, чем слишком медленно.

Действительно, о школе гетер Ксантиппы знал в Тарсе каждый ребенок. Она находилась на северной окраине города. Салмо настоял, что будет сопровождать меня «на всякий случай». Вскоре мы оказались у ворот длинного приземистого здания, и привратник, когда мы спросили о Ксантиппе, равнодушно махнул нам рукой куда-то внутрь. Вдали мы увидели четырех девушек, которые играли на лугу в мяч, а еще две других наблюдали за ними. Это была прекрасная мирная картина, повсюду щебетали птицы, за лугом сверкало озеро или изгиб реки. К нам подошла какая-то женщина постарше.

— Чем мы можем служить господам?

Я заранее заготовил предлог:

— Вскоре сюда прибывает царица Клеопатра из Египта. Мы состоим при ее дворе и хотели бы узнать, нельзя ли здесь найти девушек, которые умели бы декламировать и петь, а также играть на лире или кифаре?

Женщина с любопытством взглянула на нас.

— Так вы египтяне?

— Меня зовут Олимп, я грек, живу при дворе в Александрии. Мой слуга Салмо родом из Иудеи. Наша царица тоже происходит из греков, но, конечно, среди нас есть и египтяне.

Ее любопытство, казалось, было удовлетворено. Она кивнула.

— Хорошо, тогда тебе лучше обсудить все с Ксантиппой. Я провожу тебя.

Салмо остался, сказав, что хочет прогуляться по саду. Он был хорошим слугой и не выходил из роли.

Ксантиппа уютно расположился в одном из многочисленных атриумов этого обширного здания и неторопливо поднялся при нашем появлении. Пожалуй, быстрее он и не мог бы двигаться — настолько был тучен. Складки его подбородка терялись в широкой тунике, поверх которой он набросил теперь тогу.

Я представился и сказал, что, будучи чрезвычайным послом Египта, видел на одном из праздников во дворце императора его девушек и близко познакомился с одной из них, Ксенией.

— Возможно, наша царица тоже устроит здесь большой симпосий, и нам поручено подготовить все, что для этого необходимо: танцы, пение, музыку. Поэтому я хотел спросить…

Ксантиппа хлопнул в ладоши и сказал:

— Присядем. Знаешь, я не люблю стоять, ну, о ходьбе и говорить не приходится.

Он опустился на стул, который по размеру походил скорее на ложе. Вошел слуга, и Ксантиппа приказал принести вина, воды и «чего-нибудь из еды».

— Да, благородный Олимп — какое красивое имя! — ты правильно сделал, что пришел ко мне. В настоящее время у меня шестьдесят четыре девушки и женщины от пятнадцати до тридцати лет. Среди моих прелестных дам есть и такие— их, наверное, десять или двенадцать, — которые вполне могут украсить вечер музыкой, пением или декламацией и, конечно, обладают обширными литературными познаниями. Они прочтут что-нибудь из Гомера или Аристофана, а если нужно, то и что-нибудь более легкого содержания. Танцевать они тут все умеют, но есть около двадцати девушек, которые особенно хорошо владеют этим искусством. Как видишь, мы можем исполнить все пожелания царицы.

— Я в восхищении, почтенный Ксантиппа, — и был восхищен, еще когда Ксения так живо описала твой дом и все его достоинства. Позволь мне один вопрос: в чем секрет твоего успеха?

Он устало взмахнул правой рукой, и это выглядело так, будто в воздух взмыл окорок, к которому подвешены были еще пять упругих колбасок.

— Тут нет никакого секрета. Причина моего успеха в моей лени. С детства я мечтал о том, чтобы разбогатеть и при этом поменьше работать. Когда я стал юношей, то встретил человека, которому это удалось. Я спросил его, как ты меня сейчас, как он добился такого успеха. По его мнению, чтобы разбогатеть не работая, надо найти людей, которые бы выполняли всю тяжелую работу за тебя. Но, как он сказал, они должны делать это охотно, у тебя им должно быть лучше, чем где-нибудь еще. С тех пор я стараюсь устроить все именно так и не думаю,

что здесь найдется хотя бы одна девушка, которая работает для меня с неохотой или чувствует себя рабыней. Они появляются здесь лет в пятнадцать, и поначалу этот дом становится для них школой, потом, в зависимости от способностей, они набираются опыта и обучаются танцам, пению, музыке и литературе. Я покупаю их у родителей, а иногда и на невольничьем рынке или еще где-нибудь. От всего, что они у меня зарабатывают, я откладываю десять процентов. Те, кто живут здесь до тридцати лет, получают потом свидетельство об освобождении и неплохую премию. Половина девушек уходит отсюда немного раньше: некоторые выходят замуж, а некоторые могут быстрее собрать деньги для своего освобождения, потому что я еще торгую детьми.

— Что? Детьми? Но как…

Он успокаивающе засмеялся.

— В этом нет ничего дурного. Конечно, рано или поздно почти у каждой из моих девушек рождается ребенок. Таре — большой город, и здесь есть множество супружеских пар, которым капризная богиня Тихе[35] отказала в счастье иметь потомство. Они покупают здесь новорожденного ребенка, который даже никогда не узнает свою мать, и могут воспитать его, как собственное дитя. Эти младенцы происходят, как ты понимаешь, от хороших родителей: матери их — прекрасные юные девушки, а отцы — в основном солдаты или люди из лучших домов, как правило, молодые и полные сил. За каждого отданного ребенка девушки получают очень большую премию, так что, родив двух или трех, они могут освободиться.

— Хорошо, но если она не захочет отдать своего ребенка?

— Тут есть две возможности: или он становится рабом в моем поместье и воспитывается на мои средства, или она находит родственников, которые взяли бы его к себе. Такое случается, но очень редко. Да, здесь обо всем заботятся. Есть даже врач, который по желанию девушки поможет ей вовремя избавиться от плода. Но я не очень это одобряю, потому что при этом некоторые девушки умирают или тяжело заболевают.

— И все это… все это вы устроили из лени?

— Ну да! Посмотри на меня: разве я похож на человека, который много работает? О, наконец-то!

Этим возгласом было встречено появление серебряного подноса, уставленного холодными закусками, а также корзины с хлебом и кувшина с вином. На подносе возвышались целые горы птицы, колбас, маринованного лука, огурцов и каперсов, нарезанного сыра и прочей снеди. Когда я собрался задать еще один вопрос, он предостерегающе взмахнул рукой:

— Я не люблю говорить за едой — это мешает наслаждаться ее вкусом.

Я уже позавтракал и теперь съел только самую малость, Ксантипп же приступил к делу основательно, и когда он вдруг остановился, поднос был почти пуст.

— Во имя хитроумного Гермеса, у меня почти совсем пропал аппетит. Но все равно это так вкусно, и для меня нет ничего труднее, чем оторваться от еды. А сейчас я немного вздремну, дорогой Олимп. Если тебе что-то понадобится, ты знаешь, где меня найти.

Глава 13

Изо всех событий, которые я здесь описываю и еще опишу, наибольшее удивление у меня вызывает пребывание Клеопатры в Тарсе. Я никогда не верил, что Антоний будет очарован ею до такой степени, что позволит себя склонить к решениям, которые незадолго до этого казались ему совершенно неприемлемыми. Если бы на его месте был Октавий, то уже тогда история повернулась бы иначе.

В день ожидаемого прибытия Клеопатры наш посол уже с утра представлял собой сплошной комок нервов. Он заикался от волнения, кричал на всех, несколько раз чуть не заплакал и с видимой неохотой попросил меня о разговоре.

— Олимп, скажи мне, пожалуйста, скажи, чего ждет от меня царица? Я не знаю, что я должен ей представить. Какой-нибудь рапорт? Может, мне надо организовать какой-нибудь комитет для праздничной встречи или, наоборот, незаметно примкнуть к ее свите? Мне просто не хватает опыта…

— Для начала тебе следует успокоиться. Царица поручила мне первому представить ей устное сообщение, затем она встретится с тобой и твоими людьми. Ты просто ответишь на ее вопросы.

Оказалось, что это тоже его не устраивает.

— Почему это ты первый? Ведь официально я…

— Хорошо, — прервал я его, — тогда я предлагаю нам обоим-выехать навстречу ее кораблю, как только он появится на горизонте, и пусть ее величество сама решает, кого из нас принять первым.

С этим он согласился. Самые быстрые гребцы Тарса — как они сами себя называли — были наготове, ожидая только нашего знака. На верхней мачте самый зоркий матрос из команды посольского корабля непрестанно вглядывался в даль, чтобы сразу же известить нас, как только покажутся пурпурные паруса.

Это произошло вскоре после полудня. Посол и я сразу же перебрались по веревочной лестнице в лодку, и «самые быстрые гребцы Тарса» так налегли на весла, что их суденышко удивленно заскрипело и застонало. Не прошло и часа, как мы достигли царского корабля. Он был настолько великолепен, что даже у глупца не осталось бы сомнений в том, что на его борту находится царица Египта, самая богатая правительница в мире.

Издалека сияли пурпурные паруса, которые отражались в почти неподвижной воде, как темные лужи крови; позолоченная корма сверкала на солнце, как какая-то небывалая драгоценность. Наши быстрые гребцы были так поражены всем этим, что даже не спросили свою плату. Мы уже взобрались на палубу, когда я вспомнил об этом и бросил им в лодку обещанный аурей.

Царица уже ждала нас и приняла сразу обоих. Позади нее стояли Шармион и Ирас, слева от нее — кто-то незнакомый, а справа — маленький кругленький и улыбающийся во все лицо добрый Мардион. Видно, как рад он был вновь меня увидеть. Ирас тоже обрадовалась, ее черные глаза заблестели, но — как всегда на официальных приемах — она сохраняла самообладание, чтобы не вызвать неодобрения Шармион, ее старшей подруги, которая держалась так величественно, как будто это она была царицей. Диойкет Протарх, как мы узнали, остался в Александрии в качестве регента.

Худощавый человек рядом с царицей представился нам Квинтом Деллием, секретарем и доверенным лицом императора. Я уже много раз слышал его имя. Как оказалось, это именно он доставил царице в Александрию приглашение Антония. Этот человек совершенно мне не понравился. У него было узкое, какое-то лисье, лицо и бегающий взгляд. С другой стороны, он держался скромно и изображал верного и преданного слугу своего господина. Если я говорю «изображал», то это, как будет видно позже, не без основания.

Клеопатра задала нам только самые общие вопросы и сказала в заключение:

— Я сама сделаю выводы о положении в Тарсе, но ты, Гиппократ, должен рассказать мне подробнее о твоей поездке в Иерусалим, и, кроме того, для тебя есть несколько писем.

Таким образом, посол не мог почувствовать себя задетым, потому что он не имел никакого отношения к Иерусалиму и Ироду. Здесь мы простимся с этим человеком, который так ненадолго появился на страницах нашего повествования, что я даже не стану упоминать его имени. Через полгода он снова вернулся к частной жизни, потому что умер его отец, и он как наследник и глава семьи посвятил себя управлению его обширными владениями.

Вскоре Клеопатра пригласила меня в свои покои. Сначала на шею мне бросилась Ирас и спросила:

— Ну, Гиппо, девушки в Иерусалиме и Тарсе были довольны тобой? Они, наверное, давно мечтали о таком красивом греке с серыми глазами.

Странно, но в это мгновение мне показалось, что я ожидал именно встречи с Ирас, что это ей, а вовсе не царице выехал я навстречу. Я горячо поцеловал ее, и она обвила меня, точно лиана, которая ни за что больше не расстанется со своим хозяином.

— Для этого у вас будет еще достаточно времени, — услышали мы звонкий приветливый голос Клеопатры, и мы отпрянули друг от друга, как застигнутые врасплох рабы.

— Ирас, мне надо обновить прическу, а ты тем временем расскажи мне об Ироде и Антонии, хотя дело с тетрархом и не уладилось, а было только отложено.

— Влияние и авторитет Ирода серьезно возросли. Его брат, советники, первосвященник, синедрион — все склоняются перед ним. Недавно он прогнал свою первую жену, чтобы породниться с родом Хасмонеев. Я присутствовал на помолвке, и мне показалось, что Хасмонеи презирают его, но преклоняются перед ним из страха. В противоположность тебе, царица, он ошибся и поддержал Кассия, но теперь ему все же удалось склонить Антония, чтобы он назначил его тетрархом. В будущем нам не следует выпускать этого человека из поля зрения, потому что у меня создалось впечатление, что он не удовольствуется своим теперешним положением.

— Да, — сказала Клеопатра серьезно, — с этим человеком у нас еще будут проблемы. Но теперь, как я слышала, у него и у самого их хватает. Палестине угрожают парфяне, а Хасмонеи хотят помешать его браку с Мариамной. Таково последнее сообщение моего торговца.

— Дельный человек. Кувшины с иерихонским бальзамом уже получены?

— И часть из них уже использована, — откликнулась Ирас, сооружая царице высокую замысловатую прическу.

Клеопатра засмеялась.

— Слышишь? И когда я вдыхаю аромат этого бальзама, я хочу еще больше.

— Тебе стоит только еще заказать его, царица.

— Я имею в виду не только бальзам, дорогой Гиппо…

— Я понимаю, ваше величество.

Хотя я так и ответил, но ничего при этом не понимал, мне просто не хотелось показаться глупцом.

— Теперь что касается императора Марка Антония. В Александрии я велела сообщить, что отправляюсь сюда по дружескому приглашению императора, однако это совсем не так. Моим друзьям и приближенным я сказала правду, и ты тоже должен ее знать. То, что передал мне Квинт Деллий — ты уже познакомился с ним сегодня, — было приказом прибыть в Таре и объяснить, почему я будто бы поддерживала Кассия. Мне пришлось сначала дать понять Деллию, что нельзя ничего приказать царице, которую весь Египет почитает как божество, как единое воплощение Исиды и Сераписа. Деллий — ловкий и изворотливый человек, он сразу уступил и откровенно — так, во всяком случае, это выглядело — описал характер и нрав императора. В глубине души Антоний добр, любит женщин и легко поддается уговорам. Если я ловко воспользуюсь этим, он ни в чем не сможет мне отказать — да, про него говорят даже, что при женщинах он совершенно теряет разум. Я должна предстать перед ним не смиренной просительницей— впрочем, этого я и так не собиралась делать, — а во всем блеске царского величия и женского очарования. Привлекательна я, Гиппо, красива?

Ирас умоляюще выглянула из-за спины Клеопатры и слегка кивнула. Во имя Афродиты Пенорожденной, даже если бы она была безобразной, как крокодил, я никогда не сказал бы ей этого.

— Ты полна очарования, царица, и величественной красоты, и я убежден, что Антоний будет на твоей стороне. Я не устаю благодарить Сераписа, что он возвел на египетский трон не мужчину, потому что, мне кажется, к ним Антоний не так добр и внимателен. Впрочем, ты ведь уже успела познакомиться с ним в Риме. Тогда он находился в тени Цезаря, а теперь в нем появилось нечто царственное — хотя римляне и избегают таких сравнений. На самом деле он ведь гораздо выше царя какой-нибудь маленькой, зависимой от Рима страны: он правитель половины мира, ему доступны все богатства Востока. Он причастен ко всему — будь то доходы от храма в Эфесе или от невероятно богатого города Антиохии или дань Ирода из Иудеи. Через несколько лет он сможет распоряжаться весьма значительным состоянием.

— Да, — подхватила Клеопатра, — об этом и речь! Провинции истощены гражданской войной. Деньги только начинают стекаться — слишком медленно. Антоний же нуждается в них сейчас, немедленно. Деллий подтвердил это.

— Он мог бы получить их с помощью силы…

— Как раз это мы и хотим предотвратить, не так ли, Ирас? В конце концов, женщины всегда умнее мужчин.

— Да, это так, ваше величество. Мужчина часто еще не продумает до конца то, что женщина уже сделает.

Клеопатра одобрительно кивнула своей приближенной даме, которая снова принялась укладывать ее темные волосы.

— Письма, ваше величество.

— Хорошо, что ты напомнил мне о них, Гиппо. Тебе пришли два письма из Мерое, их передаст тебе мой секретарь.

По времени написания эти письма отстояли друг от друга на семь месяцев. Одно из них было от моего отца. Он сообщал, что по-прежнему занимает высокое положение, но правитель Теритекас тяжело болен, а правительница всеми силами пытается помешать тому, чтобы его лечил только он. Снова применяется старое бесполезное шаманство и колдовство, и правительница пытается взять всю власть в свои руки, при участии своего сына Акинидада, которому, по ее словам, Геракл должен быть благодарен за то, что его еще вообще пускают во дворец. В последних строках говорилось:

«Я начинаю всерьез подумывать о том, чтобы вернуться в Сиену и окончить свои дни как простое частное лицо. Почему ты пишешь мне так редко? Я получил до сих пор только два письма и очень рад был бы узнать о тебе побольше».

Мне стало стыдно. Хотя за все это время я отправил в Мерое четыре письма, но, очевидно, два из них где-то затерялись.

Второе письмо было от секретаря правительницы Амани-Рены. В нем коротко и скупо сообщалось о том, что правитель Теритекас подобно богу вознесся к солнцу, а его бывший личный врач спустя три недели последовал за ним в страну Запада и был похоронен вблизи царской гробницы.

Меня охватила скорбь, и я вспомнил отца, каким видел его в последний раз, когда мы попрощались и он не захотел провожать меня до лодки, чтобы не устраивать сцен перед посторонними.

Я стоял на палубе царского корабля, и ветер уносил мои слезы в море. Что-то нежно коснулось моих плеч, и я обернулся.

Передо мной стояла улыбающаяся Ирас, которая сразу же стала серьезной.

— Ты плачешь? У тебя какое-нибудь горе? Это из-за писем, да?

— Да, Ирас, мой отец умер в Мерое. Я так надеялся еще когда-нибудь увидеть его…

Она прижалась ко мне и была такой маленькой, что я мог увидеть сверху ее темные волосы.

— Мы, живые, печалимся о мертвых, потому что нам недостает их, и их отсутствие причиняет нам боль. Но сами они ушли в мир, где нет забот, боли и страха — мы скорее должны завидовать им, чем сожалеть о них.

— Ты говоришь, как какой-нибудь греческий философ…

— А ты не ожидал от глупой Ирас ничего подобного — так ведь? Иногда царица приглашает по вечерам поэтов и философов из мусейона, и они читают нам лекции. Кое-что мне так нравится, что я запоминаю это.

— Ах, Ирас, я хотел бы… я хотел бы спать с тобой!

В притворном гневе она нахмурила лоб и отвесила мне легкую пощечину.

— Как это похоже на вас, мужчин! Вместо того чтобы благородно и с достоинством предаться печали, вы бросаетесь на шею ближайшей женщине и хотите оказаться с ней в постели. При этом мы ведь едва знакомы.

— Но, Ирас, мы ведь познакомились еще в Риме, пять лет назад. Я смотрел на тебя чаще, чем на других женщин! Я даже не знаю…

— Смотрел! — воскликнула она. — Видел, но не пробовал. В Александрии ты, наверное, оставлял все деньги у каких-нибудь проституток. Довольно!

— Ирас, — сказал я нежно, — ты мне всегда нравилась, но теперь я люблю тебя.

Должен согласиться, что эти слова были не совсем искренними, но они сорвались с моих губ, прежде чем я успел об этом подумать.

— Хватит об этом! В конце концов, нам надо обсудить кое-что поважнее. Завтра утром царица хочет во всем величии появиться в Тарсе без всякого предупреждения, чтобы это было неожиданностью для Антония. Ее корабль будут сопровождать еще шесть судов. Она хотела бы, чтобы ее ближайшие друзья — а ты к ним безусловно относишься — были при этом рядом с ней. Тебе нужно подойти к распорядителю, который оденет тебя и укажет каждому, где он должен будет стоять.

— Слушаюсь, госпожа, — пробормотал я, склонившись в нарочито глубоком поклоне.

Она дала мне вторую пощечину, на этот раз посильнее, и удалилась — прямая, гордая и, видимо, переполненная презрением к мужчинам такого сорта. Ее маленький упругий задик при этом очень отчетливо обозначился под гиматием, который она — намеренно или нет — запахнула потуже.

Все было подготовлено и заранее предусмотрено. Еще в Александрии для меня было сшито великолепное платье. В качестве подарка прилагалась еще золотая цепь с медальоном, на одной стороне которого была изображена царица, а на другой — жезл Асклепия с обвившейся вокруг него змеей.

Река Кидн образует у Тарса лагуну, так что нашим баркам, украшенным цветами и парчой, не пришлось следовать в кильватере царского корабля, как утятам за уткой. Две барки плыли перед кораблем, две — по бокам, а две остальные — позади позолоченной кормы. Ветер величественно надувал пурпурные паруса, покрытые серебром весла нежно и беззвучно погружались в воду, как будто лаская ее. Все это происходило в такт воодушевляющей музыке, которая уже издалека отчетливо, но не резко и не навязчиво объявляла о приближении Исиды. Греческие историки единодушно изображают Клеопатру в одеянии Афродиты. Однако никого из них не было при этом, иначе они непременно заметили бы, как пылал золотой солнечный диск в ее диадеме с уреем[36], упомянули бы, что в левой руке она держала серебряный систр[37], а ее одеяние из золотой парчи было завязано на груди в узел Исиды. Конечно, издалека все это было видно не так отчетливо, и, возможно, Клеопатра как раз и хотела предстать в облике почитаемой здесь богини Афродиты, которая явилась к потомку Геракла, воскресшему Дионису. В образе Диониса несколько месяцев назад Антоний въезжал в Эфес. Его восторженно приветствовали жители города, одетые вакханками, нимфами и сатирами. Я знаю, что римляне без особого воодушевления относятся к таким маскарадам, и Октавий никогда не стал бы устраивать ничего подобного.

Впрочем, в любом случае, представлялась Клеопатра Исидой или Афродитой, свита ее была вполне достойна богини.; Ее сопровождали несколько дюжин прекраснейших девушек, одетых нимфами и нереидами. Дым из многочисленных кадильниц окутывал великолепный корабль с богиней белыми душистыми клубами. Ветер относил их к берегу, и собравшиеся там люди, вдыхая их, чувствовали торжественность момента и приходили в экстаз.

Клеопатра неподвижно возлежала на золотом ложе, украшенном драгоценными камнями, под тяжелым пурпурно-золотым балдахином. Она была подкрашена по египетскому обычаю, и взгляд ее был неподвижен и прям, как у статуи богини.

Царица угадала вкусы греческого населения Киликии. В одно мгновение город опустел: все устремились в гавань. Антоний как раз устраивал на центральной площади заседание суда, но вскоре обнаружил вдруг, что он остался в кресле судьи в полном одиночестве. Ничего подобного с ним еще не случалось: он, император всех римских восточных провинций, самый могущественный человек во всем нашем греко-римском мире, остался совершенно один, как какой-нибудь осмеянный и освистанный актер, на выступление которого никто больше не хочет смотреть.

Однако он тут же нашелся: отправил посла на корабль Клеопатры и пригласил ее на торжественный обед. Она велела поблагодарить за приглашение и передать, что у нее уже все готово для встречи, и она была бы счастлива первой приветствовать его.

Еще раньше мы с послом сняли прекраснейший дом недалеко от гавани, и слуги Клеопатры за несколько часов обставили его с таким великолепием, что прежний владелец и не узнал бы его теперь.

Стоит заметить, что из сорока грузовых судов, сопровождавших Клеопатру, одна треть была занята мебелью, посудой, коврами, мешками и сундуками с золотыми и серебряными слитками, жемчужинами, монетами и тому подобным.

Клеопатра велела накрыть для гостей двенадцать столов. Все они, а также стулья и лежанки были настоящими произведениями искусства, изготовленными из лимона, кедра или эбенового дерева и инкрустированными золотом, серебром и слоновой костью. Посуда затмевала все, что я видел до сих пор — даже в Александрии. Это была тончайшая александрийская ковка, богато украшенная драгоценными камнями. Стены залы царица приказала завесить коврами, сотканными из золотых и серебряных нитей.

Шармион, Ирас, Мардион и я сидели за столом с царицей. Она — во главе стола, напротив нее — Антоний и его ближайшие друзья, среди которых был, к сожалению, и Квинт Деллий с его лисьей физиономией.

Император был очень удивлен, снова встретив меня здесь: он не знал, что я принадлежу к ближайшему окружению царицы. Но его не особенно заботили этикет и субординация, и он тут же принялся расхваливать меня как врача.

— Мы все очень ценим нашего Гиппо, — сказала Клеопатра и улыбнулась мне.

В этот вечер о политике не было сказано ни слова. Разговор тек легко и свободно. С присущим ей остроумием и обаянием Клеопатра направляла разговор в нужное ей русло, не забывая при этом демонстрировать уважение к успехам императора. Она восхваляла божественного Юлия Цезаря, но не впадала в ошибку и не оскорбляла его врагов. Она намекнула — и весьма отчетливо, — что в ее глазах более достойным наследником был бы Марк Антоний и что Цезарь незадолго до своей смерти хотел изменить завещание в его пользу.

Разве не следовало поверить этому? В конце концов, она была его возлюбленной и близким человеком. По лицам друзей императора я видел, как жадно впитывают они ее слова.

Я сказал, что в этот вечер не было разговоров о политике, но сегодня мне ясно, что политика уже вершилась тогда.

В этот вечер Клеопатра очаровала Антония и привлекла его на свою сторону. Может быть, во время праздника некоторые из его друзей еще колебались или были недоверчивы, но Клеопатре удалось завоевать всех этих суровых мужчин, просто подарив каждому из них посуду, из которой они ели, и ковры, на которых они лежали. Это было сделано как бы между прочим, без всякого жеста, как если бы речь шла о корзине фиг или кувшине вина. А между тем стоимость каждого такого подарка составляла жалованье высшего офицера минимум за десять лет службы.

Ответный праздник, устроенный императором, выглядел намного скромнее: ведь у него просто не было средств на подобное великолепие. Чтобы не отстать хотя бы в одном, он велел собрать лучших поваров города. Но из этого ничего не вышло: все они пытались создать нечто необыкновенное, и в результате стол был уставлен блюдами, которые привлекали глаз, но разочаровывали язык.

Клеопатра, казалось, не замечала ничего этого и хвалила почти все кушанья. Но тот, кто знал ее, мог понять ее иронические замечания. Про какое-то рагу из рыбы, мяса, медуз и улиток она сказала: «Поистине смелая композиция. Этот повар проявил немалое мужество, и ему, вероятно, следовало бы избрать карьеру военного».

О каком-то совершенно переперченном блюде она отозвалась: «Какой огонь! Это блюдо способно разжечь небывалые страсти — или склонить к вину непьющего».

Большинство из присутствующих не понимали этих намеков или понимали их неправильно. Но Антоний, несмотря на все его шумное солдатское веселье, был достаточно умен, чтобы уловить насмешку в словах Клеопатры. Но — как случалось мне неоднократно замечать и позже — императора никогда не обижала ирония, добродушная насмешка или даже смелая шутка. Напротив, он старался поддержать ее, что, правда, не всегда у него получалось.

За несколько дней Клеопатре удалось полностью расположить к себе императора и его важнейших советников. И, кроме того, даже для посторонних стало очевидным, что Антоний разделил с ней ложе. Это полностью соответствовало тому мистическому восприятию мира, которое присуще было местным жителям. Они считали совершенно правильным и справедливым, что если Афродита в человеческом облике спускается на землю и встречает здесь Диониса, то эта божественная пара должна отпраздновать свадьбу. Конечно, все знали, что император женат, что его жену зовут Фульвия и она ждет его в далеком Риме. Но это относилось к двум совершенно различным уровням: мистико-религиозному и политико-земному.

Весь Таре был охвачен упоением этой встречи, и «священный брак» между Исидой-Клеопатрой и Дионисом-Антонием был отпразднован после во многих постелях. То же Самое происходило в египетском городе Бубастисе во время семидневного праздника в честь Бастет, богини любви и радости. Весь город превратился в какое-то ложе любви, отовсюду слышались страстные вздохи и стоны. Никогда прежде или потом здесь не было зачато так много детей, как в эти дни.

Салмо тоже поддался этому настроению и предложил посетить школу гетер. Впрочем, я и без этого предложения хотел повидать Ксению. Я как раз одевался, чтобы отправиться на вечерний праздник, когда услышал, что снаружи кто-то зовет меня по имени.

— Посмотри, кто там, — приказал я Салмо. В дверях появилась маленькая непоседливая Ирас, улыбающаяся и хитро посверкивающая черными глазами.

— Царица отпустила меня на сегодня. Не хочешь сделать то же самое с Салмо?

Может, это был намек?

— Салмо, ты слышишь просьбу благородной Ирас? Так что отправляйся в эту, гм, школу и возвращайся на корабль не позже завтрашнего утра.

Салмо улыбнулся и отвесил глубокий поклон.

— Я передам ученикам привет от тебя, господин.

— Школа? — удивленно спросила Ирас, когда он вышел. — В какую школу собрался идти твой слуга?

Я махнул рукой.

— Тут в еврейском квартале есть какая-то школа при синагоге — я не очень хорошо в этом разбираюсь. Итак, сегодня ты больше не понадобишься царице?

Она звонко рассмеялась.

— Нет, потому что раздеться ей поможет кое-кто другой, который все-все для нее сделает — лучше, чем смогли бы мы с Шармион.

— И у которого есть кое-что, чего нет ни у одной из вас, — это всего лишь одна мелочь…

Она взглянула на меня округлившимися глазами.

— Что это может быть? У тебя это тоже есть?

Я взял ее руку и засунул под свой хитон.

— Вот здесь…

Вообще-то Ирас тоже собиралась пойти на праздник, который устраивал в честь египетских гостей правитель Тарса. Но из этого ничего не вышло.

Маленькая непоседливая Ирас оказалась выносливой, требовательной и щедрой возлюбленной. Как и ее госпожа, она была уверена, что мужчины созданы прежде всего для того, чтобы служить женщинам — в постели, в политике или в семье.

— То, что мы, женщины, умнее, ты можешь заметить уже по тому, что все самое опасное, трудное или утомительное мы предоставляем мужчинам. Вы можете погибать в войнах, сражаться в цирке и расплачиваться головой за ошибки в политике. Наиболее хитрые из вас выживают, и тогда мы позволяем им лечь с нами в постель. Император Антоний — лучший пример этому. Если бы победил Кассий, то…

Она многозначительно замолчала.

— Ну и как это относится ко мне? Я не воин, не государственный деятель, не гладиатор, никого не побеждал и ни перед кем не склонял головы…

— Божественная Исида — это ведь только пример. Ты стал врачом царицы и тем самым избран из тысячи других. Это тоже своего рода победа.

Глава 14

В завершение этого блистательного пребывания в Тарсе Клеопатра пригласила императора Марка Антония в Александрию, чтобы провести там зиму. Не всем понравилось, что он так легко принял это приглашение. В Риме рассчитывали, что император начнет кампанию против парфян и победоносно — в этом тоже были уверены — завершит ее.

Я был рад предстоящему возвращению в Александрию и тому, что снова смогу жить в своей красивой и удобной квартире в Брухейоне. Да, мне даже захотелось вновь повидать моих родственников. В этом отношении Салмо проявлял большую сдержанность, и я заподозрил даже, что он женился в Александрии только ради того, чтобы не возвращаться в Иерусалим, где его разыскивали как разбойника.

Нам уже пора было выступать, чтобы успеть как следует подготовить все к приезду Антония в декабре. Как раз в это время меня вызвала к себе царица. Когда я увидел, что рядом с ней нет ни Ирас, ни Шармион и вообще никого из слуг или телохранителей, по спине моей пробежал холодок. Последний раз, когда мы встречались подобным образом, речь шла о смерти царя Птолемея. А что сейчас? Может, мне снова предстоит стать чрезвычайным послом?

По правилам придворного этикета нельзя первым обращаться к царице. А она, как обычно, сначала завела какой-то ничего не значащий разговор.

— Мы многого здесь достигли, Гиппо, во всяком случае, больше, чем я отваживалась мечтать. Этот визит императора в Александрию упрочит наш союз "и покажет всему миру, под какой защитой находится Египет и как окрепла его связь с Римом, которую установил еще мой отец.

— Могу я кое-что добавить, царица?

Она милостиво кивнула, и я сказал:

— Так как ты время от времени велишь мне превращаться в политика, это побуждает меня теперь высказать одно замечание, касающееся политики. Тебе не следует забывать о Фульвии, жене императора. Она обладает большим политическим влиянием и иногда даже действует самостоятельно — до сих пор всегда в интересах императора. В Тарсе все обстояло так, что весь мир был убежден: ты приехала по просьбе Антония. Но теперь, когда он посетит тебя в Александрии, Фульвии станет ясно, что ваши отношения носят не только политический характер. Тогда она может предпринять что-нибудь против тебя…

Клеопатра спокойно взглянула на меня.

— Мы с тобой друзья, Гиппо, и говорим без свидетелей. Поэтому я не стану обращать внимание на самоуверенность твоих слов и отвечу тебе. Да, Фульвия может стать опасной, я уже думала об этом. Но она ненавидит Октавия по причинам очень личным, которых я не могу тебе назвать. К тому же я не становлюсь у нее на пути. Как только Антоний вернется в Рим, он станет ее законным и неоспоримым супругом. Она родила ему двух сыновей, и я не собираюсь ни мешать этой семье, ни тем более разрушать ее. В настоящее время меня беспокоит не Фульвия, а Арсиноя, моя сводная сестра, которую мой отец не в добрый час зачал с какой-то никому не известной наложницей. Однажды она уже проявила неслыханную дерзость, отважившись захватить священный трон Египта, совсем ненадолго, правда, но я хочу позаботится о том, чтобы такого не повторилось. Арсиноя честолюбива и теперь в Эфесе только и ждет какого-нибудь удобного момента. Египетский трон занят, но, может быть, она надеется на Кипр, который Цезарь пообещал ей тогда из политических соображений. Эта женщина стоит у меня на пути, Гиппо, и Антоний тоже сразу разглядел это. Она должна умереть, другого выхода нет. Но в этом случае я не доверяю императору. Он пообещал распорядиться, чтобы ее казнили, но добавил, что делает это неохотно и не видит в ней никакой опасности. Что ты об этом думаешь?

Меня будто по голове ударили. Ведь всем известно было, как надежно заперта Арсиноя в храме в Эфесе и как строго ее охраняют. Что она могла сделать и кому помешать?

— Я считаю, что император прав, и думаю, мне понятны его сомнения. Арсиноя не обладает властью, она уже почти стала жрицей Артемиды, она не замужем…

Лицо Клеопатры посуровело, черты его исказились, и вместо очарования Исиды на нем проступила отвратительная гримаса Эринии[38], которую римляне называют Фурией.

— Ах, уважаемый Олимп, я прекрасно понимаю, что происходит в голове у мужчин! — Ее указательный палец уткнулся мне в низ живота. — Вот что затуманивает ваш рассудок! Лучше бы Прометей повелел расти вашему фаллосу на голове — тогда связь была бы отчетливей. За подобное предательство все остальные поплатились бы головой — будь то мальчик, мужчина или старик. Но красивой женщине все прощается. Даже если ты думаешь не так, то все равно твой совет никуда не годится. Арсиноя всегда была настроена против меня. И если бы сейчас она была здесь, а я в Эфесе, то она поступила бы точно так же.

Я не сдержался:

— Ты упрекаешь нас, мужчин, в том, что служит на пользу тебе, нам и всему Египту.

К ней вернулось ее очарование, и она снисходительно рассмеялась.

— Это не упрек, Гиппо, а констатация того, что есть на самом деле. Мне это, несомненно, принесет выгоду, но Арсиное это ничем не поможет — ее судьба уже решена. Я хотела бы, чтобы ты сопровождал комиссию Антония и присутствовал при казни Арсинои. Из истории известны случаи, когда доза яда оказывалась слишком мала, человек оживал, и сторонники укрывали его где-нибудь в безопасном месте. Я желаю ей безболезненной смерти, но я должна быть в ней уверена, и ты отвечаешь за это. Корабль отправляется послезавтра на рассвете, при любой погоде. Нам нельзя терять времени. Серапион, этот предавший нас наместник Кипра, тоже не уйдет от судьбы, которую заслужил. Хотя он и бежал в Тир, но я уже отдала приказание о том, чтобы его казнили. Помни о моем девизе: для моих друзей я сделаю все. И для моих врагов я тоже сделаю все — все, чтобы их уничтожить. Так будет, дорогой Гиппо, пока я живу и царствую.

С моей стороны было бы глупо и неразумно пытаться уговорить такую женщину, как Клеопатра, отменить или хотя бы смягчить свое решение. Так что мне оставалось только спросить с иронией:

— Но в этот раз мне не придется стать палачом, или эту роль ты для меня тоже предусмотрела?

На лбу ее появились гневные морщины, которые, правда, тут же исчезли.

— Тебя все еще мучит это? Ты ведь не был тогда палачом, потому что Птолемей не совершал никакого преступления. Опасность исходила со стороны его приверженцев. И если ты до сих пор не видишь, что своими действиями ты предотвратил кровавую гражданскую войну, тогда в тебе отсутствует всякая искра политического разума.

— Может быть, и так, царица. А когда это дело будет улажено, куда ты пошлешь меня потом? Может быть, в Рим, чтобы свергнуть Октавия?..

— Тебе не откажешь в остроумии, Гиппо, — звонко рассмеялась она. — Нет, потом ты сразу же вернешься в Александрию. Я нуждаюсь в каждом из моих друзей — врагов у меня и так хватает.

«Да, — подумал я, — и, казнив Арсиною, ты создашь себе новых врагов».

Я был милостиво отпущен. Как я замечал уже, Клеопатра прощала своим друзьям даже дерзость, насмешки и рискованные шутки, если это происходило без свидетелей.

Приказание о казни Арсинои официально исходило от Марка Антония. Эфес относился к подвластным ему областям. Но каждому было ясно, кто побудил его к этому решению.

Комиссия состояла из легата Валерия Прокула, одного секретаря, одного декуриона, двух солдат, врача Гиппократа и его слуги Салмо.

Антоний без лишних возражений согласился с тем, чтобы включить меня в эту комиссию в качестве наблюдателя.

— Клеопатра права, — сказал он мне, — никому нельзя доверять. Я не настолько знаком с Прокулом, чтобы за него положить руку в огонь. Кто знает, не собрала ли там Арсиноя новую армию своих сторонников и не попытается ли она подкупить комиссию. Но ведь ты неподкупен и абсолютно верен — так описала тебя царица. Я знаю, это нелегкая задача, но это необходимо. Да поможет тебе Асклепий!

Валерий Прокул уже с первого взгляда произвел на меня неприятное впечатление, и за время нашего путешествия оно еще усилилось. Он был рассержен этим поручением и считал, что вполне достаточно было бы послать в Эфес какого-нибудь посла с написанным приговором. Возможно, он и был прав, но я думаю, что Антоний специально поручил это дело высокопоставленному чиновнику, чтобы приговор выглядел более официальным. Ведь речь шла все же о принцессе, которую на короткое время ее сторонники даже провозгласили царицей.

Благодаря силе наших гребцов и попутному ветру через десять дней мы достигли Эфеса. Этот прекрасный город на весь мир известен своим величественным храмом Артемиды, Полногрудой — или пышногрудой — Дианы, которая, впрочем, имеет мало общего со своими греческими или римскими соответствиями.

Эфесская гавань была вполне сравнима с Александрийской. Здесь стояло на якоре множество больших и малых судов, и насколько хватало глаз тянулись склады и верфи.

Я все время думал о ничего не подозревающей молодой женщине, которая нашла убежище в храме Артемиды и к которой неумолимо приближалась смерть. Чтобы отвлечься, я решил немного подразнить Салмо. Когда мы вошли в гавань, я указал на многочисленные суда и величественные здания:

— Всем этим Эфес обязан какой-то несуществующей богине. Но ведь это странно. Каждый год сюда стекаются многие тысячи людей, которые надеются получить помощь. Они произносят молитвы, жертвуют фимиам, золото или скот, и большинство из них, как я полагаю, возвращаются домой довольными. Неужели все они в плену иллюзий? А может быть, что-то в этом есть?

На покрытом шрамами лице Салмо появилось какое-то скучающее выражение.

— В этом ничего нет, господин, — абсолютно ничего. Эти люди молятся каменным идолам. Свет знания не коснулся их. Но, может быть, Господь в своей милости услышал их просьбы и простил им, что они обращают их не к тому, кому следует.

— Хорошо, Салмо, но ведь в Эфесе живет и немало иудеев. Почему же они не пытаются привлечь к своему богу больше верующих? Вспомни только о культах Исиды и Митры! Они распространились по всему миру, с юга на восток, и с каждым годом число их поклонников возрастает.

— Господь избрал из всех народов нас, иудеев, а не греков, римлян, сирийцев или парфян. И мы должны беспрекословно подчиниться его воле.

Благодаря сопроводительному письму императора, для нас открыты были все ворота и двери. Согласно предписанию, это поручение следовало исполнить безотлагательно. Однако Прокул разыскал вначале находящегося здесь легата провинции Азия, чтобы как надлежит сообщить ему о приказании императора. Я не присутствовал при этом. Мы договорились, что встретимся на следующий день в три часа утра на ступенях храма Артемиды.

Я вместе с Салмо отправился побродить по оживленному городу. Здесь, в отличие от Александрии, почти не было широких улиц, которые пересекались бы к тому же под прямым углом. Конечно, большая улица, ведущая к гавани, верхняя и нижняя агора, одеон и большая рыночная площадь — все это могло служить ориентирами, но, к сожалению, мы свернули в одну из многочисленных боковых улочек и переулочков. Так что теперь оставалось ориентироваться только на разницу в высоте, поскольку весь город расположен был на склонах горы.

Вечером мы сняли комнату в одной из лучших гостиниц для паломников, которая находилась при храме, и даже Салмо, которому внушали отвращение идолы, не мог не восхититься этим величественным храмом, который был расписан с таким необычайным искусством. Мы обошли все это громадное здание и насчитали около ста тридцати колонн, тридцать шесть из которых возвышались по фасаду храма. Внизу они были украшены разнообразными рельефами.

Изображения богини повсюду выглядели одинаково, но были выполнены в различную величину и из различных материалов: от простых фигурок высотой около пяди из слоновой кости, серебра, золота или мрамора до громадных статуй, во много раз превосходящих человеческий рост. Они производили странное впечатление: у каждой было по три ряда грудей. Одежда и головной убор богини были усеяны символическими изображениями животных и каких-то фантастических существ.

Невольно я почувствовал священный трепет, тогда как Салмо только с отвращением отворачивался. Как грек и наполовину египтянин я был воспитан в священном благоговении перед изображениями богов, хотя мой отец и говорил, что люди поклоняются не каменному изображению, а власти, которую оно олицетворяет.

Здесь были почти одни только женщины, которые молились Артемиде и приносили ей жертвы, потому что эта полногрудая богиня была покровительницей плодородия, брака и семьи.

К вечеру стало душно. Дым многочисленных жертвенников уже не возносился к небу, а стлался по земле, затрудняя дыхание.

Ночью меня разбудила гроза. Но она вскоре кончилась, и я вновь уснул под монотонный шум ливня.

— К утру дождь еще не кончился. Небо было затянуто тяжелыми тучами, и определить время по гномону[39] было невозможно. Я сказал Салмо, что ему не надо меня сопровождать, но велел ему быть снова здесь около полудня. Конечно, я пришел слишком рано и совсем продрог, дожидаясь Прокула и его людей. Они появились в сопровождении центурии тяжело вооруженных легионеров. Это вызвало всеобщее возбуждение, поскольку в Эфесе до этого еще не видели римских войск.

— Наместник считает, что мы должны быть осторожны… — объяснил Прокул.

Мы направились к восточной стороне храма, к которой примыкали квартиры жрецов, склады и хозяйственные постройки.

Арсиноя жила в небольшой вилле, окруженной плотной изгородью. Прокул безо всякого промедления отодвинул в сторону кого-то, преградившего ему путь, и приказал солдатам окружить виллу. Затем он скрылся в доме вместе с декурионом и двумя воинами. За ними последовал секретарь, к которому, не дожидаясь приглашения, присоединился и я.

Арсиною, видимо, застали в саду. Я видел, как она появилась в атриуме с двумя служанками. Валерий Прокул прочел ей смертный приговор, и еще до того, как она смогла что-нибудь ответить, оба воина набросили ей на шею шнурок и задушили. «По крайней мере, — подумал я, — все это произошло быстро, и она не успела испытать страх смерти».

Прокул подозвал меня повелительным жестом:

— Ну, лекарь, посмотри, мертва ли она.

Я склонился над скрюченным телом и посмотрел на посиневшее лицо с полуоткрытыми глазами и вывалившимся языком. На всякий случай я поднес ей ко рту зеркальце и пощупал шейную вену.

— Принцесса Арсиноя мертва.

Я выпрямился. Прокул кивнул секретарю, и тот составил короткое подтверждение, которое подписали я и легат. На обратном пути он укоризненно заметил:

— И для этого мне надо было ехать в Эфес!

Когда мы вышли из дома, он сказал, что мне придется самому позаботиться о возвращении в Александрию. Он должен еще на несколько дней остаться здесь, а затем отправиться в Таре. Галера принадлежала флоту Антония, и гордость не позволила мне просить о чем-то этого отвратительного типа.

— Теперь мы полностью предоставлены самим себе, — сказал я Салмо.

Тот только ухмыльнулся.

— Я мог бы выдержать здесь еще несколько дней. Ты видел вчера указатель у большого фонтана недалеко от верхней агоры?

Я покачал головой.

— Какой указатель?

— Прости, господин, но, кажется, ты бродишь по улицам совершенно глухой и слепой. Там на пьедестале стоял бог Приап и, вытянув руку, указывал на расположенный напротив публичный дом. Туда же в общем-то указывал и его длинный твердый фаллос…

— Ты бесчувственный, как камень, Салмо. В то время как меня вчера весь день мучили мысли о судьбе бедной Арсинои, тобой движут какие-то похотливые желания. Мне стыдно за тебя!

— Ты просто не можешь отделить одно от другого, господин. Голова может преспокойно размышлять о несчастных судьбах, в то время как фаллос с удовольствием отдается другим страстям. Но что теперь — мы еще остаемся?

«Почему бы и нет? — подумал я, — Зайдем мы в публичный дом или уедем сразу — Арсиною ведь уже не оживишь. Я ей не родственник и не знакомый, стало быть, для скорби нет никакой причины».

— Ну хорошо, мы можем здесь задержаться на два-три дня. Давай-ка взглянем, что нам предложат в твоем публичном доме…

Дом находился недалеко от верхней агоры. Хотя он стоял и не на главной улице, благодаря указателю каждый мог найти его без особого труда. Это было двухэтажное здание в конце одной из улочек с красивым мраморным фасадом. Перед ним стоял пышно одетый привратник с фигурой атлета. Он взял с нас плату и открыл дверь. Мы вошли и оказались в прихожей, где нас встретил почтенный старый господин, скорее похожий на библиотекаря. Он очень важно и слегка свысока представился нам как pornodidaskalos, что следовало перевести как наставник гетер — в данном случае это просто означало «хозяин заведения».

То, что дом, куда мы попали, был весьма дорогим, можно было понять уже по одному его виду. Внутри были ванны, украшенные мрамором и мозаикой, уборные с льющейся водой и, наконец, колоннада, по бокам которой были расположены двери из кедрового дерева. На них обозначены" были имена гетер и предлагаемые услуги. Например: «Архедика услаждает ртом и имеет сильный язык», «Елена, выносливая всадница», «Гликерия, горячая, как кобылица», «Герпилий выжмет тебя, как лимон».

К дверям были прикреплены маленькие серебряные стрелы, которые можно было поворачивать. Наставник объяснил:

— Если стрела указывает вниз, значит, дама занята, если вверх — она свободна, а если она повернута горизонтально, значит, у гетеры перерыв, чтобы она могла искупаться, поесть или привести себя в порядок. По твоему желанию мы прикажем позвать ее.

Сначала, конечно, нам пришлось заплатить. Цена была так высока, что я уже подумывал, не лучше ли за те же деньги купить рабыню. Однако, подавив свое раздражение, я заплатил за нас обоих, и каждый выбрал себе по двери, где стрелка указывала вверх.

Я не обратил внимания на написанный девиз, но эта рыжеволосая, приветливо улыбающаяся девушка, должно быть, прошла неплохую атлетическую подготовку: ее стройное тело было мускулистым, как у олимпийца. Она сбросила свой хитон, как какой-нибудь борец, приблизилась ко мне легким танцующим шагом, ударила кулаком между ребер и заломила за спину руку. Когда я громко запротестовал, она смеясь сорвала с меня одежду и бросила меня на кровать. Даже любовный акт она провела как поединок на ринге, и в завершение своим мускулистым, крепким и натренированным лоном выжала из моего фаллоса все до последней капли. На прощанье она дала мне увесистый шлепок под зад, после которого у меня остались несколько синяков. Выбравшись наружу, я прочел на двери: «Как бы ты ни был силен, Кирена тебя поборет».

Когда потом я рассказал о своем приключении Салмо, он чуть не задохнулся от смеха.

— Тебе следовало все же сначала прочесть надпись на двери! Мне больше по душе кроткие кошечки, которые не хотят от мужчины ничего, кроме того, чтобы он за деньги положил их на лопатки. Мы, иудеи, предпочитаем простую и сытную пищу. Наш уважаемый Моисей не очень одобрял проституцию, а мудрый Саломон, мой тезка, сказал: «Кто любит мудрость, радует своего отца, а кто свяжется с проститутками, потеряет свое имущество». Впрочем, от этого ты меня уберег, мой великодушный господин, и я благодарю тебя за твое приглашение.

— Это стоило мне целого состояния. В будущем я буду осмотрительнее. Ну а теперь пойдем в гавань и поищем какой-нибудь корабль.

После долгих расспросов мне удалось найти парусник, который уже завтра готовился выйти с грузом в Галикарнас и мог прихватить еще нескольких пассажиров. Капитан предупредил, что если ветер усилится, то отплытие будет отложено.

К счастью, этого не произошло, и на следующий день мы уже плыли на юг, вдоль берега, между непрерывными цепочками островов и островков. Ветер постоянно менялся, и иногда казалось, что он дует со всех сторон одновременно. Все силы наших гребцов уходили в основном на то, чтобы сохранить курс.

Мы с Салмо оба страдали от морской болезни. Однако на третий день, прежде чем наши души окончательно отделились от тела, мы прибыли в Галикарнас.

Там мы отыскали корабль, отправлявшийся на Кипр, а при благоприятной погоде и дальше, в Александрию. Этот остров теперь относился к провинции Киликия и поэтому принадлежал Антонию. Я возблагодарил Фортуну за такую удачу, но забыл замолвить словечко также перед владыкой ветров Эолом. Поначалу он был к нам весьма милостив, так что мы без всяких происшествий добрались до Пафоса, гавани на западном берегу Кипра. Капитан сказал, что такой удачей надо воспользоваться, поэтому мы сразу же отправились дальше на юг. Однако в этот же вечер поднялся такой сильный юго-западный ветер, что капитан приказал свернуть большой парус и вытащить весла, после того как некоторые из них уже были разбиты. Впрочем, при этом он сохранял спокойствие.

— Это мне знакомо. Если ветер не ослабеет, мы пристанем где-нибудь к берегам Иудеи, например у Сидона или Тира, а может быть, и дальше к югу, у Аполлонии или Аскалона.

Он оказался прав. Ветер дул все последующие полтора дня и подгонял наше судно с маленьким, наполовину изодранным дополнительным парусом в сторону Иудеи. Затем установился относительный штиль, и гребцам пришлось снова взяться за весла. Мы действительно прибыли в Аскалон, один из самых южных городов Иудеи, и вздохнули наконец с облегчением, потому что оттуда нам оставалось всего пять или шесть дней пути по суше.

Как только мы сошли на берег, Салмо бросился целовать землю, а я воскурил горсть фимиама на жертвеннике в маленьком храме Исиды. На радостях я так щедро заплатил капитану, что Салмо счел меня мотом.

Уже в гавани мы обратили внимание на необычное затишье, да и весь остальной город тоже как будто вымер. Владелец судна назвал нам два. хороших постоялых двора, но ни на одном из них никто не отозвался на наш стук. Какой-то старик, вышедший из дома напротив, сказал:

— Они все убежали в Египет, хотя я не верю, что вражеские войска дойдут сюда.

— Что? Какие войска? Разве не Ирод больше правит страной?

Старик взглянул на меня так, как будто я свалился с Луны.

— Да. А где вы были?

— В Эфесе, на Кипре и в открытом море.

— Ну, заходите, я канатчик, и в случае чего вы можете переночевать в моей мастерской.

Его жена встретила нас приветливо. Когда мы умылись, она принесла нам сыр, сушеную рыбу, хлеб и вино. Мы принялись за еду, а канатчик начал рассказ о последних событиях.

Пока мы были в Эфесе, парфянские войска переправились через Евфрат, напали на слабый римский гарнизон в Сирии и захватили его. Тут сын прежнего иудейского царя Аристобула, Антигон, решил не упустить момент и с помощью парфян прогнать Ирода с «трона своих отцов». Он предложил парфянам тысячу талантов и пятьсот женщин, если они убьют Ирода вместе с семьей и возведут на трон его, Антигона.

— Теперь Ирод укрылся в своей крепости Масада, а Антигон находится на расстоянии одного перехода от Иерусалима, — закончил наш хозяин. — Таковы наши последние новости. Большинство самых осторожных моих сограждан, — впрочем, видимо, и самых богатых, — бежало в Египет, потому что в Александрии находятся три римских легиона, и парфяне, видимо, туда не сунутся.

— Да, похоже, Ироду не повезло: вчера тетрарх, сегодня беглец, а завтра…

— Стой, чужеземец! Не будем опережать богов: только они знают о завтрашнем дне.

Салмо снова скривился, но повел себя как вежливый гость и промолчал. Мне пришло в голову, что мы сейчас как раз в Идумейской области, откуда родом Ирод и где он, видимо, пользуется большим доверием. Желая польстить нашему хозяину, я сказал:

— Ирод сильный и могущественный правитель. С помощью римлян он победит парфян и вернет себе трон. В конце концов, ведь Марк Антоний его друг, и парфяне — их общий противник.

Канатчик кивнул.

— Да, все так, но Антоний — ты, вероятно, об этом еще не знаешь — вовсе не выступает в поход против этого противника, а забавляется в постели с египетской царицей. Разве так можно выиграть войну?

Он считал, что я торговец из Тарса и еду в Александрию, чтобы приобрести там различные предметы роскоши.

— Он должен вспомнить о своем долге, — уверенно сказал я.

Однако действительность убедила меня в обратном. Когда в середине декабря мы наконец добрались до Александрии, Антоний все еще гостил у царицы, и в Брухейоне праздники следовали один за другим. Я отпустил Салмо и разрешил ему оставаться с семьей, пока я сам не пришлю за ним.

Антоний, то ли следуя доброму совету, то ли по собственному разумению, прибыл в город не как полководец, а как личный гость. Он держался скромно и дал понять александрийцам, что любит греков и уважает независимость их царицы. Это не осталось незамеченным, и благодаря своим сердечным и располагающим манерам Антоний завоевал много друзей.

Клеопатра выслушала мой отчет слегка рассеянно. Казалось, ей не очень понравилось, что Арсиноя умерла так быстро. Когда я описал ей, как это произошло, на лбу ее появились хорошо знакомые гневные морщинки. Но вскоре к ней вернулось великодушие, и она похвалила римлян за их быстрые действия.

Во время моего последнего путешествия я постоянно мечтал о скорой встрече с Ирас и был уверен, что теперь мы сможем продолжить наши любовные отношения, которые начались в Тарсе. Конечно, она тоже обрадовалась мне, но была такой же рассеянной, как и ее госпожа. Мне так и не удалось застать ее одну, а когда я прямо попросил об этом, она была просто возмущена и резко ответила:

— Мы здесь не в Тарсе, уважаемый Гиппократ, а в Брухейоне, в резиденции Ее Божественного Величества. На нас смотрят тысячи глаз, и, даже если бы я захотела, я не смогла бы поступить так необдуманно.

— А ты хочешь?

— Ах, о чем ты только думаешь! — насмешливо сказала она, на бегу поцеловав меня в щеку. Однако, как я смог вскоре установить, причину ее сдержанности звали Алекс, он прибыл из Лаодикеи в Сирии. Во время своего путешествия на юг Антоний на несколько дней задержался в этой крупной гавани и, познакомившись с Алексом, принял его в число своих приближенных.

Я встретился с этим человеком несколько дней спустя на симпосии, который Клеопатра устроила по поводу моего возвращения и ее «победы» над Арсиноей. Я и по сей день стараюсь быть справедливым к этому Алексу, но даже спустя столько лет не могу вспоминать о нем без горечи. Забегая вперед, скажу, что это был красивый, представительный мужчина, примерно моего возраста, то есть около тридцати, он умел хорошо держаться, был начитан, образован, вежлив, обходителен и превосходный оратор. Правда, он был не так красноречив, как Цицерон, но обладал даром убеждения и на каждый довод мог привести свой, лучший, аргумент. У него был только один-единственный недостаток, который я открыл гораздо позже: он был так же фальшив, как свинцовая драхма.

Протарх произнес короткую забавную речь о разносторонности врача Гиппократа, который, будучи Олимпом, справился со щекотливыми политическими поручениями. Теперь наконец Арсиною, пытавшуюся захватить трон, постигла заслуженная кара, и таким образом ничто больше не мешает плодотворному и устремленному в будущее развитию Египта и Рима.

Дольше и громче всех ему аплодировал Алекс. Он являл собой безупречную картину вежливого и образованного грека. Его хламида правильными складками ниспадала вокруг крепкого, но отнюдь не полного тела, волосы его были не слишком длинными и не слишком короткими, в разговоре он признавал правоту собеседника, а затем ловко указывал на ее относительность.

Я сразу заметил, что Ирас с жадностью ловит каждое его слово, смеется и кивает на все, что он скажет, а ее темные глаза смотрят на него с такой откровенной страстью, что я вспыхнул от гнева. Однако я сдержался и попытался в разговоре раскусить Алекса, но он каждый раз так ловко уходил от ответа, что к концу беседы я знал о нем не больше, чем сначала. Я выяснил, что он получил очень хорошее образование, не узнав, правда, где. Он упомянул также, что часто помогал в делах своему отцу, забыв пояснить, какого рода дела это были.

Клеопатра, Антоний, Протарх, Мардион и даже Шармион смотрели на него, как евреи на Мессию. Позже Мардион, умный и рассудительный евнух, сказал мне, что Алекс настолько не понравился ему, что он уже тогда решил за ним присматривать.

Неискренность этого человека, правда, вовсе не бросалась в глаза, а скрывалась где-то в глубине. Его лицемерие можно было обнаружить только в разговоре с глазу на глаз, когда он отзывался о том или ином человеке. Так поначалу он сделал вид, что я очень понравился ему. Он восхищался моей деятельностью в Иерусалиме, Тарсе и Эфесе и говорил, что я являюсь живым примером того, сколь многое может сделать ловкий и умный человек.

Мардиону же он, напротив, замечал, что не понимает царицу, которая, вместо того чтобы оставить при дворе такого хорошего и искусного врача, как я, отсылает его куда-то с какими-то незначительными политическими поручениями, которые можно было бы доверить любому другому. Это только один из многих примеров того, как проявлялась его хитрая и лицемерная сущность. И если бы не случай, то остальные, вероятно, так и не узнали бы о ней.

Пока Антоний был при дворе, развлечения не прекращались, и Клеопатра была готова на все, чтобы показать, что она идеальная спутница для него. Она, которая обычно поручала все военные мероприятия своим надежным стратегам, часами принимала с ним вместе парады войск, не выказывая при этом никакой скуки. Она, которая никогда не проявляла ни малейшего интереса к охоте, вместе с ним по нескольку дней преследовала в пустыне газелей, антилоп и другую дичь. Нас забавляла его уверенность в том, что в западной пустыне он сможет поохотиться на львов. Всем известно было, что вот уже несколько столетий эти звери не водятся на севере Египта, а если здесь и можно было их встретить, то только в гавани, в клетке, в качестве товара, приготовленного для отправки на римские цирковые арены.

Царица пошла и еще на одну уступку. Когда мы, ее ближайшие друзья, предлагали ей простую и незамысловатую игру в кости, она была страшно оскорблена. С Антонием же она могла играть в них часами — на золото и серебро. Очень радовалась, если ей везло, и с сияющими глазами сгребала к себе монеты.

В этой связи я хотел бы упомянуть, что за время своего царствования Клеопатре удалось увеличить государственную казну. Ей пришла гениальная мысль изымать все монеты, которые были в обращении при ее предшественниках, и заменять их бронзовыми. Так как иностранные деньги были строжайше запрещены к обращению, то это не привело к обесцениванию монет, потому что драхма остается драхмой, из какого бы металла ни была она сделана. Таким образом, в казну Клеопатры стекалось достаточно золота и серебра, и, несмотря на постоянные займы Антонию, она по-прежнему считалась самой богатой правительницей среди всех, которые управляли подвластными Риму государствами.

Многие историки рассказывают, что царица, переодевшись рабыней, сопровождала Антония во время его ночных похождений. Они устраивались в каком-нибудь трактире, ели и пили вместе с поденщиками, портовыми рабочими и матросами. Иногда случались и потасовки, и, несмотря на постоянное присутствие личной охраны императора, не всегда они кончались для него благополучно. Я не участвовал в этом и не знаю, насколько это соответствует действительности.

Зато я был свидетелем одного розыгрыша, который всех нас очень позабавил. Я уже говорил, что по характеру Антоний был в общем-то добродушен, однако это добродушие сочеталось в нем с настоящей манией величия, тщеславием. Он во всем хотел быть самым лучшим, самым умным и самым сильным. При этом, например в игре в кости, для него был важен не сам выигрыш — что значили для Антония какие-нибудь пятьдесят золотых, — а то, насколько благосклонна к нему Фортуна.

Как-то раз он решил показать, что и в рыбной ловле ему тоже нет равных. Он взял удочку, заготовил побольше наживки и устроился на террасе дворца, выходящей к морю. То ли место было выбрано неудачно, то ли удочку он забрасывал слишком близко, но только улов его был так мал, что он пустился на хитрость. Он заплатил рыбакам, и они ныряли и подцепляли рыбу ему на крючок. Таким образом, к удивлению и восторгу зрителей, он вытаскивал одну рыбу за другой. Больше всех восхищалась царица, говоря, что этому баловню судьбы удача сопутствует во всем, будь то завоевание новых земель, женщин, охота или рыбалка. Широкое лицо Антония так и сияло. Он предложил Клеопатре еще раз продемонстрировать друзьям его удивительные способности на следующий день.

Назавтра все собрались на террасе, исполненные любопытства. Некоторые даже наблюдали с лодок. Антоний, сильно размахнувшись, забросил удочку. Однако Клеопатра, от которой не укрылся его обман, тоже, в свою очередь, подкупила рыбаков, чтобы они позаботились о его удочке. Вскоре император вытащил первую добычу — и что же? Это оказалась какая-то вяленая рыба, по виду скорее напоминающая кожаную сандалию. Антоний счел было себя оскорбленным, но потом искренне рассмеялся вместе со всеми. Он был не из тех, кто обижается на безобидные шутки.

Иногда эта пара покидала уединенный Брухейон, чтобы во всем своем великолепии предстать перед народом. Так было, например, во время поездки в Каноб, великолепный город в нескольких милях к востоку от Александрии. Кто-то из предшественников Клеопатры приказал прорыть туда канал. И когда раздались фанфары и показался сверкающий золотом и серебром корабль под тяжелыми пурпурными парусами, на берега его высыпали тысячи людей, которые любовались августейшей парой и восторженно приветствовали ее. Да, они выражали свой восторг, потому что Клеопатра благодаря своей ловкой политике снискала любовь народа, а Антоний олицетворял собой Рим как гарантию мира и защиты. Уже Авлет построил в Канобе роскошную виллу, которая потом, при его дочери, стала еще больше и красивее. Здесь устраивали праздники в самом узком кругу, я тоже иногда принимал в них участие. Однако они не шли ни в какое сравнение с праздниками, проходившими во дворцах Лохиады.

Так прошел весь январь, и не было вечера, в который бы не устраивалось что-нибудь. Фокусники, актеры, музыканты, танцоры и танцовщицы, акробаты, шуты, маги — которых в Александрии всегда было великое множество — были желанными гостями в Брухейоне, и никто из них не уходил оттуда без щедрого вознаграждения.

Я присутствовал на многих из этих праздников, но в основном был озабочен тем, чтобы вновь завоевать благосклонность Ирас. Возможно, я не стал бы так стараться, если бы она просто продолжила наш начавшийся в Тарсе роман. Но теперь я относился к ней как к какой-то драгоценности, которую кто-то отнял у меня и которую надо вернуть любой ценой. Она не отказывала мне категорически и даже вроде бы не отвергала, но, можно сказать, держала в неведении. Я так и не выяснил, была ли она в постели с Алексом. Когда я однажды прямо спросил ее об этом, она сказала, что, как приближенная царицы, она должна заботиться о своей репутации и не может одаривать вниманием каждого. Это был довольно расплывчатый ответ. Что же касается Алекса, то, судя по всему, он ухаживал за Ирас, чтобы таким образом войти в круг ближайших друзей царицы.

Мардион, евнух, который неизменно был моим доброжелательным наставником и другом, настоятельно советовал мне спокойно подождать развития событий.

— В настоящее время царице не до нас. Шармион говорит, что она снова в положении. Антоний же разрывается между женщиной, которую он любит, — а то, что он ее действительно любит, не укроется даже от евнуха, — и своим настоятельным долгом, который становится все неотложней.

В конце февраля пришло известие, которое смогло наконец вырвать Антония из его любовного гнездышка. Протарх сообщил его нам на срочно созванном «малом совете».

— До сих пор император Марк Антоний полагал, что парфяне не станут открыто выступать против Рима, а предпримут активные действия в Иудее, ожидая реакции римлян. Однако нашелся предатель в лице Квинта Лабения, который предоставил парфянам деньги и войско, чтобы — вдали от Рима — завоевать звание императора. Это подвигло парфян на то, чтобы выступить в поход, направленный, с одной стороны, под командованием парфянского принца Пакороса, против Сирии и, с другой стороны, под командованием предателя Лабения, против Азии. Все, что угрожает Риму, угрожает и нам. Поэтому наша светлейшая царица предоставила в распоряжение Антония некоторое количество денег, войск и вооружения. Он поручил мне сообщить вам, что завтра вечером он устраивает прощальный симпосий для своих друзей при дворе в Александрии. Отсутствие на нем без уважительной причины будет воспринято императором как личное оскорбление.

Теперь мы все принадлежали к основанной Клеопатрой и Антонием гетерии[40], которую они назвали «Неподражаемые». В основном все это исходило от Антония: даже будучи сорокалетним императором и владея половиной мира, он сохранял детскую страсть к маскарадам, розыгрышам и не всегда остроумным шуткам. Я и сейчас вижу, как он в тот вечер, когда мы все были одеты в маскарадные костюмы, представлял морского царя Главка. Он был в набедренной повязке с привязанным рыбьим хвостом, тело выкрашено в голубой цвет. В радостном опьянении он танцевал, падая на пол, делал вид, что плывет, рассматривал снизу проходящих женщин и отпускал непристойные замечания по поводу увиденного.

Царица, в зеленом парике и облегающем платье из серебряных чешуек, выступала с ним в паре, представляя нереиду. С большим тактом она смеялась над его шутками, пропуская мимо ушей непристойные замечания и не замечая, двусмысленных жестов.

Я был в маске шакалоголового бога Анубиса. Ирас и Алекс изображали Филемона и Бавкиду[41], что представлялось мне не особенно уместным. Их очень похоже загримировали под старичка со старушкой, и вначале они придерживались своей роли, горбились и прихрамывали. Но потом расслабились, забыли обо всем и веселились, как молодые.

Теперь время праздников и маскарадов давно прошло, колесо истории повернулось, и ничего не осталось от той веселой компании кутил и выдумщиков.

Глава 15

Я был для Алекса опасным и докучливым соперником, и он постарался заранее избавиться от меня, хотя сейчас и невозможно это доказать. Его влияние на Марка Антония было так велико, что тот слепо следовал его советам, и прежде всего в том, что касалось личных дел, потому что Алекс был настолько умен, чтобы не вмешиваться в политику. Таким образом, он потихоньку обольстил их обоих — и Клеопатру и Антония. Однако на симпосии все вышло совсем не так, как ожидал этот интриган.

В тот вечер я чувствовал себя мальчиком, который присоединился к своим товарищам по играм и вдруг понял, что они без него что-то задумали. Он заметил, что все многозначительно переглядываются и перешептываются, а вслух говорят о чем-то постороннем, как будто речь шла вовсе и не о нем. Каждый время от времени попадает в такие ситуации, и никто при этом не чувствует себя уютно.

Мне было предоставлено в этот вечер лучшее место — между Антонием и Клеопатрой; неподалеку от нас сидели или, вернее, лежали Алекс и Протарх: в угоду римлянам мы заменили наши удобные стулья на kline, лежанки. Со временем греческая Александрия приобретала все более египетский характер, потому что потусторонний мир Осириса был все же не таким мрачным, как царство Аида, и есть и пить сидя было удобнее, чем лежа.

Антоний заговорил о военных врачах и при этом, как обычно, назвал меня прежним именем.

— Я слышал, твой отец был военным врачом где-то на юге, и от него ты научился этому ремеслу — нет, этому искусству.

— Ты прав, император. Уже с десяти лет мне приходилось держать раненых во время перевязок, и к пятнадцати — шестнадцати годам я стал полноценным помощником моему отцу. Однако у этого дела есть и обратная сторона: тогда я научился лечить в основном раненых, но думаю, что с тех пор уже наверстал все, чего мне недоставало.

Антоний поднял кубок:

— Пью за твоего искусного отца, который вырастил такого же умелого сына.

Мы выпили, и император продолжил:

— Мы, римляне, переняли от эллинов многое, но, к сожалению, у нас еще не вошло в обычай, как в Александрии, чтобы войско сопровождал врач. Бедные парни все еще вынуждены рассчитывать на своих сведущих в медицине товарищей или, если им повезет, на врача из ближайшего города. Октавий и я уже говорили об этом на последнем триумвирате, и, как ты знаешь, Олимп, в моих легионах уже служат несколько более или менее хороших врачей. — Он громко засмеялся. — Ты уже имел случай увидеть, каковы они. — Он указал на своего личного слугу, того самого немого декурия, который стоял позади него. — Он давно уже превратился бы в пепел, если бы я доверил его моим лекарям. Теперь, когда нам предстоит новый, долгий поход… — Он вздохнул и смущенно взглянул на царицу.

Она подхватила:

— …ты должен позаботиться о своих солдатах не хуже, чем это делается у греков или у нас, египтян. И мы тут решили, дорогой Гиппо, что ты должен принять командование над этими лекарями, стать чем-то вроде главного врача, который сможет помочь им в трудную минуту или посоветовать что-нибудь.

Ах вот оно что! За всем этим наверняка стоял Алекс. Против своего обыкновения, он не принимал участия в разговоре.

— Но ведь я личный врач царицы, у меня есть здесь свои обязанности, здесь мои друзья…

— Все останется по-прежнему, Гиппо, ведь поход еще не начат. Ты должен будешь сопровождать императора, только когда начнутся боевые действия.

Антоний обвел всех растерянным взглядом, задержавшись на Алексе. Тот только слегка пожал плечами.

— Я думал, он должен теперь же…

— Но, Антоний, я не могу так надолго остаться без моего личного врача, ты ведь должен это понимать.

«Мой дорогой Алекс, — подумал я, — это не совсем соответствует твоим планам…»

Я до сих пор не знаю, кто кого обманывал в этот вечер, или они просто хотели подшутить надо мной — так сказать, любовные забавы властителей? Может быть, таким образом Клеопатра вознаградила меня за верную службу и разрушила план Алекса удалить меня от двора.

Во всяком случае, я вздохнул с облегчением, расслабился и, вероятно, выпил немного больше, чем следует, потому что шутки мои становились все смелее. К счастью, в нашем узком кругу никто на них не обижался.

Но в одном Алекс все же оказался победителем: Ирас стала его возлюбленной, и я наблюдал потом за этими голубками. Странно все-таки устроено: то, что недостижимо, мы ценим сильнее. И я думаю, что никогда еще не любил я Ирас так сильно. В том, что произошло, я винил не ее, а Алекса, который увлек легковерную Ирас с помощью своих гнусных интриг. Хитрый Алекс, однако, представлял дело так, будто это она долго преследовала его, пока он наконец не поддался на уговоры. Ирас же, напротив, говорила, что никогда и никто не любил и не уважал ее так, как он.

Клеопатра не вмешивалась в эти любовные интриги. Правда, как-то раз в утешение мне она заметила, что Ирас подобна бабочке, которая сегодня опускается на один цветок, а завтра на другой. Это меня вовсе не утешило, и постепенно я совершенно перестал получать удовольствие от жизни при дворе. По моей просьбе царица предоставила мне длительный отпуск; мне следовало только оставаться в Александрии, чтобы меня в любой момент могли найти. Я решил навестить наконец моего дядю Персея и его жену Деметру.

Персей встретил меня ворчанием.

— Если бы в городе не ходили рассказы о том, как ты веселишься вместе с царицей и императором, мы уже могли бы решить, что ты умер. Ты отрекся от имени, которое дал тебе отец, от своей семьи и предков…

Видно было, что гнев его не настоящий, а говорит он так скорее от досады и раздражения. Я успокаивающе положил руку ему на плечо.

— Я ни от чего и ни от кого не отрекался. Новым именем меня назвала царица, и его употребляют только при дворе. То, что я не отрекаюсь от своей семьи, доказывает уже одно мое присутствие здесь. Мне было не так уж легко выхлопотать этот отпуск. Не забывай, что я придворный и личный врач и у меня много разных обязанностей, не говоря уж о том, что царица соблаговолила несколько раз посылать меня с разными политическими поручениями. Я был в Иерусалиме, Тарсе, Эфесе…

— Мы ведь знаем, как ты занят, — вмешалась Деметра, — и гордимся, что наш родственник смог занять такое высокое положение. Другие извлекли бы из этого свою выгоду, но мы…

Она многозначительно замолчала.

— Как это понимать?

Весь этот разговор происходил на пороге. Наконец вслед за Персеем мы прошли в дом и расположились на тенистой террасе, которая выходила в маленький садик. Было около полудня, пыльные кусты и трава были залиты солнцем.

— Теперь бы самое время дождю, — сказал Персей.

— Когда же это было, чтобы в мае шел дождь?

Деметра покачала головой.

— Тебя так долго не было, и теперь, когда ты наконец появился, вы говорите о погоде! Раз уж у нас в семье есть врач, скажи ему сразу, что у тебя болит, Персей.

Только теперь я заметил, что мой дядя выглядит нездоровым: вялый, одутловатый, с мутными и усталыми глазами.

Он отмахнулся:

— А, пройдет. Я просто все время устаю, сплю три или четыре раза в день и постоянно хочу пить. И вот еще, взгляни.

Он снял сандалии и показал мне ноги. Они были посиневшими и как будто отмерли.

— Пальцы чешутся и горят, но, когда я скребу их, они почти ничего не чувствуют. Что это может быть?

У меня возникла ужасная догадка: симптомы были настолько однозначными, что их распознал бы любой ученик лекаря. Персей страдал сахарной болезнью, а против нее не было никакого средства. Эта болезнь поражает чаще всего старых мужчин. Спустя несколько месяцев — иногда и дольше — больной впадает в глубокое забытье и через несколько часов умирает. Но ничего этого я не мог и не хотел сообщать. Я успокаивающе улыбнулся.

— Эти признаки могут означать или очень много, или ничего. Если ты позволишь мне погостить у тебя несколько дней, я понаблюдаю тебя, и, возможно, что-то выяснится. Для полной уверенности мне надо будет еще посоветоваться с коллегами в мусейоне.

Казалось, это его немного успокоило, и с тем я и отправился. Может быть, врачи уже нашли какое-нибудь лекарство? До сих пор мне дважды приходилось сталкиваться с этой болезнью при дворе, но в обоих случаях дело касалось каких-то не очень важных людей, и мы предоставили всему идти своим чередом.

В мусейоне меня уже почти забыли. Мне стало немного стыдно, что я продолжаю получать жалованье учителя, но уже почти два года здесь не показываюсь. Впрочем, я же не виноват, что царице пришло в голову использовать меня в другом качестве.

Как личный врач царицы, я быстро нашел нужного специалиста. Я описал ему симптомы и высказал предполагаемый диагноз. Он кивнул.

— Исходя из твоих слов, я пришел бы к такому же выводу. Но тебе стоит все же понаблюдать твоего дядю еще несколько дней. Что касается лечения, то есть разные методы, но я не знаю ни одного, который бы на самом деле был действенным. Все, что тебе остается, — это облегчить твоему дяде последние дни, давая все большую дозу мекония.

Вернувшись, я не выказал Персею своего беспокойства, пообещал понаблюдать за его состоянием и перевел разговор на другую тему, начав расспрашивать про Аспазию.

— Мы слишком избаловали девочку. Она капризна, непослушна и требовательна. Осенью она выходит замуж за сына одного из наших соседей — того, у которого ты некоторое время жил. Ну а теперь о другом. Сегодня утром мы говорили, что ты мог бы кое-что сделать для нас при дворе, Дела. наши сейчас идут не так хорошо, как раньше. Это связано, с одной стороны, с высокими налогами, а с другой — с запретом на серебряные монеты. Ты ведь знаешь, что многие из моих покупателей — приезжие из Азии, Сирии, Рима, Иудеи. И они всегда расплачивались серебром, а иногда и золотом- А теперь они меняют его на бронзовые монеты и удивляются, что не могут купить на них больше того, что раньше покупали за серебро. Это не очень благоприятствует торговле. В последнее время доходы мои явно уменьшились, а расходы, наоборот, стали больше. Семья все растет. Гектор в прошлом году женился, и жена его ждет ребенка. Мне уже пришлось продать двух рабов…

— Зато Аспазия отделится, если выйдет замуж.

Он вздохнул.

— Если, если… Девушка такая строптивая, знал бы ты, каких трудов нам стоила эта помолвка.

— Прежде она была такой робкой и скромной, впрочем, я видел ее еще ребёнком…

Он невесело усмехнулся.

— Всё это в прошлом. Она у нас единственная дочь и ведет себя как какая-нибудь принцесса. Да ты и сам это увидишь, когда она соизволит закончить свой послеобеденный отдых. Итак, Олимп, можешь ли ты что-нибудь сделать для нас? Какой-нибудь царский заказ меня бы очень выручил. У меня до сих пор хранится на складе прекрасная посуда из Розуса. Для моих обычных клиентов она слишком хороша. Пойдем, взглянешь.

Персей оказался прав. Посуда была совершенно замечательная. Тарелки, блюда, кувшины, кубки, изящные амфоры — все было очень искусной работы и покрыто красивой разноцветной росписью.

…. — Это действительно царская посуда. Заверни мне два или три образца, я попытаю счастья при дворе.

На обратной дороге мы повстречали Аспазию. За прошедшие годы из девочки-пампушки она превратилась в стройную, уверенную в себе красавицу с, высокой грудью, темными, отливающими медью волосами и глазами, которые так вызывающе глядели на каждого мужчину, как будто говорили: «Я могла бы стать твоей, но не хочу!»

— Твой брат Олимп оказал нам честь своим посещением.

Я расцеловал мою сестренку в обе щечки, и она приняла это с величием и равнодушием статуи богини.

— Я рад услышать, Аспазия, что скоро ты станешь замужней дамой. Позволь пожелать тебе много здоровых детишек.

Она недовольно приподняла красивые брови.

— Дети? Замужество? Не так сразу. Не со всем, что решают мои родители, я могу согласиться. Может быть, я, как и твоя рабыня, стану жрицей какой-нибудь богини — например, Исиды. Это прекрасная, наполненная жизнь. И я не обязана посвящать всю свою жизнь пьяному грязному мужу и орущим детям.

Персей заметно побледнел, и на лбу у него выступил пот.

— Аспазия, ты… Я запрещаю тебе так говорить. Твой жених не пьет и вовсе не грязен. И какая же семья без детей. Так не пойдет!

Бедняга взглянул на меня, как бы ожидая поддержки, ведь я был ее братом и, кроме того, такой важной персоной. И я сказал свое веское слово:

— Не думаю, что быть танцовщицей в храме так уж легко. Ты обязана соблюдать строгое послушание и повиноваться любому приказу — без гнева, без споров и возражений. Натаки могла бы многое рассказать об этом: ее синяки появлялись не от танцевальных упражнений, а от палки ее учительницы.

Тут я, конечно, сгустил краски, но мне хотелось сломить эту стену упрямства.

Однако на Аспазию все это, похоже, не произвело никакого впечатления.

— Ну, может быть, я все же выйду замуж. А теперь расскажи мне лучше о жизни при дворе, Олимп, чтобы я убедилась, что есть еще что-то, кроме гончарных товаров, квартала у Ворот Луны и жениха, который моложе меня.

— Во имя всех богов, она снова о том же. Она старше всего на какой-то неполный год, ну и что же из того?

Чтобы прекратить этот семейный скандал, я принялся рассказывать о жизни при дворе и заметил, как навострила ушки Аспазия, когда я описывал разные веселые и забавные случаи, которые происходили, пока здесь гостил Антоний. Аспазия расспрашивала о подробностях туалетов придворных дам, хотела знать все о царице, как выглядит она вблизи, что она ест и пьет, какие у нее привычки и многое другое.

— Аспазия, я ведь не горничная царицы, а ее личный врач, и, поскольку она ни разу еще не болела, на некоторые из твоих вопросов я не могу ответить. — Тут мне пришла одна идея. — Хотела бы ты разок увидеть царицу вблизи?

— Конечно! — воскликнула она. — А разве это возможно?

— А почему нет? — сказал я невозмутимо. — Как личный врач могу ведь я представить свою родственницу? Клеопатра очень внимательна к своим друзьям, я не вижу в этом ничего сложного.

Персея и Деметру очень вдохновил этот план, но я взял с них обещание никому не говорить о нем раньше времени. Насколько я знал Деметру, она бы сразу после этого разговора побежала к соседке рассказать, какое счастье выпало Аспазии.

В голове у меня созрел план, который я хотел осуществить во время ближайшего визита к царице, когда меня будет сопровождать Аспазия. Но прежде я на всякий случай разузнал, действительно ли это не вызовет никаких затруднений.

Когда мы вошли в Брухейон, где каждый узнавал меня и почтительно здоровался, Аспазия совсем притихла.; В двойных носилках нас доставили на полуостров Лохиаду, и моя родственница во все глаза взирала на великолепные башни, дворцы и сады, мимо которых мы следовали, пока носильщики не опустили нас перед легендарным дворцом Клеопатры.

— Это… это… как у богов…

Да, Аспазия была права. Даже те, кто жил в Александрии довольно богато, растерялись бы от такого великолепия. Я, который сотни раз выходил и входил сюда, иногда останавливался и восхищенно любовался какой-нибудь деталью, которую не замечал до сих пор. Так, например, только через несколько месяцев я открыл, что обратная сторона главных ворот не просто выложена плитами из слоновой кости, но все они покрыты еще тончайшей резьбой, изображающей различные сцены из мифа об Исиде.

Добавлю, что мне было приятно появиться во дворце с Аспазией. В ее глазах, широко распахнутых от удивления и восхищения, я отчетливо видел, какого положения я здесь достиг. Ни один из стражей не преградил мне путь копьем, все дворцовые рабы почтительно приветствовали меня, а когда мы вступили в небольшой уютный зал для приемов, нам не пришлось ждать и никто не задержал нас. Эта комната предназначалась скорее для неофициальных, без особого церемониала, встреч с людьми, которых приводили друзья Клеопатры.

Первой появилась Ирас. Она изумленно улыбнулась, а потом сделала вид, что она уже заранее знала о нашем приходе, чему я, однако, не поверил. Она окинула Аспазию оценивающим взглядом и подчеркнуто насмешливо поздоровалась:

— Смотрите, смотрите, врач Гиппократ снова почтил нас! Ты стал редким гостем, мой дорогой. А кто это с тобой?

Со стороны забавно было наблюдать, как маленькая изящная Ирас покровительственно взглянула на высокую Аспазию.

В этот момент меня будто демон подтолкнул, и я, то есть, точнее, он, сказал:

— Это моя родственница Аспазия, недавно мы обручились.

Аспазия с женским тактом подыграла мне, потому что почувствовала — как сказала она мне потом, — что я хочу уязвить эту женщину.

Ирас была совсем не то, что Шармион, никогда не выказывающая своих чувств. На ее лице отразились испуг и удивление, и это доставляло мне невероятное удовольствие, хотя я по-прежнему любил ее. Да, я любил ее, и в то же время мне хотелось задеть ее.

— Вы помолвлены? Вот это новость! Царица… она…

Царица появилась незаметно и подхватила:

— Так что же я? — спросила она приветливо.

Так как никто не отвечал, она повернулась к нам.

— Гиппо — какая радость! Как твои родственники — благополучно? А это твоя родственница Аспазия?

Пораженная тем, что слышит свое имя из уст царицы, Аспазия упала на колени и склонила голову.

— Да, — выдохнула она, — меня зовут Аспазия, Божественное Величество.

Клеопатра улыбнулась своей неповторимой веселой и радостной улыбкой.

— Полно, встань, мы ведь не на аудиенции.

Из-за беременности Клеопатра была одета в просторное платье, и только узкий обруч со змеей-уреем у нее вокруг лба говорил о ее высоком положении.

— И он с ней помолвлен! — воскликнула Ирас, как будто тем самым я совершил какое-то преступление.

Божественная царица не выказала ни малейшего удивления и с приветливым равнодушием спросила:

— Это прекрасно, я рада за вас. И когда же свадьба?

— Это зависит еще от родителей Аспазии, мы должны сначала…

— Хорошо, хорошо — там будет видно.

— Могу я еще кое о чем поговорить с царицей?

Она кивнула.

— Ирас, проводи Аспазию к выходу, мы не надолго.

— Тебе следовало бы заранее сообщить мне об этом, Гиппо, — ведь так принято между друзьями, — сказала она мне с легким упреком.

— Прости, царица, но это получилось вдруг само собой, так сказать, гром среди ясного неба…

Она прекрасно знала людей и сразу поняла, в чем дело.

— Это чтобы досадить Ирас? Подумай хорошенько, Гиппо. Я полагаю, что она вскоре расстанется с Алексом. Скоро ему предстоит отправиться к Марку Антонию, и кто знает, когда он вернется вновь, и вернется ли вообще…

— Я буду своевременно извещать тебя обо всем, царица.

Потом я показал ей три образца посуды из Розуса, которую передал мой дядя, и увидел, как вспыхнули ее серые глаза.

— Это великолепно, действительно великолепно! Да, я возьму всю партию. Мне и без того уже стало казаться однообразным все время угощать гостей из серебряной посуды.

— Или из золотой, как в Тарсе…

Она засмеялась.

— Да, это был особый случай, и я не хочу возводить его в привычку.

Я коротко рассказал ей о болезни моего дяди и попросил разрешения понаблюдать его некоторое время, пока я не узнаю точно, возможно ли исцеление или эта болезнь неизлечима. Она милостиво позволила это и, со своей стороны, предложила мне устроить в квартале неподалеку от дворца лечебницу, где я мог бы принимать больных и где меня можно было бы легко найти, если я понадоблюсь во дворце. Это вполне соответствовало моим желаниям.

— Твоя божественная природа позволяет тебе читать в сердцах людей. Я не осмеливался просить тебя об этом.

— Я вижу, что ты здесь скучаешь. Двор у нас молодой, больных почти нет, а у каждого из наших придворных постарше есть свой собственный врач. Тот, кто не упражняется в своих умениях, в конце концов теряет их.

Я выразил благодарность, и у меня зародилась надежда, что грозившая мне служба в качестве главного врача при войске Антония будет предана забвению.

На обратном пути Аспазия долго молчала, а потом сказала:

— Я понимаю, конечно, что наша помолвка была придумана только для Ирас, но если хорошенько все взвесить…

— Аспазия, твой отец уже пытался однажды сосватать нас — и очень тебя прошу, давай не будем больше об этом. К тому же ты ведь уже помолвлена.

— Если бы ты знал с кем, ты бы так не говорил.

Мне предстояло довольно скоро узнать это, поскольку

Хаймон, тот самый соседский сын, заходил в гости через каждые два-три дня. Его отец торговал дорогими пряностями. Он закупал их в большом количестве, а затем в своем магазинчике сортировал их и упаковывал в мешочки или маленькие глиняные кувшинчики. Поэтому Хаймон, которому довольно много приходилось всего перетирать и перемалывать, постоянно был покрыт серо-зеленой пряной пылью и пах, в зависимости от того, с чем он в последний раз имел дело, шафраном, кориандром, перцем, тмином или вообще какой-то невообразимой смесью. Аспазия держалась с ним высокомерно, однако застенчивый и молчаливый юноша, казалось, вовсе не замечал этого. Он только восхищенно взирал на Аспазию влажными глазами и совсем не понимал или просто не хотел понимать ее колких замечаний. Мне было жаль его, но я не видел, как можно ему помочь, тем более что в то время я был поглощен заботой о дяде. Я расспросил множество врачей — все они знали, что это за болезнь, но никто не умел ее лечить.

Наряду с постоянно усиливающейся жаждой Персея мучил ненасытный голод. Однако несмотря на то, что ел так много, он сильно похудел, у него выпали зубы и волосы, а на теле появились нарывы. Деметра в отчаянии пыталась позвать еще других врачей, но они только качали головой и подтверждали мой диагноз. Наконец он впал в забытье, но прежде у нас состоялся еще короткий разговор.

— Мой конец уже близок, Олимп. Принеси жертву Осирису, чтобы все это не было так мучительно и продлилось бы недолго. Вчера со мной говорила Аспазия. Она попросила у меня прощения и сказала, что не хочет выходить замуж за Хаймона. Она хочет теперь тебя, Олимп, тебя. За Гектора я не волнуюсь, с ним все будет в порядке. Я не могу принуждать тебя жениться на Аспазии, но позаботься о ней, когда я умру. Ты теперь по возрасту и по положению глава нашей семьи, я доверяю ее тебе.

В последние дни, чтобы он не испытывал боли, я давал ему большие дозы мекония. Он умер во сне, ранним утром. Я оставил семью горевать и пошел сообщить эту печальную новость соседям. Потом я объявил Хаймону и его отцу, что Персей хотел бы расторгнуть помолвку и что его последним желанием было отдать Аспазию мне в жены. Они, конечно, были очень изумлены, но из-за моего высокого положения не стали мне возражать. Мне показалось, что Хаймон даже вздохнул с облегчением, потому что наверняка со страхом ожидал того дня, когда ему придется делить стол и кровать со своенравной Аспазией. Я же был старше его на восемь лет, воображал, что имею некоторый опыт общения с женщинами, и был уверен, что смогу с ней поладить.

Мы решили подождать, пока пройдет девяносто дней — и кончится траур. Тем временем, мне предстояло найти помещение для своей лечебницы. Моя должность личного врача открывала передо мной все Двери, и вскоре я отыскал кое-что подходящее на восточной окраине Брухейона. Неподалеку протекал судоходный канал на юг. Район этот граничил с прилегающим еврейским кварталом, где жил Салмо со своей семьей. Он точно описал мне местоположение своего дома: к северу от Канобских Ворот, наискосок от молитвенного дома, по соседству с булочником…….

Все же мне пришлось немного поблуждать, прежде чем я отыскал узкий двухэтажный дом. Дверь слегка приоткрылась, и женский голос спросил, что мне нужно. Поговорить с Салмо? Так он сейчас в молельном доме, заменяет там заболевшего Шаммеса, слугу в синагоге. А кто его спрашивает? Услышав мое имя, она распахнула дверь.

Меня поразило ее сходство с Ирас, только она была немного полнее. Маленькая, кругленькая, она вызывающе уперла руки в бока и воскликнула громким и немного резким голосом:

— А, господин личный врач удостоил нас чести! Салмо ни о чем другом не говорит, кроме как о расчудесной службе у тебя. Давно пора чем-нибудь занять его. После того как он потерял место в войсках, он только целыми днями слоняется, пьет вино, считает мух на стене и гоняет детей…

— Стоп-стоп! Он вовсе не потерял место, а просто получил отпуск как мой слуга и помощник. Если бы мне не пришлось заботиться о моем больном родственнике, то…

— И все равно, — прервала она меня, — мужчина без работы — это самое ужасное. Это хуже, чем самая тяжелая болезнь. Я надеюсь только, что ты…

Ее голос долго еще звучал мне вслед, пока я шел к молельному дому. Салмо был занят наверху, в галерее, предназначенной для женщин, и я услышал, как он ворчит себе под нос:

— И почему эти бабы во время молитвы грызут семечки?! А пахнет-то здесь, как в какой-нибудь лавке с бальзамами я духами! Ах, как бы я всех этих баб…

— Что бы ты с ними сделал, Салмо?

Голос смолк, и сверху показалась его голова.

— Наконец, наконец! — воскликнул он громко и заспешил по лестнице вниз.

Мы обнялись.

— Ты меня совсем забыл, — упрекнул он, и его здоровый глаз стал влажным.

Я так хлопнул его по спине, что она затрещала.

— Нет, Салмо, не забыл, просто был очень занят разными семейными делами.

Я рассказал ему о болезни и смерти дяди и о моей помолвке.

— Нет! — воскликнул он. — Как можешь ты поступать так безрассудно! Тебе следовало бы сначала спросить совета у меня, опытного женатого мужчины!

— Ты слишком дерзок для слуги, но я уже привык к этому. Я не собираюсь здесь, в храме, обсуждать с тобой недостатки и преимущества семейной жизни. Как только все здесь закончишь, приходи ко мне в мою новую лечебницу.

— Тотчас же! Я теперь же могу уйти отсюда! Для этой дурацкой работы они быстро найдут кого-нибудь другого. Глупцов на свете все еще хватает. Ты и сам в этом убедишься, если всерьез собираешься…

Я замахнулся. Салмо, ухмыльнувшись, пригнулся, но замолчал. Я вспомнил о его самоуверенной жене и ее пронзительном голосе и подумал, что мой слуга, должно быть, повсюду чувствует себя лучше, чем дома.

Чтобы иметь под рукой все, что может понадобиться при работе, я приобрел всевозможные ножи, скальпели, пинцеты, иглы, пилы и многое другое. Я заказал у столяра специальный шкаф, велел установить его напротив окна и часами занимался только тем, что подписывал многочисленные ящички. За этим занятием и застал меня посыльный из царского дворца — Клеопатра, моя царица, должна была вот-вот родить. Она велела послать за мной не столько ради моего врачебного искусства — для этого уже подготовлены были повивальные бабки, — а потому, что хотела, чтобы в этот трудный час с ней рядом были все ее старые друзья.

Стараниями жрецов комната, где должны были проходить роды, была превращена в подобие какого-то храма. Напротив кровати был устроен алтарь Исиды. Изголовье кровати охраняла статуя в человеческий рост египетской покровительницы родов Фоерис. Она была изображена в виде беременного бегемота, и ее левая рука опиралась на иероглиф «защита». Царица коротко поздоровалась со мной. Хотя по лицу ее промелькнули первые признаки пока еще слабых схваток, она не утратила своей склонности к иронии.

— Если бы Прометей возложил задачу продолжения рода на мужчин, то мир давно вымер бы, потому что никто из вас, герои, не согласился бы во второй раз переживать муки и опасности родов.

Что мне оставалось на это ответить? Рядом с ее постелью находилась Ирас. Ее черные глаза, казалось, прожигали меня насквозь. Как и все мужчины, я стоял у кровати роженицы в смущении и растерянности и мечтал поскорее убраться отсюда.

— Боги да хранят тебя, царица, — пробормотал я.

Она улыбнулась, но внезапные схватки исказили ее лицо

гримасой боли.

— Если боги откажутся, — сдавленно проговорила она, — у меня ведь останется еще личный врач…

В это мгновение я как никогда любил мою царицу и знал, что останусь верен ей до самой смерти, что бы ни случилось. Может быть, это звучит слишком торжественно, но я сдержал свою клятву.

Ирас отвлекла меня от этих размышлений.

— Выйди! — прошипела она. — Сейчас же!

— Я принесу жертву Серапису… — пробормотал я и бросился к двери.

Все друзья царицы собрались в передней. Здесь царила такая же атмосфера, как в святая святых храма. Не слышалось ни одного громкого слова, вероятно, из уважения к Пжерениптаху, верховному жрецу из Мемфиса, который пользовался в народе большим почетом, имел власть и мог оказывать влияние на царицу, которой он — как и его отец — всегда был верен. Его должность вот уже более двух столетий передавалась в семье по наследству.

Пжерениптаху было около пятидесяти, но уже тогда он был неизлечимо болен. Он страшно исхудал, так что остался почти один скелет, и при ходьбе ему приходилось опираться на двух молодых жрецов. По желтоватому цвету его лица я определил, что он, вероятно, страдает болезнью печени или желчи.

У окна шепотом беседовали Протарх и Мардион. Алекс, конечно, тоже был здесь. Он говорил с пожилым распорядителем, точнее, это был монолог, в который время от времени старику удавалось вставить несколько слов.

Заметив меня, Протарх дружески кивнул мне, а Мардион приветливо улыбнулся.

— Мы как раз говорили о положении в Иудее. Вчера вечером оттуда прибыл корабль и доставил интересные известия. Многие из них могут оказаться недостоверными, но одно очевидно: Ироду пришлось укрыться от парфян в своей крепости Масада и теперь он, вероятно, попытается пробраться оттуда в Рим, чтобы его друг Антоний выручил его. В Иерусалиме власть захватил Антигон, в то время как Фасаил, старший брат Ирода, попытался перетянуть парфян на свою сторону. Я надеюсь, скоро мы узнаем об этом подробнее.

— Об этом я слышал еще на обратном пути из Эфеса, — сказал я. — Ирод должен победить. Взглянув на него, понимаешь, что он способен на все. Что слышно про Марка Антония? Наша царица рожает его ребенка, а он в это время где-то скрывается.

— Тише, — прошипел Мардион, и его обычно приветливое лицо стало серьезным и строгим.

— Сразу видно, что ты давно уже не был при дворе: похоже, ты и понятия не имеешь, как тут обстоят дела в последнее время.

— Объясни ему все, Мардион, — прошептал Протарх, — я позову вас потом.

Мы вышли в маленький уютный дворцовый садик. Он был укрыт со всех сторон, и его радостную тишину нарушало только тихое журчание фонтана с нимфами. Мардион, маленький, кругленький, мог бы сойти за старшего брата Ирас. Несмотря на свой спокойный и рассудительный характер, он был очень деятелен, а свою речь часто подкреплял выразительными жестами. Он отослал прочь раба, который занимался осенней подрезкой кустов.

— Марка Антония стараются пока не упоминать, — вполголоса начал Мардион свое объяснение. — О войне с парфянами до сих пор ничего не слышно. Они сидят в Иудее и остерегаются провоцировать римлян. К тому же у Антония возникли осложнения с его супругой Фульвией. Она вместе с Луцием Антонием, братом императора, затеяла ссору с Октавием — конечно, под предлогом упрочения положения своего супруга в Италии, но скорее для того, чтобы выманить его из Египта. Дело кончилось неудачей, ей пришлось бежать, и осенью она умерла на пути в Элладу. Октавий благоразумно не стал ссориться с императором, помирился с ним и возобновил триумвират. Он настоял также, чтобы Антоний женился на его старшей сестре. Она вдова, он вдовец — стало быть, этому ничто не препятствует, разве что наша царица. Можешь представить, каково ей было, когда она несколько дней назад услышала об этой женитьбе. Она хочет любой ценой вернуть Антония, и я подозреваю, кого она пошлет к нему, — человека, который уже имеет некоторый опыт в качестве чрезвычайного посла.

Я испугался.

— Нет, Мардион, на этот раз нет. Антоний ценит меня как врача, но я не смогу уговорить его приехать в Египет — царица должна понимать это.

— Успокойся, Гиппо! Это ведь только предположение. А кому, по-твоему, можно было бы доверить такое поручение?

Я ответил, не раздумывая ни мгновения:

— Алексу, конечно. Каждый знает, какое большое влияние он имеет на императора. Если кому-то и удастся привезти Антония в Египет, то это только Алексу из Лаодикеи.

Мардион кивнул.:

— Ты прав, и я не понимаю, как до сих пор эта мысль никому еще не пришла в голову. Но этот человек сделался здесь таким незаменимым, что без него, очевидно, никто теперь не может обойтись. Я знаю, тебе он не нравится, это. можно понять. Я и сам не принадлежу к числу его друзей. Этот человек сияет, как позолоченный медный кувшин, о котором думаешь, что в нем может быть только самое лучшее вино. Но под тонким слоем позолоты скрывается обычный металл, а в кувшине — какая-нибудь подслащенная медом кислятина.

Я засмеялся.

— Удачное сравнение, хотя большинство видят в Алексе только его позолоту.

— Хорошо, Гиппо, я на твоей стороне. Передам все это Протарху, и если он одобрит, то мы представим это предложение царице как нашу совместную идею.

Ближе к вечеру царица Клеопатра родила двух близнецов. Мальчик получил имя Александр Гелиос, а девочка — Клеопатра Селена. Царица, земное воплощение Исиды, и тут была последовательна и произвела на свет из своего чрева луну и солнце.

Глава 16

После рождения близнецов для меня наступило трудное время. Мне приходилось разрываться между царским дворцом, моей новой лечебницей и моей нареченной, Аспазией, которая с нетерпением ожидала нашей предстоящей свадьбы и представляла себе, какое блестящее положение займет она при дворе, став женой личного врача.

С помощью Мардиона мне удалось привлечь на свою сторону Протарха. Мы довольно скоро убедили его, что для того, чтобы вновь привезти Антония в Египет, трудно отыскать более подходящего человека, чем Алекс. А тот тем временем, ни о чем не подозревая, наслаждался благосклонностью царицы и ее горничной Ирас и совсем не замечал при этом, что многие из тех, кто ценил его раньше, теперь отвернулись от него, потому что почувствовали, что за его. всеведением и приветливостью скрывается только честолюбие и желание понравиться.

Прошло четыре недели, а от Антония все еще не было никаких известий. Постепенно и осторожно мы убедили царицу, что есть только один человек, который способен напомнить Антонию о его долге отца и любовника и вырвать его из рук Октавия, и этот человек — Алекс,

Не знаю, почему Клеопатра, которая никогда ничего не боялась, в этот раз не решилась сказать Алексу о своем поручении с глазу на глаз. Может быть, она просто сочла нужным, чтобы при этом присутствовали все ее друзья. Во всяком случае, она собрала всех нас и сообщила это и еще кое-что.

После того как слуги убрали посуду и принесли кувшины с водой, медом, соком и вином, Протарх поднялся со своего места, чтобы сообщить нам, что через несколько недель ожидается прибытие одной высокой особы.

— Ну-ну, Протарх, не столь уж высокой, — перебила его царица. — Наш Гиппо знает этого господина, и потому я хотела бы, чтобы он присутствовал при этой встрече, если это будет возможно. В интересах государства — в особенности принимая во внимание Рим — я не хотела бы ни на мгновение остаться наедине с Иродом, тетрархом Иудеи. При каждом нашем разговоре должно присутствовать минимум два свидетеля, не считая придворного летописца, который должен все подробно записать. А теперь Протарх сообщит вам, с чем едет к нам Ирод.

Протарх принял строгий вид министра и извлек какие-то записи.

— Да, друзья, Ирод оказался в незавидном положении. Он посетит Александрию, а затем отправится дальше в Рим, чтобы просить триумвират оказать ему помощь. При этом он рассчитывает прежде всего на свою дружбу с Марком Антонием. Мы знали, что он вынужден был бежать от Антигона, которого поддерживают парфяне, но теперь стали известны подробности. Ирод поспешил в Иерусалим на помощь своему брату Фасаилу. Однако войско их было слишком мало, и они оказались запертыми в царской крепости. Тут между братьями возник спор. Фасаил хотел выиграть время и вступить в переговоры с парфянами, Ирод же не видел в этом никакого смысла, поскольку они, как явные враги римлян, очевидно, поддержат выступающего против Рима узурпатора Антигона. Однако Фасаил не захотел отказываться от своего плана, покинул надежную царскую крепость и отправился в главную ставку парфян для переговоров.

Там его вначале приняли с почетом, но потом схватили и бросили в оковах в темницу. Узнав об этом, Ирод подкупил охрану и в одну из ночей предпринял побег. Но когда до Иерусалима оставалось всего несколько миль, его настигли парфяне. Ироду и его людям удалось справиться с ними. По пути в крепость Масаду произошло еще несколько стычек с парфянами, но из всех он выходил победителем. В безопасности он оказался только после того, как пересек границу Идумеи, своей родины. Здесь народ поддерживал его, и многие добровольно примкнули к его войску. В Масаде Ирод оставил семью под защитой младшего брата, Иосифа, а сам с небольшим войском двинулся к Петре, чтобы потребовать у короля набатеев Малха денег, которые дал ему когда-то в долг Антипатр, отец Ирода. С помощью этих денег он хотел выкупить у парфян своего брата, однако не успел этого сделать. Парфяне выдали Фасаила и Гиркана узурпатору Антигону. Тот велел отсечь первосвященнику оба уха, после чего, по еврейским законам, тот не мог больше занимать своего высокого поста. Фасаила должны были казнить. В отчаянии он попытался бежать, но, в оковах, сорвался со скалы и погиб. Получить деньги с царя набатеев Ироду также не удалось. Малх действовал заодно с парфянами, которые приказали ему схватить Ирода или, по крайней мере, выслать его из страны.

Протарх на минуту остановился и отпил воды.

— Здесь наши интересы неизбежно совпадают. У Ирода остается только одна надежда — на то, что ему удастся получить помощь от Марка Антония, который сейчас находится в Риме. Все пути туда перекрыты парфянами — кроме одного, который проходит через Египет.

— Мы встретим Ирода с почетом, — вновь перебила Клеопатра своего верховного визиря, — но дадим ему понять, что у него нет ни власти, ни трона, ни страны, ни денег и он очень нуждается в нашей помощи, а также в помощи Рима. Если он пожелает, мы позволим ему следовать дальше, но один из нас будет сопровождать его к Антонию, чтобы представить нашу готовность оказать помощь в правильном свете. И это будешь ты, Алекс из Лаодикеи.

Сердце мое подпрыгнуло от радости, когда Клеопатра произнесла эти слова. Они прозвучали как приговор. Если бы она была наедине с этим льстецом, он привел бы ёй целый ряд аргументов и уговорил бы ее. Но теперь это был ясный и однозначный приказ, против которого немыслимо было протестовать или возражать при стольких свидетелях.

Ирас и бровью не повела, и я подумал, что царица, видимо, заранее предупредила ее об этом.

Алекс же превзошел самого себя. Он медленно поднялся, его красивое лицо сияло, как будто ему объявили о высокой награде. Молитвенно сложив руки, он глубоко поклонился и произнес ясным чистым голосом:

— Ты не могла сделать мне лучшего подарка, чем послать в Рим с этим необычайно важным поручением. Я вновь увижу моего лучшего друга, и это на время сгладит мне боль от разлуки с вами, дорогие друзья.

На время! Он уже подготавливал нас к своему возвращению. «Напрасно ты так уверен, друг мой, — мрачно подумал я. — Путь до Рима не близкий, и не только от тебя зависит, вернешься ли ты обратно».

Потом с Алексом беседовал Протарх, который сообщил ему, в чем конкретно будет состоять его поручение. Он должен постараться встретиться с Антонием наедине и уговорить его лишить Ирода власти и поделить его страну между Римом и Египтом. Раньше Клеопатра посылала меня в Иерусалим, чтобы я склонил Ирода к соглашению за спиной Рима, теперь же она требовала от Антония, который был ее любовником и отцом ее детей, отказать Ироду в поддержке и разделить его страну. Чтобы обсудить детали этого плана, Антонию следовало немедленно приехать в Египет или назначить Клеопатре встречу где-нибудь в Сирии или. Азии.

Все это по секрету сообщил мне Протарх незадолго перед своей смертью, но слухи об этом ходили уже и раньше.

Ирод прибыл в Александрию в начале ноября. Его сопровождали две сотни верных ему идумейских солдат из его личной армии. Он держался так, будто по-прежнему был полновластным тетрархом Иудеи, а вовсе не беглецом, нуждающимся в помощи.

Клеопатра как умная женщина поддержала его игру. Перед стенами дворца гремели фанфары, улицы были празднично украшены, и все, кто жил в Брухейоне — от конюха до военачальника и от посудомойки до придворной дамы, — празднично одетые, приветствовали высокого гостя ликующими возгласами.

Если Ирод и был поражен таким приемом, то ничем не выдал этого. В белоснежном арабском одеянии он гарцевал на горячем вороном скакуне, а солдаты окружали его живой стеной, ощетинившись пиками и звеня мечами. Тетрарх провел в Александрии около двенадцати дней, и Клеопатра сдержала свое слово: все их разговоры происходили при свидетелях, и о каждом придворный летописец подготовил подробный отчет, заверенный им и свидетелями.

Как и полагается, они обращались друг к другу «царица» и «тетрарх» и были изысканно вежливы. Ни от кого не укрылось, что Ирод понравился нашей царице как мужчина. Она показала себя с лучшей стороны, была очаровательна, заботлива и внимательна и воздерживалась от иронических замечаний. Видно было, что Ирод восхищен ею не только как женщиной примерно его возраста — обоим тогда было около тридцати, — но и как умной, образованной и пользующейся всеобщей любовью царицей. Она бегло говорила по-иудейски и арамейски, знала его страну, как будто сама родилась там, и ему, казалось, доставляло удовольствие расхваливать красоту и богатство своей страны так, будто он хотел положить все это к ее ногам.

На четвертый день его пребывания к столу правителей были приглашены Ирас и я. Поодаль на полу сидел придворный летописец, держа на коленях свиток и перья— мотив, так часто повторяющийся в древнеегипетской живописи и барельефах.

Меня снова поразила кошачья грация Ирода, он сидел так свободно и непринужденно, как будто обсуждался план увеселительной поездки в Каноб, а между тем речь шла о его жизни и будущем. Может быть, я ошибаюсь, но в выражении его лица проглядывало легкое презрение. Возможно, это было презрение к двору, которым правит царица, презрение, вероятно, также и к нам, мужчинам, которые допускают это. С точки зрения араба или иудея, это действительно была немыслимая ситуация, потому что согласно их обычаям женщина не может занимать никаких государственных постов, в то время как в Египте и во времена древних династий, и при Птолемеях на троне нередко бывали царицы.

— Олимп, ты — здесь?

Его темные глаза раскрылись от удивления. Я поклонился.

— На этот раз как личный врач царицы. При дворе меня зовут Гиппократом.

Ирод усмехнулся.

— Вы, греки, очень предприимчивы, не так ли? Это стоит понимать и как комплимент твоим предкам, царица.

Клеопатра улыбнулась своей лучезарной обаятельной улыбкой, и по залу как будто пронеслось дыхание божественной Исиды.

— История не стоит на месте, Ирод. Богатство греческих диадохов[42] померкло с тех пор, как взошло солнце Рима. Благословен тот, кого оно приветливо озаряет.

— Как тебя, царица.

— В Египте издавна почитают Солнце как величайшее божество, которое требует постоянных жертв. В твоем теперешнем путешествии в Рим я вижу мало смысла по двум причинам. Во-первых, поездка по морю в это время года связана с большим риском, и, во-вторых, ты спокойно можешь подождать прибытия императора Антония здесь, и у меня есть к тебе предложение: ты мог бы стать стратегом моих иудейских войск…

Гладкое, бронзовое от загара лицо Ирода оставалось неподвижным. Он задумчиво погладил свою короткую черную как смоль бороду.

— Конечно, это почетно, очень почетно. Но священники в Иерусалиме осудили бы меня, если бы я перешел на службу в Египте, где, по их словам, поклоняются ложным богам. Что же касается Антония, то не стоит забывать, что ему принадлежит только треть власти в Риме, где по-прежнему управляет триумвират из Антония, Октавия и Лепида. Он — друг моей юности, я ценю и люблю его, но я не должен упускать из виду действительное соотношение сил, и я даже предполагаю, чего он ждет от меня. Поэтому, царица, я должен ехать в Рим, как бы это ни было опасно.

В начале декабря он отправился дальше, и Алекс вместе с ним. Наконец-то Ирас снова заговорила со мной, но то, что я услышал поначалу, были лишь жалобы и упреки.

— Ну, теперь ты наконец счастлив: избавился от Алекса, не так ли? Что он тебе сделал? Разве он не был другом каждому, начиная от царицы и кончая стражником у дверей? Ты что, мстишь из ревности — а сам при этом собираешься жениться на другой?

Что тут можно было ответить — тем более что я уже и сам не понимал: почему я женюсь на Аспазии и действительно ли я все еще люблю Ирас?

— Так это я отослал Алекса? — воскликнул я, раздосадованный собственным замешательством. — Послать его к Антонию царице посоветовали Мардион и Протарх — люди уважаемые и стоящие вне всяких подозрений. По зрелом размышлении я согласился с ними. Да, я ревновал, но ты так вешалась ему на шею и так за него схватилась, что я изменил свои планы. Аспазия — юная и очень милая девушка, совсем почти дитя, и я предпочитаю взять в жены женщину, у которой я буду первым мужчиной, а не одним из многих, как, например, у тебя.

Это было, конечно, довольно грубо, и в ответ она дала мне две звонкие пощечины — справа и слева, — а потом разрыдалась и убежала. Поверите ли, меня вновь начала терзать безумная ревность к преемнику Алекса, которого в то время еще даже и не было.

Вскоре я вновь на некоторое время удалился от двора: мне дали небольшой отпуск по случаю того, что я стал женихом. До сих пор мне не доводилось бывать на греческой свадьбе, а египтяне — это я знал еще по Сиене — женятся безо всяких пышных церемоний: просто составляют брачный договор и устраивают пир для друзей и родственников.

Здесь, в Александрии, мне все разъяснила моя тетя Деметра, приговаривая при этом со слезами в голосе: «Ах, если бы был жив мой Персей…»

Персея заменил его сын Гектор, мой дорогой брат, с лица которого не сходила какая-то чванливая усмешка, вероятно, потому, что он уже был женат и чувствовал свое превосходство надо мной. Ему я заплатил выкуп за невесту. Раньше он состоял обычно из каких-нибудь продуктов, но теперь, особенно в городах, это была просто некоторая денежная сумма. Деметра и Гектор согласились, чтобы она была не очень большой, потому что я до сих пор так и не нажил себе состояния, а кроме того, я ведь возвысил Аспазию: в качестве моей жены ее допустят ко двору, а в таком государстве, как Египет, это многое значит.

Сперва был устроен праздник для друзей, соседей и родственников. В конце его Аспазия торжественно сожгла перед маленьким домашним алтарем Сераписа свои детские игрушки в знак того, что она стала уже совсем взрослой. Потом был обильный свадебный обед, во время которого гости, особенно молодые, слишком много всего съели и выпили, так что потом, к ужасу Деметры, заблевали весь дом. Около полуночи свадебная процессия должна была направиться к моему дому. Однако с этим было сложнее. У меня, конечно, были квартира в Брухейоне и моя новая лечебница, но они вовсе не рассчитывались на семью, там были всего лишь две скромные спальни — для меня и Салмо. Только в последний момент мне удалось снять напротив моей лечебницы квартиру побольше, которую Аспазии предстояло обставить по своему вкусу.

Таким образом, с позволения царицы, передача невесты ее мужу состоялась в Брухейоне. Царица проявила при этом свойственные ей щедрость и великодушие. К сожалению, с этого и начались все недоразумения в нашей семье.

Эпифаланий, ритуальную свадебную песнь перед спальней новобрачных, исполняли певцы придворного храма Исиды, который находился рядом с дворцом Клеопатры. Она была сложена на стихи любимой поэтессы царицы, Сафо[43], которая жила на Лесбосе около шестисот лет назад и которую потом назвали «девятой музой».

Потолок поднимайте!

О Гименей!

Выше, плотники, выше!

О Гименей!

Входит жених, подобный Арею —

Выше самых высоких мужей![44]

Пение хора продолжалось несколько часов и сопровождало мои попытки лишить девственности Аспазию, что оказалось не так-то легко.

Едва мы сели на нашу широкую кровать, она прошептала, приложив пальчик к губам:

— Какая красивая песня!

Хорошо, мы прислушались к превосходному пению многоголосого хора — едва ли во всей Александрии можно было услышать еще что-либо подобное. Примерно через полчаса она медленно сняла свой украшенный цветами наряд невесты и осталась в скромном хитоне, который прикрывал ее аж до колен. Я уже устремился к ней, «подобно Аресу», но тут она отпрянула, воскликнув:

— Мои волосы! Я хочу распустить их! Где зеркало?

Мы вместе обыскали всю спальню, но разве можно найти

его в жилище холостяка!

— Я помогу тебе, — предложил я.

— У мужчины, — сказала она насмешливо, — это вряд ли получится.

— Позволь мне попробовать…

Против этого она не стала возражать, и я принялся за работу при слабом свете лампады. Освободить ее забранные кверху волосы оказалось невероятно трудно. То и дело она вскрикивала от боли, но наконец они темной волной заструились по спине. Но только я собрался снять с нее и хитон, как она молча отказала мне.

— Аспазия, — терпеливо сказал я, — мы теперь муж и жена, и это мое законное право — нет, это наш общий долг — вступить в супружескую связь. Я хочу сказать, что Гименей, покровитель семьи и брака, которого они там снаружи славят, только тогда сможет принять и благословить наш брак, когда он совершится по-настоящему.

Но как я ни старался объяснить ей — в конце концов мне все же хотелось взять мою собственную родственницу не силой, а только с помощью понимания и терпения, — все оказалось бесполезно. Тогда я просто схватил ее за волосы и прошипел:

— Если ты сейчас же не разденешься, я сегодня же отошлю тебя обратно к твоему брату! И никакого свадебного пира, который собиралась устроить для нас завтра царица.

— Что? Царица — для нас, здесь, в Брухейоне?

— Да, и с очень почетными гостями.

Только тогда Аспазия наконец разделась, легла в кровать и покорно закрыла глаза. Но к этому времени я уже порядком устал. Когда мы входили в спальню, мой фаллос был бодр и готов к действию, теперь же, после столь затянувшихся стараний, во мне пропало всякое желание. Я жадно выпил бокал вина, лег рядом с Аспазией и сказал:

— Ты добилась того, чего не удалось еще ни одной женщине. Спи теперь, а завтра мы продолжим этот разговор.

— А свадебный пир?

— Состоится!

Я проснулся первым, прижался к ее обнаженному телу, раздвинул слабо сопротивляющиеся ноги и легко вошел в нее. Она тихо вскрикнула, проснулась, взглянула на меня расширенными от ужаса глазами и попыталась вырваться. Однако я не выпустил ее и довел дело до конца.

Почему я рассказываю об этом так трезво и равнодушно? Потому что до сих пор, с какой бы женщиной это ни происходило, любовный акт возбуждал во мне радость и желание — будь это с Натаки, Ирас или проститутками в Иерусалиме, Тарсе или Эфесе. Теперь же у меня было такое чувство, как будто я выполняю какую-то тягостную обязанность. Оставалось только надеяться, что со временем Аспазия изменит свое отношение. Во всяком случае, я постарался сделать все, чтобы облегчить ей это, и утешал себя тем, что с девственницей все совсем по-другому, чем с опытной женщиной.

Теперь, во всяком случае, имелось пятно крови на простыне, которое, как и надлежит, со смешками рассматривали ее подружки.

Клеопатра устроила для нас поистине царский пир в бывшем дворце ее брата и супруга. Обед состоял из одиннадцати блюд и сопровождался пением, музыкой и танцами. Больше всего мне запомнился поданный целиком кабан. Шкура его была обсыпана золотой пудрой, а под ней скрывались вкусные поджаристые кусочки.

Когда обед уже подходил к концу, появилась царица, в праздничном одеянии и в короне с уреем. Она пожелала нам обоим счастья и в качестве подарка вручила мне жезл Асклепия из чистого золота, весивший почти половину птолемеевского таланта. Аспазия получила золотую цепочку с медальоном, из карнеола, на котором был вырезан портрет царицы.

Перед уходом Клеопатра сказала, указав на мой подарок:

— Оба мы живем под знаком змеи — и врач и царица.

Она имела в виду змею, обвившую жезл Асклепия, и священную змею-урея на ее короне, которая с древних времен охраняла царей и символизировала также огненный глаз Ра, бога Солнца.

Этот обед, дорогие подарки и явная благосклонность царицы ввели в заблуждение Аспазию, которая решила, что и в дальнейшем жизнь наша будет проходить подобным образом: в золотом сиянии царской милости. Бедняжка была горько разочарована, когда в действительности все оказалось иначе. Я не собирался в угоду Аспазии попусту тратить свою жизнь при дворе, где моя должность личного врача была, конечно, очень почетной, но где в моей помощи почти не нуждались. Больше всего на свете я любил мою профессию, хотел, как и прежде, совершенствоваться в ней и исцелять людей.

Мы остались в Брухейоне еще на несколько недель. Аспазия приложила все усилия, чтобы завести здесь друзей. Это было для нее не так уж трудно, потому что она была, если хотела, очаровательной и приветливой, могла мимоходом болтать обо всем и ни о чем и при этом упомянуть вскользь, что прежде ее отец, а теперь ее брат были поставщиками посуды для царского стола. Она по-прежнему не испытывала никакого удовольствия от любовного акта и в четырех случаях из пяти находила целый ряд отговорок. Если у других женщин неблагоприятные дни случались раз в месяц, то бедную Аспазию природа мучила через каждые десять дней, а кроме того, у нее могла еще болеть голова или желудок, и все это мешало ей разделить со мной ложе. В это время я узнал еще одну сторону женской природы: по лицу мужчины они могут понять, что с ним происходит. Я торжественно клянусь, что никогда и никому не рассказывал и даже не намекал о своих проблемах с Аспазией. И все же Ирас прямо заговорила со мной о том, что так тяготило меня в то время. Она полностью изменила свое отношение ко мне. Если сразу после отъезда Алекса она обвиняла меня во всем, то теперь мне иногда казалось, что достаточно было бы двух-трех слов, чтобы возобновить между нами отношения, которые начались в Тарсе,

Это было в тот день, когда я лечил любимого садовника нариды — он чуть не отрезал себе палец садовыми ножницами. К счастью, палец вновь сросся, только перестал, двигаться.

Ирас была рядом, и потом мы вместе вышли в сад и уселись на красивую скамью из порфира и алебастра.

— Глядя на тебя, нельзя сказать, что в твоей семейной жизни все обстоит благополучно, — начала она разговор.

Я покраснел от смущения.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты не справляешься с Аспазией…

— Или она со мной! — возразил я.

— Это все равно. Во всяком случае, ты несчастлив, это каждый заметит. — Я горько рассмеялся.

— О нет, Ирас, не каждый. Ты первая, кто заговорил со мной об этом.

— Стало быть, я права?

Я кивнул.

— Почему я должен это скрывать от тебя? Я слишком поторопился с женитьбой и теперь думаю, что пошел на это только из уважения к семье.

— И ты примирился с тем, что будешь несчастным всю свою оставшуюся жизнь?

Это прозвучало как вопрос, и я ответил на него другим:

— А что я должен делать? Убить Аспазию? Отослать ее обратно к матери? Поколотить ее, чтобы она образумилась? Что ты мне посоветуешь?

— Займи ее чем-нибудь! Здесь полно услужливых рабов, и для жены личного врача может быть выполнено любое желание. У вас есть крыша над головой, есть что подать на стол, вы можете не отказывать себе в развлечениях. Прогулка на лодке? Пожалуйста! Игра в мяч прохладным вечером, поездка в Фарос, чтобы проиграть там в кости несколько драхм, — для этого всегда можно найти время и спутника. Мы с Шармион каждый день стараемся выкроить хотя бы часок посвободней, а твоя жена не знает, куда ей деть двенадцать часов днем, да и ночью она, похоже, тоже ничем не занимается.

Я молча опустил голову.

— Я права?

Большие темные глаза взглянули на меня с необычайной серьезностью. Я пошутил:

— Мы могли бы заставить ее ревновать…

— Как?

— Если бы ты впустила меня в свою комнату…

— Нет, — ответила она твердо и решительно. — Ты женат, и царица это вовсе не одобрила бы.

— Антоний тоже был женат, в то время как спал с царицей.

Этого мне не следовало говорить. Глаза ее загорелись от возмущения.

— Как ты смеешь сравнивать себя и меня с нашей божественной царицей и с императором? Врача и горничную — с Исидой и Дионисом? Неужели ты это серьезно?

— Успокойся, Ирас, это была шутка — довольно неудачная, прости.

И все же я и по сей день убежден, что Ирас уступила бы моей настойчивости, если бы я тогда проявил ее.

Наконец в моей лечебнице все было готово. Салмо не терпелось выступить в роли моего помощника, специально снятая квартира давно ожидала нас. Однако Аспазия с помощью хитрости и всевозможных интриг все задерживала наш отъезд из Брухейона. Ей даже удалось привлечь на свою сторону строгую Шармион, которая, в отличие от Ирас, не замечала, как обстоят у нас дела.

Высокая и стройная македонянка спросила меня однажды, почему мне так не нравится жизнь при дворе и зачем мне непременно нужна практика в городе.

— Здесь тебя все ценят, и царица к тебе благосклонна. Твоя жена тоже считает, что твое место здесь, а не за Стенами дворца. Из десяти твоих пациентов восемь обратятся к тебе просто из любопытства, потому что ты личный врач царицы.

— Я и останусь им, — заверил я ее, — а моя лечебница устроена с согласия царицы.

В качестве последнего средства, чтобы уговорить меня, Аспазия решила стать на некоторое время послушной и разыграла в постели страсть, которую она едва ли испытывала. В результате она забеременела, однако жалованье личного врача не было рассчитано на растущую семью.

Бедная Аспазия — именно ее старание уговорить меня любым способом и привело в конце концов к тому, что мы должны были переехать на нашу новую квартиру в городе, и ей пришлось стать домашней хозяйкой, а не блестящей придворной дамой, как она мечтала.

Ей пришлось примириться с этим, а ее беременность пригодилась ей в качестве предлога, чтобы вновь меня отвергать. На одном из семейных праздников, не помню, по какому поводу, Аспазия познакомилась с Рут, женой Салмо. И представьте себе, жена моего слуги сразу же отлично поладила с моей, несмотря на различие в их общественном положении. Моя лечебница находилась с восточной стороны Брухейона, недалеко от еврейского квартала, так что они могли видеться довольно часто.

Мои надежды на то, что рождение ребенка внесет наконец порядок в нашу семью, оказались напрасными — скорее, случилось совсем наоборот. Несмотря на обращение к харитам[45] и щедрые жертвы перед их алтарем, роды были долгими и болезненными. Схватки продолжались около двадцати часов, и под конец у бедной Аспазии не было даже сил кричать.

Во всем этом она обвинила вовсе не ребенка, а меня — так сказать, первопричину. Как только она пришла в себя, то поклялась мне, что ни за что не будет терпеть подобные мучения во второй раз. И если уж я не могу без этого обойтись, то мне придется использовать для любовных утех какую-нибудь рабыню. В ответ на такое однозначное высказывание я только покачал головой.

В одном только я добился своего: я покончил с нашей семейной традицией давать мальчикам имена олимпийцев. Я назвал своего сына Герофилом, в честь знаменитого врача, жившего в Александрии при Птолемее I. Это он объяснил, что наши мысли и чувства зарождаются не в сердце, а в мозгу, он понял, чему соответствуют удары пульса, и с помощью многочисленных операций на трупах изучил строение внутренних органов человека. Медицина обязана ему. очень многим. И таким образом мой мальчик получил не только великое имя, но и пример для подражания.

Что же касается моей семейной жизни, то Аспазия оказалась заботливой матерью и прилежной хозяйкой, однако она никогда не простила мне, что я разрушил ее мечты о прекрасной и беззаботной придворной жизни и обрек ее на жизнь за стенами Брухейона.

Салмо был единственным, с кем я мог бы обсудить эту проблему, но он советовал мне всегда только одно:

— Заставь ее — это твое законное право супруга! Когда у нас родился первый ребенок, с Рут тоже случился подобный припадок, однако я объявил ей, что буду ежедневно бить ее — и однажды я это действительно сделал, — пока она не образумится. И должен сказать, что теперь она вполне охотно идет со мной в постель.

Я покачал головой.

— Нет, так я не могу. Не верю, что битьем можно чего-нибудь добиться. Может, она и пустит меня в кровать, но просто покорно раздвинет ноги и будет лежать, как труп, — нет, уж лучше я пойду в публичный дом.

Время от времени я так и поступал, но потом моя жизнь изменилась настолько, что семья сначала отошла на задний план, а потом мне и вовсе стало не до нее.

Глава 17

К этому времени все яснее становилось, что Алекс оказался предателем по отношению к царице. Может, и не следовало бы так думать и говорить, но ведь на него возлагали такие надежды, когда посылали в Рим, а за все эти месяцы от него только и слышали, что отговорки, извинения и просьбы о терпении.

Зато кое-кто другой оказался в Риме более удачлив — а именно Ирод, свергнутый тетрарх Иудеи. Сенат утвердил его правителем, с помощью римлян он вернулся в свою страну, захватил Иерусалим и приказал казнить узурпатора Антигона.

Не в характере нашей царицы было впадать в гнев, бушевать и обвинять остальных в том, что от них никак не зависело. Но из разговоров в дружеском кругу ясно было, как огорчил ее такой поворот событий. Однажды она сказала:

— Почему, думаете, я отговаривала Ирода ехать в Рим и предлагала ему здесь должность стратега? Как раз потому, что подозревала, что этот умный, красноречивый и умеющий настоять на своем человек легко обведет римлян вокруг пальца. Я так и вижу, как он, тщательно взвешивая каждое слово, убеждает сенаторов, что у Рима нет большего противника, чем Антигон.

Она поднялась, изящным жестом погладила несуществующую бороду и низким голосом заклинающе воскликнула:

— Антигон плюет на величие Рима, он высмеивает ваши усилия изгнать парфян, которые по-прежнему распоряжаются в Иудее, как у себя дома. Доколе вы, уважаемые отцы, будете терпеть в Иудее правителя, посаженного парфянами?

Клеопатра снова села и продолжила нормальным голосом:

— Так он всех привлек на свою сторону — сенат, триумвиров, самые влиятельные семейства. Он стал опасным соседом, этот Ирод, который называет себя царем Иудеи, но которому подвластны также Галилея, Самария, Перея и Идумея. Где-то в далеком Риме, может быть, кажется, что не так уж важно, управляет он двумя, тремя или четырьмя из этих диких земель, но нам-то лучше знать! Ирод не удовольствуется этим и протянет свою руку на север и запад. Попомните мои слова — он еще заявит свои притязания на Сирию и Кипр. Конец этому может положить только один человек — Марк Антоний. И он сделает это, как только я представлю ему ситуацию с нашей точки зрения.

Однако вот уже два года Антоний находился вдали От Египта. Когда я сегодня с позиции историка размышляю о положении дел в то время, я вижу целый ряд важных обстоятельств, которые мешали его приезду в Александрию.

После смерти Фульвии он должен был напрячь все свои силы, чтобы добиться примирения с Октавием, и это удалось ему — правда, ценой женитьбы на Октавии. Октавий понимал, что без императора он не сможет справиться со всеми трудностями, которые перед ним стояли. В этом году, 714-м после основания Рима (650-м до рождения Христа), главную проблему представлял Секст Помпей. Сегодня история говорит о нем как о некоей второстепенной фигуре, но тогда этот человек заставил сенат провести не одну ночь без сна. Этот младший сын великого Помпея, разбитого Цезарем, с тех самых пор метался по Европе как загнанный зверь — рыцарь удачи и искатель приключений. До сих пор он каким-то образом оставался в живых и не испытывал недостатка в сторонниках из числа прежних республиканцев. За несколько лет до этого он даже разбил флот Октавия, а позже сражался на стороне Марка Антония. Таким образом, сенату ничего не оставалось, как назначить Секста наместником Сицилии, Сардинии и Ахеи. В обмен на это ему пришлось пообещать, что он не будет больше препятствовать свободному проходу по морю. Этот Секст Помпей был воплощением не заживших еще ран недавней гражданской войны, и в его лице продолжал жить Помпей Великий. Он и сам способствовал тому, чтобы о нем ходили легенды, и не только сравнивал себя с Нептуном, владыкой морей, но и называл себя его сыном.

Когда он начал чинить препятствия в снабжении Рима зерном, Октавий и Антоний встретились с ним в Мизии. Они были готовы пойти на уступки, если впредь он будет вести себя спокойней. В придачу к уже имевшимся у него островам Антоний передал ему еще Пелопоннес. Затем Марк Антоний отправился дальше в Афины, куда за ним последовала и его супруга Октавия с новорожденной дочерью Антонией.

Эти восемнадцать месяцев, которые Антоний провел с Октавией в Афинах, были для Клеопатры особенно мучительными. Они превосходно разыгрывали из себя идеальную супружескую пару. Антоний, как в силу своих склонностей, так и руководствуясь разумом, представился римлянином, который любит и ценит греческую культуру и которому нравится греческий образ жизни. Он был объявлен гимнасиархом — так называли устроителя торжественных представлений. В честь него проводимые в августе общеафинские игры стали называться Антонеями. Император придумал и еще кое-что, что не только разгневало Клеопатру, но и безмерно разочаровало ее. Он, который в Тарсе вместе с ней представлял Диониса и Исиду, теперь приказал афинским жрецам объявить его и Октавию божественными супругами, воплощением Афины и Дионисия. Узнав об этом, наша царица впервые дала волю гневу и превратилась просто в какую-то разъяренную мегеру.

— Неужели этот вероломный человек совсем забыл, что уже участвовал однажды в подобном представлении? Разве Октавия не знает, что она всего лишь жалкая подражательница? Она родила ему дочь — какая-то римлянка какую-то дочь! Что в этом такого особенного? Или он напился из Леты, реки забвения? Иначе он всегда помнил бы, что здесь живут двое его близнецов, рожденные божественной царицей. Мое терпение имеет границы, и скоро я пошлю в Афины гонца, который представит ему все возможные последствия такого поведения.

При этих словах я поднял голову, поскольку к тому времени моя семейная жизнь приносила мне одни страдания и даже Салмо говорил мне время от времени, что необходимо что-то менять.

Как соотносится это с моим предыдущим заявлением о том, что больше всего в жизни я люблю мою профессию и хотел бы быть врачом — только врачом? Это легко объяснить. Как и предсказывала мудрая Шармион, большинство из моих пациентов приходили ко мне из любопытства, чтобы посмотреть на врача, который столь приближен к царице. Они придумывали какой-нибудь незначительный повод, и мне приходилось делать вид, будто я всерьез принимаю их жалобы. Менее состоятельные больные почти не обращались ко мне, боясь, что не смогут оплатить высокие гонорары личного царского врача. Лишь немногие доверялись мне, не думая ни о чем подобном, и я был так благодарен им, что некоторых лечил бесплатно, а других — за символическую плату в одну драхму. Так что я, как и Салмо, мечтал о переменах, о каком-нибудь деле, для которого потребуется что-то большее, чем титул личного врача.

Но до этого было еще далеко. Царица назначила Антонию определенный срок и хотела использовать оставшееся время, чтобы вместе с Цезарионом предстать перед народом южных областей и посетить храм Хатор в Тентире, который она поддерживала уже в течение нескольких лет, отправляя большие пожертвования на его строительство. Это путешествие было специально запланировано на январь и февраль, когда население в Стране Тростника не занято посевом или сбором урожая, когда плоды и зерно только созревают.

Упоминал ли я уже, что египтяне знают только три времени года: разлив, появление всходов и сбор урожая? Последние два — это, по существу, зима и лето.

Мы отплыли в составе флота из четырнадцати кораблей. По пути мы делали небольшие остановки в Мемфисе, Гераклеополе, Кинонполе, Гермуполе и Ликополе, чтобы приветствовать местную знать. Сиятельная царица представала во всем блеске своей власти, на голове ее сверкала двойная корона Верхнего и Нижнего Египта. Окруженная толпой жрецов, под звуки торжественной музыки, окутанная облаком благовоний, она милостиво улыбалась с возвышающихся носилок. Ее слуги собирали прошения, жалобы и подарки, и все это происходило с торжественной неторопливостью, чтобы простой народ мог как следует рассмотреть свою царицу.

При каждой такой остановке придворным поручалось подмечать любую несправедливость и неблагополучие и затем, по возможности, все это тут же на месте выяснялось и исправлялось.

Путешествие в Тентиру несколько затянулось, а по прибытии нас ожидала неожиданность, о которой мы и предположить не могли.

Прием был великолепен: как надломленные стебли цветов, склонился к земле ряд бритоголовых жрецов, когда двенадцать сильных нубийцев снесли на берег двойные носилки с царицей и восьмилетним Птолемеем Цезарем — сыном Юлия Цезаря. Хор храма запел праздничную песнь, послушники и послушницы в белоснежных одеждах усыпали путь царицы цветами. Сильный слуга принес из храма три бронзовые чаши с древесным углем, и один из жрецов время от времени обрызгивал их благовониями, так что в конце концов они окутали царскую чету плотным облаком.

Однако, когда наша процессия достигла храма, мы увидели совсем не то, что ожидали. Клеопатра с Цезарионом приготовились вступить в адитон[46] — этой привилегии удостаивались только правящие цари и верховный жрец. Мы прошли великолепный портик с двадцатью четырьмя мощными колоннами, но там, где должен был открыться собственно сам храм, не было ничего, кроме строительных лесов и помостов. Только помещение дарохранительницы было уже готово: оно стояло под открытым небом, на всеобщем обозрении. Одним словом, храм Хатхор в Тентире состоял в то время из портика, дарохранительницы и мощной южной стены. Вскоре мы увидели, почему она была уже достроена. Клеопатра и Цезарион ровным шагом вышли из адитона, где стояли ковчеги с изображением Хатор, ее супруга Гора и их сына Ихи[47].

Жрецы подвели нас к внешней стороне южной стены. Ее украшал великолепный, вероятно уже завершенный, барельеф, на котором было изображено, как Клеопатра и уже взрослый Цезарион приносят жертву богам. Картина была торжественной, выразительной и величественной, способной внушить благоговение народу, который мог видеть храм только снаружи.

Только потом царице объяснили, почему строительство продвигалось так медленно: причины были в неурожаях, болезнях и прочих трудностях. Во всяком случае, нас заверили, что постройка храма продолжается и к следующему приезду царицы он, вероятно, будет завершен.

В Александрии мы узнали важные известия. Против ожиданий, Марк Антоний в предстоящем походе против парфян решил возглавить войско не сам, а передал командование своему верному военачальнику Публию Вентидию, который в последние годы был его наместником в Азии и Сирии. Этот человек проявил себя талантливым полководцем и одержал уже целый ряд побед. Он выбил предателя Лабиена из захваченных им областей и, что еще важнее, захватил и убил парфянского принца Пакора в битве при Антиохии.

Между тем Октавию удача явно не сопутствовала. Дважды его флот был разбит мятежным «сыном Нептуна» Секстом Помпеем. После этого он попросил помощи у Антония. Они договорились о встрече в Брундизии. Прибыл туда только Антоний, а Октавий не смог — вероятно, потому что ему пришлось отправиться на подавление вспыхнувшего в Галлии восстания. Следующая встреча была назначена в Таранте; на этот раз Октавий появился, правда, со значительным опозданием. Они не доверяли друг другу, однако одному из них удалось уговорить другого, и таким образом был заключен договор. Согласно ему, Антоний должен был предоставить в помощь Октавию сто двадцать кораблей, в ответ на что Октавий передавал ему для участия в парфянской кампании четыре легиона, то есть около двадцати тысяч солдат. Октавий принял командование над кораблями, однако вместо двадцати тысяч легионеров передал Антонию только две тысячи, остальных он пообещал прислать попозже, однако не сделал этого. Таким образом, добродушный и доверчивый Антоний вновь был обманут. В честь этой встречи были отчеканены монеты с изображениями обоих участников договора, так что весь мир мог убедиться в согласии и единстве во взглядах обоих властителей. Это просто факты истории, и великий Август простит мне, что я не изменил их, а изложил все, как было.

Октавия присутствовала при этих переговорах. Собираясь отплыть на восток с оставшимися судами — их было еще сто восемьдесят, — Антоний взял жену с собой. Однако когда они по пути сделали остановку на Коркире[48], он вдруг стал уговаривать ее вернуться в Италию, объясняя, что осенью! поездка морем связана с риском, а ей надо быть осторожней, ведь она ждет ребенка. И вообще, это вовсе не увеселительная прогулка, а начало нового военного похода против парфян.

Вы можете спросить, откуда я знаю, что сказал император своей жене, и я охотно объясню вам. Мне сообщил об этом Алекс, когда мы встретились с ним в Антиохии. Он рассказал и много другого, но об этом позже, чтобы не нарушать хода событий.

Антоний отплыл с Коркиры в Селевкию, которая служила портом для города Антиохии, расположенного в некотором отдалении от побережья. Оттуда он послал в Александрию гонца, причем им оказался не кто-нибудь, а его друг и доверенное лицо Гай Фонтей Капито.

Он прибыл в Египет сырым октябрьским днем и тут же был допущен к царице. Сразу после разговора с послом царица велела собраться всем своим друзьям, как если бы речь шла о праздновании какого-нибудь триумфа. Она была вполне довольна полученным известием. На это могут возразить, что требование приехать в Антиохию могло означать и что-то негативное. Ведь вполне возможно было, что Антоний объединился с Октавием в Таранте и заключил тайное соглашение о захвате Египта и лишении царицы власти. На это указал осторожный Протарх.

— Я позволю себе высказаться немного резко, пусть это даже рассердит тебя или лишит меня твоей благосклонности. Ты не видела Антония вот уже четыре года, он женился на сестре Октавия и мог совершенно изменить свои взгляды. Он может писать тебе красивые письма, чтобы ты считала себя в полной безопасности, но, когда ты приедешь в Антиохию, он прикажет тебя схватить, чтобы твоей царственной персоной украсить в Риме свой триумф. Тебе не приходила мысль о чем-нибудь подобном?

Клеопатра спокойно выслушала эти подозрения, не выказав ни малейшего признака гнева. На ее красивом умном лице мелькнула улыбка, и она погрозила пальцем своему визирю.

— Протарх, Протарх, ты ведь знаешь, что только старым друзьям я позволяю высказывать подобные подозрения. Ну а теперь, я спрашиваю вас всех: кто еще согласен с ними? Как ты, Гиппо?

— Протарх заботится о тебе, и в одном я согласен с ним: когда хотят захватить или сохранить власть, часто прибегают к таким старым испытанным средствам, как хитрость, предательство и коварство. Из всех здесь присутствующих — за исключением царицы, конечно, — я знаю императора лучше всех, и он должен был бы сильно измениться, если теперь вдруг выбрал одно из названных средств. Конечно, над этим мог потрудиться Октавий, но я просто не верю, чтобы Антоний мог погубить мать своих детей. Если бы в Риме затевалось что-то против нашей царицы, он скорее прислал бы предупреждение, чем приглашение.

Я сказал так не из желания угодить царице, но потому, что действительно был убежден в этом.

Клеопатра, вопреки своей обычной осмотрительности, казалось, разделяла мои взгляды.

— Это начало новой эры! — воскликнула она, и ее серые глаза сверкнули. — Если Ирод думает, что царский титул дает ему право на всю Палестину, то он ошибается! Я не хочу осуждать римский сенат и триумвират, но считаю, что они несколько переборщили, объявив царем Иудеи сына какого-то неизвестного вождя арабского племени. Теперь, когда он женился на Мариамне и получил доступ ко двору, он распоряжается, как тиран, который ни перед кем не обязан отчитываться. Какого-то Ананеля, происходящего из совсем не знатного рода жрецов, он назначил первосвященником, потому что тот послушен ему и, как собака, готов выполнить любую его команду. И Рим это допустил! Друзья мои, я обещаю вам, что позабочусь о том, чтобы поставить Ирода на свое место. Он должен почувствовать и понять, что между им, выскочкой, и царицей из древнего священного рода Птолемеев лежит пропасть, которую не в силах преодолеть даже всемогущий Рим.

Да, в тот вечер она много говорила, наша царица, и все мы объясняли это тем, что она была обрадована известием из Антиохии. Весь двор охватило радостное нетерпение, сборы были поспешными — ведь император ждал. На этот раз царицу должны были сопровождать все ее друзья. На время своего отсутствия она назначила диойкетом одного из немногих своих старых придворных. В будущем она часто так поступала, и я даже не могу перечислить имен всех ее министров и заместителей. Ее выбор всегда был очень удачен, никто из них не обманул и не предал ее.

Я разыскал Гектора, моего брата и шурина, а также Деметру, мать Аспазии, и в нескольких словах рассказал им о своих планах. Они впервые услышали, что наша семья уже давно существует только на папирусе. По виду Деметры сразу ясно было, что она считает свою бедную дочь обманутой неверным мужем.

— Прежде чем ты выскажешь свои подозрения, Деметра, я сразу хотел бы сказать, что здесь не замешана другая женщина, потому что ты, может быть, захочешь сосчитать всех проституток, с которыми я побывал, но твоя дочь сама давно принуждала меня к этому. Я даю Аспазии свободу, пусть найдется мужчина, которому удастся то, что не вышло у меня. Но я хочу сохранить своего сына. До тех пор, пока Аспазия живет с вами, вы можете воспитывать ребенка, а когда я вернусь, я буду регулярно навещать Герофила и, когда ему исполнится семь лет, позабочусь о его образовании.

Аспазия, казалось, была рада своему возвращению в родной дом. На прощанье она сказала мне:

— И не забывай, Олимп, что ты, как и прежде, женат! Я твоя жена и останусь ею!

— Разве ты когда-нибудь была ею? — возразил я.

Жена Салмо между тем была беременна, и я предложил

ему остаться в Александрии до рождения ребенка.

— Ты всегда можешь последовать за мной, ведь до Антиохии всего несколько дней пути.

Нет, этого он не захотел и разыграл перед своей женой верного слугу. Однако я полагаю, что на его решение в не меньшей степени повлияли любопытство и жажда приключений.

Книга II

Глава 1

Наш отъезд и путь до Антиохии остались в моей памяти одним сплошным праздником — праздником, который продолжился и в роскошной сирийской метрополии. Да, этот город может сравниться с Александрией, Эфесом или Римом. С моим родным городом у него есть нечто общее: своим возникновением и расцветом он также обязан одному из полководцев великого Александра. В данном случае это был Селевк Никанор. Он велел основать город на левом берегу Оронта, в нескольких милях от портового города Селевкии и назвал его именем своего сына Антиоха. Его преемники перенесли туда свою резиденцию. Однако подлинного расцвета город достиг, только когда Сирия стала провинцией Рима, а Антиохия — ее столицей. Этот город построен на речном острове, улицы его так же, как и в Александрии, пересекаются под прямым углом, а перекрестки украшены великолепными триумфальными арками. На севере города расположен бывший царский дворец, сейчас там живет римский наместник. Неподалеку от дворца находится необыкновенно красивая Базилика, построенная Юлием Цезарем.

Это трехэтажное, украшенное колоннадой здание служит городу местом собраний, там проходят также заседания суда. Перед ним возвышается бронзовый монумент диктатора. Внутри статуя богини Рима — поменьше, но зато из чистого золота — свидетельствует о славе и могуществе этого государства.

Юлий Цезарь действовал очень мудро, оставляя по себе добрую славу и в провинциях. Из этого теперь извлекаем выгоду мы все — и прежде всего его преемники и наследники Октавий и Антоний. Но и мы, союзники, тоже купаемся в лучах его славы.

Наше прибытие в гавань Селевкию и въезд в Антиохию были гораздо менее пышными, чем несколько лет назад в Тарсе. Объяснение этому простое: в Тарсе, столице довольно незначительной провинции Киликии, встреча Клеопатры и Антония, представших в образе Исиды и Диониса, была чем-то совершенно необычным, главным событием года.

Такой большой город, как Антиохия, в которой было около пятисот тысяч жителей, этим вряд ли можно было удивить. Наша царственная пара была достаточно умна, чтобы не выступать здесь в одеждах богов, — это вызвало бы только насмешки черни. Жители больших городов, будь то Рим или Александрия, склонны к цинизму и неуважению. То, что наводит на провинциалов священный трепет, здесь скорее вызвало бы лишь насмешки.

Так что в Антиохии нам была устроена не официальная, но очень сердечная встреча. Все было почти по-семейному, и это понятно — ведь Антоний приветствовал мать своих детей. Мы присутствовали при их встрече в большой зале дворца наместника.

Старому вояке не удалось скрыть свое волнение. Его изборожденное морщинами лицо было бледным, глаза блестели, рот дрожал, и видно было, как нелегко ему сдержать себя и не броситься тут же на шею своей возлюбленной. Он слишком много шутил, смеялся и говорил, а Клеопатра ловила каждое его слово с тем же вниманием, с каким маленькая девочка слушает своего отца. Спустя немного времени оба они удалились, и слуги проводили каждого из нас в отведенную ему комнату. На этот раз весь наш двор удобно разместился в обширном помещении старой царской крепости.

Не знаю, случайно ли так вышло, но моя дверь оказалась рядом с дверью Ирас, и то, что началось в Тарсе, здесь продолжилось так, как будто и не было никогда эпизода с Алексом в Александрии.

Да, он был здесь, красивый, вежливый, образованный и предупредительный Алекс, но он уже не играл такой важной роли. Клеопатра откровенно выказывала ему свое нерасположение. Однажды я даже услышал, как она сказала ему, что посылала его к Антонию не затем, чтобы удержать того подальше от Александрии, что превосходно удавалось Алексу целых четыре года. Алекс, горячо жестикулируя, стал что-то говорить в свою защиту, но я, к сожалению, уже не мог этого разобрать, потому что они отошли слишком далеко.

Ирас также откровенно была с ним холодна, и, если дело доходило до разговора, она безжалостно окатывала его волной насмешек и колкостей, так что происходило почти невероятное: Алекс лишался дара речи. На его блестящем жизненном пути наступил спад. И как раз, когда мое злорадство уже готово было перерасти во что-то вроде презрительного сочувствия, этому любимцу фортуны снова удалось всплыть. Для сравнения мне вспоминается басня о лягушке, которая упала в кувшин с молоком. Стенки его были гладкими, и ей никак не удавалось выбраться. Но вместо того, чтобы сказать себе: «Ничего не поделаешь, придется утонуть — это ведь лучше, чем часами мучиться барахтаясь», она все же не теряла надежды: барахталась и плавала, плавала и барахталась — до тех пор, пока все молоко не превратилось в кусок масла, по которому она и выбралась наружу.

Так и Алексу вновь удалось встать на ноги, потому что он неизменно оставался приветливым и веселым, открыто признавая свои неудачи. Если его встречали насмешками, он сердечно смеялся вместе со всеми — да, если нужно было, он даже сам над собой смеялся. Таким образом ему вновь удалось заполучить теплое местечко за столом Клеопатры. Но вновь привлечь к себе Ирас он так и не смог.

Она навсегда выбрала. Я чувствовал, что после Клеопатры я для нее самый главный человек на свете, однако понимал, что этим я обязан не только своему обаянию, но и сложившейся благоприятной ситуации. Ирас была совсем не похожа на величественную и молчаливую Шармион, и ее настроение зависело от успеха и счастья ее госпожи. Если после ужина та каждый раз уединялась с Антонием и по понятным причинам не нуждалась больше в своей горничной, это побуждало к действию и Ирас. Мы вместе покидали обеденную залу, при этом моя возлюбленная каждый раз бросала в сторону Алекса насмешливо-презрительный взгляд. Я тоже проходил мимо него, высоко задрав голову, еще немного — и я закричал бы, как петух, который шествует за своей любимой курочкой.

Хотя все знали о наших отношениях, Ирас требовала соблюдения внешних приличий. Так, к примеру, я мог проводить ее только до дверей комнаты, а затем должен был отправляться в свою спальню. Только подождав полчаса, я мог войти к ней — она специально оставляла свою дверь открытой, — но при этом никто из слуг не должен был меня заметить. Она уже ждала меня — с распущенными волосами, в легком хитоне, благоухающая духами и бальзамами, должно быть позаимствованными у Клеопатры. На столике стоял кувшин превосходного вина, фрукты, жареные орешки и имбирное печенье — для усиления желания. Но все это излишне для тридцатилетнего мужчины, если он любит свою спутницу и если его фаллос волнуется, стоит ему только подумать о ней.

Сначала мы выпивали несколько бокалов неразбавленного вина, обсуждали дневные новости, слегка ругали то или это, причем, как я заметил, никогда мы не отзывались плохо о царице или императоре, впрочем, для этого и не было никаких оснований.

Вино подогревало нас. Мы играли друг с другом, обнимались и целовались, при этом руки наши сами пускались в странствие, а проворные пальцы блуждали повсюду. Эта была древняя игра, которая известна человечеству с начала дней, но для влюбленных она всегда новая, каждый раз новая.

Днем Ирас могла быть нетерпеливой, резкой и насмешливой, но все менялось, стоило нам только остаться наедине.

Тогда она становилась терпеливой возлюбленной, любопытной, неустанной и неистощимой на выдумку, заставлявшей вновь и вновь звучать мое и свое тело. Соитие оказывалось для нас часто чем-то второстепенным или просто естественным завершением долгого странствия, которое каждый раз преподносило нам новые сюрпризы. Но иногда нам не хватало на это времени — когда ее или нас обоих призывали неотложные дела. Тогда мы поспешно срывали друг с друга одежду и набрасывались друг на друга, рыча, как дикие кошки.

Однако в основном времени у нас было достаточно, чтобы продолжать любовную игру до поздней ночи. Ничто не мешало нам, прекраснее трудно было бы устроить: при молчаливом согласии царицы, не слишком обремененные обязанностями, мы жили почти дверь в дверь и с радостью встречали каждый новый день. Правда, иногда ночью мою любимую вызывала к себе царица — например, когда ей нужно было после долгого утомительного и официального симпосия привести себя в порядок, чтобы встретить Антония во всеоружии своей красоты. Кроме того, Клеопатра в этом мире, где правят мужчины, любила время от времени поговорить с подругой, которой она доверяла. Всем известно, что при этом она предпочитала Ирас, потому что строгая Шармион так заботилась о царском достоинстве своей госпожи, что при дворе даже ходила поговорка: Шармион царственнее, чем сама царица. Все же она была очень умная и образованная женщина и для серьезных бесед подходила гораздо больше, чем моя легкомысленная Ирас, которая, напротив, была непревзойденной собеседницей для легкой и непринужденной болтовни — ведь и царицы не могут быть всегда настроены серьезно и торжественно.

Когда около полуночи или даже час-два спустя Ирас возвращалась из царских покоев, ей вовсе не хотелось ложиться одной в холодную постель. Поэтому под покровом ночной тишины она незаметно проскальзывала в мою комнату и забиралась ко мне в кровать. Меня обдавало холодом, когда она приподнимала край одеяла. Была середина зимы, и в Антиохии, которая находилась на севере Сирии, ночи были такие холодные, что лужи на улице поутру были покрыты тонкой корочкой льда.

Итак, Ирас забиралась ко мне в постель, а я еще не уснул или уже проснулся от холода, мы крепко обнимались, и это теплое мягкое женское тело казалось мне продолжением моего собственного, моей недостающей половиной, отсутствие которой — стоило мне только представить это — было бы для меня столь же болезненным, как если бы я лишился руки или ноги.

То, о чем знал уже весь двор, не укрылось и от Алекса. Поскольку он находился тогда в отчаянном положении и ни Антоний, ни Клеопатра не оценили его воображаемых заслуг, он решил предпринять что-нибудь, чтобы снова — там или тут — стать persona grata. Все знали, что весной Антоний собирается наконец выступить в поход против парфян, а изнеженный Алекс, конечно, предпочитал жить скорее во дворце, чем в палатке, поэтому он решил снова добиться признания при дворе Клеопатры. Кратчайший и наиболее успешный путь к ее ушам проходил через обеих ее горничных. И Алекс сделал все, чтобы вновь покорить сердце своей бывшей возлюбленной.

Но сначала — и над этим долго еще потом смеялись как над особенно удачной шуткой — он попытался завоевать неприступную Шармион. Начал он довольно неплохо, то и дело преподносил ей маленькие, но изысканные подарки, делал тонкие комплименты и — это было довольно умно задумано — предстал в роли слуги, пытающегося служить двум господам, который при этом потерпел неудачу. Он взывал к непоколебимому чувству справедливости, которое было присуще Шармион. И она уже готова была обратить на него внимание из чувства сострадания, но тут вдруг сама она влюбилась. Тому, кто знал эту женщину, покажется маловероятным, чтобы она позволила какому-нибудь мужчине дотронуться до себя.

От Ирас я знал, что Шармион не против любовных утех, но, как говорила она сама, главную роль при этом должна играть она, а партнер должен следовать ее желаниям. До сих пор, однако, если Шармион и допускала до себя время от времени какого-нибудь мужчину, то это сохранялось в полнейшей тишине и тайне.

Но теперь, видимо, поддавшись всеобщей эйфории, жертвой которой стал даже мой слуга Салмо, Шармион, похоже, не осталась равнодушной к ухаживаниям одного из высших офицеров, состоящих при императоре. Речь идет о трибуне Луции Метеллии. Он был командующим легиона и принадлежал к числу тех немногих офицеров Антония, которые вне службы предпочитали носить обычную тогу — без широкой пурпурной полосы, на которую они имели право по своему званию. Этот молодой человек представлял собой редкий случай офицера, которого одинаково ценили как начальники, так и подчиненные.

Метеллий происходил из благородного Лигурийского рода. Он очень быстро продвинулся по службе, хотя для солдата он был слишком образованным, мягкосердечным и недостаточно грубым. Помимо этого он обладал каким-то почти болезненным чувством справедливости, был абсолютно верен командирам, а в отношениях с доверенными ему солдатами проявлял выдержку и терпение. Он был кумиром своих солдат, которые охотно возвели бы ему алтарь, прежде всего за то, что он никогда не приводил в исполнение наказание, наложенное центурионом, не проверив его справедливость.

Луций Метеллий был высоким худощавым парнем, который всегда ходил слегка сутулясь и со своими добрыми умными глазами и неуверенными движениями никак не мог олицетворять идеал римского офицера. Никто не знает, каким образом он познакомился с Шармион, даже Ирас ничего не могла бы сказать об этом. Они принадлежали в общем-то к разным кругам, и Луций был не из тех, кто принимал участие в пьяных симпосиях императора. Я могу предположить, что он, вероятно, часто выступал в роли посыльного между своим легатом и императором. А последний часто находился в обществе царицы, при которой была также одна из ее придворных дам.

Так что здесь Алекс промахнулся, и когда служанка Шармион принесла назад его подарки, он прекратил свои старания. Но почему бы ему было не попробовать еще раз с Ирас, ведь однажды ему уже удалось оттеснить меня?

Конечно, я заметил его настойчивость и с удовлетворением и злорадством наблюдал, как Ирас отказала ему и поставила его на место. Спустя несколько недель мы сошлись на том, что если Ирас освобождается поздно, то я жду ее в ее комнате. Таким образом, ей не придется утром испытывать неудобство, потихоньку прокрадываясь к себе.

Однажды ночью я, как и раньше, проснулся от холода, когда кто-то приподнял одеяло. Я подвинулся в сторонку, освобождая место Ирас, однако вместо ее доверчивого теплого и мягкого тела я почувствовал, что меня ощупывает чья-то рука.

— Ирас, — услышал я чей-то шепот, но спросонья еще ничего не понял и только пробормотал:

— Холодно, иди же скорее в постель.

— Ирас, это ты? — снова послышался чей-то голос.

Теперь я уже окончательно проснулся, поднявшись, схватил протянутую руку и как следует повернул ее. Гость громко вскрикнул, вырвался, и я увидел, что это Алекс. Вскочив с постели, я заехал кулаком по его красивому лицу и довольно сильно врезал ему между ног. Он взвыл и бросился из комнаты, как будто за ним гналась стая волков. Придя в себя, я было подумал, что это Ирас позвала его к себе ночью или подала ему какую-то надежду. Однако это противоречило всякому здравому смыслу, ведь она знала, что я жду ее в ее постели.

Вскоре появилась и она сама. Когда я рассказал ей о том, что произошло, она чуть не задохнулась от смеха. По ее словам, когда Алекс стал добиваться ее, она в насмешку предложила ему попробовать, сказав, что ее дверь всегда для него открыта.

— В насмешку — ты понимаешь? Однако он был настолько самоуверен, что принял это за чистую монету, и я очень рада, что ты с ним так расквитался.

Конечно, Алекс все понял, однако он и виду не показал, когда появился за столом на следующий день. Ему удалось даже представить свой заплывший синяк под глазом как расплату за свое геройство. Он объяснил, что попытался уладить спор между караульным и императором и угодил при этом меж двух огней — тут он болезненно улыбнулся.

— Как друг и слуга императора, попадаешь иногда в неприятные ситуации, а поскольку они бывают весьма грубыми, приходится быть не слишком чувствительным и щепетильным.

— Ах, бедняжка, — притворно посочувствовала Ирас. — Надеюсь, тебе больше ничего не повредили? Если нужно, Гиппо охотно поможет тебе.

— Нет-нет, — заверил Алекс, — только глаз.

Однако вышел он все же слегка прихрамывая.

Я уже упомянул, что мой слуга Салмо стал жертвой этой всеобщей эйфории, в чем в общем-то не было его вины. Рядом с моей спальней находился небольшой врачебный кабинет. В обязанности Салмо входило появляться там к трем часам дня. Все остальное время он был свободен. Он, как обычно, снял квартиру в еврейском квартале и угодил при этом в ситуацию, которая оказалась одновременно опасной и смешной.

В поисках квартиры он забрел в дом некоего человека, который похоронил одну за другой нескольких жен. Он жил вместе с двумя дочерьми и, как Салмо узнал позднее, — вероятно, слишком поздно, — пользовался сомнительной репутацией. Поскольку каждый раз, когда он женился, ему приходилось, по еврейскому обычаю, платить выкуп за невесту, то он, по идее, должен был бы с каждым разом становиться все беднее. Однако на самом деле происходило наоборот. Его первая жена, будучи единственным ребенком в семье, унаследовала все отцовское состояние. Обе его следующих супруги были богатыми вдовами, а четвертая жена, совсем молодая, умерла при родах. Пошли слухи, что трех своих первых жен он уморил из жадности и обогатился за их счет.

Обе его дочери происходили от первого брака. Время от времени он использовал их, чтобы заключить фиктивную помолвку одной из них с каким-нибудь мужчиной, а потом, при ее расторжении, требовал от него возмещения ущерба. Однако Салмо поначалу ничего об этом не знал. Он снял довольно дорогую комнату в доме этого человека и вскоре заметил, что Дебора, младшая из его дочерей, строит ему глазки. Как еврей он, конечно, знал, что у человека, который переспит с незамужней девушкой, есть только три выхода: жениться на ней, заплатить большой штраф или подвергнуться публичному наказанию.

Салмо уже почувствовал, что в этом доме царит беспутство и девушки ведут отнюдь не тот скромный образ жизни, который предписывает закон Моисея, но он объяснял это влиянием большого города, в котором к строгим еврейским обычаям стали относиться немного легкомысленно.

Это произошло на третью или четвертую неделю нашего пребывания в Антиохии: однажды утром Салмо не пришел ко мне. Сначала меня это не обеспокоило: мало ли что могло задержать его в этом огромном городе. Однако его не было весь день, не появился он и на следующее утро. Я сообщил об этом Мардиону и отправился на поиски.

Я легко нашел нужный дом, поскольку этот подозрительный вдовец был, казалось, так же известен всему кварталу, как какой-нибудь уважаемый раввин. Услышав его имя, люди морщились, и пару раз я даже слышал замечания вроде таких: «Этот знает, как прийти к деньгам и миновать судью» или: «Он сделал из своих дочерей проституток, но подаст жалобу на всякого, кто так их назовет».

Редко кто называл его по имени — Даниэль, как будто его сограждане боялись запачкаться при этом. Они звали его: «богатый вдовец» или — с неприязнью — «наглый сутенер».

Как я уже сказал, найти дом оказалось очень легко. Слуга открыл мне дверь и позвал хозяина.

Описать этого Даниэля мне довольно трудно, поскольку он выглядел совершенно заурядно. Таких типов здесь, в еврейском квартале, можно встретить на каждом углу, их полно на рынке или в любом трактире. Это был человек лет пятидесяти, среднего роста, не толстый, не худой, он носил короткую бороду и украшенный вышивкой темно-коричневый халат. В лице его тоже не было ничего привлекающего внимания, если не считать того, что глаза смотрели совершенно безо всякого выражения — ни приветливо, ни враждебно, безо всякого любопытства, ни строго и ни доброжелательно.

Я представился, назвав свое имя и звание, и спросил, живет ли еще здесь мой слуга Саломон. Он любезно кивнул.

— Саломон или Салмо, как он сам просил его называть, конечно, еще живет здесь.

— А где он сейчас?

— Я запер его в погребе до прихода рабби, который должен рассудить, какую кару он должен понести за свой проступок.

Я чуть язык не проглотил.

— Ты… ты так просто взял и запер Салмо в погребе? Слугу личного врача Ее Божественного Величества царицы Клеопатры из Египта?

— Да, так он о себе говорил. По крайней мере, тут он сказал правду.

— Что это значит? В чем ты его обвиняешь?

— Он пообещал жениться на моей дочери Деборе, но, похоже, и не думает выполнять обещание.

Я покачал головой.

— Он не мог обещать жениться на твоей дочери, потому что в Александрии его ждет жена и двое, нет, трое детей. Салмо женат, и я смело положу за него руку в огонь.

Даниэль равнодушно пожал плечами.

— Этого я никогда и ни для кого не стал бы делать — я имею в виду класть руку в огонь. Вообще же у меня есть письменное подтверждение его намерения жениться на Деборе.

— Что? Он объявил об этом письменно?

Даниэль кивнул.

— Как и принято у культурных народов — все равно, к какой культуре они принадлежат. Мы, евреи, составляли наши договоры письменно еще в те времена, когда греки и римляне не знали ни языка, ни письма.

— А, — усмехнулся я, — я вижу, ты образованный человек, Даниэль, докажи мне теперь, что ты еще и честный человек.

Он тотчас поднялся.

— Конечно, конечно. Сейчас я принесу документ.

Он подошел к окну, склонился над тяжелым, обитым железом сундуком и заскрипел ключами и задвижками. Вернувшись, он положил передо мной пергамент, покрытый еврейскими письменами.

— Я не знаю еврейского языка и письма. Прочти мне.

— Как пожелаешь. Итак. Саломон бен Наум из Александрии и Даниэль бен Симон из Антиохии заключили следующее соглашение: Саломон согласен и готов взять в жены Дебору, дочь Даниэля, в течение этого года и считает этот договор доказательством и знаком того, что он помолвлен с Деборой.

Составлено в Антиохии в 4-й год правления императора Марка Антония и в 338-й год после победы Селевка Никанора.

— Вот подписи Саломона бен Наума и моя, — сказал Даниэль, сунув документ мне под нос.

Указательным пальцем он постучал по подписи Салмо, и это прозвучало похоже на барабанную дробь. Мне бросилось в глаза, что текст написан очень убористо и мелко, хотя почти треть пергамента оставалась свободной и вовсе не надо было экономить место.

— Хорошо, — сказал я, — а теперь я хотел бы услышать мнение Салмо.

Слабое подобие улыбки промелькнуло на лице Даниэля, но глаза его по-прежнему ничего не выражали.

— Он уже выразил свое мнение своей подписью, которая говорит ни о чем ином, как о том, что он хочет жениться на Деборе.

Он снова постучал пальцем по пергаменту. Я покачал головой.

— Иногда бывает, что подписываешь одно, а имеешь в виду совсем другое.

— Тогда он нечестный человек.

— Или его обманули. Итак, я еще раз прошу позволить мне поговорить с Салмо.

— В первый раз ты не просил меня… Впрочем, почему бы и нет? Но я считаю уместным, чтобы при этом присутствовала и Дебора.

— Потом — пожалуйста. Но теперь я хотел бы поговорить только с тобой и с Салмо.

Даниэль поднял маленький серебряный колокольчик и слегка позвонил.

Слуга ввел Салмо почти сразу же, как будто все уже было заранее подготовлено. Когда он увидел меня, лицо его просияло так, как будто я принес ему весть о помиловании.

— Господин! Наконец-то! Я уже думал, что ты забыл про меня. Надеюсь, ты не поверил этому лгуну и отъявленному мерзавцу?

— Стоп, Салмо, стоп! Прежде всего, это тебя обвиняют в том, что ты пытался в доме Даниэля бен Симона его дочь Дебору…

— Что? — взволнованно перебил он меня, и его оставшийся глаз гневно сверкнул. — Что это я пытался? Эта ветреница чего только не делала, чтобы забраться в мою Постель. В конце концов, я ведь мужчина, а потом приходит этот пройдоха и, как каждый здесь знает, лживый подлец и…

Теперь вмешался Даниэль, который до сих пор выслушивал гневную тираду Салмо совершенно безо всякого выражения на лице. Он поднял пергамент и сказал:

— Прежде чем ты выдумаешь для меня новые оскорбления, взгляни на это.

Салмо упрямо покачал головой:

— Меня не проведешь, ты уже подсовывал мне это в погребе.

— Ты подписал этот договор? — спросил я.

— Да, похоже, что это моя подпись. Но этот текст… этот текст мне незнаком, то есть Даниэль говорил об этом, но я его высмеял…

Терпение мое начало иссякать, в то время как хозяин дома сидел так спокойно и невозмутимо, как будто речь шла о чем-то совершенно постороннем, а не о замужестве его дочери.

— Салмо! — перебил я резко. — Это твоя подпись? Да или нет?

— Да, господин, я поставил ее на этом пергаменте, но под другим текстом.

— Что? Что ты имеешь в виду?

— Даниэль хотел, чтобы я подписал договор о том, что снимаю у него комнату. Я сказал, что нигде еще не видел, чтобы для договора на несколько недель тратили целый пергамент, однако он настоял на своем. Еще больше я удивился, когда он пришел с пергаментом, который стоил, наверное, столько же, сколько моя комната здесь за четыре недели. Но Даниэль сказал, что любит порядок, а этот кусочек пергамента все равно уже давно лежит у него просто так и поэтому…

Салмо взглянул на меня, умоляя понять его.

— Что мне было делать, господин? Не спорить же с ним из-за каких-то нескольких строчек, где говорилось, что я, Саломон бен Наум, настоящим удостоверяю, что снимаю комнату в доме Даниэля минимум на шесть недель и готов платить за нее столько-то. Если мне придется уехать раньше, я должен буду заплатить ему за оставшееся время половину платы. Вот что я подписал, и больше ничего.

Теперь мне сразу стало ясно, почему на пергаменте оставалось еще так много места. Даниэль соскоблил короткий договор о сдаче комнаты и вписал туда брачный контракт. При этом надо было, чтобы под ним оказалась подпись Салмо. Я взял пергамент и провел по нему пальцем. Он был старательно разглажен, и нам было бы очень трудно уличить Даниэля в обмане. Однако я был убежден, что Салмо здесь заманили в ловушку.

Я повернулся к Даниэлю.

— Странно только, что брачный договор написан так мелко и тесно, хотя на пергаменте осталось еще много пустого места. Как ты можешь объяснить это?

— Очень просто, — спокойно ответил Даниэль, — я специально оставил место для того, чтобы все это потом заверил рабби.

— Ага, но почему же ты не позвал рабби сразу же, чтобы он был свидетелем? Тогда он сразу расписался бы внизу, и все было бы по правилам.

— В тот день рабби не было, мы заходили за ним.

Я решил, что пришло время показать когти и зубы.

— Даниэль бен Симон, ты именно тот, кем назвал тебя мой слуга, а именно отъявленный мошенник, который к тому же использует своих дочерей для вымогательства и обмана. Я требую, чтобы ты вместе со мной пошел во дворец наместника, и там римские чиновники, у которых большой опыт в разоблачении всякого рода обманов, как следует проверят этот пергамент. Здесь ясно видно, что ты загладил прежний текст и вставил вместо него новый, подлиннее.

Даниэль мгновенно попытался выхватить у меня контракт, но я был готов к этому. Я спрятал его под гиматием и грубо ударил его по руке.

— Да, Даниэль, не на того ты напал. Я личный врач царицы Египта и друг императора, и я легко могу разоблачить тебя, чтобы ты наконец получил по заслугам. Такие люди, как ты, очень опасны и не должны разгуливать на свободе. Я думаю, судья заинтересуется и твоей прежней жизнью, поскольку она тоже выглядит довольно подозрительно. Говорят, ты спровадил на тот свет трех жен…

Теперь наконец он потерял свое старательно сохраняемое спокойствие.

— Болтовня! Слухи! — взревел он, покраснев. — Это все клевета завистников! Ни один суд в мире не поверит этому!

— Может быть, ну а как с этим? — Я похлопал рукой по спрятанному пергаменту. — Это ведь очевидный ловко задуманный обман.

— Дебора подтвердит, что все это правда.

— Хорошо, — сказал я и снисходительно улыбнулся. — Тогда позови Дебору.

Это была его последняя отчаянная попытка выбраться из петли, но мне было совсем не жаль этого мерзавца, и я хотел увидеть, как он упадет в яму, которую сам же и вырыл.

Салмо был прав: Дебора оказалась весьма легкомысленной особой с ярко накрашенным лицом и хитрым взглядом. Любая греческая гетера или римская меретрисса приняла бы ее за свою подругу.

— Обещал ли этот господин, Саломон бен Наум, жениться на тебе, после того как ему удалось наконец заманить тебя в постель?

— Да-да, — пробормотала она, — сначала мы собирались обручиться…

С меня было довольно.

— Кончайте наконец этот жалкий балаган. Даниэль, я хочу, чтобы ты велел сейчас же подать двойные носилки и чтобы мы — я и Салмо и ты с Деборой — выяснили это дело в суде. Я заранее радуюсь в ожидании того момента, когда тебя вздернут над городскими воротами в назидание прочим мошенникам.

— Прочь отсюда! — прикрикнул на дочь Даниэль.

Дебора исчезла, и Даниэль, казалось, вновь обрел свое

обычное спокойствие.

— Прости, Саломон, — с притворной беспомощностью воздел он вверх руки, — но все это произошло только из-за отцовской любви и — я признаю это — непростительного потакания настроениям моей дочери. Она влюбилась в тебя, а от любви не открыли еще лекарства. Мне следовало бы быть умнее и настоять на своем…

Теперь мне действительно стало жаль этого человека. Он действовал как загнанный лев, который рыча пытается укрыться в спасительной пещере и в отчаянии выталкивает вперед себя львенка, пытаясь спасти собственную шкуру.

— Даниэль, Даниэль, из-за своей алчности ты превратил Дебору в проститутку, а теперь пытаешься еще и свалить на нее всю вину. Покажи же себя мужчиной и отцом и сам расхлебывай кашу, которую заварил.

С таким же успехом я мог обращаться к стене или дереву, поскольку Даниэль не прекращал попыток повыгоднее выпутаться из этой истории.

— Мы могли бы оставить контракт так, как он есть, и я дописал бы несколько строк, что помолвка расторгнута по моему желанию и по желанию Деборы.

Салмо ухмыльнулся:

— Но тогда придется платить штраф, дорогой Даниэль. Если договор расторгнут по вине одной из сторон…

— Ага, — торжествующе закричал Даниэль, вскочив, — так ты признаешь этот договор?

— Хватит! — заорал я. — Мы идем в суд, и пусть Даниэля повесят. Ничего другого он не заслуживает.

Тут наконец он сдался, заплатил Салмо пять золотых, и мы вместе сожгли этот фальшивый контракт. Когда мой слуга язвительно ухмыльнулся, пряча деньги, Даниэль заплакал.

По дороге во дворец наместника Салмо подробно рассказал мне, каким образом Даниэль устроил все это мошенничество. Я слушал его несколько сбивчивое объяснение и не мог удержаться, чтобы вновь не сравнить его с неловким и простодушным мальчишкой, за которым все время надо приглядывать. Но, впрочем, подобный случай мог произойти с кем угодно.

— Я уже в Иерусалиме понял, что нельзя оставлять тебя одного в большом городе, — сказал я строго. — Там мне пришлось вызволять тебя из тюрьмы, а здесь ты угодил в лапы мошенника, о котором знает весь город.

Странно было видеть на его покрытом шрамами мужественном лице выражение, какое бывает у виноватого мальчишки.

С этого времени Салмо жил в помещении для слуг во дворце наместника и каждый раз, когда отправлялся в город, сообщал мне об этом.

Да, что бы там ни было, наша жизнь в Антиохии была просто прекрасной. Но боги, как известно, не любят, когда у людей все идет слишком хорошо. И скоро нам с Салмо пришлось признать, что фортуна отвернулась от нас и мы оказались во власти ужасного бога Ареса, которого римляне называют Марсом.

Глава 2

Царица Клеопатра не любила хранить секреты и чувствовала потребность всеми своими радостями и успехами делиться с друзьями. Мы все стали участниками ее триумфа, вновь возвеличившего государство Птолемеев. Это произошло в декабре того важного и богатого событиями года, и я не могу не упомянуть об этом хотя бы в общих чертах, даже если тем самым вновь всколыхну споры о том, не слишком ли большой подарок сделал ослепленный любовью Антоний «этой египтянке», как называли ее противники. Все зависит от того, с какой точки зрения на это посмотреть. По мнению Клеопатры, границы ее расширились еще недостаточно, и она с удовольствием отхватила бы от земель Ирода кусок побольше, но в этом пункте Антоний с ней не согласился.

Договор между царицей и императором был торжественно оглашен во дворце императора. В Рим были посланы два гонца — из соображений безопасности, независимо друг от друга, — чтобы объявить уважаемым отцам о решении императора.

Я до сих пор помню эту сцену во всех подробностях. В большом аудиенц-зале дворца наместника были установлены два трона — не рядом, а на некотором расстоянии друг от друга, так чтобы чиновники, которым поручено было огласить договор, могли выйти вперед, не заслонив при этом царственную пару. Громким голосом они объявили все условия соглашения. Согласно ему, к Клеопатре переходили земли на юге — гавань Акко, и небольшое государство Итурея, лежащее к западу от границы с Финикией, и часть Декаполя, а на севере — от Переи и дальше — значительная территория в Азии, где Антоний передавал ей часть Киликии. Там находились великолепные кедровые леса — это дерево незаменимо было при постройке кораблей, дворцов и крепостей. Кроме того, еще раз было подтверждено ее право на владение островом Кипр.

Расширение земель во многом затрагивало интересы Ирода. К Клеопатре переходили многие прибрежные города, так что у царя Иудеи оставался только один выход к морю — город Газа. Но это еще не все. Клеопатра хотела любым способом ослабить Ирода, а если возможно, то и уничтожить его. Поэтому она, хотя это оказалось не так уж просто, уговорила Антония передать ей пальмовые рощи под Иерихоном, славившиеся своим замечательным бальзамом. Ирод объявил, что он согласится на это, но только при условии, что Клеопатра вернет ему эти рощи, взамен на что он будет ежегодно платить ей щедрую дань. Это был очень умный ход, поскольку таким образом царю удавалось избежать, чтобы египетские чиновники хозяйничали всего в каких-нибудь двадцати милях от его столицы. Клеопатра и позже не скрывала, что рассматривала Ирода как враждебного соседа и стремилась к его устранению.

Однако и это было еще далеко не все. Она потребовала и получила часть государства набатеев, прежде всего область, где находилось Асфальтовое озеро. Не стоит и говорить, как важен асфальт при изготовлении лекарств, бальзамирующих и строительных материалов, а также для некоторых других целей.

Накануне Клеопатра по секрету предупредила нас, чтобы во время всей этой церемонии мы не приветствовали ее рукоплесканиями.

— Могло бы показаться, будто эти земли я выманила у императора хитростью, а это вызвало бы неодобрение в Риме.

Она улыбнулась своей приветливой и очаровательной улыбкой.

— Я знаю, что вам не терпится выразить свою радость, но на этот раз я прошу вас быть сдержаннее. Вы сможете поздравить меня позже, когда мы останемся одни.

В новом году по повелению нашей царственной пары были отчеканены монеты с их изображением. При этом римский чеканщик настолько подчеркнул нос царицы, что мы уже опасались, не привлечет ли она его к ответу. Но она только рассмеялась.

— Может быть, вовсе не так уж плохо, что меня изобразили на денариях в таком невыгодном виде. Римляне скажут себе, что Антоний скоро порвет с этой египетской царицей, ведь такую ужасную женщину нельзя выносить дольше, чем того требует политика.

Каждый из нас получил по тугому кошельку с новыми серебряными монетами и в придачу еще дюжину золотых, которые были отчеканены только для небольшого числа друзей, а не для широкого обращения. Салмо тоже получил свою часть, и я сказал:

— Видишь, я стал теперь богатым человеком — на зависть этому мошеннику Даниэлю.

Могу только снова заметить, что за свою жизнь мне не часто удавалось заработать много денег. А если это все же и случалось, то они вновь быстро исчезали.

В тот раз я потратил часть новеньких серебряных монет на подарок Ирас. У одного известного ювелира я заказал тяжелую цепочку и изящный медальон в форме богини Бастет с кошачьей головой, который весил добрых две унции. Ирас была так восхищена, что носила его день и ночь: иногда это оказывалось небезопасным. Моя возлюбленная предпочитала позу амазонок, при этом Бастет так раскачивалась, что однажды чуть не выбила мне глаз. Поэтому мне пришлось попросить Ирас снимать ее на время нашей любовной борьбы. Позже она поступала так же, если сердилась на меня, но это продолжалось недолго и спустя немного времени Бастет вновь сверкала на ее груди.

Алекс все же не оставлял попыток добиться внимания Ирас. Одновременно со мной ему пришла мысль о подарке. Однако тут произошло маленькое недоразумение. Сначала он решил узнать у Шармион, какую богиню Ирас особенно почитает. Она ответила ему коротко и резко: «С головой кошки». Он не отважился больше беспокоить Шармион, а обратился к одному из немногих египтян при нашем дворе, и тот сказал, что это, должно быть, Сохмет, супруга бога Птаха из Мемфиса. Он попросил его поточнее описать эту богиню и потом велел изготовить ее серебряную фигурку. Он передал ее Ирас со словами — как она сама мне рассказывала — «Пусть эта Сохмет, о высокочтимая, днем и ночью направляет и охраняет тебя».

Я уже упоминал раньше, что египтяне очень почитают и уважают Сохмет. Но это богиня войны, болезни и уничтожения. Она покровительствует врачам, но едва ли может стать подходящим подарком для возлюбленной.

Ирас, видимо, от царицы научилась быстрым и остроумным ответам. Она вернула ее Алексу, сказав: «Но, Алекс, ты что-то напутал. Мою богиню зовут Бастет, и она покровительствует влюбленным, а твоя Сохмет скорее подходит для нашего врача Гиппократа. Преподнеси ее ему, и, может быть, тебе удастся завоевать его дружбу».

Алекс почувствовал себя как какой-нибудь земледелец, которого царский управляющий ругает за то, что он привез ячмень вместо пшеницы, и которому за это теперь грозит плеть. Однако парень не растерялся и достойно вышел из положения. Он приказал переплавить фигуру и отлить из нее Исиду, которая была бы похожа на царицу. На пьедестале он велел выгравировать по-гречески, латински и египетски: «Клеопатре, царице царей».

С материальной точки зрения этот подарок для нашей-царицы не представлял никакой ценности, но сам этот жест ей понравился, и таким образом Алексу потихоньку вновь удалось втереться в доверие.

Еще раньше в одной из доверительных бесед царица попросила нас сделать подарок не ей, а императору. Я охотно признаю, что воспользовался при этом идеей Алекса. Мы долго ломали голову и обсуждали самые неожиданные предложения, вплоть до того, чтобы устроить в честь Антония представление в цирке, но для этого необходимо прибытие проконсула, не говоря уж о том, что здесь не особенно почитали этот римский обычай.

Я подумал о подарке Алекса царице и спросил себя, кого из богов Антоний особенно почитает. Тут мне вспомнился симпосий в Тарсе и представление, посвященное Гераклу.

— Геракла! — воскликнул я. — Вот кого! Император возводит свое происхождение к этому герою. Он устраивает представления в его честь, и ему приятно, когда о нем говорят. Однако мы будем не говорить, а действовать!

Я предложил в большом храме Зевса, находившемся в Антиохии, возвести алтарь в честь Геракла и установить рядом бронзовую статую в человеческий рост, которая была бы похожа на императора. Самое забавное, что одновременно с нами та же мысль пришла и Клеопатре, которая предложила Городскому собранию — оно называлось здесь «сенат» — возвести в честь императора алтарь Гераклу. И Совет старейшин тоже как раз собирался спросить у Клеопатры, будет ли приятно императору, если в его честь построят небольшой храм. Она смеясь рассказала нам об этом.

— Эти уважаемые отцы привыкли действовать быстро. Мне пришлось объяснить им, что в Риме, чтобы тебя признали божественным, надо не только иметь много заслуг, но и умереть, как это произошло с Юлием Цезарем. Так что мы остановились на том, что в восточной части храма Зевса будет сооружен алтарь Гераклу с бронзовой статуей этого бога в человеческий рост.

— Которая будет иметь сходство с императором, — прибавил я.

— Это уж как вы решите. Это ваша идея, ваш подарок. Я тоже подарю Антонию кое-что. Мой подарок тоже будет иметь человеческий облик, но по размеру меньше, гораздо меньше, чем ваш.

Ирас и Шармион загадочно усмехнулись, тогда глупые мужчины не сразу поняли, о чем идет речь. Первым, конечно, сообразил Мардион, евнух.

— Новый потомок божественного рода! — радостно воскликнул он. — Наши лучшие пожелания — тебе, царица! Да хранят тебя боги!

— Счастья тебе и защиты богов! — подхватили мы.

Мы уже собрались уходить, но Клеопатра остановила

нас, подняв руку.

— Я еще не отпустила вас и хочу сообщить вам еще кое-что. Со следующего года я собираюсь ввести новый отсчет времени моего правления. За начало этой новой эры будет принят первый год моего регентства с моим любимым сыном Птолемеем Цезарем, потомком божественного Цезаря, который шлет нам свое благословление с высот Олимпа.

К середине февраля алтарь Геракла в храме Зевса был готов. Он обошелся нам довольно дорого, поскольку в этом большом городе, как ни странно, не так-то легко оказалось отыскать искусного скульптора. К тому же, чтобы выполнить эту работу, ему надо было видеть Антония вблизи. Это взялась уладить Клеопатра. Она пожаловалась императору, что портреты на монетах выполнены грубо и совсем не похоже. В следующий раз она хотела бы поручить их чеканку более опытному мастеру, чтобы весь мир мог увидеть подлинное изображение своих повелителей. Антоний сразу же согласился с этим. Таким образом Скопа, так звали этого искусного скульптора, резчика по камню и мастера бронзового литья, смог приступить к работе. Он запретил нам присутствовать при этом и только однажды сделал исключение для уважаемого Протарха.

— Во имя всех богов, скажу я вам, этот парень не выказывает ни малейшего уважения к Антонию. Он безо всякого стеснения прикладывает к его голове свой угольник, бегает вокруг него с острым циркулем, как будто хочет его заколоть, и обматывает его вокруг живота измерительной лентой. Антоний только усмехается и недоумевает, ведь на монетах он будет изображен не в полный рост, а о настоящих намерениях этого ваятеля он ничего не знает. А тот дает своему языку гораздо меньше воли, чем рукам, и бормочет только что-то о пропорциях и sectio aureo — да, он употребляет какое-то непонятное латинское выражение.

— Золотое сечение? — перевел я. — Это какой-то термин у ваятелей, но я тоже не знаю, что он означает.

Как бы там ни было, Скопа выполнил свою работу точно к сроку. На церемонии открытия алтаря император появился в пурпурной тоге и золотом лавровом венке. Его сопровождала Клеопатра, это было одно из немногих ее официальных появлений в Антиохии.

Я уже говорил, что жители больших городов почти ни перед чем не испытывают священного трепета. Однако на этот раз антиохийцы показали себя с лучшей стороны.

Императоров, консулов, префектов, сатрапов и клиентальных правителей здесь можно было встретить почти каждый день, но египетская царица — это было что-то необычное. А может быть, дело было также в том, что все знали: этот алтарь возведен на деньги города, стало быть, и на те, которые получены от налогов. Поэтому каждый хотел взглянуть на подарок, в котором он также принял участие.

Антоний опустился на колени перед статуей, на пьедестале которой была сделана надпись: «Своему божественному предку с уважением и благодарностью от Марка Антония, имп.».

Вечером мы отпраздновали это событие в узком кругу. Ирас, желая подразнить Алекса, позаботилась, чтобы император узнал, кому пришла в голову идея этого подарка. Да, Алекс уже снова был тут. Он был для нашего общества тем же, чем соль для бульона: никто особенно не любил его, но все ему благоволили.

Антоний выразил мне особую благодарность, подмигнул и сказал:

— У меня есть еще кое-что специально для тебя, Олимп, или, если хочешь, Гиппократ. Тем самым я выполню наконец обещание, на которое ты, вероятно, рассчитывал, а я забыл о нем.

Он протянул мне медную дощечку и я прочел: «Олимп, называемый Гиппократом, личный врач Ее Величества царицы Египта, с этого момента и до окончания парфянской кампании назначается главным врачом всего римского войска в звании трибуна с соответствующим жалованьем. Все другие врачи, участвующие в этом походе, должны подчиняться главному врачу Олимпу, называемому Гиппократом.

Дано в Антиохии в пятый год правления императора Марка Антония».

Голова моя гудела, как потревоженный улей, а язык стал сухим, как старый пергамент.

— Похоже, он не рад, — язвительно заметил наблюдавший за мной Алекс.

— Вероятно, он проглотил язык от радости, — сказала Клеопатра, и это прозвучало не особенно иронично.

Мне пришлось откашляться и дважды попытаться ответить, прежде чем язык наконец меня послушался.

— Это большая честь, награда, которую я очень ценю…

Я считал, что здесь не обошлось без интриг со стороны

Алекса, которого потом сочли чуть ли не предателем и который потерял всякое влияние при дворе. Неужели это он напомнил императору о его тогдашнем обещании? Может быть, он переменил тактику и решил удалить меня от двора, чтобы вновь завоевать расположение Ирас? Возможно, у меня и возникло такое подозрение, но позже я узнал, что оно совершенно безосновательно. Антоний, солдат душой и телом, просто не мог представить себе, что кто-то может не оценить высокой чести служить в римской армии, да еще в звании, которое он учредил специально для меня. Действительно, в римских легионах на было врачей. Правда, время от времени их сопровождали какие-нибудь военные лекари, но это зависело скорее от желания и приказаний легата легиона. Вот уже несколько лет весь мир говорил о парфянском походе — последнем большом сражении, предстоящем римскому войску, перед тем как добиться окончательного — как тогда полагали — мира.

В Риме многие порицали императора за то, что он- все откладывал кампанию, которую давно уже мог победоносно завершить. Его нерешительность приписывали пагубному влиянию «египтянки», и многие друзья Антония советовали ему порвать с ней. Я знаю это от него самого, и он всегда подчеркивал, что медлил вовсе не из-за Клеопатры, а просто выжидал удобного момента, чтобы быть уверенным в победе. И такой момент наконец наступил.

Правивший до этого парфянский царь Ород — его сын был побежден и казнен римлянами — отрекся от престола. Его преемник Фраат начал с того, что убил своего двадцатидевятилетнего брата, чтобы устранить других претендентов на трон. Его отец, старый царь, не одобрил такого в ответ на что этот милый сын приказал убить также и его. Многие парфяне были возмущены этим и покинули страну. Среди них был также Монес, один из самых влиятельных вождей племен.

Однако вернемся к тому празднику, который Антоний устроил для своих друзей в честь освящения алтаря Гераклу.

Немного овладев собой, я увидел сияющие лица друзей, которые готовы были порадоваться вместе со мной и которых смутил мой испуг. Я вновь обрел способность чувствовать. Меня затопила волна доброжелательности и дружеского расположения, и настроение мое еще больше изменилось от короткой речи, которую произнес император:

— Светлейшая царица! Мои дорогие друзья! В жизни отдельного человека, рода, племени, народа или государства возникают иногда трудности, которые можно разрешить, хорошенько все обдумав, или смягчить, пойдя на взаимные уступки. Противостояние с парфянами, к сожалению, не относится к таким. Когда царь Митридат продвинул границу своего государства на запад, он уготовил своим преемникам плохое наследство: споры с Римом. Если сталкиваются друг с другом два камушка, то более легкий отлетает в сторону, если два камня — то тот, что поменьше, откатывается, а если это две скалы, то меньшая из них под давлением большей разваливается на куски и превращается в пыль, которую развеивает потом ветер. Вы знаете, дорогие друзья, что я имею в виду. Скала парфянского царства преграждает нам, римлянам, путь на восток. И у нас не остается иного выбора — мы должны разрушить эту скалу. До сих пор победа всегда оставалась за нами, и сейчас, с парфянами, будет так же.

Антоний остановился, выпил вина и взглянул на меня.

— Сегодня мы поздравляем тебя, Олимп-Гиппократ, с тем, что ты избран, чтобы стать участником этой великой истории, ты запомнишь это на всю жизнь.

Он поднял бокал.

— За Рим, за Египет, за победу!

Все поднялись и выпили стоя. Только наша царица осталась сидеть, и по движению ее губ я понял, что она прошептала: «За Египет, за победу!» Или, может быть: «За Антония, за победу!»

Все в свитах Клеопатры и Антония были уверены, что римская армия победит. Да и в самой армии, как увидел я позднее, каждый солдат также был уверен в победе.

Спустя немного времени секретарь императора спросил, нет ли у меня каких-нибудь пожеланий в связи с моим новым назначением. «Только одно, — ответил я, — чтобы мой слуга Салмо мог сопровождать меня в качестве адъютанта». В каком звании? Во имя Ареса — что же я понимал тогда в римской армии и ее званиях? Я знал только, что милее — это простой солдат, что над ним стоят опций, центурий и трибун и все они подчиняются легату легиона.

Слегка поразмыслив, я дерзко ответил, что мое звание главного врача армии по своей исключительности можно сравнить разве что со званием императора, поскольку ему подчиняются все легионеры, а мне — все врачи в войске. Поэтому мой первый помощник должен быть, по крайней мере, в звании центуриона.

Секретарь даже рот открыл от удивления.

— Что-что? — пролепетал он наконец. — Ты сравниваешь себя с божественным императором? Себя, простого врача?

— Я личный врач ее царского величества, царицы Клеопатры из Египта, и главный врач римского войска. Если ты не хочешь окончить свою жизнь в каменоломнях или на галерах, я требую, чтобы ты извинился за «простого врача».

Сразу видно, как звание изменяет характер. До того, как мне вручили табличку с моим назначением, я вовсе не был таким самоуверенным.

Секретарь склонившись пробормотал что-то вроде: «Я должен спросить господина». Через два дня Салмо официально был назначен моим адъютантом в звании опция.

— Итак, римским офицером ты не стал, — хлопнул я его по плечу, — но опций — это все же помощник центуриона, так что ты выше простого легионера, что, конечно, отразится и на твоем жалованье.

Салмо с отвращением поморщился.

— Я уж надеялся, что навсегда распрощался с солдатской жизнью, а теперь ты снова втянул меня…

— Стоп, Салмо, стоп! Ты ведь сам хотел участвовать в кампании и просил замолвить за тебя словечко перед императором. Как старый солдат ты ведь должен знать, что штатские…

— Я вовсе не это имел в виду, господин, и, конечно, жалованье тоже мне не помешает. Надеюсь, мне не придется иметь дело с мечом, копьем, луком и стрелами. Когда нам надо начинать?

— Не знаю, когда Антоний со своими легионами выступает отсюда, а мы должны начать уже сейчас, потому что нам предстоит набрать врачей, позаботиться обо всех необходимых инструментах и лекарствах. Еще нам надо принести присягу — да, к сожалению, это тоже.

— Мне… мне снова придется надеть форму?

Я усмехнулся:

— Конечно, ведь твое новое звание не обозначено у тебя ни на лице, ни на затылке.

Времени у нас оказалось предостаточно, и в этом императора тоже потом упрекали. Почему, когда решение уже было принято, он оставался в Антиохии еще целых три месяца? Прошли январь, февраль и март, и только в середине апреля войска пришли в движение. Повсюду слышался укоряющий шепоток, что египетской любовнице удалось задержать Марка Антония в своей постели и теперь шансы на успешное завершение похода сильно уменьшились. Почему? Потому что парфянский отце- и братоубийца получил возможность упрочить свое господство и потому что римскому войску из-за такого позднего выступления, возможно, придется зимовать в каком-нибудь необжитом горном районе. То, что оба этих опасения оказались справедливы, мы узнали только много позже. Однако тогда любого, кто осмелился бы их высказать, сразу объявили бы паникером и даже предателем.

Поначалу я опасался, что не смогу найти в Антиохии ни одного хоть сколько-нибудь опытного врача, который согласился бы разделить все тяготы и опасности этого похода. Однако оказалось наоборот: желающих объявилось множество, правда, две трети из них были недостаточно хорошо подготовлены или оказались слишком стары. Я не мог представить, чтобы человек, которому уже почти шестьдесят, готов не раздумывая отправиться на поиски приключений, в этот поход, конца которому пока еще не предвиделось. Все они, как один, твердили, что хотят послужить на пользу Рима и не допустить, чтобы парфяне дошли до Иерусалима, убивая, разоряя и сжигая все на своем пути. Конечно, они не тронут Антиохию, но кто знает, что будет дальше.

Салмо подмигивал мне всякий раз, когда слышал подобные объяснения в различных вариациях, поскольку все эти бравые врачи хотели показать себя истинными патриотами Рима, хотя вовсе не являлись таковыми. Настоящий врач быстро распознает под маской подлинные мысли людей. В действительности этими господами руководили совершенно другие чувства.

Так, один хотел вырваться из своей семьи, где дочери, сыновья, невестки и зятья, внуки, племянники и братья чуть было совсем не сожрали его, поскольку каждый хотел от него что-то получить. Другой запутался в долгах, поскольку ему пришлось исполнять все прихоти своей требовательной любовницы. Его жена узнала об этом и предъявила еще большие претензии.

Один, показавшийся мне с первого взгляда весьма симпатичным, из-за своей алчности допустил непростительную врачебную ошибку, и немного позже его арестовали за это.

Однако время от времени к нам приходили и достаточно молодые врачи, пригодные для службы в армии, которые уже несколько лет занимались врачебной практикой, и прежде всего хирургией. Ими действительно руководила жажда приключений и желание увидеть другие страны. Они надеялись уцелеть среди всех опасностей и лишений и к тому же разбогатеть.

В эти дни и недели у императора было мало времени, но я смог добиться аудиенции по поводу платы военным врачам и объяснить ему, что эти люди, которые до сих пор зарабатывали весьма неплохо, не согласятся терпеть все невзгоды и опасности, если им не будет обещано за это достойное вознаграждение — во всяком случае, не меньше того, что они до сих пор получали, и значительно больше того, что получают офицеры соответствующего ранга. Антоний сразу согласился с этим и, улыбнувшись, сказал, что, теперь это легко устроить. Я понял, что он имеет в виду, потому что в нашем кругу давно; было известно» что Клеопатра: выделяет значительную сумму на этот поход.

Мне пришлось постараться, чтобы подготовить в достаточном количестве все необходимые инструменты и лекарства. Для каждого врача я велел изготовить по два одинаковых набора инструментов. Здешние кузнецы оказались весьма прилежными, и почти все заказы были готовы в срок.

Но труднее всего пришлось мне с восемью медиками, которых Антоний, собираясь в предстоящий поход, захватил с собой из Италии. Трое из них наотрез отказались подчиняться мне, египтянину, — не из-за того, что я был слишком молод, нет, ведь тогда мне было уже тридцать три года, но из-за того, что это было ниже их достоинства — подчиняться подданному зависимого от Рима государства. Антоний на этот раз был последователен и поставил их перед выбором: или следовать моим указаниям, или возвращаться в Рим. Один из них остался, а двое отправились обратно.

Мой слуга Салмо — теперь в звании опция — тоже стал начальником и в качестве моего первого помощника получил в свое подчинение четырех слуг — для выполнения грубой работы.

Вначале предполагалось, что во время похода Алекс будет одним из двух личных секретарей императора, но этому интригану каким-то образом удалось отвертеться. Антоний поручил ему наблюдать за настроениями при египетском дворе и в случае какого-нибудь промедления побудить царицу к возможно большей помощи деньгами и вещами. Вопрос в том только, пришла ли эта идея в голову самому Антонию или красноречивый Алекс убедил в этом императора.

Прощание с Ирас было просто душераздирающим. Она рыдая умоляла меня добиться у Клеопатры, чтобы меня оставили. При этом я убежден, что на самом деле она вовсе не желала этого. Вся ее природа восставала против того, чтобы ставить под сомнение решение таких высокопоставленный; особ, как царица или император. Она пообещала постоянно приносить жертвы всем богам, от которых зависит наше благополучное возвращение из похода — греческому богу войны Аресу и его египетскому соответствию богу Монту, а также Сохмет, Асклепию и Серапису, который вообще отвечал за любое дело.

Лично я не очень верил в то, что может быть какой-то толк от наших молитв и жертв перед каменными или бронзовыми изваяниями, — об этом я и сказал Ирас.

— Делай то, что подскажет тебе сердце. Жрецы много берут и многое обещают, а их боги вовсе не так могущественны. Было бы гораздо лучше, если бы ты пообещала мне, что не будешь больше обращать внимания на Алекса.

Она поклялась мне в этом богиней Бастет и — что касается Алекса — сдержала свою клятву.

Глава 3

В середине апреля мы выступили на север, чтобы в маленьком городке Цойгма на Евфрате соединиться с остальным войском. Поначалу мне было непривычно чувствовать себя римским трибуном, я даже носил на боку gladius — короткий меч с широким клинком, чтобы, как полагал император, по крайней мере внешне больше походить на римского офицера и чтобы легионеры уважали меня. Согласно моему положению, мне полагался также красный плащ — офицерская накидка, предназначавшаяся скорее для парадов. Однако я предпочитал скромную пенулу — шерстяной плащ, легкий, но прекрасно согревающий в суровом климате. Император настоял также на кассисе — бронзовом шлеме, украшенном султаном из перьев, но в походе я носил легкий галеа из кожи, служивший одновременно защитой от ветра и непогоды. На моем нагрудном панцире из крепкой дубленой кожи были изображены не воинственные символы, как у других офицеров, а жезл Асклепия со змеей.

Дорога до Цойгмы была не особенно трудной. Несколько дней нам понадобилось, чтобы пересечь долины горы Амана, но по сравнению с тем, что нам еще предстояло, это была просто увеселительная прогулка.

Салмо, как мне казалось, вновь понравилось быть солдатом. Он пользовался своим положением опция и весьма ловко обращался с подчиненными. Втайне легионеры уважали его гораздо больше, чем меня, заключив по его изуродованному лицу, что он участвовал уже во множестве сражений. Салмо поддерживал эти предположения, рассказывая многочисленные случаи из своей прежней солдатской жизни — один невероятнее другого. Его репутации очень помогло то, что он какое-то недолгое время служил при Юлии Цезаре — это поднимало его над остальными офицерами его ранга, хотя, конечно, и среди легионеров тоже были те, кто участвовал в египетском походе.

В Цойгме, маленьком сонном городке, император приказал разбить лагерь, чтобы подождать подхода остального войска. Как известно, в каждом легионе около 5000 человек, он состоит из десяти когорт по 500 человек или из 50 центурий по 100 человек. В некоторых легионах было по 4000 человек, так что там центурии состояли из 80 солдат. В каждой палатке жили от восьми до десяти солдат, у них был общий мул для перевозки поклажи и ручная мельница, на которой мололи зерно для пульса — густой каши, отвратительной на вкус, которой с давних пор питалось в походах римское войско.

Я, как главный врач, вместе с моим адъютантом Салмо занимал отдельную небольшую палатку, а наши помощники жили в соседней палатке вместе с погонщиком мулов.

Антоний послал к парфянскому царю Фраату мятежного предводителя Монеса с предложением мира, которое было встречено весьма благосклонно. Не могу сказать точно, чего хотел этим добиться Антоний, но, во всяком случае, его должно было насторожить, что этот отце- и братоубийца так легко отпустил этого мнимого предателя Монеса.

Канидий Красс, один из приближенных к Антонию полководцев, заключил с армянским царем договор о военной помощи. Таким образом, Артавасд обязан был дать в поддержку римлянам 6000 всадников и 7000 пехотинцев. Как только эти войска подошли, Антоний немедленно выступил.

Относительно численности римского войска у историков никогда не возникало споров. Так что я называю цифры, которые были известны тогда и в которых до сих пор никто не усомнился.

У римлян было шестьдесят тысяч легионеров и десять тысяч всадников, кроме того, еще около тридцати тысяч солдат, прибывших из римских провинций и клиентальных государств. Стало быть, всего около ста тысяч солдат, под командованием опытных легатов и под предводительством не менее опытного императора Марка Антония.

Понятно, почему среди солдат царило приподнятое настроение. О парфянах они говорили исключительно как о каких-то «паразитах», которые вскоре должны быть уничтожены. Это были просто какие-то грязные, невежественные варвары, которые на удивление долго оказывали сопротивление Риму, но теперь этому будет положен конец.

Уверенность в победе охватила каждого, от простого солдата до легата. Уже в Антиохии Марк Антоний показал, что считает этот поход почти удавшимся. Однако эта непоколебимая уверенность в победе сделала императора беспечным и неосторожным — к чему он и без того был склонен. Так, ему не пришло в голову оставить на земле своего нового «союзника», армянского царя Артавасда, часть римских войск или хотя бы потребовать у него каких-нибудь высокопоставленных заложников. Возможно, это произошло из-за отсутствия времени, поскольку приближалась зима, а путь до Фрааспы, столицы Парфянского царства, предстоял еще долгий.

В Каране, одном из крупных армянских городов, к нам присоединилось войско победоносного легата Канидия Красса.

А затем начались трудности. Из Караны мы отправились на юго-восток. Местность становилась все гористее, и продвигаться с тяжелым обозом и громоздкими осадными, машинами было все труднее. Потребовались все силы и изобретательность наших первопроходцев, чтобы преодолеть горный перевал, при этом несколько людей и животных погибли или были покалечены.

Тут потребовалось не только наше врачебное мастерство, но и наша совесть, поскольку тяжело раненных людей нельзя было оставлять в чужой стране и нам с тяжелым сердцем пришлось ускорить их смерть. В других обстоятельствах, при хорошем уходе и соблюдении покоя, они могли бы выжить, но нам необходимо было двигаться дальше, а это только причинило бы несчастным новые бесполезные страдания.

Салмо успокаивал меня, что так всегда бывает на войне и с этим ничего нельзя поделать. Я надеялся, что в будущем Сохмет будет к нам более благосклонна, однако здесь, в чужой стране, свирепая богиня, видимо, не имела никакой. власти.

С трудом нам удалось достичь Матианского озера, где император приказал сделать остановку и созвал всех высших офицеров на совет. Это озеро греческие историки называют Капавта, и тот, кто полагает, что оно богато рыбой и на его берегах можно хорошо отдохнуть, сильно заблуждается. Вода в этом горьком озере настолько соленая, что совершенно не пригодна для питья, и в озере нет ничего живого. Некоторые из наших легионеров попытались выкупаться в нем, однако горе было тем, кому эта страшная вода попала в глаза или на раны. Люди выскакивали на берег с громким воплем. Я велел им промыть глаза и раны разбавленным вином и добился у императора строжайшего запрета на купание.

Салмо находил все это забавным и смеялся над бедными парнями, которые от боли танцевали как безумные.

— Мне все это знакомо. У нас в Иерусалиме тоже есть соленое море, и ни один иудей не станет в нем купаться по доброй воле.

Итак, мы собрались в просторной палатке императора. Антоний был, как всегда, уверен и весел, сравнивал воду озера с водами подземной реки Леты, которая также заставляет забыть обо всем. Конечно, все мы весело посмеялись над этой шуткой. Потом Антоний поднял руку:

— Шутки в сторону, друзья мои. Мы должны полностью изменить нашу стратегию. В этой гористой местности наш обоз продвигается слишком медленно, и эта задержка может нас погубить. Поэтому я решил разделить армию. С завтрашнего утра две трети наших всадников и пехотинцев спешным маршем двинутся к столице. Это будут солдаты, прибывшие из Рима. Кто будет нападать на наш обоз?

Зачем варварам осадные машины, катапульты и баллисты, которые они ни собрать, ни обслужить не сумеют?

В палатке раздался одобрительный смех.

— Этот обоз будут охранять вспомогательные войска — армяне и понтийцы.

Последние были солдатами союзного царя Полемо из Понта. Оба царя присутствовали на этом совете, и от них вряд ли укрылась некоторая доля презрения, заключавшегося в словах императора о том, что их войска пригодны скорее не для сражений, а для охраны обоза. То, что командование арьергардом он поручил своему легату Оппию Статиану, тоже должно было возбудить недовольство обоих царей, над которыми был назначен надсмотрщиком простой легат.

Антоний сильно навредил себе этими неосмотрительными речами, но я полагаю, что говорил он так вовсе не для того, чтобы унизить обоих царей и их народы, а скорее, чтобы произвести впечатление на своих офицеров.

Когда я спросил его, сколько врачей должно остаться в обозе, он сказал:

— Врачи? Зачем? Они нужнее на поле битвы и отправятся с нашими войсками, поскольку парфяне охраняют свою столицу, а не рыщут, к счастью, в этих горах. Так что оставь здесь трех-четырех, этого будет достаточно.

Почему же никто не возразил ему? Ведь при этом присутствовали такие опытные полководцы, как Минатий Планк и Канидий Красс, или такие близкие друзья императора, как Квинт Деллий и Фонтей Капито, также умные и опытные люди, которые могли хотя бы высказать свои сомнения. Но нет, тот, кто не выразил своего согласия вслух, просто промолчал.

Таким образом, на следующее утро мы двинулись к столице, оставив в обозе около трехсот повозок с разобранными осадными машинами, среди которых была вызывавшая всеобщее удивление баллиста длиной в восемьдесят локтей, которая могла метать целые каменные глыбы на расстояние в добрую половину стадии.

Бодрые и уверенные в победе, мы легко преодолели горный переход и уже через день оказались у стен парфянской столицы Фрааспа. Тут лица у многих вытянулись, и намерение с ходу взять город штурмом показалось нам просто невыполнимым. Он был окружен такой высокой стеной, что верх ее можно было увидеть, только запрокинув голову. Теперь нам просто необходимы были осадные машины, однако на их прибытие приходилось рассчитывать не раньше, чем через пять-шесть дней.

— Мы не можем бездействовать! — воскликнул Антоний и приказал начать строительство насыпи, по которой можно было бы преодолеть стену и ворваться в город. Однако-каменистая почва этому не способствовала, и на третий день насыпь была немногим выше какой-нибудь укрепленной: дороги. К тому же со стен и башен на легионеров обрушивалась лавина стрел, а снизу невозможно было попасть в стрелков, укрывавшихся за бойницами и зубцами стен.

На четвертый день прискакал вестовой, который даже не соскочил, а скорее упал с лошади, воскликнув:

— Смерть! Все погибло! Машины сгорели! Статиан мертв! Цари мертвы! Все погибло!

Антоний, взяв две сотни людей, устремился к месту-трагедии. Я также последовал за ним, забыв обо всякой опасности. Салмо, как всегда рассудительный, советовал мне оставаться на месте, потому что живой главный врач для римского войска предпочтительнее, чем мертвый герой. Но я обозвал его трусом и приказал сопровождать меня, потому что там могла ведь понадобиться наша помощь. Он вздохнул и жалобно возвел глаза к небу, видимо призывая Яхве в свидетели моей глупости и своей невиновности.

Позже выяснилось, что «перебежчик» Монес быстро переметнулся вновь на сторону Фраата, который все же обладал теперь реальной властью над парфянами. Чтобы доказать свою верность, Монес с отрядом в пятьдесят тысяч всадников напал на наш плохо охраняемый арьергард и уничтожил его за несколько часов. При этом командующий им Статиан погиб. Как сообщил посыльный, армянский царь вовремя скрылся, а Полемо из Понта попал в плен.

Обоз был разграблен, а то, что осталось, вместе с баллистами было предано огню.

Уцелели лишь немногие, израненные и искалеченные. Из врачей в живых остался только один. Теперь нам предстояло выполнить наш печальный долг и осмотреть поле боя, чтобы подобрать всех, кого еще можно было спасти, и добить остальных, избавив их от мучений. А среди них были не только те, у которых были отрублены руки или выпущены кишки и которые умоляли о скорейшей смерти. Нет, многие взывали о спасении. Они хотели жить — жить пусть даже без рук или с одной ногой, или ослепнув, или я то и другое. Были и те, которых можно было бы спасти — таких, правда, было меньшинство, — они потеряли только один глаз или только одну руку или были ранены тяжело, но не смертельно. Однако они понимали, что стали только обузой для римской армии, и уговаривали нас умертвить их и сообщить императору, что они до конца исполнили свой долг.

Конечно, мы разубеждали их в этом, причем Салмо это удавалось гораздо лучше, чем мне. Он говорил, например:

— Ты вовсе не бесполезный груз, дорогой друг, а, наоборот, очень дорогой. Мы оказались далеко в чужой стране, и пополнения не будет. Осада Фрааспы потребует много жертв. Ты еще сможешь выздороветь — мой господин сумеет тебе помочь, — а мы нуждаемся в каждом солдате. Если мы убьем тебя сейчас, то это будет похоже на дезертирство, — понятно?

Солдат вытягивался по стойке «смирно», насколько это возможно лежа, и отвечал: «Понятно, опций!»

Да, Салмо наслаждался своим рангом и своим авторитетом, никогда не злоупотребляя им. Мы потерпели поражение, и Антоний поклялся отомстить этому предателю Монесу.

Осадные машины, в которых мы теперь больше всего нуждались, стали теперь только грудой обгоревших обломков, и император возложил все надежды на насыпь. Однако со стен города нас непрерывно днем и ночью обстреливали камнями и стрелами, к тому же стояла нестерпимая жара. Все это затрудняло строительство насыпи.

Нам, врачам, приходилось в основном лечить раны от стрел и тепловой удар. С последним легко справиться, если положить пострадавшего в тень и облить его ледяной водой. Но откуда здесь было взять тень и ледяную воду? Так что мы переносили больных в нашу душную палатку, а запас воды был так мал, что мы просто клали им на лоб влажную тряпку.

Гораздо хуже обстояло дело с ранами от стрел. Парфяне, очевидно, пропитывали их медленно действующим ядом, который потом проникал в тело и отравлял его. Тех, кто был ранен в руку или ногу, еще можно было спасти, сделав глубокий надрез вокруг раны, тех же, кому стрела попала в шею, грудь или живот, можно было считать погибшими.

Все большей проблемой становилось и продовольствие. Римлянам приходилось удаляться все дальше от лагеря, чтобы хоть что-то раздобыть в маленьких селах или у пастухов. При этом они нередко попадали в засады и погибали.

Марк Антоний делал все, чтобы спасти ситуацию. Он продолжал надеяться, что царь Фраат примет решительную битву, но тот был достаточно умен и предпочитал выжидать в своем укрепленном и снабженном всем необходимым городе, пока у римлян не иссякнут запасы продовольствия, воды и терпения.

Пшеница давно" кончилась, пульс теперь приходилось готовить из ячменя, который вообще-то предназначался для наших лошадей. Антоний приказал убить часть лошадей и передать их поварам для разделки. Однако римским легионерам непривычен был вкус лошадиного мяса, так что многие предпочитали голодать, чем есть своих скакунов. Это так разгневало императора, что некоторые из этих людей предстали перед судом и их жестоко высекли за неподчинение приказу. Того, кто знает, что в римской армии использовали бичи, усаженные свинцовыми шариками и узелками, не удивит, что некоторые из этих несчастных умерли во время наказания. Тем же, кто выжил, пришлось несколько дней пролежать на животе, пока не подействовали наши бальзамы и раны не начали заживать. Все очевиднее становилось, что дисциплина начала падать, поскольку людям не оставалось ничего иного, кроме ожидания, а для солдата нет ничего хуже, чем бездействие. Строительство насыпи было прекращено, потому что прошло бы еще несколько месяцев, прежде чем она поднялась бы до высоты городских стен, и слишком много солдат погибли бы при этом от вражеских стрел.

Чтобы взбодрить людей, император выслал за добычей десять легионов и три преторианские когорты. Может быть, этим он надеялся выманить врага для решающей битвы. Этот расчет оправдался, правда, совсем не так, как он ожидал.

Сначала парфянские всадники окружили наше войско, но, едва почуяв наше превосходство, умчались на своих быстрых конях. Антоний попытался преследовать их, но его люди заблудились в незнакомой местности, так что часть их отыскалась только спустя несколько дней.

Тридцать пленных и около восьмидесяти убитых — такова была наша дань врагу. Потрепанное и угнетенное войско вернулось в лагерь, преследуемое парфянскими лучниками, которые посылали свои стрелы, сами при этом находясь на безопасном расстоянии. Оставшийся в лагере небольшой гарнизон должен был охранять дамбу, но так пострадал от вылазок парфян, что ему пришлось окопаться в лагере. И без того рассерженный император разгневался еще больше и решил подвергнуть солдат децимации[49] за трусость.

Друзья пытались отговорить его от этой крайней меры по восстановлению дисциплины. Канидий Красс считал, что в лагере оставалось слишком мало солдат, а ведь это была не их вина.

Однако Антоний, всегда прислушивавшийся к советам своих друзей, на этот раз был непреклонен. Канидий Красс предложил мне попытать счастья.

— Ты врач и египтянин, знаешь императора уже давно и можешь использовать аргументы, непозволительные для римского офицера.

— Ты имеешь в виду что-то определенное, Канидий Красс?

— Нет, — ответил он, — я предоставляю это тебе. Египетскому придворному непременно должно что-нибудь прийти в голову.

Он сказал это очень почтительно, конечно, не желая оскорбить меня, но в его словах слышалось превосходство римлянина.

— Но я римский офицер в звании трибуна, — возразил я, — пожалуйста, не забывай об этом!

— На время, Олимп, — колко усмехнулся он. — По окончании этого похода ты вернешься в Александрию и снова станешь личным врачом твоей царицы.

— Так было решено.

— Вот именно, и поэтому я повторяю свою просьбу.,

Что мне оставалось делать? Я попросил аудиенции и

вскоре был принят.

Император выглядел постаревшим, под глазами у него набухли мешки. Он стоял склонившись над столом и вполголоса диктовал что-то своему секретарю. В палатке стоял тяжелый запах пота и кислого вина.

Он отослал секретаря и предложил мне присесть.

— Глоток вина, Олимп? Или что-нибудь поесть?

Я присел на раскладной стул.

— Нет, спасибо, император, я не хочу тебя надолго задерживать. Я хотел бы только просить тебя отменить децимацию. При определенных обстоятельствах она, конечно, необходима, но здесь ты просто устроишь перед врагом зрелище, которое принесет нам только вред.

Антоний поднял сумрачное лицо и проворчал:

— Зачем ты вмешиваешься в дела военных? Кто подговорил тебя на это?

— Никто, император, только собственные размышления. Поставь себя на место царя Фраата. Он будет смотреть с башни на казнь, потирать руки и говорить: «Этот человек, должно быть, одержим Ахриманом[50] — он делает мою работу и сам уничтожает своих людей».

Антоний ударил кулаком по столу, так что упала чернильница и скатились на пол два стила. Не обратив на это внимания, он взревел:

— Мне совершенно все равно, что подумает и сделает этот отцеубийца! Может быть, он как раз узнает, что такое римская дисциплина, и устрашится.

Я покачал головой.

— Как раз наоборот. Он поймет, что мы уже на пределе и не продержимся здесь даже до зимы. Его шпионы донесут ему, что половина наших людей больны и к тому же давно голодают.

Вместо ответа Антоний указал мне на дверь в палатке, и я вышел.

На следующее утро началась казнь. Тяжеловооруженные преторианские когорты — отборные войска — окружили плотным кольцом место, куда затем явились несчастные защитники, разбившись в группы по десять человек. Большинство из них от страха всю ночь не могли сомкнуть глаз И выглядели уставшими и истощенными, потому что нам пришлось наполовину сократить дневной паек. На лицах людей отражались различные чувства, с которыми они шли на предстоящую казнь. Ведь никто не знал, что его ждет, и можно было увидеть оптимистов, упрямые лица тех, кто говорил себе: «Будь что будет, я не сдамся», и отчаяние тех, кто не доверял фортуне и опасался самого худшего.

Мне было жаль бедных парней, поскольку я никогда не мог согласиться с подобной формой правосудия. Ведь вполне возможно, что жребий выпадет как раз нескольким храбрецам, которых заставил отступить только перевес сил противника, в то время как некоторым из тех, кто струсил, повезет и они останутся в живых.

Жеребьевку производил один из тех немногих, кто не был солдатом, чтобы ничто не могло повлиять на ее исход. Итак, один из погонщиков мулов проходил со шлемом от десятки к десятке. Каждый должен был отвернувшись вытянуть свой жребий, и те, кому доставалась одна из девяти белых палочек, были спасены. Остальные же должны были выйти и опуститься на колени перед карнификсом. Это был не профессиональный палач, а просто один из самых сильных и ловких легионеров, гордившийся тем, что может одним ударом снести голову с плеч.

И они выходили, большинство даже не медля, только некоторые качали головой, не в силах понять, как это фортуна изменила им. Они опускались на колени перед карнификсом, наклоняли голову, тот замахивался, и только в нескольких случаях ему потребовалось больше одного удара.

Я видел только начало казни, а потом ушел прочь, провожаемый укоризненными взглядами.

Должен ли я здесь похвалить дисциплину в римском войске и восхититься мужеством осужденных на смерть, которые, вытянув черную палочку, выходили из строя так молодцевато, будто им предстояло получить награду? Египетский солдат, возможно, бросился бы в ноги полководцу, умоляя его смягчить наказание и обещая исправиться. Но здесь многие вынуждены были расплачиваться за «преступление» немногих, за нескольких бедных парней, потерявших мужество, когда на них надвинулись превосходящие силы врага.

Некоторые из легионеров, с которыми я потом беседовал, отзывались о децимации весьма положительно. Да, считали они, время от времени необходимо устраивать что-нибудь подобное, и к тому же в римских легионах всегда существовал такой обычай. Никто в войске не держал зла на императора за эту казнь и не считал его извергом.

Сначала меня удивляло подобное отношение, но, подумав, я нашел это не таким уж странным. Эти люди испытывали прежде всего огромное облегчение и благодарность за то, что черная палочка досталась не им. Конечно, они сочувствовали своим менее везучим товарищам, но чувство счастья от того, что они еще раз уцелели, перевешивало все остальное. После этого люди особенно старались превзойти друг друга в исполнении своего служебного долга, не говоря уже о том, что они больше ценили приказы вышестоящих командиров и видели в них божественное Провидение. Так было и в Египте: приказы и решения того, кто восседал на троне фараонов, не подлежали сомнению или критике. Все, что исходило от повелителя или повелительницы «обеих земель», было с согласия и одобрения богов, и никто не осмелился бы противиться им.

И все-таки даже эта казнь не смогла изменить нашего положения, которое становилось все более критическим. Солнце секло раскаленными лучами палатки римлян и высушивало их настолько, что позднее, при разборке, они рассыпались, как старое печенье, но и это было еще не все.

Глава 4

Вместе с летним зноем появились мириады мух, а с ними и множество заразных болезней. Конечно, я не хочу утверждать, что здесь есть какая-то прямая связь, но до сих пор медицина не может до конца объяснить, откуда берутся эти болезни и почему зачастую они вновь так же быстро исчезают. Греки называют это лоймос, римляне — пестиленция, но начинается все одинаково: небольшая лихорадка и понос, затем рвота, боли в животе, потом больной теряет сознание и через шесть-семь дней умирает.

Главная причина этих заболеваний заключается, по-моему, в пользовании загрязненной водой, в особенности если ее берут не из-под земли, а из прудов или озер. В холодное время года это не так опасно, но летом она загрязнена личинками мух, водорослями и тому подобным. Стоит только набрать такой воды в сосуд, как она быстро протухает. Даже если процедить ее или прокипятить, все равно какая-то часть вредных веществ в ней остается, не говоря уж о том, что для многотысячного войска такие меры просто невозможно применить.

Болезни, голод и постоянные вражеские нападения совершенно обессилили римское войско. Враг нападал не только со стороны города, но и с тыла.

Из пятидесяти врачей и их помощников половина были убиты, умерли от болезней или пропали без вести. Нас с Салмо чуть было тоже не постигла такая участь.

С приходом весны даже в этой каменистой пустыне появилась какая-то растительность, и мы, врачи, время от времени совершали вылазки, пытаясь отыскать какие-нибудь целебные травы. Однажды утром мы с Салмо и еще двумя помощниками тоже отправились в такую экспедицию. Нас охранял небольшой вооруженный отряд. С тех пор как во время подобных экскурсий несколько врачей были убиты, император приказал, чтобы их постоянно сопровождало не меньше половины центурии, то есть от сорока до пятидесяти человек. Состояние наших людей было таково, что каждый хотя бы наполовину здоровый солдат необходим был для защиты лагеря. Я решил, что не стоит брать с собой такую большую охрану, поэтому с нами была только дюжина воинов.

Когда мы достигли места, то уже издали заметили, что неподалеку расположился на привал отряд примерно из десяти парфян. Они тоже почти сразу же заметили нас, вскочили, набросили свои кожаные латы, надели шлемы и схватились за оружие.

Латы служили прекрасной защитой от стрел. Они были сделаны из кожи, а их подкладка — из серики, материала, который в Риме почти неизвестен и который в Парфии благодаря торговым связям распространен достаточно широко.

Даже если стрела пробьет кожу, серика останется неповрежденной и растянется, обволакивая стрелу. Если стрела не задела никаких жизненно важных органов, ее может вытащить и сам раненый.

Наши люди еще совещались, стоит ли им вступать в бой, когда на нас обрушились первые стрелы. В ближнем бою солдат, вооруженный мечом и пикой, победит любого лучника. Они понимали это и обстреливали нас издалека. Для тяжеловооруженного легионера стрелы не очень опасны, от них его защищают латы и наколенники, но, если пострадают наши лошади, врагу очень легко будет окружить и разбить нас.

На мне была форма военного трибуна, а эти солдаты были приучены в трудных ситуациях полностью доверять своему командиру. Сейчас некогда было объяснять им, что я всего лишь врач и моя униформа служит скорее для красоты. Я беспомощно оглянулся в поисках моего Салмо, который все же дольше был в солдатах.

Салмо усмехнулся, и его здоровый глаз дерзко сверкнул. Лежа рядом со мной, он прошептал:

— Вели увести лошадей за линию огня, а потом мы будем дразнить парней до тех пор, пока у них не кончатся стрелы.

— Лошадей за линию огня! — крикнул я.

Несколько легионеров вскочили и отогнали лошадей назад. Один из них при этом был ранен в шейную вену. Рана была не смертельной, но он истек кровью и вскоре умер.

Мы, остальные, вскочили и побежали вперед, прикрываясь щитами и время от времени вновь припадая к земле. Так мы постепенно приблизились к парфянам, у которых к тому времени действительно кончились стрелы. Когда мы напали на них с диким криком, они молниеносно исчезли за одним из холмов. Мы услышали крики, а затем они вернулись с подкреплением.

— Смываемся! — крикнул Салмо. — Скорее прочь отсюда!

К счастью, это была пехота, и еще прежде, чем они

подошли к нам, мы вскочили на лошадей и умчались.

В лагере я сообщил императору о том, что с нами приключилось.

— Если еще раз случится что-нибудь подобное, — резко сказал он, — ты будешь разжалован в помощники врача!

В его словах не прозвучало ни малейшей иронии, и я воспринял их всерьез. Но я все спрашивал себя, что бы я стал делать, если бы действительно завязался бой: взялся бы за меч или бежал бы, бросив своих людей? Ответить на это я не смог, но потом, когда возникали действительно опасные ситуации, я действовал, как всякий человек, который хочет выжить.

К началу сентября положение в лагере настолько ухудшилось, что мы с оставшимися врачами решили поговорить об этом с императором. По моей просьбе коллеги собрали сведения о последних потерях, так что я смог представить императору соответствующие цифры.

— Сколько людей погибло в боях или попало в плен, тебе, император, известно лучше. За последние четыре месяца от ран и болезней умерло около девяти тысяч пятисот человек. Малярия по-прежнему свирепствует в лагере, и каждый день от нее умирает от тридцати до пятидесяти солдат. Правда, когда спадет жара, она исчезнет, но тогда придет зима с ее ночными заморозками, а твои легионеры уже так ослаблены, что парфяне разобьют их всего за несколько часов. Я считаю своим долгом, император, сообщить тебе все это.

Марк Антоний сильно постарел за эти несколько месяцев. Его и без того морщинистое лицо теперь стало похоже на потертый кошель с двумя потускневшими монетами на нем: глаза потеряли свой блеск, губы горестно сжаты.

— Благодарю тебя, Олимп. Но я тоже предпринял кое-что, и вскоре все должно как-то разрешиться.

Движением руки он попросил остальных выйти, затем, помолчав немного, задумчиво взглянул на меня.

— Ты всегда был верен мне и умел держать язык за зубами — так что почему бы и не рассказать тебе? Я приказал распустить среди парфян слух, что на следующей неделе к нам в подкрепление должны подойти пять отборных легионов Октавия. Это должно обеспокоить Фраата, и я со дня на день жду от него парламентеров. Как только они прибудут, я сообщу тебе, трибун.

Я встал и поклонился.

— Благодарю, император!

Через некоторое время действительно прибыли послы и от имени своего царя пригласили нас явиться для переговоров. Антоний был достаточно умен и не стал соваться в логово льва, а послал вместо себя двух легатов и двух доверенных лиц — Минатия Планка и Канидия Красса, а кроме того двух секретарей, которые должны были все записать, — одним из них был я.

— Раскрой глаза и уши, Олимп, и как следует рассмотри этого Фраата. Я думаю, ты лучше меня разбираешься в людях и по его лицу сумеешь прочесть то, о чем он умалчивает.

Не сказать, чтобы меня особо порадовало это поручение. Фраат слыл человеком жестоким и если был не в духе, то вполне мог приказать посадить меня на кол — такая казнь использовалась в его стране довольно часто. Осужденного сажали на острый кол, который медленно пронизывал все тело и выходил где-нибудь в районе плеча. При этом острие было слегка закруглено, так чтобы оно не повредило внутренние органы, и несчастный оставался в живых еще несколько дней, испытывая невероятные мучения.

Обо всем этом я думал, проходя через небольшие ворота в город и далее к царскому дворцу. Здесь, так же как и в Александрии, дворцовый квартал был отделен от города. Снаружи он выглядел совсем не пышно, и тем великолепнее оказались его внутренние покои. Стены были завешены пестрыми варварскими коврами, на которых были изображены сцены из жизни богов и царей. Когда я говорю «богов», то это не совсем точно, потому что парфяне следовали религии Заратустры, который — как Моисей у иудеев — отказался от древнего многобожия, и в основе его учения лежала вечная борьба добра и зла.

Царь Фраат восседал на искусно сделанном золотом троне, спереди по углам его украшали фигуры двух рычащих львов. На повелителе была тиара парфянских царей, его подбородок и щеки обрамляла искусно завитая и уложенная борода, так что прочесть что-либо по его лицу было довольно трудно.

Едва мы поклонились ему, он на ломаном греческом обратился к нам с язвительной речью, содержание которой я передаю только в общих чертах.

— Смотрите, смотрите, наконец-то они явились, посланники благородного Антония, который слишком труслив, чтобы самому предстать передо мной. Теперь-то причина этого очевидна: он боится меня, боится непобедимого парфянского войска. В отчаянии он приносит сотни собственных солдат в жертву бессильным римским богам — божествам из камня, чьи имена улетучатся, как дым перед ликом вечного Ахура Мазды, — царь поклонился, произнося это имя, — который победит в конце духа зла Ангро-Майнью.

Он и дальше продолжал говорить в том же тоне, насмехаясь над нашими осадными машинами, которые как раз годятся, чтобы сгореть в костре, согрев на несколько часов храбрых воинов. В продолжение всей этой речи он держал на коленях великолепно сделанный лук, поигрывая тетивой, натягивая и отпуская ее. Окончив говорить, он требовательно поднял руку, и тотчас к нему поспешил раб и, опустившись на колени, передал ему колчан со стрелами. Повелительным жестом он велел нам отойти в сторону и выпустил одну стрелу. Мы обернулись и увидели, как в открытых воротах рухнул наземь связанный полуголый человек. Снаружи втолкнули еще второго, третьего и четвертого. Все они были убиты меткими выстрелами царя под громкое ликование придворных. Потом все тела вынесли и поспешно вытерли кровь с мраморных плит.

— Это были римляне! — торжествующе воскликнул Фраат. — И так же, как я уложил их одного за другим, так же и мое войско уничтожит вашу армию — солдата за солдатом!

Он отложил лук и, подавшись вперед, продолжал спокойным, почти льстивым голосом:

— Но Ахура Мазда[51] дает вам возможность спасти остатки римского войска — передайте это вашему императору! — если он немедленно уведет все свои войска. Я даю вам три дня срока — после этого любой римский солдат, оказавшийся в пределах досягаемости наших стрел, будет убит! Вы поняли? Три дня, а потом чтобы я больше не видел и не слышал ни одного римлянина, чтобы и духу вашего здесь не было!

Возглавлявшие нашу миссию Минатий Планк и Канидий Красс переглянулись. Планк слегка пожал плечами, а Красс, известный своим мужеством, выпрямился и сказал:

— Могу ли я ответить, мой царь?

— О чем тут еще говорить?

— Сначала одно общее замечание. Судя по твоим словам, ты считаешь себя победителем римлян. На это я должен сказать тебе — также и от имени императора, — что решающего сражения не состоялось и поэтому победитель не может быть назван.

При этих словах по рядам придворных пробежал возмущенный ропот. Однако это, казалось, вовсе не смутило Красса.

— И во-вторых, история доказывает, что Рим быстро оправляется после любой неудачи, потому что боги, которых ты оскорбляешь, определили Риму властвовать над миром. Риму — а не грекам, галлам, германцам, не сирийцам, не македонянам и не парфянам! Мы вернемся вновь, и если до этого тебя еще не свергнут с трона, то это сделаем мы — с тобой или с твоим преемником. Римское войско уже завоевало большую часть мира, и Парфия не будет исключением.

В зале воцарилась тишина, все затаили дыхание. В голове у меня шумело. «Сейчас, — думал я содрогаясь, — должна решиться наша судьба. Нас всех поставят на стену и сразят стрелами, а Антонию останется только беспомощно взирать на это».

Фраат внимательно выслушал все, и я не поверил своим ушам, когда он сказал:

— Канидий Красс, я должен поблагодарить тебя! Ты предоставил мне возможность хоть раз в жизни увидеть мужественного римлянина. Ты мой враг и сознаешь это — почему же ты должен говорить иначе? Мне неизвестно будущее народов, но я знаю, что ни одному царству не суждено богом возвыситься над другими, даже если и кажется, что Риму уготована власть над миром. Вы никогда не завоюете Парфию — при мне или моем преемнике. Итак, Красс, не забудь сказать твоему императору, что у него есть три дня, чтобы увести свое войско. Если этого не сделает он, это сделаем мы. Но если он выполнит мои условия, то я готов объявить перемирие.

Мне стало так дурно, что я с трудом мог заставить себя вести дальше свои записи. Страх холодной рукой сдавил мне внутренности. Теперь, когда опасность миновала, желудок мой подкатил к горлу и меня чуть не стошнило. Только чрезвычайным усилием удалось мне сдержаться, пока мы не оказались за воротами города, а там я поскорее бросился в сторону. Красс засмеялся:

— Тебе тоже стало плохо при виде этого пугала и от его глупых речей? Жаль, что ты не заблевал ему тронный зал!

Я был благодарен Крассу за то, что он обратил в шутку весь мой страх. Хотелось бы сказать о нем несколько слов. В последующие годы он всегда был самым верным сторонником Антония.

Канидий Красс происходил из какого-то незнатного рода и был типичным «homo novus» («человеком новым»). Он стал консулом и легатом, а затем, при Антонии, проявил себя способнейшим полководцем. На первый взгляд в нем не было ничего примечательного: он был коренастый, довольно низкого роста и почти лысый. Лицо его выражало ум и железную волю. Он прекрасно владел собой, никогда не повышал голоса и не показывал своих чувств — ни радости, ни гнева, ни горечи, ни воодушевления. Никогда он не поддерживал обличительных разговоров против Октавия и тем не менее — даже когда от этого зависела его жизнь — не перешел на его сторону.

Антоний был достаточно умен, чтобы принять требование парфянского царя. Он приказал как можно скорее свернуть лагерь. При этом пришлось оставить вновь изготовленные катапульты — зачем они были нам в пустыне? Солдаты явно вздохнули с облегчением, однако никто и не подозревал, что самое трудное ждало нас еще впереди.

Царь Фраат повел себя как настоящий варвар — коварно и вероломно. Римская империя всегда точно соблюдала заключенные договоры, даже когда это было довольно трудно, — и от этого во многом зависели ее успехи и процветание. Парфяне же любыми средствами пытались нанести нам возможно больший урон.

Антоний буквально кнутом погонял своих людей, так что уже утром третьего дня ему удалось оставить лагерь.

У нас было довольно много больных, и надо было придумать, каким образом можно было транспортировать их. Нельзя было оставлять их на поругание парфянам, которые обрекли бы их на мучительную смерть.

Я приказал частично разобрать бесполезные теперь катапульты и соорудить из них что-то вроде саней. Изготовить их было проще, чем повозки, к тому же в пути им не грозили никакие поломки колес. Наши кони, против ожиданий, были в хорошей форме. Растительность в этой полупустыне была убогая, но все же ее хватало им на пропитание. Почти треть всадников погибла в боях или от болезней, поэтому у нас было достаточно лошадей, чтобы вывезти всех наших раненых и больных.

Я не побоюсь сказать, что Антоний при свидетелях неоднократно хвалил мои действия и распоряжения и говорил, что из меня получился бы неплохой римлянин, потому что я умею ухватить самую суть и действовать, не заботясь о собственной персоне. Мне и в голову не приходило возражать ему. Я просто вел себя как врач, который чувствует ответственность. И если я заботился о благополучии римской армии, то не в последнюю очередь потому, что от нее зависела судьба нашей царицы.

Едва мы оставили лагерь, как с тыла на нас напали парфяне, подобно стае волков. Нам пришлось обороняться, никто не предполагал, что Фраат так скоро нарушит свое слово.

Антоний считал, что это был самостоятельный отряд, который еще не знал о заключенном перемирии, и что парфяне не будут больше досаждать нам. Это вполне соответствовало его добродушной натуре — он склонен был доверять даже парфянскому царю, известному своим вероломством.

В этой схватке убитых было немного, но у нас прибавилось раненых, которые еще более затруднили наш отход.

Антоний, впрочем, не был уверен в своих предположениях, поэтому обратно решено было возвращаться кружным путем, через «дружественную» или, во всяком случае, менее опасную Армению. Таким образом, сначала нам предстояло идти на север до пограничной реки Араке, а оттуда вдоль Евфрата — в Сирию.

У нас не было проводника, который знал бы эту местность, и мы блуждали вслепую по этой «terra incognita», вновь и вновь подвергаясь нападениям отрядов парфян. Они делали все, чтобы затруднить наше отступление. Если мы приближались к ущелью, то могли быть уверены, что вверху притаились вражеские лучники, которые только и ждут, пока мы разделимся на небольшие группы. Поскольку тропа была узкой, по ней нельзя было двигаться быстро, и мы являлись для них прекрасной мишенью.

После нескольких таких нападений, когда мы понесли большие потери, император приказал, чтобы каждый раз, перед тем как мы войдем в ущелье, более сильные и ловкие легионеры очищали бы сначала его склоны от врагов.

Этот метод оказался очень успешным, даже несмотря на то, что наш авангард нес при этом большие потери. Затем парфяне изменили тактику и стали запирать проходы завалами из камней. Чтобы разобрать их, требовался не один час, и это как раз соответствовало намерениям врага — задержать нас до наступления зимы.

Порой мне казалось, что мы просто не сможем пережить еще одну зиму. Добывать продовольствие становилось все труднее, жители окрестных сел спасались бегством, едва заслышав шум нашего войска. Так что зачастую нам приходилось питаться только травами и кореньями. В отличие от скота, человек не очень хорошо переносит подобную пищу. Вскоре наши люди обнаружили траву, которая на первый взгляд была вполне съедобной и даже вкусной, но оказывала какое-то странное действие на рассудок.

Человек, попробовавший ее, вел себя так, будто опорожнил два кувшина вина: бормотал какую-то чушь, и если вовремя не дать ему рвотное, то через несколько часов он умирал. Врачам пришлось строго-настрого запретить рвать эту траву, пока все не поняли наконец, насколько она опасна.

Враги придумали еще одну хитрость. По пути мы будто бы случайно встречали каких-нибудь торговцев, которые сносно говорили по-гречески и, казалось, хорошо знали местность. Они приветливо указывали нам дорогу, однако потом мы обнаруживали, что она была неверной. Нам приходилось возвращаться, и мы вновь теряли время.

Но и это было еще далеко не все. Когда мы спускались в долину с нашими усталыми, измученными и голодными лошадьми, мы обнаруживали только сгоревшие поля пшеницы и зараженные или отравленные колодцы и источники. Иногда они были забросаны трупами, среди которых нередко попадались также тела римских легионеров. При других обстоятельствах это разожгло бы в солдатах гнев и боевой дух, но сейчас каждый хотел как можно скорее убраться из этой проклятой страны.

Разве можно упрекать бедных парней в том, что некоторые из них переходили на сторону врага, видя в этом единственное спасение. Истощенные, измученные жаждой, больные или искалеченные, они с трудом пробирались по этой безжалостной пустыне, каждый день подвергаясь всевозможным опасностям и зная, что на следующем привале их, может быть, ждет отравленная вода, а утолить свой голод они смогут только крошечной порцией мяса и для этого им придется убить очередного коня или мула.

Каждому было ясно, что дезертиров и перебежчиков ждала позорная смерть, и все же подобные случаи время от времени происходили, до тех пор пока не стало известно, как поступали с этими несчастными. Парфяне ради забавы подвергали их мучительной смерти: ослепляли, отрезали уши, носы и гениталии и отсылали к нам обратно. Так что желающие спастись бегством теперь предпочитали лучше голодать вместе с товарищами.

Когда наши с Салмо лошади погибли, император сразу же приказал дать нам других, потому что, сказал он, здоровье и подвижность его врачей для него важнее, чем удобство нескольких легионеров. Теперь даже многие из офицеров шли пешими, чтобы сберечь силы истощенных и измученных коней, в надежде, что мы когда-нибудь встретим несгоревшее поле пшеницы и пригодную для питья воду. Однако цель эта казалась невообразимо далекой. К тому же враг вовсе не собирался оставлять нас в покое, и мы несли все новые потери. В конце концов несколько опытных офицеров предложили императору при следующем нападении образовать «черепаху».

Потренировавшись несколько раз, легионеры вскоре смогли на практике применить этот прекрасный способ защиты.

При этом легковооруженные солдаты; вьючные животные и всадники собираются в центре, а тяжеловооруженные воины образуют снаружи вокруг них что-то вроде прямого угла и, опустившись на левое колено, поднимают свои большие выпуклые щиты, так чтобы между ними не оставалось ни малейшего зазора. Центр прикрывают воины с плоскими щитами, и лишь по чистой случайности стрела может поразить кого-нибудь.

Парфянским лучникам издалека показалось, что это их выстрелы повергли солдат наземь. Они отбросили свои луки и устремились вперед, чтобы добить врага длинными пиками. Однако римляне вдруг вскочили и устроили им ужасную резню. Лишь немногим удалось спастись бегством, но они рассказали остальным об этой римской хитрости, так что больше уже парфяне на нее не попадались.

В таких обстоятельствах даже мне приходилось иногда защищать свою жизнь с оружием в руках.

Тяжелее всего пришлось нам, когда среди врагов уже разнеслась весть о нашей «черепахе». После первой атаки лучники откатились назад и на нас бросились сотни тяжеловооруженных парфян. Прежде чем нам с Салмо удалось пробиться к центру, на нас накинулись двое парфян с длинными кривыми мечами.

В Салмо проснулся прежний боевой дух, он спрыгнул с лошади и с такой силой вонзил копье в напавшего на него врага, что оно отбросило того на несколько шагов назад.

Мне, с моим коротким широким мечом, пришлось труднее, но страх смерти пробудил во мне силы, о которых я и не подозревал. Противник ранил меня в запястье, и я, пошатнувшись, выронил меч. Салмо поспешил мне на помощь со своим копьем. Парфянин повернулся к нему. Не раздумывая, я выхватил из сумки костеподъемник и метнул его в лицо врагу. Те, кому знаком этот инструмент, знают, каким грозным оружием он может стать. Задев противнику скулу, он угодил ему в глаз. Охваченный жаждой убийства, я нанес ему еще удар по черепу. Вскинув руки, парфянин с хрипом рухнул наземь.

Вынув из него свой медицинский инструмент, превратившийся в оружие, я вытер остатки мозга о плащ, совсем как после проведенной операции, Салмо куда-то исчез, бой несколько отодвинулся, парфяне, казалось, отступают. Я отыскал свой меч, хотел поднять его и тут только заметил, что моя правая рука бессильно повисла и с нее течет кровь. Подняв меч левой рукой, я спрятал его обратно в ножны и затем осмотрел рану. К счастью, кость была не задета, но порез был настолько глубок, что только через несколько дней я вновь смог пользоваться рукой.

Тогда я не осознавал этого, и только позднее мне стало ясно: война, особенно если она длится так долго, все более ожесточает людей, и вещи, которые возмутили бы тебя раньше, теперь совершенно не трогают. Как раз это произошло с римлянами. И тем не менее еще находятся те, кто говорит о нравственной ценности войны, ссылаясь при этом на философа Гераклита[52] и его губительное утверждение: «Война — отец всех вещей». Война, по их мнению, обостряет чувства, способствует пробуждению творческих сил и быстроте действий и служит движению человечества вперед.

Может быть, для каких-нибудь высших офицеров это и верно, но для массы простых солдат война не приносит ничего, кроме увечий, страданий, а часто и смерти. Сражения все больше и больше отупляют их, и чужие страдания с каждым разом трогают все меньше — они превращаются в бесчувственные машины для убийства.

Не знаю, как долго мы еще были в пути — может быть, десять дней, а может, двенадцать или четырнадцать. Все были измучены усталостью, голодом и жаждой, страдали от ран и болезней. Через каждые несколько стадий кто-то падал, обессилев. Иногда, на его счастье, товарищи поднимали его и — сами совершенно ослабевшие — волокли еще некоторое время, а потом, если он так и не приходил в себя, все же бросали. Лошадей и мулов не хватало даже для больных, и многие животные были так слабы, что им не род силу был и малейший груз, так что приходилось просто вести их.

Мы с Салмо часто сопровождали отряды, отправлявшиеся на поиски продовольствия, потому что только таким способом можно было время от времени хотя бы наполовину наесться. Парфия не такая страна, где плоды можно просто срывать с деревьев. Все, что удавалось нам получить, приходилось добывать силой — разбоем, грабежом или в сражениях.

В тот день рано утром мы напали на стоянку пастухов, которые еще спали и не слышали, как мы подошли. Все они сломя голову бросились бежать. Однако мы и не думали преследовать их, а набросились на то, что они оставили: молоко, сыр, хлеб и несколько мешочков сушеных фиников и фиг. Мы без разбора хватали все, что попадалось под руки.

Никто и не думал о том, чтобы поделиться с другими или принести что-нибудь войску. Каждый кусок сыра и глоток молока, каждый финик означал возможность выжить.

Центурион торопил нас:

— Прочь! Нам надо поскорее убираться! Если парфяне застанут нас здесь, нам конец!

— Он прав, — сказал Салмо, — надо сматываться!

Тут взгляд мой упал на кучу необработанных овечьих шкур, испускавших отвратительную вонь. Мне показалось, что там что-то шевельнулось, и из любопытства я решил взглянуть на них поближе. Спрыгнув с лошади, я несколько раз ткнул в эту кучу мечом. Кто-то взвизгнул, и из-под окровавленных, облепленных мухами шкур высунулась тонкая рука. Салмо схватил ее и вытянул на свет девочку лет двенадцати или четырнадцати, которая сразу же закрыла глаза и задрожала.

На ней была короткая полотняная рубашка: что-то вроде простой туники без рукавов. Она стояла перед нами, вся перепачканная кровью и навозом, и чресла мои наливались неодолимой похотью. Пока я был голоден, страдал от жажды и постоянно должен был бороться за жизнь, во мне, разумеется, отсутствовало всякое стремление к противоположному полу. Но теперь я был сыт, и желание охватило меня с такой силой, что я не раздумывая сорвал с девочки одежду и силой овладел ею, повалив на вонючие шкуры. Меня не трогал ни жалобный визг девочки, ни присутствие Салмо, ни угроза нападения парфян.

Потом я встал и обратился к Салмо, который стоял от меня в нескольких шагах, повернувшись спиной:

— Давай займись! Кто знает, когда ты снова встретишь девушку.

Он обернулся и спокойно ответил:

— Я понимаю, мы на войне, но ты совершил противное Богу дело. Тот, кто обесчестил девушку, должен превратиться в камень — так говорит наш Господь. Здесь некому судить тебя, но Господь покарает твоих потомков до третьего колена.

— Я не иудей, Салмо, и меня нельзя судить по законам вашего бога. И кроме того, теперь она уже не девушка, так что ты можешь спокойно взять ее. Потом, если вдруг парфяне тебе кое-что отрежут, ты пожалеешь, что упустил такую возможность, скажешь: «Если бы только…»

— Нет, — оборвал меня Салмо, — не пожалею. Ты не понимаешь меня, господин. Пойдем лучше!

Девочка, скорчившись, лежала на куче вонючих шкур и тихо плакала. Я даже не обернулся, уходя, и не почувствовал ни сострадания, ни сожаления.

Это только еще одно свидетельство того, как война, нужда и опасность заставляют человека измениться и выявляют в нем все самое дурное и достойное презрения.

Наконец, скорее мертвые, чем живые, мы достигли пограничной реки Аракса, бурной и широкой. Пока наши пионеры — также голодные, обессиленные или больные — искали возможность переправиться через реку, мы со страхом ожидали очередного нападения парфян. Казалось немыслимым, что враг упустит эту последнюю возможность. Однако ничего не случилось, и наши солдаты смогли соорудить какое-то подобие переправы из росших на берегу деревьев и кустов. Они связали их канатом и закрепили его на том и другом берегу. Это был шаткий и ненадежный мост. Он почти полностью скрывался под водой, когда по нему проходили лошади или повозки, однако все же выдержал. Несколько людей утонуло, упав в воду, но в конце концов все мы оказались на той стороне. Царь выслал нам навстречу небольшой отряд, который радушно снабдил нас всем необходимым. Я слышал, как Антоний сказал своим офицерам: «У Артавасда нечиста совесть! Он хочет оправдаться за свое предательство. Подыграем ему и будем держаться с ним как с другом и союзником».

Этот расчет оказался верным. Нам в избытке предоставили все, в чем мы нуждались, так что вскоре обнаружились даже отрицательные последствия этого. Люди объедались и пили вино, как воду, притом что желудки их были ослаблены и не могли справиться с этим. Это, конечно, было не смертельно, но многие при этом совершенно ослабели, так что люди, тридцать дней терпеливо сносившие лишения, теперь пали жертвой излишеств.

Антоний был не из тех, кто относится к опасности легкомысленно и беспечно. Здесь, в Армении, он решил устроить смотр своих войск и попытался рассмотреть факты, ничего не приукрашивая. Я присутствовал в кругу легатов и трибунов, когда он сказал:

— Мы потеряли около двадцати тысяч пеших солдат и четыре тысячи всадников — не только в боях, но и от болезней и лишений. Каждый легионер, погибший и оставшийся в чужой земле, для меня словно часть моего тела, как болезненная рана, которая не скоро еще заживет. Мы выдержали более восьмидесяти сражений с парфянами и в большинстве из них победили и все же не можем считать противника побежденным. Природа предоставила царю Фраату мощное оружие, против которого бессильны его враги: страна его очень обширна и сурова. Трусливый, но умный, он уклонился от прямого столкновения и теперь, должно быть, считает себя победителем. Однако мы далеко не побежденные! В конце концов Рим восторжествует, потому что боги с нами!

Речь императора была хорошо обдуманной, но любой мог вычислить, что в этом бессмысленном и бесславном походе он потерял две пятых своей армии.

Те из солдат, кто дожил до этого дня, теперь могли вздохнуть с облегчением — так, по крайней мере, нам тогда казалось. Все мы полагали, что теперь сможем спокойно перезимовать в Армении, где нас накормят и дадут все необходимое. Однако неутомимый Антоний решил собрать всех, кто мог еще выдержать путешествие, и немедленно отправиться с ними дальше к побережью. Это означало, что нам предстоит преодолеть холодные горные перевалы, где бушуют метели, и только где-то в районе Эдессы мы вновь сможем рассчитывать на то, что станет теплее. Здесь, в Армении, должны были остаться только больные и раненые, а их было немало — по моим подсчетам, от шести до восьми тысяч.

Император предоставил мне самому решать, останусь я в Армении или вместе с ним отправлюсь к сирийскому побережью, где в маленьком портовом городке Левке Коме, к северу от Сидона, его будет ждать царица Клеопатра.

Салмо давно уже стал мне скорее другом, чем слугой, и я спросил у него совета.

— Останемся здесь! — предложил он не раздумывая. — Надежную зимнюю квартиру стоит предпочесть всему остальному. Бог знает, что еще задумал Артавасд вместе с этим коварным царем. Может быть, он только и ждет, пока Антоний достигнет гор, чтобы там окончательно его уничтожить. Здесь нас хотя и немного, но армянский царь не решится схватить нас, потому что опасается расправы со стороны императора. Здесь я, по крайней мере, чувствую себя надежнее и предпочел бы остаться.

— Ах, Салмо стал труслив и предпочитает теплое местечко походным кострам и зимнему переходу, — съязвил я.

Однако мой слуга остался спокоен:

— Нет, просто я пытаюсь решить, что было бы лучше для нас обоих.

— Я тоже, и именно поэтому мы поступим иначе. Путь Антония проходит через места, куда парфянский царь не рискнет сунуться. Ведь не забывай, что это не парфяне напали на Рим, чтобы подчинить его, а именно римляне вот уже несколько столетий мечтают захватить Парфянское царство, несмотря на всю тщетность своих попыток.

Салмо ухмыльнулся:

— Да, в этот раз у них снова ничего не вышло, но продолжай, господин.

Я насмешливо поклонился:

— Спасибо, благородный Саломон, что ты мне позволяешь. Иногда я действительно спрашиваю себя, кто из нас хозяин, а кто слуга. Итак, мы отправляемся с Антонием в Сирию, потому что я не доверяю Артавасду. Он снова

перейдет на сторону парфян, потому что они ближе к нему, чем римляне. А когда это случится, я не дам и ломаного гроша за жизнь оставшихся здесь солдат. Почти все они больны, ранены и слабы, так что не могут служить серьезным противником. Артавасд знает это, и, вероятно, он уже решил передать их Фраату в качестве доказательства своей верности. Антоний должен как следует поторопиться, чтобы предотвратить такой поворот событий.

— Поворот, который существует только в твоей голове, господин, — если ты позволишь мне подобное замечание. Никто из нас не знает, что произойдет на самом деле. Но твои подозрения небезосновательны, это стоит признать. Итак, мы отправляемся вместе с императором?

— Непременно, Салмо, и через несколько месяцев ты увидишь, что я спас нам жизнь.

Позднее оказалось, что ничего из того, что мы подозревали, не случилось, и отмечу только, что этот путь с Антонием был еще более тяжелым.

За несколько дней до нашего выступления император пожелал обойти палатки с больными и ранеными.

— Знаешь, Олимп, — откровенно сказал он, — я хотел бы узнать, какое настроение у людей. Ведь полководец во многом зависит от того, насколько его ценят солдаты. Вовсе не достаточно, сидя на коне, отдавать распоряжения офицерам. Нет, каждый из моих легионеров должен чувствовать, что я забочусь о его благе и что мне небезразличны его мысли по поводу создавшейся ситуации.

— Но тем не менее это не повлияет на твои планы…

Антоний беззаботно и радостно засмеялся.

— Конечно нет, но мне действительно не все равно, что думают и чувствуют люди.

Поверите вы мне или нет, но у Антония в самом деле слезы стояли в глазах, когда он увидел страдания больных и услышал их жалобы. Для каждого он находил доброе слово и уверял, что печется только об их благе.

Антоний настолько расположил к себе людей, что они, в свою очередь, стали убеждать его не заботиться о них, а думать о собственном благе.

Если до сих пор путешествие наше (я употребляю это слово, чтобы не говорить «отступление») было трудным из-за постоянных лишений и угрозы нападения врагов, то теперь нашим единственным врагом была природа. У нас было все необходимое: провиант, сильные, выносливые лошади, теплая одежда и опытные проводники, но мы оказались бессильны перед безжалостной яростью природы.

На нас с Салмо были одеты по два шерстяных плаща, а на ногах — штаны — этот странный вид одежды, который встречается только у варваров, живущих в суровом климате. Даже лица наши, по совету местных жителей, были защищены шерстяными накидками. И все же за этот короткий переход через горы Западной Армении мы потеряли в процентном отношении больше людей, чем за время всего долгого похода в Парфии.

В этот раз лучше пришлось тем, кто ехал верхом на муле, потому что эти неприхотливые и выносливые животные — помесь осла и кобылы — лучше приспособлены для путешествия по горным тропам. А наши лошади — это дети степей, в горах они становятся неуверенными и пугливыми и то подолгу застывают на одном месте, то несутся, не разбирая дороги. Многие из них поэтому разбивались, нередко даже вместе со всадниками.

То и дело кто-нибудь замертво падал с лошади, совсем замерзнув. Мне как врачу интересно было, не спасет ли от холода вино — если, например, пить его понемногу в течение всего дня. Оказалось, что хотя после первых нескольких кружек по телу разливается приятное тепло, но затем холод чувствуется еще сильнее, так что хочется еще выпить вина. Многие так и делали, однако потом, опьянев, они падали с лошади, засыпали и замерзали.

Салмо, и всегда бывший неприхотливым, довольно хорошо перенес этот зимний переход, тогда как я несколько раз был близок к тому, чтобы упасть и больше не подняться. — Хуже всего пришлось на второй или третий день, когда мы достигли одного высокогорного перевала. Идти приходилось большей частью пешком, потому что на тропе, покрытой глубоким или обледенелым снегом, даже наши мулы застревали или скользили.

Шаг за шагом я с трудом продвигался вперед, промерзнув до костей, несмотря на теплую одежду. Снежинки облепили отверстие для рта на моей накидке, так что мне нечем стало дышать. Я откинул ее, но теперь возникла опасность отморозить нос, щеки и губы. У нас был выбор: или пройти перевал засветло, или заночевать здесь — тогда мы наверняка замерзли бы на этой бесприютной высоте.

Салмо, должно быть, почувствовал, что мне плохо, потому что старался не терять меня из виду. Чтобы как-то отвлечься, я стал думать, как выглядит теперь мой сын Герофил и насколько он подрос. Но легче всего представлялась мне ночь с Ирас. В мыслях я покрывал поцелуями все ее тело, от кончиков пальцев до лба, пытаясь вспомнить каждую мелочь: маленькую сладкую родинку слева от пупка и родимое пятнышко на левой груди, две ямки на ягодицах и дерзко топорщившийся кустик волос на лоне.

Однако все мои мысли куда-то пропали, просто вытекли, как вино из разбитой кружки, и вместе с ними исчезли и последние силы. Я упал и остался лежать. Салмо брел, почти совсем ослепнув от снега, споткнулся об меня и тоже упал. Поднявшись, он потянул меня за руку:

— Тебе нельзя здесь оставаться, господин. Вставай — пойдем! Ты должен встать!

Я ни о чем не думал. Мне вдруг стало так хорошо, возникло счастливое чувство погружения куда-то. Мне захотелось просто отдаться этой природе, которая оказалась сильнее, — как отдается женщина своему возлюбленному. При этом в голове моей мелькали какие-то странные мысли.

А затем до меня вновь донесся голос Салмо — требовательный, настойчивый, мешающий.

— Если ты останешься лежать, это будет стоить тебе жизни, господин. Ты скоро замерзнешь! До перевала остался еще час пути, а может, и меньше. Ты должен дойти — во имя Сохмет и Асклепия!

Странно: то, что Салмо заклинал меня именами ненавистных ему богов, как-то встряхнуло меня.

— Если твой Яхве[53] услышит это… — пробормотал я.

— Я произношу эти слова только ради тебя, — мрачно сказал Салмо, помогая мне подняться.

Каким-то образом мне удалось прошагать еще два или три часа, пока мы, спустившись в долину, не достигли какого-то лесочка. Ветер стих, и снега почти не было. Мы повалились на землю и, набросив на себя шкуры и одеяла, почти тут же заснули.

Оставшуюся часть пути можно было считать просто отдыхом. Снег и мороз остались позади, в плодородных долинах Евфрата уже зацветал миндаль и колосились озимые. В городах и селениях Антония встречали как победителя, здесь он переживал бесчисленные маленькие триумфы еще до того, как устроил свой большой триумф в Александрии.

Глава 5

Переход через заснеженную Армению стоил Антонию еще восьми тысяч человек, погибших от холода или на опасных горных тропах.

Мы шли по весенней Сирии и наслаждались видом цветущих деревьев миндаля, сливы и вишни. И в это время Антоний объявил вдруг, что он не собирается идти в Александрию, как было запланировано раньше, потому что царица сама выступила ему навстречу. Почему местом встречи был выбран крохотный портовый городок Левке Коме к северу от Сидона, император, похоже, и сам не знал.

Сгорая от нетерпения поскорее увидеть Клеопатру, Антоний взял самых быстрых и сильных лошадей и отправился вперед, на юг, оставив медленно двигающееся войско.

— Ты, Олимп, поедешь со мной! Может быть, царица нуждается в личном враче…

Я был с этим согласен, потому что соскучился по Ирас, как новобрачный солдат, который, полный нетерпения, стремится домой из похода. Однако наша спешка была напрасной. В гавани Левке Коме — что означает «Белая Деревня» — покачивались в ожидании погоды только несколько рыбацких лодок и береговой парусник.

Через несколько дней прибыл личный обоз императора, и вскоре к его услугам был готов небольшой палаточный лагерь. В центре его красовался великолепный прайториум, украшенный широкими пурпурными лентами, на которых золотом был вышит римский орел.

Нетерпение императора все возрастало. По его приказу самые зоркие легионеры днем и ночью всматривались в морскую даль. Тому, кто первым заметит парус или сигнальный огонь, была обещана премия в тысячу сестерциев, что соответствовало двумстам пятидесяти драхмам: для солдата это было значительное состояние.

Чтобы как-то скоротать время, каждый вечер устраивались бесконечные симпосии, где до бесчувствия напивались, играли и занимались любовью. Антоний считал, что, пока рядом нет его царицы, он вовсе не обязан изображать из себя порядочного человека. Он велел пригласить из Сидона и Тира актеров, жонглеров и акробатов. Однако их мастерство было таким же скромным, как и города, из которых они прибыли, и вскоре он вновь прогнал их.

Странно: во время похода, преодолевая постоянное напряжение, этот человек всегда был образцом самоотверженности и дисциплинированности, а сейчас, снедаемый тоской и нетерпением, он стал ленивым и раздражительным. От него несло потом и кислым вином, нередко он напивался уже за завтраком и изводил свою личную охрану нелепыми приказаниями. Все это замечали, но никто не осмеливался возражать ему, чтобы не рассердить еще больше.

Наконец его ожидание закончилось. Это случилось в самом начале мая — всем было приказано освободить гавань, чтобы в нее мог войти флот царицы. Однако места все равно оказалось недостаточно, и часть кораблей встала на якорь снаружи, неподалеку от берега.

В «Белой Деревне» не нашлось ничего хотя бы отдаленно напоминающего царское жилище, поэтому резиденция царицы была устроена на ее великолепном корабле, сиявшем позолоченной кормой, пурпурными парусами и обитыми серебром веслами.

Встреча царственных особ — не важно, в каких они друг с другом отношениях, — это всегда событие официальное, и Антоний сделал все, чтобы придать этой сцене как можно более церемониальный характер. Но те, кто стоял вблизи, видели, что это не всегда ему удавалось. Вместо того чтобы поцеловать ее в щеку, он поцеловал Клеопатру в губы, забыв при этом о времени и о тех, кто был вокруг, пока наконец славный Мардион не заставил его очнуться, громко заговорив о чем-то незначительном. Руки его заметно дрожали, впрочем, я подозреваю, — скорее от чрезмерного /потребления вина, чем от волнения, — а может, и от того, и от другого.

Все это время я видел Ирас только издалека, а она, видимо из-за официальности обстановки, не замечала меня или делала вид, что не замечает. Теперь же она куда-то исчезла. Вместо нее ко мне подошел прекрасный Алекс и, взглянув на меня украдкой, шепнул:

— Где я могу поговорить с тобой наедине?

Мы пошли в мою палатку, где Салмо как раз наводил глянец на наш медицинский инструментарий. Я отослал его. Однако Алекс, как человек воспитанный и образованный, не торопился. С притворным интересом он вежливо расспрашивал меня о походе, однако по его пустому взгляду видно было, что он вряд ли слушает мой рассказ.

Вскоре он перебил меня:

— Нам тоже нелегко пришлось все это время. Царица очень волновалась, и нелегко было ей угодить. О вашем походе говорили то одно, то другое, а никаких сообщений о победе не было. Кроме того, три месяца назад умер Протарх.

Я вздрогнул: этот неизменно благоразумный, чувствующий свою ответственность, а иногда по-настоящему строгий канцлер и первый министр царицы — умер? Между нами всегда сохранялась дистанция, но он нравился мне: он никогда не фальшивил и не интриговал.

— Как это могло случиться? Он был нездоров?

Алекс грациозно взмахнул рукой, украшенной двумя перстнями. На одном из них — с лазуритом — вырезано было изображение царицы, а на другом — голова бога Сераписа, которого легко было узнать по калафу — головному убору в виде корзины зерна. Движения Алекса были так размеренны, что я отчетливо рассмотрел все эти детали.

— Я не врач, Олимп, а твои коллеги тоже не смогли прийти ни к какому выводу, сказали только, что из-за чрезмерной нагрузки у него возникла сердечная недостаточность. Он умер очень быстро: утром его нашли склонившимся над своим письменным пультом. Должно быть, это случилось с ним ночью за работой — счастливец. Всем нам стоит по желать такой смерти.

Последние его слова прозвучали слегка ненатурально. Было что-то фальшивое в его тоне, как будто он думает при этом только о себе, а моя кончина вовсе его не волнует. Впрочем, может, я и несправедлив к нему, но замечу наперед, что его смерть вовсе не была такой мирной, как он надеялся.

Алекс вздохнул.

— Но не об этом я хотел поговорить с тобой.

Он замолчал, рассматривая меня с вежливым любопытством. Я пытался сохранить спокойное выражение лица, но язык мой против воли произнес:

— Что-нибудь с Ирас?

Алекс неторопливо кивнул.

— Я твой друг и хотел бы только подготовить тебя. Ты и так узнаешь о нем на завтрашнем симпосии.

— О нем?

— Да, об учителе и воспитателе Цезариона и Александра Гелиоса — им теперь двенадцать и шесть лет. Николай, родом из Дамаска, очень образованный человек, и не только кабинетный ученый. Он регулярно занимается с Цезарионом физическими упражнениями и настаивает, чтобы мальчик проводил на воздухе не меньше трех часов в день.

— Очень похвально, — заметил я нетерпеливо, — но при чем тут я?

— Это касается Ирас, а ты ведь ее возлюбленный. Так что это и тебя касается.

Все это он сказал тоном терпеливого учителя, который пытается что-то объяснить своему ученику.

— Ну — и?

— Николаю вовсе не достаточно быть только воспитателем принцев. Он хочет также стать приближенным царицы и иметь влияние на нее — так, во всяком случае, мне представляется. А Ирас, видимо, не питает к нему антипатии, хотя и не поощряет его открыто. Впрочем, все это мне не совсем ясно, и теперь это уж твоя забота. На мою поддержку тебе нельзя рассчитывать, поскольку Антоний требует, чтобы я присутствовал в его свите, что для меня, конечно, лестно, и вообще…

— Да-да, я знаю, как тебя ценят, вовсе не надо это снова повторять. Во всяком случае, спасибо за предупреждение. Я буду действовать по собственному усмотрению.

Он хотел добавить еще что-то, но я уже встал и направился к двери. Конечно, это не очень вежливо, но по этой части прекрасного Алекса никто не сможет превзойти.

Когда я вошел, у царицы была Шармион, которая, как всегда, улыбнулась мне высокомерно и в то же время очень приветливо. Клеопатра погладила по руке свою горничную.

— Шармион, ты знаешь, как неохотно я отсылаю тебя, но я бы хотела остаться с Олимпом наедине. Сядь перед дверью и никого не впускай.

— Даже императора?

Я видел, что Шармион задала этот вопрос вполне серьезно.

Клеопатра вздохнула:

— В конце концов, должны быть и исключения. Итак — на пост!

— Стены у палатки тонкие, — обратилась она ко мне, — так что лучше будем говорить шепотом. Шармион не склонна к забавам, ирония ей не свойственна. Но она способна оценить шутку. Твоя Ирас совсем другая… Ну а теперь о главном: мне ведь не стоит напоминать тебе, что ты должен быть верен мне, а не императору?

— Нет, царица, не стоит.

— Не сердись, — улыбнулась она. — Ты один из немногих, кому я могу доверять. Этот поход был неудачным — так ведь?

— Да. По крайней мере, в нем не было одержано больших побед, о которых стоило бы сообщать. Я участвовал в нем с начала и до конца и могу сказать тебе — хотя я и не очень разбираюсь в военных делах: вовсе не от императора зависело то, что решающей битвы так и не произошло. Царь Фраат благоразумно уклонялся от нее, потому что он знает свою страну и понимает, что любая армия, дошедшая до его столицы, будет находиться уже на пределе своих возможностей. Она едва ли будет способна на длительную осаду. Самая большая удача этого похода состоит в том, что Антоний все же смог вывести свои легионы назад и потерял при этом только треть людей. Это звучит цинично, но на самом деле это не так. Тот, кто там был, поймет меня.

Клеопатра задумчиво взглянула на меня.

— Как ты думаешь кто повинен в этой неудаче?

— Римская государственная политика! Вот уже почти полвека они пытаются покарать парфян за злодеяния царя Митридата, который когда-то приказал убить по всей Азии около восьмидесяти тысяч римлян и италийцев. Даже призыв Помпея и ужасное самоубийство тирана не смогли ничего изменить. В итоге парфяне и по сей день остались непобежденными. Если Антоний и предпринял этот поход, то прежде всего потому, что этого ждал от него весь Рим.

Клеопатра кивнула.

— Так думаю и я, однако в Риме видят все иначе.

— Антоний сам должен дать отчет перед сенатом! У него много сторонников, он превосходный оратор и сумеет сказать там правду.

— Посмей только дать ему подобный совет! — предостерегающе сказала Клеопатра. — Он попадет под влияние Октавия и предоставит ему право решать судьбу Египта. Тогда нас вряд ли ждет что-то хорошее!

— Не думаю, — заметил я, но мне были понятны опасения Клеопатры.

Царица поднялась.

— А теперь позаботься лучше о себе и о своей Ирас. По случаю твоего возвращения я предоставила ей два свободных дня.

Ирас ждала меня у моей палатки и беседовала с Салмо. Мы поцеловали друг друга в щеку, и она сказала шутя:

— Твой слуга Салмо понимает, что женщина заслуживает внимания, и знает, как нужно себя с ней вести. Сразу видно, что иудеи были культурным народом уже в те времена, когда греки еще были троглодитами и охотились на диких свиней.

Я усмехнулся:

— Это тебе Салмо нашептал — не сама же ты придумала.

Салмо невозмутимо посмотрел на нас:

— Вам, наверное, хочется побыть вдвоем… — и поспешно удалился.

Я охотно согласился с этим — у меня не было ни малейшего желания вести долгие разговоры. Во мне еще совсем свежа была память о войне, и я знал, как ненадежна земля под ногами человека, которому постоянно угрожают несчастья, болезни или смерть, — профессия врача располагает к подобным размышлениям.

— Говорят, Николай из Дамаска ухаживает за тобой — это правда?

Она кокетливо поправила темные волосы, и ее черные глаза вызывающе сверкнули.

— Может быть — мне-то что? За мной ухаживают многие, но редко кто думает при этом обо мне, а не о царице.

Говоря это, она играла с золотой фигуркой Бастет, которая висела у нее на шее. Я заметил это, но от волнения не придал этому никакого значения.

— Ирас, я хочу знать правду. Значит ли Николай для тебя что-то? Исполняешь ли ты все, что он хотел или хочет?

— Ох, а что же он хочет? Я это знаю? Во всяком случае, в моей постели его не было — если ты это имеешь в виду.

— Но ты могла быть и в его…

— Гиппо, Гиппо, не разыгрывай из себя ревнивца! Николай — ты увидишь его вскоре, — Николай, конечно, симпатичный мужчина, но это кабинетный ученый, который говорит так напыщенно, что его с трудом можно понять. Он скорее подошел бы Шармион…

— Ах, Ирас, я так рад, что этот поход закончился. Не проходило и дня, чтобы я не скучал о тебе.

— Ты лжешь, как все мужчины!

— Теперь наконец я могу не заботиться о том, чтобы выжить… Женщина не может себе представить, каково это, когда голод, жажда и изнеможение набрасываются на тебя, подобно диким зверям, и ты не знаешь, что будет дальше, и сопротивляешься из последних сил, а потом происходит что-нибудь еще…

Она обняла меня своими сильными руками и поцеловала.

— Бедняга… Обещай мне, что никогда больше не позволишь втянуть себя в такое рискованное дело. Если Антоний потребует тебя, обратись ко мне. Я не отстану от царицы, пока она не выполнит моей просьбы.

Пока она говорила это, руки ее забрались мне под хитон и начали игру, которая закончилась тем, что мы оба сорвали друг с друга одежду и я приник к сладостному телу моей возлюбленной, повторяя: «Я люблю тебя — я желаю тебя — я хочу тебя — тебя и никого другого!»

Потом мы, тяжело дыша, лежали рядом, и Ирас тихо попросила:

— В следующий раз ты ведь не будешь так торопиться? Царица освободила меня не на два часа, а на два дня. Не выпускай все стрелы сразу, прошу тебя.

Я засмеялся.

— У меня еще кое-что осталось. А куда мне было их выпускать? У парфян нас ждали повсюду только пустые деревни, засады, голод, лишения и смерть. При нашем приближении все женщины от восьми до восьмидесяти лет спешили спрятаться. Так что наших возлюбленных звали «пика» и «катапульта» — можешь мне поверить.

Она засмеялась.

— К пике и катапульте я не буду ревновать, и все же мне больше понравится, если ты не будешь иметь с ними дела.

— Мне тоже, Ирас, мне тоже!

Спустя два или три дня я познакомился с Николаем и полностью согласился с тем, как его оценила моя возлюбленная. Это действительно был педантичный кабинетный ученый средних лет, очень умный и уверенный в своих знаниях и заслугах. Как и Алекс, он был прирожденным придворным, правда, не обладал гибкостью последнего. Он любил щегольнуть своими познаниями и был упрям, но сразу же отступал, если кто-нибудь вышестоящий настаивал на своем мнении.

Правда, некоторые из этих его черт я заметил только с течением времени. Очевидно, учителем он был все же неплохим и пользовался авторитетом у Птолемея Цезари-она — сына Цезаря. Высокий худой юноша был похож на своего отца только фигурой, а черты лица он взял у матери, и в них сквозило еще что-то детское — это было еще заметнее, оттого что Цезарион придавал такое большое значение своей только что пробившейся бородке.

Теперь это был сын Юлия Цезаря, который, будучи Птолемеем XV, делил трон со своей матерью, не принимая ни малейшего участия в управлении страной — даже позже, когда он стал взрослым, все оставалось так же. На монетах Египта и многих других восточных государств была отчеканена голова Клеопатры — вместе с Антонием, — а ее соправитель был обойден. Позднейшие историки и вовсе не узнали бы о его существовании, если бы не обнаружили на важных документах рядом с печатью его матери и его царскую печать.

Этой весной я, как никогда прежде, тосковал по моему родному городу с его библиотеками, мусейоном, роскошными садами, храмами и дворцами. Я соскучился по моей врачебной практике, мне надоело лечить раны. Я заметил за собой и еще одну странность. В походе я быстро свыкся с различными неудобствами в отношении чистоты и гигиены. Все мы воняли, как козлы, и иногда бывали в таком состоянии, что могли обратить в бегство даже стадо свиней.

Теперь, когда все это было позади, меня вдруг стали раздражать отхожие места на берегу, отсутствие бани и ужасная теснота в этом разрастающемся день ото дня палаточном городке.

Однако Клеопатра хотела подождать, пока не будут получены деньги, которые она обещала для выплаты премии легионерам. Насколько я знаю, премия составляла около ста сорока сестерциев для простого легковооруженного солдата и более тысячи сестерциев для офицеров. Сам я получил две тысячи, Салмо — восемьсот.

Весной вернулись также солдаты, остававшиеся на зиму в Армении. Вместе с ними войско оказалось настолько многочисленным, что денег Клеопатры не хватило.

Марк Антоний был полководцем, который чувствовал себя отцом своих солдат. Он скорее умер бы, чем нарушил свое обещание, и он не успокоился до тех пор, пока последний солдат не получил свои сто сорок сестерциев.

Клеопатра, которая все больше опасалась, что Октавий отнимет у нее Антония и схватит его, сделала все, чтобы отговорить его от поездки в Рим. Она пообещала Алексу большую сумму, если ему удастся в этом отношении повлиять на императора. Этому неожиданно помогло известие, пришедшее из Рима. Октавий устроил там грандиозный триумф в честь своей недавней победы над Секстом Помпеем на суше и на море. Правда, при этом не упоминалось о том, что победа была одержана в основном сухопутными войсками и что победой на море он обязан только смелым нововведениям Агриппы[54].

Это известие как раз позволило Клеопатре найти нужные доводы. Она намекнула императору, в каком свете предстанет он перед сенатом со своим неудавшимся парфянским походом, — ведь его невольно будут сравнивать с удачливым Октавием. Сила его на Востоке, и он найдет поддержку здесь, а не где-либо еще.

Антоний наконец увидел, что поездка в Рим таит в себе опасности, которые отсюда невозможно предусмотреть, и отказался от нее. Он сам собрал недостающую сумму, обложив налогами ряд подчиненных ему городов.

Теперь, когда, казалось, все было позади и к царице вновь вернулось ее обычное счастливое настроение, Антоний получил письмо от своей супруги Октавии, которая сообщала о том, что собирается приехать к нему на помощь.

Я узнал об этом от Алекса, у которого император попросил совета.

Октавия считала, что она как верная супруга — конечно, в этом ее поддерживал Октавий — должна отправиться на Восток с золотом и двумя тысячами отборных солдат.

От такого печального известия у царицы внезапно открылась лихорадка, сопровождавшаяся постоянной дурнотой и болями в желудке. Поскольку здесь, в лагере, не было еще ни одного случая малярии, я не сомневался, что это недомогание вызвано страхом и беспокойством.

Все дальнейшее я передаю со слов Алекса, которые кажутся мне достойными доверия. В случае, если бы Антоний потерпел неудачу, Алексу также пришлось бы проститься со всеми надеждами, поэтому он делал все, чтобы уговорить его развестись с Октавией.

Таким- образом бедный Антоний был поставлен перед необходимостью сделать выбор: или Рим и Октавия, или Египет и Клеопатра. При этом наша царица имела преимущества, поскольку она была рядом и склонила целый ряд своих и его друзей к тому, чтобы они повлияли на Антония.

К этому добавлялось и еще одно: непонятные отношения с Арменией. Чтобы окончательно склонить царя Артавасда на свою сторону, Антоний предложил устроить помолвку его дочери с шестилетним Александром Гелиосом и по этому поводу пригласил его в Александрию, чтобы тут вместе отпраздновать это событие. Он отправил своего доверенного Квинта Деллия в столицу Армении Артаксату. Однако тому не удалось добиться от царя ясного ответа. Когда затем Антоний узнал от шпионов, что Артавасд поддерживал связь с Октавием, император решил захватить Армению, чтобы предотвратить нежелательный поворот событий. Возможно, тем самым он хотел также исправить свою ошибку в прошлой неудачной кампании, и потом, уже с «присоединенной» Арменией в тылу, вновь выступить против парфян.

Он собирался начать поход весной и поэтому теперь был занят реорганизацией своей армии. Относительно Октавии он тоже принял решение и написал ей в Афины, чтобы она отправила солдат и деньги, сама же возвращалась в Рим, потому что он собирается в новый поход.

После этого Клеопатра тут же выздоровела, и Ирас снова стала регулярно навещать меня в моей палатке.

Я уже давно заметил правило: если между Клеопатрой и Антонием царили мир и гармония, — Ирас была послушной и страстной возлюбленной. Однако если что-то мешало их согласию, она превращалась в нимфу Эхо, как воплощенный отзвук своей госпожи.

Однажды вечером мы сидели за ужином в тесном дружеском кругу. Снаружи завывал зимний ветер, непрестанно сотрясая стены нашей большой палатки.

Император, как всегда изрядно хлебнувший вина, был полон уверенности и воодушевления.

— Этот поход будет совсем не таким, как прошлый. Мы выступим весной и пересечем горы в мае или июне — безо всякого льда и снега, мы будем лучше вооружены и у нас будут исключительно дружеские намерения. Как только мы подойдем к столице, я предъявлю царю ультиматум: полное повиновение, выдача царской казны и прочный союз с Римом или я возьму всех членов царской семьи в заложники. Так задумано, и так будет! В этот раз, дорогой Олимп, это будет не военный поход, а увеселительная прогулка, это я тебе обещаю!

Тут меня чуть удар не хватил, и я только пробормотал:

— Но… но, император, я думал, я должен только в парфянской кампании… а теперь…

Антоний оглушительно рассмеялся.

— Но ведь теперешний поход является частью парфянского. Без союза с Арменией — как бы он ни был заключен — мы никогда не сможем одолеть парфян. Ты снова будешь главным врачом и трибуном…

Дальнейшего я не слышал, потому что мне стало дурно и я поскорее выбежал вон. Я отправился в свою палатку и попросил Салмо извиниться за меня и сказать, что я заболел. Я твердо решил не участвовать в этом новом военном походе и для начала обратился через Ирас к царице. То, что сообщила мне моя возлюбленная, звучало обнадеживающе.

— Наша царица настроена благосклонно, поскольку она точно узнала, что Октавия находится на пути в Рим. Правда, ей не особенно нравится мысль об этом походе: в данный момент она считает его излишним. С другой стороны, она рада, что Антоний нашел занятие, которое удержит его вдали от Рима. Ну а теперь то, что должно остаться между нами: именем всех римских, греческих и египетских богов он пообещал ей отпраздновать триумф в Александрии.

Я удивленно поднялся на постели.

— Что? Какой триумф?

— Он убежден, что завоюет Армению. По римскому обычаю, победитель может публично отпраздновать свой триумф — тебе ведь это должно быть известно!

Ее черные глаза нетерпеливо сверкнули.

— Конечно, Ирас, только я что-то стал медленно соображать. Но если намерение императора действительно таково, значит, он окончательно выбрал Египет: после этого возвращение в Рим для него было бы равнозначно самоубийству. Но какое все это имеет отношение ко мне?

— Не будь таким нетерпеливым! Я описала царице твое состояние и сказала, что ты глубоко разочарован и считаешь, что место личного царского врача при египетском дворе, а не в римском военном лагере. Потом я сообщила ей то, о чем ты просил.

— Правда?

— Да, я сказала, что, если император будет настаивать на твоем участии в походе, ты попросишь отставки и позволения вернуться в Александрию, чтобы там вновь открыть свою лечебницу. На это царица засмеялась и сказала, что так легко она тебя не отпустит и хочет, чтобы Алекс остался с Антонием, а ты — с ней. Почему — об этом она лучше скажет тебе сама.

Я обнял мою Ирас, и мы отпраздновали нашу «победу» бурными объятиями.

Царица встретила меня очень приветливо, однако заметила:

— Никогда не пытайся больше шантажировать меня, дорогой Гиппо! Твоя должность не имеет ничего общего с поденной работой — это задание на всю жизнь. Правда, ты можешь просить меня об отставке, но я не удовлетворю твою просьбу. Я передала императору твое желание, которое полностью совпадает с моим: оставить тебя при дворе. Вскоре у меня будет для тебя важное задание, которое вновь потребует от тебя как врачебного искусства, так и дипломатической ловкости.

Увидев мое вопросительное лицо, она покачала головой:

— Не будем сейчас говорить об этом, Гиппо, — всему свое время.

Я полагал, что, отказавшись участвовать в армянском походе, я тем самым избежал большой опасности. Однако на самом деле, хотя и остался рядом с царицей, но — при некоторых обстоятельствах — я рисковал еще больше.

Глава 6

Таким образом, я не принимал участия в армянском походе императора Марка Антония. Однако в нем участвовал один из врачей, знакомых мне по парфянской кампании — как ни странно, военная служба доставляла ему какое-то непонятное удовольствие. Он-то и рассказал мне об этом походе.

Все действительно произошло так, как задумал Антоний. Царь Артавасд повел себя как союзник и позволил римским легионам беспрепятственно пройти по Армении.

Дойдя до столицы Артаксаты, Антоний тут же сбросил маску. Он направил царю послание, в котором говорилось, что его трусливое поведение в парфянской кампании обмануло его и стоило крови многих римлян. Теперь он пришел, чтобы получить возмещение и требует выдачи царской казны и сдачи всех важнейших крепостей страны. Конечно, царь ответил на это отказом и передал корону своему старшему сыну, которого в тот момент не было в городе. Артаксата была так хорошо укреплена, что Антоний даже с помощью своих осадных машин не смог бы взять ее в ближайшее время. Прошлый опыт тяжелой армянской зимы побуждал его добиться разрешения ситуации еще до конца года. Как ему удалось выманить недоверчивого Артавасда из города, вероятно, никогда не выяснится до конца. А мой свидетель, военный врач, может сообщить только слухи, которые ходили тогда по лагерю.

Было две версии. Одни говорили, что Антоний нашел предателя среди армянских вождей племен, который обманул Артавасда, послав ему известие, будто его сын Артакс побежден римлянами, его отряд разбит и положение безнадежно. По другой версии, Антоний предложил ему заключить союз против парфян и выразил настоятельное желание, чтобы он вновь взял корону у своего сына и принял участие в новом военном походе.

Я склоняюсь к первой версии, поскольку всем известно, что Артавасд был крайне недоверчив. И если уж он отдавал себя в руки врагов, на это должны были существовать очень веские причины.

Как бы там ни было, Антонию удалось перехитрить царя. Вместе со всей семьей он взял его в плен и захватил его казну, хранившуюся в столице. Старший сын, узнав об этом, бежал к парфянам, чтобы там подождать развития событий. Антоний обращался пленниками очень почтительно, но в качестве своей военной добычи он приказал, чтобы все города и крепости Армении передали ему свои сокровища. Однако те уже принесли присягу новому царю Артаксу и отказались открывать ворота. Там, где это было возможно, Антоний попытался взять их силой, так что в конце концов он привез в Александрию немалую добычу.

Тем временем царица Клеопатра, ее сын Цезарион, придворные, личное войско царицы — оно состояло примерно из четырехсот галльских солдат — и легион римских солдат не спеша двигались на юг. По пути мы посетили знаменитый храм Солнца в Эмесе. Народ восторженно встречал царицу Египта, ведь один из ее титулов был sat-Ra — «Дочь Солнца». На нас, придворных, тоже падал отблеск ее сияния, и я с удовлетворением отмечал разницу между несчастным полковым врачом и личным врачом божественной правительницы. Во время торжественных встреч я всегда находился рядом с ней и со смешанным чувством гордости и иронии смотрел на гордых вождей арабских племен, которые, точно срезанные колосья, падали ниц перед моей царицей.

Не менее триумфальна была также встреча в Дамаске. Однако на этот раз приветствовали скорее не божественную царицу, а повелительницу Итуреи, которую Антоний передал ей в Тарсе. Дамаск лежал на границе с этой маленькой страной и постоянно страдал от набегов разбойничьих банд из Итуреи. Легионеры императора быстро положили конец этому, и теперь о Клеопатре говорили как об «освободительнице Дамаска».

То, что последовало дальше, было гораздо менее радостным, и когда все осталось позади, мы удивились тому, что еще живы. Я говорю о посещении царицей Иерусалима, столицы царя Ирода. Мы знали, что после раздела земель, произошедшего в Тарсе, Ирод стал злейшим врагом царицы, ведь она получила значительную часть его областей, и прежде всего гавани на западном побережье — ему скрепя сердце пришлось смириться с этим, чтобы сохранить трон.

Как правило, подобные решения — я имею в виду посещение Иерусалима — Клеопатра принимала сама. Но в этот раз она, казалось, была в нерешительности и попросила совета у друзей.

Ирод приглашал ее в Иерусалим — возможно, по настоянию Антония. Но можно было запросто найти дюжину уважительных причин, чтобы вежливо отказаться от этого приглашения.

— Я знаю, что мне следует делать, но не уверена, хочу ли я этого, и я вижу все опасности, которые с этим связаны. Давайте, друзья, взвесим все «за» и «против».

Как всегда в подобных обсуждениях, сначала она посмотрела на Мардиона, который уже много лет был ее верным другом и советником.

Как и многие евнухи, Мардион был человеком без возраста: кожа его была гладкой, он был все такой же маленький, кругленький и подвижный и только в тщательно уложенных волосах слегка пробивалась седина. Как всегда, он говорил свободно, открыто и без ложного почтения.

— Я полагаю, что против этого визита есть гораздо больше доводов, чем за него. Будем называть вещи своими именами: вы оба по разным причинам не выносите друг друга, и для вас лучше было бы не дышать одним воздухом. Однако ты, царица, и царь Ирод должны считаться с императором, который старается сделать вас добрыми соседями. Ирод хочет сохранить свой трон — а это невозможно без согласия Рима, то есть императора Марка Антония. Ты, царица, обязана Антонию увеличением своих владений — за счет Ирода, — и ты не хочешь его оскорбить. Но что перевешивает? Я придерживаюсь мнения, что тебе следует отказаться от визита, поскольку, как ты уже заметила, это сопряжено с опасностью. Вполне может оказаться, что Ирод задумал какую-нибудь хитрость или коварство. Он может подослать убийц, а затем выжать из них нужное признание и таким образом доказать свою невиновность. По-моему, от этого араба можно ожидать чего угодно, но только не добра.

Царица внимательно выслушала Мардиона, кивнув пару раз.

— Я могу только подтвердить твое последнее высказывание, Мардион. Все, что можно сказать хорошего об Ироде, это его дружба с Антонием, — для меня это скорее невыгодно. И все же я убеждена, что Ирод не осмелится поднять на меня руку. Как бы ловок он ни был, он не сможет устроить все так, чтобы самому при этом остаться вне подозрений.

Она спросила также мнения остальных, среди которых был и Николай из Дамаска, воспитатель ее сыновей.

Он погладил свою пышную бороду ученого и сказал:

— Божественная царица, прошу извинить меня, но я ничего не могу посоветовать ни «за», ни «против». Мне не известны ни характер, ни намерения этого царя, а без знания фактов я ничего не хотел бы говорить. Этого же принципа я придерживаюсь и в отношении твоих сыновей, поскольку греческие философы учат…

На лбу Клеопатры появились хорошо знакомые гневные морщинки.

— Достаточно, Николай, — умоляюще взмахнула она руками, — я уважаю твои принципы, даже если и не могу их одобрить.

Затем она обратилась ко мне:

— Ты, Гиппо, был моим первым послом в Иерусалиме, видел Ирода и довольно долго беседовал с ним. Принял бы ты это приглашение, будучи на моем месте?

— Есть столько же доводов «за», сколько и «против». Но раз уж ты спросила, что бы я сделал на твоем месте, то я откровенно скажу, что я не задерживаясь отправился бы в Александрию и оттуда послал бы письмо с вежливыми извинениями. Ирод приказал убить уже немало своих родственников, которые — замечу — не представляли ни малейшей угрозы для его власти. Его внешность обманчива. Он легко мог бы продать в рабство собственную мать, чтобы сохранить трон — трон, который он получил по милости Рима, а не унаследовал, как ты, светлейшая царица.

Царица кивнула и коротко обвела нас взглядом.

— Итак, большинство из вас советуют мне отказаться от визита. Но повелитель должен иногда действовать вопреки собственному благоразумию, и не следует забывать одного: если я не приму это приглашение, Ирод может расценить это как слабость и даже как враждебный акт по отношению к соседней стране. Он вынужден постоянно балансировать на своем шатком троне, он чувствует свою зависимость от Рима, от дружбы с Антонием и, не в последнюю очередь, от благосклонности Октавия. Этот человек понимает только один язык — язык силы. Я отправлюсь в Иерусалим и покажу ему, что не боюсь его, потому что, если дело дойдет до чего-нибудь серьезного, Антоний будет на моей стороне, а не на его.

Таким образом, вопрос о визите был решен. Однако один из нас наотрез отказался войти в Иерусалим — а именно мой слуга Салмо.

— Господин, ты не можешь от меня этого требовать. Конечно, в прошлый раз Ирод оказался милостив, но ведь он думал, что я никогда больше не появлюсь в Иерусалиме. Ведь он может приказать казнить меня, так сказать, в предостережение, по принципу: если нельзя ударить хозяина, стегают его осла.

Я принужден был рассмеяться.

— Но, Салмо, не хочешь же ты сравнить себя с ослом? И если уж допустить подобное сравнение, то Ирод не посмеет тронуть и волоска на наших ослах, как не станет он делать ничего, что могло бы задеть Клеопатру. Какой бы старой и прочной ни была его юношеская дружба с Антонием, однако она может не устоять перед женщиной.

Салмо в сомнении покачал головой.

— Или перед золотом, властью, больной гордостью, тщеславием, завистью — ах, господин, я мог бы назвать тебе еще дюжины причин. И ты не можешь не признать, что Ирод вспыльчивый и гордый человек, и ему ни в чем нельзя доверять. Поэтому я прошу тебя позволить мне вместе с римским легионом подождать окончания вашего визита у стен города.

Я не смог отказать ему, тем более что сам втайне разделял его мнение.

Со времени моего последнего посещения Иерусалим сильно изменился — и вынужден признать, что в лучшую сторону, хотя большинство изменений служили для безопасности и удобства даря.

Ирод выслал к нам почетную делегацию, когда мы находились еще на расстоянии двух дней пути от Иерусалима. Сам он встретил нас перед воротами города, в окружении своего великолепного двора.

Мы въехали в город через ворота Яффы и проехали мимо крепостных башен Гиппик, Фасаил и Мариамна, которым Ирод дал названия в честь своих друга, брата и супруги и которые — надо признать — были необычайно красивы и совершенно различны. Откуда-то слышались приветственные возгласы народа, однако они доносились приглушенно, поскольку наша процессия была окружена тремя рядами вооруженной до зубов личной охраны. Нельзя было не заметить громадный новый дворец, который был достроен только спустя десять лет.

Мы двигались дальше вдоль крепостных стен на север, где на горе Антония возвышался огромный комплекс, возведенный за необыкновенно короткий срок. Он представлял собой нечто среднее между дворцом и крепостью и снаружи выглядел довольно сурово, грозно и неприступно, внутри же был обставлен с изысканным вкусом.

Ирод, замечу наперед, был вовсе не труслив, но чрезвычайно недоверчив и делал все, чтобы предупредить возможное нападение. Так, вся площадь перед храмом просматривалась со стен крепости, потому что — как с небрежным хладнокровием заметил царь — именно здесь вероятнее всего может начаться восстание, и поэтому его легко будет пресечь в самом зародыше.

Вечером был устроен большой симпосий в честь Клеопатры, ее сыновей и друзей.

И в тот же день была начата опасная игра, за которой всем нам пришлось внимательно следить, чтобы она не засосала нас в свой смертельный водоворот.

Царица приняла ванну, горничные помогли ей причесаться и одеться. И сразу же после этого она пригласила меня на беседу, в которой приняли участие также Шармион, Ирас и евнух Мардион.

В последнее время я почти не упоминал про Ирас — но это потому, что в дороге, как и в других напряженных ситуациях, она отдалялась от меня и существовала только для царицы.

Без долгих предисловий Клеопатра сразу начала с главного:

— Друзья мои, сейчас мы находимся в ситуации, подобной той, когда Ирод посетил нас в Александрии, и я постараюсь встречаться с ним только при свидетелях. Уже тогда это был опасный человек, но, в конце концов, я ведь была у себя во дворце. Теперь же мы полностью в его власти, и я не знаю, какую игру он затевает. Поэтому для нашей общей безопасности я приказываю: одна из вас — Шармион или Ирас — все время должна находиться при мне — на тот случай, если Ирод неожиданно посетит меня в моих покоях. Если он захочет отослать вас, вы не должны обращать на это внимания, потому что я скажу, что мои горничные следуют только моим приказаниям. Если он пригласит меня к себе, меня будет сопровождать Гиппократ, и я скажу, что, согласно старинной египетской традиции, когда царица выезжает за пределы страны, врачу надлежит постоянно находиться рядом с ней. Если разговор будет идти о политике, при этом должен присутствовать Мардион как мой ближайший советник и доверенное лицо. Что бы ни сделал, ни приказал и ни потребовал этот араб, вы должны подчиняться только мне, его вы будете слушать, только если я позволю вам это. Думаю, ни у кого нет вопросов по этому поводу?

Нет, в этот раз никто на них не отважился.

Даже если Ирод действительно испытывал вражду или ненависть к нашей царице, это никак не проявилось на первом симпосии. Теперь иудейскому царю было около сорока лет, держался он властно и высокомерно, хотя был при этом разговорчив и обходителен. Внешне он мало изменился, только черная борода стала чуть длиннее и одет он был роскошнее, чем в предыдущую нашу встречу. Поверх длинного белого нижнего платья, расшитого золотом и отделанного бахромой, на нем была тяжелая пурпурная царская мантия. Поприветствовав гостей, он снял свою украшенную жемчужинами митру.

Симпосий оказался поистине царским. То и дело следовала перемена блюд, а в перерывах выступали риторы и придворные поэты. Однако надо всем этим витало что-то угрожающее, и это чувствовал не только я.

Когда прогест Клеопатры хотел попробовать блюда, она, улыбнувшись, покачала головой:

— Нет-нет, здесь это лишнее. Где будем мы в большей безопасности, как не во дворце нашего высокочтимого друга и соседа, благородного царя Ирода?

Таким образом демонстрировала она свое мужество.

Мариамны, супруги Ирода, не было на симпосии, и, только когда Клеопатра спросила о ней, мы узнали, что она с детьми вернулась в свою летнюю резиденцию, потому что плохо переносит жару. Вскоре выяснилось, почему царю невыгодно было ее присутствие.

Вообще Ирод не совершал ничего такого, что могло бы умалить в глазах народа его достоинство царя иудеев. Зал для симпосия был обставлен с царской роскошью, но при этом, согласно законам Моисея[55], в нем не было никаких статуй или картин. Пол был украшен растительными орнаментами из разноцветной мозаики, так что даже самый строгий фарисей не смог бы ни к чему придраться. Стены были увешаны шелковыми коврами, на которых тоже не было ничего хотя бы отдаленно напоминающего запрещенные Яхве изображения людей или животных. Ирод был последователен в этом, и я сомневаюсь, чтобы какой-нибудь скульптор хоть раз сделал его статую или бюст.

В последующие дни царь всеми способами старался понравиться Клеопатре и развлечь ее. Так, мы вместе посетили переданные ей Антонием бальзамовые сады под Иерихоном, которые Ирод вновь взял в аренду и за которые ежегодно выплачивал значительную сумму. На одном из холмов на окраине города возвышался небольшой дворец, и царь не преминул заметить: «Это, собственно, твой дворец, царица, а я здесь только постоялец».

Клеопатра старалась не обращать внимания на его намеки. Никогда еще я не видел, чтобы она так следила за своими жестами и речами, как во время этого пребывания в Иерусалиме — за исключением одного случая, когда она открыто высказала свое мнение. Постепенно все заметнее становилось, что Ирод домогается Клеопатры.

Позже некоторые утверждали, будто все было наоборот, и это царица всячески старалась заманить Ирода к себе в постель. Как свидетель я могу утверждать, что все это — ложь, выдуманная римскими историками, которые готовы были на все, чтобы опорочить Клеопатру.

Сначала Ирод стал преподносить дорогие подарки: дюжину благородных племенных лошадей или изысканные украшения, найденные в Иудее в гробнице какого-то египетского правителя во время строительных работ, — как будто он хотел напомнить этим, что его страна также входила раньше в состав великого Египетского царства.

С его стороны не особенно умно было намекать царице о прежних политических отношениях, но этот бестия Ирод рассчитал все на несколько ходов вперед, и только позже мы поняли, куда он клонит.

Он присылал и менее дорогие подарки. Все они большей частью говорили о его дерзких намерениях соблазнить нашу царицу. Так, Ирод велел привести к стенам дворца несколько дюжин ослиц, подоить их и отнести их молоко в покои Клеопатры для ее знаменитых на всю Александрию «ванн красоты». И это было бы еще ничего, но подарок сопровождался одой, воспевавшей красоту Клеопатры, — настолько вызывающей, что она не сказала о ней даже своим друзьям — за исключением Мардиона, которому как наиболее приближенному лицу и евнуху полагалось это знать.

Позже он в общих чертах передал мне содержание этой оды. Вначале в ней говорилось о том, как обворожительна Клеопатра, а затем описывались ее грудь, живот, бедра и упоминалось о том, какое страстное желание вспыхивает в сердце ее возлюбленного и так далее. Ода заканчивалась цитатой из «Песни царя Соломона». За исключением ее все остальное являлось довольно жалкой поэзией, написанной в дерзком, похотливом тоне. Однако имен при этом никаких не упоминалось, и о Клеопатре говорилось как о «прекрасном и дорогом госте».

Чтобы Клеопатра не смогла использовать их во вред, стихи были написаны исчезающими чернилами, так что потом от них не осталось никаких следов.

Я сознаю, что это звучит не очень правдоподобно, но тот, кому известны последующая жизнь и деяния Ирода, знает, что, когда речь шла о власти и самоутверждении, от этого человека можно было ожидать чего угодно. Заранее скажу, каковы были намерения Ирода.

Его план состоял из трех этапов: сначала он хотел сделать Клеопатру своей любовницей, потом заключить с ней мнимый союз против Октавия — якобы в поддержку Антония, от которого они оба так или иначе зависели. И под конец Ирод хотел все это раскрыть и представить дело так, будто Клеопатра предала Антония — и лично его, и его политику. После этого ее падение стало бы неизбежным.

Ирод быстро заметил, что Клеопатра старается ни при каких обстоятельствах не оставаться с ним наедине.

Тогда, в один из жарких июльских вечеров, он пригласил ее поужинать в саду на крыше и попросил в изысканно вежливых выражениях подарить этот вечер ему одному. Она согласилась для вида и попросила меня сопроводить ее и подождать неподалеку.

Слуги внесли еду, вино и кувшины с водой, а затем по знаку Ирода вновь удалились. Царственная пара ужинала, наслаждаясь нежной прохладой ночи. Слова и жесты Ирода становились все настойчивей и откровеннее. Клеопатра вдруг тихо вскрикнула, схватившись руками за живот, пробормотала, что, кажется, слишком много съела, и срочно потребовала меня.

Ироду не оставалось ничего другого, как велеть позвать меня. Я подошел и, встав на колени перед Клеопатрой, с важным видом принялся искать в своей сумке подходящее лекарство. Размешав в вине какой-то безвредный порошок, я протянул бокал Клеопатре, и она серьезно выпила его. Ирод молча смотрел на это, и внутри у него, должно быть, все кипело от гнева.

Клеопатра попросила меня остаться. Ирод в последний раз попытался спасти положение, заметив:

— Достаточно, если Олимп, то есть я имею в виду Гиппократа, будет неподалеку, чтобы слышать, если мы его позовем. Или он должен весь вечер стоять рядом с тобой, светлейшая царица?

— Нет-нет, — сказала она. — Но я думаю, мне лучше уйти. Я никак не привыкну к этой жаре. В Александрии в это время с моря дует прохладный бриз. Благодарю тебя за прекрасный вечер, превосходную еду и интересную беседу…

Это было для него уже слишком. Почти не владея собой, он вскочил с ложа и воскликнул с укором:

— Ты благодаришь меня, царица, за прекрасный вечер — да, ты вообще очень часто меня благодаришь: за мое гостеприимство, за подарки, но наступит ли момент, когда я тоже смогу поблагодарить тебя за что-нибудь? Ты никак не хочешь пойти мне навстречу! Кто ты — женщина или статуя? Ты проглотила такой кусок моей страны, и тебе все еще мало? Если бы Антоний узнал…

Тут Клеопатра энергично подняла руку.

— Позволь мне закончить эту фразу, басилевс. Если бы Антоний узнал, чего ты требуешь от меня, он тут же сорвал бы с твоей головы корону, добытую хитростью и обманом. Я царица по рождению, а ты не более чем ставленник римского сената и зависишь от милости императора. Не заводи игру слишком далеко, иначе легко можешь потерять свою корону!

Я стоял неподалеку, и Ирод понимал, что я оказался нежелательным свидетелем этого столкновения и услышал то, что для меня не предназначалось. История учит нас, как поступают тираны в подобных случаях. Словно ища помощи, я посмотрел на звездное небо, которое ответило мне взглядом тысячи холодных светящихся глаз. Но прежде чем ужас окончательно охватил меня, я услышал голос царицы:

— Гиппо, мы уходим!

Вдруг откуда-то появились Шармион и двое дворцовых слуг с факелами.

Позже, лежа в постели и пытаясь уснуть, я так и не смог вспомнить, что ответил Ирод на слова Клеопатры. Может быть, я ничего не слышал от ужаса, а может, он просто промолчал? Я и до сих пор не знаю этого.

В последующие дни царь изменил свое отношение ко мне. Если до этого он едва удостаивал меня нескольких слов, то теперь он уделял мне все больше внимания, задавал вопросы, как будто его действительно интересовала медицина. Следует заметить, что его забота о благе народа была подлинной — что бы за ней ни стояло: расчет или действительное внимание. По его повелению в Иерусалиме наряду с дворцом возводились также школы, гимнасии и госпитали. Он приказал улучшить водоснабжение и начать восстановление старых храмов. Все в городе знали об этом и невольно восхищались им, хотя многие его и не любили.

Однажды он пригласил меня посмотреть строительную площадку недалеко от ворот Яффа, где возводился огромный дворцовый комплекс. Конечно, я спросил разрешения у царицы, и она тут же дала мне его.

— Может быть, ты что-нибудь узнаешь о его намерениях, Гиппо. Как бы ни был он умен и скрытен, иногда у него может вырваться то, о чем он предпочел бы промолчать. Но этого человека трудно разгадать, иногда он очень искусно притворяется.

— Ты имеешь в виду, что он только делает вид, будто проговорился, а на самом деле действительно хочет, чтобы узнали об этом.

Она улыбнулась.

— Да, Гиппо, это испытанный способ ввести в заблуждение, я тоже иногда его применяю.

Эта небольшая прогулка была обставлена Иродом со всей возможной торжественностью. В сверкающих золотом носилках, в окружении трех рядов суровой стражи нас доставили к строящемуся дворцу. Вокруг было довольно тихо, потому что улицы были заранее «очищены», и любого, кто не подчинился бы этому приказу, могли схватить и присудить к штрафу.

Вместе с Иродом мы прошли по сверкающим колонным залам, светлым атриумам, маленьким внутренним садикам с искусственными фонтанами. Время от времени царь объяснял, что здесь еще будет построено и как все будет выглядеть. Он увлекся, глаза его горели воодушевлением, голос, обычно резкий и холодный, потеплел и стал почти нежным, особенно когда мы вступили в ту часть дворца, которая предназначалась для Мариамны.

— Она из рода Хасмонеев, ты знаешь, и с детства привыкла жить во дворцах, но, увидев этот, она просто потеряет дар речи. До сих пор она жила как дочь из патрицианской семьи, а теперь она будет жить как царица.

Я кашлянул и решился спросить:

— Ты очень уважаешь ее, царь?

— Да, Олимп, Мариамна — это настоящее сокровище.

— Почему же тогда ты ухаживаешь за Клеопатрой?

Его черные глаза гневно сверкнули, но потом он несколько

принужденно рассмеялся.

— Я и забыл, что ты был свидетелем нашего спора. Но я благодарен тебе за это замечание, поскольку наша совместная прогулка имеет и еще одну цель.

Часть залов были уже почти готовы, и в одном из них Ирод приказал подать нам обед. Он был внимателен, вежлив и обаятелен. Мы непринужденно беседовали, и он довольно ловко — как ему показалось — смог выведать у меня вещи, которые я, очевидно, не хотел бы делать известными. Вероятно, за этот час он узнал об Антонии, Клеопатре и о положении при египетском дворе больше, чем ему когда-либо сообщали его шпионы, — во всяком случае, так ему могло показаться. Я вел себя как простодушный болтун, однако никаких настоящих тайн не выдавал.

После обеда он отослал слуг и приказал не беспокоить нас.

— Теперь мы одни, Олимп, и в дальнейшем — если ты позволишь — я буду называть тебя твоим настоящим именем.

— Я уже давно привык к тому, что у меня два имени.

— Хорошо, Олимп. Я решил предложить тебе при моем дворе должность, которая превосходит все, что ты когда-либо сможешь достичь в Александрии. Она принесет тебе богатство и почет, достойные какого-нибудь правителя. Но сначала ты должен для меня кое-что сделать.

Он сказал это так приветливо и мимоходом, как будто от меня требовалось всего лишь прописать какое-нибудь лекарство. Однако это не обмануло меня, и я насторожился, чтобы не совершить какой-нибудь ошибки.

— Это очень почетное и заманчивое предложение. Его стоит всерьез обдумать. Но ты хотел сказать еще что-то, басилевс?

Я был само внимание и почтительно слушал.

— Когда спадет жара., царица отправится в Александрию, и ты вместе с ней. Она могла бы подхватить здесь какую-нибудь болезнь, которая в дороге усилится, так что в конце концов в Александрию прибудет только траурная процессия.

— Ты сказал, она могла бы, но ведь мы не хотим этого.

Ирод приветливо взглянул на меня и отпил вина, смешанного с водой и гранатовым соком.

— Я храню напитки в пещере у подножия холма Голгофы. Как приятно отведать их жарким летним днем!

— Да, это подлинное наслаждение, которого в Александрии испытать нельзя, — согласился я.

— Так вот, Олимп, ты мог бы наслаждаться так ежедневно. Я сделал бы тебя главным врачом госпиталей в Иерусалиме и руководителем ведомства здравоохранения. В твоем подчинении будет все, что связано с медициной, водоснабжением, чистотой улиц, разведением лекарственных растений и тому подобным. Я Во все это не вмешиваюсь. Конечно, кроме того, ты получил бы еще должность придворного врача. Для начала твое жалованье составляло бы талант серебра.

Вот как низко он оценивал меня! Должно быть, на моем лице отразилось разочарование, потому что он поспешно добавил:

— Конечно, я имею в виду аттический талант, а не птолемеевский…

Это было шестьдесят мин, или шесть тысяч драхм.

— Много денег, — сказал я, — очень много денег.

Теперь стало ясно, что о траурной процессии речь шла

вполне серьезно. За предложенную мне должность и шесть тысяч драхм я должен был каким-нибудь ловким способом отправить Клеопатру на тот свет. Я оцепенел и не мог. произнести ни слова.

Заметив это, Ирод сказал как бы невзначай:

— Я вовсе не требую чего-то необычного. Личные врачи уже много раз играли в истории подобную роль. Некоторые историки считают даже, что Александр Великий был отравлен своим врачом Филиппом по требованию военачальников. Это вполне понятно: им надоело только завоевывать, они хотели бы также воспользоваться тем, что уже завоевали. Что же касается нашего улучая, то для меня это что-то вроде необходимой обороны. И не только — это будет также дружеской услугой императору.

— Этого я не понимаю.

— Клеопатра медленно, но неотвратимо губит Антония. Он дает ей больше, чем полагается клиентальному правителю, он уменьшает свои собственные владения — к которым относится также и мое царство — в пользу Египта, и недалек день, когда в Риме не смогут больше мириться с этим. Это означало бы его падение. Поэтому, избавив его от этой женщины, мы оказали бы ему дружескую услугу.

Я безуспешно пытался привести в порядок свои мысли. Ситуация казалась мне все более нереальной. Может быть, все это мне снится? Как же так: царь Иудеи сидит с личным врачом Олимпом в своем недостроенном дворце и принуждает его убить египетскую царицу.

Я попытался вникнуть в суть дела.

— Позволь мне вопрос, басилевс. Представь, что я сообщу о твоем предложении царице, а она сразу пожалуется на тебя Антонию. Разве ты не рискуешь при этом?

Ирод неторопливо погладил свою черную, ухоженную бороду. Сверкнули драгоценные камни в перстнях, украшавших его узкие смуглые руки. На его умном и мужественно красивом лице мелькнула легкая улыбка.

— Я ничем не рискую и скажу, что предложение исходило от тебя, потому что при египетском дворе тебя недостаточно ценят и слишком мало платят. Тебя будут пытать и заставят сказать все, что мне будет нужно. В конце концов тебя объявят предателем и замуруют или сожгут заживо. Вот так, Олимп, — все очень просто. У того, кто сидит на троне, длинные руки.

«Выиграть время, — думал я, — выиграть время — вот что сейчас самое важное».

— Если царица заболеет на обратном пути, то на тебя, конечно, не падет никакого подозрения, но меня, личного врача, привлекут к ответу. Меня станут допрашивать и, может быть, даже пытать, и выяснится, что это было сделано по твоему поручению, так что я едва ли смогу занять эту прекрасную должность. Еще вопрос: простит ли тебе это Антоний — в подобных ситуациях он действует быстро и решительно.

Ирод несколько раз кивнул.

— Обо всем этом я тоже думал. Но как ловкий врач ты сможешь сделать так, чтобы заболела не только царица, но и, например, одна из ее придворных дам и несколько слуг. Если умрет не только она, но и несколько рабов, то не возникнет и никаких подозрений.

— Понимаешь ли ты что-нибудь в медицине, басилевс?

— Можно сказать, что нет…

— Мне лестно, что ты такого высокого мнения о моем врачебном искусстве и считаешь, что я запросто могу вызвать лихорадку. Ее довольно трудно вылечить, а уж вызвать специально — нет, басилевс, это превосходит мои возможности.

Ирод задумчиво посмотрел на меня, встал и подошел к окну. Посмотрев в него некоторое время, он обернулся.

— Мне хочется дожить до того момента, когда этот дворец будет готов. Может быть, я задумал его слишком большим. Наша жизнь подобна шаткой лестнице: мы взбираемся вверх, ступенька за ступенькой, и не знаем, выдержит ли она наш следующий шаг или обрушится и мы упадем… Нет, Олимп, в медицине я ничего не понимаю, но я говорил с одним из моих врачей, старым и очень опытным. Он сказал, что при некоторых заболеваниях врачи могут вызывать искусственную лихорадку, которая способствует выздоровлению. Если это так, то она может ведь способствовать и смерти. И тогда никто не скажет, что это сделал врач. Разве привлекли к ответу Филиппа, личного врача Александра Великого, когда его господин внезапно скончался в одну из майских ночей? Нет, никто этого не сделал. Каждый знает, что лихорадка поражает целые деревни, города и даже армии. Это бич Божий, и мы должны смириться с этим. Никто не станет подозревать тебя, Олимп, поверь мне. Когда затем Клеопатру похоронят в Александрии, ты подождешь еще некоторое время и потихоньку уедешь. Должен ли ты заботиться о семье?

Это было спасение.

— Да, басилевс, в Александрии меня ждут жена и сын. Семья моей супруги наверняка захочет меня удержать — ведь меня так долго не было, а по возвращении я обещал…

Ирод небрежно махнул рукой.

— Все это разрешимо с помощью денег. Я дам тебе несколько кошельков с золотом, и ты положишь их на стол перед семьей твоей жены. После этого они охотно отпустят тебя, поверь мне.

Теперь мне было ясно, что он не выпустит меня из рук, пока я не соглашусь с его планом. Тогда, чтобы не возражать ему, я сказал, что его предложение очень заманчиво, но надо все как следует обдумать. Он улыбнулся приветливо, и взгляд его темных глаз, казалось, потеплел.

— У тебя ведь есть еще время, Олимп. Важно только, чтобы ты понимал всю необходимость моих действий. Я не испытываю ненависти к царице, но государственные интересы принуждают меня поступить так — на благо всех людей, которые мне доверены.

Разве не слышал я уже однажды что-то подобное?

После этого Ирод снова едва замечал меня, зато стал проявлять явный интерес к Николаю из Дамаска, с которым вел долгие ученые разговоры — как не без гордости сообщал нам бородатый учитель. Хитрый арабский правитель пытался использовать в своих целях не только меня, но и Николая — и это стало совершенно очевидным, когда над всеми нами разразилась катастрофа.

Глава 7

Почему я тотчас же не отправился к царице и не сообщил ей о коварных планах нашего гостеприимного хозяина, чтобы вместе с ней обсудить наши дальнейшие действия? Я хотел еще раз обдумать все в тишине и спокойствии. Я никогда не придавал деньгам слишком большого значения — в этом я похож на своего отца. Может быть, причина этого также в том, что я никогда на самом деле не был беден и всегда находил средства к жизни. Когда я пытался представить, что можно сделать с шестью тысячами драхм ежегодно, мне ничего не приходило в голову. Все, что мне было нужно, — это жить в уютном доме, заниматься своей работой, чтобы была хорошая еда и кубок вкусного вина к ней, ну, и чтобы время от времени я мог купить книгу, которую обязательно хотел иметь. Для всего этого вовсе не нужно было шести тысяч драхм, а вполне достаточно и двух. Правда, тут я был бы чем-то вроде маленького царя — да, в случае, если Ирод сдержал бы свое слово. Но если вместо этого он потихоньку прикажет меня убить, кто тогда обо мне спросит, кто будет беспокоить царя подобными мелочами? Ирас — да, она, конечно, не успокоится, пока не выяснит мою судьбу. Она будет оплакивать меня — а потом найдет кого-нибудь другого. Хотя я и не собирался всерьез принять этот план, но все же хотел спокойно обдумать все его возможные последствия.

Таким образом, только через день я рассказал обо всем царице, постаравшись при этом, чтобы наш разговор происходил не в закрытом помещении или атриуме. Ведь нас вполне могли подслушать. История сообщает немало подобных примеров, и многим это стоило головы.

Итак, под каким-то предлогом я пригласил Клеопатру в маленький садик, находившийся к северу от дворца. Здесь было спокойно, как на уединенном острове, и гудение насекомых только усиливало это ощущение тишины.

Я попросил царицу отослать ее горничных и сказал это так серьезно, что она кивнула Ирас и двум другим дамам.

— Присядьте на скамью у ворот и сделайте так, чтобы никто не помешал нам. Очевидно, — улыбнулась она своей очаровательной улыбкой, взглянув на меня и на Ирас, — очевидно, на этот раз речь идет о жизни и смерти.

Ирас бросила на меня взгляд, серьезный и одновременно пренебрежительный, как будто говоря: «Что за дерзость со стороны этого Гиппо — отсылать нас. Наверняка то, что он собирается сказать, вовсе не так уж важно».

Подождав, пока женщины удалятся, мы сели в тени густого дуба. Все, что нужно было сказать, я продумал заранее, но теперь не знал, как начать. Я только вздыхал и беспомощно озирался, как приговоренный, ожидающий смертного приговора.

Царица начала терять терпение.

— Мне нравится бывать в твоем обществе, Гиппо, прежде всего потому, что ты всегда можешь рассказать что-нибудь интересное, но на этот раз…

Она взглянула на меня ободряюще, и в ее серых глазах сверкнули искорки любопытства.

Я не хотел сразу брать быка за рога и сначала рассказал о нашей прогулке по недостроенному дворцу Ирода, заметив:

— Спрашивается, откуда у Ирода средства на все это — ведь он, в конце концов, не царь Египта.

— Он мечтает об этом, но этому не суждено воплотиться. Однако я могу сказать тебе, откуда у него деньги. Здесь любой это знает, но тот, кому дорога жизнь, не станет об этом говорить. Ирод обвинил в государственной измене одного за другим сорок членов синедриона и приказал казнить их. Имущество этих якобы предателей отошло государству — стало быть, ему. Ну а теперь вернемся к нашему разговору.

— То, что я теперь хочу сообщить тебе, царица, не особенно занимательно, поскольку речь идет о предательстве, коварстве и об ужасном заговоре.

— Заговоры, как правило, всегда ужасны. Итак, о чем же ты собирался сказать?

— Ирод хотел подкупить меня, чтобы я убил тебя. Он предложил, чтобы на пути в Александрию я с помощью какого-нибудь яда вызвал лихорадку у тебя и еще нескольких слуг — тогда весь мир поверил бы, что это обычная малярия. Затем ты и еще несколько человек — с моей помощью — умерли бы от болезни. Он зашел в своих планах так далеко, что говорил уже о траурной процессии, которая прибудет в Александрию. Потом, спустя немного времени, я должен буду приехать в Иерусалим и принять обещанную им высокую должность, за которую мне будут платить один аттический талант серебра в год.

Клеопатра способна была выслушать даже самые чудовищные известия, не изменяя при этом выражения лица. Тот, кто увидел бы нас, подумал бы, что мы просто ведем праздный, ничего не значащий разговор в прохладной тени этого маленького, заботливо ухоженного садика.

Затем она как бы между прочим спросила:

— И ты ни минуты не раздумывал, не стоит ли тебе принять это предложение?

— 324 —

— Ты не должна была этого спрашивать, царица, — сказал я печально и опустил глаза. Тут я почувствовал легкое прикосновение ее руки на плече.

— Не обижайся, Гиппо. Это было бы вполне понятно, если бы ты…

Я перебил царицу — чего никогда обычно не делал:

— Это было бы предательством!

— Да, ты прав, мне действительно не следовало спрашивать тебя об этом. Позволь мне вместо этого поблагодарить тебя. Если Ирод оценивает мою жизнь только в один талант, то ты за свою верность заслуживаешь трех — конечно аттических.

Это еще больше оскорбило меня, и я не стал этого скрывать.

— Нет, царица. Я не хочу никаких денег. Ирод подкупал меня, чтобы убить тебя, ты тоже предлагаешь мне награду за свою жизнь. Лучше было бы, если бы при этом не было речи о деньгах. Если хочешь, ты можешь исполнить одну мою просьбу, которая тебе ничего не будете стоить.

Она кивнула.

— Если это в моих силах…

Я улыбнулся.

— О да, царица. Не могла бы ты обещать мне, что мне никогда больше не придется участвовать в военных походах?

— Согласна — но только с одним исключением. Если когда-нибудь мне самой придется вести войну, ты должен будешь сопровождать меня.

— До этого, надеюсь, дело не дойдет, — вздохнул я с облегчением.

Потом мы обсудили, как нам следует вести себя с Иродом.

— Мы уедем при первой же возможности. Мне не хочется оставаться под одной крышей с моим возможным убийцей ни на мгновенье дольше, чем это необходимо.

— Это замечательно! Я сделаю вид, что согласился на предложение Ирода и уговорил тебя уехать как можно скорее — ведь с наступлением жары в городе может возникнуть опасность заболеть малярией. Я скажу ему, что в таком случае твоя болезнь будет выглядеть еще более правдоподобно. А когда потом в Александрию вступит не траурная процессия, а триумфальная, то в глазах Ирода Гиппократ будет уже не столь искусным врачом. Во всяком случае, мне нельзя будет больше появляться в его владениях.

— Верно, но я хотела бы только напомнить тебе, как мала Иудея и как велик остальной мир.

Тут подбежала Ирас и шепнула:

— Царь идет.

Клеопатра успокаивающе улыбнулась мне и быстро проговорила:

— Я как раз объявлю ему о нашем скором отъезде. Отойдите в сторонку — и ни слова!

Тут появился и он, в сопровождении одного только слуги.

— А, вот ты где — басилисса! Прекрасная мысль — подождать вечера здесь, в этой прохладе. Я только что получил послание от Мариамны. Она хочет познакомиться с тобой до твоего отъезда и прибудет завтра после полудня.

— Как раз об этом я хотела тебе сказать, Ирод. Мой врач советует мне уехать как можно скорее, поскольку в жаркое время года в больших городах неизменно возникает опасность заболеть малярией.

Ирод вполне мог бы ответить, что Иерусалим во всем мире считается одним из самых здоровых городов: ведь он расположен над долиной Кедрон на холмах, и летняя жара здесь смягчается прохладным ветром с моря, а ночью спускается приятная прохлада. Однако ничего этого он не сказал, потому что сразу понял, чем был вызван этот мой совет.

Мне стало так страшно, как будто я оказался над пропастью на узкой качающейся доске, и я мысленно пообещал Асклепию принести ему щедрую жертву, если он поможет своему преданному слуге выбраться живым из этого затруднительного положения.

На следующий же день Ирод пригласил меня к себе под предлогом, что нуждается в каком-то врачебном совете.

— Итак, ты сделаешь это?

— Да, басилевс, и я уже кое-что предпринял. Я сказал о первых случаях летней малярии, которые уже встречаются в городе, и посоветовал царице уехать как можно скорее. Все будет так, как мы договорились. Я позабочусь, чтобы первые симптомы появились уже, когда мы приплывем в Аскалон, а затем последует и смерть.

— И ты нашел способ вызвать искусственную лихорадку?

— Мне не нужно было искать его, поскольку он был мне уже известен.

Лицо его стало напряженным, и я решил впредь лучше обдумывать свои слова.

— Стало быть, ты только притворялся, что не знаешь?

— Прости, басилевс, но кто же во время торговли заранее говорит обо всех выгодах? Теперь, когда мы заодно, я могу себе позволить быть честным.

— Видимо, я недооценил тебя, Олимп?

— Нет, для этого ты слишком умен. Это Клеопатра уже давно недооценивает меня и при этом все больше и больше сердится. Если бы она предоставила мне такую же должность, которую предлагаешь ты, у меня не было бы причин менять ее на какого-нибудь другого повелителя.

Мимолетная улыбка скользнула по его лицу.

— Менять — это хорошо сказано, Олимп, и свидетельствует, что ты не только опытный врач, но и хороший оратор. Мы всегда сможем понять друг друга, и я рад твоему согласию.

К счастью, тут мне пришла мысль потребовать денег. Ведь если бы я пошел на это предательское и опасное дело, полагаясь только на одно его слово, это сразу возбудило бы недоверие Ирода.

— Не подумай обо мне плохо, басилевс, но раз уж речь зашла о торговле, то я хотел бы попросить у тебя задаток. Предстоят расходы, возможно, мне придется заплатить кое-кому за молчание. Что-то мне придется дать моему помощнику.

Я правильно оценил его. Лицо его разгладилось, и он сказал почти весело:

— Я чуть было не счел тебя глупцом, который готов действовать ради одних обещаний. Я дам тебе половину твоего будущего годового жалованья, то есть три тысячи драхм. Потом мы вовсе не будем их учитывать — это подарок и доказательство того, что я тебе доверяю.

Кошель с деньгами мне передали позже — это были сто двадцать ауреев Антония, красивых новеньких золотых монет.

Засовывая кошель в свой багаж, я подумал, как хорошо, что искусство читать мысли — удел одних лишь богов.

Вечером Ирод устроил симпосий в честь своей супруги. Сам он присутствовал на нем только вначале. Мариамна выказывала откровенное нерасположение к супругу и держалась с ним гордо и надменно. Так что Ирод, не желая обнаруживать перед гостями свою слабость, под каким-то предлогом поскорее удалился с симпосия, взяв с собой также обоих сыновей — Аристобула и Александра, которые были еще совсем детьми. Мариамна сделала вид, будто не заметила этого. Гордая хасмонеянка, должно быть, уже поняла, что Ирод не перестанет преследовать и истреблять ее род до тех пор, пока не останется никого, кто был бы для него опасен.

В день нашего отъезда — это было в конце августа — Ирод сказал:

— Я велю принести жертву в храме, чтобы наш бог защитил тебя в дороге.

Клеопатра взмахнула руками с притворным ужасом:

— Лучше не делай этого! Яхве вряд ли будет благосклонен к язычникам, тем более что их предки обратили евреев в рабство, из которого они вырвались только ценой больших жертв. Око за око, зуб за зуб, дом за дом — вот как говорится в Писании Моисея. Ваш бог строг — вдруг твоя жертва напомнит ему о прежних временах, и он станет мне мстить.

— Как хорошо ты знаешь нашу веру, басилисса! Ладно, следуя твоему желанию, я удовольствуюсь надеждой, что ты прибудешь в Александрию в таком же добром здравии, в каком покидаешь Иерусалим.

— О, со мной ничего не может случиться, пока рядом есть Гиппократ. У него готов совет на все случаи жизни — не правда ли?

Она с улыбкой обернулась ко мне. Я поклонился и сказал:

— Марк Антоний, наш великий император, часто говорил в насмешку: «Medico tantum hominem occidisse summa im-punitas est».[56]

Ирод взглянул на меня с ужасом, но тут же спохватился.

— Да, наш друг велик во всем — даже в шутках.

Клеопатра только молча улыбнулась. Хотя она говорила

на шести языках, но латыни не знала. Когда позднее я сказал ей, что в этой пословице говорится о том, что только врачи могут безнаказанно убивать людей, она засмеялась так громко, что Шармион прибежала посмотреть, что случилось.

— Тебе не откажешь в мужестве, Гиппо. Во всяком случае, Ирод попался на нашу удочку, и я не упущу случая рассказать Антонию о его намерениях. Успокойся, о тебе упоминать я не буду, но император должен узнать, какого недостойного человека он до сих пор считает своим другом.

У ворот города меня встретил Салмо, и мы, весело засмеявшись, бросились друг другу в объятия. Он с нежностью оглядел меня, лицо его выражало радость и волнение.

— У меня было такое чувство, господин, что в этом городе тебе угрожает какое-то несчастье, и я уже готов был потихоньку пробраться туда, но теперь…

— Твое чувство не обмануло тебя, Салмо. При Ироде Иерусалим стал очень опасным городом. Иудеи ненавидят своего царя, и он чувствует себя в безопасности только за толстыми стенами Крепости Антония. Когда он выходит оттуда, его окружает три ряда личной стражи, а улицы заранее освобождают от народа. Ему еще не забыли и вряд ли когда-нибудь простят убийство последнего хасмонейского первосвященника.

— Кто стал его преемником?

— Ананем — человек сомнительного происхождения и без всякого влияния в обществе.

Салмо задумчиво покачал головой:

— Одна надежда, что этому арабу не суждена долгая жизнь.

Через три недели после нашего возвращения в Александрию туда прибыл Марк Антоний — окруженный сиянием победоносно завершенного похода. Он завоевал, покорил и разграбил Армению и привез с собой пленного царя Артавасда и его семью.

Однако сначала я должен рассказать о своей семье, которую я называю так за неимением другого, более подходящего обозначения.

Гектор, мой шурин, встретил меня так приветливо, что в его тоне мне сразу почудилось что-то фальшивое. Он по-прежнему поставлял посуду для царского двора, прекрасно зная, что обязан этим только мне одному, и — хвала Серапису — он не мог пожаловаться на то, что дела его идут неважно.

Спустя некоторое время мне пришлось прервать его словоизвержение, чтобы узнать что-нибудь об Аспазии и Герофиле.

— О, с твоим сыном все прекрасно — просто замечательно, Олимп. Вскоре мы отпразднуем его шестой день рожденья. Мы — я имею в виду: ты и… и… Ты ведь будешь на дне рожденья своего сына, или твои обязанности вновь призовут тебя в дорогу?

Мой сын родился в январе, так что до его дня рожденья оставалось еще больше трех месяцев. Насколько я знал, Клеопатра больше не собиралась покидать свою столицу — она сама неоднократно говорила об этом. Вопрос Гектора был задан не без иронии, и я отплатил ему той же монетой.

— На это тебе может ответить только наша царица. Я охотно устрою для тебя аудиенцию с ней.

Однако его не так легко было смутить.

— Ты ведь личный врач — да? Почему бы царице не дать тебе какую-нибудь политическую должность — тогда бы мы, по крайней мере, знали, чего нам ждать.

— Нам? Что это значит? С каких это пор вы стали заботиться обо мне и моей судьбе?

— Ты все еще женат на моей сестре, и у тебя есть определенные обязанности…

— Обязанности! — засмеялся я. — Я оплачиваю расходы по содержанию Аспазии и моего сына, и этим мои обязанности вполне исчерпываются, поскольку никаких прав за мной уже не признают. Разве твоя сестра не рассказывала, как не пускала меня в супружескую постель? А как насчет ее обязанностей? День за днем кислая физиономия и вечные жалобы на то, что ей приходится вести хозяйство вместо того, чтобы блистать при дворе, как и полагается супруге личного врача.

Гектор смущенно оглянулся и тихо сказал:

— Я скоро собираюсь жениться, Олимп, и боюсь, что тогда здесь не будет места для Аспазии. Может быть, она сможет вернуться в твой дом? Ты снова займешься своей врачебной практикой или…

— Этого я еще не знаю. Но я знаю одно: жить под одной крышей с Аспазией — это свыше моих сил. Лучше уж я куплю себе рабыню, которая будет вести мое хозяйство и при случае согревать мою постель.

Неужели она подслушала наш разговор? Аспазия вдруг появилась в дверях и сказала ворчливо:

— Конечно, речь обо мне и о том, какая я плохая жена. Но как можно любить мужа, которого никогда нет дома?

— Тогда я еще был дома, но ты вела себя так, как будто меня не было. Сколько денег мне пришлось потратить в публичных домах, потому что после рождения нашего сына ты наотрез отказала мне. Да и раньше ты тоже не особенно меня допускала. Ну а теперь хватит об этом. Где Герофил?

— Он играет с соседскими детьми, там, у Хаймона.

— А, у твоего бывшего жениха. Нашел он за это время себе жену?

— Да — меня.

— Тебя?

На ее круглом и все еще девичьем лице появилось то смешанное выражение упрямства и непокорности, которое было так хорошо мне знакомо.

— Лучше уж Хаймон, чем совсем без мужа! Я рожу ему сына.

— Ты ведь ее знаешь, — смущенно пожал плечами Гектор. — Я уже больше и не пытаюсь ее изменить.

Я покачал головой.

— Но ведь это именно Хаймона она тогда так презирала и сделала все, чтобы не выходить за него замуж.

— Но ее тоже можно понять. После твоего отъезда она по-всякому пыталась приспособиться к нам: помогала нашей матери, воспитывала твоего сына. Хаймон, очевидно, не мог ее забыть и всячески противился, когда родители подыскивали для него очередную невесту. Он ухаживал за Аспазией со свойственной для него робкой настойчивостью, и теперь она беременна от него. Разве ты этого не заметил?

Меня будто по голове ударили. Я не почувствовал никакой ревности — только гнев на это капризное и упрямое существо.

— Я дам ей развод и заберу к себе сына. Пусть теперь Хаймон о ней заботится.

Гектор вздохнул.

— Хаймон в общем-то ей подходит. Он слушает каждое ее слово, почти не возражает и в этом союзе играет женскую роль. Его родители не особенно рады: ведь эту связь можно расценить как нарушение супружеской верности. И соседи будут их осуждать…

Он замолчал, потому что вернулась Аспазия и привела Герофила. Лицо его раскраснелось от игры, серые глаза блестели, одежда была испачкана, на коленке ссадина.

— Это твой отец, подойди, обними его!

Она сказала это так ворчливо, что Герофил отшатнулся и вопросительно взглянул на мать. Что она могла ему обо мне рассказать?

Я подошел и поднял моего мальчика. Он оказался довольно тяжелым для своих пяти лет, и это вышло у меня немного неловко. Наскоро поцеловав его в пылающие щеки, я снова опустил его на землю.

— Знаешь, ты очень похож на моего отца.

— Откуда же ему знать? Он ведь не видел своего деда.

Не обратив внимание на эту колкость, я повернулся к Гектору.

— Возьми Герофила и оставь нас, пожалуйста, на некоторое время одних!

Прежде чем она смогла что-то произнести, я сказал:

— Я сейчас же даю тебе развод, и если ты считаешь, что это несправедливо, можешь идти в суд и покаяться в измене. Твоя беременность легко позволит это доказать, ведь ребенок был зачат в мое отсутствие. После этого ты можешь выйти замуж за Хаймона, но Герофила я заберу к себе. Я не хочу, чтобы он рос с вашими драчунами.

— Ах, он все такой же высокомерный — господин личный врач. А как ты себе это представляешь? Будешь ли ты жить при дворе или снова займешься своей практикой — вряд ли ты сможешь при этом воспитывать мальчика. Пятилетнему ребенку нужен постоянный присмотр и уход. Как это у тебя получится?

Этого я тоже не знал, но сказал упрямо:

— Как-нибудь устроится. Пока он может остаться с тобой, но после того, как ему исполнится шесть, я найду ему учителя или устрою его в школу при дворе. Там он будет учиться и расти вместе со сверстниками.

— Хорошо, это, может быть, выход, — неожиданно согласилась она. — Но ты не должен давать мне развод.

— Что? Как? Я тебя не понимаю… Ты предпочитаешь, чтобы тебя обвинили в прелюбодеянии?

Она позволила себе улыбнуться.

— Нет, но я могла бы к тебе вернуться. Мы попробуем еще раз, и если ты будешь жить при дворе, я снова нашла бы там моих прежних знакомых…

Теперь наконец мне стало ясно, к чему она стремилась.

— А-а, ты, наверное, снова хотела бы выступить в роли жены личного врача. А это? — показал я на ее живот. — Я, очевидно, должен признать, что являюсь £го отцом? Нет, моя дорогая, ничего не выйдет — и не только из-за твоего ребенка. Ты никогда не изменишься и станешь, как и раньше, отравлять мне жизнь. Я уже не столь юный, чтобы отважиться на этот заведомо бессмысленный опыт.

Конечно, при этом я подумал также и об Ирас, которую вовсе не хотел потерять.

Аспазия вскочила, глаза ее гневно сверкали, лицо покраснело.

— Делай что хочешь! В таком случае сына ты не получишь!

Потом она выбежала, столкнувшись в дверях со своей матерью. Деметра взглянула на дочь и вздохнула.

— Ах, Олимп, боюсь, не родился еще мужчина, который годился бы для Аспазии.

— Думаю, Хаймон как раз подходящий.

— Пока — да, но вскоре его рабская покорность ей надоест. Тогда ему вряд ли удастся хоть чем-то угодить ей.

Я поднялся.

— Во всяком случае, я даю ей развод, а о своем сыне позабочусь сам, после того как ему исполнится шесть лет.

Лицо Деметры стало печальным.

— Ты собираешься… ты хочешь забрать у меня внука? Прошу тебя, не делай этого. Если Аспазия выйдет замуж за Хаймона и у них появятся свои дети, я по-прежнему смогу воспитывать мальчика — если ты не захочешь, чтобы Хаймон стал его приемным отцом.

— Именно об этом и речь! Я не позволю взять у меня сына, хотя бы потому уже, что его мать не умеет обращаться с мужчинами. Но об этом мы еще поговорим.

Я допускаю, что отчасти из упрямства настаивал на том, чтобы самому воспитывать Герофила. Ведь я почти не видел мальчика, и мои отцовские чувства были не такими уж сильными. Так что Деметра с ее предложением появилась очень кстати, хотя я еще и не согласился на него окончательно.

Глава 8

Император появился в Александрии в сиянии славы как триумфатор и завоеватель. В доказательство своей полной победы он привез с собой закованного в цепи царя и государственную казну: дюжины воловьих упряжек, нагруженных ящиками, сундуками, мешками или просто узлами.

Царица и ее придворные ожидали его на высоком крыльце храма Сераписа, где был установлен золотой трон. Клеопатра восседала на нем как sat-Ra, как Дочь Солнца. На ней была древняя египетская корона с коршуном и простое белое облегающее платье, так что еще заметнее выделялись тяжелые роскошные украшения: браслеты, пектораль[57] и наплечье.

Триумфальная процессия была бесконечно длинной, и император отнюдь не возглавлял ее. Прежде чем он должен был появиться как победитель, царице и народу надлежало увидеть побежденных.

Впереди шел Артавасд, царь Армении, закованный в тихо позванивающие золотые цепи, за ним — его супруга и трое детей от двух до двенадцати лет, затем несколько ближайших родственников и высокопоставленных чиновников.

Позднее я узнал, что Артавасду угрожали мучительными пытками и казнью, если он не падет ниц перед царицей Египта; однако он все же не сделал этого.

Армянский царь повел себя не так, как было предписано, а остался стоять прямо и только слегка наклонил голову. Среди придворных послышался ропот, который все усиливался и постепенно охватил народ, собравшийся внизу, у подножия храма. Давно известно, что при единовластии народ отождествляет себя с любимыми правителями, и любое проявление неповиновения или неуважения к ним подданные воспринимают как личное оскорбление и приходят в такое же неистовство, как рой пчел, когда пчеловод хватает их матку.

Тогдашний диойкет — умный и находчивый человек, который был почти ровесником Клеопатры и состоял с ней в каком-то отдаленном родстве, — выступил вперед и громко спросил:

— Артавасд, бывший царь Армении, почему ты не падаешь ниц перед троном победителя? Тебе может дорого стоить твое высокомерие.

На грубом, непривычно звучащем греческом Артавасд громко крикнул в ответ:

— Меня победила не Клеопатра, а римский император Марк Антоний, и я по-прежнему остаюсь царем, потому что нельзя по собственному усмотрению жаловать и отбирать корону. Так что я, царь Армении, с братским почтением приветствую Клеопатру, царицу Египта.

Он слегка поклонился, и Клеопатра ответила на это приветствие едва заметным кивком. Я достаточно знал ее, чтобы понять, что она не могла не отдать должное его мужеству.

Затем следовали повозки с военной добычей: знаки достоинства царя и царицы, различные драгоценности, золотая посуда, изящная мебель из эбенового и лимонного дерева, инкрустированная драгоценными камнями, перламутром и слоновой костью. Стража позволила народу приблизиться и рассмотреть все эти сокровища получше. Послышались восхищенные стоны и вздохи, которые перешли в приветственные возгласы, когда показался сам император в расшитой золотом одежде; в правой руке он держал тирс, увитый виноградной лозой и увенчанный сосновой шишкой, — жезл Диониса и его спутников, — на голове его был венок из плюща.

Как один из самых приближенных придворных я стоял в нескольких шагах позади трона и наблюдал за всем с высоты этой огромной лестницы в сто ступеней — взгляд почти с высоты птичьего полета.

Антоний спрыгнул с лошади, совсем крошечный, просто мальчик с пальчик, низко поклонился и затем медленно и торжественно один стал подниматься по лестнице, становясь все больше и различимей. И замысел этой сцены был вполне ясен: Дионис предстал перед троном Дочери Солнца, опустился на колени и поцеловал ее руку.

В этот момент меня посетило видение, и уверяю, что я не придумал ничего позже из желания изобразить себя историком-пророком.

В Египте Дионису соответствует Осирис, повелитель подземного царства, судья мертвых, бог загробного мира. Его всегда изображают в виде мумии фараона, увенчанной короной, с бичом и скипетром; кожа его всегда темного цвета: в основном зеленого, иногда черного или синего.

По египетским понятиям, Антоний предстал здесь как Осирис, а для египтян это означало, что он умер.

И на какое-то мгновение я увидел его в виде мумии, завернутой в белые полотнища, лицо и руки темно-зеленого цвета. И одновременно я почувствовал, что в жизни Клеопатры и Антония это час величайшего триумфа и подъема, после которого наступит упадок и гибель.

Я взглянул на людей вокруг: на Ирас, Шармион, Мардиона, Николая из Дамаска, Алекса и всех, кто был там в этот час. Их лица и глаза отражали сияние, окружавшее царицу и императора. Все наслаждались этим триумфом и чувствовали свою причастность к нему.

Ирас улыбнулась мне приветливо и многообещающе. На; шее у нее был мой медальон с золотой фигуркой Бастет, а это означало, что она ко мне благосклонна.

Однако мое радостное настроение прошло. Картина ужасного видения потихоньку растаяла, но забыть ее я так никогда и не смог.

Кульминацией триумфа стало «Награждение Александрии», торжественно отпразднованное через несколько дней.

О том, что произошло до этого, известно лишь немногим, и, насколько я знаю, никого из свидетелей этого события нет больше в живых, за исключением меня, личного врача Гиппократа.

Среди историков до сих пор ведутся споры, был ли заключен брак между Антонием и Клеопатрой. Никто не может сказать ничего определенного. Все лишь высказывают свои догадки и предположения и ссылаются на различные косвенные признаки, доказывающие, что это событие действительно произошло. Все, что я до сих пор слышал или читал об этом, неверно или сильно искажает факты.

Антоний и Клеопатра заключили брак на следующий день после вступления триумфальной процессии в Александрию. Это было сделано в полной тишине и при совсем немногих свидетелях, к числу которых принадлежал и я. Народу ничего не сообщалось об этом, но те, кто на следующий день внимательно наблюдали за церемонией в гимнасии, сами смогли понять это.

В народе царило радостное настроение, поскольку часть своей добычи Антоний употребил на то, чтобы в течение двух дней угощать жителей Александрии. В трактирах и кабачках, во всех гостиницах и постоялых дворах с утра до вечера жарили, пекли и варили, рекой лилось ячменное пиво, молоко и вино. И как всегда, когда что-то получают даром, не обошлось без безобразных сцен: люди ели и пили больше, чем могли, и все улицы были заблеваны. Кое-где поколотили трактирщиков, потому что заподозрили, будто они кое-что припрятали в свою пользу. В больших городах всегда так бывает, и вряд ли когда-нибудь что-то изменится.

После Брухейона и храма Серапейона гимнасий являлся самой большой постройкой в Александрии. Он занимал площадь между Семой и Воротами Солнца, ряды его колонн протянулись почти на пять стадий и охватывали множество внутренних двориков, часть которых использовалась для атлетических упражнений, а в остальных проходили занятия, на которых молодых людей готовили к посещению высшей школы. В бесконечных тенистых залах учителя и ученики могли дискутировать на различные темы, неспешно прогуливаясь при этом, поскольку некоторые из ученых мужей придерживались мнения, что покоящееся тело склонно к вялости и отсутствию интереса, в то время как движение пробуждает бодрость духа.

В центре гимнасия находился обширный квадратный внутренний двор, на котором могло разместиться от трех до четырех тысяч людей. Здесь был установлен обитый серебром подиум, на котором возвышались два золотых трона; чуть в глубине стояли еще четыре — поменьше и не такие роскошные.

На этот праздник были приглашены все знатные граждане Александрии. По самым скромным подсчетам, население города составляло тогда более восьмисот тысяч человек. Приглашенных гостей было около четырех тысяч. Это были представители старинных родов македонского, греческого, египетского и иудейского происхождения, владельцы крупных кораблей и торговых домов, придворные и несколько личных друзей этой царственной пары.

Друзья Клеопатры сидели на низеньких стульях у подножия ее трона, свита Антония стояла напротив, и я узнал нескольких легатов, знакомых мне по парфянской кампании, среди них верного Канидия Красса.

Даже нам при дворе не было известно точно, что должно было здесь состояться. Об этом ходили различные слухи, которые, впрочем, мало кого интересовали, поскольку мы и так вскоре должны были узнать правду. А она, забегу вперед, заключалась в том, что император Марк Антоний по-новому упорядочивал восточную и южную половину Римской империи.

Царица сидела по правую руку от императора, что подчеркивало ее царственное происхождение. Однако, со стороны народа, справа сидел Антоний, что соответствовало действительному соотношению власти.

На Клеопатре были все знаки достоинства Исиды: на голове ее над короной с уреем сверкал солнечный диск в окаймлении коровьих рогов, в правой руке был серебряный систр, а в левой — золотой anch — знак.

Немного спустя появились дети Клеопатры, которые заняли четыре трона пониже. Справа сидел тринадцатилетний Птолемей Цезарь, рядом с ним шестилетний Александр Гелиос и его сестра Клеопатра Селена и, наконец, двухлетний Птолемей Филадельф, которого привела за руку его нянька и который ни за что не хотел сидеть спокойно.

Антоний подождал, пока подданные насладятся великолепным зрелищем, затем поднял руку, и шум понемногу уступил место тишине — насколько это вообще возможно среди четырех тысяч человек.

Антоний поднялся. На этот раз на нем были золотые доспехи императора и пурпурный плащ, в левой руке он держал длинный римский жезл полководца. Его глухой, но сильный голос достигал самых дальних уголков двора.

— Граждане Александрии — дорогие друзья! То, о чем я сейчас сообщу, совершается в память божественного императора Юлия Цезаря и силой власти, которой наделил меня римский сенат. Я подтверждаю, что Светлейшая Клеопатра, Дочь Солнца, сестра Исиды, Повелительница Обеих Земель, является царицей Египта, и назначаю ее также повелительницей Африки, Кипра, Койлесирии и предписываю, чтобы впредь во всех приказах, повелениях, документах, а также на монетах она именовалась титулом «царица царей». Ее соправителем и будущим наследником является Птолемей Цезарь.

Антоний указал на худого высокого подростка, на голове которого была двойная египетская корона и который выглядел несколько смущенным и неуверенным. Вероятно, он хотел бы теперь быть подальше отсюда, в каком-нибудь тенистом дворцовом саду, где веселые и красивые придворные дамы, которым он, по слухам, охотно оказывал внимание, посвящали бы его в тайны любви.

— Александр Гелиос! Тебя я объявляю царем Армении, Мидии и Парфии — властвуй на благо народа и во славу Рима.

Мы упивались этой самоуверенной речью, как будто сладким вином, хотя все должны были бы знать, что Парфия по-прежнему остается непобежденной, а Мидией уже управляет римский клиентальный царь. Что же касается Армении, то хотя Антоний и завоевал ее и ее царь сидел в оковах здесь, в Александрии, но его сын остался на свободе и теперь в Парфии ожидал, когда представится возможность вновь вернуть себе свою страну.

Впрочем, для шестилетнего Александра Гелиоса эти препятствия были несущественными. На его круглом мальчишеском лице просияла широкая улыбка, как если бы мама позволила ему еще час повозиться с любимой собакой. Чтобы подчеркнуть его новое положение, его одели в парфянское платье и высокую древнеперсидскую шапку с павлиньим пером. Его сестра Клеопатра Селена, очевидно, сознавала всю важность момента, и ее милое детское личико было сосредоточенно и величественно — насколько это возможно для шестилетнего ребенка. Ей было доверено управление Киренеей — страной, граничащей с Египтом на востоке. Антоний великодушно не обратил внимания на то, что уже несколько десятилетий она, так же как и Крит, являлась римской провинцией. Так что маленькая Селена получила корону страны, которой уже управлял римский наместник. Двухлетний Птолемей Филадельф тоже не был забыт и получил Финикию, Сирию и Киликию — однако малыша это не особенно интересовало. Он угрюмо посасывал палец и, кажется, готов был вот-вот зареветь. Но прежде чем это случилось, слуга взял его за руку и подвел к тронам родителей, куда подошли и остальные дети. Все они один за другим обнимали и целовали мать и отца. Послышались ликующие возгласы гостей, и над гимнасием повеяло дуновением великой истории.

Но кто из нас почувствовал в этот момент, что наших голов коснулось ледяное дыхание предстоящей гибели?

В память об этом выдающемся дне придворные получили по нескольку только что отчеканенных денариев, на которых было наглядно запечатлено это событие. Изображение нашей царицы было обрамлено надписью: «CLEOPATRAE REGINAE REGUM FILIORUMREGUM» («Клеопатра, царица царей, и ее сыновья, цари»),

Антоний, несколько более скромный, провозглашал только: «ANTONI ARMENI ADEVICTA» («Антоний, победитель Армении»).

Это были римские монеты с латинскими надписями. Никто из римских граждан не был возмущен тем, что Антоний провозгласил себя победителем Армении. Титул Клеопатры «царица царей» они восприняли как дань восточному преувеличению, поскольку царицей — и любой это знал — она была только с позволения Рима.

Но было еще кое-что, возбуждавшее опасения — особенно среди образованных римлян, а к таким относились почти все римские политики.

Когда-то ученик Заратустры[58] персидский прорицатель Гистасп предсказал гибель Римской империи. Он говорил о победителе, который придет с Востока. Теперь нашлось немало тех, кто решил, что при этом имелись в виду объединенные войска Антония и Клеопатры. Еще отчетливее говорилось об этом в «Книгах Сивилл»:

Покуда Рим еще медлит обрушиться на Египет. Эта царица появится здесь среди людей Как могущественная наследница бессмертного. Три человека покорят тогда Рим, который будет

в глубоком упадке. Жители его умрут в своих постелях, Когда с неба прольется расплавленный огонь.

Это было ясно и понятно всем. Возлюбленная Юлия Цезаря и мать его сына, Клеопатра, таким образом, являлась «наследницей бессмертных». Слова «три человека» означали власть триумвирата и гражданскую войну. От того, что еще предсказывалось в этих книгах, кровь застывала в жилах каждого римлянина:

И весь мир этой женщине будет подвластен, Послушен только ее воле. И когда вдова Царицей станет в мире, и когда в море Будут брошены все бронзовые мечи людей, Тогда все элементы этого мира Овдовеют, и бог, который высоко парит в эфире, Развернет небо, как огромный свиток. Бесчисленные небеса падут на землю и море, И бурные водопады обрушатся с высот. Земля будет предана огню, а море проклято.

И далее в тексте говорилось о «вдове», под которой, конечно, подразумевалась Клеопатра — она ведь была супругой своего младшего брата, утонувшего в Ниле:

Недолго будешь ты вдовой, Возьмешь себе в супруги Льва…

Лев олицетворял Геракла, которого Антоний называл своим предком. Таким образом, «Книги Сивилл[59]» ясно говорили: «После того, как будет устранен триумвират, Клеопатра выйдет замуж за Антония и вместе с ним завоюет и покорит восточную часть Римского государства» — это первое. Но был еще и триумф, который Антоний устроил, как будто специально следуя предсказанному в этих книгах развитию событий.

Он был первым римским полководцем, который отпраздновал свой триумф не в Риме, а в Александрии, и этот факт больше, чем что-либо, говорил о том, что император порвал с Римом и весь обратился к Востоку.

Неизвестно, когда римские полководцы начали устраивать триумфы в честь своих побед, — это скрыто во мраке веков. Однако каждому ребенку в Риме известно, каков должен быть ход этого торжества.

Процессия собирается на Марсовом поле и движется через триумфальные ворота к цирку Фламиния, а оттуда через ворота Карменталь в центр города, к Большому Цирку. Последующий путь проходил по Via sacra, через Форум, к Капитолию.

Шествие возглавляли сенаторы и магистраты, за ними следовали музыканты, далее на открытых повозках возвышались добытые в походе трофеи, за ними шли побежденные правители, закованные в цепи, потом вели жертвенных животных с позолоченными рогами, за которыми шли ликторы в пурпурных одеяниях, а далее на квадриге, запряженной четырьмя белыми лошадями, ехал сам триумфатор в одежде пурпурного цвета, расшитой золотом, со скипетром из слоновой кости в руке и лавровым венком на голове. За ним следовали воевавшие под его командой легионы, распевавшие о своем императоре хвалебные, а также слегка насмешливые песни.

Таков был старинный обычай, и нарушение его было равнозначно святотатству, преступлению против государства, и некоторые расценивали это даже как предательство.

Марк Антоний прекрасно сознавал все это, и если он все же решился на это неслыханное нарушение, то только следуя хорошо продуманному намерению: его цель была захватить вместе с Клеопатрой господство над миром.

Рим был настолько поражен этим событием, что поначалу ответил на него только недоверчивым и испуганным молчанием. Многие сочли это просто вражескими слухами с Востока, возможно даже из Парфии, и хотели подождать, пока не выяснится вся правда. Ведь это было просто невероятно, чтобы уважаемый, заслуженный, почитаемый своими легионами римский полководец устроил свой триумф где-то в чужой стране. Вероятно, стоило подождать, пока вернется Октавий из своего похода против иллирийцев. К тому времени власть в Риме фактически уже принадлежала ему. К нему прислушивался сенат, и его слушался народ. Правда, возможность услышать от него правду зависела от политической ситуации. Когда два года назад Антоний потерпел неудачу в Парфии, Октавий счел нужным объявить если и не о его победе, то об успешном и славном походе. В то время никто из членов триумвирата не мог действовать другим во вред, потому что они зависели друг от друга.

Теперь положение изменилось. Своим триумфом в Александрии Антоний как бы нанес Риму пощечину. Его своевольная раздача владений Клеопатре и ее детям не снискала одобрения у сената, и — что еще хуже — она произошла без согласия Октавия.

В январе последующего года Гай Октавий под именем Гай Юлий сын божественного Цезаря стал консулом на второй срок и должен был выразить свое отношение к этому событию. Он сделал это в резкой и чрезвычайно критической форме. При этом слова «изменник» и «предатель интересов Рима» хотя и не звучали явно, но подразумевались, и Антоний узнал об этом из письма, которое доставил ему посыльный.

Они с Клеопатрой сочли нужным передать нам его содержание в общих чертах. Император взял это на себя и сообщил о нем в той насмешливой и высокомерной манере, которая должна была показать, сколь мало значат для него подобные обвинения. Но именно по этой манере видно было, как задевают его эти упреки и насколько серьезно он их воспринимает. Антоний не мастер был притворяться, и если ему приходилось делать это, вряд ли ему удалось бы обмануть тех, кто знал его поближе.

Император пригласил нас в небольшую комнату для совещаний. Царица и обе ее придворные дамы не присутствовали при этом. Все мы, человек двенадцать, с любопытством слушали, глядя, как Антоний презрительно взял это письмо двумя пальцами и с саркастической улыбкой сказал:

— Дорогие друзья! Прежде чем распространятся какие-то слухи, я хочу, чтобы вы узнали из первых рук, в чем упрекает меня мой высокочтимый товарищ по многим походам триумвир Гай Октавий, именуемый теперь Юлием Цезарем. Я цитирую.

Он развернул свиток на столе и сделал вид, будто читает. Но тем, кто сидел поближе, было ясно видно, что он цитирует наизусть, и это говорило о том, как часто и внимательно изучал он это письмо.

«Это недостойно римского полководца — праздновать на чужбине победу, завоеванную римскими солдатами и на римские деньги, и — что еще хуже — передать военные трофеи клиентальной царице, вместо того чтобы пожертвовать их Юпитеру Капитолийскому».

Антоний поднял свою львиную голову с копной непокорных волос, гордым изогнутым носом и глазами, несколько мутными, но глядящими проницательно и насмешливо,

— Уже первое утверждение лживо. Октавий до сих пор так и не прислал мне две тысячи своих легионеров, обещанных три года тому назад по договору в Сицилии. Всем известно, что в войне с Арменией я использовал в основном иностранные войска. Добрых три четверти моих тогдашних легионеров никогда не ступали на римскую землю. Что же до того, что эта победа завоевана на римские деньги, то ни один денар из Рима не попал в мой карман. Все серебро, из которого были отчеканены монеты, чтобы заплатить моим солдатам, поступило из казны царицы Египта. И если я передал ей большую часть добычи, то она заслужила это своей неоценимой помощью. Более мне нечего сказать. Этот пасквиль — смесь лжи и полуправды — еще, хуже, чем откровенная ложь, потому что его труднее проверить и разоблачить.

Презрительным движением он смахнул свиток, и тот упал на пол. Мы с Алексом вскочили, однако Антоний крикнул:

— Пусть лежит, не пачкайте об него руки. И еще о моем триумфе: я сознательно устроил его в Александрии, чтобы проучить сенат. Теперь они возмущены, эти уважаемые отцы. Но когда Октавий без моего согласия отстранил от власти триумвира Эмилия Лепида и отправил его проконсулом в африканские провинции, я остался ни с чем, так же как и после победы в морском сражении с Секстом Помпеем, когда к нему перешла Сицилия. И ведь не он, а Агриппа одержал эту победу, а он просто объявил Сицилию своей — опять же без моего согласия, — и это не возбудило в Риме ни протестов, ни возмущения. А сейчас, когда я завоевал Армению безо всякой поддержки со стороны Рима — с помощью чужих денег и чужих солдат, — сенат вспоминает о римских добродетелях и называет меня изменником. Но я объявляю Октавия клятвопреступником, который бессовестно использует свое положение на Западе. При каждой возможности он выступает в сенате, чтобы представить перед уважаемыми отцами свою версию происходящих событий. Я направляю ему письма и посыльных, но Октавий искажает мои слова перед сенатом. Вот об этом я и хотел вам сказать. И поскольку среди присутствующих здесь управляющих римскими колониями наверняка есть несколько шпионов, надеюсь, моя речь будет передана в Риме дословно.

Антоний добродушно улыбнулся, в то время как на лицах римлян отразились обида и даже возмущение. Они пробормотали что-то о пренебрежении, клевете и черной неблагодарности и шумно удалились.

Император вновь рассмеялся, на этот раз громко и раскатисто.

— Ручаюсь головой, что среди тех, кто только что удалился, немало шпионов и доносчиков досточтимого Октавия, и их сообщения — наверняка искаженные — будут отправлены в Рим с ближайшим кораблем.

Однако Антоний ни в коей мере не преуменьшал власть и влияние сената. Он направил уважаемым отцам официальное и преисполненное уважения послание, в котором обосновывал свои последние действия и распоряжения и просил одобрить их. Кроме того, он обещал в будущем отказаться от своей должности триумвира в случае, если Октавий сделает то же самое. К этому письму он прилагал подробное описание армянской кампании и добавлял, что передача трофеев Клеопатре должна рассматриваться не как подарок, а только как возвращение долга.

Я сильно сомневаюсь, что сенат получил это послание. Во всяком случае, никакой реакции на него не последовало.

Как всегда во время пребывания Антония в Александрии, он занимал дворец, построенный еще отцом Клеопатры, здесь и проходила описанная мной встреча. По окончании ее он отозвал меня в сторону:

— Я хотел бы сказать тебе еще кое-что, Ги, — во имя Геракла — я просто никак не могу привыкнуть к твоему придворному имени!

— Как бы ты меня ни назвал, мы ведь оба знаем, к кому ты обращаешься.

Он засмеялся.

— Ты прав, но я предпочитаю Олимпа, потому что Гиппократ — это личный врач и придворный, а я хотел бы говорить с тобой как с частным лицом. Давай возьмем сейчас лодку и отправимся половить рыбу.

Когда мы пришли на берег, лодка уже ждала нас. Антоний отослал гребцов.

— Сегодня мы справимся с этим сами! — сказал он.

Это было, вероятно, в декабре. Вот уже несколько дней

небо было затянуто тучами. Едва мы отплыли, стал накрапывать дождик. Сначала слабый и почти незаметный, он становился все сильнее, взрывая на морской глади тысячи крошечных фонтанчиков. Меня начал пробирать озноб, потому что я промок до нитки.

Антонию же, казалось, дождь вовсе не мешал. Он поднял к небу лицо и открытым ртом ловил капли.

— Ах, ах — вот так мы пьем иногда чистую воду — прямо с неба, дар святых богов.

Наконец мы возвратились на берег. Во дворце слуги обтерли нас и принесли сухую одежду.

Антоний явно был в хорошем настроении.

— Давай перекусим, выпьем по кружке вина и немного поболтаем, — предложил он. — Ты не против?

— Это разговор между Антонием и Олимпом?

Он кивнул.

— Да, друг мой. Император и личный врач Гиппократ остались за дверью, так что я прошу тебя: пусть все останется между нами. Там, снаружи, ты снова станешь Гиппократом и нашего разговора как будто никогда и не было — согласен?

Конечно, я был согласен, любопытство мое было возбуждено до предела. Интересно, он собирался сообщить мне что-то особенное или вновь дать какое-нибудь трудное задание? Я решил быть настороже. Однако ни того, ни другого не последовало, и наш разговор оказался самым странным из всех, что я когда-либо вел с Антонием.

Если дело происходило не на праздничных обедах или симпосиях, то император предпочитал простую и даже грубую пищу. Он испытывал какую-то тайную радость, когда другие морщили при этом нос и не торопились приниматься за угощение. В этот раз нам подали простой свежий деревенский хлеб, копченую рыбу, лук и пару порезанных на кусочки дынь. Я заметил, что он наблюдает за мной. Однако поскольку я ценил любую пищу, если только она была свежей и аппетитно выглядела, я с удовольствием принялся за еду.

— Тебе действительно вкусно? — спросил он с некоторым разочарованием в голосе.

Я кивнул.

— Я ведь сын военного врача и почти все свое детство и юность провел на Ниле, где в основном едят простую и сытную пищу, которую я ценю и по сей день.

— Это говорит о том, что жизнь при дворе не испортила тебя, — кивнул он обрадованно.

Он наполнил наши кубки, и мы жадно выпили: после копченой рыбы глотки у нас пересохли. Потом он сказал безо всякого перехода:

— Знаешь, какие слухи ходят в Риме обо мне и царице? Клеопатра будто бы совсем околдовала меня и превратила в другого человека. Я отбросил все римское и перенял восточные обычаи, купаюсь в роскоши и предаюсь противоестественным наслаждениям. Мне сообщили, что Валерий Мессала говорит, будто мое стремление к роскоши и излишествам зашло столь далеко, что мой ночной горшок сделан из чистого золота. И этого человека я так долго считал своим другом!

Я не смог сдержать смех.

— Это утверждение настолько смешно, что мне просто ничего не приходит в голову.

— Может быть, оно и смешно, — кивнул он, — но оно не так уж незначительно. Подобные мелочи настраивают добрых граждан против меня. И даже если бы у нескольких дюжин самых богатых римлян ночные горшки действительно были из чистого золота — что я вполне допускаю, — то это ничего не изменило бы, и они так же были бы обижены на меня. Но речь не об этом. Гораздо сильнее задевают меня различные намеки, связанные с мифами. Ссылаясь на мое происхождение от Геракла, проводят какие-то подлые сравнения. Тебе известна история Омфалы?

— Моего отца звали Геракл, и в юности он рассказывал мне эту странную историю, но я знаю только, что поскольку и Омфала также сыграла определенную роль…

Антоний усмехнулся.

— Итак, ты не знаешь. Хорошо, я расскажу тебе об этом в нескольких словах. Когда Геракл убил царского сына Ифита, по приказанию дельфийского оракула — и по желанию Зевса, — он был отдан в рабство лидийской царице Омфале. По ее прихоти его наряжали в женские одежды, и он вместе со служанками прял шерсть и выполнял домашнюю работу. Сама же Омфала облачалась в его шкуру и носила его палицу.

Я пожал плечами.

— Таково было наказание за его проступок — ничего другого эта легенда не подразумевает. Но какое отношение все это имеет к тебе?

— И ты не понимаешь? — ударил по столу Антоний. — Говоря о Геракле, намекают на то, что я, как раб, готов на все, чтобы понравиться Клеопатре. И это не все! Если в угоду народу я предстал в образе Диониса, то меня отождествляют не с Дионисом Лиэем — освободителем людей от мирских забот, а с Дионисом Бассареем — пожирателем людей. Эта ипостась божества мало известна, если ее вообще не выдумали продажные жрецы. Октавий прислал мне весьма доверительное письмо: как мужчина мужчине, почти на правах старого друга и боевого товарища. Насколько я понимаю, настоящими друзьями мы никогда не были. Во всяком случае, с тобой, Олимп, разговоры у нас бывали более личные, чем с ним.

— Что до меня, император, то ты можешь не опасаться, что я когда-нибудь использую их против тебя, — заметил я.

Он дружески коснулся моей руки.

— Я знаю это, Олимп, знаю. Итак, письмо Октавия. Оно действительно очень личное, я не сказал о нем даже царице. Не могу прочесть тебе, а только в общих чертах скажу, о чем оно. Октавий хочет сказать мне ни больше и ни меньше, как то, что Клеопатра навлечет на меня беду, что я поддался опасному наваждению, и он молит богов разбудить меня и представить мне все в истинном свете. Конечно, при этом он указывает также на свою сестру Октавию, которая воспитывает моих детей и свято блюдет мою честь до моего возвращения. Я ее знаю и верю этому. Октавия верная, умная и прилежная жена, но, Олимп, я не могу к ней вернуться. Тогда мне пришлось бы вырвать из сердца Клеопатру, а это уже слишком поздно: корни вросли слишком глубоко.

Он жадно осушил свой кубок, и я тут же наполнил его снова. Потом он улыбнулся, как бы прося о снисхождении.

— Я знаю, что мои признания излишни и что для тебя и моих друзей это давно уже не новость. Конечно, я помню о своем прошлом, но живу я в настоящем, и следует признать, оно единственное, что у нас есть. Прошлое лежит позади, оно завершенно и неизменно. Будущее — впереди, как закрытая книга, и мы не знаем, что в нем. Так что мне остается только настоящее, которого — по утверждениям философов — и вовсе нет, ведь, пока я тебе это говорю, мое последнее высказывание уже становится прошлым. Немного трудновато, да? Животным в этом смысле гораздо лучше: они всегда живут настоящим и не заботятся ни о прошлом, ни о будущем.

Он уже снова выпил и протянул мне пустой кубок.

— Будь сегодня моим кравчим, Олимп.

Он вновь сделал несколько больших глотков.

— А как у тебя? Ты ведь тоже женат, а живешь с Ирас — что говорит на это твоя жена?

— После возвращения из Иудеи я дал ей развод. Она хочет выйти замуж за другого, а я не хочу потерять Ирас.

Антоний стукнул по столу.

— Правильно, Олимп. Если разлад нельзя поправить, то лучше взять нож — и раз! Алекс уже несколько месяцев советует мне порвать с Октавией и до конца выяснить отношения. В этом году истекает срок моего двенадцатого консулата, и Октавий позаботится, чтобы меня не выбрали на следующий срок. Я дождусь этого и в следующем году объявлю ей о разводе! Но пока об этом ни слова — слышишь! Я хочу завершить наш мирный вечер отрывком из моего ответного письма. Ты знаешь, что я вполне могу сказать обо всем открыто, однако это письмо — личное. Но то, о чем я тебе прочту, знает весь Рим: я хотел бы еще раз вспомнить кое-что из жизни нашего друга.

Он не торопясь достал заранее подготовленное письмо и запинаясь начал читать:

— «Что это на тебя нашло? Неужели все из-за того, что я сплю с царицей? Разве она не жена мне? Разве это новость? Разве я не занимаюсь этим вот уже девять лет? А как обстоит с тобой? Разве Ливия единственная женщина, с которой ты спишь? Я поздравлю тебя, если это письмо не застанет тебя в постели с Теруллой, или Терентиллой, или Руфиллой, или Салвией Титисенией, или еще с кем-нибудь. Разве это действительно так важно — с кем ты или кто твоя жена?»

Он отбросил письмо и ухмыльнулся.

— Ну как тебе это?

— Неплохо, император, неплохо. Это возбудит всеобщее любопытство.

Антоний покачал головой.

— На тот случай, если он сделает это письмо достоянием общественности и извратит при этом его содержание, я прикажу сделать его копии и отошлю их каждому наместнику в Римском государстве.

Эта ссора тянулась уже целый год и принимала все более острые формы. Очевидно было, что Антоний тоже не всегда говорил правду и иногда тоже защищался с помощью спора, лжи и подлога — в чем обе стороны пытались превзойти друг друга.

Об Ироде разговор между мной и императором никогда не заходил. Я и по сей день не знаю, сообщила ли ему царица обо всем — и тогда, может быть, он не хотел говорить об этом из уважения к своему другу юности. А может, они оба по каким-нибудь политическим соображениям решили оставить это дело без последствий.

Вообще, все эти власть имущие не так уж щепетильны, и если бы Клеопатре предоставилась возможность потихоньку устранить Ирода, она не стала бы долго раздумывать.

Глава 9

В это время диойкетом был Селевк — человек довольно бесцветный, который исполнял свои обязанности и ничем не обращал на себя внимания до тех пор, пока не угодил в одну неприятную историю, которая послужила причиной его смещения и стоила жизни двум людям.

Но сначала несколько слов о том, как складывались дела у меня. Когда я попросил царицу позволить мне вновь открыть свою лечебницу в городе, она ответила отказом.

— Нет, Гиппократ, твое место в Брухейоне, и если обязанностей личного врача для тебя слишком мало, то я могу поручить тебе еще кое-что. Ирод подал мне хорошую идею — тут стоит отдать ему должное. Итак, я назначаю тебя верховным служителем богини Гигиеи[60], а проще говоря, моим министром здоровья.

Она выжидающе посмотрела на меня. Я был ошарашен и только озадаченно спросил:

— Для всей Александрии?..

— Ах, Гиппо, — засмеялась она, — ты меня не так понял. Ты будешь отвечать только за Брухейон — об Александрии пусть позаботятся другие. Речь идет об очистке улиц, снабжении водой и уборке мусора. Возьми себе двух дельных секретарей и поручи им всю основную работу, а сам осуществляй надзор. Твоя новая должность ставит тебя выше всех остальных врачей во дворце. Сейчас ты уже в таком возрасте, что никому не будет обидно иметь тебя своим начальником.

Я с облегчением выразил свою благодарность. Ирас, стоявшая с нами рядом, насмешливо сказала:

— Мне это не доставит ни малейшего удовольствия, царица. Довольно утомительно, когда твой поклонник все время рядом. Мужчины самоуверенны, и в подобной ситуации они начинают чувствовать за собой права, которых у них вовсе нет.

— Нам не следует подпускать их слишком быстро, и в этом я тебе вполне доверяю.

В ответ Ирас прошептала что-то царице, и та вполголоса ответила ей, после чего они рассмеялись: Ирас погромче, царица более сдержанно. Я почувствовал себя лишним и, поклонившись, ушел.

За несколько недель до этого я объявил Аспазии о разводе. Теперь, когда наступил январь, мне предстояло принять решение относительно моего сына Герофила. Я мог бы взять его сюда, он воспитывался бы и учился с сыновьями министров и придворных, но ему недоставало бы семейного тепла. Поэтому я решил, что для него будет лучше, если я попрошу Деметру, и она будет воспитывать его, после того как Аспазия вновь выйдет замуж.

Следовало также позаботиться о Салмо. Все это время он жил вместе со своей семьей и, насколько мне было известно, смертельно скучал. Почему бы моему верному слуге не разделить со мной мое повышение?

— Царица учредила для меня новую должность. Теперь я — министр здоровья в Брухейоне и одновременно самый главный врач. Что касается первого, то довольно часто нужно будет решать что-то на месте, например, когда забьется клоака, или повредится водопровод, или перед домом какого-нибудь придворного скопится куча мусора, или поставщик привезет на кухню не совсем свежее мясо…

На лице Салмо отразилось недоумение. Он нетерпеливо — и как всегда, совершенно непочтительно — перебил меня:

— Но, господин, какое отношение ко всему этому имеет врач — забившиеся клоаки, протухшее мясо?..

— Потому что за все это отвечает министр здоровья. Теперь что касается тебя. Поскольку сам я не смогу справиться со всем этим, я назначаю тебя моим заместителем. Тебе ведь можно это доверить?

— Что? Я должен… Но не могу же я…

— У тебя будет красивое служебное платье, личный секретарь, слуга, — или, может, два, — к твоим услугам будут носилки, а также лошадь, если ты пожелаешь…

Его здоровый глаз воинственно сверкнул.

— Но я не хочу ничего этого. Я бы лучше остался твоим слугой и учился дальше на помощника врача…

— Но ведь одно другому не мешает! Мы по-прежнему будем работать вместе, разве это для тебя не важно?

Теперь я задел его чувствительную струну.

— Ну конечно, господин, именно это для меня главное, а все остальное приложится.

Теперь вернемся к тому происшествию, которое диойкету Селевку стоило должности, а двум другим людям — жизни. Не знаю, в каком родстве состоял этот Селевк с Клеопатрой, но, видимо, оно было достаточно отдаленным, чтобы опасаться с его стороны притязаний на трон, так что он остался в живых. Он владел обширными угодьями в дельте Нила и неподалеку от Мемфиса, был женат на дочери какого-то крупного землевладельца и, вероятно, так и окончил бы в тишине свои дни и был бы похоронен в заранее построенной гробнице, если бы однажды в один из своих приездов в Александрию не был представлен Клеопатре. Он понравился ей.

— Этого человека, — сказала она как-то, — ничто не собьет с пути. Он исполнителен, упорен и в меру умен. Собственно, тот, кто слишком умен, — взглянула она на Мардиона, — не добивается должности при дворе или ловко уклоняется от нее. Что касается Селевка, то я не буду опасаться, что он обманет меня, если мне придется уехать. Правда, он несколько беспомощен, если необходимо принять какое-то важное решение, и будет медлить или посылать ко мне курьеров за советом.

Мардион поднял руку и сказал своим спокойным несколько высоким голосом:

— До сих пор ты и так не опасалась предательства ни от одного из своих первых министров.

— Ты прав, — нетерпеливо заметила Клеопатра, — но кто знает, что принесет нам будущее? То, чего не произошло в десяти случаях, может случиться в одиннадцатом.

Что касается Селевка, то она сделала неплохой выбор, однако сам он начал меняться. Если до сих пор его вполне устраивала его жена, с которой они вместе произвели множество детей, то вскоре после вступления в должность он попался в сети одной симпатичной, но известной своим легкомыслием придворной дамы. Лавиния занимала при дворе не очень высокое положение. Она была второй горничной супруги одного из министров и если и выделялась чем-то, то только своим обликом и поведением. Она производила впечатление робкой, неопытной девушки и беззастенчиво пользовалась этим. Египетский двор не без оснований считается одним из самых легкомысленных, и вскоре Лавинии пришлось бы уступить место другой девушке, более юной и честолюбивой. Селевк понравился ей в постели; к тому же он занимал такое высокое положение. До сих пор ей еще ни разу не случалось соблазнить диойкета — что, впрочем, вовсе не удивительно, потому что в основном это были господа в возрасте, а иногда к тому же и евнухи.

Жена диойкета поначалу ничего не знала. Она по-прежнему присматривала за поместьем и детьми, однако то, что ее супруг стал первым министром, не давало ей покоя, и в конце концов она решила навестить его в Александрии. Ее звали красивым именем Береника, и, несмотря на то, что ей было уже за тридцать, она все еще оставалась очень привлекательной женщиной. Конечно, нашлись какие-то доброжелательные «подруги», которые сообщили ей, в чьей постели ночует ее супруг. Однако, как рассказала мне потом Ирас, она только засмеялась и сказала, что от души желает ему успехов в постели и даже надеется, что найдется какое-нибудь сострадательное женское существо, которое примет его, а с нее подобных вещей уже достаточно.

Клеопатра, желая оказать уважение жене своего первого министра, устроила в ее честь пышный симпосий, на котором выступали также танцоры, певцы и актеры.

Лавинию, как правило, не приглашали на подобные празднества, однако она так насела на Селевка, что ей позволено было сопровождать ее госпожу, супругу министра. С этого и начались все несчастья.

Она увидела, каким почетом окружен ее любовник вместе со своей супругой, как милостива к ним царица и как она вручила подарок склонившейся в низком поклоне Беренике.

Должно быть, именно тогда у Лавинии созрел честолюбивый план занять место Береники. Она прекрасно видела, что это была бы для нее последняя возможность остаться при дворе. Ведь совсем скоро очарование ее юности — пусть и фальшивое — исчезнет, и в лучшем случае ей придется довольствоваться каким-нибудь толстым и ворчливым вдовцом. Еще несколько лет назад она могла бы составить более выгодную партию, но тогда ее никто не устраивал. С годами о ней стали говорить как о женщине, которая бегает за всеми мужчинами и безостановочно путешествует из постели в постель. Конечно, после этого ни один мужчина не захотел бы взять ее в жены, потому что понимал, что вскоре она обязательно наставит ему рога.

Береника собиралась остаться в Александрии до начала сбора урожая, то есть еще на два месяца. Из уважения к ней Селевк решил прервать пока отношения с Лавинией. Это возбудило небывалую зависть и ненависть со стороны получившей отставку любовницы. И пришел день, когда в этой трагедии на сцену пришлось выступить министру здоровья и личному врачу царицы.

Это случилось, вероятно, в конце марта. Зимние дожди понемногу уступали место теплу, и уже дважды нас касалось дыхание налетавшего из пустыни хамсина. В последний раз он свирепствовал целую неделю, наполняя город желтой пылью. Эти песчаные бури редко долетали до дворцового квартала на полуострове Лохиада, им препятствовал прохладный ветер, постоянно дующий с моря.

После того как Салмо стал моим заместителем, ему выделили собственную служебную комнату. К нашему общему сожалению, теперь мы общались в основном через посыльных, которые сновали туда-обратно с горами свитков, потому что каждый из нас был завален работой.

— Раньше все было лучше, — заметил Салмо, когда однажды мы с ним случайно встретились, — мы работали бок о бок, и у нас всегда находилось время для хорошего разговора. А теперь…

Да, я его прекрасно понимал. Я и сам время от времени хотел попросить царицу об отставке, но все не мог придумать для этого подходящей причины.

Поэтому, когда однажды Салмо явился ко мне собственной персоной, я был страшно поражен.

— Салмо, в чем дело?..

— Царица приказывает нам немедленно явиться к ней. Должно быть, случилось что-то нехорошее!

Пока нубийские рабы бежали с нашими носилками к царскому дворцу, мы вместе размышляли, что могло вызвать недовольство царицы. Однако ни Салмо, ни мне в голову ничего не приходило.

Царица нетерпеливо отмахнулась от наших церемониальных поклонов.

— Я велела явиться тебе и твоему помощнику, потому что Беренике вдруг стало плохо, и трое врачей высказали на этот счет три различных мнения. Может быть, вам с вашим опытом удастся внести какую-то ясность.

Селевк сидел у постели своей супруги и держал ее руку. Двое моих коллег стояли у окна и шепотом спорили. При моем появлении они склонились в поклоне, однако я, не ответив на него, сразу же подошел к постели.

— Вот уже несколько дней она чувствовала себя не очень хорошо, — сказал Селевк прерывающимся от слез голосом. — Но мы думали, что виной тому хамсин — многие от него страдают. Ее постоянно тошнит, все время мучает жажда, она жалуется на боль в животе, и ей трудно дышать…

Да, Береника выглядела неважно. Она лежала скорчившись, стонала, задыхалась и едва могла говорить. Лицо ее изменилось почти до неузнаваемости: бледное, искаженное, в нем не осталось ничего, кроме страдания.

Коллеги осторожно заметили, что это похоже на отравление какими-нибудь недоброкачественными продуктами. Судя по некоторым симптомам, это могла быть рыба, но, возможно, также и мясо…

— Ела ли твоя жена что-нибудь такое, чего не ел также и ты?

Селевк в сомнении потер руками виски.

— Нет, в последние дни мы всегда обедали вместе. Вот разве что подарки и сладости…

Он указал на стол у окна. Я увидел коробочку с фигами и финиками, блюдо с медовым пирогом и другое блюдо — с засахаренными фруктами, приготовленными нашим придворным поваром: он всегда посыпал эти сладости смесью корицы и перца.

— Ела ли она что-нибудь из этого?

— Только попробовала: вот это и это…

— А ты, господин, — спросил его Салмо, — ни к чему не притронулся?

Селевк покачал головой.

— Я никогда не ем сладкое — из-за зубов.

Всем при дворе было известно, что Селевк часто страдает от зубной боли и поэтому вот уже много лет не притрагивается к сладкому. У меня возникло страшное подозрение, и Салмо — я увидел — тоже что-то почуял.

Я кивнул врачам, и мы вышли из комнаты.

— Вы правы, уважаемые коллеги, это отравление, но, боюсь, причиной его послужило не мясо и не рыба. Мне вспоминается случай из практики, когда в одном семействе трехлетний ребенок случайно отравился крысиным ядом. Он умер при мне, и симптомы были такие же, как у Береники: боли в желудке, рвота, удушье, бледный, желтоватый цвет лица, холодная кожа и слабый пульс. А что, господа, является главной составной частью крысиного яда?

— Мышьяк! — сказали они как один.

— Да, мышьяк. А этот яд, к сожалению, не обладает ни вкусом, ни запахом, его можно подмешать к Чему угодно, не вызвав ни малейших подозрений. Попробуем проверить все эти сладости.

— А как? — спросил один из врачей.

— С помощью крыс, конечно!

В школах для врачей специально разводили ручных крыс, на которых испробовали действие различных ядовитых веществ.

Однако Беренику уже невозможно было спасти. Даже большая доза воды, смешанной с уксусом и мятой, не могла нейтрализовать яд. К вечеру она впала в кому, дыхание ее стало еще более прерывистым, и вскоре она умерла на руках своего супруга Селевка.

С помощью крыс мы быстро установили, что засахаренные фрукты были посыпаны смесью из корицы, перца и мышьяка. Его серый цвет и полное отсутствие запаха легко позволяли это сделать.

Но кому понадобилось отравить Беренику? Может быть, сам Селевк попытался таким образом освободиться от супруги ради Лавинии? Если у кого и возникали подобные подозрения, то о них не говорили вслух. Любой, кто был знаком с Селевком, прекрасно понимал, как маловероятны подобные предположения.

Клеопатра была разгневана. Она назначила специальную комиссию, которая должна была любой ценой выяснить все детали этого мрачного дела, что оказалось вовсе не так уж трудно.

Придворный повар сразу узнал свое произведение. Оно было изготовлено по личному поручению жены одного из министров. Да, она заказала засахаренные фрукты в подарок Беренике, и ее первая горничная должна была отнести их Селевку. Это можно было бы поручить и Лавинии, второй горничной, но жена министра из уважения к Беренике не хотела посылать к ней любовницу ее мужа. Упаковка? Да, о ней позаботилась Лавиния. Фрукты были уложены на красивом блюде, покрытом свежими листьями мяты.

Лавиния попыталась разыграть полное непонимание и невинность. Однако комиссия работала усердно и на десятый или двенадцатый день ей удалось отыскать торговца лечебными травами, который продавал также и крысиный яд. При очной ставке он узнал Лавинию — и даже не по ее внешнему виду, потому что на ней был парик, а по тихому мелодичному голосу. Она сказала, что в доме ее госпожи, жены корабельного мастера, расплодилось множество крыс, и ей нужно яду примерно на дюжину этих тварей. Он предупредил ее, как опасен этот ад для людей, и велел хранить его в хорошо закрытой посуде и так, чтобы он случайно никуда не попал.

Лавиния убеждала, что торговец вполне мог ошибиться: ведь в Александрии найдется еще не меньше сотни женщин с похожими голосами. Но, очевидно, после пыток в течение нескольких дней она во всем созналась.

Селевк неоднократно обещал жениться на ней, если его жена умрет. Он говорил, что уже давно не делит с ней стол и постель. Когда Береника приехала в Александрию, Лавиния поняла, что ей предоставляется единственная возможность занять ее место.

Селевк сразу признался, что обещал Лавинии взять ее в жены, однако заметил, что любой мужчина в подобном положении скажет то же самое.

Царица не присутствовала ни на одном из допросов.

— Я знаю, — сказала она, — что в таком большом городе, как Александрия, убийства случаются ежедневно. Для их расследования и созданы городская милиция и суд. Но в данном случае трусливое и коварное убийство произошло в Брухейоне, почти у меня на глазах. Я расцениваю это как неуважение к моей божественной особе, но не хочу, чтобы этот случай получил широкую огласку. Пусть Лавиния будет наказана согласно старому неписаному закону «око за око». Ты, Гиппократ, дашь ей такую же порцию яда, которой она убила несчастную Беренику, и позаботишься о том, чтобы смерть ее была такой же болезненной и долгой, как и у ее жертвы.

— Прости, басилисса, что я осмеливаюсь возразить тебе. Я отмерю нужную порцию яда, но давать его я не стану. Это должен сделать палач или, по тому же старому неписаному закону, пострадавший, то есть Селевк.

На лбу ее появились гневные морщинки, но голос остался таким же приветливым.

— Ты не повинуешься моему приказу?

— Я не исполняю обязанности палача, царица.

— Ну хорошо, Гиппо, я уже знаю, что это не позволяет твоя профессиональная честь.

Царица всегда соглашалась с разумными доводами и никогда не задевала чью-либо гордость, если этого можно было избежать.

Я отмерил количество мышьяка, достаточное, по моим представлениям, для того, чтобы Лавиния умерла как можно быстрее. Обязанности палача взяла на себя дворцовая стража. Однако позже я узнал, что Лавиния вовсе не стала покорно глотать яд, который ей засунули в рот, а выплюнула его. Так что в конце концов ей удалось насильно дать совсем немного мышьяка, подмешанного в вино. Поэтому мучения ее продолжались несколько часов.

Селевк тоже отказался играть роль палача. Он лишился должности и вернулся в свое поместье под Мемфисом. По словам Клеопатры, он сам просил об отставке. Клеопатра не стала назначать его преемника сразу, а хотела сделать это будущей зимой, когда она вместе с Антонием отправится в Эфес.

За несколько месяцев до этого произошли события, в которых проницательные люди увидели верные признаки надвигающейся катастрофы. К сожалению, сам я не принадлежал к числу подобных пророков; если таковые и существовали при дворе, то они благоразумно воздерживались от того, чтобы высказывать свои опасения.

Одним из самых важных событий этого рода — как я сейчас понимаю — оказался переход в другую партию Луция Минатия Планка, которого император сделал наместником Сирии. Немного спустя за ним последовал и его племянник Марк Тит — Антоний назначил его проконсулом Азии.

Антоний и Клеопатра всегда высоко ценили этих людей и считали их своими верными и преданными друзьями.

Зиму они провели в Александрии, и теперь, в конце марта, оба отправлялись в свои провинции: Планк — в Ан-тиохию, а Тит — в Эфес, так, по крайней мере, мы полагали.

Через несколько дней после своего отъезда Планк вдруг неожиданно появился на пороге моей приемной, объяснив, что хочет попросить у меня врачебного совета, но без свидетелей. Я отослал обоих своих секретарей. Планк, маленький коренастый мужчина, подошел ко мне вплотную. У него были плохие зубы и дурно пахло изо рта. Его маленькие хитрые глазки впились в меня, как будто дело происходило на невольничьем рынке и он пытался оценить, чего я стою.

— Врачебный совет был только предлогом. Некоторые высокопоставленные лица в Риме поручили мне передать тебе, что там тоже очень ценят хороших врачей. — Он заговорщицки улыбнулся. — Тебе там будет неплохо, лекарь, поверь мне.

— Но мне и здесь хорошо…

— Конечно, конечно — но надолго ли? В Риме тебе надо только обратиться к Волкасию, исполняющему обязанности консула, и он охотно поможет тебе. Ну а теперь намешай мне чего-нибудь безвредного, например, для усиления мужской силы. Ха-ха, это ведь всегда пригодится.

Я засмеялся и протянул ему флакончик со слабительным.

— Три — пять капель вечером в вино, и ты сам удивишься, как подействует.

Следующее известие от Планка и его племянника Тита принес сенатор Гай Фонтей Капито, которому пришлось срочно уехать из Рима, потому что за всеми друзьями императора была установлена слежка. Некоторых из них даже арестовали, допрашивали или оказывали на них еще какое-нибудь давление.

Минатий Планк, как мы узнали, не только перешел в другую партию, но и неоднократно выступал в сенате с обличительными речами против Антония. Он выдавал все, что он — верный друг императора — знал. Доверчивый и легкомысленный в подобных делах Антоний информировал «дорогого друга» обо всех своих планах и намерениях, которые были известны только самому узкому кругу его друзей. Теперь же о них узнал весь Рим.

То, что сообщил Планк сенату, было ловкой смесью из лжи и полуправды. Однако она сделала свое дело, хотя Публий Колоний, старый и скептически настроенный сенатор, язвительно спросил Планка, почему же, раз Антоний совершил так много преступлений, он, Планк, только сейчас перешел в другую партию.

Но еще больший удар по авторитету Марка Антония Планк нанес, намекнув, что император тайно передал свое завещание в храм весталок в Риме. Октавий официально обратился к верховной жрице храма с просьбой позволить ему ознакомиться с этим завещанием, однако ему было отказано. Тогда Октавий добился постановления сената, что для блага римского народа содержание этого документа является чрезвычайно важным. Жрице пришлось выдать завещание, и оно было обнародовано. Я просто передаю вкратце то, о чем мы тогда узнали в Александрии.

Антоний назначал высокое содержание для своих детей и Клеопатры и просил торжественно сжечь его тело на Форуме в Риме, а затем похоронить прах в Александрии. В завещании подчеркивалось также, что Цезарион является сыном Юлия Цезаря.

Император заявил в ответ, что он действительно передал свое завещание в храм Весты, однако все упомянутые распоряжения являются просто вымышленными, ведь каждому известно, что римский гражданин ничего не может завещать тому, кто не является гражданином Рима. А то, что Цезарион — сын Юлия Цезаря, подтвердил еще при жизни сам божественный, и об этом тоже все знают.

Я и некоторые другие свидетели, например Алекс, посоветовали императору, что теперь как раз настал подходящий момент для того, чтобы объявить наконец Октавии о разводе.

— Да, я так и сделаю, — воскликнул Антоний гневно, — хотя бы для того, чтобы избавить Октавию от позора быть женой государственного преступника.

После этого император Марк Антоний порвал все отношения с Римом и объявил, — впрочем, не выразив этого явно, — войну триумвиру Гаю Октавию.

Глава 10

Мы с моей Ирас виделись в этот период весьма редко, так как Клеопатра хотела, чтобы обе ее придворные дамы постоянно находились при ней. Сама же она почти все время была в отъезде: то прогулки в Каноб или на озеро Мареотида, то паломничество к святилищам Дельты. Особенно любила она храмы Исиды, старейший и наиболее известный из которых находился в Себенните. Антоний не принимал участия в этих мероприятиях, объясняя насмешливо и в то же время вполне серьезно:.

— Рядом с богиней император выглядит довольно мелко, а иногда даже смешно. Так что уж лучше я останусь в Александрии, где меня знают, ценят и уважают.

Клеопатра в это время была в Мемфисе, так что неизвестно, узнала ли она об этом высказывании.

Когда потом Ирас возвращалась вместе с царицей, она была настолько уставшей, что наши ночи любви превращались в часы, да и они становились все реже. Мои подозрения, что у Ирас появился кто-то другой, оказались безосновательными. Я пожаловался на свою беду Салмо.

— Ах, господин, такова жизнь. Вы оба уже не те молодые люди, которые день и ночь только об одном и думают, ваши занятия требуют много сил и изнуряют и тело и душу — почему же ты жалуешься? Разве дела твои идут плохо? Разве Ирас не стала скорее подругой, чем служанкой царицы? Вы оба добились всего, что только может достичь человек. Вместо того чтобы жаловаться, вам следовало бы каждый день приносить благодарственные жертвы в храме Сераписа, хотя это, конечно, довольно бессмысленно, ведь судьбами людей повелевает единственный бог, а не какой-то каменный идол.

Я засмеялся.

— Конечно, Салмо, ты мог бы и не напоминать мне об этом лишний раз, а я тебе в сотый раз повторяю, что люди поклоняются не камню или бронзе, а стоящему за ним божественному принципу. Я все сильнее начинаю подозревать, что тюремщики в Иерусалиме выбили тебе не только глаз, но и часть разума.

Салмо печально взглянул на меня, и мне сразу же стало стыдно за эти слова.

— Прости, друг, мне не стоило так говорить. Я просто очень устал и поэтому раздражен. Впредь я буду перепоручать своему заместителю побольше дел.

Салмо пожал плечами.

— Если их будет слишком много, я передам их моему заместителю…

— Что? У тебя тоже есть заместитель?

— Да, — лукаво ухмыльнулся Салмо, — только он еще об этом не знает.

Теперь спустя несколько десятилетий может показаться, что эти годы — до того как разразилась война — были довольно тяжелым временем. Но я как современник могу заверить, что это вовсе не так. Известия из Рима в Александрию просачивались по капле и отнюдь не приводили нас в уныние. Это точно так же, как с мышьяком. В крошечных дозах врачи выписывают его для укрепления организма, усиления аппетита и против лихорадки. Но доза в три обола[61] уже является смертельной для взрослого человека.

Жизнь шла, как и прежде, однако следовало заметить, что Антоний — для которого не было ничего ненавистней бумажной работы — все чаще запирался со своими секретарями. Он то и дело отправлял курьеров на север, в. наиболее крупные города своего обширного восточного государства — в Афины, Эфес и Антиохию. Император не скрывал, что речь идет о перемещении войск. Его опытный командующий Публий Канидий Красс, немного знакомый мне по парфянскому походу, вывел большую часть войск из Армении и теперь спешным маршем шел на запад. На верфях Александрии в этом году строились только военные корабли, и ежедневно в Большую Гавань приходили суда с необходимым для этого деревом из Киликии, Кипра и Сирии.

Вся эта деятельность вовсе не тревожила нас, а как раз наоборот. Мы чувствовали себя в Александрии надежно укрытыми. Если дело и должно было дойти до каких-то военных действий, то где-нибудь далеко: в Азии или Элладе, в Эгейском или Ионическом морях, но уж конечно не у ворот нашего города.

Еще до того, как начнутся зимние бури, Антоний хотел устроить смотр своим войскам и флоту в Эфесе. Так что весь сентябрь был посвящен сборам в дорогу, потому что наша царица тоже захотела принять участие в этой поездке.

Поздним летом она созвала нас на один из своих «малых советов».

— Ты объявил своей жене о разводе, Гиппократ? Ну, теперь у тебя есть все основания…

Она с улыбкой обратилась к Ирас:

— Наш Гиппо теперь снова свободен — а, Ирас? Тебе стоит только протянуть руку…

— Нельзя служить двум господам, — твердо сказала Ирас и строго взглянула на меня.

— Но, Ирас! — воскликнула Клеопатра с наигранным удивлением. — Я ведь не господин. Ты вполне можешь и дальше служить твоей царице и в придачу иметь супруга.

— Нет, царица. Пока по закону только мужчина может давать развод жене, я лучше останусь свободной. Но если ты захочешь изменить эти законы…

— Смотри-ка! — воскликнула Клеопатра. — Неплохой совет! Хотя ты и не права, Ирас, я подумаю над этим.

— У иудеев, — вставил я, — такой закон уже есть. Если женщине плохо приходится замужем и это могут подтвердить свидетели, то она может настаивать на разводе.

— Иудеи — древний народ, — послышался высокий спокойный голос Мардиона, — и поэтому у них уже есть нужные законы. Мы, греки, еще не продвинулись так далеко…

Клеопатра энергичным взмахом руки прервала нашу перепалку.

— Через несколько недель я вместе с императором отправляюсь в поездку по восточным провинциям. Она будет длиться несколько месяцев, а может, даже и больше года. В этот раз я не буду назначать нового диойкета, поскольку моему сыну Птолемею Цезарю теперь уже четырнадцать лет и он вполне способен на некоторое время взять на себя управление страной — при поддержке и с помощью моего друга Мардиона и своего учителя Николая из Дамаска, которые вместе войдут в состав регентского совета. Ты вздохнул с облегчением, Гиппократ, — боялся, что я назначу тебя новым диойкетом?

Эта дерзкая мысль действительно промелькнула у меня; во всяком случае, я опасался, что царица взвалит на меня какое-нибудь не особенно приятное поручение, вместо того чтобы взять с собой в путешествие в качестве личного врача.

— Я не настолько нескромен, но кое-что в этом роде ведь уже бывало.

— Хорошо, Гиппо, конечно, ты будешь сопровождать меня, а твой заместитель на это время станет жрецом Гигиеи.

С одной стороны, мне было жаль оставлять здесь Салмо, но, с другой стороны, я хотел быть уверен, что мое дело в надежных руках. И почему поездка в Эфес должна была продолжаться целый год? Я считал, что мы вернемся уже следующим летом.

Ирас, обычно насмешливая и скептичная в отношении всех мужчин, включая и меня, была, казалось, действительно рада тому, что я буду сопровождать их. Да, она считала это чуть ли не своей заслугой.

— Это ведь была не совсем шутка — относительно назначения. Царица действительно склонялась к тому, чтобы сделать тебя членом регентского совета, но мне удалось отговорить ее.

— Потому что ты не хотела меня лишиться?

— Вот еще — мужчины все же не настолько важны! Я бы вполне могла обойтись без тебя несколько месяцев.

— Но ведь это могло бы быть и дольше?..

— Возможно.

Она зевнула, отпила глоток вина и сказала:

— Сегодня ночью я свободна…

— …и можешь остаться со мной?

— Если хочешь…

Я крепко поцеловал ее и почувствовал, как сильно люблю это капризное, часто насмешливое и совершенно непочтительное существо. Я и по сей день не знаю, что так привлекало меня в ней, что притягивало к этой маленькой смуглой и кругленькой сирийке. Наши тела слились в древней и все еще новой игре, которая приводит в движение мир. Ирас делала вид, что отказывает мне, а я каждый раз попадался на это. Вот и сейчас она отвернулась, громко зевнула и заявила, что ей обидно — я люблю только ее тело. Отныне мы должны быть целомудренны, и нас будут связывать чистые духовные отношения. Это было сказано так серьезно, тихим, дрогнувшим голосом, что я тут же бросился отыскивать доводы, чтобы разубедить ее. Однако до этого не дошло, и еще прежде, чем я смог что-то сказать, я почувствовал у себя под хитоном ее ласковую руку.

Иногда я спрашиваю себя: «Если бы история повернулась по-другому, может быть, мы вместе дожили бы до старости и любили друг друга?» Это довольно бессмысленный вопрос, и я знаю, что никто не сможет на него ответить

И вот мы отправились в путешествие. Оно оказалось гораздо более долгим, чем кто-либо из нас предполагал, и окончилось катастрофой.

При этом начало было таким многообещающим…

В то время как верный и преданный Канидий Красс вел основную часть войск из Армении в Эфес, туда же неделя за неделей плыли только что построенные корабли Клеопатры. Командование над последними пятьюдесятью из них она приняла на себя.

Чтобы меньше зависеть от капризов погоды, мы поплыли на север вдоль иудейских, финикийских и сирийских берегов, сделав остановку в Тарсе, где император задержался на несколько дней, а затем мы обогнули киликийский берег и поплыли на запад.

В начале нашего путешествия, где-то в районе Аскалона, у берегов Иудеи, царице захотелось подразнить меня.

— Да, Гиппо, — сказала она, — там, на востоке, лежит Иерусалим — отсюда до него, наверное, четыреста — пятьсот стадий. И там сидит мрачный арабский шейх Ирод и ломает голову над тем, в чем же была его ошибка. Арабы по натуре торговцы, поэтому он решит, что предложил тебе слишком мало денег. Египтяне, решит он, заплатили ему в два или в три раза больше, и вот он уже бросил меня, этот предатель! Пусть только попадется теперь мне в руки!

Клеопатра состроила свирепую гримасу и выразительно провела по шее кончиком пальца.

— Конечно, это чисто символический жест, ведь он вряд ли согласится, чтобы ты умер такой легкой смертью. Иудеи прибивают своих клятвопреступников к кресту, и они погибают там довольно медленно — иногда их мучения могут длиться несколько дней. Если бы Ирод знал, что ты проплываешь мимо, уютно устроившись на удобном корабле, он велел бы осыпать нас с берега дождем горящих стрел.

Она с любопытством взглянула на мое лицо, как будто надеялась увидеть на нем страх или ужас. Однако я оставался спокоен.

— Первая часть твоей истории, наверно, недалека от истины. Если бы я попался Ироду, мне не пришлось бы ждать от него милости. Но со второй частью твоей истории я не согласен. Ирод никогда не смог бы похитить меня с твоего царского корабля, даже если бы его не окружали военные суда и у нас не было бы такой надежной охраны. Это очень редкий случай, когда маленькому арабскому шейху посчастливится занять настоящий царский трон. Поэтому если он умен и дорожит своей короной, то сочтет благоразумным не докучать другому правителю, тем более из-за такого ничтожества, как личный врач. Итак, царица, ты видишь, что на твоем корабле я в такой же безопасности, как если бы сам Серапис простер надо мной свою длань.

Клеопатра довольно рассмеялась.

— Длинная речь, Гиппо, но ты хорошо мне ответил. Сейчас годится любая беседа, чтобы скоротать время.

Она повернулась к Шармион.

— А теперь ты, моя дорогая, — расскажи нам что-нибудь. Как поживает твой доблестный Луций Метеллий? Бывает ли он еще твоим гостем?

— Об этом ты уже спрашивала, царица, — с достоинством ответила девушка. — Метеллий со своим легионом остался в Армении, и я встречусь с ним только в Эфесе.

Клеопатра ласково потрепала Шармион по руке.

— Извини, я забыла. От скуки становишься такой — рассеянной. Сейчас я наконец займусь тем, что давно должна была сделать. Велите принести казну!

Я понял, что царица собирается проверить списки драгоценностей, которые она захватила с собой.

Теперь пора вновь указать моим римским читателям на разницу между монархической и республиканской формами правления — ведь это очевидным образом входит в обязанности историка.

Если римский полководец пускается в путь — все равно, идет ли речь о военном походе или инспекции провинций, — ему и в голову не придет взять с собой государственную казну. Она, как это повелось с давних пор, надежно хранится в храме Сатурна на Форуме Романорум, и, чтобы воспользоваться ею, необходимо получить согласие сената.

У монархов же обычаи совсем другие. Они считают государственную казну своей личной собственностью, а свой трон — если они умны — делом довольно ненадежным, потому что они никогда не знают наверняка, будет ли он еще свободен, когда они вернутся. Поэтому цари, отправляясь в военный поход или долгое путешествие, захватывают с собой все, что имеет хоть какую-то ценность. Ведь может случиться так, что им придется набирать войска за границей, чтобы свергнуть узурпатора — а это стоит денег, и немалых.

Так и наша царица взяла с собой все, что ей было дорого и мило. Это было не только золото и серебро, но и разные великолепные предметы обихода, например, золотые столовые приборы, инкрустированные драгоценными камнями. Из серебряной посуды она захватила только самую старинную и дорогую. Были также предметы меблировки, настенные и напольные ковры, кубки, чаши и амфоры из лазури, яшмы и карнеола — очень дорогие, поэтому, несмотря на тяжелый вес, их тоже взяли с собой, так же как столы, стулья и сундуки из эбенового и лимонного дерева, инкрустированные слоновой костью, перламутром и полудрагоценными камнями. Кроме того, были еще мешки и сундуки с черным, белым и коричневым жемчугом и драгоценными камнями.

Однако больше всего Клеопатра дорожила своими украшениями, равных которым не было в мире. Среди них были дюжины золотых цепочек, ручных и ножных браслетов, кольца, пекторали, подвески, различные короны: начиная от простого обруча с уреем и кончая необычайно дорогими коронами с древнеегипетскими царскими инсигниями.

Все это находилось на грузовом корабле, который вели лучшие рулевые и самые сильные гребцы и который охраняли небольшие военные корабли, специально для этого построенные.

На первый взгляд Эфес был похож на осажденный город. Большая Гавань была переполнена военными и грузовыми кораблями, и сотни их вынуждены были просто встать на якорь по обеим ее сторонам. Это впечатление еще усиливалось оттого, что город широким кольцом окружали тысячи палаток.

Марк Антоний на этот раз не поднимал много шума вокруг своего пребывания. Он дал понять горожанам, что прибыл сюда не ради собственного удовольствия, а для того чтобы устроить смотр войскам и флоту, и то, что он здесь увидел, было весьма впечатляющим.

Вместе с предоставленными нашей царицей двумя сотнями военных кораблей в распоряжении императора находилось теперь более пяти сотен кораблей, а также около трехсот грузовых и торговых судов. В громадном палаточном лагере вокруг города располагались тридцать легионов, что составляло более ста тысяч солдат.

Резиденция Антония находилась во дворце наместника, однако время от времени он останавливался также в своей великолепной походной палатке, которую он приказал установить неподалеку от гавани у подножия горы Коресс. Поближе к гавани он захотел быть потому, что царица предпочла остаться на своем удобном корабле, вместо того чтобы жить в шумном и переполненном людьми городе.

Я также жил на борту корабля, в крошечной каюте, однако довольно часто мне приходилось сопровождать царицу, которую то и дело приглашали на симпосии, прогулки по окрестностям и осмотр достопримечательностей. У ее предшественника Птолемея IV Филадельфа здесь были обширные владения, в которые входил также Эфес и несколько менее крупных городов.

Новые и новые клиентальные правители, зависимые от Марка Антония, приводили свои войска. Наша уверенность, что в случае войны мы будем непобедимы, возрастала.

До сих пор не могу объяснить, почему я не подумал тогда об одном очевидном и очень опасном для меня обстоятельстве. Меня срочно потребовала к себе царица.

— Гиппо, наконец-то! — нетерпеливо встретила она меня. Ко мне вновь вернулось хорошее настроение, и при взгляде на ее здоровое и сияющие лицо камень упал с души.

Ирас, стоявшая за ее спиной, нерешительно улыбнулась.

— Да-да, у нас все хорошо, но ты должен как можно скорее исчезнуть из Эфеса — по крайней мере, на время. Ирод сообщил, что прибывает сюда с отрядом войск. Хотя он и не осмелится причинить тебе вред открыто, но этот хитрый араб, конечно, найдет способ отомстить. Я и сама не хочу видеть его здесь и сделаю все, чтобы он тут не появился. У меня для этого весьма важные основания, к которым император не сможет остаться глухим.

Я не знал, что это за основания, и так и не узнал об этом. Однако сейчас любому историку известно, что Ирод уже несколько лет не взыскивал с набатеев плату за добычу асфальта, которую следовало передать царице. Таким образом ей легко было уговорить Антония, чтобы он задержал иудейского царя подальше от Эфеса.

Однако тогда ничего еще не было решено окончательно, и Клеопатра для начала хотела быть уверена, что я в безопасности.

— Чтобы ты не скучал, у меня есть для тебя прекрасное поручение.

Она указала на лежащий перед ней свиток папируса.

— Еще в Тарсе Антоний предложил мне пополнить нашу Александрийскую библиотеку и для этого воспользоваться библиотекой в Пергаме, который теперь ему подчиняется. Николай составил для меня этот список, и если ты найдешь там эти книги, ты должен взять их для меня. А сам ты можешь выбрать там труды по медицине.

— Итак, я должен отправиться в Пергам?

— Но ведь именно это я и сказала, — недовольно подняла она брови, — и как только тебе ничего не будет угрожать, ты сможешь вернуться. Кроме того, я думаю, тебе будет небезынтересно посетить знаменитое святилище Асклепия. Ты ведь врач — или ты уже забыл об этом?

— Конечно нет, басилисса!

— Хорошо, и не забудь это. — Она указала на список.

Я помедлил.

— Царица, но ведь не могу же я просто прийти в библиотеку и сказать: «Уважаемые, вот эта книга и эта понравились мне, упакуйте их, пожалуйста».

Клеопатра засмеялась.

— Ты, как всегда, не прочь пошутить — да? Тебя будет сопровождать центурия императора, и центурион получит приказ на этот счет, подписанный императором. Доволен?

Я склонился в глубоком поклоне.

— Конечно, царица, и особенно благодарю тебя за заботу о моей особе.

— Твоя благодарность запоздала, — заметила Ирас. — Царица с ума сходит от беспокойства за тебя, а ты делаешь вид, как будто ничего не происходит.

— Он несколько медлителен, наш Гиппо, но, когда он представит, что сделал бы с ним Ирод, он почувствует себя в Пергаме лучше, чем здесь.

Два дня, пока мы плыли до Пергама, я изучал список, который составил Николай. В основном в нем была представлена ранняя греческая поэзия, и большинство имен мне ничего не говорили. Речь шла о песнях легендарного Орфея[62] и его учеников, которые создавались в честь богини Деметры[63] и бога Диониса[64]. Но я увидел также и несколько известных имен. Так, например, там была великая Сапфо и ее современники Алкман, Стесихор, Каллин, Тиртей и, конечно, ее земляк из Митилен, великий Алкей, чья свободолюбивая, направленная против тиранов поэзия была знакома нам с детства, хотя тогда нам нравились больше его стихи, посвященные Пану и Дионису.

Пергам лежит примерно в ста пятидесяти стадиях от побережья. Мы высадились в гавани Элея в устье Каика. Центурион, его слуга и я взяли лошадей и отправились дальше на лошадях. Остальные должны были достичь Пергама после дня пути.

По дороге я поделился своими сомнениями.

— Стоит нам сказать о цели нашего приезда, как все самое ценное немедленно будет спрятано, так что мне останется стоять с моим списком и выслушивать объяснения, что той или иной книги, к сожалению, нет.

Это сделало разговорчивым обычно молчаливого центуриона.

— Как раз поэтому я кое-что придумал. Сначала ты придешь в библиотеку один, представишься любителем поэзии и спросишь о нужных книгах. Таким образом ты узнаешь, какие из них имеются. А через несколько дней я предъявлю распоряжение- императора. Тогда им ничего не останется, как выдать нам все требуемые свитки.

Сегодня мне стыдно, что мы пустились на такую хитрость и я даже похвалил центуриона за его идею. Но тогда ничего подобного мне и в голову не приходило, ведь Марк Антоний олицетворял власть и любая его воля была законом. Может быть, это звучит несколько упрощенно, но именно так и было. Как историк, я не могу не признать, что подобная точка зрения императора была одной из самых больших его ошибок. С тех пор как Антоний стал управлять на Востоке, он, как и все цари, сразу стал считать, что любое имущество — не важно, принадлежит оно городу или государству, является его личной собственностью и он вправе им распоряжаться.

Октавий Август избежал подобной ошибки и даже во время военных походов никогда не лишал город или страну их сокровищ. Антоний же запросто распоряжался ими, дарил и передавал, и это дало повод для возникновения легенды, будто он подарил Клеопатре все свитки Пергамской библиотеки. На самом деле он просто позволил ей распоряжаться ими; список Николая содержал около трех сотен наименований — три сотни, а не двести тысяч. У царицы были в то время иные заботы, чем разграбление библиотеки. Историкам, которые распространяют подобную ложь, я посоветовал бы самим отправиться в Пергам и выяснить все на месте. То, что я тогда взял, давно уже возмещено, однако я не знаю, может, там до сих пор верят легенде об ограблении библиотеки.

Я решил задержаться здесь на десять — двенадцать дней, пока не прибудет посыльный из Эфеса. По понятным причинам я хотел произвести изъятие книг — чтобы не сказать грабеж — в конце моего пребывания здесь. Иначе по всему городу обо мне стали бы говорить не иначе как о человеке, бесстыдно ограбившем старинную библиотеку. Так, ненависть, насмешки и презрение всегда обрушиваются на того, кто исполняет, а не на того, кто ему это поручил.

Глава 11

Самые знаменитые храмы и святилища Асклепия находятся в Эпидавре, на острове Кос и в Пергаме. Я не видел ни одного из них и хотел воспользоваться случаем, который привел меня сюда.

Каждому врачу известны случаи чудесного исцеления, которые происходили в этих местах поклонения и паломничества. Однако нередко мои коллеги относятся к ним с недоверием и считают, что в этих священных местах устраиваются сборища мошенников, шарлатанов и лжемагов.

Мне захотелось самому посмотреть, что здесь происходит и каким образом исцеляются больные. Я решил, что лучше, если при этом я предстану не врачом, а жаждущим исцеления больным. После парфянского похода меня и в самом деле время от времени мучили кратковременные, но сильные приступы головной боли.

Ниже Акрополя широкая, украшенная колоннами улица длиной в пять стадий вела к чему-то вроде сборной площади, на которой с праздничной торжественностью паломников встречали жрецы в белых одеяниях, каждый — с жезлом Асклепия. В центре площади возвышалась мраморная колонна, которая со всех сторон была украшена резьбой, посвященной одному и тому же сюжету: две змеи пьют из одной плоской чаши. Согласно легенде, однажды некий неизлечимый больной не смог получить здесь исцеления и ни с чем отправился домой. По дороге он увидел двух змей, которые выпустили свой яд в какую-то чашу. Желая прекратить свои страдания, человек в отчаянии выпил этот яд, однако случилось чудо — он выздоровел.

Это было ново и непривычно для меня: оказаться в очереди паломников, сидящих перед доброжелательным жрецом. Тот отдельно расспрашивал каждого больного. Здесь я был не какой-то выдающейся персоной, а одним из многих, и перед лицом божества все мы были равны.

В этом священном месте я решил, насколько это возможно, придерживаться правды. На вопрос о моем занятии я ответил: «Учитель в мусейоне в Александрии».

— Что привело тебя сюда, Олимп? Только болезнь?

— Нет, досточтимый. Я хотел бы использовать возможность позаниматься в этой прославленной библиотеке.

На его гладком спокойном лице отразилось что-то вроде неудовольствия.

— Библиотека есть и в Асклепийоне, а там, наверху, — это прозвучало несколько презрительно, — гораздо меньше трудов по медицине, чем у нас. И вообще, тебе стоит знать, что Акрополь, с его пышными театрами, храмами и лавками, вовсе не был бы таким процветающим, если бы не толпы наших паломников, которые покупают там в лавках, приносят жертвы в храмах и посещают театры…

Он сам почти испугался своих слов.

— Забудь, что я сказал, Олимп. Я должен быть доволен уже тем, что могу служить Асклепию, светлейшему сыну Аполлона и Корониды[65]. На воротах при входе в Асклепийон ты можешь прочесть: «По повелению богов смерть не может вступать сюда». Итак, не бойся, Олимп, здесь тебе будет хорошо, боги облегчат твои страдания и, может быть, даже избавят тебя от них.

Затем жрец наказал мне в последующие два дня вместо вина пить воду из святого источника, а на третий день снова явиться сюда спустя час после восхода солнца.

Воду из святого источника в красивых кувшинах послушники продавали при входе в Асклепийон за три драхмы. Если потом ты возвращал кувшин, то получал две драхмы обратно.

На большом постоялом дворе для паломников я занял отдельную комнату, съел, как наказывал жрец, только горсть сушеных фиг и выпил половину святой воды. Я боялся, что от голода не смогу уснуть, однако великолепно проспал до утра.

Как врач, я понимал, что фиги и вода нужны были для того, чтобы очистить организм от вредных веществ.

На третий день утром я вместе со многими другими вновь пришел на сборную площадь. Под руководством жреца мы образовали что-то вроде процессии и вступили внутрь Асклепийона. Мы подошли к святому источнику и выпили несколько глотков воды, омыли руки, лицо и ноги, затем по короткой, но очень широкой лестнице поднялись в храм Асклепия. Он представлял собой не очень большой купол с нишами, в которых были установлены статуи Зевса, Аполлона, Телесфора, Диониса и Гигиен. Напротив входа находилась громадная статуя Асклепия, жезл которого обвивала змея, у ног его лежала собака. Его бородатое лицо излучало спокойствие и мягкость, верхняя часть тела была обнажена и лишь слегка прикрыта развевающимся плащом.

Здесь каждый принес пожертвования в соответствии со своими возможностями: овец, телят, кур, виноград или благовония, которые были куплены заранее по цене, в десять раз выше, чем на рынке. Церемония пожертвования проходила медленно и торжественно, жрец повторял ее для каждого отдельно. Повсюду курились столбы благовоний, поднимаясь к осеннему небу. Потом принесли маленькие скамеечки и установили по кругу храма. Мы сели, и невидимый хор запел священные песни.

Я погрузился в какое-то полусонное состояние, глаза мои были закрыты, но я отчетливо слышал прекрасные гимны в честь Аполлона, Асклепия и его детей Гигиеи и Телесфора, божеств здоровья и исцеления.

Вскоре время для меня как бы остановилось и минуты сравнялись с часами, так что под конец я уже не знал, то ли минуты стали длиннее, то ли часы короче. Я охотно признаю, что ощущал близость божества, чувствовал, как оно пронизывает меня и овладевает моим телом. При этом я понимал каждое слово гимна, но не смог удержать в памяти ни единой строки.

После полудня жрец дал нам по стакану молока с медом и велел пройти по священной улице туда-обратно не меньше шести, а лучше двенадцати раз, побеседовать друг с другом и после захода солнца вновь собраться у священного источника.

Я чувствовал себя так легко и свободно — да, почти окрыленно, — как будто выпил кубок вина, Я перестал быть врачом, оценивающим все с позиций знания и опыта, и с готовностью принял ситуацию: следовал указаниям жреца и чувствовал себя свободным от всякой ответственности и необходимости каких-либо действий.

Когда солнце в окружении розовых облаков отправилось в свое ночное странствие, нас разбили в группы по трое и повели по высокому и узкому проходу, который слабо освещался сквозь четырехугольные отверстия в потолке. Я чувствовал необычайную усталость и заметил, что остальные тоже идут пошатываясь, то и дело зевают и прикрывают глаза.

Поэтому я едва осознавал, что меня привели в какую-то комнату и дали в руки какой-то кубок. Я послушно выпил горьковатый, чуть подслащенный медом напиток, опустился на ложе и моментально уснул.

Через некоторое время меня разбудил хриплый лай собаки. Еще не совсем проснувшись, я поднялся. В маленьком помещении царил волшебный полумрак, в котором можно было различить дверь, постель и узкое окно. Я услышал тихое, но отчетливое шипение и — будучи хорошо знаком с жизнью пустыни — сразу же распознал змею. Шипение слышалось из маленького отверстия в стене рядом с дверью. Я отчетливо видел, как покачивается там змеиная голова. Встав, я подошел поближе и узнал змею Асклепия, характерного коричневого цвета и со светлым, поблескивающим белым брюшком. Теперь сквозь шипение я различил произнесенные шепотом слова: «Мазь с анисом и оливковым маслом, внутрь тимьян». Голова змеи исчезла, я снова лег и тут же заснул — теперь уже до утра.

Наш пост кончился, и внизу, в общей столовой, нас щедро накормили хлебом, молоком, сыром, орехами и сушеными фруктами.

Все беседовали друг с другом, и мой сосед с любопытством спросил у меня:

— Говорил ли с тобой бог?

— Я думаю, да, — сказал я.

Тут вошли несколько жрецов, которые спросили каждого из паломников:

— Назвал ли бог тебе какое-нибудь средство?

— Да, — ответил я, — он говорил об анисе и масле для наружного применения и о тимьяне внутрь.

Жрец недоверчиво взглянул на меня.

— Ты говоришь так, как будто имеешь некоторое понятие об искусстве исцеления.

— Я учитель в мусейоне в Александрии — мы знакомы со многими предметами.

— Теперь, когда ты услышал, что посоветовал тебе Асклепий, я запишу это, и спустя примерно час специальный жрец пришлет тебе лекарство.

— Благодарю, досточтимый, но думаю, что бог уже исцелил меня безо всяких лекарств. Мои боли прошли.

Ничего подобного вовсе не было, но я изобразил на лице радость и облегчение, чтобы до конца сыграть роль благодарного пациента.

— Однако они могут вернуться…

— Тогда я приду вновь, досточтимый. Я еще довольно долго пробуду в Пергаме и вновь охотно приму твое приглашение.

Я вдруг почувствовал, как неуместен я на этой площади среди честных больных, и мне захотелось побыстрее уйти отсюда.

На следующий день, преодолев бесконечные и очень крутые ступени, я поднялся на Акрополь. Передо мной возвышались мощные зубцы городских стен, говорившие о том, что здешние цари постоянно чувствовали угрозу своей власти. Мне вспомнилось тогда только одно имя — царя Эвмена[66], правившего здесь почти сорок лет. При нем Пергам стал центром культуры и науки. По его приказанию был возведен храм Зевса, расширен храм Афины и почти вдвое увеличен Асклепийон. Он настолько обогатил основанную еще во времена царя Аттала[67] библиотеку, что именно ему она обязана своей сегодняшней славой.

Его дворец очень хорошо сохранился, потому что в нем всегда останавливался римский наместник, когда приезжал сюда. За две драхмы для меня открыли ворота в сад, и я смог насладиться великолепным видом отсюда на нижний город и равнину, переходившую на западе в пологие холмы.

Библиотека находилась недалеко отсюда, но трудно было разглядеть ее среди всех этих дворцов и храмов. Она принадлежала храму Афины, так как царь Эвмен на свои деньги приказал соорудить в Афинах великолепный портик, и в благодарность за это жители города прислали ему копию знаменитой статуи Афины работы Фидия[68]. Он повелел установить ее в большом зале библиотеки. Помимо этого здание библиотеки было украшено также памятниками знаменитых поэтов и историков — таких как любимый мной Геродот, великий Гомер, а также статуей Сафо с надписью: «Меня зовут Сафо! Как Менед превзошел всех мужчин в пении, так я превзошла всех женщин в поэзии».

Довольно глупая надпись, поскольку Менед давно забыт, а Сафо своими бессмертными песнями превзошла не только женщин.

Почему я все никак не подойду к главному? Может быть, мне мучительно говорить о той постыдной роли, которую я сыграл — вынужден был сыграть?

Я представился врачом и писателем, сказал, что пишу сейчас труд по истории медицины и, будучи любителем поэзии, хотел бы также воспользоваться возможностью и отыскать неизвестные мне до сих пор произведения. Это заинтересовало молодого библиотекаря. Отдавая должное его знаниям, я попросил его уделить мне несколько часов своего драгоценного времени и вложил ему в руку тетрадрахму.

Молодой человек действительно выказал хорошую осведомленность: всего лишь несколько раз ему пришлось прибегнуть к помощи указателя. Он бегло просмотрел мой список, в котором было около трехсот названий. Если я правильно помню, из них в библиотеке имелось около двухсот сорока, а еще двадцать было выдано на время каким-то знатным лицам, но, как подчеркнул мой помощник, это делается только в исключительных случаях. Конечно, мне нужно было спросить и о трудах по медицине. Я назвал несколько первых пришедших мне на ум авторов, таких как Диокл из Кариста, Филистион из Локриды, Дексипп с острова Кос и Хрисипп из Книда.

Библиотекарь заверил меня, что у них есть множество Трудов этих авторов. В ответ я пообещал прийти на следующий день, чтобы спокойно приняться за работу.

— С иностранцев здесь взимается определенная плата, — испытующе посмотрел он на меня, как будто хотел узнать, готов ли я заплатить.

— Конечно, — сказал я, — в конце концов, на содержание такого учреждения необходимы средства.

Он кивнул, казалось, с облегчением.

— У нас постоянно трудятся не менее десяти переписчиков, однако неплохо было бы, если бы их было двадцать, а то и больше. К тому же с тех пор, как царь Птолемей Эпифаний ввел запрет на вывоз папируса, мы вынуждены производить дорогой пергамент из козлиных шкур.

— Но ведь это было очень давно…

— Однако до сих пор остается в силе, и папирус растет только в Египте. За это время мы научились также изготавливать пергамент из овечьих и телячьих шкур, однако он по-прежнему остается дорогим.

Я решил при случае спросить царицу, нельзя ли пересмотреть это старинное распоряжение, поскольку в этом соревновании александрийская библиотека давно уже вышла вперед.

Я оказался все же слишком труслив, чтобы присутствовать при изъятии, и предоставил сделать это центуриону и его солдатам. Он вел себя очень грубо и даже избил библиотекаря.

Тогда меня мало это заботило, потому что вскоре прибыл посыльный из Эфеса с коротким сообщением о том, что царь Ирод по требованию императора остался в Иудее.

И я с легким сердцем пустился в обратный путь. Я вернулся как раз в разгар приготовлений к путешествию в Самос, где царственная пара намеревалась остаться до весны.

— Видишь, мой друг, — сказала царица, — этот арабский интриган не всегда может настоять на своем — по крайней мере, если я этого не хочу.

Самос расположен настолько близко от Эфеса, что почти виден оттуда, поэтому наш переезд длился всего несколько часов. На острове не нашлось настолько обширной гавани, чтобы в ней разместилось около восьмисот судов; часть кораблей встала на якорь примерно в миле от берега.

На холме между столицей, возведенной тираном Поликратом, и святилищем Геры Антоний несколько лет назад приобрел дворец, который по его приказанию был великолепно обставлен. Кроме того, император, имевший немалый опыт в устроении разнообразных праздников и увеселений, уже за несколько месяцев до нашего прибытия распорядился, чтобы сюда были приглашены все известные в окрестностях певцы, музыканты, актеры, жонглеры и шуты.

Его любимцы тоже были здесь: флейтист Ксютос, танцор Метродор и Анаксенор из Магнезии, который непревзойденно играл на кифаре и которому император пожаловал доходы от четырех городов.

Слава святилища Геры, с его огромным храмом, к сожалению, так и не достроенным, и с его знаменитой священной улицей длиной в сорок стадий — эта слава поблекла через несколько недель перед праздничной суетой в Самосе, где день за днем допоздна звучали хоры и разыгрывались представления. В перерывах между ними выступали жонглеры, акробаты и шуты. Греки называют этот свободный народ hoi peri ton Dionysos technitai и обозначают этим именем всех, кто — чтобы сделать свое занятие более уважаемым — считает себя слугами Диониса и ему посвящает свое искусство.

Похоже, императора нимало не занимала предстоящая война и играть роль Диониса нравилось ему больше, чем быть озабоченным императором. Многие историки утверждают, что для Марка Антония было бы полезней вторгнуться в Италию, вместо того чтобы дожидаться, пока Октавий вступит в Элладу и принудит его к обороне.

Император неоднократно объяснял, почему он был так беспечен: он бесконечно верил в силу денег. Царица и он обладали такими сокровищами, о которых Октавий, постоянно вынужденный увеличивать налоги, мог только мечтать.

В мае этот долгий праздник окончился, и мы отправились в Афины. Этот город многим обязан Птолемеям, и в нем до сих пор регулярно проводятся в их честь праздничные игры.

Нашей царице была устроена встреча, достойная богини. В Акрополе среди прочих была установлена статуя Исиды.

Однако беззаботные дни Самоса уже миновали. Из Рима то и дело приходили нерадостные вести. Октавий принудил сенат лишить Антония звания триумвира и предусмотренного в следующем году консульства. Тем самым Октавий добился того, что Антоний стал частным лицом, изменившим Риму, искателем приключений на службе иностранной царицы. Отныне все его приказы, распоряжения и поручения, отдаваемые от имени Рима, становились незаконными, а присяга, которую принесли ему легионеры, стала считаться недействительной.

К сожалению, следует добавить, что Октавий не сделал попытки договориться с Антонием и тем самым предотвратить новую гражданскую войну. Император всеми силами пытался сохранить своих сторонников в Риме и расходовал огромные суммы на то, чтобы приобрести новых.

Пытаясь как-то спасти положение, его друзья отправили в Афины Гая Гемина, своего доверенного человека. Он должен был убедить Антония расстаться с Клеопатрой и вернуться в Рим к своей жене Октавии, где ему с почетом вновь будут возвращены все звания. Заманчивое, конечно, предложение, но оно пришло слишком поздно. Клеопатра всеми силами старалась противодействовать Гемину, потому что ее трон зависел от отношений с императором. Она с самого начала сделала все, чтобы вызвать к посланнику ненависть и недоверие.

Гемин оказался маленьким тщедушным человеком, его большую голову украшал громадный кривой нос, однако эта грубая на вид башка была далеко не пуста. Он выказал себя любезным, предупредительным и готовым на компромиссы. То, что он говорил, было очевидно, он не горячился, не поддавался на провокации, не ставил никаких условий и вполне мог бы добиться успеха, если бы царица предоставила ему хоть малейшую возможность для этого. Однако она всеми силами препятствовала ему, пыталась выставить его шпионом Октавия и его сестры, бывшей супруги императора. Ей удалось помешать Гемину добиться успеха даже в малом: наедине поговорить с Антонием. Гемин ясно показал, что никто и ничто не может лишить его мужества, и втайне многие сторонники императора желали ему счастья и успеха.

Под предлогом, что ему необходима защита, Клеопатра приказала страже день и ночь сопровождать его и, конечно, шпионить за ним. Эти люди были не на его стороне и достаточно ловко препятствовали любой встрече с Антонием.

Мы жили на римской агоре[69] — подарок городу от Юлия Цезаря — у подножия Акрополя, в просторном, тоже возведенном римлянами здании. Здесь был большой триклиний, где царица, а часто также и император обедали со своими друзьями. Между этой царственной парой дошло даже до спора: царица говорила, что за ее столом нет места шпионам и предателям, на что Антоний возражал ей, что Гемин — пока ему не доказали обратное — посланник его друзей в Риме и он не хочет, чтобы немногие оставшиеся у него сторонники превратились во врагов.

Гемин надеялся, что за обедом ему предложат место рядом с императором или напротив. Однако вместо этого Клеопатра распорядилась посадить его в конце стола, что исключало всякий контакт с Антонием. Однако этот маленький человек не сдался. С удивительным терпением проглатывал он все насмешки и даже оскорбления, которыми его постоянно осыпали. Так уж принято при дворе, что все — или почти все — смотрят в рот своему правителю.

У меня до сих пор перед глазами эта сцена. Когда Гемину все же удалось получить приглашение к столу, слуга подвел его к креслу императора. Место Клеопатры еще пустовало.

Император поднялся.

— Гай Гемин! Я слышал, ты уже несколько дней в Афинах, почему же тебя не видно?

Большая голова Гемина затряслась от удивления — или замешательства.

— Но, император, с тех пор как я здесь, я только и делаю, что пытаюсь поговорить с тобой, однако меня отталкивают, как кубок кислого вина, от которого каждый хочет поскорее отделаться. Но теперь, поскольку я здесь…

В этот момент появилась Клеопатра, за ней следовали Ирас и Шармион, а впереди нее — личная охрана.

— Поскольку ты здесь, Гемин, давай займемся тем, для чего и предназначен этот зал, а именно — обедом!

Гемин склонился в поклоне перед Клеопатрой, взглянув при этом на императора. Однако тот не видел уже ничего и никого, кроме Клеопатры.

— Могу я хотя бы за столом… я думал…

Клеопатра заняла свое место и строго сказала:

— За столом мы не ведем разговоров о политике, Гемин. Я прошу тебя отнестись к этому с уважением. А теперь проводите нашего гостя на место.

Эту, очевидно заранее продуманную, насмешку весь двор счел удачной шуткой. Послышались смех и перешептыванья.

— Это почетное место, Гемин, покажи, что ты достоин его, — сказала Ирас.

Царица милостиво улыбнулась. Антоний промолчал, как будто не захотел вмешиваться. Неподалеку от него сидел полководец Канидий Красс. Лежанка рядом с ним была еще свободна, и Гемин направился к ней. Однако слуга покачал головой:

— Нет, господин, это место Квинта Делия, секретаря моего императора, мы еще ожидаем его.

И так повторялось несколько раз. Немногие свободные места были предназначены для каких-нибудь важных людей, которых ожидали с минуты на минуту. Наконец слуга указал ему место в конце стола, где сидели разные незначительные лица, которые дерзко и злорадно осклабились при виде его унижения.

Затем подали блюда, все ели, пили и беседовали друг с другом. Так как был уже вечер и бледное зимнее солнце, скрывшись за ареопагом[70], отправилось в свое ночное путешествие, вино почти не разбавляли. На том конце стола, где сидел Антоний, то и дело передавали рабу опустевшие кувшины.

Когда Клеопатра подняла руку, разговоры быстро смолкли.

— Прежде чем я уйду, я хотела бы еще задать вопрос нашему гостю.

Гемин поднялся и в ожидании взглянул на царицу. Казалось, даже его большой нос задрожал от нетерпения. Неужели настал наконец его час?

— Я хотела бы знать, что действительно привело тебя в Афины? Ты и правда хочешь поговорить с императором только для того, чтобы дать ему нежелательные советы?

— Я хотел бы поговорить с Марком Антонием — да, но я предпочел бы подождать, пока он вновь станет трезвым.

Раздался возмущенный ропот, в котором слышались возгласы, что надо высечь этого наглеца, бросить его в море, отрезать ему уши и другие столь же дружелюбные требования.

Этому маленькому Гемину нельзя было все же отказать в мужестве. Он поднял обе руки и продолжал недрогнувшим громким голосом:

— В ответ на твой вопрос, что действительно привело меня в Афины, я скажу то, что мне поручено было передать. Поскольку мне не позволяют поговорить с императором, я скажу это во всеуслышание. Твои друзья в Риме, император, считают необходимым, чтобы царица Клеопатра вернулась в Египет и чтобы впредь ты обращался с ней как с клиентальной царицей, платящей дань Риму, — каковой она и является de facto и de juro.

В зале стало так тихо, что слышно было, как капает со стола разлитое вино. Все взоры обратились к царице, и никто в зале, как я полагаю, не дал бы и одного обола за жизнь Гемина.

Однако я лучше знал мою царицу и понимал, что ничто не вызывает у нее такого уважения, как личное мужество и презрение к смерти. Ее полные губы раздвинулись в подобие улыбки.

— Гемин, — раздался ее чистый ясный голос, — ты правильно сделал, сказав нам правду. Теперь нам не придется тебя пытать.

Затем она удалилась, исполненная достоинства, в окружении своих дам и личной охраны.

Я думаю, что император в ту же ночь поговорил с Гемином, хотя доказать это невозможно. Во всяком случае, в пользу этого говорит большинство фактов. Антоний не смог согласиться с требованиями своих друзей относительно царицы. Тем самым он вызвал новый взрыв возмущения среди сенаторов, своих сторонников и солдат, так что теперь мало кто в Риме верил в победу императора.

Глава 12

Осенью этого судьбоносного года сенат прислал Клеопатре официальное объявление войны — только ей; Октавий не зашел так далеко, чтобы открыто говорить о борьбе со своим бывшим соправителем. Он предпринял более ловкий ход и распустил слухи, которые должны были привести к падению и смерти императора.

Я не хотел бы, чтобы меня поняли неправильно. Я допускаю, что время от времени нам даются какие-то знамения свыше, чтобы предостеречь нас или предупредить о чем-то. Но думаю, что в большинстве случаев за этим скрываются люди, преследующие какие-то свои цели.

Так, утверждают, будто бы в результате сильного землетрясения был разрушен городок Писа, основанный Антонием на побережье Адриатического моря. Недавно я узнал, что на самом деле речь тогда шла всего о двух-трех недостаточно прочных домах — и не более.

Далее, всеобщее возбуждение вызвала новая игра, которой увлеклись римские дети. Как это часто бывает, они обыгрывают ссоры, которые происходят среди взрослых. В этой игре они разбивались на две партии: одна за Антония, другая за Октавия, и последняя должна была одержать победу. Вот уж поистине божественное предзнаменование…

Очень серьезно было воспринято также явление в городке Альба. На статуе императора, возвышавшейся там над храмом Юпитера, вдруг выступила «кровь». Я разузнал и об этом событии. Оказалось, что эта статуя просто «потела», то есть на ней выступала вода. А почему? Потому что в тот год даже осенью дни все еще были очень жаркими, а ночи в албанских горах стали уже достаточно прохладными. Поэтому камень сильно охлаждался, и — в соответствии с законами физики — под жарким утренним солнцем на нем выступала вода. Это явление знакомо каждому ребенку. То же самое происходит с металлическим кубком: если наполнить его холодной родниковой водой, он станет влажным снаружи. На сотнях статуй тогда — как, впрочем, и сегодня, — если ночи были холодными, а дни жаркими, должна была выступать влага. Однако, стоило случиться такому со статуей императора, как тут же распространились слухи, что это может означать только смерть и падение. Дальнейшие примеры? Приведу еще один, свидетелем которого оказался я сам.

Во время нашего пребывания в Афинах от сильного ветра в театре обвалилась часть обветшавшего уже украшения фронтона. Случайно это оказалось изображение сцены из гигантомахии — битвы богов и гигантов[71], — и среди прочих на землю упал и Дионис. Никто не придал бы этому ни малейшего значения: подобные случаи в больших и старых городах происходят почти каждый день. Обычно после этого просто устраняют повреждение и забывают о них. Однако позже какой-то находчивый историк напомнил об этом событии и заявил, что поскольку император часто выступал в роли «Нового Диониса», то его можно рассматривать как намек на грозящее Антонию падение. Если бы побежденным оказался Октавий, предзнаменований его гибели, конечно, нашлось бы не меньше.

Во всяком случае, теперь стала ясна расстановка сил, и Марк Антоний перешел к действиям. В первую очередь он потребовал, чтобы все подчиненные ему города и клиентальные правители принесли бы торжественную присягу, и, со своей стороны, заверил, что будет бороться до полного поражения противника, непримиримо и беспощадно. Через шесть месяцев после своей победы он собирался сложить с себя все полномочия и передать власть народу и сенату Рима.

Оставив царицу и ее двор в Афинах, император отправился в путь, чтобы возвести цепь укрепленных пунктов на побережье Ионического моря. Самым северным из них должен был стать остров Коркира, затем следовали Акциум в Амбракийском заливе, остров Левкада, гавань Патры в Коринфском заливе, остров Закинф, гавань Мефона на южной оконечности Эллады и, наконец, укрепления на Крите и в Киренаике, которые уже относились к владениям нашей царицы.

В октябре император вернулся, и все вместе мы переехали в Патры, город, расположенный неподалеку от упомянутого выше укрепленного пункта. Отцы города сочли это высокой честью. По их приказанию вскоре были отчеканены монеты с портретом царицы, с обратной стороны был изображен систр, связанный с культом Исиды.

Антоний приказал разбить палатки у стен города. Отсюда он разослал всем клиентальным правителям приглашения на симпосий, на котором они затем были представлены царице.

Ирод из Иудеи, Малх из Набатеи и еще несколько менее значительных правителей из осторожности или расчета прислали вместо себя представителей. Однако их помощь деньгами, войском и оружием была столь значительна, что эти царские послы были приняты с большим почетом и уважением.

Все выглядело прекрасно и обнадеживающе; при каждой удобной возможности император заверял свое окружение, что он превосходит Октавия не только по количеству войск и кораблей, но и располагает такими суммами денег, которые и не снились его противнику.

— Дни Октавия сочтены, поверь мне, — сказал он мне однажды. — Однако мне мучительно сознавать, что мы долгие годы были соратниками по борьбе, вместе отомстили убийцам Цезаря, а теперь…

На лице Антония отразилось глубокое волнение. Собравшись с мыслями, он продолжил:

— Все могло бы быть иначе… Я думаю, мы оба в последние годы совершили непоправимую ошибку, когда из-за каких-то подозрений или пусть даже оправданного недоверия не встречались больше друг с другом. В разговоре как мужчина с мужчиной гораздо скорее можно разрешить проблемы, которые на расстоянии кажутся сложнее. Ну а теперь дела обстоят так, что мне надо сражаться до конца. Но я скажу тебе, Олимп, потому что я тебе доверяю и ты умеешь молчать, я не хотел бы гибели Октавия и предпочел бы вместе с ним править Римом — почти как дуумвиры[72]. Я уступил бы ему Рим, потому что он как никто умеет обходиться с сенатом, а на себя взял бы переговоры с другими странами.

Он замолчал и в несколько больших глотков осушил свой рубок. Что должен был я ему ответить?

— Я думаю, для этого уже слишком поздно, император.

— Знаю! — буркнул он и, тяжело ступая, вышел.

С Ирас мы в это время виделись редко, однако иногда обстоятельства нам благоприятствовали. Она, казалось, была непоколебимо уверена в нашей победе. Впрочем, нет — не казалось, а так оно и было на самом деле.

… Однажды мы брели по берегу, направляясь к-палаткам. Легкий вечерний ветерок развевал над ними разноцветные вымпелы. Я как раз собрался спросить Ирас, свободна ли она сегодня ночью, как нас чуть не сбил с ног какой-то запыхавшийся раб.

— Ирас… Ирас должна срочно… срочно… явиться к царице.

Конечно, я отправился с ней и сразу узнал ошеломляющую новость.

Марк Агриппа, гениальный главнокомандующий флотом и друг Октавия, в. полнейшей тишине и совершенно неожиданно привел в Ионическое море большую часть своего флота. Внезапным броском он захватил Мефону, одну из важнейших наших морских баз, и уже собирался напасть на остальные укрерленные пункты. Марк Агриппа угрожал грузовым кораблям Клеопатры и теперь принудил Антония стянуть к Патрам большую часть своего флота.

И это еще не все. Взятие Мефоны напомнило Эвриклу, управителю Спарты, что Антоний приказал казнить его отца за пиратство, и он перешел на сторону Октавия — а вместе с ним и легат Атратин, обязанный императору своим назначением. Чтобы окончательно рассчитаться, Эврикл приказал изменить две буквы, отчеканенные на монетах, то есть исправил ATR на AGR, что означало Агриппа.

И по сей день многие историки считают, что Марк Антоний проиграл войну уже после взятия Мефоны, потому что в новой позиции, которую он вынужден был занять, его морские силы были раздроблены.

Однако мы немедленно отправились в Акциум, где император хотел устроить новую центральную морскую базу. Одновременно он приказал туда выступить девятнадцати легионам своей пехоты, которые еще находились в Элладе.

Глава 13

Сегодня любой образованный человек знает, какую роль в истории сыграл Акциум. Тогда же это было маленькое никому не известное местечко. К нашему приезду несколько дюжин жителей давно уже бежали, потому что вокруг все только и говорили, что о приближении большого войска.

Император разбил свой лагерь. на южном побережье Амбракийского залива, Октавий расположился на северном берегу — в десяти или двенадцати стадиях от нас. Нам было видно его палатку. Она находилась на вершине холма, с которого ему открывался прекрасный обзор как на залив, так и на открытое море.

Уже в первый день Октавий напал на наш флот, как будто хотел одним ударом сразу же все разрешить. Однако мы отбили это нападение. Антоний тут же приказал отчеканить монеты в честь этой «победы». Это столкновение оказалось незначительным — особенно по сравнению с последующими, — тем более что Агриппа не участвовал в нем. В это время он отправился на юг, захватил Патры и Левкаду, что поставило Антония в весьма затруднительное положение. Теперь он был заперт в Акциуме и не мог ожидать никакой поддержки извне, прервалось и всякое снабжение. Дальнейшее не замедлило последовать; наступил июль, от мелководья у окружавших залив болотистых берегов распространялись болезни; они отличались от тех, с которыми нам приходилось иметь дело в Парфии. Это была какая-то перемежающаяся лихорадка. Если она протекала в относительно легкой форме, то четырех- или шестичасовая фаза сильной лихорадки сменялась затем полным отдыхом и нормальной температурой, которая сохранялась весь этот и последующий день. На утро третьего дня все повторялось сначала. Это была очень изнурительная болезнь. От нее умерли почти половина солдат, а те, что выжили, уже были не пригодны к службе, и их пришлось уволить. Единственным средством, которое хоть как-то помогало, оказался мышьяк в крошечных дозах, и то помогал он не всем.

Эта болезнь могла протекать и в более опасной форме: при этом приступы были значительно длиннее и нередко продолжались целый день. Почти всегда больной через неделю умирал.

Кроме того, каждый второй солдат страдал от поноса (диареи). Правда, по сравнению с лихорадкой он был довольно безобиден, хотя и сопровождался сильными болями в животе и тошнотой. Больные сильно слабели, но затем довольно быстро выздоравливали. Повторно заболевание протекало гораздо легче.

Я говорил с другими врачами, и все мы сошлись на том, что причиной болезни является плохая питьевая вода. Местность вокруг Акциума была болотистой, нам не удалось обнаружить ни одного источника, а грунтовые воды были горькие, солоноватые и непригодные для питья. Этот вывод подтверждался и тем, что в окружении царицы и императора не было еще ни одного случая диареи: ведь мы пили только родниковую воду, которую нам заботливо доставляли из отдаленного горного источника.

Когда от описанных выше болезней умер первый солдат, Антоний вызвал меня в свою палатку. При моем появлении его обычная несколько наигранная беззаботность спала, как театральная маска.

— Я полагаю, мы должны возвести здесь, в лагере, алтарь твоему богу Асклепию, чтобы он стал к нам более милостив. Это та же самая зараза, которая погубила нас в парфянскую кампанию? Здесь она тоже может иметь фатальные последствия.

— Нет, император, к счастью, нет. Перемежающаяся лихорадка, конечно, опаснее, чем понос. Против первого мы бессильны, но со вторым еще можно бороться.

Он вздохнул с видимым облегчением.

— Хвала богам. Что ты посоветуешь?

Я объяснил ему, что причиной является плохая вода, и предложил как можно более простым и быстрым способом провести сюда воду из горных источников. В нескольких стадиях к юго-востоку от лагеря в море впадали горные ручьи, которые можно было бы заставить течь в другом направлении, вырыв глубокую и узкую канаву.

Антоний с такой силой хлопнул меня по плечу, что я чуть не упал.

— Олимп, Олимп, что бы я без тебя делал! Каждый день я обращаюсь с молитвой к Марсу, чтобы Октавий не начинал пока сражение, потому что наши люди находятся в столь плохом состоянии, — Однако он, кажется, и так не помышляет об этом и хочет предоставить мне сделать первый шаг. С его стороны это очень неразумно, потому что каждый день прибывают новые солдаты из Эллады, и когда мы будем достаточно сильны, он может считать битву проигранной.

Это была типичная для него смена настроений. Его опечаленное лицо разгладилось, глаза блестели, на виске пульсировала жилка. Он вскочил:

— Я сейчас же отдам необходимые распоряжения моим пионерам!

Работы на канале продвигались быстро. Не прошло и двух недель, как по лагерю заструился чистый горный ручей, и через несколько дней от диареи не осталось и следа. После сильных гроз в конце июля установилась более прохладная погода, воздух очистился, и перемежающаяся лихорадка также исчезла.

Однако эти болезни унесли жизни пяти или шести тысяч человек, среди которых особенно много было гребцов. Антоний действовал быстро: он послал отряд своих лучших легионеров в глубь страны, они просто хватали всех здоровых мужчин от пятнадцати до пятидесяти лет и насильно обращали их в гребцов.

Император вновь обрел уверенность и решил неожиданно напасть на Октавия. Он высадился со своими лучшими отрядами на северном берегу и приказал разбить палатки на расстоянии голоса от неприятельского лагеря. Вскоре выяснилось, что это была его ошибка. Октавий успешно отражал все нападения, и Антонию пришлось наблюдать, как один из мелких клиентальных правителей почти на его глазах перешел на сторону противника. Его пример вызвал массовое бегство, которое император смог остановить, только после того как приказал казнить перед всеми двух схваченных при этом римских сенаторов и одного клиентального правителя.

После этого Антоний снова вернулся в свой южный лагерь и предпринял попытку пополнить свои заметно уменьшившиеся легионы. Он послал на север отряд под командованием Квинта Деллия, чтобы завербовать в Македонии и Фракии новых солдат — денег для этого благодаря поддержке Клеопатры было достаточно. Эта попытка окончилась неудачей, так же как и другая — вырваться из тисков врага. При этом Аминт, царь Галатии, который командовал отрядом всадников в две тысячи человек, перешел на сторону Октавия, потому что все более очевидным становилось поражение императора в этой войне.

Можно представить себе, как разлагающе действовало это на боевой дух солдат — как римских, так и иностранных. Иностранцы боялись, что поплатятся головой за проигранную битву, а римляне опасались мести своих соотечественников, если в конце концов их объявят предателями родины.

А как обстояли дела у Клеопатры в эти дни? Ее палатка была расположена на возвышенности в непосредственной близости от берега. Справа от нее находилась плоская коса, слева поднимался поросший лесом холм, который загораживал вид на северную оконечность острова Левкада. Палатка была расположена так, чтобы Клеопатра в кратчайшее время смогла добраться до своего корабля, где отборные сильные гребцы ожидали ее возможных приказаний. При этом речь шла не только о ней лично. Несколько грузовых кораблей стояли наготове в ожидании сокровищ, которые день и ночь надежно охранялись в лагере. В случае угрозы все золото и серебро следовало перенести на ее флагманский корабль «Антоний», потому что, как она сказала однажды, «если я погибну, то всю государственную казну заберу с собой. На дне моря она сохранится лучше, чем в руках у римлян».

В создавшемся положении царица не выказывала ни страха, ни малодушия. Она рассчитывала на силу и превосходство нашего флота и принадлежала к тем, кто не признает войны на суше. Только в морском сражении победа может быть окончательной.

Канидий Красс, верный друг императора и испытанный легат нашей армии, оказался единственным, кто разделял мнение Клеопатры. Однако после того, как войско Антония уменьшилось из-за болезней и бегства, у него хватало людей только для двухсот тридцати военных кораблей, а не для пятисот, как было предусмотрено. Поэтому теперь на море был сильнее Октавий, и Красс советовал направить войска на север, чтобы принудить Октавия к сухопутному сражению в Македонии или Фракии. Кроме того, он предложил, чтобы при этом царица вместе с государственной казной находилась в безопасности.

Но как раз этого царица и не хотела. Она опасалась, что в ее отсутствие Антоний мог бы объединиться с противником, и тогда вместе с троном она потеряла бы и возлюбленного.

Таким образом, положение Антония было незавидным: он оказался между двумя лагерями и должен был поскорее на что-то решиться.

В это время произошло еще одно событие, о котором до сих пор не упоминал никто из историков, потому что о нем знал только я.

Однажды, душным пасмурным днем в середине августа, когда в горах слышались отдаленные раскаты грома, я увидел очередной отряд солдат. Они вели к побережью человек двадцать, закованных в цепи, которым предстояло занять место гребцов на кораблях Марка Антония. Некоторые из них были почти детьми, другие — несмотря на всю свою силу — казались слишком старыми.

Мое внимание привлек высокий худой мужчина средних лет. Его седоватая борода и хорошая, хотя сейчас грязная и порванная, одежда свидетельствовали о том, что он не мог быть жителем одной из окрестных деревень.

— Господин, я жрец из Некромантейона, что под Эфирой! — воскликнул он, заметив меня. — Я не гожусь в гребцы. Я могу заплатить хороший выкуп, но…

Один из солдат ткнул его тупым концом пики в лицо — не слишком сильно, можно даже сказать, добродушно.

— Закрой пасть, старик! Император нуждается в гребцах, а не в жрецах, и ты для этого вполне годишься!

Я подошел ближе и поднял руку.

— Я — Олимп, личный врач царицы и друг императора. Я позабочусь об этом человеке!

Солдат принялся ворчать что-то, но тут появился центурион и кивнул мне.

— Под твою ответственность, Олимп! Снимите с него оковы! — Он ухмыльнулся мне и тихо сказал: — Одним больше, одним меньше — не так уж важно. Надеюсь, ты поделишься со мной, если этот парень заплатит выкуп.

Я усмехнулся в ответ и шепнул:

— Каждому по половине…

Он кивнул и повернулся к остальным.

Я взял жреца за руку.

— Пойдем в мою палатку.

Не в первый раз уже встречал я эти отряды и их несчастных жертв: крестьян, пастухов, ремесленников и поденщиков — их хватали без разбора и приковывали к веслам. Я никогда не вмешивался, потому что считал, что у войны свои законы, и то, что недопустимо в мирное время, теперь может быть правильным.

Почему же я вмешался на этот раз? Я действовал спонтанно, не раздумывая. Может быть, я почувствовал какую-то солидарность с этим образованным человеком, который был для меня ближе, чем пастухи и крестьяне. Или мной двигало любопытство: он упомянул название Эфира, знакомое каждому читателю «Одиссеи». Мы встречаем его уже в первой песни, когда Афина Паллада говорит об Одиссее, прибывшем в Эфиру:

Яда смертельного людям искал он, дабы напоить им

Стрелы свои…

Во второй песни вновь упоминается это место и снова в связи с ядом:

Может случиться и то, что богатую землю Эфиру

Он посетит, чтоб, добывши там яду, смертельного людям…

Итак, я подумал, что с этим человеком из Эфиры стоит познакомиться, чтобы побольше узнать об этом мрачном месте.

Мы пришли в мою палатку, и я отправил слугу за водой, чтобы гость мог помыться. Тихо застонав, он опустился на стул, который я ему предложил.

— Меня зовут Диокл. Я родом из Филипп и как раз направлялся туда навестить свою больную мать, когда меня схватили твои люди. Они ничего не хотели слушать, хотя я говорил, что я из Эфиры, жрец Персефоны и могу заплатить большой выкуп. Может быть, они просто не поверили мне — во всяком случае, мне возразили, что им приказано набрать гребцов для Марка Антония, а не собирать деньги — их у императора более чем достаточно…

Диокл умылся, насколько это было возможно. Его ноги были стерты в кровь, ударом копья ему выбили передний зуб.

— Я должен поправить тебя, — сказал я, — Это не мои люди, как ты сказал, а солдаты императора. Я личный врач царицы Египта и не люблю вмешиваться в дела, которые меня не касаются.

— Но пришлось…

Я пожал плечами и принужденно засмеялся.

— Да, пришлось — может, по настроению, а может, я по твоему виду принял тебя за своего коллегу.

— И ты не так уж ошибся. Мы, жрецы Некромантейона, исцеляем души, ведь те, кто приходит к нам, ищут исцеления — да, так вполне можно сказать, — потому что им что-то причиняет боль, мешает…

— Некромантейон? Разве ты не сказал, что ты жрец Персефоны?

Он улыбнулся.

— Ну да, ведь это одно и то же. Мы служим проводниками в подземное царство, и там с помощью Персефоны вызываем души умерших. Если они приходят, их можно спросить о прошлом и будущем, попросить у них совета в больших или малых делах…

— Как далеко это отсюда?

— По суше дальше — взгляни на мои ноги, но морем это около тридцати римских миль, то есть около двухсот двадцати стадий. Хорошие гребцы доставят туда через три или четыре часа.

— И вы можете вызвать любого умершего? — насмешливо спросил я. — Моего отца, например, или Гомера, или Александра Великого?..

— Любого! — твердо ответил он. — Магические силы Некромантейона давно испытаны. Нам, жрецам, известны нужные заклинания. Однако путь в подземное царство был бы для тебя нелегок.

— Конечно, надо переправиться через Ахеронт[73] и заплатить перевозчику Харону?

Он не обратил внимания на мой насмешливый тон.

— Да, это так, — сказал он серьезно.

Я все еще не хотел этому поверить.

— Значит, мы могли бы вызвать Юлия Цезаря и спросить его дух, кто выиграет эту войну?

Он кивнул.

— И это возможно.

— Мне трудно в это поверить.

— Ты можешь сам попробовать.

Я поднялся.

— Так я и сделаю.

Мое намерение расспросить о таинственной Эфире, где произрастают ядовитые травы, было забыто, стоило мне услышать об оракуле мертвых.

Кликнув слугу, я приказал ему принести для Диокла подходящую одежду.

— Отдохни и приведи себя в порядок. Возможно, моя царица захочет тебя видеть.

Затем я попросил срочной аудиенции у Клеопатры. У входа в ее палатку меня встретила насмешливая Ирас.

— Надеюсь, ты не будешь беспокоить царицу из-за какой-нибудь чепухи!

Я поцеловал ее в щеку.

— Нет, моя красавица, я помогу ей выиграть войну.

Фыркнув, она пропустила меня. Царица слушала несколько рассеянно. Я объяснил ей все, что узнал, и добавил, что предсказание божественного оракула, да еще из уст Юлия Цезаря, могло бы нам не повредить.

Она ненадолго задумалась, и я заметил на ее лице что-то похожее на нерешительность или даже беспомощность. Затем она равнодушно махнула рукой.

— Почему бы и нет? Во всяком случае, оракул так или иначе может быть нам полезен. Позови этого жреца — теперь же!

Она говорила с Диоклом наедине, и я так никогда и не узнал, воздействовала ли она на него силой или заключила что-то вроде торговой сделки. Царица никогда потом не говорила об этом, а Диокл также хранил молчание.

Мне царица сообщила, что жрец заверил ее, что любой нуждающийся в совете может послать кого-нибудь вместо себя.

— Итак, ты отправишься с Диоклом в Эфиру и будешь следовать указаниям жрецов и, если явится дух Юлия Цезаря, спросишь его, каким образом будет выиграна эта война.

Она коротко рассмеялась.

— Ты похож на крестьянина, у которого градом побило урожай. Во имя Сераписа — дело стоит того, чтобы попытаться. Если пророчество окажется не в нашу пользу, мы не станем обращать на него внимания. Слушай же хорошенько. Ты скажешь: «Божественный Цезарь, Клеопатра, мать твоего сына Цезариона, просит у тебя совета, каким образом будет выиграна эта война». Ни больше и ни меньше, потому что не стоит все же забывать, что эта война ведется против его приемного сына Октавия.

Я поклонился.

— Слушаю и повинуюсь.

Царица обернулась к Ирас и сказала насмешливо:

— Он слушается меня не очень охотно, это сразу видно. Тебе нужно выбить из него это упрямство.

Мы отплыли на следующий же день. Сильные и ловкие гребцы вели наше небольшое легкое судно так, что оно почти летело над водой. Довольно трудно было обогнуть флот Октавия, стоявший на рейде севернее, поэтому наша маленькая лодка просто проскользнула между вздымавшимися квадриремами и квинкеремами. Матросы сверху осыпали нас градом насмешек и скверных шуток, но не тронули. Через несколько часов мы причалили к берегу, который Диокл назвал Гликис Лимен — «Сладкая гавань». Слева от нас возвышались утесы Химериона, справа, совсем рядом с тем местом, где мы причалили, в море впадал Ахеронт. В широкой прозрачной реке не было ничего мрачного, по берегам ее густо росли кусты и деревья, и вовсе не похоже было, что она ведет прямо в подземное царство.

Я сказал об этом Диоклу, и он обратил ко мне серьезное бородатое лицо.

— Это впечатление обманчиво. Здесь, где Ахеронт сочетается с морем, он может предстать более светлым, однако тебе предстоит узнать его и с другой стороны.

Мы вышли на берег, и я спросил, как долго лодка будет ждать нас здесь.,

— Я могу вернуться сюда утром четвертого дня, — ответил Диокл.

Недалеко от устья реки стоял маленький дом из необтесанного камня. Диокл без стука распахнул дверь, и на пороге появился, какой-то старик довольно неприветливого вида.

— Его сыновья отвезут нас вверх по реке до озера.

Мы сели в маленькую лодку, и два крепких парня сильными ударами весел направили ее против течения.

Совсем скоро Ахеронт потерял свою безмятежность и привлекательность. Ветви кустов и деревьев низко склонялись над водой, и — как бы заранее оказывая почет Персефоне — мне приходилось то и дело нагибаться, уворачиваясь, чтобы они не хлестнули меня. Близился вечер, вода потемнела, и внезапно перед нами открылось небольшое озеро, ровное и неподвижное, как какое-то черное зеркало. Слева возвышался крутой холм, густо поросший кипарисами, на котором виднелась какая-тор низкая, похожая на крепостную, стена, но без башен и бойниц.

— Что это? — указал я на нее.

Диокл приложил палец к губам.

— С этого момента ты должен молчать. Слушайся указаний, от кого бы они ни исходили. И спасибо тебе за помощь.

Мы пристали к берегу, и Диокл исчез среди кустов, указав перед этим на маленький челн, который стоял у берега чуть дальше. Подойдя к нему, я увидел на корме перевозчика, закутанного в черный плащ. Он кивнул мне, чтобы я сел. Когда я собрался повернуться по ходу движения, он покачал головой, также закутанной в черное, и дал понять, что я должен сидеть спиной к тому, куда мы плывем, и ни в коем случае не должен оборачиваться.

Как он это сделал? Словами? Жестами? Во всяком случае, я понял его и не обернулся, даже когда мы причалили.

Начиная с этого места мой рассказ звучит несколько странно. Однако замечу, что я описал только то, что чувствовал и переживал. И прежде всего, я хотел бы заверить, что в Некромантейоне я вступил в иной мир, вначале ощупью и неуверенно, потому что там царил мрак. Я мог полагаться только на то, что слышу и чувствую. Все здесь было чужое, иное и незнакомое — все совсем не так, как в нашем мире, на земле.

Все стало сумеречным. Перевозчик, как Харон, протянул руку, и я положил в нее обол. Он помог мне выйти и поручил еще кому-то, тоже в черном. Преодолев около двадцати крутых ступеней, мы оказались с ним перед какими-то невысокими воротами.

Угрожающее рычание заставило меня сжаться от страха. Должно быть, за нами мчался какой-то дикий зверь, чье дыхание больно отзывалось у меня в ушах. Собака была где-то совсем рядом, однако по-прежнему ничего не было видно. Затем перед нами отворились тяжелые, обитые бронзой деревянные двери, однако я медлил и не двигался. Мой проводник обернулся ко мне — лицо его тоже скрывал черный капюшон — и спокойным приветливым жестом пригласил меня войти. «В конце концов, ты ведь здесь не погибнешь», — подумал я и переступил порог. С этого момента я двигался в полной темноте; свет возникал только на некоторое время и в определенных случаях — но об этом позже.

Мой проводник, за чью руку я держался, подтолкнул меня в какое-то маленькое помещение без окон. В слабом свете маленькой лампадки я смог разглядеть низкую кровать и ночной горшок рядом с ней. Мы постояли несколько минут, потом мой провожатый поднял лампадку и указал на стол у стены, где стояла чаша и кувшин, и то и другое черного цвета, затем показал на мой рот и исчез.

Я ощупью добрался до кровати и лег. Ложе было жесткое, но нельзя сказать, чтобы неудобное, и меня сразу потянуло в сон. Но тут я вспомнил о кувшине и чаше и сразу почувствовал голод и жажду.

Немного спустя мне показалось, что в помещении не так уж темно, а скорее сумеречно. Я без труда различал очертания сосудов, однако было бы неправильным утверждать, что я их видел.

Здесь не было, как почувствовал я и в последующие дни, ничего однозначного, ничего ясного и обозримого. Это был особый мир, лежащий между тем светом и этим, между чужим и знакомым, привычным и непривычным.

Это проявлялось даже в еде. Вода в кувшине оказалась прохладной и приятной, но имела странный кисловатый привкус, который я не смог определить — он был слегка фруктовый, похожий на лимон, и немного напоминал вкус воды из целебных источников.

В чаше оказалась горсть бобовых или ореховых зерен.

Когда я вновь прилег, усталость моя куда-то пропала. Раньше мне казалось, что здесь царит абсолютная тишина, однако теперь я различил какой-то далекий слабый шум: шепот, шарканье, стук и высокие гудящие голоса. Все это лежало на границе реальности. Стоило мне сконцентрироваться на своих мыслях, как эти шумы исчезали, но как только я начинал прислушиваться, они вновь возникали — очень отдаленные, едва слышные, но все же различимые.

В какой-то момент я все же заснул, а проснувшись, сразу вспомнил, где я нахожусь, но не мог понять, как долго я проспал. Всего несколько часов — или целую ночь? В этих вечных сумерках исчезало всякое понятие времени, и я уже стал досадовать на то, что позволил втянуть себя в это приключение.

Сильный приступ боли в животе вырвал меня из постели, и я поспешил к ночному горшку. Одновременно меня охватило странное оцепенение. Я стукнул кулаком по лбу и ничего не почувствовал, как если бы это была, вовсе не моя голова.

Я снова лег и теперь уже не знал, существуют ли все эти далекие шумы, голоса, стуки и шепот на самом деле или только в моем воображении — или и то и другое. Возможно, я вновь заснул. Во всяком случае, я проснулся, когда услышал звук шагов. В слабом свете лампадки я увидел, как кто-то взял горшок. Я быстро схватил его за рукав.

— Уже утро? Когда я…

Человек замер, и я почувствовал, как холодная рука закрыла мне рот. Обет молчания — да, я и забыл о нем. Я покорно сел, наблюдая, как неизвестный проверил чашу и кувшин, сунул и то и другое в мешок и вышел. Пламя лампадки как будто оставило след, вокруг мелькали какие-то красные искорки. Когда я закрыл глаза, они стали синими, затем бирюзовыми, зелеными, бледно-желтыми и наконец погасли.

Я вновь впал в полузабытье, как будто грезил наяву, и передо мной без всякого хронологического порядка проплывали неясные картины из моего прошлого, вплоть до раннего детства. Я увидел свою мать, лежащую в гробу. Ее раскрашенное лицо ожило, гроб раскрылся, она сняла с себя погребальный саван и сказала тихим нежным голосом: «Олимп, сын мой, наконец-то я снова вижу тебя». Я сразу понял, что эта встреча возможна только в царстве мертвых. Стало быть, я умер. Но эта мысль почему-то вовсе не испугала меня. Затем я увидел другую картину: мой отец указывал на кучу отделенных частей тела, сложенных на смертном одре; на самом верху лежала голова, которая выжидающе улыбнулась мне. «Мы должны заштопать его!» — сказал мой отец. И вновь замелькали разрозненные картины. Позже мне пришло в голову, что все эти сцены разыгрывались в Египте. Все, кроме одной: я сидел в Пергамском Асклепийоне перед храмом, думал о книгах, которые должен изъять, и об Ироде, который меня ненавидит, Тут из храма послышалось чудесное пение, которое очаровало и отвлекло меня. Спустя какое-то время я вновь обнаружил себя в темной келье Некромантейона, однако пение не прерывалось. Я сел и прислушался. Это было что-то на грани действительности. Когда я задерживал дыхание и сосредотачивался весь на этих далеких звуках, то слышал речитатив и различал даже слова и фразы. Но как только внимание мое слабело, они превращались в неясный шум, который сразу исчезал, стоило мне вздохнуть посильней. Так как задерживать дыхание я мог лишь на время, то слышал только отрывки текста, однако вскоре понял, что это история Деметры, Персефоны и Аида[74].

Я завороженно слушал это прекрасное пение, и мне показалось, что это длилось довольно долго. Может быть, всего полчаса, а может быть, часа два или три.

В какой-то момент, когда пение смолкло, я очнулся и почувствовал сильный голод, а язык мой был как высохший лист. Я ощупью добрался до стены, где нашел наполненные кувшин и чашу. В несколько глотков я выпил вкусную кисловатую воду и с жадностью проглотил какое-то блюдо, по вкусу напоминавшее и мясо и моллюсков. Оно было превосходным, и я легко мог бы съесть еще и вторую порцию. Остатком воды я вымыл руки и вытер их о хитон.

Я попытался понять, сколько времени прошло — десять часов? Двенадцать? Двадцать? Два дня? Нет, из этого ничего не вышло. Я сел на кровать и вновь почувствовал странное оцепенение — его нельзя было назвать усталостью, однако мысли мои путались, и не было ни сил, ни желания что-либо делать.

Вскоре после этого — а может, опять прошло несколько часов — дверь с шумом распахнулась, и появился некто со светильником. Я уже настолько привык к темноте, что его свет показался мне нестерпимо ярким, и зажмурился.

— Встань и следуй за мной!

Я послушно поднялся и двинулся за огоньком лампадки. Мы несколько раз сворачивали, может быть, даже ходили по кругу или лабиринту. Затем мы вдруг оказались в низком квадратном помещении — немногим больше моей кельи, — и спокойный приятный голос велел мне сесть. Я опустился на стул. Передо мной с потолка свисал масляный светильник, освещавший мое лицо, но мой собеседник оставался при этом в тени. Его облик был почти неразличим — может быть, даже это был Диокл? Я спросил его об этом.

— С этого момента тебе не разрешается больше задавать вопросы, Олимп. Ты можешь только отвечать, и при этом старайся придерживаться истины. Согласен?

— Хорошо. Итак, спрашивай.

— Ты родом из Александрии и служишь личным врачом царицы Египта. Она прислала тебя с поручением вызвать дух римского диктатора Юлия Цезаря, чтобы задать ему один вопрос. Как он звучит?

— Я должен задать его божественному Цезарю, а не тебе.

— Как хочешь — я ведь и так его знаю. Опиши мне теперь ситуацию в Амбракийском заливе, где расположены сухопутные и морские силы твоей царицы и императора Марка Антония, которые противостоят Октавию. Кто сильнее и на чьей стороне закон?

— Наше войско было сильнее, но уменьшилось из-за болезней и бегства, так что теперь силы примерно одинаковы; У нас пятьсот военных кораблей, у противника около четырехсот.

— Но у вас не хватает команды, поэтому часть кораблей бесполезна. Из-за этого нашего уважаемого Диокла чуть не сделали гребцом. Некромантейон должен поблагодарить тебя за помощь, которую ты ему оказал. Итак, кто, по-твоему, прав в этом сражении?

— Этого я не могу тебе сказать. Однако я знаю, кто будет прав — победитель! Само собой разумеется, я желаю победы нашей партии.

— Да, — повторил невидимый голос, — это и так понятно — ив этих словах не прозвучало ни малейшей насмешки.

Воцарилось долгое молчание, я терпеливо сидел, пока голос не приказал мне:

— Теперь иди, Олимп. Пройдет немного времени, и затем ты сможешь задать свой вопрос духу Юлия Цезаря.

Что-то легко коснулось меня сзади, я поднялся, и меня проводили обратно в мою келью. На этот раз в кувшине оказалась очень вкусная вода с медом, а в чаше — бобы, которые из-за их горького привкуса я глотал почти не разжевывая. После них так сильно хотелось пить, что я опорожнил кувшин почти мгновенно, а затем вновь погрузился в грезы наяву, которые были еще более беспорядочными и разнообразными, чем до сих пор. Картины сменялись с такой быстротой, что ни одной из них я не мог разглядеть отчетливо. Когда я вновь проснулся, то почувствовал себя свежим и отдохнувшим, однако голова моя была пуста и в ней не было ни одной связной мысли, кроме вопроса: «Когда же наконец я встречусь с духом Юлия Цезаря? Произойдет ли это вообще? Каким образом? Ответит ли он мне? А может быть, даже спросит о чем-нибудь?»

Меня это вдруг очень обеспокоило. С другой стороны;-он ведь увидит, что я только выполняю поручение Клеопатры, и примет это во внимание. Увидит? Могут ли они вообще слышать, чувствовать, обонять? Слышать-то могут — ведь живые приходят сюда, чтобы задать им вопросы?

Все мои мысли крутились вокруг этого, но тут появился некто и проводил меня в какой-то слабоосвещенный зал, где на полу была установлена ванна с водой.

— Помойся! — услышал я тихое приказание. — Очистись с головы до ног!

На краю ванны лежала губка, рядом стояли два сосуда. В одном из них оказалась smegma. Я намылил ею все тело, залез в ванну и как следует смыл все не очень холодной водой. В другом сосуде было ароматическое масло, я натерся им и быстро оделся.

Меня охватило приятное тепло, и я, наверное, так и уснул бы сидя, если бы меня вновь не привели в мою келью. Там я лег, однако почти тут же услышал громкий речитатив — хор из трех или четырех мужских голосов, который, вероятно, был недалеко от моей двери. Если раньше пение было далеким и тихим, так что я почти ничего не мог разобрать, то теперь оно звучало громко и отчетливо. Однако я все равно ничего не понимал, потому что это, видимо, был древний священный язык, на котором жрецы общались с богами. Каждый раз, когда я уже почти засыпал, пение становилось таким громким, Что я вновь просыпался, и так постепенно пришел в состояние крайнего возбуждения.

К сожалению, я не могу сказать, как долго это продолжалось — наверное, несколько часов. Внезапно все стихло, и я тут же заснул, чтобы вскоре вновь быть разбуженным.

Полусонного, меня вывели из кельи. Ко мне подошел жрец и дал мне в правую руку какую-то маленькую тарелочку с мукой — или с чем-то похожим, — а в левую — два камня величиной с куриное яйцо. Затем он медленно двинулся впереди меня, громко читая молитвы на древнем языке и останавливаясь через каждые пять шагов, чтобы — на понятном греческом — призвать на помощь различных богов. Здесь были Гадес, которого он называл его древним именем Аид, его супруга Персефона, ее мать Деметра и вездесущий Зевс, отец богов, сын Кроноса и Реи.

Пройдя сквозь низкую арку, мы попали во второй, более узкий коридор.

— Брось один камень, — шепнул жрец, обернувшись ко мне.

Я сделал это, и мой проводник вновь двинулся дальше, произнося молитвы и призывы. Затем справа открылся узкий проход в маленький лабиринт, заканчивавшийся низенькой калиткой.

— Теперь брось второй камень — сюда! — Он кивнул на место справа от двери. — А тарелку разбей здесь! — указал он на пол слева от двери.

С глухим стуком разбилась черная чаша, и мука взвилась белым облачком, как жертвенный дым.

— Теперь, Олимп, ищущий совета, ты вступаешь в место, которое лежит между Тартаром и земным миром, в место, где Аид и Персефона милостиво позволяют, чтобы духи умерших беседовали с живыми. Призови же там духа Юлия Цезаря и задай ему свой вопрос. Если он не ответит, повтори его еще раз, но используй те же самые слова. Только спрашивай и не говори ничего другого!

Я впал в состояние, которое трудно описать. Здесь было и ожидание, исполненное веры, и страх перед грядущим, и надо всем этим какое-то оцепенение, которое исходило от головы и охватывало все тело, делая его странно пустым и бесчувственным. Это позволяло мне подняться над происходящим, придавало мне некоторую неуязвимость и некоторое ощущение бессмертия.

Я медленно поднялся по крутым ступеням и вошел в адитон, место встречи, святая святых. Этот зал был залит ярким светом, исходящим от шести или восьми ламп, размещавшихся в стенных нишах-арках. Пол был из цельной скалы, очень неровный. Тот, кто попытался бы пройти здесь в темноте, споткнулся бы на втором шаге. Потолок был высотой в два человеческих роста и состоял из целого ряда каменных сводов. Когда я поднял голову, чтобы рассмотреть его получше, по залу пронеслось какое-то холодное дуновение и светильники тут же погасли. Теперь я стоял в полной темноте.

«Оставайся там, где стоишь, — приказал чей-то глухой звучный голос, — не двигайся ни вперед, ни назад, смотри все время перед собой. Медленно досчитай до двенадцати; на каждый счет проси о помощи одного из богов Олимпа. Затем еще раз молча сосчитай до двенадцати и устреми свои мысли к духу, которого ты хочешь вызвать. В третий раз сосчитай до двенадцати, затем призывай его, пока он не появится, а когда увидишь его, задай ему свой вопрос».

Итак, я призвал сначала священных богов Олимпа: Зевса и Геру, Посейдона, Деметру, Аполлона и Артемиду, Ареса, Афродиту, Гермеса и Афину и, наконец, Гестию и Гефеста. Затем я стал думать о Юлии Цезаре и досчитал до двенадцати. Было так же тихо и темно, но у меня возникло ощущение, что кроме меня здесь есть еще кто-то.

Пока я в третий раз едва слышным шепотом считал до двенадцати, тьма немного рассеялась, так что в сумеречном свете стала видна противоположная стена зала. При счете «двенадцать» она приобрела цвет темной охры.

— Божественный Цезарь! — воскликнул я тихо; потом чуть громче: — Божественный Цезарь, прошу тебя, появись!

Так я воззвал еще трижды и потом заметил какое-то трепетание на слабо освещенной противоположной стене, похожее на тень промелькнувшей летучей мыши. Очертания ее были изменчивы, пока не проступили отчетливо голова, руки и плечи.

Голова была повернута в профиль, и я увидел, что это был Юлий Цезарь. Я видел его при жизни и теперь узнал вновь. У меня перехватило дыхание. До сих пор я все же сомневался — и вот теперь стоял перед духом Божественного. Прежде чем я успел набраться мужества и задать вопрос, по залу пронесся беззвучный шепот:

— Олимп, Олимп, зачем ты вызвал меня?

— Божественный Цезарь, Клеопатра, мать твоего сына Цезариона, просит у тебя совета, каким образом будет выиграна эта война.

Гнетущее молчание; никакого ответа.

Я подождал, стараясь дышать как можно тише, чтобы не спугнуть призрака. Тень была неподвижна, я смотрел на нее, не отрывая глаз. Мне вдруг вспомнились слова погибшего Ахилла, сказанные им Одиссею, спустившемуся в подземное царство: «Лучше бы мне служить, кому-нибудь и обрабатывать его поля за самую маленькую плату, чем быть господином в царстве мертвых».

Если уж этот царский сын и потомок Зевса имел основания для жалоб на то, как живется ему в эребе[75], каково-то приходится Цезарю? Я содрогнулся при мысли, что Цезарь тоже мог бы разразиться жалобами, как и Ахиллес, этот гордый герой, при посещении Одиссея.

— Прошу тебя об ответе, божественный Цезарь, — потребовал я поскорей.

Тут тень повернула голову, профиль исчез и стал виден только овал лица.

— Видишь ли, — послышался шепот, — я не желаю победы никому из римских братьев. Скажи Клеопатре, будет ли это для нее удача или горе, но спасение лежит на воде.

Как эхо, повторила тень последние слова:

— …удача или горе, спасение — на воде, на воде, воде, вод…

Слова смолкли, тень на стене побледнела, и сама стена цвета охры стала серой, а затем черной. Я стоял ві тьме, не решаясь пошевелиться и сделать хотя бы шаг, пока не раздалось приказание жреца:

— Повернись и иди к двери!

Там уже ожидал меня провожатый с лампой.

— Добро пожаловать в мир живущих! Соприкосновение с царством смерти осквернило тебя, Олимп. Я провожу тебя в loutron — очистись как следует!

Так я и сделал. Когда я оделся, меня уже ждал проводник, который вскоре вывел меня на поверхность. Хотя меня встретил мягкий свет сумерек, глазам моим стало больно, как от раскаленной пыли.

— Это утро или вечер?

Мой проводник рассмеялся —: да, этот жрец мертвых, оказывается, способен был весело смеяться.

— Это раннее утро, через полчаса взойдет солнце. Ты голоден?

Я энергично кивнул:

— Как волк!

Мы вошли в низкий дом с маленьким светлым портиком, обращенным на запад, где в утренних сумерках едва угадывалось море.

Меня встретил Диокл. Он тоже приветливо улыбался.

— Ну, Олимп, это были нелегкие дни — не правда ли?

— Дни?

— Да, ты провел здесь три ночи, но я знаю, как трудно понять во тьме, сколько прошло времени. Некоторые паломники полагают, что пробыли здесь неделю, другие считают, что десять или двенадцать часов. Встретил ли ты, кого хотел? Доволен ли его ответом?

Прежде чем я успел ответить, он предостерегающе поднял руку.

— Никаких имен, Олимп!

— Хорошо. Итак, тот, кого я искал, появился и ответил на мой вопрос.

— Хорошо. Ну, а теперь подкрепись, пока я дам тебе несколько советов.

Свежий хлеб был невероятно вкусным, сыр мягким и нежным, молоко прохладным.

Пока я ел и пил, Диокл наставлял:

— Прежде всего: никому, кроме того, кто отправил тебя, ты не должен рассказывать об этой твоей встрече. И даже ему ты должен только передать ответ, не упоминая о том, что ты здесь пережил. Вообще же твое паломничество еще не окончено. В нескольких шагах отсюда tj>i увидишь небольшой храм Персефоны. Там ты принесешь в жертву овцу и вот это.

Он поставил на стол маленькую глиняную фигурку Де-метры.

Я поблагодарил и заплатил плату в двенадцать драхм.

— Если тебе посчастливится, — добавил Диокл, — ты сможешь увидеть прибытие Посейдона. Он часто посещает в Некромантейоне своего брата Гадеса, и тогда на берег спускается божественный туман. Да, Олимп, ты находишься в святом месте.

Обильный завтрак, дневной свет и радующий сердце вид на прекрасные горы Элиды ободрили и развеселили меня. Я вновь был среди живых, и меня тут же охватила присущая врачам неприязнь ко всем этим фокусам, которые обряжают в божественные одежды.

«Это просто болтовня жрецов, чтобы вызвать в паломниках священный трепет», — подумал я. Я принес в жертву овцу и направился к берегу по дороге, окаймленной болотными растениями. Чем ближе к морю я подходил, тем настойчивее преследовали меня полчища комаров; пахло тухлой застоявшейся водой и гниющими растениями. Может быть, это и святое место, однако оно было отмечено мраком Некромантейона и у любого отбило бы желание остаться здесь подольше.

Над блеклой зеленью болотной растительности поднимались ядовитые испарения. Лучи солнца, показавшегося из-за гор на востоке, с трудом пробивались сквозь слой облаков. Его мутный свет только усиливал и без того ужасное впечатление от этой мертвой местности, покрытой болотами, ядовитыми растениями и тучами комаров.

Мои знания о ядовитых растениях были довольно скромными, однако я узнал в безвредном на вид зонтичном цветке крайне ядовитый болиголов. Его корень смертелен даже в небольшом количестве. Греки называют его koneion, а местные жители — цикута. Ее листья используют для компрессов при ушибах, растяжениях и вывихах суставов. Как я уже отмечал, очень часто ядовитые растения, если их правильно использовать, могут служить также и для исцеления.

На берегу я нашел лодку под охраной двух прикорнувших в ее тени солдат. Я разбудил одного из них, слегка пнув его ногой. Он испуганно вскинулся, увидел меня и вскочил на ноги.

— Господин — ты! Мы думали, что ты уже не придешь сегодня. Ты ведь сказал: утром четвертого дня, а сейчас уже полдень, и мы подумали…

— Где остальные?

Солдат указал на трактир. По большому счету, это была просто убогая тростниковая хижина, всю обстановку которой составляли стулья и стол, сделанные из досок, выброшенных морем. Мое раздражение улеглось. Что еще оставалось делать бедным парням? Я и сам не имел ничего против нескольких кружек вина и подсел к испуганным гребцам, которые, увидев меня, хотели тут же бежать к лодке. Я успокоил их, поставил всем по кружке вина и заказал жареное мясо. И пока я сидел в ожидании еды, произошло нечто удивительное.

Я заранее хочу подчеркнуть, что к тому времени я еще не выпил вина; и кроме того, это наблюдали также и мои гребцы.

Густой туман двинулся с моря к берегу и укрыл сначала скалистые мысы, поверхность воды вся скрылась в молочной дымке, затем он окутал нашу лодку, берег, трактир.

Мы сидели как завороженные, чувствуя на себе какое-то холодное дыхание, и я мысленно попросил прощения у Диокла. Это не было болтовней жрецов: в клубах тумана явился на берег Посейдон навестить своего божественного брата Гадеса.

Спустя примерно полчаса туман растаял, и вновь стали видны берег, песок, наша лодка… Мы отчалили, и никогда еще я не видел, чтобы матросы гребли с такой силой и усердием.

Глава 14

Весь обратный путь меня не оставляло беспокойство: удастся ли нам и на этот раз так же благополучно проскользнуть мимо флота Октавия. Однако его матросы были отвлечены чем-то, что поначалу было скрыто от нас высокими бортами их кораблей. Но едва мы достигли свободной воды, как тоже увидели это. Часть флота Антония — наверное, около трехсот кораблей, пылала — и их несло в открытое море.

Сердце мое застучало как кузнечный молот, и в голову пришла ужасная мысль. Может быть, битва уже проиграна и наш флот уничтожен? Но почему тогда корабли неприятеля так спокойно стоят на рейде? Меня так и подмывало крикнуть гребцам: «Поворачивайте! Пристанем в каком-нибудь безопасном месте!»

Однако когда мы приблизились, дым рассеялся и я увидел, что большая часть нашего флота цела и невредима. Вскоре я узнал разгадку: император велел поджечь все корабли, для которых у него не хватало команды, а также те, которые были повреждены или еще по каким-то причинам непригодны для битвы. Остались только военные корабли, построенные специально для этого сражения. Антоний сделал выводы из поражения Секста Помпея при Сицилии. Тогда этого наводящего ужас героя морей удалось победить только благодаря тому, что у Агриппы были тяжелые корабли с катапультами.

Теперь император собирался также использовать их и поразить Агриппу, этого гениального флотоводца, его же оружием.

Следуя мимо, неприятельского флота, мы обратили внимание на одно. странное обстоятельство: на этот раз Октавий отказался от броненосцев и его флот состоял большей частью из легких, подвижных трирем и квадрирем… Я хотел сразу же по возвращении доложить об этом императору, но вихрь последующих событий заставил меня обо всем, забыть.

Я застал весь лагерь готовящимся к; выступлению. Клеопатра не смогла принять меня, потому что как раз в это время следила за погрузкой своей казны на быстроходные парусники.

Мой личный слуга и военный врач присматривали за моей палаткой и, увидев меня, хором начали что-то говорить.

— Стоп-стоп! По очереди…,

Так я узнал, что предстоит большое сражение и император привел свой флот в боевую готовность. Но все это мне могли бы сказать и снующие вокруг солдаты, носильщики и конюшие. О том, что было запланировано на самом деле, я узнал в тот же вечер, когда посыльный пригласил меня в палатку главнокомандующего.

Там я нашел царицу, Ирас и Шармион, легата Канидия Красса с двумя его помощниками и десять или двенадцать высших морских офицеров.

Царица кивнула мне, и мы вышли с ней в спальню императора, где царил такой хаос, как будто здесь уже прошло сражение.

Без долгих предисловий она спросила немного резко:

— Итак?

— Цезарь явился и ответил мне на вопрос. Он сказал, что не желает победы никому из римских братьев, и еще: «Будет ли это в удаче или в несчастье, спасение — на воде». Эти слова он повторил дважды.

— Это был Юлий Цезарь? Ты ясно видел его?

— Это была тень, но мне показалось, что это он.

— Все равно! То, что советует его дух, за это время стало горькой необходимостью — да, в общем-то, единственным выходом, который у нас остался. Благодарю тебя, Олимп, Там, на совете, ты узнаешь сейчас больше.

В сумеречной спальне лицо царицы было плохо видно, но теперь, при свете дня, я увидел, как она утомлена. Ее обычно широко распахнутые серые глаза были прикрыты, веки покраснели, как будто она плакала или мало спала. Красивые полные губы были упрямо поджаты.

Антоний держался беззаботно и уверенно, но я видел, что это только роль и играет он ее не очень хорошо. Взгляд у него был бегающим, движения нервными. Сильное внутреннее возбуждение не позволяло ему успокоиться, он бегал туда-сюда, а если останавливался, то размахивал руками; стоило ему присесть, как он тут же начинал вертеть головой, как будто хотел постоянно держать в поле зрения всех присутствующих.

Потом появился прекрасный Алекс, с которым я почти не встречался со времени нашего отъезда из Александрии. Он постоянно выполнял какие-то важные поручения, причем, как всегда, вид у него был при этом таинственный и интригующий.

— Говори вслух, Алекс! — нетерпеливо потребовала Клеопатра. — Ты здесь среди друзей, а в таком положении у нас не может быть тайн друг от друга.

Алекс не без грации воздел руки, выражая одновременно беспомощность и извинения, и уже собирался что-то сказать, но его опередил император.

— Прости, царица, Алекс собирался сначала только мне сообщить это известие. Но расстановка сил постепенно выясняется. Сегодня ночью нас покинул Квинт Деллий вместе со всеми своими сторонниками.

— Не стоит жалеть о нем! — фыркнула царица, гневно наморщив лоб.

— Я считал его своим другом, — с горечью сказал Антоний. — Но мне следовало бы знать, как мало можно доверять человеку, который уже дважды менял партию. Жаль только, что ему известны все наши планы, так что Октавий тоже может узнать о них.

Император хитро улыбнулся и продолжил:

— Но мы все решительно изменим. Было задумано, что наши броненосцы ночью и по возможности быстро нападут на неприятельский флот, окружат его и затем уничтожат с помощью огня, чему благоприятствует узкий вход в залив.

Достаточно было бы поджечь один корабль, чтобы запылали и все остальные.

Казалось, Антоний и сам прислушивается к своим словам — видимо, ему очень жаль было отказываться от этого замысла. Однако он выпрямился и продолжал:

— Этот план нам придется оставить, потому что Октавий и Агриппа изменили позицию своих кораблей. Для меня это очень важно, потому что мы неожиданно понесли такие потери, которые вряд ли могут быть восполнены в ближайшее время. По моим оценкам, у Октавия тридцать или двадцать пять тысяч солдат, у нас же в лучшем случае двадцать тысяч, и половина из них не имеют опыта и готовы смыться при первой же возможности. Наше превосходство заключается в тяжелых кораблях, с которыми мы — и это мой новый план — пробьемся к выходу из залива, чтобы затем как можно скорее добраться до Египта. Там, и только там, должна состояться решающая битва! Пока Октавий вновь соберет войско и подойдет к Египту, я построю новые корабли и пополню свои легионы.

Он повернулся к Крассу.

— Ты, мой дорогой и верный друг, отойдешь с нашей пехотой куда-нибудь в Элладу или, если будет нужно, двинешься медленным маршем в Азию. Там мы сможем удвоить наше войско и победить Октавия на суше, а потом под Александрией мы уничтожим его флот. Так — и только так! — можно добиться победы.

Во время этой выразительной речи Антоний совершенно успокоился и вновь обрел уверенность в себе.

— Кто хочет что-то возразить или добавить, пусть говорит свободно. Я восприму это как совет и обдумаю.

Какой-то старый морской офицер поднял руку.

— Говори же! — потребовал Антоний.

— В морской битве лучше обходиться без парусов, потому что они только мешают и служат легкой мишенью для зажигательных стрел неприятеля. Но каким образом мы поплывем тогда на юг? Гребцам одним не справиться, а будет ли ветер попутным, знает один Посейдон.

Антоний кивнул.

— Твое замечание справедливо, Сосий, и я сразу отвечу на него. Да, на этот раз мы поднимем паруса, а команде объясним, что так нам легче будет преследовать врагов. Теперь что касается Эола, которого Зевс сделал повелителем ветров. Иногда этот бог ленится, но иногда он следует какому-то определенному плану. Так и теперь. Я уже несколько недель наблюдаю за тем, как меняется направление ветра. Почти всегда около полудня в Амбракийском заливе дует юго-западный бриз, затем он медленно меняется на северо-западный и к вечеру на северный. Как раз благодаря ему мы сможем быстро добраться до Египта.

Кто-то из морских офицеров подтвердил:

— Правильно подмечено, так и есть.

Антоний украдкой взглянул на Клеопатру, и она согласно улыбнулась ему.

Как выяснилось позже, этот план с бегством в Александрию был ее идеей. Антоний позволил убедить себя, а остальные поддержали его. Как и всегда, то, что он предложил, звучало весьма убедительно, потому что каждый видел: при настоящем соотношении сил надеяться на победу было бы слишком смело, однако потом…

Обсуждение состоялось 30 августа. Этот месяц римляне тогда еще называли секстилием, а двадцать четыре года спустя по решению сената его переименовали в честь досточтимого Августа.

Через три дня, 2 сентября, должен был произойти прорыв. По желанию императора Клеопатра уже накануне утром должна была отправиться на свой корабль «Антоний». Как это было ей свойственно, в таком положении она не забыла о своих друзьях.

— Наш Гиппо, — заговорщицки улыбнулась она Ирас, — кажется, настоятельно нуждается в женском обществе. Я даю вам два свободных дня: можете спокойно собрать свою палатку, упаковать сокровища — или еще что-нибудь сделать…

Неужели царица заметила, что я был одержим похотью, как крыса? Еще в палатке Антония во время обсуждения его плана я так и пожирал глазами Ирас. За время, проведенное в подземном царстве, мои жизненные силы истощились, как никогда. За эти три дня я сам стал похож на тень, и даже Афродита собственной персоной не смогла бы вдохнуть огонь в мои члены. Но когда все это осталось позади и я вновь увидел солнце и пробудился к жизни, это подействовало на меня как сильный aphrodisiakon[76]. Мой фаллос пылал как факел и восставал всякий раз, как только я видел Ирас.

Она, наверное, понимала все с присущей ей женской интуицией.

— Теперь, Гиппо, поскольку ты счастливо покинул эреб, жизнь взыграла в тебе с новой силой.

Я привел ее в мою палатку и строго-настрого приказал слуге никого не впускать, потому что буду делать сложную операцию.

Мы почти не отрывались друг от друга в эти два дня, которые принадлежали только нам — нам одним.

Однако они кончились, и в ночь перед решающим сражением нам пришлось вернуться на корабль, чтобы быть вместе с царицей.

— Как ты думаешь, — спросил я Ирас, — чем все кончится?

Она посмотрела на меня так, будто я спросил, сколько будет один плюс один.

— Царица Клеопатра всегда выигрывает! И никогда — никогда — не увидишь ты ее среди побежденных!

Еще засветло мы приплыли на корабль, занявший перед битвой позицию неподалеку от устья залива, тогда как весь наш флот и корабли противника стояли дальше мили на три. Все это выглядело так мирно: как будто собрались какие-то торговые суда, на борту их только купцы, озабоченные своими делами, которые завтра будут улажены.

Ирас отправилась к царице, а я вновь занял свою крошечную каюту на корме и принялся расставлять свою маленькую аптечку и раскладывать инструменты из позолоченной бронзы, которые мне как личному врачу еще ни разу не пригодились.

Завтракали мы в узком кругу. Клеопатра излучала уверенность и мимоходом сказала о своих планах:

— Что бы ни случилось завтра, мы доверимся предсказанию божественного Цезаря: «Будет ли это в удаче или в несчастье, спасение — на воде».

Ирас взглянула на меня с такой гордостью и уверенностью в победе, как будто хотела укорить и одновременно ободрить сомневающихся.

При всем моем скептическом отношении я все же доверял опыту императора. Во время войны — я почувствовал это в Парфии — он превосходил самого себя и никогда не отступал, какая бы тяжелая задача перед ним ни вставала. Кроме того, я все еще находился под впечатлением от того, что пережил в Эфире. Только позже я смог взглянуть на все более критически.

Участники морского сражения при Акциуме еще живы. Однако они могли видеть только малую часть этой великой битвы, потому что надо было стать Дедалом, чтобы, подобно птице, увидеть с высоты все происходившее.

Я также наблюдал это событие и при этом занимал идеальную позицию.

Морское сражение при Акциуме началось в полдень 2 сентября в год 722-й от основания Рима. Мы медленно вышли из устья залива, и я увидел, как неприятельские суда развернулись веером. Они хотели зажать нас с обеих сторон, чтобы предотвратить прорыв. Наши броненосцы, как неповоротливые плавучие крепости, приближались к кораблям противника, которые неожиданно отступили. Что задумал Агриппа? У императора оставалось только две возможности. Он мог последовать за противником в открытое море или отступить в гавань, однако это было очень рискованно и ставило под вопрос как запланированный прорыв, так и весь отход в Египет.

Итак, он двинулся в открытое море, где вскоре выяснилось, что броненосцы имеют преимущества только в тесноте гавани или вблизи от берега. В открытом море они походили на неуклюжих слонов, на которых напала стая леопардов и которые слишком медлительны, чтобы отражать нападение с нескольких сторон. Так, три или четыре подвижных триремы или квадриремы напали на наших колоссов, а солдаты, обслуживавшие баллисты, не знали, куда им стрелять в первую очередь. Если они целились прямо по ходу, противник с кормы брал судно на абордаж, а в рукопашном бою мы и так несли значительные потери. Паруса также причинили нам немалый вред, потому что служили легкой целью для зажигательных стрел врага. Даже самая сильная команда не могла противостоять одновременно огню и превосходящим силам противника. Тот, кто уцелел и мог плавать, прыгал в воду, пытаясь найти спасение на берегу.

Вдобавок ко всему именно в этот день Эол был не очень благосклонен к императору. Около полудня небо затянуло тучами и пошел дождь с градом. У императора не было никакой возможности согласовать действия своих морских офицеров. Из-за этого возникло замешательство, и наша царица тут же использовала его в своих интересах. Северо-западный ветер был как нельзя более благоприятен для нашего бегства на юго-восток — лучшего и пожелать нельзя было.

Корабли нашего маленького флота стояли так близко друг к другу, что им нетрудно было обменяться сигналами. На всех парусах мы проскочили мимо горящих и тонущих кораблей; из вспененной воды неслись крики о помощи, однако кто в этот момент обращал на них внимание? В подобном положении каждый заботится прежде всего о себе.

Как я уже сказал, я был свидетелем морского сражения, но свидетелем скорее убегающим. Пылающие корабли, отчаянно сражающиеся солдаты, тонущие и взывающие о помощи, вскоре остались позади.

В библиотеке Августа я нашел рассказ одного морского офицера, служившего у Октавия. Он составил поразительно беспристрастное сообщение об этом сражении, но, как и многие, также не знал, что «бегство» Клеопатры на самом деле было частью заранее продуманного плана. Чтобы историческая картина стала яснее, я приведу здесь часть этого рассказа.

«Довольно долго силы сражающихся сторон были примерно одинаковы, и ни один из противников не превосходил другого, пока не произошло следующее: Клеопатра, корабль которой стоял на якоре вне зоны боевых действий, не смогла больше вынести неопределенности и ожидания. Ведь это была женщина и к тому же египтянка — ее измучила неизвестность и тревожное ожидание исхода, и внезапно она обратилась в бегство сама и подала соответствующий сигнал своим подданным. Они тотчас же подняли паруса и устремились в открытое море, подгоняемые ветром, который случайно как раз оказался попутным. Антоний, увидев это, решил, что они поступили так не по приказу Клеопатры, а потому, что сочли себя побежденными. Он устремился за ними. Вследствие этого и остальные сражающиеся утратили мужество, возникло смятение и замешательство. Чтобы спастись, одни принялись поднимать паруса, а другие настаивали на том, чтобы сбросить в воду мачты и орудия и тем самым облегчить корабль.

В разгар всех этих приготовлений мы атаковали их. На наших кораблях не было парусов, они были рассчитаны только на участие в битве, преследование беглецов в открытом море не входило в наши планы. Теперь вблизи и вдали во множестве видны были сражающиеся корабли. Силы были примерно равны, и обе стороны сражались с одинаковым ожесточением. Люди Цезаря старались повредить нижнюю часть корабля: разбивали весла, вырывали руль и, наконец, взбирались на палубу. Одних они отшвыривали в сторону, других сбрасывали в море и набрасывались на остальных, численно силы противников были примерно одинаковы. Со своей стороны, люди Антония отбивались от нападающих веслами, рубили их топорами, сбрасывали на них камни и тяжелые снаряды, сталкивали тех, кто пытался взобраться на корабль, и боролись со всяким, кого могли достать. Это можно было сравнить с обороной крепости или острова, осажденных с моря. Нападающие пытались взобраться на корабль, как на сушу или в крепость, и использовали все, что годилось для этого. При этом защитники отбивали их атаки и применяли обычные в таких случаях средства.

В то время как в битве не предвиделось перевеса ни в одну из сторон, Цезарь в затруднении, как ему быть дальше, велел доставить огонь из лагеря. Поначалу он не хотел прибегать к этому средству, чтобы по возможности захватить казну. Однако теперь он увидел, что не сможет достичь победы иным способом. Теперь сражение приобрело иной вид: со всех сторон одновременно нападающие набрасывались на Своих жертв, осыпали вражеские корабли горящими стрелами, забрасывали привязанными к пикам факелами и с помощью машин метали горшки с раскаленными углями и смолой. Защитники пытались затушить огонь, однако, несмотря на их старания, дерево быстро вспыхивало. На одном из кораблей матросам удалось погасить несколько очагов, вылив всю имевшуюся на борту питьевую воду. Затем они стали черпать воду из моря. Если бы они использовали ее в больших количествах, то смогли бы, наверное, потушить пожар. Но у них были только маленькие ведра, к тому же в этой спешке и сумятице они наполняли их всего наполовину. Поэтому вместо пользы они принесли себе еще больший вред: от небольшого количества соленой воды огонь вспыхнул еще сильнее. Когда они увидели это, то стали забрасывать огонь своими плащами и телами погибших. На некоторое время им удалось сбить пламя, но затем сильный порыв ветра вновь раздул его еще больше прежнего. Пока горела только часть корабля, солдаты пытались отрубать пылающие куски дерева и бросали их в море или обратно в противника. Но огонь распространялся все дальше, и матросы с помощью железных крючьев и длинных пик пытались притянуть к себе вражеские корабли, чтобы перебраться на них, а если не удастся, то хотя бы тоже поджечь их.

Однако противник предвидел это, и суда заранее отошли подальше. Огонь охватил уже все борта корабля и добрался до палубы. Команду постигла самая ужасная участь. Одни задохнулись в дыму, другие оказались посреди моря пламени и сгорели, как в печке. Остальные погибли, пытаясь спасти их. Многие, видя все это или уже наполовину обгорев, бросали свое оружие и подставляли себя вражеским стрелам или прыгали в море и тонули. Некоторые погибали в волнах, застигнутые нашими ударами, других разрывали на куски морские чудовища.

Перед лицом всех этих страданий более-менее сносный конец нашли только те, кто, не дожидаясь, пока их настигнет подобная участь, убили друг друга или сами себя. Им не пришлось перенести более страшных мук и быть сожженными заживо вместе со своим кораблем, как на погребальном костре.

Видя все это, мы поначалу держались на некотором расстоянии, поскольку противник еще оборонялся. Но когда огонь охватил все судно и команда не в состоянии была даже помочь себе, не говоря уже о том, чтобы причинить какой-то вред врагу, мы поспешно ринулись к кораблю и попытались потушить огонь в надежде, что сможем захватить там золото и деньги. При этом многие из нас также стали жертвами пламени и собственной алчности».

В своем рассказе офицер называет Гая Октавия именем «Цезарь», а не полюбившимся затем народу именем «Август».

Я стоял на корме с подветренной стороны, в лицо мне хлестал дождь и град, я промок до нитки, но ничего этого не чувствовал и ни за что не ушел бы сейчас с этого места. Я вцепился в поручни и не сдвинулся, даже когда какая-то шальная стрела, пробив мою промокшую хламиду, задела мне бедро и упала на палубу.

Император на своем флагманском корабле должен был сразу же увидеть наш маневр. Пересев на быстроходную квинквирему, он последовал за нашим флотом.

Позднее досточтимый Август — не без уважения — подтвердил, что прорыв Клеопатры был проведен так неожиданно, быстро и ловко, что даже хитрый Агриппа не смог нас настичь.

Тем, что избежали тогда битвы при Акциуме, мы обязаны исключительно смелости и ловкости нашей царицы.

Вскоре мы оказались в открытом море. Когда я собрался спуститься с палубы вниз, то поскользнулся в луже собственной крови и упал на пол. Там меня и нашли — уже почти без сознания — двое матросов. Они принесли меня в мою каюту. Кубок горячего вина с пряностями настолько подкрепил мои силы, что я смог сам позаботиться о своей ране. Она все еще немного кровоточила. Стрела, как острым ножом, распорола мне бедро на три пальца выше колена. К счастью, рана оказалась не очень глубокой. Я велел приготовить целебный пластырь и приложил его на несколько часов.

Ирас собственноручно принесла мне ужин и присела на мою кровать.

— Император следует за нами в сопровождении нескольких кораблей и подает сигнал, что хотел бы с наступлением дня подняться к нам на борт.

Я привстал в удивлении.

— В сопровождении нескольких кораблей? Но ведь решено было, что за ним последует весь его флот.

Ирас пожала плечами.

— Ну да, таков был план. Но, может быть, ему помешала внезапная буря? Завтра все узнаем.

Благодаря дозе мекония ночь я провел спокойно. Утром я сменил повязку и, полежав еще два или три часа, хромая, поднялся на палубу. По дороге мне попалась Ирас, которая как раз хотела меня видеть. Она взяла меня за руку и прошептала:

— Антоний сидит один на баке и никого к себе не подпускает. Утром, когда он поднялся на борт, его сопровождали только Алекс и слуга. Он отказался встретиться с царицей, а когда Алекс наконец уговорил его, царица отказалась сама.

Ирас тяжело вздохнула.

Однако на время нам стало не до этого, так как позади внезапно появился небольшой флот либурнийских быстроходных парусников. На этих узких длинных кораблях было всего по две скамьи для гребцов, но при хорошем ветре они летели над водой как стрела.

Передний из них подошел к нам совсем близко. Человек, стоявший у него на носу, что-то кричал и потрясал своим копьем. Антоний поднялся и подошел к поручням. Мы тоже отважились приблизиться, при этом Алекс молча приветствовал меня исполненным достоинства поклоном. Он вовсе не выглядел изнуренным. Одежда на нем была чистая и изящная, на руках блестели кольца, и можно было подумать, что он явился с какого-то приема, а вовсе не бежал, спеша и задыхаясь.

Буря давно утихла, дул легкий, но постоянный северный или северо-западный ветер, и все мы отчетливо услышали, что кричит Антонию этот размахивающий оружием человек.

— Я Эврикл из Спарты, сын Лaxapa, которого ты приказал казнить. Я пришел отомстить за смерть моего отца!

Император только презрительно рассмеялся в ответ.

— Нельзя мстить за разбойника, которого покарали по закону. Если ты сейчас же не повернешь обратно, то вскоре последуешь, за своим отцом!

То, что произошло затем, было сделано с таким навигационным мастерством, что даже Антоний не мог не признать этого.

Эврикл метнул свое копье в императора. Тот лишь рассмеялся, но ни на пядь не отступил: ветер отнес копье далеко в море. Дерзкий спартанец отвернулся, бронзовый нос его судна протаранил квинквирему, на которой прибыл император, взял ее на абордаж и отошел, прихватив также один из наших кораблей, на который была погружена столовая посуда. О преследовании нечего было и думать, но мы надеялись, что это происшествие примирит нашу высочайшую пару или, по крайней мере, слегка сблизит их.

Однако Антоний отказался от всяких попыток встретиться с царицей, сказав, что он разочаровался в людях, так же как и в помощи богов. Затем он снова уселся в угол на баке, позволив только, чтобы Алекс время от времени приносил ему кувшин вина и что-нибудь поесть.

Так продолжалось три дня, затем вдали показался мыс Тенар, южная оконечность Лаконии. Эта база была слишком мала и незначительна, чтобы Октавий стал захватывать ее. Здесь нас ожидали несколько хороших известий.

Выяснилось, что Канидий Красс с двенадцатью оставшимися легионами удерживал свою позицию, и император, — как узнали мы от Алекса, — направил ему приказ безотлагательно отойти через Македонию в Азию.

На третий день благодаря долгим стараниям Шармиона Ирас, Алекса и моим удалось склонить поссорившуюся пару к беседе — исключительно с помощью хитрости и коварства. План придумал я, а осуществить его предстояло всем остальным. Император должен был показать, что он глубоко уязвлен, и предложить Клеопатре, чтобы она, если хочет, оставила его, униженного и побежденного, и вместе со своими друзьями без всяких предварительных условий отдалась на милость Октавия. Сам же он соберет в Азии войско и решит, стоит ли ему бороться дальше или осталось только броситься на меч.

Алекс, по-прежнему один из самых близких к императору людей, помог посвятить его в этот план, а Шармион передала слова императора царице. О том, как это было, в тот же вечер рассказала мне Ирас.

Шармион еще не успела договорить до конца, когда царица гневно воскликнула:

— Вот, значит, как! Этот господин хочет скрыться в Азии и даже обдумывает самоубийство, а я должна пасть на грудь Октавию и положиться на его милость. Кончится тем, что Египет будет захвачен, а меня закуют в цепи для украшения его триумфальной процессии. Нет, нет и еще раз нет! Ничего еще не потеряно! У нас есть еще легионы Канидия Красса, в Египте осталось еще семь, а в Киренаике — четыре легиона под командованием легата Пинария Скарпы. Кроме того, наши союзники вновь соберут войска, государственную казну мы спасли… Сражение проиграно, но война еще нет! — воскликнула она, поднявшись.

Да, это было старое утешение побежденных правителей. И действительно, нередко военное счастье отворачивалось от победителей — например, когда они выигрывали три битвы и терпели поражение в четвертой, решающей.

Гнев Клеопатры не утихал до самого ужина, когда она села за стол Антония, обозвав его малодушным неудачником, тряпкой и трусом, который вместе с кораблями потерял и свое хваленое мужество. Антоний сделал вид, что он раскаивается, признал, что его возлюбленная во всем права, что она полностью излечила его от малодушия и он чувствует теперь настоятельную потребность действовать.

Ужин превратился в симпосий по случаю примирения и кончился — по крайней мере, для мужчин — настоящей попойкой. Когда женщины удалились, Антоний напыщенно стал уверять, что он ни минуты не считал свое дело проигранным, но в отношении женщин необходимо придерживаться определенной тактики… И так далее, в том же духе — а друзья его радостно смеялись и поддакивали. Если бы в этот момент вошел кто-то непосвященный, он вполне мог бы решить, что наш симпосий устроен по случаю победы.

Я не знаю, заметили ли остальные, что Антоний вовсе не был таким уверенным, как хотел это показать. Его убежденность, что мы во всем превосходим противника, рассеялась. Говоря об оставшихся легионах, он сознавал, что все это скорее предположения, потому что нельзя было утверждать наверняка, как обстоят дела у Кассия и его людей. Кроме того, он не был уверен в своих союзниках, ведь после поражения под Акциумом они могли отказаться поддерживать его.

Чтобы знать наверняка, на чью помощь он может еще рассчитывать, Антоний послал несколько своих людей в Коринф. Этим невероятно богатым городом управлял его доверенный Теофил. Кроме того, посыльные должны были передать двенадцати легионам, оставшимся у императора, приказание немедленно выступить в Азию, где предстояло сформировать новое войско.

Все висело на волоске, ничего не было решено окончательно, и чаша на весах судьбы могла склониться как в ту, так и в другую сторону.

Царица Клеопатра нетерпеливо настаивала на скорейшем отъезде. Она опасалась, что после поражения под Акциумом ее противники вновь поднимут головы.

Итак, через несколько дней попутный ветер вновь подгонял нас на всех парусах к берегам Северной Африки. Мы бросили якорь в Паретонии. Эта хорошо укрепленная гавань находится на земле Мармарика, как раз на границе между Египтом и Киренаикой.

Царица отправилась дальше в Александрию, и поскольку она доверяла мне, то попросила меня присмотреть, чтобы император не последовал дурному совету. Под этим царица, конечно, понимала все, что может нанести ей вред. Для этого больше подошел бы Алекс, заметил я. Ведь император действительно доверяет ему, а я всего лишь имею на него некоторое влияние. Тогда, заметила она, я должен следить за Алексом и, если понадобится, с помощью силы или угроз заставить его встать на нашу сторону.

Я вздохнул.

— Ты всегда была склонна переоценивать меня, басилисса, и поручать задания, которые превосходят мои возможности. Так и на этот раз, ведь…

Она оборвала меня на полуслове:

— Во всяком случае, ты меня никогда не разочаровывал и не подводил.

— Вероятно, это произойдет на этот раз… — пошутил я не особенно удачно.

Клеопатра улыбнулась.

— Тогда Ирас так отравит тебе жизнь, что ты будешь мечтать о конце света — не правда ли?

Ирас кивнула с усмешкой:

— Он пожалеет, что родился!

Итак, я остался в Паретонии с Марком Антонием. При нем были еще только Алекс и Луцилий. Последнего император приблизил к себе после битвы при Филиппах. Он ценил этого простого и скромного человека прежде всего за то, что тот никогда не лгал и не терял здравого смысла даже в самых тяжелых ситуациях. Он был немногословен, ни с кем особенно не дружил, но и врагов у него не было, потому что он никогда не стремился пробиться вперед и никому не завидовал.

После битвы при Филиппах Луцилия приняли за полководца Марка Брута, который бежал и бесследно исчез. Когда преследователи, исполненные гордости, привели его к Марку Антонию, тот рассмеялся:

— Если этот человек Марк Брут, то я Кассий! Не правда ли, друзья, вы раздосадованы вашей ошибкой и чувствуете себя опозоренными? Но знаете, этот ваш улов намного лучше, чем тот, кого вы преследовали. Вы искали врага, а нашли друга. Во имя богов, что бы я делал с настоящим Брутом?

Так рассказал мне об этом Антоний, а Луцилий лаконично подтвердил.

Уже на следующий день пришли первые печальные известия. Пинарий Скарпа, легат, командовавший четырьмя легионами, находящимися в Киренаике, перешел на сторону Октавия.

Поначалу Антоний не хотел этому верить, ведь он был высокого мнения об этом человеке и благоволил ему.

— Должно быть, эту ложь распространяет сам Октавий, чтобы поколебать уверенность остальных. Я просто не верю этому!

Он послал несколько надежных людей в столицу Кирену, где размещались эти четыре легиона.

В трудах некоторых историков Антоний предстает одиноким и покинутым всеми друзьями. Окруженный только несколькими верными слугами, в отчаянии бродит он по берегу, ожидая известий. Все это верно только отчасти. Рядом с Антонием всегда находилась его личная охрана — центурия отборных преданных солдат; неподалеку в гавани стояла наготове дюжина кораблей, на побережье располагались палатки тяжеловооруженной преторианской когорты.

В последующие дни и недели прибывали уцелевшие и сумевшие уйти от неприятеля корабли флота Антония. Каждый из них приносил нерадостные известия. Так, Теофил, управитель Коринфа, перешел в другую партию, прочие греческие города из предосторожности направили Октавию, победоносно продвигающемуся по Элладе, послания с выражением почитания и преданности.

А как обстояли дела с Канидием Крассом и его легионами? Об этом ходили самые противоречивые слухи. Одни говорили, что эти легионы после долгих переговоров на выгодных условиях перешли на сторону Октавия. Другие утверждали, что они рассеялись, чтобы обходными путями добраться до Азии.

Из различных высказываний императора я понял, что он уже занес все эти войска в список потерь.

Во время одной из наших продолжительных прогулок, на которой присутствовал и Луцилий, он сказал мне:

— Тогда, при разделе империи, все мои друзья и сторонники посмеивались втихомолку — и я, конечно, тоже, — потому что Октавий отдавал мне чрезвычайно доходные восточные области. Мы сочли его глупым и недальновидным: Македония, Эллада, вся Азия с ее невероятно богатыми городами и провинциями, кроме того — Сирия и Иудея. Армению я завоевал, с Египтом заключил союз. Что против этого скромные провинции Октавиана Далмация, Норея и Паннония? Разве может Галлия или Испания сравниться с Египтом или Азией? Мы потирали руки, и говорили, что бедному Октавию, если он вообще сможет удержаться, постоянно придется бороться с нехваткой денег. Но при этом мы забыли об одном: он управляет всей Италией, городом Римом, у него в руках сенат и консулы. Мои легионы большей частью состоят из неримлян. Этим солдатам из Эллады, Македонии, Азии, Сирии и Иудеи давно уже надоела война, и если Октавий отошлет их по домам с парой сестерциев, они поцелуют ему руку. Среди римлян — то же самое. Ветераны мечтают о наделе земли — конечно, на родине! — а молодежь предпочитает сражаться за Рим, а не за Египет и императора, который ушел от своей римской супруги, живет с египетской царицей и объявлен римским сенатом persona поп grata. И я могу их понять…

Антоний нагнулся и поднял с песка пурпуроносную улитку. Он постоял, разглядывая ее причудливую раковину.

— Но я понимаю и Клеопатру. Пока меня нет рядом, она, должно быть, чувствует себя подобно этой улитке. Ее подняли ради ее пурпуроносной железы, а затем используют и выкинут прочь. Возможно, Клеопатра полагает, что мне нужно только ее богатство, а как только я с ее помощью завоюю власть в Риме, то отброшу ее, потому что больше не буду в ней нуждаться. Ты, Олимп, лучше всех знаешь, что это не так.

Луций молчал, как обычно, а я искал подходящие слова. Но Антоний продолжил:

— Я знаю, что это не очень удачное сравнение, особенно когда речь идет о царице, его даже можно счесть неподобающим. Но взгляни сам! А теперь я спрошу тебя: вернулся бы ты к этой римлянке — я забыл ее имя? Предположим, она стала вдовой, и тебе осталось бы только занять там это богатое гнездышко. Покинул бы ты Ирас, чтобы отправиться в Рим?

Конечно, я знал, что хочет услышать Антоний, но мне не пришлось даже лгать, и ответ мой был очень прост:

— Нет, император, потому что я никогда не любил Клаудиу, жену Луция Квинтиллия.

— И у меня то же самое! Я ничего не могу сказать против Октавии, кроме того, что никогда не любил ее и женился на ней только потому, что этого требовали политические обстоятельства.

Теперь попросил слова Луций:

— Однако тебе все же следовало бы чаще появляться в Риме, император. Сенат многое прощает героям, но требует, чтобы они время от времени отчитывались перед ним в курии.

— Ты, как всегда, прав, — кивнул Антоний. — Но надо понять, что мое доверие к Октавию не только подорвано, но и совсем исчезло. Он обманул меня в Риме, обманул на Сицилии — и сделал это с единственной целью: устранить меня и стать полновластным и единоличным правителем. Ему никогда не следовало бы забывать, чем кончилось это для его приемного отца!

Глава 15

Несколько дней ничего не происходило. В сонном Паретонии трудно было чем-то развлечься. Правда, здесь, как и во всех портовых городах, имелось несколько дюжин проституток, и даже у тех из них, что были постарше и уже не так привлекательны, дела шли неплохо, потому что наши преторианцы все были молоды и истосковались по женщинам.

Меня они, однако, не интересовали: во-первых, через несколько месяцев мне исполнялось уже сорок два года, а во-вторых, Ирас настолько овладела всем моим существом, что мне не нужны были никакие другие женщины.

Однажды вечером наши разведчики вернулись из Кирены, то есть из троих посланных явился только один — усталый, измученный и с очень плохими известиями.

Мы — император, Алекс, Луцилий и я — сидели перед палаткой полководца, пили кислое (хорошее уже все кончилось) вино, разбавленное водой, когда появился этот посыльный, которого два преторианца, поддерживая, осторожно усадили на стул. Его пенула была изодрана, на испачканной тунике виднелись пятна крови. На левой ноге была грязная повязка, так же как и на правой руке.

Как врач я сразу увидел, что у человека жар и силы его на пределе. Я указал на это Антонию. Он кивнул.

— Сообщи нам только самое важное, Алфиен, а затем о тебе позаботится Олимп.

— Да, господин, но сначала взгляни на это.

Он достал из-за пояса две монеты и положил их на стол.

Как и многие города и провинции в правление Марка Антония, Кирены также чеканили монеты с изображением императора. Антоний как следует рассмотрел их и бросил обратно на стол. На обратной стороне обеих монет был изображен сильфий[77] — древний символ Кирены. На лицевой стороне одной из монет была изображена голова императора с подписью: «Марк Антоний император», а на другой монете изображение было другое и стояла подпись: «Пинатий Скарпа».

Антоний горько рассмеялся.

— По крайней мере, он не настолько дерзок, чтобы прибавить к своему имени слово «император».

— «Предатель» подошло бы больше, — сказал я.

Антоний поднялся.

— Все это означает, что у Октавия теперь появилось еще четыре свежих отборных легиона.

Он повернулся к Алфению.

— Что случилось с остальными?

— Они попали в руки городской милиции в Кирене, и на следующий день их казнили; народ рукоплескал этому. Не мечом, нет, их забили дубинками, как бешеных собак. Мне удалось бежать, я еле смог отбиться, меня ранили…

Он сполз со стула, и я приказал отнести его в мою палатку. Раны оказались не тяжелые, но были воспалены и гноились. Пока я возился с ним, прибежал слуга императора.

— Олимп, скорее, мой господин отравился!

Как во сне я схватил ампулу с рвотным и бросился к палатке полководца. Верный Луцилий был здесь. Он пытался привести Антония в чувство, хлопал по щекам, шептал ему какие-то бессмысленные слова.

— Что… что он принял?

Одного взгляда было достаточно. Рядом с кроватью стоял мешочек с меконием, которым я снабдил его в качестве средства от постоянной бессонницы — вместе с дозировочной ложечкой и указанием, что лекарство нельзя принимать вместе с вином. Мешочек был пуст, стало быть, он высыпал все в кружку и выпил.

Я дал ему сильную дозу рвотного и стал ждать, пока желудок его снова заработает. Затем я строго посмотрел на Луцилия и слугу.

— Никому ни слова об этом! Императору нездоровится, потому что он объелся. Я велел ему два дня полежать в постели — поняли?

Однако потом кое-что все же просочилось; во всяком случае, ходили какие-то слухи, что император пытался лишить себя жизни.

Мы, его друзья, сделали из этого выводы и убедили его, что он должен быть рядом с Клеопатрой. Он охотно согласился с этим, и спустя несколько дней мы выступили. В пути он пытался объяснить мне, что вовсе и не помышлял о самоубийстве, а только хотел уснуть на несколько дней, чтобы избавиться от забот. Я кивнул, сказав, что так и подумал, и извинился за то, что не предупредил его о том, как опасен меконий в больших дозах.

Я думаю, это Алекс не смог сдержаться и сболтнул кому-нибудь, что друзьям удалось спасти императора от самоубийства.

Конечно, это дошло и до Клеопатры, и она принялась меня расспрашивать. Я кое-как отбивался, говорил, что здесь какая-то ошибка и меконий просто подействовал сильнее обычного, потому что он принял его вместе с вином.

Больше речи об этом не заходило, потому что в Александрии и так было много хлопот. Жители _ее были встревожены, ходили самые дикие слухи, и отчасти в этом была виновата царица.

Ирас рассказала, что перед прибытием в гавань Клеопатра приказала празднично украсить корабли и во время вступления в город исполнить победный гимн. Так как никто в точности не знал, что произошло при Акциуме и царица вернулась невредимой вместе со всем двором, то поначалу все поверили в одержанную победу. Вскоре обнаружилась небольшая группа недовольных, которая будто бы готовила переворот. Последовало множество арестов, несколько дней продолжались мучительные допросы. Выяснилось, что заговорщики хотели примкнуть к Гаю Октавию на том основании, что он является приемным сыном Юлия Цезаря и, значит, его настоящим наследником. Цезарион, который вскоре должен стать совершеннолетним, был его сводным братом, и именно он имел теперь право на трон фараонов. Для Клеопатры это означало государственное предательство, и палач без лишней огласки сделал свое дело.

Спустя два дня после прибытия нашего флота в западной гавани бросило якорь римское торговое судно, и какой-то купец по имени Публий Фид попросил Марка Антония принять его. По случаю возвращения возлюбленного Клеопатра устроила праздник. Он должен был начаться ближе к вечеру с обильного ужина.

Антоний был в хорошем расположении духа: очевидно, Клеопатра внушила ему надежды, что к весне они наберут новое войско, построят новые корабли и смогут отразить ожидающееся нападение римских войск. Ошибка при Акциуме была учтена, и на верфях Александрии день и ночь шло строительство легких быстроходных кораблей. К тому же имелось еще четыре легиона Канидия Красса, о которых, правда, пока ничего не было известно, но которые, вероятно, находились на пути в Азию. Все мы были в плену прекрасных иллюзий: казалось невероятным, чтобы кто-то мог причинить вред этому могущественному государству и его великой столице. Брухейон с его высокими стенами казался нам неприступной крепостью, куда не мог ворваться ни один римский легионер.

В честь возвращения императора придворные повара показали все, на что способны. Правда, иногда их искусство проявлялось в таких формах, которые отбивали всякий аппетит. Так, например, соблазнительно поджаренные голуби, перепелки, утки и гуси были обсыпаны золотой пудрой, а на десерт подали головы наших врагов, Октавия и Агриппы, приготовленные из муки, меда, миндаля и ягод. Вылеплены они были не очень искусно и отличались только именами, написанными на кусочках пирога, служивших им в качестве пьедесталов. Лицо царицы, как и всегда перед народом, выражало непоколебимое достоинство, Антоний же радовался как маленький мальчик и перепробовал добрую дюжину этих вражеских голов. Вероятно, он съел бы и больше, но тут прибыл нарочный с письмом от мнимого римского купца.

— Это действительно так важно? — недовольно спросил император, срывая печать. Те, кто сидел вдалеке, не обратили на это внимания, однако в кругу ближайших друзей постепенно смолкли все разговоры, потому что лицо императора застыло, когда он прочитал послание.

— Известия от Канидия Красса — мы заранее договорились с ним о том, каким именем он себя назовет.

Он обернулся к нарочному:

— Приведи этого человека!

Я увидел, как при этих словах Клеопатра слегка покачала головой и, наклонившись, что-то шепнула императору. Вероятно, она требовала, чтобы он не принимал легата здесь, за праздничным столом. Но тем не менее это произошло.

Меня не было в тот момент, когда Красс представил свой отчет. Однако из него не стали делать тайны, и о том, что он сообщил, узнали все.

Услышав, что император бежал в Египет, войска Канидия Красса поначалу решили, что это всего лишь распространяемые врагом слухи. И только когда Красс сам подтвердил это известие и приказал легатам вести своих солдат через Македонию в Азию, они поняли, что это горькая правда. Тем временем Октавий предложил им перейти к нему на таких выгодных условиях, что легионерам нетрудно было сделать выбор. Если бы они попытались пробиться в Азию, то были бы разбиты превосходящими силами противника. Октавий же приравнивал их к победителям и обещал не меньше, чем своим собственным солдатам: часть добычи и пенсию ветеранам и инвалидам. Это предложение очевидным образом касалось также и Канидия Красса, однако тот остался верен Антонию и, переодевшись, бежал из лагеря. В пути он узнал — слухи об этом дошли и до нас, — что почти все клиентальные правители, в том числе и царь Иудеи, перешли на сторону Октавия. Теперь, когда возникла опасность, Ирод, этот расчетливый политик, отбросил своего друга юности, как сломанный меч. Некоторые правители еще выжидали, но очевидно было, что они примут сторону сильнейшего.

С этого дня Антоний исчез из Брухейона. Царица ничего >-не говорила по этому поводу, но от Ирас я узнал, что император уединился на пустынном и безлюдном полуострове в восточной гавани, где он приказал построить себе скромный дом. Он назвал свое уединенное жилище «Тимоний», намекая при этом на Тимона[78] из Афин, мизантропа, ставшего известным благодаря пьесам Аристофана.

Все его окружение в Тимонии составлял только молчаливый Луцилий. И в какой же ужас пришел Алекс оттого, что даже его туда не допускали!

Моя встреча с Салмо произошла весьма своеобразно и чуть было не превратилась в горькую размолвку — первую за все время нашего знакомства, потому что раньше если мы и ругались, то это было только игрой, выражением иронии и нашей взаимной симпатии.

Пока меня не было, ему пришлось нелегко, как это всегда случается с ответственными и работящими людьми. Помимо его должности министра здоровья на него взваливали все новые и новые обязанности, так, например, он отвечал за ремонт зданий в Брухейоне. Но этот дворцовый квартал занимал довольно большую площадь, и когда строители заканчивали ремонт одной его части, им пора было уже снова приниматься за другую. Салмо, придававший упорядоченной семейной жизни не очень большое значение, сказал только, что у него, в конце концов, есть жена и трое детей, о которых он должен заботиться, и он предпочел бы служить простым солдатом, чем оставаться дальше на этой должности, пожирающей его душу и тело.

Его единственный глаз смотрел на меня с упреком, изуродованное шрамами лицо избороздили глубокие морщины, уголки рта опустились, а волосы, и раньше не особенно густые, уступили место сверкающей лысине.

Мне стало жаль моего друга, когда я увидел его в таком состоянии.

— Я освобожу тебя от этих многочисленных обязанностей, и ты снова сможешь стать просто моим заместителем.

— Ах! — воскликнул он возмущенно. — Я могу? А если я не хочу? Что, если я хочу бросить все и открыть в своем доме лекарственную лавку? Таким образом мне гораздо легче будет заработать, при этом я смогу оставаться дома и мне не придется ругаться с регентским советом, который обычно глух ко всему.

— Но, Салмо, после того как вернулась царица…

У царицы другие заботы. Она готовится к бегству, хотя ты этого и не замечаешь. Во всяком случае, я подал прошение об отставке.

— Но ты мог бы остаться моим помощником…

— Нет-нет! С меня довольно!

Потом он хлопнул дверью, а я остался размышлять, как бы мне помириться с Салмо. Впрочем, для этого у меня было не так уж много времени, потому что то, о чем он мне сказал, становилось все более и более очевидным. Пока Антоний, возненавидев мир, заперся в своем Тимонии, царица строила разнообразные планы побега — хотя они сохранялись втайне, но слухи о них все же просачивались.

У Ирас теперь времени для меня почти не было, и из нее едва ли можно было что-нибудь вытянуть, впрочем, и от словоохотливого Алекса тоже нельзя было ничего узнать, потому что царица, с согласия Антония… Нет, лучше я скажу об этом по-другому.

Вот уже больше недели император жил в своем Тимонии, и тут Клеопатра вызвала меня и Алекса для беседы, в которой также приняли участие Мардион и Николай, глава расформированного регентского совета.

Я уже давно не видел Мардиона, и он показался мне сильно постаревшим, вид у него был какой-то рассеянный и отсутствующий. Николай, как всегда, поглаживал свою аккуратную бороду ученого и во всем соглашался с царицей, хотя уже тогда, как я узнал позднее, строил планы относительно службы у нового господина.

Царица была с нами приветлива, некоторое время мы беседовали о разных пустяках, а затем наконец перешли к главному.

— Мы должны попытаться вновь перетянуть царя Иудеи на нашу сторону. Для этого я готова пожертвовать землями, которые передал мне император: вернуть прибрежные города, сады под Иерихоном, Асфальтовое озеро и все, что он еще захочет. Мне нужен посол, который Знает царя, умеет хорошо говорить — одним словом, такой человек, как ты, Гиппократ.

Что? Я не ослышался? Я должен отправиться к Ироду — я, который, вероятно, стоит у него первым в списке тех, кто должен быть казнен? Тогда уж лучше мне просто покончить с собой…

— Ты лишился дара речи, Гиппо?

Ирас ободряюще подмигнула мне, но это мало помогло. Меня хватило только на то, чтобы сказать бесцветным голосом:

— Итак, царица, ты хочешь послать меня на смерть?

Она с наигранным удивлением подняла брови, и ее красивые серые глаза тепло сверкнули.

— Но, Гиппо, что ты такое говоришь! Или, может, между вами с Иродом произошло что-то, о чем я не знаю?

Я почувствовал, что под мышками у меня выступил холодный пот и в горле пересохло. Однако я достаточно хорошо знал царицу, чтобы расслышать насмешку в ее вопросе.

— Это уже в прошлом, царица…

— И я ничего не знаю об этом?

— Разве может не знать о чем-то божественная Дочь Солнца?

— Надеюсь, ты понимаешь шутки?

— Конечно, царица, и я могу оценить их, особенно если они исходят от тебя. Это доказывает, что ты по-прежнему благосклонна ко мне.

— Хорошо. Но тем не менее мне нужен посол, который был бы достаточно красноречив и смог бы уговорить такого человека, как Ирод. Итак, мой выбор пал на тебя, Алекс, потому что ты лучше всех подходишь для этого.

Радость красавца Алекса показалась мне непритворной, однако только позднее я понял, почему это поручение так соответствовало его собственным планам.

Если в Александрии царица с помощью казней и ссылок заставила оппозицию умолкнуть, то на юге, где велико было влияние жрецов, она приобретала все большее число сторонников. Клеопатра всеми силами пыталась воспрепятствовать тому, чтобы Страна Тростника восстала против нее. Поэтому она велела распространить известие, что в скором времени намерена объявить наследником своего сына Птолемея Цезаря и по прошествии положенного срока передать ему священный трон обеих земель. Таким образом, у власти вновь оказался бы мужчина, а она позаботилась бы только о том, чтобы найти ему достойную супругу.

Одновременно с совершеннолетием Цезариона отмечал свой четырнадцатый день рождения и Антилл — старший сын императора от Фульвии. По римским обычаям, он также становился совершеннолетним. При этом его отец тоже, конечно, не мог остаться в стороне, и, наверное, Антоний был рад тому, что нашелся официальный повод, для его возвращения в Александрию.

Праздник состоялся весной, и царица не пожалела средств, чтобы он запомнился жителям Александрии, — а может быть, и для того, чтобы отвлечь их от надвигавшейся опасности. Она не переставала думать над тем, как спасти свой род; и свою династию, и вскоре после праздника было объявлено, что царь Птолемей Цезарь отправится на юг, чтобы там познакомиться со жрецами и народом,

Мы, ее друзья, знали, что это верно только отчасти: Цезарион действительно отправлялся на юг вместе со своим учителем Родоном, однако вовсе не для того, чтобы предстать там перед народом, а для того, чтобы из маленькой, забытой всеми гавани Береника отправиться дальше на восток, в сказочную Индию. Ему предстояло нелегкое путешествие: изнеженный мальчик, то есть, простите, мужчина, должен был выехать из Коптоса, где почитали бога плодородия Мина, и предпринять многодневный поход по пустыне, чтобы достичь Береники. Правда, там его путь и закончился, но об этом я скажу чуть позже.

Сама же царица избрала для себя другой путь. Говорили, что она решила отправиться в Испанию, однако на самом деле об этом и речи не заходило: было бы равносильно самоубийству спасаться в провинции, которая подчинялась Октавию.

Я был одним из тех, кому предстояло сопровождать ее, и поэтому был посвящен в планы и участвовал в их обсуждении. Она пригласила своего придворного географа — человека, настолько увлеченного своей наукой, что о нем в насмешку говорили, будто он лучше разбирается в географических картах, чем в карманах своего плаща. Одежда его была вся в пятнах, а борода испачкана яичным желтком. Может быть, его как раз оторвали от завтрака.

Времени оставалось мало: Октавий перезимовал в Родосе и со дня на день мог подать сигнал к выступлению — а может быть, он уже был в пути. Клеопатра перестала тешить себя иллюзиями и надеяться на уцелевшие где-то легионы или на помощь союзников.

— В конце концов, Октавий хочет только одного: отнять у меня трон и убить Антония. Как только он будет уверен, что выиграет эту войну, он нанесет нам последний удар. Я попытаюсь вступить с ним в переговоры и, может быть, добиться соглашения, которое удовлетворило бы императора и меня, но я не особенно надеюсь на это. У меня есть план создать в Индии новое государство Птолемеев.

Неказистый географ слушал ее, наморщив лоб.

— И где же в Индии? — послышался его высокий старческий голосок.

Она улыбнулась:

— В Александрии, конечно.

Мы все были удивлены, потому что не поняли ответа. Может быть, царица хотела привезти сюда наемных индийских солдат? И только географ придирчиво засмеялся:

— В какой Александрии? В той, что на Инде, или в той, что лежит севернее, у слияния рек Гидаспа и Зарадроса?

— Как хорошо ты осведомлен, географ! — захлопала в ладоши Клеопатра.

Ученый гордо выпрямился, и в бороде его вновь отчетливо мелькнул желток. Похоже было, что он носит его, как древний египетский орден за храбрость «Золотая пчела».

— Это ведь моя обязанность…

— Я имею в виду Александрию на Инде, потому что до нее из Эрифрейского моря[79] могут дойти вверх по течению Инда даже большие суда. Мой предок Птолемей Сотер присутствовал при основании этого города, и таким образом круг истории замкнется.

Теперь взял слово Мардион:

— Это и впрямь звучит заманчиво, царица. Все мы знаем, что великий Александр основал множество городов, которые назвал своим именем, — в том числе и в Индии. Но с тех пор прошло три столетия, и никто не знает, что там теперь — и вообще существует ли еще этот город.

— Смотрите, наш Мардион остается все таким же старым скептиком. Чтобы достичь чего-нибудь, необходимо рискнуть. Я говорила с купцами, которые ведут торговлю с землями, лежащими на Инде, — двое из них сами были там. Город Александрия существует до сих пор, только не очень понятно, кому он принадлежит. Возможно, там есть несколько городов-государств, и я убеждена, что я с моими деньгами и войском смогу объединить их в одну страну — вдали от Рима, под прикрытием народов, отделяющих нас от него, — мидийцев, парфян и арабов. Ведь известно, что мой сын Александр Гелиос обручен с индийской принцессой Иотапой. Союз с парфянами напрашивается сам собой: ведь враг нашего врага должен быть нашим другом.

Такой политический размах не вызвал особого воодушевления у трезвомыслящих полководцев и командующих флотом. На их солдатских лицах не отразилось никаких чувств, некоторые только смущенно отводили глаза, почесывались, вздыхали, но из уважения к своей правительнице не смели ей возразить. На это мог решиться один только Мардион, но из сочувствия и симпатии к царице он не стал разрушать эту заманчивую картину будущего.

— Хорошо, царица, путешествие туда будет долгим и трудным. Но что следует сделать в первую очередь?

Она взглянула на него с благодарностью.

— К счастью, ты не только скептик, но и практик. Мы должны собрать как можно больше судов в Арабском заливе, чтобы оттуда… Впрочем, об этом вам лучше расскажет наш географ.

Тот рассеянно кивнул, поднялся, покряхтывая, погладил свою встрепанную бороду — при этом испачкал свои пальцы желтком — и принялся с любопытством их разглядывать. Затем он взял указку и подошел к карте.

— По моему мнению, добраться туда по морю не составляет особой проблемы, но это далеко, очень далеко. Мы отправимся на юг по Арабскому морю, — он скользнул указкой по египетским восточным гаваням Миос-Гормос, Левкое Лимен и Береника, — затем вдоль арабских и эфиопских берегов до южной оконечности Аравии, повернем на северо-восток и через Эрифрейский залив войдем в устье Инда. Это путешествие может длиться несколько месяцев…

Клеопатра недовольным жестом оборвала его на полуслове:

— Хорошо, географ, пока достаточно.

Я вовсе не был в этом уверен, потому что, взглянув на морских офицеров, сразу заметил, что их переполняет множество вопросов.

— Как нам быть с большими кораблями? Канал ведь очень узкий, он годится только для маленьких узких лодок…

Царица кивнула одному из своих советников, человеку дельному и опытному, который, очевидно, был родом из Египта и по старинному обычаю носил свои письменные принадлежности на поясе.

— Очень просто, — сказал он на грубом греческом. — Мы разберем корабли и с помощью мулов на повозках доставим их на берег.

— Но ведь для этого потребуется довольно много времени, — возразил кто-то.

Советник покачал головой:

— Конечно, время потребуется, но не очень много. Мы ведь достаточно далеко сможем проплыть по Нилу и его каналам, так что путь по суше составит всего Сто шестьдесят стадий — с учетом всех возможных отклонений.

По залу пронесся тихий недоверчивый ропот, но царица намеренно не обратила на него внимания. Уже уходя, она сказала мне:

— Твой слуга Салмо просит меня об отставке. Уладьте все это между собой, и на будущее — я не хотела бы, чтобы меня беспокоили по подобным пустякам. Лучше позаботься об императоре. Вот уже несколько дней его не видно.

— Хорошо, царица.

Антоний не стал возвращаться в свой Тимоний. После того как отпраздновали дни рождения обоих принцев, он вновь перебрался в старый царский дворец. В то время как Клеопатра делала все для спасения своего трона и династии, император только жаловался на неблагодарность своих друзей — да и всего мира.

Теперь, когда царица поручила мне присматривать за ним, мне стало интересно, каким видит он свое будущее.

Итак, я отправился в старый дворец Птолемея Авлета, у ворот которого стояли на страже верные преторианцы.

— Император приказал не беспокоить его!

— Скажи ему, что Олимп принес послание от царицы.

Император обедал и жестом пригласил меня принять

участие в его обильной трапезе. Все его общество составляли молчаливый Луцилий и личный раб Эрос — поговаривали, что он, возможно, был также его любовником.

От прежнего императора осталась лишь тень, Лицо его со следами пороков похоже было на обвисший мешок, на сдувшийся рыбий пузырь, глаза опухли и покраснели, жирно блестевший рот казался совсем маленьким, а двойной подбородок стал еще больше. Стол ломился от всевозможных яств, по которым жадно блуждал его мутный взгляд.

— Кое-что здесь я еще не попробовал: цесарку, зажаренную в меду, перепела, фаршированного финиками, и, может быть, еще грудку журавля в соленой корочке — я только что где-то ее видел…

Он взглянул на меня и мрачно засмеялся:

— Видишь, Олимп, что теперь для меня важно? Не то, где сейчас войска Октавия, и не то, кто меня предал и покинул и удастся ли заполучить новых союзников, — нет, ничто из этого меня больше не волнует.

Он опустошил свой серебряный кубок и протянул его Эросу, тот сразу же вновь его наполнил. Антоний громко икнул и снова выпил, затем взял со стола часть какой-то птицы и набил рот. Он вел себя как варвар, видимо, желая показать, как мало заботят его сейчас хорошие манеры. С набитым ртом, из которого иногда выпадали кусочки мяса, он продолжал:

— Все пропало, Олимп. После Акциума наше дело уже проиграно, но мне понадобилось некоторое время, чтобы понять это. Царица противится этому, я понимаю, она делает все, чтобы спасти себя, своих детей, свой трон и, может быть, даже меня, но все ее старания напрасны. Боги против нас, и нам некуда больше деться.

— Но ты мог бы еще бежать, император! Ведь у тебя остались преторианцы и еще несколько верных тебе легионов…

Он засмеялся и покачал головой.

— Надолго ли? Как только здесь появится Октавий, они перейдут на его сторону. Гай Октавий — это будущее, а я лишь прошлое.

Он снова жадно припал к кубку, так что вино потекло у него по подбородку.

— Осталось только распустить «Общество неподражаемых» и переименовать его в «Товарищество смерти». Теперь это будет более подходящим, не так ли?

Он так громко засмеялся своей идее, что подавился, закашлялся и, задыхаясь, стал жадно ловить воздух.

Да, подумал я с состраданием, ты действительно умирающий, ты сам себя приговорил. Удивительно, но немногие оставшиеся с ним друзья восприняли это переименование всерьез, и те, кто раньше назывались «неподражаемыми», теперь гордо именовали себя с мрачным юмором «товарищами по смерти».

Это вполне соответствовало нерешительному характеру Антония, ударявшемуся в мальчишество, вместо того чтобы искать выход из этой угрожающей ситуации.

Впрочем, замечу наперед, что и сложные, требующие много времени, денег и сил планы и приготовления царицы также ни к чему не привели и в конце концов все оказалось напрасным.

План с кораблями вначале удался. После долгих стараний они стояли в маленькой гавани Героонполе готовые к отплытию. Но тут появился шейх пустыни Малх, которого называли «царем набатеев». Его воины разграбили и подожгли флот — и это в благодарность за то, что когда-то царица заступилась за него и помешала Ироду пойти войной на набатеев.

Только позже выяснилось, что это не было просто случайностью. Малха подговорил Дидий, проконсул Сирии и Киликии, чтобы таким образом предстать в лучшем свете перед приближающимся Октавием. Конечно, раньше Дидий также был сторонником императора, именно ему он был обязан своей должностью. Однако так как он хотел сохранить ее, то предусмотрительно решил преподнести Октавию в подарок сгоревший флот египетской царицы. В конце концов, для честолюбивого Малха это тоже плохо кончилось, потому что царица подослала к нему убийц еще прежде, чем он смог насладиться плодами своего деяния.

И еще один человек угодил меж двух огней в этом споре сильнейших. Я имею в виду словоохотливого красавца Алекса. Как я уже сказал, он отправился с поручением от Антония и Клеопатры к Ироду в Иерусалим, чтобы отговорить его от измены. Позже стало понятно, почему он так обрадовался этому поручению. Алекс также давно намеревался перейти на сторону Октавия, но не мог решить, каким образом.

В Иерусалиме он рассказал царю Ироду о своих планах, красноречиво и доходчиво объяснил, что в глубине души он давно уже порвал с императором и является сторонником Октавия. Ирод сделал вид, что удивлен и обрадован, пообещал представить его Октавию и даже взял с собой, отправившись на Родос, где Октавий остановился весной.

О том, что затем произошло, я узнал от нескольких свидетелей, так что здесь не может быть речи о выдумках или предположениях.

Октавий утвердил Ирода в должности клиентального правителя Римской империи, но это вовсе не означало, что он будет так же благосклонен и к Алексу. Он критически осмотрел этого элегантно одетого, превосходно причесанного и скромно держащегося молодого человека и сразу вспомнил о том, что было известно всему миру и против чего не смог возразить даже ловкий Алекс: именно он в свое время уговаривал Антония развестись с Октавией и советовал ему соединить свою жизнь с Клеопатрой.

Так что Октавий сказал своему просителю прямо в лицо:

— Я могу простить все, но только не страдания моей бедной сестры Октавии, которую ты лишил мужа и обрек на жизнь в одиночестве. Ты все сделал, чтобы соединить Антония и Клеопатру, и ты умрешь вместе с ними!

Ни мольбы, ни страстные просьбы не помогли, и Алекса отправили в темницу. Ирод также оставил его, не желая портить отношения с Октавием. Согласно приговору, Алекса должны были с Родоса отвезти в его родную Лаодикею, там публично объявить о его предательстве, затем высечь и отрубить голову.

Бедный Алекс по-другому представлял возвращение в свой родной город. Но приговор был приведен в исполнение, и Алекс перед своими согражданами, собравшимися на рыночной площади, был обвинен в измене народу и сенату Рима. Затем палач подвесил его к столбу, сорвал его крат сивую одежду и отсчитал сорок ударов кнутом, после чего прекрасный Алекс превратился в какой-то жалкий стонущий кусок мяса. Обнаженный и истекающий кровью, он походил скорее на барана, с которого содрали кожу, чем на человека. Двумя сильными ударами палач отрубил ему голову, а затем тело его было сожжено, и пепел развеян над морем.

Я искренне жалел его, ведь он был вовсе не таким уж злодеем, а просто, как и многие другие, человеком, который всегда старался получить лучший кусок от пирога.

Глава 16

Может показаться, что со времени моего возвращения я совсем не вспоминал о своей семье и сыне, но это вовсе не так. Впрочем, об Аспазии я больше не заботился, потому что теперь она была женой другого человека и каждая встреча с ней вызывала только досаду и раздражение.

Однако я навещал ее мать, которая воспитывала Герофила и с которой у меня всегда сохранялись хорошие отношения. Деметра радовалась каждому моему приходу и рассказывала много хорошего о моем сыне. В январе ему исполнялось восемь лет, и по этому случаю я решил пригласить его в Брухейон.

Поначалу он держался очень робко, потому что все здесь для него было чужим и непривычным, но постепенно любопытство и новые впечатления захватили его. Он смог даже увидеть царицу и заметил, что считал ее более молодой и красивой. Я подавил свое недовольство:

— Чтобы действительно оценить красоту женщины, тебе надо немного подрасти, стать мужчиной. Пока ты мальчик, ты невольно сравниваешь каждую взрослую женщину со своей матерью, а каждый сын считает, что его мать красивее.

— Но у нее такой длинный нос и толстые губы…

— Оставь все эти замечания при себе, Герофил, и не торопись с приговором.

Мы обошли квартиры, где жила личная охрана, заглянули на конюшни, на псарню и с восхищением осмотрели небольшой зверинец, который устроила царица. Помимо многих редких птиц здесь были также газели, шакалы, черепахи, мангусты и даже старый и почти беззубый лев, который большей частью спал и всегда был настолько сыт, что если случайно, по какому-то недосмотру, одна из газелей оказывалась у него перед носом, он только лениво зевал.

По дороге нам встретился Антоний. Он был в хорошем настроении — тогда, в январе, дела были еще не так плохи. Он по какому-то поводу приехал на несколько дней из своего Тимония.

— А, Олимп, да хранит и покровительствует тебе Асклепий! У тебя новый слуга? Но мне кажется, этот мальчик еще слишком юн. — Он шутя погрозил мне пальцем и продолжил на латыни: — Или тебе на склоне лет захотелось чего-то новенького? Может быть, чтобы подразнить Ирас?

Он громко рассмеялся своим словам и потрепал по щеке моего сына, который, испугавшись, попытался спрятаться за моей спиной.

— Твои предположения ошибочны, император. Это мой сын Герофил. Я решил сделать ему на день рождения подарок и показать Брухейон.

— Ну тогда, — вскричал Антоний, — мои поздравления, молодой человек! У тебя такой прекрасный возраст — вокруг столько всего, чему можно научиться, столько удивительного и интересного.

Он грубо указал на его пенис:

— Когда он зашевелится, в голове у тебя останется только одно: бабы, бабы, бабы. Тебе будет интересно только, как выглядят они без одежды, что у них между ног и как туда добраться. А когда это удастся, тебе захочется повторить это еще и еще раз и чтобы их было как можно больше. А потом…

Малыш слушал императора, широко раскрыв серые глаза. Его взволновало скорее то, что к нему обращается знаменитый Марк Антоний, и он вряд ли понимал, о чем тот говорит.

— Он не понимает, что ты имеешь в виду, император. Будь он немного постарше, у него уши бы покраснели…

— Ты прав, Олимп. В конце концов, я ведь отец четырех сыновей, и мне следовало бы понять это. Ну а ты — кроме этого одного не в состоянии больше никого произвести?

Я ухмыльнулся:

— Служба при дворе не оставляет для этого времени.

— Отговорки! Взгляни на меня!

Он перечислил своих четырех сыновей — конечно, только для того, чтобы покрасоваться перед Герофилом. В парфянской войне этот человек пожертвовал жизнями тридцати тысяч солдат, что не особенно его беспокоило, а теперь он пытался произвести впечатление на восьмилетнего мальчика.

— Антилл, скоро мы отпразднуем его совершеннолетие. Затем на три года младше его Юлий, он живет в Риме, и, конечно, сыновья моей божественной супруги Клеопатры — десятилетний Александр Гелиос и маленький Птолемей — сколько ему сейчас?

Антоний посмотрел на меня вопросительно.

— Он родился во время парфянского похода, следовательно, сейчас ему должно быть четыре года.

— Видишь, Олимп, тебе тоже следовало бы завести еще кого-нибудь, чтобы Герофил рос не один.

— А дочери? Дочерей у тебя нет? — спросил Герофил так тихо, что мы едва услышали его.

Император засмеялся:

— Про них я совсем забыл. У меня их три, и всех зовут Антония.

Герофил удивился:

— Что? Но как же ты их различаешь?

— Они все не похожи друг на друга, и у каждой свой характер, так что их не спутаешь. Приезжай как-нибудь к нам, Герофил. Кем ты хочешь стать? Врачом, как твой отец?

— Императором, как ты! — воскликнул мальчик. — Тогда у меня будет слава и богатство, и все будут меня слушаться.

Антоний стал серьезным.

— Ты так считаешь? — сказал он слегка дрогнувшим голосом. — Но прежде чем станешь императором, да и потом приходится столько вынести. В конце концов спрашиваешь себя…

Недоговорив, он отвязал от пояса кинжал и протянул его Герофилу.

— Если ты действительно станешь солдатом, то носи это оружие на память обо мне. А если не станешь, принеси его в жертву богам и помолись за Марка Антония.

Император резко отвернулся и скрылся за стеной своих рослых телохранителей.

Герофил взял кинжал обеими руками, пробормотав:

— Он… он подарил мне свой кинжал… просто… просто так…

От Салмо все еще не было никаких известий. Я знал, о чем он думает, и не хотел идти на уступки, потому что сам думал так же. Он ждал, пока я приду к нему и попрошу о примирении. Конечно, он был моим слугой, и мне следовало было позвать его и выдумать какое-нибудь наказание. Но друзей не наказывают, и поэтому я просто ждал. Так прошли февраль, март и апрель. В начале мая помощник врача по имени Саломон попросил меня о встрече. Он держался несколько натянуто и выглядел обиженным.

— Досточтимый придворный врач и министр Гиппократ, — сказал он сдавленным голосом, — несколько месяцев назад я подал прошение божественной царице о том, чтобы меня освободили от должности. Ответа на него я до сих пор не получил. Так как я не хочу лишний раз беспокоить царицу, то я просил бы тебя…

— Она поручила это мне, Салмо. Она считает, что мы сами должны все уладить.

Лицо его дернулось, здоровый глаз смотрел куда-то мимо меня, на стену.

— Что тут улаживать…

— Ну не валяй дурака, Салмо! У тебя есть две возможности: или ты остаешься моим другом — тогда я внимательно отнесусь к любому твоему решению, или ты являешься только моим слугой и тогда должен выполнять мои приказания.

Он несколько раз вздохнул и произнес через силу:

— Ну хорошо, я твой друг и хотел бы, чтобы все было как раньше, до того, как ты принудил меня согласиться на эту проклятую должность служителя Гигиеи…

Мы торжественно обнялись и поклялись не оставлять друг друга в это ненадежное время.

В июне исчез Николай из Дамаска, учитель и воспитатель младших сыновей Клеопатры. Сначала нам было непонятно, что могло побудить к этому такого раболепного педанта.

У меня возникли кое-какие подозрения, но я не решался высказать их вслух. Мне вдруг вспомнилась одна сцена в Иерусалиме, когда мы были гостями Ирода и он замышлял, как бы погубить Клеопатру. После того как я сделал вид, что согласен с его планом убийства царицы, он стал необычайно внимателен к Николаю. Рука об руку прогуливались они по тенистым галереям и, казалось, вели оживленную беседу. Бородатый ученый сообщил, что царь очень интересовался греческой и «римской историей и был любознателен, как прилежный ученик.

Царица, всегда недоверчивая, если речь шла об Ироде, строго приказала Николаю передавать ей каждое его слово, однако, судя по всему, Ирод действительно решил воспользоваться случаем и пополнить свои знания по истории.

Но теперь у меня зародилось ужасное подозрение, что Ирод еще тогда предложил ученому перейти к нему на службу. Как я уже сказал, я ни с кем не делился своими подозрениями, но в июле, когда от одного бежавшего центуриона нам стало известно о неудачной попытке Алекса перейти в другую партию, мы узнали также, что Николаю предоставлена при дворе Ирода должность советника и историографа.

Когда император узнал о судьбе своего друга Алекса, он пожелал, чтобы всех предателей постигла такая же участь. Однако, к сожалению, судьба Алекса стала исключением — он просто пытался вести слишком большую игру. Всем остальным смена партии удалась прекрасно. Антоний готов был щедро наградить каждого, кто перешел бы на нашу сторону, но, к сожалению, не было ни одного случая, чтобы кто-то перешел к нам от Октавия.

Так мы сидели в Александрии, точно курицы в корзинке, и каждый смутно сознавал, что она откроется, лишь когда нас будет ожидать бойня.

Только Ирас, казалось, почти не волновало все это. Как-то вечером мы сидели на террасе моего дома и смотрели на исчезающее в сумерках море. Вдруг облака разошлись, как будто раздвинулся занавес, и на небесной сцене показалась серебристая голова богини Селены.

— Привет тебе, о дочь Гипериона и Тейи, супруга Гелиоса! Ты останешься и после того, как нас уже не будет, ибо мы смертны, а ты вечна… — произнес я торжественно. Я сказал это безо всякой задней мысли, но Ирас разгневалась.

— Я не могу больше слушать эти вечные разговоры о смерти и гибели! Но вы, мужчины, все одинаковы — от императора до привратника. Каждый стонет и жалуется, говорит о приближающемся несчастье и оплакивает свою судьбу. «Товарищество смерти», которое основал Антоний, все пополняется. На своих пышных и пьяных симпосиях эти мужчины упиваются собственной гибелью. Они жалуются на неумолимость Мойр и изменчивость Тихе — и, мне кажется, это еще доставляет им удовольствие! Лучше бы они подумали над тем, как предотвратить эту катастрофу!

— Все думают над этим… — сказал я неуверенно, но она тут же перебила:

— Да, но каждый про себя — вместо того чтобы сообща придумать какой-нибудь план. Ведь большинство из вас солдаты, и даже ты одно время им был. Когда надо проткнуть противнику живот или раскроить ему голову, тут вы все рады стараться. Знаешь, что Антоний вызвал Октавия на поединок и теперь с нетерпением ждет его ответа? Однако этот человек умнее вас всех и не станет воспринимать всерьез подобные детские выходки. Царица верно оценивает своего противника и сделает все, чтобы с ним договориться.

Мне пришлось признать правоту суровой критики Ирас. Клеопатра действительно вела себя умнее и рассудительнее мужчин — правда, это все равно ей не помогло. Впрочем, Антоний тоже попытался найти какой-то выход из сложившейся ситуации. Он попросил Октавия позволить ему вернуться в Афины как частному лицу, но тот уклончиво ответил, что ему надо все обдумать. Передать эту просьбу вместе со значительной суммой денег император поручил своему старшему сыну Антиллу. Октавий заключил юношу в темницу, а деньги присвоил.

Еще яснее Октавий ответил Клеопатре, когда та, желая выразить свою покорность, передала ему знаки царского достоинства с просьбой позволить ей управлять Египтом в качестве клиентальной правительницы Римской империи. Он оставил себе царские сокровища и написал в ответ, что рассмотрит ее просьбу только после того, как она выдаст ему императора — живым или мертвым. Царица сообщила об этом условии императору, и он ответил на него на одном из симпосиев — не знаю, насколько это соответствует действительности.

Вначале он был необычайно молчалив, мрачен и пил кубок за кубком, потом вдруг разразился диким смехом и, пошатываясь, поднялся.

— In vino Veritas — говорят в народе. И мне действительно пришлось выпить дюжину кубков, прежде чем я нашел в себе мужество — да, дорогие друзья, для этого нужно мужество — сообщить вам о том, что мой бывший друг, а теперь противник Гай Юлий, сын божественного Цезаря, известный также как Октавий или Октавиан, — что этот человек сказал… осмелился…

Антоний разразился слезами и упал на ложе, охватив голову. Мы, его друзья и гости, смотрели на него вопросительно. Разыгрывает ли он перед нами трагедию, или действительно все это его так потрясло? Его шутки были обычно довольно грубы и остры, но на этот раз…

Тут он снова встал и поднял руку.

— Так вот: тот, кого я когда-то называл своим другом и вместе с кем управлял Римским государством после смерти Цезаря, — этот человек потребовал от царицы убить меня или выдать ему живым. На мое предложение сойтись в честном мужском поединке один на один он не ответил из трусости — он, который называет себя сыном божественного Цезаря! Я вижу, как тень Божественного в Елисейских полях прячет свою голову от стыда, — как и я теперь. Выбор Цезаря оказался ошибочным, потому что Римом должен править воин — такой, какими были Сулла, Помпей, Красс, или сам Цезарь, или как Агриппа. Без него военное счастье давно изменило бы Октавию, потому что на самом деле битвы при Сицилии и Акциуме выиграл Агриппа, а победу над убийцами Цезаря в Филиппах одержал я, ваш император. Кто покрыл своим плащом погибшего Брута, чтобы оказать последние почести побежденному врагу? Я! А кто приказал отрубить ему голову, чтобы послать ее в Рим? Ослепленный жаждой мести Октавий, который теперь так же слеп и который требует смерти вашего императора. Любому другому я сдался бы — но не ему!

Раздались приветственные возгласы, зазвенели кубки. Антоний также поднял свой и воскликнул: — Живым он меня не получит, и я останусь победителем — так или иначе!

В начале августа флот Октавия вошел в гавань Птолемаиду Акко. Этот финикийский город был покорен Александром, укреплен Птолемеем Филадельфом и назван его именем. Намерения Октавия были ясны: он хотел показать, что с занятием этого города падение династии Птолемеев становится делом окончательно решенным. Очевидно, у него был план окружить нас, потому что его войска двигались с севера к границе Египта, в то время как флот под командованием Корнелия Галла приближался к Александрии с запада. Антоний спешно снарядил сорок кораблей, но был разбит и в последнюю минуту смог бежать.

Когда загнанный император в отчаянии вошел в восточную гавань, он получил известие, что вражеские войска заняли Пелусий. Это означало, что противник находится на расстоянии всего пяти дней пути от Александрии, а вражеские корабли под командованием Корнелия Галла могли появиться в восточной гавани в любой момент.

Сегодня все знают, какое крушение потерпел этот Галл позже, когда стал префектом Египта, но тогда он мог еще насладиться своей победой над Марком Антонием.

Теперь, когда опасность стала так близка, даже моя Ирас потеряла свою железную выдержку и самообладание.

— Сделайте же наконец что-нибудь! — потребовала она. — Неужели вы допустите такую жалкую гибель, выдадите нас римским варварам! Как ты думаешь, что они сделают с нами, с женщинами? Царицу закуют в цепи и украсят ею триумфальную процессию, а потом отдадут палачу, а нас, придворных дам, опозорят, унизят и бросят в цирк на растерзание диким зверям? Ну же, Гиппо, придумай что-нибудь. Пока император топит в вине остатки своего разума, мы должны найти какой-то выход, чтобы спасти хотя бы царицу.

За несколько дней до этого меня посетила одна мысль.

— Успокойся, Ирас. У меня есть одна идея, и я хотел бы немедленно поделиться ею с царицей. Ты не могла бы устроить, чтобы при этом присутствовал также и император?

Ирас с облегчением вздохнула и засмеялась, как будто спасение уже стояло у нашей двери.

— Сейчас будет сделано! — поспешно воскликнула она и исчезла.

Спустя два или три часа я стоял перед царицей, слегка возбужденной от любопытства, и главой «Товарищества смерти», который взглянул на меня насмешливо и воскликнул заплетающимся от вина языком:

— А, смотрите-ка — наш спаситель явился! Неужели нашему Олимпу еще пришло что-то в голову, когда все мы уже по шейку в воде! Ну, говори же скорей!

Ирас ободряюще улыбнулась мне, Шармион взглянула строго, а по лицу Мардиона видно было, что он настроен скептически.

— Хорошо, это всего лишь идея, но вполне осуществимая, даже сейчас, в последнюю минуту. Завтра или послезавтра противник займет обе гавани, и тогда подойдут войска из Пелусия — так что мы уже не сможем ничего сделать. Путь по морю закрыт, восток и север — тоже. Но ведь еще остается юг, царица. Перед нами лежит все твое могущественное государство, и египетский народ на твоей стороне. Почему бы тебе не отправиться в Фивы? Оттуда ты можешь поехать в Сиену, а затем, если нужно, в Мерое. Царь Акинидад охотно примет тебя. Он весьма обязан мне и моему отцу — ведь если бы он остался хромым, то не смог бы занять трон. Легионы Октавия никогда не пройдут так далеко на юг: как смогут они прокормиться — ведь там очень мало плодородных земель и почти сплошь пустыня.

Твой флот, царица, стоит нетронутый на озере Марсотида — мы можем отправиться в любой момент!:.

Клеопатра только улыбнулась и ничего не сказала, а Антоний воскликнул, хлопнув себя по ногам:

— И как мы раньше не додумались! Конечно, юг! Юг свободен, и между Мемфисом и Сиеной стоят два моих легиона! Мы сможем переждать там, собрать новое войско, построить корабли…

— Нет.

Она сказала это совсем спокойно, не повышая голоса.

Антоний посмотрел на нее с изумлением.

— Нет? Что это значит? Почему нет? Разве есть другие возможности?

— Разумеется! Мы могли бы договориться с Октавием… Но теперь о твоем предложении, Гиппо. Я не хотела пока говорить, поэтому ты не мог знать, но недавно пришло известие, что трон занял не твой бывший пациент Акинидад, а его мать Амани-Рена. Она ненавидит меня и всех египтян, и вся ее жизнь нацелена на то, чтобы часть за частью заполучить все земли к северу от второго катаракта. Даже если бы ты спас ее сына от смерти, она не отказалась бы от своих стремлений. Стоит мне появиться там, и она сразу прикажет бросить меня в темницу, чтобы потом за приличное вознаграждение выдать римлянам. Благодарю тебя за совет, дорогой Гиппо, но теперь ты понимаешь, что я скорее договорюсь с Октавием, чем с этой мстительной царицей негров.

— Мстительная царица негров! — весело воскликнул Антоний и пьяно засмеялся. — Клянусь Гераклом, хорошо сказано. Но не жди слишком многого от Октавия, моя дорогая. Он объявил тебе войну и доведет ее до конца.

Император оказался прав. Все попытки вступить в переговоры с Октавием окончились ничем. Перед народом и сенатом Рима он объявил царице войну и хотел выиграть ее, чтобы отпраздновать победу над Египтом и одновременно — хотя об этом и не говорилось прямо — уничтожить Марка Антония. Очевидно, он хотел сделать это лично, потому что ничего не ответил на предложение императора, которое тот сделал совершенно серьезно и при свидетелях. Он готов был убить себя, если Октавий пообещает сохранить Клеопатре жизнь и трон.

Октавий не ответил на это, потому что хотел уничтожить Клеопатру и убить Антония, которого объявил предателем. Тогда он смог бы вернуться в Рим победителем, который поверг к ногам сената богатый Египет, и стать полновластным правителем Римской империи — все равно под каким титулом: может, диктатор, а может быть, даже царь?..

Сегодня мы знаем, что с первым Гай Октавий справился, а что касается второго, то из него вышел Август, который скромно настаивал на том, чтобы быть primus unter pares — первым среди равных.

Вскоре запыхавшиеся гонцы принесли ужасную весть о том, что Октавий вот-вот займет Каноб. Услышав об этом, Антоний преисполнился священного негодования и, собрав несколько верных ему когорт, устремился к Канобу. В этом городе Антоний когда-то устраивал всевозможные праздники и увеселения и теперь не мог смириться с тем, что там оказался враг.

Римляне как раз собирались устроить свой лагерь на ипподроме городка, когда Антоний налетел, подобно Орку, так что они от неожиданности обратились в бегство.

Я присутствовал, когда Антоний, не успев еще снять доспехи, ворвался во дворец, на глазах у всех обнял Клеопатру и сообщил ей о своем геройстве. Потом он представил ей нескольких солдат, которые особенно отличились в этом бою.

— Это вернейшие из верных! — похвалил он, и царица щедро их одарила.

На следующий день этих вернейших и след простыл, и стало ясно, что они сбежали в лагерь неприятеля, прихватив все свои сокровища.

В отчаянии император еще раз предложил Октавию встретиться в честном поединке. На этот раз ответ пришел, и он состоял только из одного предложения: «У тебя будет еще много возможностей покончить с жизнью».

В эти дни царица вызвала меня для беседы, в которой также приняли участие Шармион, Ирас и Мардион.

Лицо Клеопатры было очень бледным, в больших серых глазах застыла, нет, не страх и не отчаяние, а мрачная решимость идти своим, и только своим, путем — без Антония, и если будет нужно, то и без нас.

Об этом она и заговорила сразу же:

— Похоже, для царского двора лучшие дни миновали. Часть моих слуг уже улизнула, но меня это совершенно не волнует. Вы четверо верно служили мне, но вы еще и мои друзья, и мне было бы тяжело, если бы кто-то из вас исчез, не сказав ни слова. Тот из вас, кто хотел бы уйти, пусть скажет мне об этом — здесь и сейчас! Он или она получит щедрое вознаграждение и мои лучшие пожелания на будущее. Я вполне могла бы понять и простить это. Шармион?

Высокая, гордая и немногословная женщина только молча покачала головой и положила руку на плечо царицы.

— Ирас?

Моя подруга разразилась слезами и, упав на колени, прижалась к ногам Клеопатры.

— Нет-нет-нет! Никогда я не смогла бы покинуть тебя, моя божественная царица! Никогда!

Клеопатра улыбнулась:

— Хорошо, Ирас, хорошо… Встань же!.. Мардион?

Евнух только удивленно поднял брови.

— Меня удивляет, царица! Я всегда считал, что ты знаешь меня достаточно хорошо, чтобы не задавать подобных вопросов. Моя гробница закончена, и саркофаг стоит наготове. Мы вместе шли по этой жизни и — если ты позволишь — пойдем вместе и дальше.

— Я позволю, дорогой друг. Ну а ты, мой Гиппократ, — или теперь мне лучше вновь называть тебя Олимпом?

— Пусть будет то имя, которое ты выберешь. Хороший врач не бросает своего пациента — до самого конца. А я считаю себя хорошим врачом.

Клеопатра удовлетворенно кивнула.

— Ничего другого я от вас и не ожидала, но никто не может до конца знать людей. А теперь оставьте меня наедине с моим врачом.

Все вышли, и Ирас бросила на меня взгляд, исполненный одновременно доверия, печали, упрямства и симпатии.

Царица поднялась, но жестом позволила мне продолжать сидеть.

Я и сегодня ясно вижу, как она медленно прохаживается туда-сюда в маленьком тенистом, но все же пронизанном светом зале. Время от времени она останавливается и рассматривает какую-нибудь вазу, кувшин, скульптуру так, будто видит их впервые.

Пока я писал эти слова, я понял, что это не так. Клеопатра смотрела на все эти вещи, как бы прощаясь с ними.

Как всегда, в кругу своих ближайших друзей она была почти без грима и не надевала ни украшений, ни знаков своего царского достоинства, за исключением кольца с геммой (печатью), которое она никогда не снимала. Его подарил ей на свадьбу Антоний. На голубом лазурите самый искусный резчик нашего города изобразил ее и Антония, смотрящих друг на друга. Я видел, как она нежно коснулась серебряного кувшина, повертела золотую статуэтку Исиды и вновь осторожно поставила ее у стены.

Царица была одета так же, как и ее придворные дамы: на ней был светло-желтый пеплос с поясом, перехваченные красной лентой волосы собраны сзади в пышный узел. Но, несмотря на такой скромный вид, любой понял бы, что перед ним царица, повелительница, имеющая неограниченную власть над людьми и вещами — здесь, во дворце, и за его пределами, по всей стране.

Она снова села и спокойно посмотрела на меня.

— Странно, что теперь, когда осталось так мало времени, я совсем не берегу его. Сегодня утром я целых два часа просто бродила по дворцу и рассматривала все — вот как сейчас. Обычно ведь торопишься и проскакиваешь мимо всей этой мебели, статуй, картин, колонн, мозаик и надписей. Пользуешься кувшинами, кубками, ложками, ножами и тарелками и даже не разглядишь их как следует. А ведь на каждую из этих вещей мастер потратил много времени, стараний и любви, чтобы они могли радовать людей и украшать их жизнь.

Она улыбнулась.

— Мне нужно было прожить тридцать девять лет, чтобы понять это. И теперь, дорогой Гиппо, вопрос в том, позволит ли мне Тихе, эта своенравная дочь Зевса, дожить свой сороковой год. Я рождена в царском дворце, меня качали в пурпурной колыбели, я с юных лет носила корону и я хотела бы умереть как царица. Возможно, существуют правители, которых тяготит их корона и которые предпочли бы жить частной жизнью. Но я к таким не отношусь, я всегда с удовольствием носила обруч с уреем. Мне и сейчас кажется, что он на мне — невидимый…

Она слегка коснулась пальцами лба.

— Да, Гиппо, мы оба живем под знаком змеи: для тебя — это змея Асклепия, священный символ врачей, а для меня — урей, символ царей Египта. Я не наскучила тебе?

— Я мог бы слушать тебя целыми днями, царица, — сказал я в восхищении. — Ты говоришь о вещах, которые всем известны, но они приобретают при этом волнующую новизну.

Она тихо засмеялась.

— Ах, Гиппо, если бы я не знала, что из тебя никогда не получится настоящий придворный, я могла бы принять твои слова за лесть. Но я знаю, что ты действительно так думаешь, и поэтому мне очень приятно. Ну хорошо, а теперь поговорим о тебе и твоей профессии. Врач призван побеждать болезни, изгонять их из тела пациента прежде, чем они приведут к смерти больного. Так ведь?

— Да, царица, можно сказать и так.

— Хорошо. Ты уже много лет был моим лекарем, правда, я почти не болела и не нуждалась в услугах врача. Но теперь ты скоро понадобишься мне, потому что я вижу, что на меня надвигается болезнь — мне грозит жизнь без короны. Для меня это все равно, что для воина лишиться руки, которой он держит меч, или для скульптора потерять пальцы, это все равно, что лишить чтеца дневного света. То, что за этим последует, уже нельзя назвать жизнью — это только бессмысленное существование, хуже, чем болезнь. Если дело дойдет до этого, дорогой Гиппо, то ты должен будешь исцелить эту болезнь и избавить меня от бессмысленного прозябания, короче говоря, ты должен будешь лишить меня жизни, потому что тогда она превратится в болезнь.

Я понял, что она от меня хотела, но мне стало так страшно, что я смог только глупо спросить:

— Жизнь — это болезнь?

Она погрозила мне пальцем и гневно наморщила лоб.

— Ты прекрасно понял меня, мой дорогой. Я могу сказать по-другому, и это будет приказ. Выясни, каким образом я, если понадобится, смогу умереть быстро и безболезненно.

— Я попытаюсь найти самое лучшее средство, — твердо сказал я.

— Хорошо, только не приходи ко мне с мышьяком, я до сих пор не могу забыть, как долго пришлось страдать бедной жене Селевка.

— Нет, царица.

— И не откладывай этого в долгий ящик, слышишь? Пойди в мусейон и расспроси прежде всего тех, кто имеет дело со змеями. Если тебе понадобится произвести эксперименты, обратись в суд — там тебе всегда предоставят несколько приговоренных к смерти. С завтрашнего дня я буду жить в своей недавно построенной гробнице рядом с храмом Исиды. Ты сможешь поговорить там со мной в любое время. И еще: когда ты выяснишь, как мне быстрее всего можно избавиться от моей болезни, я хочу, чтобы ты всегда был рядом со мной.

— Хорошо, царица.

Глава 17

Я взял носилки и приказал доставить меня в мусейон. Там ничего не изменилось: как и прежде, учителя не спеша прогуливались со своими учениками, по переходам сновали помощники и слуги с чернильницами, свитками и стремянками. И это в то время, когда в двери стучалась война, царица готовилась умереть, а ее супруг бросался в бессмысленные сражения.

Моя печаль и подавленность сменились гневом и возмущением. Как могли быть эти люди такими черствыми и равнодушными? Ведь их царице, их городу и их стране угрожала гибель. Как будто повторялся дурной сон: когда я вернулся из Мерое, здесь царила такая же безмятежность в то время, как город осаждали войска Юлия Цезаря.

Мне захотелось схватить за бороду кого-нибудь из этих мудрых учителей, отстегать бамбуком их учеников, дать им в руки по мечу и выгнать пинками: «Выходите! Защитите свою царицу, которая платит за вашу учебу и позволяет вам заниматься!»

Однако чаще всего мы не делаем того, что думаем. Пока в голове у меня проносились подобные мысли, я разыскал отдел, где занимаются ядами.

Еще довольно молодой, но уже исполненный достоинства и важности учитель объяснял дюжине окруживших его учеников различие между минеральными и растительными ядами.

— Хорошо ли ты разбираешься в змеиных ядах?

Он спокойно окончил свое объяснение и повернулся ко мне.

— Сейчас как раз идет занятие, а через час я буду к твоим услугам.

— Я — Олимп, личный врач царицы. И ты нужен мне немедленно. Иди сюда!

Ученики посмотрели на своего учителя, тот кивнул и сказал, принужденно улыбнувшись:

— Покоряюсь силе, господа. Увидимся позже.

— Если ты хочешь сохранить свою должность и голову, то немедленно забудешь то, о чем мы будем сейчас говорить, — грубо оборвал я его. — В сущности, у меня к тебе только один вопрос: яд какой змеи убивает человека быстро и безболезненно?

Учитель не потерял своего спокойствия, и это вызывало к нему невольное уважение.

— Безболезненно, пожалуй, никакой, но быстро… Это зависит от возраста человека, его физического состояния, а также от самочувствия змеи. Если незадолго до укуса она уже выпустила свой яд, то иногда второй укус может даже оказаться не смертельным. Люди по-разному реагируют на яд: дряхлый старик умрет быстрее, чем молодой мужчина, полный сил, дети более восприимчивы к нему, чем взрослые, и так далее.

— Хорошо, тогда я уточню свой вопрос. Яд какой змеи может убить даже молодого и полного сил человека?

— Пойдем!

Через какую-то боковую дверь он провел меня в маленький внутренний дворик, уставленный с двух сторон рядами. клеток разной величины, все с. металлической решеткой.

— Это наша змея-урей, — кивнул учитель. — Она очень священная и очень ядовитая. Священная только для египтян, а ядовитая для всех людей, любого возраста, пола и цвета кожи.

Змея лежала спокойно, ее холодные глаза уставились в пустоту. Трудно было судить о ее длине, но, вероятно, она составляла не меньше шести футов.

— Мы держим ее в тени, тогда она более вялая и не такая агрессивная.

— А она… уже убивала человека?

— Ну да, уже многих. По возможности, я стараюсь использовать во время занятий приговоренных к смерти. Тот, кого должны заживо сжечь на костре, действительно благодарен, если эту казнь ему заменяют укусом змеи, — а ученики при этом учатся.

Он посмотрел на меня с удовлетворением.

— Могу я еще чем-то быть полезен?..

— Да, я хотел бы увидеть, как действует укус этой змеи на человека лет сорока.

Учитель посмотрел на меня долгим взглядом, в котором мелькнуло что-то вроде любопытства.

— В самом деле? Это должен быть мужчина?

— Лучше женщина.

— За это придется заплатить.

— Сколько бы это ни стоило, — усмехнулся я.

— Приходи сюда завтра днем около трех.

— Хорошо. И еще один вопрос: если змея укусит, как скоро у нее вновь будет достаточно яда?

— Не беспокойся, Олимп. Она не израсходует весь свой яд за один укус. С помощью опытов было установлено, что запас яда у этой змеи полностью возобновляется за двадцать четыре часа.

Должно быть, это был конец июля; в эти дни император решил добиться победы хотя бы на море и собрал в восточной гавани все оставшиеся немногочисленные суда.

Царица приказала вынести из дворца все свои драгоценности — прежде всего украшения: короны, диадемы, цепочки, браслеты, кольца и пекторали заполнили несколько корзин. Затем последовали роскошные одеяния, дорогие ткани, золотые пояса, сандалии и пышные парики. Из золота и драгоценных камней она приказала взять только самые дорогие: здесь было несколько кожаных мешочков с лазуритом, бирюзой, карнеолом, а также несколько дюжин не встречающихся здесь смарагдов, или изумрудов, и рубинов — было чем залюбоваться. А жемчужины! Большие и маленькие, круглые и овальные, всевозможных цветов: молочно-белые, коричневатые, зеленоватые, красноватые, серые и черные.

Я рассматривал все эти сокровища, собранные в аудиенц-зале, и, когда вошла царица, состроил насмешливую мину.

— Ты думаешь, я все это хочу прихватить с собой туда, в царство теней? Да, может, и так, но главная причина в том, что я не хочу оставлять их римлянам. Октавий постоянно нуждается в деньгах. Конечно, кое-что ему достанется, но только не самое лучшее. Пусть оно лучше сгорит в огне. Вот, взгляни!

Она подняла массивную золотую чашу с ручками.

— Она принадлежала еще моему предку, Птолемею Сотеру, первому греческому царю Египта. Она весит не меньше четырех или пяти аттических мин, а посмотри на эти рисунки!

По краю чаши были изображены двенадцать подвигов Геракла. Чеканка была выполнена очень искусно, и, хотя размер ее не превышал длины большого пальца, все детали были обозначены очень живо и четко, так что можно было разглядеть нечеловеческое напряжение на лице героя, боровшегося с Немейским львом, и казалось, что слышишь свирепое рычание Кербера.

Клеопатра осторожно положила прекрасный сосуд. Позади открылась дверь и вошла Шармион.

— Подожди минутку, дорогая. Ты был в мусейоне?

— Да, царица. Быстрее всего убивает яд змеи-урея. Но если уж нет другого выхода, то я бы все же посоветовал тебе меконий. Если подмешать определенную дозу в вино или медовый напиток, то ты просто уснешь…

— Вот именно! И через какое время после этого наступит смерть?

— Через час, может быть, два…

Лицо ее посуровело, и на лбу появились морщинки.

— А если за это время римляне заставят меня принять рвотное, то я окажусь у них в руках, понятно? Живая! Для меня риск слишком велик. Если я все же пойду на это, то смерть должна быть почти мгновенной, так что, если Октавий и попытается помешать мне, надо, чтобы все было кончено еще прежде, чем он успеет открыть рот. Вот как должно быть, Гиппо, и никак иначе!

— Завтра утром я пойду в мусейон и возьму змею. Но прежде я еще испытаю ее.

Она кивнула, как бы говоря, что дальнейшее ее не интересует. Я спросил об Ирас и узнал, что она в гробнице: наводит там уют.

— Уют?

— Да, Гиппо, уют — на время и навсегда-.

В мусейоне меня уже ждали. В зале, где проходят занятия, я увидел какую-то женщину. Она сидела, привязанная к табуретке, а конец веревки держал служитель, стоявший позади нее.

— Это Лейкотея, — кивнул учитель. — Ее схватили, когда она пыталась отравить своего третьего мужа. Первый был еврей, второй египтянин, а теперь она хотела проделать это с греком, но тот оказался хитрее. Ее приговорили к сожжению заживо, так что она может быть благодарна нам за то, что ее избавили от такой ужасной смерти. Правда, Лейкотея?

Крепкая, не особенно привлекательная женщина молча кивнула головой. Учитель пожал плечами.

— Ну да что тут говорить! Итак, приступим!

Служитель провел женщину во двор — та почти не сопротивлялась. В это время учитель палкой расшевелил урея. Змея зашипела, высовывая язычок. Дальше все произошло очень быстро, как будто было уже давно отработано. Учитель открыл крошечную дверцу сбоку клетки, служитель повалил женщину наземь и просунул ее правую руку в отверстие. Я смутно успел заметить, как змея укусила ее и вновь отпрянула. Лейкотея приглушенно вскрикнула, забилась в судорогах, глаза ее закатились, дыхание становилось все поверхностнее и вскоре прекратилось.

Я осмотрел ее: все, что указывало на причину ее смерти, были две маленькие красные точки на подушечке большого пальца.

— Ну, — взглянул на меня учитель, — я не слишком много наобещал тебе?

— Нет-нет, все в порядке. Прикажи тотчас же доставить эту змею в Брухейон, в дом личного врача Гиппократа — так зовут меня при дворе.

— Твое имя здесь знает каждый! — с наигранным почтением воскликнул учитель.

Этого человека ничто не могло вывести из равновесия. Даже туго набитый кошель с серебром не вызвал у него почти никакой реакции. Он только слегка наклонил голову и сказал:

— Всегда к твоим услугам, досточтимый Гиппократ.

Глава 18

Первый день секстилия оказался поистине счастливым для Октавия, так что впоследствии в его честь этот месяц был назван августом. Осталось неизвестным, хотел ли наш император в последний раз попытать счастья в бою просто из гордости или он действительно питал какие-то надежды. Во всяком случае, в этот день он приказал своему с трудом собранному флоту выступить на восток, где неприятельские корабли заперли все подходы к гавани. С оставшимися у него сухопутными войсками Антоний занял позицию на одном из холмов между городской стеной и ипподромом, чтобы оттуда наблюдать за ходом сражения. Однако он не увидел ни малейших признаков боевых действий. Его корабли — как будто все было заранее спланировано — просто влились в ряды неприятельского флота. Увидев это, войска на суше — пехота и конница — обратились в беспорядочное бегство.

В сопровождении немногих оставшихся верными ему телохранителей Антоний поспешил обратно в город. Здесь во дворце ему сообщили, что Клеопатра покончила с собой.

В это время я находился вместе с царицей, Мардионом, Ирас и Шармион в гробнице. Настроение у нас было подавленное, но надежды мы не теряли.

Октавий ведь тоже, в конце концов, только мужчина, считала Шармион, а с мужчинами царица всегда умела договориться. Клеопатра смотрела на все более трезво.

— Да, Шармион, но тогда я была моложе. Для стареющего Цезаря я была дорога как юная возлюбленная царица; Антоний — мой супруг, и я подарила ему троих детей. Октавий для меня только противник, а не мужчина, к тому же он моложе меня на шесть лет. На его действия влияет, видимо, скорее голова, чем фаллос…

Заметив мое смущенное лицо, она звонко рассмеялась — и это был последний раз, когда я слышал смех моей царицы.

— Вы только посмотрите на Гиппо! С друзьями можно говорить откровенно — так ведь? И кроме того, ты же врач, и ничто человеческое не должно быть тебе чуждо. Что ты думаешь по этому поводу, Мардион?

Маленький кругленький евнух покачал своей лысой головой.

— Что касается откровенности, то ты права, царица. Но хотел бы заметить, что действиями императора в основном тоже руководил разум. Он любил тебя, был твоим супругом и отцом твоих детей и был бы вполне доволен, если бы мог вместе с тобой управлять Азией и Египтом. Но, к несчастью для него и для нас всех, Октавий с самого начала стремился стать единственным полновластным правителем. Для меня это стало ясно после того, как он одержал победу над Секстом Помпеем и отстранил от власти Лепида. Насколько тут повлиял фаллос…

Клеопатра вздохнула.

— Ах, Мардион, ты, как всегда, прекрасно проанализировал ситуацию, но — прости меня! — о том, что касается отношений между мужчиной и женщиной, ты можешь только догадываться. Ну, а теперь хватит этих бесплодных рассуждений! Может быть, Антоний встретится с неприятелем, и им удастся добиться какого-нибудь мирного соглашения.

Я спустился по винтовой лестнице. Стоп — здесь я должен описать эту гробницу, которую Клеопатра возвела для себя и Антония.

К дворцу Клеопатры примыкал небольшой храм Исиды. Царица построила его лично для себя вскоре после того, как заняла трон. Позже у его северной стены она начала строительство гробницы. Но почему здесь, а не в Семе, где покоился великий Александр и все ее предки? Это было связано с Антонием. Дело в том, что она считала себя основательницей новой династии — антоние-птолемеевской, которая могла бы получить власть над миром.

Большой мавзолей был рассчитан на нее, Антония и ее детей, однако при желании его можно было бы расширить. Если Птолемеи управляли Египтом почти триста лет, то следовало ожидать, что их с Антонием дети, внуки и их потомки наверняка будут править Азией и частью Африки несколько столетий.

Однако на сегодняшний день дела обстояли так, что они продержались у власти всего десять лет, и если не произойдет чуда, то Клеопатре придется проститься с мечтами о своей династии.

В старом царском дворце, где жил Антоний, было подозрительно тихо. Не видно было никого из стражи, никто не охранял ворота. Внутри жались несколько рабов. Судя по их бегающим взглядам, их удерживала здесь не верность, а скорее жажда наживы.

— Где император? — набросился я на них.

Они указали наверх, и как раз, когда я собирался подняться по широкой мраморной лестнице, я столкнулся с Диомедом.

— А, Гиппо! Ты тоже ищешь Антония?

Из трех секретарей Клеопатры двое сбежали, остался только Диомед, которого она и послала с тем же поручением, что и меня. Итак, мы вместе взбежали по лестнице и в одном из залов услышали стоны и приглушенные крики. Подбежав туда, мы распахнули дверь и увидели лежавшего на полу императора, лицо его исказила болезненная гримаса, рядом валялся окровавленный gladius. Его личный раб Эрос неподвижно скорчился у окна, из спины его торчало острие меча.

Антоний прижимал руку к груди и на губах его показалась кровавая пена.

— Эросу… это лучше… удалось, — с трудом проговорил он. — Что с Клеопатрой?

— Она ждет тебя в гробнице.

— Она… она жива?

Диомед кивнул.

— Гиппократ тоже подтвердит это.

— Но… но мне сказали, она… она мертва…

Я повернулся к Диомеду:

— Нам надо забрать его отсюда. Во дворце еще толклись несколько рабов, позови их и пообещай им щедро заплатить.

Я наклонился к Антонию:

— Можно мне осмотреть твою рану, император?

Он кивнул и отнял от груди испачканную кровью руку. Короткий широкий gladius, очевидно, задел сердце и прошел сквозь левое легкое. Насколько я мог судить по своему опыту, вряд ли можно было выжить после такого тяжелого ранения.

Так как я всегда имел при себе кое-какие лекарства, то смог наложить на рану компресс с кровоостанавливающим средством. Затем появился Диомед с двумя рабами, они вынесли громко стонущего императора и усадили его в стоявшие снаружи носилки.

Не раздумывая, я захватил с собой меч императора, стараясь держать его подальше от себя, чтобы не испачкаться кровью.

Как можно быстрее мы отправились к гробнице. Клеопатра уже увидела нас из окна верхнего этажа и нетерпеливо махнула рукой. Однако дверь внизу оказалась закрыта.

— Нужно поднять его! — крикнул Диомед.

— Но как? — возразил я.

— Где ключ? — крикнул я наверх.

— Стража с ворот куда-то исчезла, — отозвалась Ирас.

— Есть там наверху веревки?

К счастью, они нашлись, потому что гробница была еще не окончена и строители оставили приспособление для поднятия камней. Мы покрепче привязали Антония к какой-то доске, и царице вместе с Шармион, Ирас и Мардионом удалось поднять его к себе.

— Ему нужен врач! — крикнул я наверх, однако там, очевидно, все уже были заняты Антонием.

Диомед и рабы куда-то исчезли, и, признаюсь, я испытывал настойчивое желание последовать их примеру. Правда, очень быстро я совладал с ним, но за это время в голове моей пронеслось множество всяких мыслей — нечто похожее, вероятно, испытывает человек накануне смертной казни.

Если ты вернешься к царице, говорил я себе, то, скорее всего, погибнешь вместе с ней. Через несколько часов здесь появятся первые римские солдаты, и вряд ли они будут особенно почтительны с личным царским врачом. Возможно, тебя захватят с собой для участия в триумфальной процессии, а затем удавят в тюрьме — как это принято в Риме. А если ты сейчас сбежишь, как эти стражники, секретари или рабы, то будешь ничуть не лучше этих вероломных созданий. Если я в конце концов и решил остаться, то вовсе не из чувства долга или пресловутой верности до конца, а скорее из гордости. Да, мое положение при дворе, доверие, которое оказывала мне царица, тесный круг друзей — я гордился тем, что достиг всего этого, и сказал себе, что остаюсь из верности, но скорее не Клеопатре, а самому себе. Мне показалось, что я вновь слышу голос своего отца, который не раз говорил, что настоящей и самой высшей верностью является верность самому себе. Если изменишь себе, то предашь и все остальное.

Пока в голове у меня проносились подобные мысли, взгляд мой упал на маленькое зарешеченное окошко рядом с обитой железом дверью. Я выломал из носилок какой-то металлический прут и вспомнил слова Архимеда: «Дайте мне точку опоры, и я переверну землю».

Против ожидания, решетка подалась довольно легко — должно быть, в спешке ее не очень хорошо закрепили. Я опрокинул носилки и, встав на них, протиснулся в узкое отверстие. Потом я вновь кое-как приладил решетку на место, и в темноте ощупью вскарабкался по винтовой лестнице наверх, где женщины как раз старались вернуть к жизни потерявшего сознание императора.

Царицу было трудно узнать. С распущенными волосами, скинув верхнюю одежду, она склонилась над Антонием, гладила его щеки, нежно шептала что-то, лицо ее было испачкано его кровью. Я кивнул Ирас и Шармион, и они бережно подняли свою госпожу.

Компресс, который я наложил, был уже весь пропитан кровью. Я смочил платок специальным сильно пахнущим средством и поднес к лицу императора. Он сразу пришел в себя, огляделся и улыбнулся болезненной улыбкой.

— По крайней мере, я уже в гробнице. Подай мне кубок вина, Олимп.

Царица опустилась перед ним на колени и плача положила голову ему на плечо. Она называла его любимым господином и верным супругом и умоляла не оставлять ее.

Вино заметно оживило императора, лицо его слегка разгладилось, он улыбнулся склонившейся над ним царице, потом взгляд его скользнул по нам.

— Ты можешь считать себя счастливой: у тебя все еще остались друзья — от меня все они давно сбежали… Не печалься, любимая, о том, что наша судьба так переменчива. Вспомни, как много мы достигли и как хорошо нам было. «Panta rhei» — говорит Гераклит — «все течет, все изменяется». Я благодарен богам за то, что они позволили мне окончить жизнь не слюнявым стариком, а как римлянину, побежденному Римом.

Потом он прошептал еще несколько слов, которых мы не поняли. На губах его вновь выступила кровавая пена, он закрыл глаза и тяжело вздохнул. Я вытер кровь с его лица и спросил царицу, не сменить ли ему повязку, но она только покачала головой и осторожно обняла императора. Мы тихо отошли в угол.

— Она не сможет жить без него — а я без нее, — прошептала мне Ирас.

Что должен был я ответить на это? Наверное, следовало сказать: «В конце концов, у тебя ведь есть еще я, дорогая Ирас, мы уедем в Страну Тростника, начнем там новую жизнь…»

Может быть, я и сказал бы что-нибудь в этом роде, но тут снаружи послышался какой-то шум. Подбежав к окну, я увидел внизу римского центуриона, на коне и в окружении дюжины всадников.

— Мы знаем, что здесь находится царица и вместе с ней имп… нет, предатель Марк Антоний. Немедленно откройте ворота.

— Император мертв! — крикнул я ему и отошел от окна.

Царица подняла голову.

— Антоний советовал мне обратиться к Гаю Прокулу. Скажи им, что я буду говорить только с ним.

— Хорошо, но боюсь, они взломают ворота.

— Тогда зажги факел и пригрози, что с первым ударом по воротом все здесь будет предано огню.

Я хотел было поручить это Мардиону, но он возразил, что с его голосом угрозы звучат недостаточно убедительно. Тогда я взял пылающий факел и высунул его из окна.

— А теперь, центурион, слушай меня хорошенько! При малейшей попытке взломать ворота царица подожжет свою гробницу. Тогда все египетские сокровища сгорят, и Октавию для триумфальной процессии достанется только несколько слитков расплавленного золота. Пусть придет Гай Прокул, потому что царица будет говорить только с ним.

Мардион коснулся моего плеча и протянул окровавленный меч императора.

— Он все равно мертв, — тихо сказал он, — брось им его меч.

Я взял его и швырнул вниз.

— Это можешь передать Октавию. Этим мечом император лишил себя жизни.

Солдаты ускакали, оставив, впрочем, многочисленную охрану.

Царица села на стул, не спуская глаз с тела своего возлюбленного.

— Император мертв, но Октавий сможет считать себя победителем только после того, как я окажусь у него в руках. Где змея, Гиппо?

— В моем доме, под охраной Салмо.

— Она мне понадобится.

Я беспомощно развел руками.

— Боюсь, что сейчас нет никакой возможности…

— И все же какая-то должна найтись.

Тут появился Прокул, и царица спустилась в нижний зал, чтобы поговорить с ним через маленькое окошко. Я молил про себя Исиду и Сераписа, чтобы римляне не заметили, что эта решетка держится в стене на честном слове.

Клеопатра вернулась.

— Октавий хочет, чтобы я сдалась ему. Я сказала Прокулу, что не осталось никаких сомнений в том, кто является победителем, но я ни при каких обстоятельствах не позволю заключить меня в тюрьму. Теперь он должен передать это своему господину. На всякий случай держи факел наготове.

Вскоре Прокул вернулся в сопровождении Корнелия Галла, одного из самых удачливых полководцев в войске Октавия. Царица снова спустилась в нижний зал для разговора с Галлом, который, как выяснилось позже, просто должен был отвлечь ее. Тем временем Прокул велел принести лестницу и вместе с двумя вооруженными солдатами проник в верхний этаж.

Они появились так неожиданно, что мы просто потеряли дар речи, и, прежде чем опомнились, солдаты приставили мечи нам к горлу.

Прокул ринулся вниз и смог захватить царицу, которая еще разговаривала с Галлом. Она сохраняла спокойствие и самообладание.

— Ничего не может быть решено, пока я не поговорю с Октавием. Гиппократу нужно позаботиться о своем больном, если господа не будут против.

Я сразу понял, что она имела в виду.

Галл и Прокул посмотрели на меня с недоверием.

— Это правда, — сказал я, — у меня в доме находится тяжелобольной, которому нужна моя помощь, меня может проводить один из легионеров…

Галл кивнул, и я беспрепятственно вышел — через распахнутые настежь ворота, потому что за это время удалось отыскать сторожа.

Все это время Салмо вместе с несколькими рабами охранял мой дом, впрочем, не особенно утруждаясь при этом. Я рассказал ему о том, как обстоят дела, и предложил позаботиться теперь о своей семье.

— Ты прав, господин, я так и сделаю. Правда, не думаю, что дойдет до каких-нибудь военных действий…

— Нет, Салмо, Александрия упадет римлянам прямо в руки, как спелый плод, — к нашему общему счастью!

Салмо безрадостно усмехнулся.

— Но что будет дальше?

— Кто знает, может быть, царице оставят ее трон, и мы будем жить, как прежде.

— Не очень-то верится…

Я подтолкнул его к двери.

— С нами, во всяком случае, ничего не должно случиться.

Я поместил корзинку со змеей в самый низ моего шкафа

с лекарствами и инструментами. В мусейоне ее покормили незадолго перед тем, как отдать мне, и предупредили, что не будет ничего страшного, если ей придется подождать несколько недель до следующей трапезы.

Меня заботили сейчас две вещи. Во-первых, я хотел как можно скорее вернуться к Клеопатре — волнуясь еще и за Ирас, а во-вторых, я не хотел бы, чтобы мой дом разграбили или сожгли. Я приказал двум своим рабам в случае необходимости говорить любому римскому солдату, который попытается сюда проникнуть, что я и мой дом находятся под личной защитой легата Корнелия Галла. Затем я поспешил в гробницу.

Она была оцеплена солдатами, как какая-нибудь государственная тюрьма. Ими командовал Эпафродит — доверенное лицо Октавия, его вольноотпущенник. Он кивнул мне:

— Царица уже спрашивала о тебе, но прежде…

Он подозвал солдат, и те обыскали меня с ног до головы. Однако это не удовлетворило Эпафродита. Меня отвели в сторону, вновь раздели и отобрали мою врачебную сумку.

— Ты должен понять, Гиппократ: всем известно, что существуют такие яды, что даже половина гранулы их является смертельной дозой. Ее можно спрятать, например, под ногтем. Сумку тебе вернут после того, как ее проверит один из наших врачей.

Царица обрадовалась моему приходу, а Ирас посмотрела на меня с благодарностью.

— Твоему больному теперь лучше?

— Да, царица, он спит, и мой помощник проследит, чтобы его ничто не обеспокоило.

Она сама, как я сразу увидел, находилась в довольно плохом состоянии. Только сейчас я узнал, что она Хотела убить себя кинжалом, когда Прокул схватил ее в гробнице. Пока у нее пытались вырвать оружие, она нанесла себе глубокие раны в руки и грудь, теперь они воспалились и ее ослабевшее тело было охвачено лихорадкой.

При первой же возможности она шепнула мне:

— Лечи меня как-нибудь неправильно. Кроме того, я откажусь от еды — может быть, нам и не придется прибегать к помощи змеи.

Это было против моих врачебных правил, но я подчинился приказу и в качестве средства от лихорадки дал ей разбавленный медовый напиток, а недоверчивому Эпафродиту объявил, что в ее теперешнем состоянии будет лучше, если она некоторое время будет только пить и воздержится от пищи. Однако в свите Октавия также оказались опытные врачи и они быстро поняли, что задумала царица.

Октавий приказал принести ее во дворец и пригрозил, что на ее глазах убьет детей — может быть, это заставит ее проглотить нужные лекарства и принять пищу.

Октавий хитрил: у него в руках была только маленькая Клеопатра Селена. Цезарион в это время, вероятно, был на обратном пути в Египет. Его заманили обещаниями, что он сможет занять трон своей матери. Александр Гелиос, брат Селены, находился в безопасности где-то в Мидии, а шестилетнего Птолемея Филадельфа спрятала где-то в Александрии его нянька.

Во всяком случае, царице не удалось достичь никакого политического соглашения с Октавием. Теперь она точно знала, что потеряла трон и все, для чего ее предназначают, — украсить триумфальную процессию Гая Октавия, который теперь называл себя: Император Цезарь, сын Божественного.

По прошествии времени может показаться, что Октавий поначалу сам не знал, как ему поступить с Клеопатрой. Если бы он приказал ее убить, то возбудил бы недовольство в Александрии, да и во всем Египте, потому что в народе еще сильна была вера в то, что повелитель страны священен и является как бы посредником между богами и людьми. Он помнил о том, как быстро удалось освободиться от владычества персов, потому что великий Александр объявил себя сыном Амона-Ра и стал почитать египетских богов. Если бы он взял Клеопатру в Рим и заставил пройти в триумфальной процессии, как было задумано, то тем самым оскорбил бы память Цезаря, который в свое время приказал воздвигнуть в ее честь золотую статую в храме Венеры.

Существовала и третья возможность: просто отправить Клеопатру куда-нибудь в ссылку, например, поместить под стражей на каком-нибудь отдаленном греческом острове. Но разве мог он быть уверен, что она, урожденная царица, не будет предпринимать новых попыток, чтобы свергнуть его и вернуть себе трон?

И тогда он, вероятно, решил предоставить ей некоторую свободу действий, чтобы разведать ее намерения.

Мы сразу почувствовали некоторое послабление. Эпафродит исчез, и за нами по пятам больше не ходили вооруженные до зубов стражники.

— Что вы об этом думаете? — спросила Нас царица. — Это добрый или дурной знак?

Мардион, безусловно самый умный человек, который когда-либо был при египетском дворе, недоверчиво покачал своей круглой лысой головой.

— Октавий ничего не делает просто так. Он дает тебе и себе короткую передышку, а тем временем, вероятно, попытается завоевать любовь жителей Александрии.

Он оказался прав. Октавий сделал все, чтобы народ примирился с новым правителем.

В гимнасии, где совсем недавно Антоний производил раздел половины мира между собой и Птолемеями, теперь появился победитель Октавий и произнес хорошо продуманную и запоминающуюся речь. У него и в мыслях не было разорять и уж тем более разрушать прекрасный город, основанный великим Александром. Он почитает также египетских богов, и на капитолийском холме в Риме издавна существует храм Исиды и Сераписа.

Александрийцы слушали его с удовольствием, хотя время от времени и раздавались вопросы о судьбе царицы. О том, что в Риме богине Исиде был посвящен вовсе не храм, а только маленький алтарь, конечно, никто не знал. Потом Октавий упомянул также своего уважаемого учителя Арея Дидима, который был родом из Александрии и которому он очень многим обязан: именно он познакомил его с культурой и историей Египта.

Все это было воспринято очень приветливо и с благодарностью. Каждый здесь знал ужасные истории о нашествии персов, когда варвары убили и поджарили священного быка Аписа[80], оскорбляли священников и оскверняли храмы. Вздох облегчения пронесся по городу. Этот Октавий пришел вовсе не как завоеватель, а как друг, и, конечно, он найдет какой-нибудь выход, чтобы Египет не остался без правителя. Разве не ходят слухи о том, что Цезарион находится на пути в Александрию и займет трон своей матери?

Теперь, когда столица находилась у него в руках и можно было не опасаться беспорядков, Октавий сделал следующий ход. Он освободил царицу из-под стражи и почтительно осведомился о том, что она желает.

Ее первым и самым настоятельным желанием было устроить погребение своего супруга, и в этом Октавий предоставил ей полную свободу.

Впервые римский полководец был забальзамирован как египетский царь и положен в пышный саркофаг. Снаружи на нем можно было видеть его изображения, раскрашенные и позолоченные: дряблое, опухшее лицо пьяницы и кутилы превратилось в исполненную достоинства, бесконечно прекрасную маску возвысившегося до Осириса.

В этом пышном обряде погребения не принимали участие ни Октавий, ни кто-либо из римских офицеров — только бывшие друзья императора, которые также уважали и ценили Клеопатру.

Вскоре после этого мне удалось поговорить с Ирас наедине.

— Для нас все выглядит не так уж плохо! Если Цезарион вернется, Клеопатра могла бы как мать царя…

Ирас взглянула на меня строго и отрицательно покачала головой:

— Нет! Царица никогда не согласится жить, как лишенная власти принцесса. И кроме того, мы не доверяем этому Октавию. Цезарион еще не вернулся, и этот победитель, кажется, только и думает о том, как царица украсит его триумфальную процессию — ведь у римлян в обычае так поступать с побежденными.

Я успокаивающе коснулся ее руки и нежно сказал:

— Ирас, но для нас все же еще возможно какое-то будущее…

— Нет, Гиппо, нет! Все, что у нас было, — прекрасно, и я не хотела бы отказываться от этого. Половина моего сердца всегда принадлежала тебе, однако теперь я забираю ее обратно и расстаюсь с тобой, потому что судьба царицы также и моя судьба. Она велела передать тебе, чтобы ты приготовил змею, потому что вскоре она понадобится.

— Но как же я смогу ее?..

— Придумай что-нибудь!

— А что будет с вами — с тобой и Шармион?

— Мы уже все достали…

Она язвительно усмехнулась.

— Ведь это только запятнало бы твою совесть, а после смерти жены Селевка мы уже знаем дорогу.

— Но, Ирас, во имя богов! Не станете же вы мышьяк…

В этот момент Ирас позвали, и она исчезла, недоговорив.

Я остался, испуганный и растерянный, однако я все еще не хотел расставаться с надеждой — до тех пор, пока не появился Публий Корнелий Долабелла.

Этот молодой еще человек происходил из знатного римского рода; с самого начала он был на стороне Октавия, но при этом не скрывал своей симпатии к Клеопатре. Его отец сначала был сторонником Юлия Цезаря, затем неоднократно менял партии и лет десять назад покончил с собой, когда сенат объявил его врагом отечества.

Клеопатра была знакома с молодым Долабеллой еще раньше, когда он по поручению Октавия вел переговоры с Антонием и с ней обращался при этом безо всякой неприязни и с большим уважением.

Долабелла появился спустя два дня после того, как состоялось погребение Антония. Он с большим уважением и пониманием сказал несколько слов об умершем, а когда мы собрались оставить его наедине с царицей, попросил нас не уходить, потому что то, что он должен сказать, касается нас всех. Молодой человек смущенно опустил глаза.

— Относительно вашего будущего теперь есть конкретные планы, и мне поручили сообщить их тебе, царица, и твоим друзьям. В ближайшие дни Цезарь возвращается в Рим через Сирию, и тебе также надлежит отправиться туда через три дня. В Риме в середине сентября будет устроено триумфальное шествие, однако ты и твои дети пройдете только на последнем участке — от Via Sacra до Капитолия, а затем вам публично объявят о помиловании. Цезарь пожалует тебе имение между Римом и Неаполем, где ты со своими друзьями сможешь жить совершенно свободно — в определенных рамках, конечно.

Он взглянул на. Мардиона.

— Тебя будет сопровождать твой личный врач, Мардион может занять должность твоего atriensisa…

— Что значит atriensis? — перебила его Клеопатра.

— Здесь его назвали бы tamias, управляющий…

Она серьезно посмотрела на Мардиона.

— Тебе придется вновь сменить должность, дорогой друг, — впрочем, увидим. Скажи своему господину, Долабелла, что нам надо подготовиться. И еще последняя просьба: я хотела бы принести жертву у гробницы Антония, прежде чем навсегда уеду отсюда.

Разрешение было получено, и когда мы направлялись к гробнице, Клеопатра шепнула мне:

— Завтра около девяти я устраиваю прощальный обед в память императора. Твоего подопечного я также приглашаю.

Я сразу понял, что она имеет в виду. Когда обряд жертвоприношения был завершен, я отправился домой, чтобы — как сообщил я сопровождавшим меня стражникам — взять все, что может понадобиться в предстоящем путешествии.

Оба моих слуги по-прежнему были в доме, поддерживали порядок и растаскивали мои припасы.

— Мне жаль нарушать вашу идиллию, но вынужден сделать это. Теперь как раз поспели фиги, и царица хотела бы подать их во время прощального обеда. Ступайте в сад и наберите там большую корзину.

Оба малых исчезли, а я достал корзину с уреем. После нескольких дней, проведенных в темноте, без солнечного света, змея впала в некоторое оцепенение, и я надеялся, что это позволит мне осуществить мой план. Идея пришла мне в голову, когда Клеопатра заговорила о прощальном обеде. Вряд ли у кого-то вызовет недоверие то, что я принесу корзину свежих фиг.

— Слуги вернулись с большой корзиной отборных фиг — больших, упругих, зелено-фиолетовых — просто загляденье, их так и хотелось попробовать.

На следующий день, 12 августа, я сделал пробную попытку. Я осторожно наполнил тяжелыми сочными фруктами корзину с неподвижно свернувшейся змеей. Поскольку я не обладал знанием и ловкостью смотрителей в мусейоне, то старался держаться от нее подальше.

Наполнив корзину на ширину двух ладоней, я поднял ее и с полчаса носил по дому. Оба раба уставились на меня в недоумении, но не решались спросить о цели подобных упражнений. Около полудня я вышел в атриум, приказав меня не беспокоить, вынул фиги из корзины и выставил змею на жаркое полуденное солнце.

Не прошло и десяти минут, как она начала потихоньку шевелиться. Солнце действует на змей подобно живительному эликсиру, и мне пришлось проследить, чтобы она не получила его слишком много. Как только она начала поднимать голову, я отодвинул корзину в тень и накрыл ее. Около восьми вечера я вновь осторожно наполнил ее фигами — на всякий случай, с помощью разливательной ложки. Однако все прошло благополучно, я позвал рабов, и они понесли корзину впереди меня.

Дворец Клеопатры охранялся не очень строго, однако я заметил, что вокруг стояло больше офицеров, чем обычно. Ко мне подошел центурион и, указав на корзину, спросил:

— Кто ты и что там?

— Я — Гиппократ, личный врач царицы. Я должен был доставить ей на симпосий свежих фиг.

— Открывай!

Я наскоро вознес молитву к змеиной богине Буто, чтобы ее священный символ продолжал сохранять покой.

Центурион со сладострастным выражением лица рассматривал фиги. Я опередил его, выбрал три самых красивых и поскорее задернул покрывало.

— Ни слова! — прошипел я. — Если царица узнает/что римлянин…

— Подумаешь! — презрительно сказал центурион и медленно отошел.

— А, вот и вы! — обрадованно воскликнула Клеопатра, когда я вошел» Я поклонился и, махнув рукой, отослал рабов прочь.

— Их подадут нам на десерт, — прибавила царица.

Затем внесли блюда: жареных голубей, разнообразные

овощи, фруктовые соки и печенье, потому что летом наша царица любила только легкую еду.

Кто еще присутствовал на этом обеде, кроме Мардиона, Ирас, Шармион и меня? Я часто с тех пор задавал себе этот вопрос, однако сегодня так же не в силах ответить на него, как и раньше. Знаю, что гостей было не меньше десяти человек, но, должно быть, я впал тогда в какое-то оцепенение, потому не мог ничего воспринимать.

Обед прошел спокойно и даже весело, за разговорами о каких-то пустяках. При этом один из гостей заметил, что царица не пьет вина.

— Нет, — сказала она, — сегодня мне не хочется. Может быть, ночью, когда станет прохладней.

Может, я посоветовал ей не пить вина, потому что оно замедляет действие змеиного яда? Об этом я тоже не могу сказать с уверенностью. Я очнулся, только когда царица сказала:

— Олимп, у меня есть для тебя одно поручение.

Она протянула мне свиток с царской печатью.

— Отнеси это Октавию и передай ему лично — слышишь? Только ему и никому другому! Прощай и сделай свое дело хорошо!

В первый и последний раз — с тех пор, как я был ее личным врачом — царица назвала меня моим настоящим именем.

Она отпустила тебя, подумал я, и вернула тебе собственное имя. Я поискал взглядом мою возлюбленную, но Ирас сидела опустив голову. Она была уже «по ту сторону» и не хотела больше сохранять никаких связей с этим миром.

Октавий расположился в старом царском дворце, и мне показалось, что он ожидал этого известия. Это была наша первая личная встреча, и я был так поражен, увидев привлекательное и юношески красивое лицо этого тридцатилетнего человека, что на какое-то время потерял дар речи. И этот нежный Эфеб должен стать властелином мира? Этот худощавый невысокий человек совсем не был похож на солдата, и я понял, почему он не принял вызов Антония на поединок.

Октавий прочитал свиток, положил его на стол и сказал мне и присутствовавшим офицерам:

— Она так со мной простилась, что я уже опасаюсь… Взгляни, Долабелла, что там… Может быть, понадобится и твоя помощь, Олимп.

Мы вскочили на лошадей, чтобы быстрее преодолеть эти несколько стадий, однако все равно прибыли слишком поздно.

Клеопатра в царском облачении лежала на своем роскошном золотом ложе. Рядом неподвижно скорчилась Ирас, моя возлюбленная. На губах ее выступила черная пена, глаза были полуоткрыты. Шармион сидела прислонившись к кровати и, кажется, еще дышала.

— Что это значит? — взревел Долабелла.

Шармион слабо кивнула и сказала прерывающимся голосом:-

— Она ушла, как подобает царице.

Я склонился над Ирас, закрыл ей глаза, вытер лицо и подложил под голову свой свернутый плащ. Когда я взглянул на Шармион, она уже не дышала.

Негодование Долабеллы быстро прошло, он был бодр и возбужден.

— Теперь уже ничего нельзя сделать. Олимп, ты можешь установить, отчего умерли дамы?

Я отвернул рукав пышного платья Клеопатры и указал на две маленьких красных точки на запястье:

— Царица соединилась со священным уреем — она умерла от укуса змеи. Ирас и Шармион проглотили мышьяк.

— Который дал им ты?

— Нет, Долабелла, они достали его сами.

— А откуда взялась змея, если это действительно было так?

— Я принес ее сегодня в корзине с фигами.

Парень пытался выглядеть строгим, но это вызывало только улыбку.

— Тебе придется ответить за это.

— Вы сами вынудили ее это сделать, я лишь выполнил приказ моей царицы.

Потом меня увели.

Эпилог

Надежды, что мое положение скоро прояснится, оказались напрасными. Из зала, где умерла царица и обе ее придворные дамы, меня, как опасного преступника, отправили в государственную тюрьму — мрачное здание с толстыми стенами и высокими башнями в восточной части дворцового квартала. Я сидел в тесной и темной клетке, однако уже на четвертый день меня под охраной четырех солдат вновь привели домой. Здесь, как мне сказали, я должен буду ожидать, пока Цезарь — имелся в виду Октавий — решит мою судьбу.

Позже я узнал, что с другими заключенными обошлись не так мягко. Верный Канидий Красс был казнен, так же как и Кассий Пармений и Децим Туриллий — последние остававшиеся в живых убийцы Юлия Цезаря. Они сражались на стороне Антония, который принял их не из каких-то дружеских чувств, а потому что их преследовал Октавий. Цезариона заманили в Александрию ложными обещаниями — его воспитатель Родон сыграл при этом бесславную роль. Сначала принца посадили в тюрьму. Не знаю, насколько это правда, но говорят, что Октавиан собирался сослать принца на какой-нибудь остров. Однако его друг, ученый Арей, намекнул ему, что мир не выдержит двух Цезарей.

Таким образом, Цезарь пошел на братоубийство — ибо, насколько я знаю, он никогда не сомневался в том, что Цезарион был сыном его приемного отца — и приказал убить семнадцатилетнего юношу. Этот поступок еще можно как-то понять, поскольку Цезарион мог собрать немало сторонников и возглавить оппозицию. Но нельзя ни понять, ни простить того, что Октавий приказал казнить пятнадцатилетнего Антилла, старшего сына Антония от его брака с Фульвией. Этот мальчик никому не мог мешать или угрожать. Его учитель Теодор выдал его преследователям, но прежде стянул у своего питомца какой-то драгоценный камень. В этом заключалась его ошибка: как вор и предатель он окончил жизнь на кресте.

Весь сентябрь и октябрь из гавани один за другим отправлялись в Рим корабли с военной добычей. Едва ли до сих пор у кого-нибудь из римских полководцев ее было так много. Поскольку я не был свидетелем того, как Цезарь распорядился богатствами Египта, я приведу рассказ одного официального хрониста.

«Во дворце Клеопатры находились несметные сокровища. Она сама собрала все пожертвования из храмов, и это позволило римлянам захватить огромную добычу, не запятнав себя разбоем. Значительные суммы были взысканы также с тех, кто в чем-нибудь провинился перед Римом. Кроме того, у всех остальных граждан, даже если их не в чем было обвинить, было отобрано две трети имущества. Это позволило заплатить жалованье войску. Каждый, кто считался соратником Цезаря, получил сверх того еще по тысяче сестерциев — на том условии, что город не будет предан разграблению. Цезарь смог вернуть все долги сполна. Одним словом, Римская империя стала богата, и храмы ее украсились.

В память победы Цезаря граждане Рима украсили храм Юлия кормовыми фигурами кораблей, захваченных в этой войне. В честь победителя был учрежден праздник, отмечавшийся каждые четыре года, а кроме того, стали праздновать также день рождения Цезаря и день взятия Александрии».

В Риме появилось такое количество денег, что цены скакнули, а ростовщики стали выражать недовольство, потому что не могли больше брать высокие проценты. Почему так получалось? Теперь, когда ворота Януса были закрыты[81] и в Римском государстве воцарился мир, Цезарь решил улучшить жизнь народа, поскольку он вовсе не относился к людям, которых plebs прославлял просто так. Из огромной военной добычи он велел выплатить каждому гражданину города Рима четыреста сестерциев, и кроме того — чего до него никто еще не делал — такую же сумму он выделил и на каждого ребенка. Таким образом, некоторые многодетные семьи обнаружили однажды утром, что они богаты, и все вокруг прославляли и восхваляли Цезаря.

В сентябре был отпразднован триумф Цезаря. Меня и еще нескольких придворных, а также маленьких Клеопатру Селену и Александра Птолемея привезли в закрытой повозке на Марсово поле, откуда должна была двинуться торжественная процессия. Нам надели символические оковы. Впереди и позади нас следовали повозки с посудой, одеждой и драгоценностями Клеопатры. На Via Aurelia шествие приостановилось. Появился Цезарь в сопровождении полководцев, участвовавших в войне против Египта. Он взошел на квадригу, запряженную четверкой белых коней. На нем была пурпурная тога, расшитая золотыми звездами, а голову украшал золотой лавровый венок, В левой руке у него был скипетр из слоновой кости, увенчанный золотым орлом, а в правой — лавровая ветвь. Позади молодой сильный раб держал над его головой золотую корону Юпитера.

Под звуки труб, флейт, барабанов и литавров процессия вновь пришла в движение. При виде Цезаря толпа разразилась громкими ликующими криками, которые совершенно заглушили всю эту музыку.

Примечания

1

ЗИГФРИД ОБЕРМАЙЕР родился в 1936 году. Его исторические романы снискали большой успех и переведены на многие языки. Его последний роман «Под знаком лилии» появился в 1994 году в издательстве «Scherz». Зигфрид Обермайер был награжден литературной премией «Littera-Medaille», живет в местечке Обершлейсхейм под Мюнхеном.

Роман «Клеопатра» на русском языке печатается впервые.

2

Рамзес II — египетский фараон (1317–1251 гг. до н. э.).

3

Исида (Исет) — в египетской мифологии богиня плодородия, воды и ветра, символ женственности, семейной верности, богиня мореплавания. Культ Исиды был широко популярен в Египте и далеко за его пределами.

Осирис — египетский бог производительных сил природы и царь загробного мира, брат и муж Исиды.

4

Хнум — в египетской мифологии бог плодородия. В древности изображался в виде барана с закругленными горизонтальными рогами, а затем в виде человека с головой барана. Хнум считался подателем воды, хранителем истоков Нила, как бот войны он отражает нападения врагов. Центр культа Хнума — остров Элефантина, но он почитался во всем Египте.

5

Амон — высшее египетское божество, позднее его стали связывать с богом солнца Ра и богом плодородия Мином. Греки приравнивали Амона к Зевсу.

6

Сохмет — в египетской мифологии богиня войны и палящего солнца. Изображалась в виде женщины с головой львицы. Обладая магической силой, Сохмет может убить человека, напустить на него болезнь. Вместе с тем Сохмет — богиня-целительница. Она покровительствовала врачам, считавшимся ее жрецами.

7

Хатор — в египетской мифологии богиня неба. Охраняет фараона, дарует плодородие, выступает как богиня-мать. В древнейший период почиталась как небесная корова, родившая солнце. Впоследствии изображалась женщиной с рогами или ушами коровы. Хатор почиталась также как богиня веселья, любви, музыки, пляски. Древние греки отождествляли Хатор с Афродитой.

8

…вспомнила и своего отца… — Отцом Клеопатры был Птолемей XII Авлет («Флейтист»).

9

Бухис — в египетской мифологии бог в виде черного быка. Его матерью считалась небесная корова (богиня Хатор), родившая также и солнце. Центром культа Бухиса был город Гермонт, где хоронили мумии Бухиса.

10

Антонов огонь — гангрена, заражение крови.

11

Асклепий — в греческой мифологии бог врачевания.

12

Мусейон (храм муз) — специальное учреждение, созданное при дворе египетских царей Птолемеев, где жили и работали ученые. Там находились также зоологический и ботанический сады, обсерватория и проч. С мусейоном связана деятельность математика Евклида (III в.), великого греческого ученого Архимеда и многих других.

13

…триумвиров Цезаря, Помпея и Красса. Триумвират — в Древнем Риме в период гражданских войн и падения республики союз трех влиятельных политических и военных деятелей с целью захвата триумвирами верховной власти в государстве. Первый триумвират был заключен в 60 г. до н. э. между Юлием Цезарем, Помпеем и Крассом.

14

Катаракт — со времен античности так назывался любой водопад, но особенно часто — Нильские пороги у современного Асуана и у о. Элефантина.

15

Сет — в египетской мифологии бог «чужих стран» (пустыни), олицетворение злого начала, убийца Осириса.

16

Нехбет — богиня царской власти. Изображалась в виде женщины с хохолком коршуна на голове, в белой короне Верхнего Египта.

17

Ра — в египетской мифологии бог солнца.

18

Симпосий (греч. — пиршество) — у древних греков и римлян пирушка, часто сопровождавшаяся музыкой, развлечениями, беседой.

19

Хамсин (араб.) — сухой и знойный ветер, дующий из пустыни.

20

Серапис — вот новый верховный бог… — Культ Сераписа как бога столицы Египта Александрии был введен основателем династии Птолемеев Птолемеем I Сотером.

21

Мут («мать») — в египетской мифологии богиня неба, жена Амона.

22

Нефтида считалась женой Сета. Вместе с Исидой выступает во всех заупокойных магических обрядах.

23

Гор — в египетской мифологии выступает в основном как борющийся с силами мрака бог света. Он сын Исиды, действует прежде всего как мститель за своего отца Осириса. Покровительствует царской власти.

24

Аристотель (384–322 гг. до н. э.) — великий древнегреческий философ и ученый.

25

Гиппократ — (ок. 460–377 гг. до н. э.) — древнегреческий врач и естествоиспытатель, один из основоположников античной медицины, оказавший большое влияние на развитие медицины в последующие века.

26

Центурион — начальник центурии — отряда в сто человек — в древнеримском войске.

27

Триклиний — в Древнем Риме квадратный обеденный стол с кушетками по трем сторонам для возлежания во время еды, а также помещение (столовая), в котором находился триклиний.

28

Агонии — римский праздник, посвященный богу Янусу, справлялся 9 января; Консуалии — праздник в честь одного из древнейших римских аграрных богов Конса. Устраивался два раза в год —21 августа и 15 декабря; Опалии — праздник в честь богини плодородия Опс, жены Сатурна и покровительницы Рима. Устраивался 19 декабря.

29

Цицерон Марк Туллий — (106 — 43 гг. до н. э.) — римский политический деятель, оратор, писатель.

30

Фасции (лат.) — пучки прутьев с топором в середине, связанные ремнем, знаки достоинства магистратов (лиц, занимающих государственные должности, например, консул, претор и т. д.). Фасции несли шествовавшие впереди магистратов их почетные стражи — ликторы.

31

Катулл Гай Валерий (ок. 84–54 гг. до н. э.) — древнеримский поэт.

32

Перевод С. Шервинского.

33

Хитон — мужская и женская рубашка у древних греков. Могла быть длинной или короткой, с рукавами или без них.

34

154. Орк (Оркус) — в римской мифологии божество смерти, а также само царство мертвых. Соответствует греческому Аиду.

35

Тихе — в греческой мифологии богиня случая.

36

Урей — священная змея, ее изображение украшало корону фараонов.

37

Систр — трещотка, которая использовалась при отправлении культа Исиды.

38

Эринии — в греческой мифологии богини мщения.

39

Гномон — древнейший астрономический инструмент, служивший солнечными часами.

40

Гетерии — тайные общества, существовавшие в Древней Греции.

41

Филемон и Бавкида — в греческой мифологии благочестивая супружеская чета из Фригии. Однажды селение, в котором жили супруги, посетили под видом странников Зевс и Гермес. Никто из жителей не хотел пускать их в дом, приютили странников Филемон и Бавкида. Боги покарали жителей селения, затопив их дома, а хижину Филемона и Бавкиды превратили в храм. Боги исполнили желание супругов, наградив их долголетием и дав возможность умереть в один день.

42

Диадохи (греч.) — полководцы Александра Македонского, разделившие после его смерти (323 г. до н. э.) созданную им империю.

43

Сафо (конец VII — первая половина VI в. до н. э) — древнегреческая поэтесса, уроженка Лесбоса.

44

Перевод В. Вересаева.

45

Хариты — в греческой мифологии богини красоты и радости, воплощающие вечно юное начало жизни.

46

Адитон (греч.) — помещение для хранения ценностей.

47

Ихи — в египетской мифологии бог музыки.

48

Коркира — современный остров Корфу.

49

Децимация (лат.) — в древности — казнь одного из 10 человек по жребию. Позже — наказание каждого десятого в случае ненахождения виновного.

50

Ахриман — (Ангро-Майнью) — в иранской мифологии верховное божество зла.

51

Ахура Мазда — в иранской мифологии божество добра, олицетворение света, жизни и правды. Пребывал в непрерывной борьбе с Ангро-Майнью.

52

Гераклит из Эфеса (ок. 530–470 гг. до н. э.) — древнегреческий философ. Началом и сущностью всего считал огонь, из которого все возникает и в который все обращается. Свое учение он изложил в сочинении «О природе», из которого до нас дошло около 130 отрывков. Гераклит признает положение о материальной основе мира, о его вечности и движении, подчиненном закономерному началу. Само движение Гераклит понимал как борьбу противоположностей, утверждая, что война всеобща и что все происходит через борьбу и по необходимости. Вместе с тем противоположности образуют единство и гармонию.

53

Яхме — в иудаизме непроизносимое имя бога.

54

Агриппа Марк Випсаний (ок. 63–12 гг. до н. э.) — римский полководец и государственный деятель; главный военный помощник императора Августа. Известен также своими постройками в Риме (водопровод, термы, Пантеон и др.).

55

Моисей — легендарный еврейский вождь и пророк.

56

Врачу ничего не стоит безнаказанно убить человека» (лат.).

57

Пектораль — нагрудное украшение.

58

Заратустра (Зороастр, Заратуштра) — легендарный основатель древнеперсидской религии.

59

Сивиллы (Сибиллы) — в греческой мифологии пророчицы, в экстазе предрекающие будущее (обычно бедствия). Первоначально Сивилла было собственное имя одной из — прорицательниц. В эллинистическое и римское время возникли представления о нескольких Сивиллах, которых называли по месту их обитания. Предсказания Сивиллы делались обычно в стихотворной форме — гекзаметром. Предсказания одной из наиболее известных в Древнем Риме прорицательниц — куманской — были записаны на пальмовых листьях и составили 9 книг. «Сивиллины книги» хранились особой жреческой коллегией в храме Юпитера Капитолийского, ими пользовались до V в. н. э.

60

Гигиея — в греческой мифологии дочь Асклепия.

61

Обол — мелкая монета.

62

Орфей — в греческой мифологии певец и музыкант, наделенный магической силой искусства, которой покорялись люди, боги и природа.

63

Деметра — богиня плодородия и земледелия.

64

Дионис — в греческой мифологии бог плодоносящих сил земли, растительности, виноградарства, виноделия.

65

Коронида — в греческой мифологии возлюбленная Аполлона. Согласно мифу, Аполлон поразил изменившую ему Корониду стрелой, а вынутого из ее чрева младенца Асклепия отдал на воспитание кентавру Хирону, который научил его искусству врачевания.

66

Эвмен II правил в Пергаме с 197 по 159 г. до н. э.

67

Аттал I, отец Эвмена II — пергамский царь в 241–197 гг. до н. э.

68

Фидий (ок. 500–428 гг. до н. э.) — великий древнегреческий скульптор, автор статуй Афины Промахос (Воительницы), Афины Девы (Парфенос), Зевса Олимпийского и других произведений.

69

Агора — рыночная площадь и место народных собраний в древнегреческих городах.

70

Ареопаг (букв, холм Ареса) — холм в Афинах. Так же назывался и высший орган судебной и политической власти древних Афин, заседавший на Ареопаге.

71

Гиганты — в греческой мифологии сыновья Геи, появившиеся на свет из крови оскопленного Урана, впитавшейся в землю-мать. На полуострове Паллена в Северной Греции произошла битва олимпийских богов с гигантами — гигантомахия, в которой гиганты были уничтожены.

72

Дуумвиры — два правящих лица в Древнем Риме, составляющие дуумвират.

73

Ахеронт — в греческой мифологии одна из рек в царстве мертвых Аиде, через которую Харон перевозит души умерших, беря за это плату в один обол.

74

…история Деметры, Персефоны и Аида. Деметра — богиня плодородия и земледелия. Ее дочь Персефона (Кора) была похищена владыкой царства мертвых Аидом. Деметра долго странствовала в поисках дочери и наслала на землю засуху и неурожай. Аид должен был отпустить Персефону к матери, но сделал так, что Персефона не забывала царство смерти и возвращалась к нему. Две трети года Персефона находилась с матерью, радость которой возвращала земле изобилие.

75

Эреб — в древнегреческой мифологии самая мрачная часть подземного мира, ад.

76

Средство, возбуждающее половую деятельность (фарм.).

77

Сильфий — растение, широко употреблявшееся как лекарство и как приправа при приготовлении пищи. Сильфий произрастал в Кирене и в большом количестве вывозился оттуда в Грецию.

78

Тимон — известный в Афинах мизантроп. Жил в V в. до н. э.

79

Эрифрейское море — так называли Красное море.

80

…поджарили священного быка Аписа… — Апис — в египетской мифологии бог плодородия в облике быка. Живого быка Аписа содержали в особом помещении. Корова, родившая Аписа, также почиталась и содержалась в специальном здании. Смерть быка Аписа считалась большим несчастьем. Умершего Аписа бальзамировали и хоронили по особому ритуалу в склепе около Мемфиса.

81

Теперь, когда ворота Януса были закрыты… — В Риме на форуме была построена посвященная Янусу (богу входов, выходов и дверей) двойная арка, крытая бронзой и опиравшаяся на колонны, образуя ворота, которые должны были отпираться на время войны и запираться на время мира.

Content

Зигфрид Обермайер

КЛЕОПАТРА

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

КЛЕОПАТРА

ПОД ЗНАКОМ ЗМЕИ Книга I

Книга II

Эпилог

Примечания