Ирина Аллен

ДРУГАЯ БЕЛАЯ

Желающего судьба ведет, не желающего тащит.

Сенека

Пролог

Январь 2010

Снегу выпало столько, что маленький уютный городок на юге Большого Лондона стал похож на Москву… если смотреть только под ноги. Марина смотрела-смотрела и все-таки поскользнулась и упала. Нет, не похож их Бромли на Москву. Там как-никак есть опыт чистки тротуаров от снега, здесь — никакого. Поднялась на второй этаж — здесь он считается первым — открыла дверь и позвала: «Тони». Ни звука. Посмотрела в окно на стоянку — и машины нет. Значит, еще в дороге, а ведь уже час, как должен быть дома. Порылась в сумке и из-под пакетов с покупками вытащила мобильный, пульсирующий сообщением: «Стою в пробке». Значит, можно не спешить с ужином, обедом то есть. Пошла по коридору в самый конец, в свой маленький кабинетик с компьютером. Квартира у них большая. За нее было заплачено викторианским домом. Но в нехорошем районе. Но с садом. Но требовавшим ремонта. Сейчас же у них — the best of both worlds[1]: двадцать минут на электричке до центра Лондона и престижный нелондонский адрес в графстве Кент. И евроремонт, наконец-то дошедший до пуританской Британии.

Квартиру свою они полюбили сразу. Вначале за простор и пустоту — твори, выдумывай, пробуй! — а потом уже за то, что сотворили. По мотивам их любимого ap-деко. Но деньги кончились. Фантазию пришлось обуздать. А не привыкла. Девиз у нее всегда был: «Что это за желания, если они совпадают с возможностями!» Прошлой осенью бросилась искать хоть какую-нибудь работу поблизости. Так многого хотелось для квартиры. Задумалась: «Как бы было хорошо, если бы меня взяли в тот магазин за углом, ну и что, что работа нудная, — все-таки какой-никакой доход. Вежливые люди — прислали письмо на фирменном бланке, мол „спасибо за то, что выбрали нас, ценим, но…“ В „Ann Summers“ не взяли, слав-богу…» Этот магазин Марина не любила: вульгарное женское белье. Но по осени вывесили они объявление о вакансии — два дня в неделю. И пять минут от дома пешком. Она быстренько принесла им свое CV[2] с перечислением всех должностей и учебных заведений, включая аспирантуру. Не ответили даже.

Потом Тони спросил:

— Ты вообще знаешь, что это за магазин?

— Конечно. Магазин женского белья.

— А ты когда-нибудь вниз спускалась?

— Нет, мне и наверху там ничего не нравится.

— Ты бы все-таки спустилась прежде чем документы нести, — секс-шоп это!

— Секс-шоп?! Is it? Their loss![3]

Было — и сейчас есть — одно место, куда бы Марину взяли, и рады были бы ей, но далеко: каждый день ездить она не осилит.

Все, что ни делается, — к лучшему. Дома хорошо. Купила книгу национальной английской кухни. Существует ли такая? Если смотреть с континента, то, может быть, и нет, но, если изнутри… А пудинг? A steak & kidney pie[4]? A fish & chips[5], наконец?! Пробовала писать… Сочинила сказку для внучек. В духе готических страшилок. Сын сказал, что дети малы еще для такой прозы, но сам он читал с интересом — много познавательного.

Марина открыла laptop и напечатала: «В начале нынешнего века в один из морозных февральских дней…» Стерла. Почему февральских? Разве в феврале все началось, и разве в этом веке? Все началось в прошлом веке. Что, и об этом писать? Давно не вспоминала…

Первая глава

Октябрь 1996

Земную жизнь пройдя до половины, Марина узнала, что живет не там, где надо.

Она и сама давно мечтала перебраться из своего оврага в Черемушках поближе к центру, где работала, но молодая богемного вида ясновидящая имела в виду другое: не то место на планете.

— А где мне надо жить? — голос сорвался и дал петуха.

— Море… остров — это Англия! Где-то в том районе, и все у вас будет хорошо! — закончила ведунья, отрываясь от хрустального шара и поправляя позвякивающие на груди цепи.

— А сглаз?

— Нет никакого сглаза. Энергетика у вас добрая и сильная, я еще в коридоре, когда проходила мимо, почувствовала. Подумайте над тем, что я сказала.

Поблагодарив, Марина вышла из здания научной библиотеки, где занималась и где в маленькой комнатке под самой крышей за вполне умеренную плату жаждущие и нетерпеливые получали знания, которые не могли отыскать в мудрых книгах. Вообще-то, она пришла спросить о другом, но поставленный «диагноз» так озадачил, что она забыла, зачем пришла.

Золотая осень, любимое время года, так хорошо на бульварах… Марина шла к троллейбусной остановке, под ногами было мягко от листьев. Скоро их смоет дождь, а потом все укроет снег и лед на полгода. Она шла, любуясь многоцветьем вокруг, и думала: «Поменять район на планете — это потруднее, чем поменять его в родной Москве, хотя, возможно, и дешевле. Англия… С моей диссертацией по истории Англии эпохи раннего феодализма… Оксфорд, жди меня! Хорошо бы уехать, но это из разряда пустых мечтаний, и… у меня и так все хорошо, грех жаловаться: мужа в семью вернула, ребята — студенты хороших вузов».

Подошел троллейбус, она села и поехала на Мосфильмовскую, где в однокомнатной квартирке жили ее мама и бабушка. Там ей обрадовались, но от телевизора не оторвались: известные астрологи, муж и жена, вещали, что век грядущий всем готовит. Водя рукой по какой-то карте, астролог-жена вдруг запнулась, потом в недоумении развела руками и обреченно молвила:

— А здесь, я просто боюсь произносить, в начале столетия должно произойти что-то ужасное, какое-то наводнение, затопление… Я вообще не вижу этот остров на карте в следующем веке.

Она имела в виду Британию.

Марина засмеялась.

Бабушка немного обиженно произнесла:

— Не понимаю, чему ты смеешься? Ты ведь знаешь, как твой прадедушка любил эту страну.

[Марина знала эту семейную историю. Прадедушка — поляк, высланный в Сибирь за участие в Январском восстании 1863 года, там не растерялся и начал торговать отборными сибирскими молочными продуктами с самой Англией. Удивительно, что в годы, когда весь семейный архив был сожжен в печке, один документ сохранился. Это был некролог в газете маленького сибирского городка от февраля 1917 года, где с большим уважением перечислялись все заслуги прадеда перед отечеством, в том числе — деловые и дружественные связи с Британской империей. И еще в семье жила легенда, что в 1919 году, когда шла гражданская война, к вдове прадеда каким-то чудом добрался его английский друг, чтобы вывести ее с малыми детьми в свою страну. Но прабабушка, родившая одиннадцать детей, большинство из которых уже повзрослело и было разбросано по городам и весям России, категорически отказалась уезжать, даже во имя спасения трех живших с ней младших детей. Бабушка Марины была самой младшей из них. Так и остались в Сибири. Отец Марины — тоже сибиряк из крестьянской семьи. Только после войны будущие родители Марины перебрались в Москву учиться, где и встретились.]

— Бабуся, но мы же здесь. Участь стать подданными Британской империи нас миновала. Мы не уйдем под воду как Атлантида.

Бабуся улыбнулась и, хитро прищурившись, спросила:

— Ты скажи мне, когда стареть начнешь? Где твои морщины?

* * *

Марине исполнилось сорок четыре года. Ненатуральная блондинка роста Венеры Милосской — сто шестьдесят четыре сантиметра. Всю жизнь, знакомясь с новыми людьми, она слышала слова: «Вы мне кого-то напоминаете». Она напоминала и юную Софи Лорен, и Эдиту Пьеху, и Барбру Стрейзанд, и Аллу Пугачеву. И только после сорока сравнивать перестали — Марина заслужила свое собственное лицо.

Двадцать четыре года она была замужем за одним и тем же мужем-инженером. Восемнадцать лет проработала в одном и том же музее. Четыре последних года она была влюблена. В женатого мужчину, живущего за тридевять земель.

Зима 1992

В новогоднюю ночь Марина обнаружила, что у мужа роман на стороне. Можно было бы и раньше догадаться: он переселился в «большую» комнату — якобы, чтобы смотреть телевизор допоздна, часто не возвращался домой, объясняя это тем, что уставал в дороге и оставался в общежитии. Она не догадывалась потому, что в своем долгом замужестве привыкла быть одна: муж работал далеко, уходил из дома рано, возвращался поздно, подолгу пропадал в командировках, оттуда не звонил. Отношения у них были дружеские. Мужу Марина никогда не изменяла, и сама его ни в чем таком не подозревала. Оказалось, напрасно.

Чуть пьяная и веселая от шампанского она подняла телефонную трубку, чтобы поздравить подругу, и застала конец явно любовного разговора мужа по параллельному телефону. От обиды сразу протрезвела: он даже не потрудился скрыть свою связь и разговаривал прямо из дома. Промучившись неделю, она назначила ему свидание в фойе одного из московских театров, сказала, что любит и хочет, чтобы он вернулся в семью. Он вернулся на следующий день. Марина подозревала — с явным облегчением: она все за него решила, кончилась его жизнь на два дома.

Примирение было страстным — тело истосковалось. В сорок лет «основной инстинкт» еще требовал своего. Они даже позволили себе недолгий медовый месяц на берегу моря в промозглой январской Эстонии, где каждый вечер отогревались в сауне. Вернулись и стали жить, как прежде. Марина особенно и не винила мужа: вся ее жизнь без остатка была заполнена сыновьями, работой и бытом: — из дома на работу, с работы через магазинные очереди или библиотеки — домой. Для мужа оставалось то, что оставалось, — то есть почти ничего. Если ему удалось урвать кусочек тепла и чьей-то любви, — его счастье.

Но что-то все-таки изменилось в ней после этого. Неистово захотелось любви. Не любовника, не другого мужа — бож-упаси, что-то разрушать! — просто, чтобы была эта волнующая тайна в ее жизни. Мужчина ее мечты «по умолчанию» должен был быть нездешним. Не инопланетянином, конечно, но и не соотечественником. Последних она слишком хорошо знала. Не было между ними и ею той необходимой дистанции, куда могло бы втиснуться хоть какое-то эротическое притяжение. Какое притяжение может возникнуть в набитом вагоне? Одно желание высвободиться. Когда она оставалась дома одна, страстно, со слезами молила кого-то: «Пошлите мне любовь, мне это очень-очень нужно, я жить без этого не могу».

Март 1992

Накануне Женского дня в доме зазвонил телефон. Старший сын поднял трубку и сразу перешел на английский. Потом, прикрыв трубку ладонью, шепотом спросил:

— Мама, это бельгийцы из моей группы. Просят разрешение остановиться на один день. Можно?

— Конечно, что за вопрос!

Фантастическое это было время. Сыновья — студенты. Начались студенческие обмены. В их скромной квартире жили по месяцу и студент из Никого, и мальчик из Голландии. Прошлым летом старший сын работал переводчиком в группе голландских и бельгийских учителей, плавал с ними в круиз по Волге. В конце путешествия, когда вернулись в Москву, привел голландцев к ним домой. Вот уж было веселье! Бельгийцы тогда не пришли: предпочли ансамбль русского народного танца.

Теперь и с ними познакомимся!

С утра сын поехал на Казанский вокзал и к полудню привез бельгийскую пару. Марина смотрела из окна своего пятого этажа, как высокий мужчина и почти такая же высокая женщина с трудом выбирались из маленькой «шестерки». Заработал лифт, услышав это, она повернула ключ и стала в дверях. Гости вышли из лифта, и… что-то странное произошло: она и бельгиец встретились глазами, вспыхнул светящийся луч, и острая боль пронзила ее сердце.

Гости вошли, сын представил их: Марта, Мартин. Мартин был безусловно хорош собой: высокий широкоплечий брюнет, чуть смугловатое лицо, темные глаза и брови — похож на испанца. Корсар! На вид — лет сорок с небольшим. Его жена с совершенно седой головой и короткой стрижкой выглядела старше.

Марина ставила в вазу подаренные ей тюльпаны, накрывала на стол, но боковым зрением не упускала Мартина из виду. Она чувствовала, что и он, разговаривая, обращался в основном к ней. За столом речь, конечно, зашла об августовском путче, о том, кто и где был в те дни. Марину до сих пор не покидало воодушевление того солнечного августовского дня, когда Большой каменный мост, под которым еще позавчера стояли танки с раскосыми подростками-солдатиками, был открыт для пешеходов, и она впервые в жизни чувствовала себя одной крови с соотечественниками. Она была благодарна Мартину за это. Заговорили о работе. Она вдруг начала серьезно посвящать гостя в то, что ее занимало и волновало, и он понял ее, более того, подтвердил верность ее мыслей примерами из своей практики, хотя, казалось бы, что могло быть общего у преподавателя математики и музейного работника!

Мартин рассказал, что до прошлогоднего путешествия на теплоходе уже бывал в Москве и Ленинграде раз пять-шесть, привозил группы учеников. Не все учителя охотно ехали в Россию, а ему всегда нравилось.

— Знаете, какое у меня было любимое место в Москве? ГУМ.

— ГУМ? В советское время? Что же там было интересного, кроме очередей?

— А я и любил смотреть на эти очереди. Поднимался на второй этаж, на мостик, и смотрел вниз. Мог часами стоять — так интересно было.

Марине это признание не понравилось: «Не комплексы ли какие вы лечить приезжали, Мистер-из-далеких-стран? Может быть, скучновато жить в благополучном мире, а так посмотришь на чужое неблагополучие, — и глядишь, начнешь ценить то, что имеешь. Такая вот терапия: тебе не очень сладко, а многим, очень многим еще хуже». Свое предположение она, конечно, не озвучила. Сама она в ГУМ того времени ходила только при крайней необходимости, в отдел тканей, да и то выбирала время перед закрытием, когда народу почти не было.

В середине апреля Марина собиралась в Голландию, виза в Бенилюкс была получена. Сказала об этом гостям, те в два голоса:

— А в Бельгию собираетесь?

— Нет, в Бельгию как-то никто не пригласил.

— Мы вас приглашаем: быть в Голландии и не увидеть Бельгии!

— Спасибо, с удовольствием.

Жаль было прерывать разговор, но на вечер были куплены три билета на «Жизель». Гостям надо было немного отдохнуть. Потом сын повез их в театр.

Муж уселся перед телевизором. Марина начистила картошку, вынула из холодильника уже почти размороженное мясо, присела отдохнуть и осмыслить события дня. Внешне она была спокойна, но внутри… такой напор страстей, что еле сдерживалась, чтобы не совершить какую-нибудь глупость — заорать, как вождь краснокожих, или запеть в голос: «В этой шали я с ним повстречалась!»

Что сей сон означает? Влюбилась с первого взгляда? Так не бывает! А если это ответ на ее мольбы? «Просите, и дано будет вам…»

Если так, то ее ангел-хранитель ну просто о-оччень расстарался… А, может быть, это дела не ангела, а его вечного антипода с левого плеча?! Мол, просила? Так вот тебе, что просила, — из стран неведомых, красивый и женатый. Недосягаем — по этой причине в нем не разочаруешься. Люби его и мучайся! Ну что же, предупреждена — почти что вооружена.

С таким воинственным настроением она открыла дверь сыну и гостям, вернувшимся из театра. Взглянула на Мартина мельком — вооружаться расхотелось. И снова за шумным столом — к ним присоединился младший сын со своей девочкой — она и он были одни. Оборачивалась к нему, чтобы предложить «вот этот еще салат, please…» Это же просто невозможно, чтобы у человека так сияли глаза… Какого они цвета? Должно быть, карие, но Марина видела только сияние под темными красиво очерченными бровями.

Утром пришло такси, и бельгийские гости, расцеловав хозяев в обе щеки, уехали.

Тюльпаны, которые Марина приняла из рук Мартина, стояли необычайно долго и, срезанные, казалось, проживали все этапы своей цветочной жизни — от свежих как бы застывших в строю цветочков-«солдатиков» с одинаково аккуратными маленькими головками и прижатыми к стеблю листьями до роскошных полностью распустившихся красных чаш в буйстве причудливо изогнутых листьев. Каждый день подходила проверить, не осыпались ли? Нет. Застыли в прощальном грациозном танце, но умирать не хотели.

Апрель-май 1992 года

Рейс на Амстердам был вечерний, в Шереметьево немноголюдно. Марина летела одна: муж работал в «ящике» и был невыездным. А если бы и был выездным, денег на двоих все равно бы не хватило. Он провожал, ждали объявления о начале регистрации, и она поднывала: «Не хочу лететь, я ведь этих людей почти не знаю. Целые три недели! Господи, скорей бы пролетели и — домой». В Европу она летела впервые. До этого была только в Индии с группой музейщиков.

Все страхи улетучились в первый же вечер. Из окна самолета Марина видела почти прямую линию из ярких огоньков — как выяснилось, дорогу, пересекавшую Голландию с запада на восток. В аэропорту Схипхол ее встречали знакомые — Ине и Хенк с розой в целлофане. Они повезли ее по этой дороге в маленький городок почти на границе с Германией. Здесь ей предстояло прожить первую неделю. Хенк был директором сразу двух школ (администрация экономила), Ине — учительницей английского языка. Дома ждали их дети — сын и дочь. Встретили сердечно. Пили ароматный чай у необычного круглого камина, встроенного в пилон посредине гостиной. Было тепло и уютно.

Утром Марина спустилась в гостиную и ахнула: вчера вечером здесь была комната с задернутыми шторами, а сегодня стен нет, вокруг зелень сада. Стены, конечно, были на своих местах, но одна из них — стеклянная и раздвижная, вторая с окнами от пола до потолка, а в углу третьей помещалась стеклянная дверь в этот зеленый мир. Через нее Марина вышла в сад, где хозяева трудились на грядках. Чуть дальше стоял сарайчик, а в нем — разноцветные куры. Натуральное хозяйство: все свое, все «органическое». Кирпичный дом — и тот построен своими руками.

После завтрака повезли смотреть городок — маленький, каменный, вымытый, никаких плевков на тротуарах. Культ чистоты, основанный на культе труда. Нечто подобное она и ожидала, недаром с детства любила «малых голландцев», но одно дело видеть это в Эрмитаже и совсем другое — в жизни. Первая реакция Марины: «Ребята, так не живут, это — не нормальная жизнь, а сцена с декорациями». Голландцы рассмеялись: в этих «декорациях» они чувствовали себя вполне комфортно. Сами себе этот комфорт и создавали, им и гордились. Сияющие чистотой огромные окна, никогда не зашторенные днем, открывали любопытному взору уют и чистоту дома — смотрите, как мы живем, нам нечего скрывать. Вокруг маленькие, семейные магазинчики. У мясника (это довольно грубое русское слово, отягощенное к тому же какими-то неприятными ассоциациями, не подходило молодому приветливому парню) Ине купила небольшой кусочек мяса и получила какую-то марку. В маленькой булочной хлеб, булки, яблочные пирожные, клубничный торт и великое множество аппетитно пахнувших плюшек и ватрушек выпекалось всего двумя людьми — мужем и женой, рано поутру.

После прогулки приехали домой обедать. Ине позвала Марину на кухню и показала лист бумаги, с двух сторон оклеенный марками. Внизу оставалось небольшое место.

— Вот когда я заклею лист до конца и отнесу его мяснику, то получу бесплатно такой же кусок мяса, какой купила сегодня, — с гордостью за свою хозяйственность разъяснила Ине.

Марина мысленно посчитала, сколько месяцев прекрасная голландка приклеивала эти марки, и в душе пророс протест, который она, конечно, оставила при себе: «Да я бы сама заплатила за все марки разом, чтобы только их не клеить! Нельзя же так унижать себя! А думать когда, если все время клеить!»

Если вспомнить, каким беспросветно нищим был быт в родном отечестве, еще недавно шедшем к построению коммунизма для всех и построившего-таки его для отдельной группы товарищей, то Маринин снобизм выглядел, может быть, и неуместным. Но есть же пределы! Да, быт в родном отечестве убог, но бытие бьет через край. И Марина не уставая пропагандировала их кухонные посиделки и споры о духовном и вечном под картошку и водку с селедкой! Здесь, в процветающей Голландии, было, по ее мнению, изобилие быта, но дефицит бытия. Общество потребителей, что с них возьмешь! Скольких маленьких радостей они не имели счастья испытать?!

— Вот вы, например, можете почувствовать себя счастливыми, купив четыреста граммов сыра? А если два раза по четыреста? А если три?!

Вопрос застал хозяев врасплох, но Хенк опомнился и расхохотался первым, Ине еще додумывала…

Правда, и Марине часто приходилось как-то отвечать на нелегкие вопросы.

— У нас пишут, что русские женщины очень часто делают аборты. Это так? Зачем? Ведь давно уже существуют контрацептивы, у нас в школе подростков учат, как ими пользоваться.

Соврать было трудно: Марина и сама ими никогда не пользовалась, и в минуты нечастой близости с мужем думала только о том, как бы не залететь.

Или:

— У нас пишут, что в Советском Союзе очень много детских домов, и они ужасны. Почему?

Марина ничего не знала о детских домах, кроме того что они действительно есть. Один мальчик, который ходил на ее занятия в музее, окончив школу, нашел работу в организации, помогавшей иностранцам усыновлять детей из детских домов. Встретила его недавно, он сказал, что все развалилось, не разрешают вывозить детей за границу: несчастных, нелюбимых, неухоженных сами как-нибудь вырастим, но врагу не отдадим ни пяди российского генофонда!

На следующий день поехали к маме Ине, которая жила в доме для престарелых. (Наверняка на голландском языке это звучало как-то уважительнее.) Мама была еще бодрой, уверенной в себе дамой. В доме ей принадлежала двухкомнатная уютная квартирка с маленькой кухонькой, которой та не пользовалась, потому что тут же в комплексе была столовая с отличной, по ее мнению, кухней. Они все сходили отобедать — Марину не покидало ощущение, что все это происходит в хорошей, но все-таки больнице. В квартире, у двери, была кнопка для вызова медсестры в любое время дня и ночи. Кнопку эту нельзя было не заметить — яркая, на уровне глаз. Окна квартиры выходили на воду — круглый бассейн с фонтаном посредине. И всюду чистота — как в вакууме. Травы не видно, один чистейший камень. Поговорили немного, мама Ине сказала, что не желала бы ни себе, ни кому другому лучшего места в старости. Марина же воспринимала то, что видела, как нечто из разряда коммунистических утопий: всем по потребностям, пища безвкусно-космическая, все в белой униформе, все нечеловечески спокойны, из чувств осталось только одно — чувство глубокого удовлетворения. Скучно, аж зубы сводит! Не лучше ли выползти на коммунальную кухню из своей убогой, но обжитой комнатенки, сварить кашку и съесть ее, привычно переругиваясь с соседкой? Все-таки жизнь. (Марина знала, что городит чушь, но, дитя коммуналки, самой себе такой стерильной старости она бы не хотела.) По дороге домой Ине рассказывала, какую трудную жизнь прожила ее мать, как они голодали в войну, как она хранила каждый лоскуток на всякий случай, и этот случай никогда не заставлял себя ждать: кто-нибудь из пяти детей приходил домой с дыркой на колене или локте, а что заплатка была другого цвета — кому какое дело? Все ходили разноцветными. Марина спрашивала себя: «А почему же никто из пяти детей не взял мать к себе, ведь дом для престарелых, каким бы он ни был, — это не дом?!» (Ой, не зарекайся и не суди, пока не дожила до маминой и своей старости!)

В один из дней навестили приятелей семьи: он — композитор, бородатый, колоритный мужик, вполне бы мог сыграть Сусанина в немом фильме, она — ангел с венчиком легких седых волос над бело-розовым личиком. Возраст пары был непонятен: пятьдесят, шестьдесят лет? У него все лицо закрывала борода, на ее лице примет возраста не наблюдалось вовсе. Оказалось, жена была монахиней с юности и до недавнего прошлого, а потом то ли была отпущена (может быть, они тоже на пенсию выходят?), то ли сбежала из монастыря, но оказалась она замужней женщиной, влюбленной, по словам Ине, в своего «Сусанина». У этой пары даже и чайку не попили: квартирка была крохотной — один рояль. Ни чайника, ни еды в ней не держали — питались со скидкой в специальной столовой для тех, кто не хотел обременять себя готовкой. Был и третий член семьи — белый кот, который по еле слышной просьбе «мамы» немедленно вошел в пластмассовую клетку и был заперт до утра. Ни истошных воплей, ни попыток высвободиться из узилища не последовало. Марина вспомнила своего буйного кота — борца за свободу до последней капли ее и мужа крови (хорошо хоть, ребят не царапал, может быть, потому, что они его избегали, а тот из гордости не навязывался) — и вздохнула про себя: «Даже коты у них ненатуральные. Может, какой специальной пищей кормлены? И кастрирован он, бедный, конечно…» Дистанция между «жизнью нормальной», в представлении Марины, и жизнью, только что увиденной, была так велика, что, сев в машину, она автоматически перешла на русский язык: «ее» голландцы на фоне их друзей были для нее уже своими. Поговорила пару минут, удивилась отсутствию реакции, оглянулась и все поняла. Рассмеялись. Хенк сказал: «Марина, мы просто наслаждались звучанием русской речи». Тягостное чувство, которое не отпускало ее в гостях (почему это так ее задело — не знала), прошло.

Всю неделю путешествовали по восточной части страны. Марину удивило, что здесь не было городов: дороги, поля и маленькие деревеньки. В воздухе стоял густой запах навоза. Ее друзьям это «благоухание» было по душе: запах достатка, запах будущего хорошего урожая. «А люди где? Где все четырнадцать миллионов голландцев?» Огромное зеленое поле — и только один маленький трактор тарахтит где-то вдалеке. Люди, конечно, в основном в городах. Ее знакомые жили в «селениях» и этим были счастливы. Заезжать в города не любили: надо знать дорогу, да и парковаться негде.

Однажды заехали в самую чащу леса и остановились у длинного двухэтажного дома, который напоминал огромный высокий амбар с небольшими окошками под самой крышей, чем дом и был в своей прошлой жизни триста лет назад. Как оказалось, здесь жила сестра Хенка. Она лежала в больнице после тяжелой операции, дома были ее свекровь и двое детей-дошкольников. Сестра Хенка с мужем купили и превратили полуразрушенное строение в дом-ферму. Марина сразу же унюхала, что этот «амбар» полон сюрпризов. Справа от просторного высокого холла с огромным резным сундуком, как минимум ровесником самого «амбара», была ферма. Там что-то ржало и мычало, пахло навозом. Огромные из кованого железа ворота (крепость можно ими закрывать) вели в жилую часть дома. Открывать ворота, к счастью, не пришлось — рядом была обычная дверь. Вошли — зал с потолком не меньше пяти метров и очагом почти во всю стену. Перед очагом — черно-белые плитки, синие дельфтские плитки — по краям. Куда ни посмотришь — старинный металл: чаши, кувшины, даже тазы. Бронзовая люстра поблескивала позолотой на потолке. Целая стена из темного железа… Так это же те самые ворота с обратной стороны — с засовами, висячими замками! Старинный восточный ковер перед огромными окнами напротив камина. Молодая еще бабушка по имени Елена (Хенк успел шепнуть, что его сестра на десять лет старше мужа) в длинном платье и фартуке… Просто Вермеер и иже с ними. Марина сказала об этом Ине. Та воскликнула:

— Как жаль, что Анны-Марии нет с нами! Она была бы очень рада это слышать — этого впечатления она и добивалась. Если бы вы видели, какие руины они с Петером купили!

Пили чай, потом повели детей наверх укладывать спать. В просторных спальнях тоже было полно фантазии и уюта, но уже современного. Марина запомнила четыре нежно-бирюзовых шелковых шара, свисавших с потолка по углам детской, а на полу — такого же цвета мягкий палас. Посидела с мальчишками немного, пожелала выздоровления их маме.

Елена вышла проводить гостей, было темно, в нескольких шагах от «амбара» стоял маленький домик, одно из окон которого бросало мягкий свет на крылечко. Пряничный домик. Сказка.

— Здесь я живу с мужем, он сейчас в городе, — сказала Елена.

При свете дня Марина и не заметила домик — он был спрятан в лесу. Перед тем как сесть в машину, она еще раз посмотрела на дом-амбар, что-то он ей напоминал…

Во время поездок часто останавливались возле кладбищ. Здесь они не были огорожены и походили больше на ухоженные парки: красивые памятники, цветы, нигде ни соринки. «Ну, любительница четких и односложных определений, что ты на это скажешь? Это что — быт или уважение к вечному, к человеческому бытию, которое не завершается для других со смертью одного человека?» — в порядке самокритики спрашивала себя Марина. И училась отходить от примитивных формулировок из советской прессы. Помогали голландские друзья с их полным неумением «судить». А еще одна особенность этих людей, которых Марина так легко записала почти что в мещан, — их искренняя радость при встрече друг с другом. Поначалу Марина так и думала: «Страна маленькая, все, наверное, родственники друг другу иначе как объяснить, что при встречах люди разве что не целуются?» Не родственниками они были, но — голландцами. И как прекрасно все говорят по-английски — везде, в любом магазинчике, в любой кафешке. Голландцев просто учили этому языку в школе — и они его знали.

[Марина давно подозревала, что в ее стране существовал какой-то план-заговор: вроде бы и учили их языкам, но почему-то никто после этого учения ничего сказать не мог. Даже в «английской» школе, которую окончили ее сыновья, учили чему-то не тому. Они «заговорили» только тогда, когда стали общаться с англоговорящими сверстниками из других стран. «Вот оно! — Проснулось в Марине чувство справедливости. — Они здесь все время обмениваются, дети из разных стран живут в семьях по месяцу, по году, обзаводятся „вторыми“, как они говорят, мамами и папами. У детей Ине и Хенка такие есть в Штатах, да и у моего младшего сына „вторая мама“ — там же. И у меня самой, между прочим, есть „сын“ в Америке, в Миннесоте, там торнадо недавно все порушил, позвонить бы надо…»]

Потом пересекли Голландию с востока на запад. Там, у самого Северного моря, ее ждала еще одна семья. Те же вопросы, та же зелень в огромных сверкающих чистотой окнах. Серый песок на пустынных еще пляжах, море цвета свинца. Неужели в нем можно купаться? Оказалась, это место было очень популярным курортом. Купания в море Марине наблюдать не удалось, а вот то, как большие группы людей карабкались по песочным дюнам, уходившим у них из-под ног, — на это посмотрела.

— Прекрасные упражнения. Если хотите сердце укрепить или жирок сбросить, — лучше не придумаешь, — объяснила Рут, гостеприимная хозяйка.

Скромный снаружи домик Рут и ее мужа внутри был, однако, шикарным и просторным. В гостиной — огромный белый рояль, натертый — не лакированный — дубовый паркет. За завтраком стол был накрыт белоснежной хрустящей скатертью. В центре стола фрукты в серебряной вазе. Тут же из апельсина был выжат сок. Его пили из стаканов толстого стекла. Похоже… на натюрморт «малых голландцев»! Марина протянула руку и потрогала лепесток розы — настоящий? Угадав ее немой вопрос, муж Рут, тоже Хенк, кивнул:

— Настоящий. В этом доме искусственных цветов не бывает.

Рут преподавала в местной школе два языка — немецкий и французский. Как же она любила поговорить! Марине была рассказана вся жизнь, раскрыты все секреты и проблемы семьи. Проблемы? В этой игрушечной Голландии?! Да — дети. Две дочери. Одна училась слишком много, сдала на сертификат экзамены по нескольким иностранным языкам, а результат? Работает секретаршей в итальянской фирме, там же и мужа-итальянца нашла — без всякого образования.

— И что их связывает? О чем с ним говорить! — не могла успокоиться Рут.

Другая дочь после школы отказалась учиться вовсе и устроилась в прачечную. Ни о каких постоянных отношениях слышать даже не хотела, радовалась жизни, меняя бой-френдов. Ох, дети, дети, даже в такой идеальной стране вы ухитряетесь портить родителям жизнь!

Рут умолила Марину взять норковую шубу, доставшуюся ей от швейцарской тетушки:

— Пожалуйста, избавьте меня от нее: здесь это нельзя носить — обольют зеленой краской.

Марина померила — покойная тетушка была явно в другой весовой категории. Но избавила тем не менее: «жакетик выкрою».

Перед приездом Марины три голландские семьи, в которых ей предстояло жить, распределили между собой «обязанности»: кто за какие достопримечательности отвечает. Рут с мужем отвечали за домик Петра. Знали, что в Заандаме, но отыскали не без труда, когда Хенк уже начал проявлять признаки раздражения. Марина расписалась в книге: «Здесь была…». Тот, кто был здесь несколькими столетиями раньше, а именно Петр Первый, привез в Россию не совсем верное название самой страны. Голландия была и есть лишь частью, провинцией государства Нидерланды.

Поехали дальше — на самый север, который стал землей всего лишь несколько столетий назад: трудолюбивый народ метр за метром отвоевывал землю у моря. По дороге — нескончаемые поля тюльпанов. В селении, больше похожем на имевшийся в голове у Марины образ Японии (везде цвела японская вишня), жила семья учительницы и журналиста. Только с их помощью Марина, наконец, увидела города. Наверно потому, что машины у них не было и они ездили на поезде — уютном, как пятизвездочный отель в представлении Марины.

В Амстердаме под «тропическим» проливным дождем проплыли по каналам. Экскурсовод, переполненный знаниями, красочно живописал то, чего не было видно, на трех языках, причем умудрялся выразить свое отношение к каждому из них (по-английски — с нейтральным уважением, по-немецки — с откровенным неуважением, сдобренным юмором самого примитивного качества, который очень нравился пузатым немцам и их дородным фрау, отзывавшимся хохотом на каждый его комментарий, и совсем иначе, по-голландски — по-доброму, как говорят с родственниками из провинции). Марина не понимала ни голландского, ни немецкого — тем интереснее было угадывать. Это ее и занимало на протяжении всей экскурсии. В конце «представления» тоном Остапа Бендера, зазывавшего отдыхающих в Провал, этот полиглот призвал туристов не скупиться и раскошелиться на «some extra money»[6]. Способность убеждать у него была такова, что ослушаться никто не решился, и, покидая лодку, каждый опускал в огромный деревянный голландский башмак европейскую валюту. Марине стало весело, и, нахально бросая в башмак не имевшую здесь никакой ценности купюру в десять рублей, она громко сказала по-русски:

— Спасибо. В лучшие времена дам больше.

На что гид ответил. По-русски. Безо всякого акцента:

— На здоровье. Лучшие времена скоро наступят!

После каналов была пицца. Огромная, размером в стол, и вкусная!..

На следующее утро перед работой Лиз зашла попрощаться и протянула бумажку в десять гульденов, чему Марина и не подумала обидеться, потому что понимала: это было сделано от души. Петер повез Марину в городок неподалеку, где они обедали в ресторане. Ресторан был переделан из дока. На толстенных черного цвета цепях с потолка свисал… настоящий корабль! У Марины от неожиданности и смелости художественного решения захватило дух. Сделали заказ. Семья была небогатая, поэтому Марина предложила те самые десять гульденов, на что Петер, который вчера полночи тащил на себе сломавшийся в дороге велосипед, ответил:

— Бывают дни, когда не тратить деньги, — дурной тон. Мудро.

Петер посадил ее на поезд, идущий через Амстердам до Роттердама, и дальше на юг — в Бельгию.

— Вы будете проезжать Гауду. Знаете, наш знаменитый сыр? — сказал он на прощанье.

[Жизнь полна сюрпризов. Если бы Марина могла тогда знать, что пройдет довольно-таки много времени, и в другой стране она откроет для себя «Гауду» — не сыр, а фантастическую керамику с диковинной росписью, напоминавшей о том, что Голландия была владычицей морской раньше всех других стран Европы и познакомила европейцев с искусством Востока. Марина начнет коллекционировать «Гауду» и однажды купит высокую вазу начала 30-х годов по очень умеренной цене, потому что горлышко вазы было склеено из осколков. Продавец в письме объяснит, что вазу разбил покойный кот, уроженец Гауды. Кот умер, как подчеркнет не лишенный юмора продавец, естественной смертью, что делало честь его хозяину: «Гауда» без дефектов стоила тогда уже немалых денег. Марина в ответном письме поблагодарит кота за скидку.]

Ухоженность и безлюдье. Мельницы и тюльпаны. Гостеприимные голландцы. И еще удивительно прозрачный воздух. Такой запомнилась Голландия Марине. В поезде на пути в Бельгию она достала тетрадь с записями (готовилась, ведь, к поездке) и прочитала то, что писал голландский ученый Хейзинга:

«Плоская земля без множества высоких деревьев, без массивных руин замков, она являет нашему оку спокойствие простых линий и затянутых дымкой, неясных далей, лишенных внезапных разрывов. Небо и облака, и раньше и сейчас, способствуют умиротворению духа. Неброские города в обрамлении зеленых валов окружены зеленью, и повсюду, если не роща, то вода, широкая гладь или узкий канал, древнейшая стихия творения, над которой Дух Божий реял в начале мира, — вода, самое простое из всего земного. Неудивительно, что в такой стране и люди отличались простотой и в образе мыслей, и в манерах, и в одеянии, и в устройстве жилищ… Даже благополучие и богатство никогда не стирали этих старых черт всеобщего стремления к простоте…»[7]

* * *

Марина вышла из поезда и ступила на землю Бельгии, точнее, ее северной части — Фландрии. Мартин и Марта встречали ее на вокзале в Антверпене. Поцеловались, Мартин взял ее тяжелую сумку. Сели в машину и поехали в их городок, расположенный где-то неподалеку.

Сразу почувствовала — все другое. Дома вдоль дороги не тянут вверх к небу свои треугольные крыши, а прочно, по-крестьянски, укоренены в землю и смотрят на мир исподлобья — из небольших окошек под почти плоскими крышами. Марина, человек открытый и эмоциональный, не преминула поделиться этими сравнениями, на что Мартин ответил как отрезал:

— У нас все лучше!

Заткнулась, приказала себе: «Держи язык за зубами, а!», — почему-то перейдя на кавказскую интонацию.

Голландцы и фламандцы говорят на одном языке, но друг друга не особенно жалуют. «Два народа, разделенные одним языком», — Черчилль сказал о британцах и американцах, но подходило и к голландцам с фламандцами. (Позже Марина узнала, что фламандцы терпеть не могут валлонцев, живущих на юге Бельгии, а французы, ммм… не очень любят бельгийцев и потешаются над ними, примерно, как мы над чукчами… Ну, нет мира под оливами!)

И вот, наконец, Дом, который построил Он. Дом одноэтажный, добротный, большой. Окошки не маленькие, но, конечно, не в полстены, как у голландцев. Мебель тяжелая, основательная, как будто рубленая из бруса. Подумала, вот и еще контраст с «легкой» Голландией: Манилов — Собакевич. Губы при этом сжала, чтобы не выпустить мысль. И кто бы ее понял? У них не Гоголь, а толстенная в старинном кожаном переплете Библия лежит на самом виду.

Над низким и сделанным, казалось, на века, буфетом висело настоящее деревянное воловье ярмо на две персоны — библейский символ супружества. Такой патриархальности Марина нигде и не видела. «Так вот как он живет! Дом построил, троих детей родил-вырастил, дочь замуж выдал, внуков ждет… Извечное жизни предназначение».

Была суббота. К вечеру все вместе поехали на мессу: семья была католической. Удивило, что старый собор был переполнен — никакого сравнения с полупустыми соборами Голландии. Марина была совершенно не сведуща в ритуале церковной службы, поэтому, когда Мартин неожиданно встал, пошел к алтарю, взошел на возвышение, открыл лежащую перед ним Библию и стал читать своим потрясающе глубоким и проникновенным голосом, она ничего не поняла и застыла, зачарованная. Он не священник, почему он в алтаре?! Его голос возносился к сводам готического собора и уже с тех запредельных высот спускался к ней. «Где он, и где я!.. Если бы я верила! Не так — во что-то и про себя, а родилась бы с верой, как он, как его жена, как все эти люди вокруг, в церковь бы с мужем ходила. Да что уж теперь-то…» Вот он уже и не на возвышении, а бегает с корзинкой по рядам, собирает пожертвования, или как это там называется. Вот все начали петь. Марта подсовывает молитвенник со словами. Сама-то все знает наизусть, голосок приятный. «А я что тут делаю? Какое право я имею тут быть?! Туристка! Родилась без веры, труда себе не дала, чтобы веровать, а это ведь труд, и долг, и работа над собой. Диссертацию вместо этого десять лет вымучивала. Экономика феодализма! Какая экономика без веры?! Между прочим, диссертация-то про то время, когда вот такие соборы строились. Как можно это без веры построить?! Это же человеку не по силам, не соразмерно с человеком!.. С ума схожу. Иль восхожу…[8] Ушла бы, да не выбраться»

Кончилась служба. Вышли на улицу — дождь. Хорошо! Опомнилась: «Что это было со мной? Устала я кататься по заграницам — домой хочу».

Домой — в его дом — приехали быстро. О том, чтобы вернуться к легкой беседе, Марина и думать не могла. Сказавшись уставшей, ушла к себе.

* * *

Он — фламандец. Его фамилия начинается на «ван». Он живет во Фландрии. До приезда сюда она, если и употребляла когда эти слова, то только в сочетании «великие фламандцы» — Рубенс, Ван Дейк. А оказалось, фламандцы живы и поныне, живут — не тужат по законам предков.

Проехали Фландрию вдоль и поперек: Антверпен, Брюгге, Гент, Мехелен — тот самый, откуда пошел «малиновый звон» (французы произносят название этого городка, где церквей с колоколами превеликое множество, как «Малин»).

В Брюсселе вышли на площадь. Мартин назвал ее «Большой рынок» — огромное, но обжитое пространство, огороженное-защищенное тесно сомкнувшимися домами с треугольными крышами. Хлебный дом, Ратуша… Оба здания в готическом стиле, оба выстояли во время продолжавшегося несколько дней обстрела Брюсселя французской армией в XVII веке. После завершения войны площадь была всего за четыре года отстроена богатыми гильдиями. Пять гильдейских домов в стиле фламандского барокко разной высоты и ширины стоят в ряд, сплотились — не разорвешь, как будто говорят французам: «Мы здесь теперь навсегда вместе!» Приодеты, шапки фигурные на «головах», но в меру, не на показ, не на бал французский собрались — на свой праздник в своем национальном платье. Стоя посередине площади, Марина «слышала», как переговариваются между собой разновременные постройки: «Соседями будем». Большой рынок — большое соседство.

В соборе Святого Михаила, который строился почти два с половиной века, Марине понравилась никогда не слышанная раньше история о Святой Гудуле, в честь которой собор был освящен. Что-то из VII или VIII века. Набожная девочка проводила ночи за чтением религиозных книг, но назойливый бес то и дело задувал свечу, а та не ленилась зажигать ее вновь и вновь. За свое постоянство в вере она была канонизирована. Ее всегда изображают с Библией и фонарем. Глядя на тонкий готический абрис лица святой, Марина думала: «Хорошая девочка, я такой же была в ее возрасте — читала взахлеб». Грех, наверно, так думать, но неистребима эта человеческая потребность рассматривать высокое «в призме бытовизма». Себя сравнивать. А, может быть, и не такой уж грех? Святая помогла ей и бабушку, живую еще, добрым словом вспомнить.

[Бабушка работала заготовителем сельхозпродуктов в маленьком провинциальном городке и благодарила судьбу за то, что ей, жене «врага народа», удалось избежать ареста и найти «хлебную» работу. Стендаль, Бальзак, Золя, Диккенс, Куприн, Чехов, Александр Николаевич Островский, Лесков и прочие писатели были знакомы Марине с детства. Подписки на собрания сочинений, бывшие тогда дефицитом, выдавались бабушке в качестве премий.]

Посмотрели на остатки романского собора XI века через стеклянные окна в полу, спустились вниз, там веками хоронили почетных горожан. При реставрации был сделан срез захоронений, чтобы видны были останки сотен и сотен людей. Зрелище не для слабонервных… Земля, где время спрессовано, и все тут, ничего не исчезло, никуда не ушло…

А это что? На перекрестке двух улиц Марина увидела фонтанчик, в центре которого маленькая фигурка, которая собственно и фонтанировала. Писающий мальчик (Manneken-Pis)! Вот ты какой симпатичный малыш, оказывается…

[В то время и раньше в Москве была очень модна чеканка. Почему? Может быть, металл был из отходов военной промышленности? Излюбленным сюжетом почему-то был этот сильно изуродованный писающий мальчик. Марина видела эти «произведения искусства» и в галантереях, и во многих домах, где такая «чеканка» украшала двери туалетов.]

Дни шли. Они почти все время были втроем: уроки в школе отнимали у Мартина только утренние часы, когда Марина спала после, как правило, очередной бессонной ночи. Ни с одним мужчиной в своей жизни, включая мужа, она не провела столько времени вместе. Ни с одним не делила столько счастья узнавания.

* * *

Как-то вечером, когда были просмотрены все семейные альбомы, зашел разговор о том, как познакомились Мартин и Марта. Мартин, смеясь, сказал:

— Я тут совершенно ни при чем: она была моей учительницей, старше на четыре года, и сама же первая написала мне письмо. Что мне оставалось делать? Я был сиротой, в этой деревне чужак, вот и пошли под венец.

В каждой шутке, как известно… Но в их, как это уже воспринимала Марина, треугольнике, эта шутка могла обидеть Марту.

— Да вы же созданы друг для друга, у вас даже имена одинаковые! — взялась исправлять ситуацию Марина и покраснела: так фальшиво это прозвучало. Мартин взглянул на нее без улыбки. Но Марта, казалось, обрадовалась поддержке и выдвинула аргумент в свою защиту:

— До того как я написала тебе письмо, ты похвалил мои волосы.

— Это было, не спорю. Марина, вы можете представить, что эта строгая на вид седая дама была кудрявой веселой пампушкой? Да вот и фото, посмотрите.

Действительно, пампушка…

На второй или третий день, когда пошли смотреть окрестности, Мартин показал один дом, другой, — все они принадлежали семье Марты. Богатой в их семье была она — не он, «чужак».

— Сколько ни живи, а раз не родился в этом месте, своим уже не станешь, и на похороны только семья придет, — он произнес это с грустью.

Марине стало его ужасно жалко. Подумала: «Может, он и чужой для этой деревни, но он свой на своей земле, чудесной и многострадальной. Деревня — она „деревня“ и есть: за забором леса не видит. Он Белг из племени белгов!»

В один из первых дней Мартин поставил кассету, купленную когда-то для детей-школьников, — «История и культура Фландрии XV–XVI веков». Марина открыла для себя много нового.

[Не всякая земля в Европе может гордиться такой историей, как Фландрия (древнее название этой земли предположительно — «низменные болота»). За свою географию и расплачивались. Эту землю кроили и перекраивали, делили мечами, договорами и религиозными распрями, топтали и пешие, и конные. Но был у графства Фландрского свой «золотой» век — XV! Бургундский герцог взял тогда в жены фламандскую герцогиню, а вскоре в этом союзе сильнейшей стала развитая Фландрия. Герцог, а вместе с ним и весь бургундский двор переехал во Фландрию. Фламандско-бургундский двор своей роскошью и блеском галантных увеселений превосходил все европейские дворы. Именно он — не Париж — диктовал моду Европе.

Начался расцвет фламандской живописи, заказчиками которой стали теперь не только церковь и знать, но и богатые горожане. Возник абсолютно новый жанр искусства — портретная живопись. Портреты, выполненные на заказ, не идеализировали современников, оставляли им все их морщины, негреческие носы и двойные-тройные подбородки. Портреты в деталях изображали одежду и интерьеры. В известном «Портрете супругов Арнольфини» Яна ван Эйка, изображающем пару сразу после венчания, невеста уже выглядит глубоко беременной благодаря модному платью, хотя, судя по застеленной кровати, девственность она еще не потеряла. У женщин была мода на беременность. Одежда соответствовала идеалам времени. Кораблестроение, ремесла, торговля, финансы — везде Фландрия была в то время «впереди планеты всей». А фламандское сукно и фламандское кружево! А города — Антверпен, Брюгге, Гент! Слава о их красоте и богатстве шла по всему миру, потому что корабли из Антверпена бороздили просторы всех океанов. Даже то, что Фландрия, как и большинство европейских стран, была под властью колоссальной империи Габсбургов, не мешало до поры до времени ее процветанию.

Беды ее начались, когда Европа в результате начавшейся в XVI веке Реформации оказалась расколотой на протестантский север и католический юг. Фландрия оказалась под властью неистового католика короля Филиппа Второго из гораздо более отсталой феодальной Испании. Ему не было никакого дела до этой жемчужины европейской культуры. Полное повиновение, позволившее бы ему выкачивать деньги из богатой Фландрии — вот чего он жаждал и добивался любыми средствами. Испанские гарнизоны стояли в городах, начала свирепствовать инквизиция, запылали костры. Фламандцы сражались отчаянно, но их правители были католиками, связанными с Испанией, что мешало борьбе за свободу. Фландрия осталась под властью испанской короны и католической церкви, в то время как северные Нидерланды, где было сильно моральное единство народа и протестантских властей освободились, объявили себя республикой и начали процветать.

Заканчивался этот красочный фильм показом картины Брейгеля «Слепые», основанной на библейской притче о слепых: «Если слепой ведет слепого, то оба они упадут в яму». Комментатор не сомневался, что это была картина-предчувствие и призыв к правителям страны, не просто назидательная притча, какие любили фламандцы того времени, но отзвук современных художнику событий.]

Фильм посмотрели, помолчали. Мартин сказал:

— Я «Слепых» с детства помню. Дед купил картинку, вставил в рамочку и повесил над моей кроватью как наказ: будь хорошим католиком, не тянись к плохой компании. Я смотрел, и мне всегда хотелось крикнуть тем, кто еще не упал: «Стойте! Поводырь-то сам слепой! В другую сторону поверните, пока не поздно». Я в детстве верил, что они услышат.

Марина сидела, как будто сосредоточенно читая текст на кассете, а сама думала: «Как же ты мне близок во всем». Она сама — не в детстве, гораздо позже — вычисляла возможность для пятерых, еще не упавших в яму слепых, остаться в живых: второй упадет точно, он уже падает, но третий, идущий следом, должен же своей палкой почувствовать неладное, остановиться и остановить других. Пятьсот лет тому назад нравы были грубее — у современников это шествие вполне возможно вызывало не жалость, а смех: а не греши! Но Марина верила, что Брейгель сам не смеялся. Разве слепые — самые большие грешники? Слепота дана им за грехи? Они больные люди, зачем же их всех в болото?! Поводырь виноват? Но ведь он и сам слепой — значит не он, а тот, кто его поставил на это место. А кто поставил? Сами слепые и поставили. Порочный круг…

* * *

Антверпен. Дом Рубенса… Как? Возможно ли это?! Художник, на полотнах которого — роскошь цвета, света и плоти, жил скромно, почти как бюргер! Череда небольших комнат, мебель дорогая (темное дерево, тисненая кожа), но простая, основательная, как и в доме Мартина… Марина переходила из комнаты в комнату, ей дела не было до того, что сам дом — реставрация, хорошо бы реставрация всегда была такой: во всем подлинность, достоверность и пища для воображения. И вещей из настоящего дома Рубенса было много: картины, книги, утварь, даже кресло старейшины гильдии св. Луки[9], которое подарили Рубенсу антверпенцы, кресло, в котором художник отдыхал от трудов. В этом доме он любил, здесь он играл с детьми, сюда приходили знатные гости, чтобы посмотреть его удивительное собрание картин, и он говорил с ними по-фламандски, испански, итальянски. Роскошным в доме был только Кабинет Искусств — не сейчас, при жизни Рубенса.

Марину всегда удивляло то, что этот красивый, задумчивый, такой естественный в своей изысканности человек, каким он смотрит на нас с автопортретов, создавал грандиозные полотна, в которых все — театр, все — преувеличение. Правда, были еще и пейзажи, и интимные портреты жен, пронзительно проникновенный портрет молодой камеристки инфанты Изабеллы… Чем заслужила эта молодая красавица с чуть циничным всезнающим взглядом счастье быть избранной Великим? Красавиц было много, и многим он отказывал. Художник часто избирает моделью того, в ком находит сходство с собой. Не была ли она в чем-то похожа на самого Рубенса: ведь он тоже был придворным и знал все опасности и хитросплетения жизни при дворе, где одно неверное слово, один неверный жест могли изменить жизнь не в лучшую сторону? Художник, мыслитель, придворный, нежный муж и отец — ему было дано все. И тем не менее на своих автопортретах он грустен…

«У меня появился еще один человек, о котором я буду думать. И я могла бы всего этого не увидеть никогда! Как бы я жила без этого?»

Марина была очарована стариной, вернее, она воспринимала ее не как старину, а как жизнь, которая не имеет времени. Она пребывала в каком-то волшебном состоянии отсутствия временных границ. Была земля, и в ней все было здесь и сейчас: Мартин, его дом, Рубенс, его дом, узкие улочки и просторные площади, которые были своими для фламандского художника и для фламандского учителя…

Что, и это вневременно?

У самого порта набрели на магазинчик.

— Вы зайдите, — посоветовал Мартин ей и Марте. Зашли. Марина сориентировалась первой, увидев на стене плакат с огромным сиреневым фаллосом, и выскочила. Марта, видно, не сразу поняла и задержалась в веселеньком секс-шопе. Стоя рядом с Мартином на тротуаре, Марина пошутила:

— Понравилось там вашей жене.

Мартин рассмеялся. Жена в это время показалась в дверях, сконфуженная. Пошли дальше по улице: батюшки светы! В больших окнах сидели, стояли дамы topless, и хоть бы одна была симпатичной! Тут уж Марта не выдержала и повернула назад к машине. Она плюхнулась на заднее сиденье, сказав что-то по-фламандски. А Марина — и что ей в голову игривые мысли полезли? — с драматической интонацией актрисы из погорелого театра произнесла:

— Горек хлеб их!

На что Мартин, прыснув, ответил:

— Они его обильно шампанским или водкой запивают.

Они были союзниками, а Марта на заднем сиденье разразилась возмущенной речью на фламандском языке, — то ли против их «союза», то ли против местных нравов. Мартин не перевел.

Успокоилась она только у готического собора с двумя разными башнями. Собор Антверпенской Богоматери. Ее английского хватило, чтобы рассказать Марине (с помощью Мартина), что этот древний собор строили два века, но денег, чтобы достроить вторую башню, не хватило, так он и остался с разными по высоте башнями.

«Спасибо, Марта, Вы защитили честь и достоинство своей Фландрии, подмоченное кварталом красных фонарей». Вошли в собор. Тут роль гида взял на себя Мартин и стал показывать полотна Рубенса, которые тот писал специально для собора. Какая чувственность… Христос на кресте — атлант.

— Здесь можно фотографировать, — сказал «гид».

Марина сфотографировала. Его вытянутую руку, красивее которой не видела в своей жизни. Мартин посмотрел и расстроился — испорчено фото! Испорчено?! Да что он понимал!

На обратном пути попросилась на заднее сиденье: все равно не смогла бы поддержать простой разговор. «И как могла Елена Фоурмен[10] выйти замуж снова? После того как была женой Рубенса. Ну и что же, что молодая, — ей было отпущено столько счастья… На всю жизнь должно было бы хватить», — думала Марина, глядя в окно на вечные поля и дубравы.

* * *

Возбуждение Марины росло с каждым днем: Мартин, кому природой дано было все, чтобы сводить сума женщин, казалось, и не подозревал об этом и никогда не пользовался своими чарами. Но как притягателен он был в своей роли надежного семьянина и простого человека, как он сам о себе говорил. Простой? Он свободно, гораздо лучше нее, говорил по-английски, по-французски (слышала его разговор в Брюсселе), по-испански он переписывался с девочкой из Мадрида, которая жила у них год и называла Мартина папой. Он не растерялся бы и в Германии. Европеец!

Крепкие корни, твердая вера, жизнь — как жили отцы и деды, как те фламандцы, которых писали Рубенс и Ван Дейк, а до них Брейгель-Мужицкий и Ян ван Эйк.

Побеждена ль?[11] Побеждена!

В те дни Марина научилась ценить мимолетные взгляды, жесты, легкие, как бы невзначай, прикосновения. Пошли пить пиво в огромный сарай… амбар… что-то в этом роде. Сортов пива было множество, и каждому, как объяснил Мартин, полагался определенный бокал, кружка, стакан, а иногда и вообще что-то, чему она не могла найти названия. Один из этих сосудов издавал при употреблении не совсем приличные звуки. Его-то и подсунули Марине, а потом долго и дружно смеялись над ее смущением. Смеяться-то Мартин смеялся, но вот рука его при этом лежала на… нет, не на ее колене, но на ее плиссированной юбке… очень по-хозяйски лежала. Когда выходили, он пропустил жену вперед, а сам поотстал, повернул Марину к себе и посмотрел прямо в глаза… А потом дома, когда она вышла из ванной, он секунда-в-секунду вошел в коридор из гостиной и, не отрывая глаз, пошел на нее как матадор на быка, полный силы и решимости. Замерла. Не дойдя полуметра, он свернул в другую комнату. Иногда думала: «Может быть, он играет со мной, дразнит и знает прекрасно эти проделки страсти нежной?» А если и так! Как талантлив и естественен он в этой извечной игре мужчины и женщины. Сама она позволяла себе отвечать тем же только в переполненном пабе, где под кондовым, столетней, может быть, давности столом прикасалась ногой к его ноге.

От обилия дневных не то что впечатлений — потрясений, вечером голова шла кругом. К тому же Марина постоянно была голодна: утром пили чай-кофе, днем перекусывали взятыми с собой бутербродами, когда возвращались домой, не ужинали. Марта говорила, что уже слишком поздно. У Марины на языке вертелась фраза Остапа Бендера про Берлин, где едят так поздно, что нельзя понять, что это — ранний ужин или поздний обед. Ей бы его нахальство! Она просила чай и кусочек хлеба с маслом. Хозяева пили кофе. Кофе перед сном?! Не утерпев, Марина однажды все-таки спросила довольно игриво:

— Что вы собираетесь делать ночью после такого крепкого кофе?

И покраснела.

Мартин, не поддержав ее шутку, спокойно пожал плечами:

— Спать.

На ночь в спальнях с грохотом опускались наружные металлические жалюзи, воцарялась кромешная тьма. Хорошо им там за стеной вдвоем, а ей в одиночестве было неуютно, она хотела бы открыть окно, сидеть, вдыхать запах сирени — все равно ведь не спала полночи. Засыпала все-таки в конце концов.

[И приснился Марине сон. Она и Мартин шли по лесу. Она была в старой любимой ночнушке с порванным и залатанным на груди кружевом. Зябко. Время от времени Мартин ставил перед ней ладони, как экран обогревателя, — тепло его рук проходило в самое сердце, но не это занимало ее мысли. Они куда-то спешили, и когда впереди появился тот самый дом-амбар, в котором она была с Хенком и Ине, Марина поняла, что спешили сюда. Они вошли, и она сразу стала искать место, где спрятать Мартина, — как будто что-то грозило именно ему — не ей. Они оказались на самом верху, под крышей, и здесь она сказала: «Сиди тихо», — и набросила на него какой-то серый ветхий платок. Такой же взяла и для себя, и побежала вниз с одной только мыслью: здесь есть подпол, из него можно выйти наружу незамеченной, чтобы не выдать Мартина. Действительно, выбралась наружу, и почти ослепла от белого снега, который лежал под ногами — его же не было, когда входили! Оглянулась — а это целая деревня из похожих амбаров-домов со снегом на крышах. Людей много, все кричат, плачут, собаки лают, она хочет спросить, но к кому бы ни подошла — к ней поворачиваются головы без лиц. «Чем же они кричат и плачут?», — спрашивает себя Марина и догадывается: «У них есть лица, только они спрятаны — от ужаса лица опрокинулись!» Вдруг рядом крик становится просто невыносимым: какая-то женщина в таком же, как у нее, сером платке, пытается заслонить своим телом ребеночка, на которого солдат в тяжелом доспехе уже направил свое копье… Марина усилием воли вытолкнула себя из этого сна с мыслью: «Какое счастье — это только сон!» Вторая мысль: «А как же Мартин?!» Медленно-медленно, все еще пребывая между сном и явью, приходила в себя…

А придя в себя окончательно, поняла, что ей приснилось. Она знала ту деревню. Это ее написал Питер Брейгель-Старший в «Избиении младенцев»[12]. Новозаветный сюжет он поместил во Фландрию своего времени. И дом похожий она недавно видела в Голландии, даже чай в нем пила. Она была там, среди объятых ужасом фламандцев, и спасала самое дорогое, что у нее было. Но Мартин не младенец. В толковании снов Марина была не сильна, подумала только, что именно дети были самым дорогим в ее жизни].

* * *

Как-то, уже ближе к ее отъезду, Мартин и Марта были заняты с утра. Марина спросила, как дойти до главной улицы их деревни. Ей объяснили, даже нарисовали. Она шла по узким улочкам, пыталась вообразить, что она местная жительница, что все здесь ей родное и привычное. Она поздоровалась с несколькими людьми, и ей с улыбками ответили, дошла до парикмахерской, ей улыбнулись, как старой знакомой. Вымыли и уложили волосы, настроение прыгнуло вверх. Зашла в маленькую кофейню, ей тут же принесли чай с вкуснейшими местными булочками и пожелали приятного аппетита. Посмотрела в окошко и увидела машину Мартина, проехавшую мимо. Ее ищет. Вышла, замахала рукой. Он остановился. Села в машину. Они впервые были вдвоем так близко. Будут ли предприняты какие-либо действия с его стороны? Действий не было, он смотрел только на дорогу. «Не любишь? Не хочешь смотреть? О! Как ты красив, проклятый!»[13]

В день отъезда они молча сидели по углам трехместного дивана. Место между ними пусто не было. Марина почти физически ощущала плотность пространства, заполненного любовью. Ее учуял и старый хозяйский пес Бонзо. На протяжении получаса он совершал один и тот же маневр: подходил к Мартину, клал морду в его руки, замирал на минуту потом, обходя журнальный столик, подходил к Марине и делал то же самое, после чего садился напротив них, положив морду с большими грустными глазами на журнальный столик, смотрел на них обоих и громко вздыхал по-человечьи. Потом вставал и повторял все снова.

Появление Марты вернуло их в реальность. Пора ехать. Марта — наверняка счастливая от того, что Марина наконец уезжает, — захотела сделать прощальное фото. «Можно с Бонзо?» Марина наклонилась к умной собаке, утопила руки в его густой шерсти — отдала всю нежность, предназначавшуюся его хозяину, шепнула по-русски «спасибо». Потом повторила это уже громко для всех по-английски.

Вернувшись в Москву, знала, что влюблена и не думала сопротивляться — она была счастлива.

Ноябрь 1992

В ноябре Мартин привез в Москву группу старших школьников. Марина ждала его в пустой квартире подруги. Они провели вместе полдня. Как по-разному течет иногда время! Она жизнь прожила за эти полдня. Столько произошло, столько было сказано, а еще больше не сказано. Марина изнемогала от любви — ни рук разнять, ни глаз отвести.

— Ты только третья любовь за всю мою жизнь, — сказал он.

Какое слово ты сказал?!

Она услышала только «ты» и «любовь». Мозг ее работал избирательно: воспринимал и запоминал только то, что ей тогда было нужно. Как выходили из квартиры — стерлось из памяти напрочь. Как до дома доехала? Это помнила. Он остановил такси, она села, опустила окно, а он держал дверь открытой и все смотрел, не отрываясь, держал ее руку, не давая таксисту тронуться с места. Помнит, как беззвучно, закрыв лицо шарфом, рыдала, как долго стояла в темном подъезде своего дома, не решаясь дотронуться до кнопки лифта и войти в свою квартиру — в тот привычный быт, который сейчас казался таким далеким от ее жизни. Ее жизнь, ее реальность — это то, что с ней было сегодня. Она там осталась, там и с ним.

Он уехал с группой в Ленинград.

Работать, общаться с людьми?! Это было не в ее силах. Многолетний знакомый участковый врач, не стал вдаваться в подробности, смерил давление — низкое, очень низкое — выписал больничный. Мартин позвонил из гостиницы. Больше получаса они оба, как в бреду, повторяли слова «люблю, приеду, буду ждать, буду звонить». Положил трубку, она все еще держала свою…

Постепенно приходила в себя и начала вспоминать — каждую минуточку вспомнила. То смеялась от счастья, то вдруг охватывал страх: «Он, наверняка, понял, какая я неискушенная в этих делах: то слишком смелая, то совсем неумелая». Через какое-то время снова: «Боже, как я могла задать такой дурацкий и бестактный вопрос про жизнь — жизнь состоялась, перемены невозможны?» На что получила короткий ожидаемый ответ: «Невозможны!» Что он о ней думает? Он, конечно, должен сейчас опасаться, что она сделает что-нибудь дурацкое — письмо напишет или позвонит. И как она не сдержала рыданий по телефону?! Мужчины терпеть не могут женских слез.

* * *

А дальше началось это многолетнее сумасшествие: два раза в неделю в половине четвертого она заваривала хороший чай и садилась у телефона — ждать. В четыре часа дня раздавался звонок. В трубке было молчание, она произносила несколько фраз и потом молчала тоже. Трубку вешали, а она еще какое-то время сидела, оглушенная биением своего сердца. Верила — и не верила. Это не могло быть ошибкой или простым совпадением. Когда расставались в ноябре, он спросил, когда она бывает дома одна, и она сказала про два выходных на неделе и про время, когда она уже точно дома. Звонки и раздавались именно в эти дни и в это время. Сумасшествие? Нет. Зависимость? Тоже нет. Это были их свидания: он хотел услышать ее голос, она — его молчание. Она даже завела календарь, в котором обводила красным числа и писала время: 4.00, 3.56, 4.03… Сколько таких календарей, спрятанных глубоко в шкафу, накопилось за годы.

Были и другие звонки со словами, разговорами и поздравлениями — в дни рождения, например. Говорил всегда он, но Марта дышала рядом. Эти звонки Марина не любила — не нужны ей никакие поздравления.

Бывали моменты, когда устраивала скандальчики — спектакль одного актера.

— Ну из уличной будки почему ты не можешь позвонить, чтобы поговорить нормально?! Боишься, что кто-то из знакомых мимо пройдет-проедет? Какой же ты невообразимо осторожный, собственной тени боишься!

— А зачем? — она слышала его грустный, но твердый голос. — Жизнь сложилась, ничего изменить невозможно, так зачем усложнять?

«Скандал» на этом заканчивался:

— О, как вы мудры, мой далекий возлюбленный!

Марина признавала, что он прав. Пусть живет, как жил.

Ничего от него и не нужно. Все, что хотела, уже получила. Получила мир, полный красок и звуков. Вкусный мир! Просто чай доводил чуть ли не до экстаза. Запах собственных духов волновал, а раньше не чувствовала! Слова песен шли прямо в сердце. «Ведь порою и молчание…», — томно пела Клавдия Ивановна Шульженко. «Там. Где. Ты. Нет. Меня…» — раздирала душу Алла. Все про нее! Она не одна в мире!

Август 1993

Летом вынула из ящика письмо, увидела знакомый мелкий летящий подчерк, сердце застряло где-то на уровне горла. Корреспонденция от него была, но все открытки с видами, а здесь — настоящее письмо в конверте.

Бросился в глаза двойной «забор» из крестиков в конце письма: поцелуи, что ли?

Стала читать: «Спасибо за то, что спасла меня. Я попал в больницу, сделали пустяковую операцию (следовало подробное описание), но перед выпиской подхватил инфекцию, был на пороге смерти, уже почти смирился, но вдруг почувствовал волну тепла, оно шло от тебя, я это знал, и оно меня спасло. Пожалуйста, не волнуйся обо мне: сейчас я дома, приходит медсестра менять повязку».

Стало ужасно грустно и стыдно: у нее никаких предчувствий не было, ничего она в его сторону не посылала, как она могла его спасти? Но ведь он не сомневается в ее любви и нуждается в ней — вот что главное! Значит, все ее муки, все нескончаемые думы и слезы не напрасны… «Как сердцу высказать себя? Другому как понять тебя?»[14]

Июнь 1994

Однажды — три года уже прошло с их первой встречи — в день ее рождения, когда гости разошлись, раздался звонок:

— Как ты? — Голос звучал близко и искренне, без наигрыша «по случаю», как будто он в кои-то веки был один.

— Ты один?

— Да.

— Где жена?

— Где-то во дворе, — бросил он безразлично, как будто хотел сказать: «Не сторож я ей».

Как бы она хотела рассказать, что думает о нем днем и ночью. Зачем? Благоразумие — вот на чем, как она считала, держится их связь: он уверен в ее благоразумии. Не осложнять ему жизнь, ни о чем не просить, ни о чем не спрашивать. В тот раз не удержалась все-таки, спросила:

— Ты думаешь обо мне, хоть иногда? — Ее выдавал только чуть дрожащий голос — с этим ничего поделать не могла. Он как-то обреченно произнес:

— Я люблю тебя.

Оба замолчали. Марина слушала тишину и не хотела ничего другого.

Июль 1995

Им была дарована еще одна встреча. В июле 1995 года Мартин и Марта остановились на день проездом из той же Казани, где жили их друзья-учителя. Маринины мужчины летом разъехались, она была одна дома.

Гуляли по Москве. Марта — впереди, они за ней. Обменивались короткими фразами.

— Ты всегда со мной. И я с тобой. Два раза в неделю я слышу твой голос, — глядя вперед, едва слышно, как будто бы про себя, Мартин произнес то, что Марина знала давно. Он держал ее ладонь в своей и настолько «оторвался» от этой земли, что, не видя, перешагнул толстые цепи, ограждавшие автостоянку у гостиницы «Метрополь». Марина счастливо смеялась:

— Куда ты?

Он не понял вопроса.

— Там тупик, хода нет.

Промолчавший охранник стоянки оказался тактичнее Марты, которая, не преминула заметить несвойственное мужу витание в облаках, демонстративно вырвала у Марины его руку и повисла на ней сама.

Вечером они все-таки уловили момент, когда Марта закрылась в ванной. Мартин подошел близко, обнял, как будто вобрал в себя, поцеловал, как будто весь вошел в нее. Существует ли большая близость между мужчиной и женщиной, чем такой поцелуй?

* * *

Держать в себе неприятности — это Марина умела, но переполнявшее ее счастье выплескивалось — поделись! С кем? Самая близкая подруга недавно вышла замуж за искусствоведа, который был намного младше ее, лет пять его «выгуливала» — женился наконец. От счастья подруга была невосприимчива ни к чему другому. На попытки поделиться откликалась только восклицаниями:

— Ой, Маришка! А мой Никитка тоже…

Еще одна замужняя приятельница прервала начавшийся было разговор:

— Я сейчас статью заканчиваю, мысли в другом направлении, ты уж извини. Мы с мужем уже много лет — просто соседи по квартире. Радуйся, что у тебя что-то было: на пенсии будешь вспоминать.

Были две университетские подруги: от одной только что ушел муж, сказав на прощанье, что никогда ее не любил, другая выгнала любовника, которому, как выяснилось, очень хотелось прописаться в ее большой профессорской квартире.

— Что б я когда козлов этих к себе подпустила! — выпалила она в трубку, услышав Маринин голос.

Марина давно симпатизировала молодой и обаятельной девушке из бухгалтерии. Случилось так, что именно она и стала ее задушевной подругой. Катя была на семнадцать лет младше, не замужем, но с сердечной тайной, о которой, как позже выяснилось, знал весь музей — ее избранник занимал высокий пост, — но не Марина, целиком занятая своим романом. Кате можно было рассказать все, она понимала состояние Марины. Она знала мужчин гораздо лучше нее и раскрыла ей немало тайн мужской психологии и поведения в любви. Кроме того, она была собачницей со стажем, и подтвердила, что собаки всегда чувствуют хозяина — значит, Бонзо выдал-таки молчавшего Мартина. Как бы пережила свое счастье Марина, если бы не посвященная в него молодая подруга!

* * *

Время делало свое дело. Любовь не ушла — свернулась комочком где-то в душе. В один из летних дней ноги сами привели ее к католическому собору. Вошла и поняла — это ее пространство. Верила ли она? Хотела верить! Много читала — и философов, и ученых-материалистов, ставших верующими, и любимых веровавших писателей. Через них обосновала для себя наличие Создателя. Поговорила со священником, он предложил начать ходить в собор, чтобы пройти катехизацию. В пасхальную ночь 1998 года Марина была крещена в католическую веру. Каждое воскресенье она шла в собор (они уже переехали в самый центр Москвы), несла радость в душе. Ей нравилась молитвенная атмосфера, веками разработанный ритуал. Она всегда ждала того момента мессы, когда, следуя словам священника, люди вставали и протягивали друг другу руки со словами «мир вам», причем старались не пропустить никого, кто был в пределах досягаемости. Все в соборе было пронизано духом уважения к божественному, но и человеческому тоже: понятные слова[15], священник обращался к прихожанам с кафедры на возвышении, которая была здесь, в мире земном, и все время стоял лицом к прихожанам. Церковь — она же здесь, на земле. Церковь во всех конфессиях — модель мира. Западное христианство включает в этот мир и человека, у которого есть свое законное сидячее место. Никто не унижен. Марина отдыхала душой. Ни о чем своем не молила, просто участвовала в общей молитве. Ходила на исповедь: выбирала будние дни, когда в храме было мало народа. Она и священник просто сидели рядком на стульях. Разговаривать в кабинке, не видя лица, Марина не могла. Священник отец Виктор это понимал и сам предлагал менее формальный разговор. Как новообращенная, она очень старалась быть если не святее Папы Римского, то хотя бы честной и искренней, поэтому рассказала о своей любви к женатому католику. Отец Виктор осудил, сказав, что ей нужно хорошо покаяться, а вот тот мужчина — плохой католик. С этим Марина согласиться не могла, но не спорить же в соборе!

Спрашивала священника, что такое христианская любовь. Он отвечал:

— Любовь — это действие. Эмоции — воздушные шарики, мыльные пузыри. Любовь — это жизнь для того, кого любишь, это ежедневные, ежечасные обязанности, это ответственность…

Все так просто и так недоступно для ее любви.

* * *

А в скольких странах Мартин побывал с ней за эти годы! Англия, Италия, Франция… Ему никогда об этом не писала, зачем? Ставить его в неловкое положение? Один он приехать все равно бы не смог, а видеть его вместе с женой и лукавить? Актерствовать она не умела.

В музее Родена в Париже не могла отойти от «Любовного треугольника» Камилль Клодель, ученицы и любовницы Родена. Не оттого, что в бронзе, тот меньше нравился, а от первого макета, в гипсе. Три фигуры. Посредине мужчина и две женщины по обе стороны. Одна и не женщина вовсе — ведьма старая, отвратительная, обрюзгшая, одна рука в кулак сжата, второй обнимает мужчину за талию, как свою собственность. И что странно — старуху эту мужчина тоже вроде обнимает, по крайней мере, голову к ней повернул. Другую руку он протягивает молодой прелестной коленопреклоненной девушке, а та прижимает его руку к своей груди и смотрит снизу вверх обожающе. Марина, когда это увидела, застыла, не веря, что подвластно было скульптору, пусть и влюбленной женщине, изобразить это так, как сама она в своих снах видела. И ведь о Камилль Клодель она до этого почти ничего не знала, так что просто «вспомнить» во сне когда-то уже виденное не могла.

Позвали в автобус, пошла, ноги как ватные, вышла на парижскую улицу: «И Марта не старуха, и ты, душа моя, не девица… Вот Мартин… Знать бы, все так же он мне хотя бы одну руку протягивает?..»

Июль 1999

В начале лета прочитала объявление на доске информации собора: паломничество в древний бельгийский монастырь, автобусом через всю Европу… «Поеду, увижу хоть на пару часов». Позвонила (номер его телефона у нее был всегда, но звонила впервые), спросила Марту, можно ли остановиться на пару дней, договорились о встрече.

Странный это был автобус: небольшая группа паломников — Марина в их числе — и команда молодых спортсменов, направлявшихся в Бельгию на соревнования по спортивному ориентированию. Условия были спартанскими. Автобус ехал почти без остановок, так что «и стол и дом» — все было в нем. Ноги, постоянно опущенные вниз, отекали так, что утром было больно сделать шаг. На одну ночь их приютил постоялый двор где-то в Германии. Руководитель группы спортсменов предложил ей номер с нешироким ложем, которое, по его замыслу, она должна была разделить с весьма корпулентной дамой. Измученная дорогой Марина совсем не по-христиански возмутилась:

— Простите, но я традиционной ориентации!

Позже она выяснила, что, отказавшись спать вместе с дамой, нарушила планы этого руководителя, успевшего закрутить роман с молодой паломницей, о чем та ей сама и рассказала, добавив:

— Ничего, мы в Москве свое возьмем.

Следующая остановка была в Амстердаме у Центрального вокзала, где Мартин должен был ее встретить и отвезти на три дня к себе домой. Маршрут их автобуса в Бельгии проходил далеко от его местечка, и встретить ее в Амстердаме ему было удобнее. Чем ближе была встреча, тем тревожнее и беспокойнее становилась Марина.

— Вам нехорошо, может быть, хотите воды? — спросила соседка, прервав рассказ об альпийских горках, которые она сооружала на своих шести сотках.

— Я просто очень устала, — тихо ответила Марина.

Соседка сочувственно вздохнула, но рассказ продолжила. Марина не просто устала, она вдруг обессилела до отчаяния. «Зачем я еду? Он не подавал признаков жизни уже почти месяц. Если бы я не позвонила, может быть, так все бы и сошло на нет, и он исчез бы из моей жизни. Я, как наложница в гареме, все жду и жду… Чего жду? Нельзя быть такой мазохисткой: ведь знаю же прекрасно, что потом еще больнее будет, знаю и иду на это. Боже, как все глупо… И потом Марта… Я что, стерва законченная? Получается, что так… стерва и есть! Духи французские ей везу, шоколад московский. Вот ведь идиотка: в Бельгию с шоколадом, что в Тулу с самоваром. И вообще… у него наверняка уже другая, он мужчина и не может без женщины… это даже уму непостижимо, что мимо него можно ходить спокойно и не влюбиться…»

Автобус остановился далеко от вокзала — ближе не разрешалось. Одну сумку Марина оставила в автобусе, но и та, с которой собиралась к Мартину, все равно оказалась довольно тяжелой: подарки эти дурацкие, пижама, джинсы и прочее барахло. На несколько дней как-никак собиралась. Сердобольная соседка, предложила проводить до вокзала. Какой там: скорей, скорей… Марина бежала навстречу своим будущим страданиям. Пробежав через весь вокзал, она в конце концов отыскала платный душ, там была очередь, потом отключился фен… Она выскочила из кабинки с недосушенной кудрявой головой — терпеть не могла свои кудри, всегда феном выпрямляла — и стала орать на добродушного парня за кассой так, что он покрутил пальцем у виска. «И он прав, прав, прав», — твердила она на бегу и чувствовала, что близка к истерике.

Выбежала на привокзальную площадь, отдышалась, огляделась и почти обрадовалась: народу столько, что найти друг друга вряд ли возможно. «Вот и хорошо, вернусь в свой родной автобус», — почти с облегчением подумала она, но опять, как в тот самый первый раз, сверкнул луч предзакатного солнца и высветил фигуру Мартина. Больше она никого не видела. Он шел ей навстречу по вмиг опустевшей площади. Подошел, молча прижал к себе и не отпускал, даже не поцеловал. Повел ее к машине, и только там они поцеловались. Марина счастливо отметила, что целоваться он разучился.

Выехали из города, остановились у небольшой придорожной гостиницы. Вошли. Он взял ключ, открыл дверь, потом закрыл изнутри. Марина наблюдала молча, сгорая от желания, накопленного в машине. Она прижалась спиной к закрытой двери, почти теряя сознание, ждала. До кровати они все-таки дошли.

Прошла вечность, пока они смогли говорить. Марина тихо и счастливо рассмеялась:

— Ты заметил, что мы еще не сказали друг другу ни слова?

— Разве у нас был для этого повод? — ответил он гусарской шуткой.

Потом они стояли под душем, и вода все лилась и лилась… А потом она молила, чтобы ее тело не кончалось: он вытирал его медленно и бережно.

Вернулись в комнату, сели на пол — сидячих мест в номере не было, только кровать, на которую оба старались не смотреть во избежание нового «девятого вала». Марина положила голову Мартину на плечо — полное предельное счастье. Наверно, в таком состоянии молодые влюбленные совершали совместные самоубийства… в Японии, кажется. Свершилось. Чего еще сметь желать от жизни? Но он прошептал:

— Пора.

— Да, пора, — эхом отозвалась она.

— Я к тебе не поеду, — прошептала Марина. Он понял:

— Хорошо. Я отвезу тебя в Амстердам. Ты успеешь на свой автобус? Сумки не забудь, — он перекинул небольшую сумку ей через плечо, задержал на нем руку. Большую сумку понес сам.

На самом деле автобус уже давно ушел, но он ей и не был нужен. Она не знала, что будет делать, куда пойдет, в голове билось только одно: они сейчас расстанутся, и ей уже ничего не будет нужно.

— Не провожай меня до самого автобуса, пожалуйста.

— Да, да, я понимаю.

Марина почти оттолкнула его от себя, выскочила из машины и пошла быстро, не оглядываясь. В голове стучало: «Я тебя никогда не увижу, ты меня никогда не увидишь…» Наткнулась на большой мусорный ящик, напряглась и забросила туда дорожную сумку: «Ничего теперь не нужно. Эх, про подарки-то совсем забыла».

* * *

Очнулась она от яркого солнца и долго пыталась сообразить, где находится. Наверно, в гостинице, но не в той, где была с Мартином. Как сюда попала? Не помнила. Ничего не помнила, кроме того как выходила из его машины с мыслью о конце своей жизни. «Посплю еще», — решила и заснула на сутки.

Проснулась через день, когда стемнело. Приняла душ, хотела переодеться, стала искать сумку с вещами, куда делась? Не было сумки. Ну и ладно. Высыпала все из маленькой сумочки на простыню. Застыла на мгновенье: на этой сумке его последнее прикосновение… «Не надо, — приказала себе. — Итак, что у нас есть в наличии?» Было несколько евро, мелочь, кредитная карточка, две губные помады — дневная и вечерняя, тюбик с кремом для лица (главное!), пудреница, маленький пробничек с духами, расческа… Вполне достаточно, чтобы выйти в люди в приличном виде. Вымыла голову — и пошла. Кудрявая. Костюмчик сидит (пять кэгэ для этого французского костюмчика сбросила). Жизнь продолжается!

Вышла и сразу затерялась в веселой и не совсем трезвой толпе молодых и не очень людей, определенно побывавших уже в многочисленных кофе-шопах, где официально продавали легкие наркотики. Нашла уютный ресторанчик. Ей предложили единственное свободное место: маленький столик на одного, а рядом за таким же столиком — седая дама с бокалом белого вина и крохотной собачонкой на соседнем стуле. Обменялись приветствиями — и с дамой, и с собачкой. Марина заказала бокал красного вина и плотный ужин: забыла, когда последний раз ела. «Завтра с утра пойду смотреть Амстердам, слышала о нем от потомка Остапа Бендера, но ведь так и не увидела тогда, много лет назад, из-за проливного дождя».

Завтра снова было солнце. Марина купила путеводитель по городу, нашла туристическую контору, заплатила за экскурсию по городу.

— Вам на русском языке?

— А можно на русском?

Молодая голландка изъяснялась по-русски вполне прилично. Она сказала, что разговор у них пойдет о «золотом» для Амстердама XVII веке, когда он стал столицей Голландской Республики.

— Как получилось, что в том веке наша маленькая заболоченная страна на окраине Европы до такой степени продвинулась вперед во всем, что целое столетие ей не было равных? — она начала свою экскурсию с вопроса.

«Очень грамотно в профессиональном плане», — про себя отметила Марина. Группа — человек пятнадцать соотечественников — заинтересованно ждала ответа.

[Ответ голландки был таков: потому что на сцену жизни, туда, где еще недавно был король со своей вечной идеей власти, войн и захвата чужих территорий, вышел купец. Он стал новым героем, он диктовал, как строить город. Ему не нужны были дворцы, площади и парки. Впервые в строительстве городов заявила о себе буржуазная идея комфорта частного жилья для многих — многих богатых купцов. Потерявшие прежних титулованных заказчиков живописцы бросились к купцу желавшему, чтобы ему «сделали красиво». Купец любил, чтобы что-нибудь висело на стене, была удобная мебель, красивая кухонная утварь и свет — не только из окон, но и из затейливых золоченых светильников. Он любил красоту, но комфорт и безопасность он любил еще больше. Вот и опутали Амстердам сетью каналов, чтобы избежать наводнений, построили мосты, новые трех-четырехэтажные дома с просторными садами. Эти дома стали не только местом проживания, но и рабочим местом купцов, которые хранили товары на чердаках. Для того чтобы поднимать-опускать эти товары, в «плоть» треугольных фронтонов были встроены огромные крюки, через которые проходили хитрые подъемные устройства. У домов были парадные входы, но пользоваться ими было строго запрещено — да и кто бы ослушался! — они предназначались только для двух случаев в жизни — свадьбы и похорон. Суровая протестантская мораль, культ труда, жизнь — не праздник. Долг — вот для чего живем! «Новые голландцы» и не подозревали, что их новый город воплотил в себе и средневековую идею о закрытом и защищенном месте проживания и ренессансное представление о совершенном городе. Далекие от заумных теорий, они хотели жить удобно и безопасно, у них были большие деньги, и они получили, что хотели.]

На прощанье милая голландка посоветовала всем, кто не был, сходить в Рейксмузеум[16] и обязательно посмотреть «Ночной дозор» Рембрандта:

— Вы увидите кусочек жизни Амстердама того времени и тех голландцев, которые все это построили.

Ее проводили дружными аплодисментами. К Марине подошел один из одногруппников:

— Зашибец тетка. Может, сходим? Я бы тачку взял.

По виду и речи он был типичным «братком», но, как Марина заметила, слушал и смотрел очень внимательно.

— Жили ж люди! — рассказ гида явно задел его за живое. — Деньги, свобода, все в ажуре. Никто не трогал. Но и они не зажирались, как наши. Дворцы им по фигу. А у нас ведь как: бабла навалом, так он Версаль себе бацает.

«И в Версале он был», — про себя отметила Марина. Его рассуждения были прерваны громкими криками:

— Петро, ты куда делся? Айда, по пивку ударим! — К ним приближалась компания гарных хлопцев, без сомнения не раз уже ударявших по пивку в этот день. Марина поспешила ретироваться.

«И, правда, что ли, в музей пойти, на магазины денег нет, а там, может, кофе удастся выпить?» — рассуждения, не делавшие честь музейному работнику.

Пошла — и пропала там на полдня. Знала, конечно, «Ночной дозор» по репродукциям, но разве можно сравнивать! Мурашки пошли по телу от грандиозности и величия. Полотно громадное, цвет и свет, изобретательность художника потрясающие. Но и что-то большее… Чудо — вот это что! Нарождающаяся голландская нация выдвинула гения, которого сама понять еще не могла. А кто вообще может понять гения?! Амстердамские стрелки эту работу отвергли. Рембрандт создал совсем не то, что они хотели, — а хотели они наверняка доску почета народных дружинников. За это самолично выкладывали денежки из собственных карманов. Рембрандт добавил случайных зевак, которые, разумеется, ни за что не платили, какие-то ненужные, на взгляд стрелков, детали. Картина висела где-то всеми забытая, чудом уцелела. Но уцелела! Рукописи не горят!

Марина шла, погруженная в свои мысли, и не сразу до нее дошло, что кто-то обращается к ней по-английски:

— Простите, вы случайно не знаете, где Амстел?

Марина увидела перед собой высокого блондина в замшевой куртке и только тогда почувствовала, что погода изменилась, стало холодно и ветренно. Она решила не останавливаться: «Хорошо ему в теплой куртке вопросы задавать, а у меня зуб на зуб не попадает». Почти уже пробежала мимо и вдруг устыдилась: она ведь знала про реку Амстел, на которой стоял город, ей сегодня об этом рассказывали, а человек, может, приезжий, так и не узнает никогда. Остановилась и стала объяснять, что река здесь, но под землей, вот как раз на месте этой площади.

— Как интересно. Вы, наверное, много знаете. Расскажите, если есть время. Вот и бар рядом, я заплачу за выпивку.

Марина действительно дрожала от холода, и мысль о теплом месте и о чем-нибудь горячем показалась не просто привлекательной, но спасительной. Они вошли в уютный ресторанчик. Марина заказала горячий шоколад.

— Я заплачу за себя.

— О, конечно, я не сомневаюсь, что сейчас вы мне предложите «пойти по-голландски»[17].

Марина не поняла, а незнакомец захохотал:

— Вы ведь у себя в Англии так говорите. Все, что смешно и нелепо, у вас голландское. Язык хранит следы былого соперничества на море.

Лестно, когда в столице европейского государства тебя принимают за англичанку, жаль, что порадоваться этому Марина сейчас не могла.

— Я не англичанка, разве вы не слышите мой акцент? И внешность у меня далеко не английская.

— Благодаренье Господу! Да, вы не похожи на дам с острова. Кто же вы? Можно я угадаю? Француженка? Полька?

— Я русская. Замерзшая и усталая русская.

— А вы разве бываете другими? Простите, я сказал глупость. От радости. Если бы десять минут назад меня спросили, чего я хочу больше всего на свете, я бы ответил: встретить привлекательную русскую женщину.

— Десять минут назад, если мне не изменяет память, вы очень хотели узнать, куда делся Амстел.

— Это от застенчивости. Я очень застенчив и не мог придумать ничего лучшего, чтобы вас остановить. Я вообще-то голландец и вырос в этом городе. Позвольте представиться — Виллем. Он приподнялся на стуле.

Марина не знала, смеяться или сердиться. Ни на то, ни на другое настроения не было: только флирта ей в этом городе не хватало.

— Меня зовут Марина. Я сейчас допью свой шоколад, заплачу за него и уйду. Я действительно устала, и мне завтра рано вставать. Скажите только, что значит «пойти по-голландски»?

— У англичан это значит, поделить счет пополам, чего мне бы очень не хотелось. Я бывал в России, в Москве и Ленинграде, и знаю, что у вас это не принято.

— Не принято.

— А вы не знали, как нас высмеивают англичане? Что такое «Dutch comfort», «Dutch concert»[18]? — Виллем объяснил значение каждого выражения.

— Очень смешно. Спасибо, мне нужно идти. Между прочим, вы правы. Устают и мерзнут все люди, но только русские выкладывают эту информацию первому встречному.

— Пожалуйста, подождите. Я бы не хотел выглядеть в ваших глазах этаким nightstalker[19]. Это совсем не так! А русскую женщину мне действительно хотелось встретить, потому что только с вами и можно хорошо поговорить: англичанки… ммм… не очень интересны, француженки заумны, немки вульгарны, голландок я слишком хорошо знаю. Я музыкант, виолончелист, репетиции целыми днями, вечером, если не работаю, просто хочется поговорить не о музыке. Не с кем! С семьей я не живу. К сожалению…

Марина не ушла. Она заказала зеленый чай, разрешила Виллему заплатить (он, смеясь, согласился принять двадцать евро — все, что у нее было в сумке), а потом они и поужинали вместе в этом ресторане. С ним можно было какое-то время не думать о том, что случилось два дня назад.

— Марина, есть ли смысл спрашивать, можем ли мы провести ночь вдвоем? Sorry, it’s «Dutch courage»[20].

— Виллем, вы очень милый, — Марина чуть было не сказала спасибо, но до такой степени эмансипе она все же не была, — но смысла спрашивать нет.

— Понял. Жаль. Но проводить вас до гостиницы я должен из простого человеколюбия и гостеприимства: без моей теплой куртки вы вернетесь в свою Россию простуженной, и мне будет стыдно до конца жизни.

— Согласна. Интересно только, как вы узнаете, простудилась я или нет?

Сказала, не думая, и сразу же пожалела об этом, потому что Виллем тут же без слов полез в карман за ручкой. Но, к счастью, свет погас. Ресторан закрывался. Марина накинула на плечи его куртку. До ее гостиницы было недалеко. Расстались у входа, поцеловав друг друга в обе щеки — по европейски.

Марина подошла к reception, чтобы взять ключ. Ночной портье, — она невольно содрогнулась, вспомнив о фильме, — выдал ей ключ и сказал:

— Мадам, вас ждут в холле.

Марина огляделась. Ей навстречу поднялся плотного телосложения мужчина. Улыбаясь, пошел навстречу:

— Добрый вечер. Я пришел спросить, как вы себя чувствуете.

— Спасибо, отлично. Кто вы? Я не помню, чтобы мы встречались когда-нибудь.

— Вы не помните? Вы не помните, что случилось на Центральном вокзале? Вы не помните кто привел вас в эту гостиницу?

— Извините, я очень устала, мне надо спать.

Голландец улыбнулся, пожал плечами и пошел к выходу.

* * *

Автобус катился по Европе почти без остановок. Марина смотрела в окно. Думала не о Мартине, а о том, что с ней случилось после расставания. Что-то случилось, но она не могла вспомнить, что. Она боялась, что и тогда, на вокзале, она не понимала, что делала. Какое-то затмение нашло.

Единственное, что могла вспомнить, — это тошнотворный вкус синтетики во рту от пиджака железнодорожного служащего. И еще приближающийся поезд. Она хотела прыгнуть под поезд? Этого просто не может быть! Нет, это невероятно, этого не может быть, потому что не может быть никогда! Она же нормальная женщина, (никогда, между прочим, не любила Анну Каренину, эгоистку), у нее сыновья, она не могла и подумать совершить такую подлость. Наверно, ей просто стало нехорошо, а дурак-железнодорожник не понял и стал тащить. Да, именно так и было. Но как она попала в гостиницу? Совершенный провал в памяти. Надо было все-таки выслушать того голландца, но ей тогда стало очень страшно почему-то… Так страшно стало… Но ведь в гостиницу она попала — не в больницу и не в психушку — значит, ничего такого особенного не случилось на этом Центральном вокзале.

* * *

Вернувшись в Москву, Марина разошлась с мужем. Мартин был здесь совершенно ни при чем. Это касалась только их с мужем. Сыновья покинули родительский дом — и семьи не стало. Иссякла. Никто не виноват. Хотя, конечно, все родственники и знакомые винили ее и только ее: не захотела, видите ли, жить, как все живут. «Не так живи, как хочется»[21]. А она не хотела так жить, не могла, выше ее сил это было: как чужие, сидели по своим комнатам, встречались на кухне. Пыталась себя уговорить, что бывает и хуже: «Да, у некоторых — еще хуже!» Но разве то, что у кого-то еще хуже, может спасти семью, которой не стало?! После работы шла не домой, а в «Макдоналдс», что напротив Центрального телеграфа, — не столько поесть, сколько душой согреться рядом с молодыми, смеющимися, целующимися, загородившись БигМаком, студентами (почему-то всех молодых она считала студентами). Но не ночевать же в этом прекрасном заведении! Еще можно по Тверской вверх пройтись, в бывший Дом актера заглянуть, где сейчас водопад с потолка и уйма разных бутиков… Можно, в конце концов, кино посмотреть в бывшей «России», ныне «Пушкинском»… Но домой возвращаться все равно надо, хотя ноги и не несли. Как-то набралась смелости и выложила мужу:

— Мы близкие люди, у нас сыновья, но я боюсь стать тебе врагом, если мы будем продолжать жить на одной территории.

Как назло, так недавно вся Москва была афишами заклеена — «Уходил старик от старухи». В театр не пошла, хотя, конечно, Миронова, Глузский… От афиш отворачивалась: какой кошмар — дожить до старости, и все еще в разладе. Разошлись. Разъехались. Продали квартиру, купили две в разных районах. Сыновья помогли маме остаться в ее любимом центре. С мужем врагами не стали, остались друзьями… по телефону. Новое тысячелетие Марина встречала одна — видеть никого не хотелось.

* * *

Электронные послания от Мартина Марина получала еще долго. Она жила уже совсем в другом месте — разыскал. Последнее письмо пришло 14 февраля 2008 года — через шестнадцать лет после их первой встречи. Загруженное из Интернета глупенькое поздравление с Днем влюбленных имело, однако, «тему»: «I love»[22]. Марина ответила. Написала про свою работу, про ребят, про внуков, ничего личного, но почему-то сохранила тему: «Re: I love». Наутро, открыв почту, она увидела сообщение с его адресом, но без обращения и подписи. Пробежала текст по диагонали, поежилась: «Поздравление с Днем Св. Валентина не означает, что кто-то в кого-то влюблен. Это обмен сестринской и братской любовью между христианами». Поняла, конечно, что писал не он. Не ответила, и больше писем не было. Да и она в то время уже была не одна. Будь счастлив, не-мой-муж…

На прощанье — ни звука.

Граммофон за стеной.

В этом мире разлука —

лишь прообраз иной.

Ибо врозь, а не подле

мало веки смежать вплоть до смерти.

И после нам не вместе лежать.[23]

Вторая глава

Марина целиком ушла в работу и благоустройство своей новой квартиры. Жила в состоянии ремонта несколько месяцев. В выходные и после работы ездила по строительным рынкам и мебельным магазинам, благо они были на каждом углу. Строители злились — привыкли делать евроремонты в пустых квартирах. Она им мешала. Каждый день двигали ее кровать из угла в угол. Марина уставала так, что вечером не могла ни телевизор смотреть, ни читать — только бы до постели добраться, что и спасало ее от ненужных мыслей.

Февраль 2001

Понедельник. Что хорошего можно ждать от понедельника?! Подумать только — одна седьмая часть нашей жизни приходится на понедельники! Темное утро, за окном пурга, в горле першит. Дотащилась до работы, выпила кофе, привела в порядок лицо и душу. Звонок:

— Марина, я тебя ищу. — Это была сотрудница из другого отдела, с которой они дружили. — Только, пожалуйста, не говори «нет».

Отказать ей Марина не могла, снова надела сапоги и шубу и пошла на другую территорию, в музей, где приятельница ждала ее с англичанами. Больше никого «с языком», чтобы показать музей, ей найти не удалось.

Показывать музей иностранным гостям — особенно англоговорящим — всегда было для Марины удовольствием. Гости нравились — доброжелательные, настроенные на восприятие. Они не маскировались, как многие соотечественники (особенно из образованцев), показным безразличием, всезнайством или скептической суровостью. Встреча с чудесами делала их счастливыми, они этого не скрывали. А осчастливить кого-то за часовую экскурсию — дорогого стоит! Их отзывчивость окрыляла: благодарная работа! И еще… Они не боялись смотрителей. Даже в те годы, когда смотрителями в Маринином музее работали серьезные пенсионеры из известной фирмы, и их окрики «не трогать!», «не фотографировать!», «идти по дорожке» заставляли ее вздрагивать, гости лишь комично изображали ненастоящий испуг. «Эманация непомерной нездешней свободы, — Марина не могла найти иного определения для того, что чувствовала, когда общение с „пришельцами“ было особенно удачным, — свободы, не наносящей вреда другому. Это то, что невозможно копировать, никакой артист это не сыграет, такими можно только быть».

«Посмотрим, что за гости», — думала Марина на бегу. Гостей было двое — средних лет мужчина и его дочь лет двадцати с чем-то. Оба высокие синеглазые, девушка вот только очень полная — не в отца. Оба были какими-то уж слишком сосредоточенными на чем-то своем, тем не менее смотрели, слушали и благодарили искренне. Управилась с ними за полтора часа и бегом назад, в свой кабинет, где ее уже ждали: сама совещание назначила.

Через день приятельница позвонила снова:

— Они приглашают нас в ресторан, пошли, а то обидятся.

Ресторан «Кафе Пушкинъ» был совсем недалеко от дома. Марина любила этот ресторан: в нем праздновали свадьбу старшего сына.

Здесь Марина смогла рассмотреть Дэвида. Хорошее лицо: есть то, что в мужских лицах важнее красоты, — значительность. Правда, есть некий оттенок высокомерия, несвойственного, как она уже знала, его соотечественникам. Волосы очень коротко подстрижены, обнажают красивой формы череп. Гордый, видать: раз уж появилась лысинка, лучше убрать остальное самому, чем светиться. Резонно, но слишком экстремально, на ее вкус, — она бы предпочла остатки волос. Может быть, в Европе это и выглядит элегантным, но в отечественной действительности бритый череп наводит на слишком явные ассоциации.

«И что-то вы на меня так пристально смотрите, мистер?» — Она мысленно погрозила ему пальцем.

Он не угадал ее мыслей и ответил добром:

— Вы самая знающая женщина из всех, кого я встречал в жизни.

— Нет! — она услышала свой явно нетрезвый и слишком громкий голос. — Я не знаю очень многого! Я ничего не знаю об электричестве, и почему самолет летает не имею ни малейшего понятия.

— Но вы и не должны, — с улыбкой ответил он, — ваша область — история, а не наука.

Работу малую висок еще вершил…[24] Марина перевела, и они с приятельницей дружно расхохотались.

— Вот это вы точно сказали: история — не наука, а продажная девка… кого забыла… вспомнила — политиков.

— Не история, а генетика, и не политиков, а империализма, — подсказал сын приятельницы.

Посмеялись под недоуменным взглядом Дэвида. Оказывается, он и не думал шутить: в его стране среднее образование не было всеобъемлющим, как у нас: одиннадцати-двенадцатилетние ученики выбирали или «искусство», включавшее историю и литературу, или «науку», то есть математику, физику, химию, биологию.

Вина было выпито немало. Марина пьянела быстро. Только этим она могла объяснить посетившую ее постыдную мысль: «Если бы он был близко-близко, и никаких преград между нами…» Ее интимная жизнь была на точке вечной мерзлоты, проще сказать, ее не было совсем. Марина не отказалась от его предложения проводить — минут десять пешком. Проводил до подъезда. Расставаться не хотелось.

— Хотите, я покажу вам типичный старый московский двор?

Вошли в темноту двора, Дэвид повернул ее к себе и поцеловал.

— Действительно, очень хочется крепкого кофе. Полцарства — за чашку кофе.

— Растворимый только…

— А я другого и не пью.

Вошли в подъезд, провожаемые взглядом консьержки, поднялись на пятнадцатый этаж. Марина открыла дверь в квартиру, которой теперь уже могла гордиться. Сразу напротив входа была гостиная с аркой и окном во всю ширину стены. Дверь на длинную остекленную лоджию Марина, когда уходила, оставляла открытой для проветривания. Низкие окна не скрывали так любимый Мариной городской пейзаж — вид на огни и башни Садового кольца. Она не устояла от искушения подвести Дэвида к окну, а он вдруг как-то обмяк, начал оседать на пол.

Марина подтащила стоявшее рядом кресло, зажгла люстру — его лицо было белым, как полотно.

— У меня страх высоты, — прохрипел.

— Кофе?

— Чай, пожалуйста, и покрепче и музыку тихую, если можно. И шторы задерните, пожалуйста.

Он начал глубоко вдыхать в себя воздух. Минут через двадцать лицо порозовело, голос восстановился.

— Простите, думал избавился, но нет. Акрофобия, называется. Вынужден был прилететь в Москву из-за дочери. Она здесь английский преподает. У нее проблемы личного характера. Уладить не удалось. Летел впервые в жизни. Теперь со страхом думаю о новом полете.

Посидев еще полчаса, попросил Марину вызвать такси. Было около часа ночи. Такси пришло через десять минут.

— Я могу вам звонить?

— Конечно. — Записала номер в записной книжке и вырвала страницу. Все равно, менять, столько в ней ненужной информации.

Проводила до лифта, нажала кнопку, дверь закрылась. Вниз — не вверх, доедет.

Вернулась в квартиру. Как-то сразу обессилела, как будто это у нее был приступ той самой акрофобии. Еле доплелась до кровати, рухнула на нее, вспомнила их поцелуй во дворе рядом с мусорным баком… По всему телу прошла дрожь, застонала, с этим и заснула. Проснулась с чувством острого недовольства собой: как могла она пригласить первого встречного-поперечного варяжского гостя в свой мир одинокой женщины? Сколько еще ждать, когда уймется плоть? Режиссер Эльдар Рязанов, где же смерть желаний?

Май 2001

Пришел май. Сразу и неожиданно стало жарко. Открыла окна во двор. Откуда-то доносился Высоцкий: «Париж открыт, — но мне туда не надо». Подумала: «А, может быть, мне туда-то как раз и надо? Скоро отпуск… Все веселее, чем в Турцию одной». В месяц ее рождения Марина старалась уехать куда-нибудь. Когда была замужем, собирала гостей. Осталась одна — с гостями начались проблемы: они ведь общие были, неловко себе забирать.

Марина оплатила тур на десять дней. Прилетела и в тот же день встретилась с давней знакомой Полиной, русской, но рожденной и прожившей всю жизнь в Париже. Несколько лет назад ее привела в музей их общая знакомая. С тех пор перезванивались, встречались и в Москве, и в Париже. Полина была старше Марины лет на десять, но сказать о ней «дама в возрасте» не повернулся бы язык: она была просто женщиной — красивой и ухоженной. Встреча с ней всегда поднимала тонус: хотелось выглядеть так же естественно-элегантно, стильно, так же, как она, свободно ориентироваться во всех направлениях современного искусства, моды.

Марина спросила ее о внуке, которого видела еще мальчиком в Москве, потом подростком в Париже.

— Получил диплом в Сорбонне по истории искусств, сейчас в Лондоне, постигает премудрости экономики, говорит, без этого нельзя в современном мире.

— Женился?

— Что вы, Марина, у него и мыслей таких нет!

— А вот какая-нибудь «английская роза» и подскажет?

Полина от души рассмеялась:

— Англичанка? Это невозможно!

— Почему?

— Александр — интеллектуал, всегда им был, а англосаксонские девушки этим не блещут, им внешний блеск и мишура важнее. Как может женщина соблазнить мужчину, не будучи изысканной, утонченной и культурной?! Александр как-то сказал мне, что английская девчонка может быть хорошим парнем, и выпить с ней можно, и на секс она согласна без уговоров, но не более того.

— Надо же, а я и не знала.

Полина придвинулась к ней ближе и понизила голос, как будто собиралась сказать что-то неприличное:

— Марина, вы не поверите… Я была у него в Лондоне на Пасху, мы гуляли по городу, я была в шерстяном пальто — морозно. Так вот, когда стемнело, мимо нас стали пробегать полуголые девицы со смехом и криками. Как они были вульгарны — фуй! У нас в Париже тоже есть женщины сомнительного поведения, но и они выглядят приличнее. Я спросила Александра, куда смотрит полиция, а он в ответ захохотал, что это нормальные девчонки на танцы бегут. Нет, это невероятно, я до сих пор не могу успокоиться и понять: они разделись, чтобы соблазнять? Какое унижение — дать понять мужчине, что ты совершаешь ради него такие усилия. Фуй!

Марина напряглась — с Полиной она всегда старалась казаться… умнее, чем была, — и выдала:

— Я думаю, что феминизму в Англии пришел конец. Бабушки и мамы этих бедных созданий в борьбе отстояли свои права, а дочкам до этого дела нет: они хотят мужского внимания и добиваются его подобным смехотворным способом, ведь мамы их не научили, как это лучше делать. Может, и сами не знали никогда… кроме одного простейшего способа.

Полина одобрительно засмеялась. Разговаривали они по-русски. Полина говорила бегло и почти без акцента, хотя язык начала учить уже взрослой. Давно, еще во время их первой встречи в Москве, Марина спросила, почему так поздно. И услышала в ответ:

— Мы и в семье по-русски не разговаривали. Жизнь нас не баловала. Главное было выжить и стать, как все. К нам было особое отношение — мол, понаехали русские, у нас рабочие места отбирают. Нам пришлось очень-очень трудиться, чтобы выбиться. Мой брат занимает ответственный пост в Архитектурном департаменте Парижа. По-русски не говорит.

Муж Полины, оператор, много лет назад снимал фильм в Румынии и подхватил там полиомиелит — ему уже было больше сорока. Привезли в Париж умирающего, но интенсивное лечение, многократное переливание крови и прочее, помогли — он выжил, хотя несколько лет Полина вывозила его в свет в коляске. Она так гордилась французской медициной: «Кто бы то ни был — хоть президент, хоть подметальщик улиц — получишь лучшую из всех возможных бесплатную помощь. Сомневаюсь, что Анри выжил бы в какой-нибудь другой стране!» Как-то рассказала и о том, как возвращала мужу веру в то, что он по-прежнему любим и желанен, что он мужчина. Есть русские женщины во французских селеньях! Впрочем, почему в селеньях? Полина с мужем жили у самой Триумфальной арки.

Полина работала в модельном бизнесе и всегда помогала найти в своем магазине что-нибудь новенькое и не очень дорогое. Расстались, договорившись встретиться еще раз.

Программа по шоппингу, музеям и галереям была выполнена, осталось несколько дней просто на отдых. Гуляя, Марина зашла в «Самаритен» — не покупать, а в «комнату отдыха», как это называют американцы. Поднялась наверх и — нарочно не придумаешь! — прямо перед ней стояла ее московская знакомая, переводчица Надя, придерживая спиной дверь в кабинку. Увидев Марину, она безо всякого удивления по-деловому приказала:

— Марина, быстрее заходи, пока я дверь держу, а то тут все платное.

Обманув таким образом парижскую мэрию и облегченно вздохнув, расцеловались, хотя поговорить не пришлось: Надю ждала группа русских дам.

Марина вышла на крышу, которая была смотровой площадкой: «Лепота!» Совсем рядом — Ситэ, Собор Парижской Богоматери, Сена, крыши Парижа. Этот город она любила. Неожиданно она вздрогнула: в ее сумке ожила уже неделю молчавшая «Нокия». Медленно, не веря своим глазам, Марина читала английский текст: «Привет, Марина. Как вы? Помните ли вы меня? Дэвид». Немедленно ответила: «Я в лучшем городе мира». «В Риме? В Лондоне?» «Нет, не угадали — в Париже». «Вы с друзьями?» «Одна». «Можно я приеду?» «У меня осталось три дня, буду рада, если успеете». «Вы этого хотите?» «I do, I do, I do, I do, I do».[25]

«Иногда радость сваливается так неожиданно, что не успеваешь отскочить в сторону», — выдала память. Марина начала декламировать в голос:

— Париж подо мною… — но, увидев понимающую улыбку в глазах стоящего рядом месье, перешла на «mute»[26], — ко мне едет кто-то, я так хочу кого-то… Отпуск у меня в конце концов или как?! Я хочу быть женщиной!

Она летела по Парижу, сама не зная куда. Остановилась перед витриной магазина и поняла: сюда, в царство роскошного белья.

— Знаете, я всегда покупаю белье только в Париже! — оповестила Марина прохожих и, мягко покачивая бедрами, вплыла в ароматный салон. Захотелось жеманиться, захотелось иметь крохотные губки сердечком. Полуобнаженная красотка с губами от уха до уха на огромной фотографии вернула ее в начало XXI века. Кроваво-красные буквы поперек голого живота красотки складывались в призыв: «Хотите, чтобы муж не изменял? Облегчите ему эту задачу!»

Отвернулась. «Не хочу в этот век, хочу туда, где женское белье было тайной, где свет не карал заблуждений, но тайны требовал…» Размечталась!

— Вам помочь, мадам?

Продавец был юн и смотрел на нее с участием: наверняка, выглядела она глупо. Нашлось все, как она любила. Цвета — черный и пудры, никаких рюшечек и поролона — только гладкое кружево или просто шелк. Попросила отнести в примерочную «и это, и то, и… вот это, пожалуйста». Вошла в большую комнату, больше похожую на будуар королевы Марии Антуанетты, опустила розовую бархатную штору, села в кресло с позолотой и такой же розовой обивкой. Хотелось говорить по-французски, бегло, грассируя. Хотелось шампанского с клубникой. Разделась, облачилась в шелка, повернулась и — по зеркалу показывали рекламу французского белья. Моделью была хорошо сохранившаяся блондинка возраста элегантности. В меру пухлые губы «модели» сами собой растянулись в улыбке. Это мышечное движение ушло внутрь, рождая там радость. Что за чудо это французское белье! Подобно скульптуру — берет «кусок» тела и убирает все лишнее. Пококетничав сама с собой, Марина пошла к кассе. За ней шла продавщица, неся элегантные коробки с сокровищами.

Перед кассой ее охватило сомнение. Это — как примета не покупать ничего до рождения младенца. «Но этого правила, кажется, теперь не придерживаются. В конце концов, это удовольствие для меня самой: хорошее белье придает женщине уверенность в себе!»

Оставив в магазине почти все деньги с карточки, вернулась в гостиницу, наполнила ванну до краев, налила туда гостиничного геля, утопила себя в горячей воде и стала мечтать о том, что будет завтра. Ее номер, к счастью, на втором этаже.

Позвонил, как и обещал, после полудня:

— Я иду к вам.

Она подождала немного и вышла из номера. Высокий мужчина стоял в вестибюле. Брутальный. Надменный. Почему? Она стала спускаться по лестнице, он увидел — лицо стало приветливым.

Подошел — и все вышло не так, как ей представлялось. Она с трудом его узнала, не потому, что он изменился: за эти три с чем-то месяца она его просто забыла. Осторожно поцеловал в щеку. Ему удалось забронировать номер в ее гостинице, он пошел туда, чтобы оставить сумку и переодеться. Она ждала его в холле. О том, чтобы пойти за ним или пригласить его в свой номер не могло быть и речи: незнакомый человек. Появилась даже мысль сбежать, придушенная, однако, в зародыше.

Первая неловкость прошла за чашкой кофе. Разговорились. Не англичанин он был, как она его упорно называла («Вы, англичане»…) — уэльсец. «Какая разница?» — подумала Марина и сделала очередную ошибку. Он опять поправил с той же мягкой улыбкой, но более настойчиво. «Следи за своей речью, для него это важно», — приказала она себе.

Он пенсионер, хотя и не по возрасту, шестьдесят один год (думала — моложе, оказалось старше ее на целых двенадцать лет), до пенсии был главой департамента в правительстве одного из центральных графств Англии. Давно в разводе. Живет недалеко от Виндзора и Лондона, в тихом зеленом городке.

Гуляли допоздна. Как прекрасно быть в Париже не одной, пить кофе не одной, обедать не одной… «Видит ли кто, какой у меня спутник? Вполне ничего себе спутник — представительный. И мы, кажется, хорошо смотримся вдвоем, — Марина оглянулась как будто невзначай. — Нет, все заняты собой, никому дела нет… А вот официант улыбается как-то по-особому. Конечно, улыбается: французский Дэвида далек от совершенства». На следующий день решили поехать в Версаль.

* * *

Жизнь как будто повернулась вспять. Марина вышла замуж на третьем курсе университета. С женихом общались в основном письмами. Он был очень занят модной тогда работой на космос и большую часть периода ухаживаний провел далеко от Москвы — виделись нечасто. Зарегистрировались через год после знакомства, и почти сразу — дети, как Марина мечтала. Взрослой она стала очень рано. В двадцать с небольшим она уже чувствовала себя женщиной среднего возраста, любящей и обремененной кучей серьезных обязанностей. В их квартире не было зеркала — ей оно и не было нужно. На что смотреть?! Выглядела ужасно, очень коротко стриглась, что ей совсем не шло, была вечно измученной, невыспавшейся, одевалась во что попало, давно забыла, что на свете существуют кремы и косметика. Дошло до того, что как-то в троллейбусе сидевший напротив старик спросил, глядя на ее очаровательного синеглазого годовалого сынишку:

— Какое чудо! Это ваш? Не может быть!

После этого она купила зеркало, отрастила волосы и стала следить за собой — для сыновей.

Сейчас жизнь давала ей шанс испытать то, чего не было в ее юные годы: романтическое ухаживание, полную свободу и ощущение своей женской силы и обаяния. В Версале во дворец с длиннющей очередью перед входом не пошли, а сразу — в парк. Гуляли, фотографировались, смеялись, сидели на скамейке в обнимку. Возвращаясь в Париж, оба знали, что должно случиться вечером. На следующий день он проводил ее в аэропорт, сказав на прощанье:

— Ты — лучшее, что со мной когда-либо случалось.

В самолете вспомнился старый фильм студенческих лет. Герой, упрекая героиню в измене, бросил о ее новом романе что-то вроде: «Это кожный роман!» На что та спокойно ответила: «А ты не заметил, что у меня есть кожа?» В те годы Марине казалось, что он ее страшно унизил, указав на бездуховность новой связи. А сейчас она могла бы ответить такими же словами: «У меня есть кожа!»

* * *

Начался их… роман? Марина избегала этого слова. Утром до работы читала его message[27], после работы отвечала, после чего он, как правило, тут же перезванивал.

— Не волнуйся, это совсем не дорого — два пенса в минуту.

Марина делила отпуск и приезжала к нему в маленький городок на Темзе — когда на десять дней, когда и на две недели. В первый же приезд он заговорил об оформлении отношений, даже обручальное кольцо матери хотел надеть ей на палец. Марина не разрешила:

— Кольцо должно принадлежать той, кого твоя мама любила, — твоей дочери. Мы, если решим, что должны быть вместе, купим что-нибудь попроще, и оно будет только моим.

— Хорошо, отложим этот разговор, — спокойно сказал Дэвид.

Отложил на год, когда Марина уже начала удивляться — расхотел? Нет, он не расхотел. Когда она приехала к нему в очередной раз, сделал предложение. Она согласилась. К тому все шло. Он был нежен, серьезен и влюблен. Она хотела замуж. Еще до встречи с ним поняла: жить, «не опираясь на партнера»[28], не по ней. Опереться, помня свой опыт, особенно не рассчитывала, но просто, чтобы был! Как сказала ее овдовевшая родственница, выходя замуж во второй раз, «в нашем возрасте быть одной неприлично!» Неприлично, некомфортно, неуютно, непрестижно, не… невдобняк.

Был у Марины своего рода комплекс неполноценности: в замужестве провела тридцать лет, а была ли хорошей женой? Мамой была, женой — нет. А так хотелось побыть заботливой, нежной женой, для которой радость и спокойствие мужа важнее всего… Нет, конечно, не важнее всего на свете, но составляют смысл… Нет, это слишком сильно сказано… В общем. Хорошей. Женой. Хотелось. Побыть.

И в Англию очень хотелось.

Бессонными ночами, правда, (как же измучили они ее — эти ночи бессонные!) мысли были совсем другими, не об этом ей думалось. Войти в жизнь другого человека — вот о чем думать надо, вот что страшит. Ведь оба не молоденькие уже. За жизнь столько нажито всего — от привычек до принципов. Твоему миру угроза, но и ты вторгаешься, значит — или ты, или тебя… Страшно. И еще… Замуж выходят по любви. Так, как любила Мартина, она любить уже не сможет — это место все еще занято. Дежа вю…

[Первая любовь была ранней и несчастливой. Ей четырнадцать, мальчику шестнадцать. До сих пор помнила: Новый год волшебный, елка в огнях, она в красивом переливающемся платье без рукавов — бабушка перешила из маминого, — во «взрослых» туфлях-лодочках, и тот мальчик с вопросом: «Можно тебя поцеловать?» «Почему ты спрашиваешь?» Ходили всю зиму, бесприютные, по темным переулочкам, счастливы уже тем, что вместе, а уж если подъезд темный попадался… целовались не просто до одури, а до ее настоящего взрослого оргазма. Женщиной ее тот мальчик сделал, не причинив никакого вреда ее телу, даже не трогая его, всегда завернутого в цигейковую шубу. Полюбила так, что и через шесть лет ни о ком другом думать не могла. Напуганная, как бы чего не вышло, бабушка скорее-скорее увезла ее из Москвы в Среднюю Азию к родителям, уехавшим поднимать юридическую целину. Мальчик тот отслужил в армии и сразу же женился на красивой высокой чеченке, которая, по словам всезнающей подружки, ругалась с ним страшно, даже била, но родила дочку. Марина и в двадцать лет, уже студенткой университета, веселой и, на посторонний взгляд, вполне счастливой, знала, что обречена влачить бессмысленное существование: жизнь без любви смысла не имела, а любить она могла только того мальчика, который принадлежал чеченке. Чтобы любить и наполнить жизнь смыслом, хотела детей, поэтому и вышла замуж, как только представилась такая возможность, и сразу же родила мальчика — после третьего курса, а потом еще одного мальчика — через год после диплома. Их и полюбила на всю жизнь.]

Наступал день. Настроение менялось: «Любовь, как пишут, многолика. По крайней мере, любовь-страсть уже есть. Ты хочешь сказать, что тебе это не нужно? К тому же, существует и любовь-забота, и любовь-действие. Отец Виктор об этом говорил, и психолог Фромм когда-то писал. В прошлом веке».

[Давно, в свой первый приезд в Лондон, Марина, привлеченная названием, купила тоненькую книжку «The Art of Loving»[29] на английском. Пролистала. Рассуждения автора о любви как спасении от тотального одиночества казались верными, но общеизвестными и слишком многословными. Начала читать, с трудом пробираясь через английскую лексику, — соглашалась со всем. Да, Фромм прав, что многие не понимают, что любовь — это деятельность, нужны душевные силы, воля, терпение, чтобы не просто «впасть» в любовь, но и уметь находиться в этом состоянии долгое время с пользой и радостью для себя и для другого. Да, многие думают, что дело только в том, чтобы найти настоящий «предмет», а остальное приложится. Все верно. Но мысли Марины при этом снова и снова возвращались к «предмету», коим все еще был Мартин. Какое это счастье, что он ей встретился, и они оба впали-таки в состояние любви. О возможной, вернее для нее невозможной, «деятельности» в союзе с ним думать себе запрещала — только душу травить. Потому пользы для себя из умной книги Фромма Марина не вынесла.]

— Любить по-Фромму у тебя, душа моя, не выйдет, как бы тебе этого ни хотелось, — сказала Марина своему отражению в зеркале и добавила, — тогда пусть это будет брак по хорошему и умному расчету!

Вот ведь как выкручивается женщина, когда ей очень хочется замуж в страну своей мечты!

Как-то после работы пошли с подругой в кафе.

— Галка, ты второй раз замужем, и оба раза по любви. Как это у тебя получилось, открой секрет.

— Мадам, вы интервьюируете меня для журнала «Cosmopolitan»? Тогда я вам отвечу, что любовь умеет много гитик[30].

Посмеялись.

— Марин, ты что первый день меня знаешь? Да, по любви, два раза. Первый раз успела только от любимого родить. И сгинул. Люди видели его в Техасе. А Никите моему дорогому я как мать. И то сказать — старше на семь лет. Но на ровеснице он бы и не женился, а если бы и женился, то не ужился: он ведь у меня — второй ребенок. Как Доронина в «Трех тополях» сказала: «Двое их у меня, двое». Помнишь? Ты, Маринка, голову себе этой любовью не морочь. Сколько можно! Отдала безумству дань (подруга, конечно, была посвящена в сердечную тайну Марины). Как твои англичане говорят: priorities![31] Ты в Англию хочешь? Хочешь. Ну и поезжай! Да твой Дэвид, вроде, и любит тебя. Из какого это фильма: «Я всегда предпочитала, чтобы любили меня»? Вспомнила. Был такой чудесный фильм с Тереховой — с Тереховой все чудесно! — и Гафтом, название забыла. Раза три по телевизору показывали. А еще раньше, был фильм с Тереховой и вот тем сексуальным… забыла, «Кто поедет в Трускавец?». Как она впервые в советском кино точно сыграла предвкушение настоящего свидания…

— Галка, ты, прямо, киноэнциклопедия. Лучше скажи, ты помнишь «Воспоминания» Бенуа? Никто лучше него про нормальную долгую любовь не написал. Они с женой всю жизнь вместе были, ссорились, бывало, но никогда не переставали друг другу нравиться. Знаешь, я думаю, все дело в этом. Нравиться надо друг другу и физически, и духовно, и во всех других отношениях. Даже в ссорах, болезнях и грехах. В этом все дело!

— Кто ж спорит?! Я просто Бога молю, чтобы мой Никитушка мне не разонравился. Знаешь, на близком расстоянии многое выглядит несколько иначе. Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный — но такой иногда зануда. И эстет. Во всем. Презирает постмодернизм, представляешь? Раздрызганный мир дилетантов, говорит. А как тогда жить: что смотреть, кого читать? Не классику же по сотому разу перечитывать! — Галка повертела сигарету в руке, но, осмотревшись вокруг, спрятала в сумку, — говорят, правда, умер он, постмодернизм, а я так считаю, что поистрепался, но еще всех нас переживет. Ругаемся помаленьку… И стирки очень много. И глажки. Ты знаешь, что это такое — гладить белые мужские рубашки из стопроцентного коттона?!

Марина знала.

* * *

С новостями Марина поехала к маме, которая уже жила одна, но все еще была независима и, как ей самой казалось, не нуждалась в посторонней помощи, которую ей не раз предлагали. Думать о том, как ее оставить, было страшно. С мамой Марина была близка. Мама выслушала Марину и обрадовалась. Чему? Ну как же, дочка счастье свое нашла. Спросила, правда, несмело, нельзя ли было это счастье поближе найти, в Москве? Тут уж Марина, запричитала по-бабьи:

— С кем, с кем?!

— Так уж никого и не было на примете, когда с мужем разводилась? — тихо спросила мама. Дочкин роман с иностранцем она не принимала всерьез.

— Мамочка, о чем ты?

— Как о чем? Он-то тебе изменял, я всегда это знала, а ты, женщина привлекательная, и не ответила ему тем же?

Что тут скажешь?! А сказать что-то надо было, объяснить доходчиво. И, совсем того не желая, Марина начала объяснять «доходчиво»:

— Мамочка, ну какой здесь у меня выбор? Володя, что ли, с восьмого этажа? Да, захаживает он иногда, уже начал намекать, как хорошо было бы нам жить ладком в моей квартире, оставив его маме и сыну такую же несколькими этажами ниже. Да я его присутствия больше двадцати минут выдержать не могу! Или этот «вечный юноша» Петя из… дружественного музея? Так он тоже с мамой живет и трем женам на троих детей алименты платит! Ездили вместе в Питер на конференцию, так он, нахал, в мой номер среди ночи вперся пьяный, и орал: «Эх, Марина, Марина, была бы ты, как все бабы!» Кто из них, мамочка?! Профессор мой университетский? Да, пытался он за мной ухаживать, так когда это было, сейчас он прадедушка уже! Кто?! В Москве девчонок и молодых незамужних женщин пруд пруди, а мне ведь летом пятьдесят исполнилось.

— Ну, ладно, ладно, успокойся. Нашла себе кого по душе, и хорошо. Поживи для себя. Думаешь, я не видела, как ты жила? Я больше тебя видела, и жалела тебя всегда. Поезжай, может, и правда, там мужчины лучше. А обо мне не беспокойся: ребят ты вырастила золотых, не бросят бабушку. Да я и сама ничего еще, вполне в силах.

Поговорили…

Марина уже решила ехать.

Третья глава

Декабрь 2002

Получив визу от многолетнего директора музея — «Очень жаль! Не возражаю» — и сдав квартиру, Марина прилетела в Англию, где через двенадцать дней, как того требовал закон, она и Дэвид подали заявление на регистрацию брака. Этому предшествовал получасовой разговор представителя городского совета с каждым по отдельности. Перед самым Рождеством Марина вышла замуж за Дэвида по туристической визе, что в то время хотя и не приветствовалось, но допускалось.

Выбрали небольшой уютный ресторанчик. Заказали столик на шестерых. Вернувшись из ресторана, поставили будильник на три часа ночи, проснулись и сонные поехали в Home Office[32]. На страшном ветру в колоссальной очереди, где Марина и ее муж были почти единственными людьми с белой кожей, они мерзли до полудня, наконец их впустили, и через полчаса улыбчивая чернокожая девушка выдала Марине ее паспорт с жирной черной печатью — видом на жительство в Соединенном Королевстве. Измученные, но счастливые поехали домой. Пока ехали, усталость как рукой сняло, хотелось продолжения праздника, хотелось есть. До ночи просидели в экзотическом тайском ресторанчике. Так начиналась задуманная ими тихая семейная жизнь.

2003–2004

Марина приехала на новое место жительства с твердыми намерениями: а) не мерить все своим прежним опытом, б) попытаться погрузиться в новую жизнь полностью, не искать контактов с соотечественниками, не устанавливать антенну российского телевидения, в) не зацикливаться на бытовых мелочах, г) стараться видеть и находить в муже только хорошее.

Все это поначалу не составляло никакого труда. Марине так осточертело одиночество вдвоем и одиночество в одиночку, что даже само присутствие всегда улыбавшегося мужа было радостью. Дэвид нравился Марине внешне. В джинсах и короткой спортивной куртке он — со спины — вполне мог сойти за молодого парня. Но было брюшко, была борьба с ним в тренажерном зале, пока безуспешная.

На стене его кухни висела деревянная доска с газетными и журнальными вырезками, напоминаниями самому себе и тому подобной мелочью. Над ними — старая черно-белая фотография молодого прикуривающего сигарету Дэвида. Марина любовалась ею, когда готовила обед. Как-то спросила:

— Когда ты бросил курить?

— Я и не начинал, я ведь регбистом был с юности, — ответил он.

— Но на этой фотографии ты ведь куришь?

Он расхохотался:

— Это Ричард Бартон! Крис приколола эту картинку. Он тоже уэльсец, может быть, и есть между нами какое-то сходство.

Вот так: ее муж похож на звезду Голливуда, за которого сама Элизабет Тэйлор выходила замуж целых два раза!

Состоялось и Маринино «погружение» в жизнь английской семьи. Она оказалась не просто замужем, но в семье с маленьким ребенком.

Дочь Дэвида красавица Крис — полное имя Кристэл — вернулась из Москвы и жила неподалеку. «Личная проблема», как выразился Дэвид в Москве, разрешилась и явилась миру прелестной девочкой Энни. Отец малышки был деду неизвестен. Единственное, что ему удалось узнать, что тот — англичанин. Крис вышла на работу, когда Энни был месяц. Дэвид сидел с ребенком. Марина сразу подключилась к заботам и находила в этом удовольствие: ее собственная внучка была ненамного старше. Энни сразу приняла ее и бегала за ней хвостиком. Вместе они гуляли, смотрели любимую «Белоснежку», играли в мяч в саду. Марина читала ей книжки, представляя персонажей в лицах, что приводило малышку в восторг.

Дэвид с первых же дней посвятил жену в состояние своих финансов. Неплохая пенсия, есть сбережения в акциях и на банковском счету. В перспективе после шестидесяти пяти лет — государственная пенсия, хотя и очень скромная, но на жену положена небольшая надбавка.

— Мы с тобой, — он подчеркнул «с тобой», — вполне платежеспособны, и у нас есть кое-что на rainy day[33].

Марина предложила ему разделить оплату счетов, а уж за телефон она просто обязана будет платить сама — ведь звонить в Москву собиралась каждый день. Дэвид отказался:

— Все плачу через банк. Если хочешь, давай откроем общий счет.

Вот этого Марина никак не хотела: никогда никому не была финансово подотчетной, всю жизнь сама зарабатывала, сама тратила, сама и занимала, когда не хватало денег. Он пожал плечами:

— Дело твое.

— Но уж на дом и на себя я буду тратить из своего кармана, ты не возражай.

Он возражать не стал — кивнул одобрительно.

* * *

Двухэтажный дом Дэвида стоял на самой окраине маленького городка Мэйдэнхеда. Дом был интересный, по-английски назывался semi-detached, то есть состоящий из двух одинаковых частей и рассчитанный на две семьи (менее престижные дома — terraced — были соединены друг с другом в длинный ряд, более престижные назывались detached, что означало — отдельный особняк). Дэвид сказал, что дом был построен в период строительного бума двадцатых годов, когда элитарные сельские пригороды юго-востока Англии были переделаны на исторический лад. Историзм этого дома был тюдоровским[34]: белый дом с выступающим наружу каркасом из темных деревянных балок. Дотошная Марина заинтересовалась и откопала в «Amazon»[35] книжку карикатуриста и дизайнера Осберта Ланкастера. Ланкастеру этот историзм явно не нравился, и он язвил: «Даже Первая мировая война и ее последствия не смогли снизить антикварный энтузиазм, охвативший английскую публику… Опыт, приобретенный на авиационных и военных заводах, стал использоваться при производстве „старых“ дубовых балок, оконных рам с бутылочным стеклом и фонарей из кованого железа»[36]. Он назвал это «тюдоровским стилем для маклеров». Маклеры наверняка хорошо зарабатывали на продаже этой модной недвижимости. Ланкастеру виднее, но Марине нравилось.

«Тюдоровских» стекол в доме Дэвида уже не было, но большой камин сохранился, и железный фонарь все еще висел над входной дверью. Марина находила все это очаровательным. Черные балки были и внутри дома.

— Это можно будет так интересно обыграть… — думала она и тут же себя останавливала. — Уйми свои порывы, хотя бы на первых порах.

Марина хотела быть разумной и неактивной, всем абсолютно довольной.

Про городок Мейденхед говорили, что когда-то он был «с характером», то есть с обликом, хранившим прошлое. Это прошлое, может быть, где-то еще и оставалось, но центр был ужасен: с нелепым «небоскребом», воткнутым в стеклянно-кирпично-каменную низкую застройку непонятного времени. Туда и не тянуло совсем.

А у Дэвида — красота. Уединенное местечко на самой окраине городка. Все соседи не нахвалятся — тишь, да гладь, да Божья благодать. Пять минут пешком — и поля, перегороженные живыми изгородями, а на них пасутся лошадки. Они подходили близко-близко, просто так, поболтать, и Марина читала им стихи из репертуара своей маленькой внучки: «Одна лошадка белая с утра до ночи бегала…»

Дэвид въехал в свой дом не так давно и был им очень доволен. Для Марины же главным было то, что, как он сказал, никакая другая женщина в нем до нее не жила.

Для нее не было секретом, что дизайн интерьера отнюдь не являлся приоритетом для англичан — это не Италия, не Франция и не «новая» Россия. Свой дом есть, это главное! Какое-то подобие интерьера создавалось хозяевами в меру вкуса и потребностей только в нижних комнатах — гостиной и столовой. В гостиной у Дэвида стояли явно знавшие лучшие времена викторианские диван и два кресла с высокими спинками — гарнитур из трех частей, как тут говорят, два книжных шкафа, придиванный столик, на нем лампа с бахромой, на стенах — картины каких-то сражений в темных рамах и фотографии дочери с внучкой — везде, где видел глаз. В давно не действующем камине — электрический обогреватель. В углу — полный комплект современной техники: телевизор и прочее.

Три спальни наверху были меблированы с роскошью каменного века: кровать и две тумбочки в главной спальне, просто кровать во второй, стол с компьютером в третьей. Да, были еще и ванная комната наверху, и отдельный туалет внизу.

К приезду Марины Дэвид основательно подготовился. Выбросил старую мебель из спальни, заменил ее широченной кроватью с ортопедическим матрасом, двумя новыми тумбочками и туалетным столиком. Выбросил и всю старую сантехнику, установил новую ванну, но традициям не изменил: раковина с двумя кранами, подающими горячую и холодную воду раздельно, и ванна без душа. Горячей воды вечером хватало только на то, чтобы наполнить одну ванну. Первой ее принимала Марина, а потом уже Дэвид. «Хорошо, что это не Япония, а то пришлось бы лезть в воду после мужа».

Отопления в доме не было.

— Зачем оно? — откровенно удивлялся Дэвид.

Электрический радиатор действительно нагревал комнату почти до температуры сауны, так что время от времени Марина выбегала на улицу подышать, поскольку проветривание не одобрялось. В спальне «для сугреву» существовало электрическое одеяло. Он, как о смешном происшествии, рассказал, как однажды это одеяло под ним загорелось, после чего он долго судился с фирмой-производителем и даже что-то отсудил. «Не-е-ет, электричества нам в постели не надоть», — решила Марина.

У Дэвида жили два кота. В свои прошлые приезды Марина видела их не часто — они прятались от нее и в основном пребывали в саду. Поставленные перед фактом присутствия в доме новой хозяйки, они вынуждены были пойти на мировую. Марина сама в прошлом была кошатницей и ничего не имела против, но как-то ночью, спустившись в кухню попить воды, щелкнула выключателем и в страхе отшатнулась: прямо на обеденном столе спали они — два старых огромных грязно-серых кота! Сонно приоткрыв глаза и дернув ушами, они и не подумали покинуть свою лежанку. Какие нахалы! Утром Марина сказала об этом Дэвиду. В ответ услышала: «Они привыкли там спать». Теперь ей стало понятно, почему он перед едой всегда протирал клеенку антисептиком. Она была вынуждена смириться с обстоятельствами, но купила и стала убирать после еды две скатерти — льняную и хлопковую.

В голове Марины зрел планчик изменений и в обстановке дома, и в гардеробе мужа. Он определенно не делал из одежды культа. В один из дней Марина открыла встроенный шкаф с разбитым зеркалом — надо срочно его убрать! — который стал их общим, и запустила руки в его костюмы. Их было много, он был прав, когда говорил, что у него все есть, даже смокинг, но… это же экспонаты для музея! Подумала: «Создание этой „коллекции“ началось с его женитьбой и завершилось с разводом — лет пятнадцать назад».

Прорыв в этой части плана удалось совершить очень быстро. Гуляли по Виндзору, зашли в любимый средним классом «Marks & Spencer». Марина обманным путем затащила его на верхний этаж, где продавалась мужская одежда, и быстро осмотревшись, заметила то, что нужно.

— Будь добр, примерь этот пиджак, пожалуйста.

Пиджак сидел отлично.

— Ну посмотри на себя в зеркало, ты же просто — принц уэльский!

Слаксы, рубашки взяла без примерок — размер у мужа стандартный. Не успев оглянуться, он оказался перед кассой и за все это заплатил. Вышли из магазина — Марина никогда не видела мужа столь обескураженным. Вечером, за обедом, со смехом и изумлением он вспоминал события дня:

— И как это у тебя получилось — окрутить меня?! В два счета провела меня, хитреца-уэльсца, и мягкими ручками опустошила мой карман! Двести фунтов! Да я свою первую машину за сто купил!

— Ты можешь вернуть все, если тебе не нравится.

— Мне все нравится, но у меня одежды хватит на всю жизнь.

— Дэвид, мода же меняется!!!

— Мне главное, чтобы было удобно.

Эта победа была важной (когда выходили вместе, Марина с гордостью смотрела на мужа), но на данном отрезке времени единственной. Попытка изменить что-то в интерьере провалилась.

Единственно, что он сделал с превеликим удовольствием, — с помощью Марины вынул из шкафа огромное разбитое зеркало. Они вдвоем спустили его в гараж. Однажды вечером Крис срочно попросила отца приехать и посидеть со спящей Энни. Воспользовавшись отсутствием мужа, Марина сделала в гостиной кое-какую перестановку мебели, от чего комната стала просторней. Поздно вечером Дэвид вернулся. Марина без слов, распираемая гордостью, смотрела на его реакцию. Он помолчал несколько минут, нахмурился, потом поцеловал ее в щеку и произнес:

— Я знаю, что моему дому нужна TLC[37]. Но в следующий раз советуйся со мной.

Было видно, что он остался недоволен ее самодеятельностью.

Советуйся! Марина хотела посоветоваться по поводу сноса стены между гостиной и столовой и превращения двух комнат в одно большое двусветное пространство. Хорошо, что не озвучила. Об обновлении обстановки тоже не могло быть и речи. Как-то Дэвид сказал, что вся меблировка — из дома его матери в Уэльсе:

— Больших затрат стоило все это перевезти, но я рад, что сделал это: такой мебели сейчас и не делают.

«Эт-т — точно», — мысленно прокомментировала Марина.

* * *

Что составляло их жизнь, когда они были одни без Энни и Крис?

Марина с удивлением открывала, как многого она была лишена в ее такой насыщенной делами и событиями московской жизни.

Оказалось, что жить можно не только в городе. Впервые в жизни Марина полюбила природу здесь, в этой стране, где трава зимой зеленее, чем летом. Они подолгу гуляли по зеленым полям, ездили на берег Темзы и смотрели на спокойную темную водную гладь. Вокруг их городка были великолепные сады и парки. Она прочитала как-то, что природа Англии не поражает грандиозностью и красочностью, но очаровательна и лирична. Согласилась с этим, если имелся в виду естественный ландшафт — поля, холмы, спокойные реки. Но рукотворные сады и парки — это другое. В них были краски всех континентов! Здесь распавшаяся Британская империя все еще сохраняла свою мощь! Привезенные из далеких колоний экзотические растения прекрасно прижились в мягком климате. Рассаженные по-английски, то есть в поэтическом беспорядке, они зеленели и цвели круглый год, так что соскучиться по лету здесь было невозможно. Марина, не переставая, фотографировала, хотя ее дилетантские фотографии не могли передать того, что видел глаз.

Дальние прогулки. Долгие разговоры. Дэвид рассказывал ей о своем детстве в горной деревушке южного Уэльса: отец умер рано, его и сестру растила мать, жили на крохотную пенсию. Женщины Уэльса сильные, жизнь суровая. Поколения за поколениями мужчины в его семье работали на шахтах. Единственный шанс на лучшую жизнь — дать детям образование. Матери это удалось, что и позволило ему после школы переехать на юг Англии и довольно быстро сделать карьеру госслужащего. Сестра окончила университет — тогда это было бесплатно, даже стипендию студентам платили — вышла замуж за канадца, уехала к нему жить, разошлась, но домой не вернулась, жила одна в Канаде. Мечтой Дэвида было повидать ее и познакомить с Мариной:

— Вот возьму и решусь на перелет, ты мне какую-нибудь таблетку снотворную дашь и будешь следить, чтобы я не проснулся в полете.

— Насчет этого не беспокойся — таблеткой обеспечу, — смеялась Марина.

[Она уже знала, что в этой стране без рецепта можно было купить только простейшие pain-killers[38], сосательные таблетки от горла и витамины, все остальное — по рецепту и то, если удастся убедить своего GP[39], но какое бы лекарство ни выписал врач, — все очень и очень недорого, по единой фиксированной цене за весь «пакет», а после шестидесяти лет лекарства по рецепту бесплатны. До шестидесяти ей было еще далеко, поэтому лекарства возила из Москвы в больших количествах.]

Дэвид очень любил мать, умершую несколько лет тому назад. «Она была очень спокойной женщиной», — это звучало как лучший из всех возможных комплиментов. Жизнь научила ее находить выход из любых ситуаций. Дэвид вспоминал, как однажды в магазине трехлетняя Крис, разыгравшись, скинула на пол несколько бутылок дорогого вина и коробок с шоколадом. Бабка обмерла, но тут же нашлась. Возмущенным голосом она отчитала вышедшего на шум владельца магазина за неправильно расставленные товары:

— Как это вы нелепо все тут поставили — ребенок мог бы серьезно пораниться!

Скандал владельцу был не нужен, он извинился и подарил Крис большую шоколадку.

Подобных историй в памяти Дэвида была уйма.

Когда гуляли, он всегда держал Марину за руку. За руку, не под руку. Как маленькую.

* * *

Самым торжественным и ожидаемым событием дня был обед в шесть часов вечера. Марина любила готовить, ей нравилась реакция Дэвида: «Delicious!»[40] Она переодевалась, следила за тем, чтобы обязательно была видна ложбинка на груди — cleavage: он это очень любил, да, честно говоря, местных женщин без вот этого самого она почти и не встречала: женщины были полногрудые. Накрывала стол красивой скатертью, доставала привезенные в качестве приданного мельхиоровые приборы, большие белые веджвудские тарелки (купила на Oxford street). Тарелки она грела в микроволновке перед тем как положить на них еду. Обедали при свечах и с вином. Непьющая Марина вначале отнекивалась, но потом, видя недовольство мужа, стала пить наравне с ним. Это тоже стало ей нравиться — в Москве такого не было. Дэвид пил, как он это называл, по-русски, то есть с тостами. Они уже успели посмотреть многие комедии советских времен с Марининым переводом. Фразы «тостующий пьет до дна» и «тостуемый пьет до дна» привели его в полный восторг, они стали сопровождать их застолья. За столом Дэвид молодел и озорничал, рассказывал анекдоты. Например, про Черчилля.

— Ты ведь знаешь, что он любил выпить? Однажды в театре дама за его спиной громко зашептала: «Смотрите, он опять пьяный!» Черчилль обернулся и сказал: «Да, мадам, сегодня я пьян, но завтра буду трезв, а вы… уродливы сегодня и будете уродливы завтра».

Марина не верила:

— Не мог он так сказать, он же был джентльменом. (Потом сама прочитала в книге о Черчилле: было такое, но не в театре, а в Парламенте и сказано это было даме — депутату.)

Смеялись много, потом вместе мыли посуду. Марина, посмотрев однажды, как это делал он один, — не смывая пену с тарелок и сразу вытирая их полотенцем, подпускала его к этой процедуре только в качестве помощника.

* * *

Конечно, они смотрели телевизор! Регби — каждое воскресенье. Когда играла команда Уэльса, Дэвид облачался в майку с драконом — символом Уэльса. Уговаривал и ее сделать то же, но Марина, посмотрев на застиранную майку вежливо отказалась, справедливо заподозрив, что кто-то другой ее уже носил.

Сама она любила смотреть все передачи о собственности: для нее они были окном в частный мир британцев. «House Doctor»[41] — о том, как сделать свой дом продаваемым (в то время на рынке жилья свои условия диктовал покупатель, продать дом было нелегко из-за переизбытка предложений), «Location. Location. Location»[42] — как отыскать дом своей мечты, «Changing rooms»[43] — как сделать свой дом уютным.

[Эта передача была похожа на ту, которую Марина старалась не пропускать в Москве — «Квартирный вопрос». Только здесь все начиналось с бюджета: сколько денег в наличии и сколько каждая переделка, как правило, очень скромная, будет стоить. Интерьеры в московской передаче были роскошнее, но Марина, знавшая по своему опыту, во что в реальности обходятся подобные фантазии в рублях или «зеленых», которыми расплачиваешься за «евроремонты», так ни разу и не услышала ни малейшего упоминания о презренном металле. Асоциальное телевидение!]

Нравились ведущие. Советы, как переделать дом, который долгое время простаивал на рынке, давала ведущая с американским акцентом. Она не щадила домовладельцев:

— Дом захламлен, ковры пропахли собачиной, стены цвета взбесившихся помоев, кто же такой купит?!

Дэвид иногда не выдерживал:

— Американка! Ее специально выбрали для этой передачи — женщина этой страны никогда бы себе такого не позволила. Она бы сказала «it’s lovely!»[44]

Комментарий Марины о том, что это неискренне, он парировал вопросом:

— А разве уместно всегда быть искренним?

И добавил: «Это не значит лгать — просто экономно расходовать правду».

* * *

Марина приехала в страну, считая, что с английским языком у нее проблем не будет. Она ошибалась: проблемы были. Не говоря уже про уличный разговорный английский и великое множество акцентов, она далеко не все понимала в телевизионных передачах: не давался ей, например, английский юмор. Дэвид, как ни странно, юмористические передачи не любил, а ей нравилась одна — с комментариями событий недели. Марина смотрела, смеялась над мимикой и жестами людей на экране, но текст, произносимый с невероятной скоростью, она понимала на одну треть, остальное — «непереводимая игра слов с использованием местных идиоматических выражений». Она произнесла про себя эту некороткую фразу и в который уж раз вздохнула: «Как тут прикажете погружаться в новую жизнь? Только вообразишь себя домовитой хозяйкой английского дома и погрузишься, как неподвластная воображению сила тут же и вытолкнет». В борьбе английского с русским неизменно побеждал последний. Великий и могучий русский язык. Как огромная планета, он держал ее в поле своего притяжения всеми шутками и прибаутками, фразами из кинофильмов, цитатами из произведений советских и прочих писателей, а также русскими романсами, городским фольклором, советским шансоном и бардовской песней. И песнями советских композиторов. В общем, всем тем, что накопилось в памяти за жизнь. Еще и «посмеивался» над своим слабым английским собратом: «А ну-ка вырази это на нем!» Выразить не получалось. Притяжение могучего слабело только ночью.

* * *

Ночь была сильна, она все меняла, все преображала! Оживали незамечаемые днем черно-белые фотографии предков по обеим сторонам лестницы. Шахтеры и их верные жены смотрели строго, но не враждебно. Они благословляли потомков на богоугодное дело: прильнуть мужу к жене своей и стать им плотью единой…

«Любовь, как акт, лишена глагола»[45] в богатом русском языке. Но это, вот это самое, как-там-его-прилично-называть, у них с Дэвидом было, и было восхитительным! Марина всегда была женщиной чувственной, но эта особенность ее натуры в ее самую «женскую пору» была и невостребованной и неудовлетворенной. Как-то — было ей тогда лет тридцать — в темноте ночи прозвучали слова: «А мне и не надо всего этого, давай по-простому…» И хоть злопамятной не была, но вот закрылось в ней что-то после этих слов, да и попыток открыть не последовало. «По-простому? Ну, давай, коль так… когда уж очень приспичит…»

И как же сладко было повиноваться страстному и желающему, его умелым рукам, его особому ночному голосу. Как упоительно было повелевать повелителем, слышать его стоны, видеть его искаженное страстью лицо, владеть своим еще гибким телом, всеми его скрытыми мышцами. Знать, как властвовать. Знания были из какого-то далекого далека, из какой-то неподвластной уму архаики, и голоса ночные были оттуда же — не окультуренные. После этой «дикой» страсти была нежность: «number one», «the One», «irresistible!»[46]

А еще позже Марина лежала, глядя в потолок, с легким сердцем и абсолютно пустой головой — вот оно, какое, оказывается, бывает полное освобождение. Это та самая легкость бытия: не думать, не пытаться все предусмотреть, предугадать, и соломки подстелить. «Да гори она синим пламенем, соломка эта! Боже, как хорошо…» И потом уже, засыпая: «Какая молодец, что решилась приехать, а то жила бы сейчас в Москве зимней вишней замороженной…»

«Ты говорила мне люблю. Но это по ночам, сквозь зубы, а утром…»[47]

А утром, полулежа в шезлонге в саду, Марина снова погружалась в извечные свои думы и разговор с самой собой: «Пока все хорошо, но как долго это продлится?.. Мы очень разные… Его мама была очень спокойной женщиной, для него это главное, а я такая… эмоциональная. Простой человек, вот он сидит рядом, всем довольный, кроссворд разгадывает, потом отправит его куда-то по почте и, вполне возможно, получит десять фунтов… Подруга, ну-ка выбрось свой снобизм из головы! „Непростые“ знакомые у тебя в Москве были, и что? „Людей неинтересных в мире нет“, — помнишь любимого в юности Евтушенко? Познавай, а лучше — принимай, какой есть, книжная ты моя. Что мешает тебе полюбить этого человека? Он так добр к тебе, называет „my little cherub“[48]… Чтобы любить, надо, как минимум, знать — не обстоятельства жизни и характер, в этом я, кажется, разобралась, а знать сердечным знанием. Тут — пусто: я его „не сюствую“, он ускользает от моего… внутреннего зрения. Женщина, ты зануда! Это после такой-то ночи… Радуйся солнцу и природе вокруг. „Суха теория, мой друг, а древо жизни вечно зеленеет“[49]. Все вокруг зеленое, презеленое! „И цветы, и шмели, и трава, и колосья, и лазурь, и полуденный зной…“[50] Что за земля такая райская!»

Выговорившись про себя таким образом, с чувством некой вины тянулась к мужу, который, конечно и не подозревал, что она его только что препарировала:

— Кофе, чай, дорогой?

— Я сам сделаю, ты сиди, — отвечал держатель ключей от рая земного.

Глядя на упруго вскочившего с места Дэвида, Марина в очередной раз подивилась тому, как долго сохраняют молодость мужчины в этой стране. А, в общем-то, это вполне объяснимо: ездят на хороших машинах, по хорошим дорогам, после работы отдыхают в своих садиках, в меру заняты физическим трудом. Плюс общая атмосфера доброжелательности, где бы то ни было, отсутствие уличного хамства и, как следствие, — необходимости всегда быть готовым к обороне. Агрессивности нет совсем. Может быть, это тоже сохраняет нервные и иные клетки? Жизнь продляет. И молодость!

«Где есть чай, там есть надежда», — поговорка тут такая. Ежечасная кружка чая или кофе с обязательной печенюшкой вносили разнообразие в их дневную жизнь. «Эти напитки слишком жидкие без печенья», — так тут шутят. Дэвид макал это печенье в жидкость — так ей мама в детстве печенье размачивала! Макнуть как следует, чтобы стало мягче, но не размокло совсем, было искусством, иначе вся трапеза превращалась в рыбную ловлю — вылавливание ложкой крошек из кружки. Марину не на шутку волновал вопрос, как они отличают чай от кофе: по цвету и вкусу эти напитки здесь казались ей абсолютно одинаковыми. Как выяснилось, этим вопросом задавалась не одна она. Как-то прочитала в местной газете шутку: «Чем отличается английский чай от английского кофе? Их подают в разных чашках». У Дэвида они и подавались в одинаковых кружках — чашек до приезда Марины в доме не водилось. Она начала было заваривать себе чай отдельно по-московски, но потом решила не отбивать у мужа охоту проявлять заботу, стала пить с молоком, от которого ее с детства воротило. Чего не сделаешь для укрепления семьи!

Однажды он рассмешил ее просьбой купить красное кружевное белье и чулки с резинками. «Боже, какая пошлость!» Женщина в красном кружеве, по ее мнению, выглядела смешной и жалкой, напоминала кокоток из старых фильмов, да еще чулки на резинках этих противных — с детства ненавидела…

— Дэвид! Неужели у меня нет других достоинств, и я должна, как папуас, украшать себя красными перьями?

— Я старомодный. Пожалуйста, сделай, как я прошу.

Отпустил в Лондон для этой цели. Подвез до станции.

Марина уступила — Лондон стоил жертвы. Вечером по дороге домой:

— Подарок тебе я купила.

— Красный кружевной?

Обрадовался, как мальчишка велосипеду. Ночь была полна новых впечатлений.

* * *

Друзей у Дэвида было немного. Самый близкий, в прямом и переносном смысле приятель — сосед слева Эдвард, или просто Эд. Парень тридцати с лишним лет был автомехаником и желанным женихом: свой дом, постоянная работа. Правда, он платил за содержание сына, который при разводе отошел бывшей жене и проводил с отцом один выходной в неделю.

Дэвид вел запущенные финансовые дела Эда, за что тот, в свою очередь, всегда был под рукой для тяжелой работы по дому. Марина заметила, что Крис, встречаясь с ним, совершенно менялась: довольно замкнутая и сдержанная «учительница» превращалась в молоденькую хохотушку. Марина подмигнула однажды мужу, мол, может быть?…

— Не может! Мужчину рядом с ней я представить не могу — слишком независима и горда. Да и он никогда больше не женится, слово дал. В этой стране развод для мужчины слишком дорог, особенно если есть дети. В два счета останешься без денег и крыши над головой.

— Но ведь Эд не остался?

— Еще как остался — все по суду отошло жене! За этот дом он будет выплачивать кредит до конца жизни.

Как-то Дэвиду понадобились дополнительные документы соседа (ключи и разрешение заходить, когда нужно, у него были).

— Хочешь посмотреть, как живет холостяк? — спросил Марину.

Отчего же той было не посмотреть еще одну частную собственность, так дорого обошедшуюся ее владельцу? Вошли — вот она сбыча мечт: все стены, кроме несущих, убраны. Интерьер, конечно, странноватый, брутально-мужской: на нижнем этаже — тренажерный зал с маленькой кухонькой, наверху — большая спальня хозяина, маленькая с детской кроваткой для сына и ванная комната. Все! Нет, не все — из приоткрытой двери спальни виднелось широченное ложе со спинкой из черного металла (Икеа), а на нем — Матка Возка! — черный кожаный хлыст, черный кожаный фартук, черные железные наручники и еще что-то из той же оперы про садомазохизм. Марина онемела.

— Ходит к нему одна бабенка, жена владельца местного паба — она любительница таких вещей. Развлекаются. С виду — такая скромница в очках, — поморщился Дэвид.

А у Марины одна мысль: как бы из этой камеры пыток поскорее ноги унести в свой дом без перепланировки. С тех пор она стала соседа сторониться, но и — любопытная все же — прислушиваться к звукам из соседского сада, который от их собственного был отделен забором. Воплей не было — только громкий счастливый смех хомосапиенсов.

* * *

Старыми друзьями Дэвида была семейная пара пенсионеров: Джон, бывший менеджер банка, и Джил, медсестра. Перед их первым визитом Марина расстаралась во всю: сложные салаты, мясо, рыба, яблочный пирог. Дэвид не вмешивался, сказал только, что столько еды никто не осилит. Осилили еще как!

— Хочу тебя предупредить, что Джил — прекрасная женщина, но у нее только одна тема для разговора — внуки в Австралии, ты уж поддержи, пожалуйста.

Марина поддержала разговор об австралийских внуках, а потом сама проявила инициативу, рассказав о своей семье, о Москве и своей такой интересной московской работе — в общем, заткнула за пояс Джил с ее внуками.

Когда гости уехали, она с виноватым лицом повернулась к мужу:

— Я слишком много говорила?

— Для первого знакомства это было хорошо, и всем интересно. И потом тебя можно понять: ты так устала, готовя этот пир, выпила, тебе нужно было расслабиться.

Марина знала, что вела себя не по-английски, читала об этом: слишком выставлялась. И знала, почему это делала. Гости были с ней предельно вежливы, но в глубине ее души змеей таилось подозрение: «Все равно, наверное, считают меня русской, которой повезло переселиться в нормальную страну». Вот и доказывала им, как хороша была ее жизнь там, в ее стране.

Через пару недель они поехали с ответным визитом на юг Англии. У Джона и Джил был просторный особняк, тоже в псевдо-тюдоровском стиле: белые стены с каркасом из темного дерева. Вошли в дом — розово-голубые диванчики, коврики, подушечки, занавесочки, статуэточки, картиночки, ненастоящие цветочки — и настоящий пудель с бантом. «Улыбаться, как ни в чем ни бывало!» — приказала себе ошарашенная столь стародевичьим интерьером Марина. Стол был накрыт, но пуст. Когда сели, был подан томатный суп (Марина знала — суп из банки, сама такой покупала в «Marks & Spencer»), на второе был — стейк (вкусно), к нему — выложенные отдельно вареная морковь целиком, цветная капуста и брокколи (полезно и разноцветно), соус «gravy» (его она не любила). На десерт — яблочная шарлотка со сливками (сытно). Кофе пили в гостиной, потом рассматривали фотографии внуков. Марину, с ее привычкой за кофе говорить о мироздании, как минимум — о роли интеллигенции в истории, так и подмывало начать обсуждать хотя бы отличительные особенности английского национального характера в сравнении с русским. Но не могла найти зацепку для начала дискуссии.

— Мы такие разные, — начала она.

— Да, особенно климат. И как вы там выживаете?

Тут уж пришел черед Дэвида — очевидца, вернувшегося живым из февральской Москвы. Он живописал все, особенно электронное табло на московском телеграфе с цифрами −25 °C.

За этим последовала легкая беседа о капризах погоды. Способствует расслаблению ума. Пришлось присоединиться, хотя так хотелось ввязаться в серьезный спор и обязательно выйти из него победителем.

Джон, всегда как бы полусонный, иногда просыпался и вливал свои комментарии в каскад речей супруги:

— Новая подруга соседа? Она старше его лет на десять. Она сказала, что ей исполнилось сорок пять, только забыла сказать, когда.

Потом, вздохнув:

— Да, старение обязательно, взросление — выборочно.

Марина смеялась шуткам. Джон, по-прежнему сохраняя серьезный и невозмутимый вид, наклонился к ней и шепотом спросил:

— Вы знаете, что такое старость?

— Нет еще, — опешила та.

— Это когда вы больше не спите с вашими зубами. Позже в отделе юмора лучшего здесь книжного магазина «Waterstones» она нашла книжечку под названием «Шутки стариков» и поняла, откуда юмор Джона. Такую же точно книженцию она видела в его доме.

По-настоящему заинтересованным он оказался только, когда зашел разговор о бегах — это было их с Дэвидом общее увлечение.

Они часто ездили на бега. За ними заезжали Джон и Джил, оставляли машину у дома, и уже на одной все вместе ехали в другое графство на ипподром.

— Крути баранку, пока крутишь — жив! — очередной стариковской шуткой подбадривал Дэвида Джон.

Как-то долго искали место, где припарковать машину — все было забито. Нашли его рядом с очень стильной длинной машиной, из которой выходили господа — иначе не скажешь — в дорогих, явно от портного костюмах и галстуках. Дэвид бросил им какую-то шутку насчет парковки. Ответили вежливыми холодными улыбками. «Классовое общество, сэр!» — про себя сказала Марина. Дэвид в джинсах и максэндспенсеровском пиджаке выглядел «прилично», что сразу же выдавало в нем представителя среднего класса. (Аристократы, как усвоила Марина из книг, скучной середины не приемлют: или дэнди, или «I could’t care less!»[51] в обязательных резиновых сапогах — wellies[52].)

— Эти пойдут на VIP-трибуны, — процедил он, и лицо его стало еще надменнее.

«Ну и что? „Этим“ — туда, нам — сюда, на „рабоче-крестьянские“ трибуны, а лошадки-то для всех одинаково стараться будут», — Марина не комплексовала по этому поводу.

Как то раз она сделала свою первую в жизни ставку наугад и выиграла — пустяк, конечно, но приятно. Радовалась, как ребенок, хлопала в ладоши.

Удивила реакция Дэвида:

— Нечему радоваться — ты не компенсировала даже стоимость билета.

По дороге домой сидела в машине, надувшись: «Как можно было не разделить моей шутливой радости?!» Находила оправдание только в том, что Джон делал ставки серьезно, со знанием дела, после тщательного анализа — и ничего не выигрывал.

Вечером Марина даже пожаловалась Крис — они с Энни заскочили ненадолго. Та, многозначительно взглянув на нее, ответила:

— Мне ли не знать, каковы мужчины! — и, словно спохватившись, добавила: — Вот кто никогда не будет осуждать деда, так это Энни — у них любовь на всю жизнь.

* * *

Энни исполнилось три года. Мать отдала ее в детский сад для детей от трех до пяти лет. Этот садик, по-нашему, все называли, однако, школой. По сути это и была школа с дисциплиной, формой, ранцем за спиной и дипломированными учителями. Занятия продолжались до полудня. Остаток дня девочка проводила с «child-minder»[53]. Такие няни были дороги, но очень ответственны и подготовлены. Обычно они собирали пять-семь детишек примерно одного возраста и проводили с ними целый день с восьми утра до шести вечера. Играли, гуляли, как-то ухитрялись отвозить и привозить из школы, готовили, причем дети в это время сидели вокруг стола и находились в поле зрения, стирали и сушили испачканную одежду. Никакая болезнь, включая ветрянку, не была основанием для того, чтобы не принять ребенка. Тут к этому относились спокойно: «Чем раньше переболеет, тем лучше, — от этого все равно не убережешься». Крис была очень довольна няней, хотя и платила ей треть своей хорошей зарплаты. Но помощь отца была нужна все равно: часто ее рабочий день начинался раньше восьми утра, иногда ей хотелось провести время без Энни. Дэвид говорил: «Монахиней мою дочь не назовешь».

Марина никак не могла привыкнуть к методам воспитания.

— Спать днем? Крис не разрешает.

— Но посмотри: она потягивается, трет глаза, явно хочет спать, уложить бы…

— Нельзя!

— Почему?

— Я не вмешиваюсь в воспитание, только помогаю. Крис не разрешает ей спать днем — тогда ребенок долго не засыпает вечером, а матери нужно иметь свободное время для себя.

Энни нездорова, кашляет, у нее горячий лоб. Тем не менее просит мороженого и получает его.

— Так делает Крис. Она никогда не обращает внимания на такие пустяки.

После мороженого собрался вести малышку на прогулку.

— Но ведь ей бы лучше остаться дома, полежать в тепле!

— Так велела Крис!

В парке девочка совсем раскисла: капризничала, просилась на руки. Дед не реагировал. Тогда Марина сама взяла ее на руки — тяжеленькая. Дэвид с неудовольствием забрал ребенка:

— Ну вот, раз ты ее взяла, теперь она ногами уже не пойдет.

Нежный и внимательный, когда они оставались вдвоем, Дэвид совершенно менялся в присутствии Энни: весь в напряжении, на шутки не отвечал, разговор не поддерживал. Марина как-то сказала ему об этом.

— Ты не знаешь, что случилось полгода назад. По моей вине мы ее чуть не потеряли тогда. С тех пор, когда я с ней гуляю, я не вижу никого другого.

* * *

Марина узнавала о муже все больше и больше. Казалось бы, у нее было достаточно времени узнать его еще до свадьбы — ан нет: тогда были каникулы, а не будни.

С удивлением Марина обнаружила, что за привычными фразами, вроде «я — простой человек», стоит реальная оценка его места в социальной структуре обществе:

— Я из Уэльса, мы все рабочие. Я — рабочий класс!

— Но ты ведь сделал карьеру, был менеджером высокого ранга, главой департамента, ты отдавал приказы подчиненным?

— Это ничего не значит. Да, я не работал руками и не был «синим воротничком», был «белым воротничком», но все равно — рабочим.

«Да, знаю-знаю, слышала уже много раз: „У советских собственная гордость: на буржуев смотрим свысока“. Но вы не правы, господин рабочий, — времена изменились, между рабочим и менеджером нет непробиваемой классовой перегородки, но тем не менее менеджер — это менеджер, а рабочий, пусть и с перспективой повышения, — это рабочий».

Марина сильно подозревала, что ее муж все еще не закончил какой-то давний спор, все еще кому-то что-то доказывает. И она оказалась права.

Как-то после нескольких бокалов вина Дэвид разоткровенничался:

— В первый раз я женился по страстной любви, но это было ошибкой: жена оказалась оппортунисткой.

В ответ на удивленный Маринин взгляд он раскрыл тему:

— Никогда не упускала ни одной возможности в жизни: выскочила замуж за меня против воли богатых родителей, чтобы уехать из уэльской деревушки, бросила меня, чтобы выйти за миллионера, бросила миллионера, чтобы выйти замуж за лорда. Теперь она леди.

По тону, каким это было сказано, Марина поняла, что бывшая жена-оппортунистка-ныне-леди все еще оставалась незарубцевавшейся раной, если не сердца, то самолюбия уж точно.

— Представь, она подделала мою подпись на документе, чтобы Крис приняли в дорогую частную школу для девочек. Я, конечно, был против этого, пусть бы дочь училась рядом с домом вместе с обычными детьми.

— Дэвид, в Москве мы с мужем сделали все возможное, чтобы найти для мальчиков хорошую «английскую» школу. Это естественно, когда родители хотят для детей лучшего образования!

— Ей не образование было нужно, а свои амбиции тешить — мол, дочь у нее учится вместе с детьми верхнесреднего класса. Я все это прекрасно понимал уже тогда.

Тогда — это, когда жена еще не принадлежала к аристократии и была с ним? Марина в таких разговорах улавливала некие следы зависти и злобы, что ей совсем не нравилось. Но может быть, она ошибалась…

Дэвид продолжал:

— Она отдала Крис в интернат, что я мог поделать — я же работал. Не навещала ее, даже на каникулы не брала… Когда пришло время заполнять всякие анкеты, в графе «родители» Крис всегда писала: «Отец. С матерью связи нет».

Но с рождением Энни все изменилось: состоялось примирение, мать стала навещать Крис и внучку. Там ее однажды случайно встретил Дэвид и сразу же ушел, не поздоровавшись. (Боги мои, какие страсти — прямо Монтекки и Капулетти!) Но по каким-то только ей известным причинам Энни бабушку не приняла. Пока, по крайней мере. Дэвид радовался: «Она тебя любит больше, чем родную бабку».

* * *

У Дэвида была и еще одна рана. Несколько лет после развода он жил в счастливом партнерстве с женщиной и двумя ее дочерьми, одна из которых была инвалидом детства — уже подросток, а мозг остался на уровне малого ребенка. Все у них было хорошо, но вот Крис закончила школу, так ненавистный ей boarding school[54], и должна была решать, с кем из родителей жить дальше. Выбора у нее в общем-то и не было — ее растил отец. Крис поселилась с ним, его дамой сердца и двумя ее дочерьми. Девочка, которая с двенадцати лет не знала дома, была счастлива, сразу же подружилась со здоровой дочкой — своей ровесницей, они проводили все свободное время вместе, вместе худели, считая калории, вместе ходили на танцы, в кино… И надо же было той как-то сказать за столом:

— Ты мне теперь как сестра.

— У тебя есть твоя родная сестра! — гневно отреагировала мать.

Это стало началом конца их большой семьи. Вскоре отношения распались. Так решила подруга Дэвида, с которой было прожито без малого четыре года. Продали огромный дом с четырьмя спальнями, кредит за который выплачивали вместе. Дэвид сейчас очень жалел об этом:

— Выплатил бы и один — зарплата позволяла, жили бы сейчас вместе с Крис.

Подруга с ребенком-инвалидом недолго жила одна, меньше чем через год она вышла замуж за следователя из полиции. Недавно Дэвид встретил их обоих в супермаркете.

— Ничего не скажешь, по-прежнему ни грамма лишнего жира — никогда не пропускала gym[55], но я посмотрел на нее и подумал: «Из-за этой женщины я страдал? В ней нет ничего привлекательного».

Крис очень тогда переживала: только покинула интернат, начала жить в семье, а тут и семьи не стало. Встречаться с новой подругой, «почти сестрой», она не могла — той было строго запрещено. Вся ушла в учебу, потом и аспирантуру кончила, из-за чего у нее нередко проблемы с работой: школы хотят платить учителям поменьше, а Крис меньше не заплатишь, у нее степень. Так она стала путешествовать по миру. Где она только не работала. До Москвы — в Таиланде.

— И везде — общества уэльсцев, — довольно смеялся Дэвид, — мы разбросаны по миру, но стараемся держаться друг друга.

Марина слушала эти рассказы, проникаясь сочувствием к мужу и удивлением. Непьющий презентабельный мужчина, полный сил, платежеспособный, с собственным домом… Разве в ее отечестве такой стал бы убиваться из-за женщин? Да и кто бы ему позволил?! Сразу нашлась бы толпа желающих его утешить и приголубить! Здесь все иначе: женщины разборчивы, знают себе цену.

«Уязвленный он и смертельно обижен на женщин».

Дэвид, как оказалось, был еще и вспыльчивым — не по отношению к ней, но по многим другим поводам. Как красная тряпка для быка, была для него «мать-одиночка» как социальное явление. Увидев сюжет в телевизионной программе на эту тему, или услышав чей-то рассказ, он сразу же откликался:

— Любая девчонка по глупости или, наоборот, по уму, может забеременеть, родить неизвестно от кого, с полным правом претендовать на социальную жилплощадь и пособие и жить, уже нимало не заботясь о будущем! А то, что для воспитания ребенка нужен отец, а не только деньги, это сейчас считается несущественным. Неумная политика. Хотели, как лучше… Не было бы пособий, девчонка сто раз подумала бы, как и что. Матери-одиночки, замужем за государством, то есть за мной, простым налогоплательщиком.

Он знал, о чем говорил, потому что всю жизнь проработал в социальной сфере.

Ему была ненавистна мысль, что его единственная дочь присоединилась к столь презираемой им части общества. Обвинить Крис в корыстных побуждениях было невозможно: еще до рождения Энни она купила и выплатила кредит за небольшой домик и никогда никакими льготами не пользовалась. Но ей пришлось, по словам Дэвида, долго оправдываться перед ним и клясться, что это вышло случайно — не намеренно.

— Знаешь, кем нужно здесь быть, чтобы жить припеваючи? (Он говорил: «быть несгораемым».) Нужно быть или лесбиянкой, или цветным, или одноногим, или беженцем… — то есть принадлежать к меньшинствам. В этой стране все — для меньшинств!

Гневливым он был. Политически-корректным не был.

Будь рядом с Мариной ее московские подружки — не лесбиянки, не цветные, не одноногие, но принадлежавшие к меньшинству, то есть «прослойке», которая по определению не могла быть большинством, — вот уж они бы посмеялись! Но подружек рядом не было, а рассказать Дэвиду о том, как неуютно было жить человеку там, где всегда и во всем декларировался приоритет большинства… Марина сомневалось, что ему это было бы интересно. Странно, но Дэвид совсем не интересовался реалиями советской и постсоветской жизни. Марина этому была даже рада, ибо равнодушной к подобным вопросам не была и «заводилась без оборота», как сама про себя говорила. Однако, по ее мнению, взаимоотношение со своей страной — личное дело каждого, и, если бы и довелось, ей было бы неловко «заводиться» на этот счет с Дэвидом. Их восхитительная близость имела свой предмет и территорию, дальше которой не распространялась. Это устраивало обоих.

* * *

Дэвид был патриотом родного Уэльса. Марина с изумлением слышала неподдельную боль в его голосе, когда он рассказывал, как англичане завоевали его родной Уэльс в 1284 году! (Ей что ли начать ненавидеть турок за то, что в 1453 году они захватили Византию и превратили Святую Софию в мечеть?!)

— Но если ты такой патриот, почему уехал, почему не стал учить в школе свой трудный язык, а выбрал французский, почему в Англии постарался как можно быстрее избавиться от акцента?

— Тебе не понять.

И еще он ненавидел. Все проявления английского патриотизма. А их было так немного! Приближался чемпионат по футболу, английский флаг — белое полотнище с красным крестом св. Георгия, покровителя Англии, — можно было видеть и на машинах, и на окнах домов. Сколько желчи было излито им на эти такие безобидные знаки национального достоинства!

«Да! Обижен, уязвлен, гневлив, вспыльчив, политически некорректен. Еще и патриот! Сплошной комплекс неполноценности. Но он мой муж, мы вместе, он успокоится, я помогу». — Марина не думала отступать от своего намерения быть хорошей женой.

Действительно, очень часто Дэвид выглядел абсолютно счастливым. Это было, когда Марина не высказывала никаких пожеланий о поездке в Лондон или Виндзор, была спокойна и весела, смотрела с ним старые фильмы. Когда, как должное, распивала с ним бутылочку вина за поздним обедом. А так было почти всегда в первый год их жизни.

* * *

Чего не было в жизни Марины и Дэвида? Не было пабов. Дэвид их почему-то не любил. Не было совместных шоппингов за продуктами: культа из еды он не делал и знал, что нужно купить в местном супермаркете на два-три дня:

— Тебе эта морока ни к чему, достаточно, что готовишь.

А Марине так иногда хотелось самой купить что-нибудь вкусненькое. (Покупала, когда ездила в Лондон или Виндзор.)

Не было дискуссий на отвлеченные темы, к которым относилось все, что не касалось быта. Иногда Марина спрашивала себя, имело ли для ее мужа значение то, что она была женщиной образованной, с профессиональными заслугами, с правильным, хотя и не беглым пока английским? Хотела верить, что да. Но сам он не раз повторял:

— Я человек простой, и хочу только одного — чтобы ты была рядом.

* * *

Марина почти не выходила за пределы дома и сада. Скукожилось ее жизненное пространство. Она перестала хотеть и стремиться, что составляло суть ее прежней жизнь. Жизнь замерла. Как гоголевские старосветские помещики Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна, они жили в домике, утопавшем в гуще зеленого сада. Все страсти и волнения внешнего мира, вроде бы, и не существовали вовсе. Марина располнела. Стулья, правда, еще не продавливала, как Афанасий Иванович, но шла к этому семимильными шагами. Дэвиду, похоже, это нравилось: округлости в почете у мужчин старшего поколения.

Но надо было обновить гардероб: белье от «Marks & Spencer» было явное «не то». Решила поехать в Лондон. Дэвид увязался, хотя в этот-то раз он Марине и не был нужен: всегда и везде она ходила на шоппинги одна, знала, что ей нужно и ничьими советами не пользовалась. Ну уж раз в Лондон, то — в «Harrods»! Когда вошли в роскошный магазин, она предложила Дэвиду подождать ее где-нибудь в кафе, газетку почитать. Не согласился. «О’кей, как хочешь». Пошли в отдел женского белья — неловко с мужем, но он был там не единственным представителем сильного пола — еще пара-тройка мужчин бродила между рядами лифчиков и трусиков. Назвала свой размер подошедшей девочке и попросила показать нужные цвета. Девочка-ассистент с сомнением посмотрела не нее и предложила пригласить консультанта. Вздохнув, стали ждать. К ним вышла высокая худая женщина в строгом костюме. Пригласила Марину в кабинку и стала ее измерять: «Мадам, вы ошибаетесь. Ваш размер не… а…» — Назвала цифры, которые не вписывались в Маринино представление об элегантности. К тому же пришлось выслушать целую лекцию о том, что часто женщины носят bra несоответствующего размера, что приводит к очень печальным последствиям вплоть до остеохондроза и изменений во внутренних органах. Марина смотрела на скрытые приталенным жакетом размеры — вернее, на их отсутствие — консультантши. На душе было противно. «И еще Дэвид наверняка стоит за шторой и все слышит…» Выбрала что-то из того, что предложили. Дэвид заговорщицки подмигнул в сторону какого-то красного кружева. Разозлилась: «Тебе надо — ты и покупай!» Настроения продолжать процесс превращения самой себя в даму соответствующего ей размера не было. Тратить на это деньги?! Идти в итальянское шоколадное кафе, где подавали, действительно, настоящий горячий шоколад, а не какао, как везде?! «Вот-вот, а потом тисну куда-нибудь статейку на правах рекламы: „Как я увеличила свой бюст на шесть дюймов!“» Вот он результат жизни затворницей! В недалеком прошлом Марина иногда называла себя толстой, ожидая разубеждений или даже комплиментов. Сейчас бы уже не рискнула: она и есть толстая!

Поехали в гораздо более демократичный «John Lewis». Дэвид ходил за ней по пятам, что-то выбирая. Действительно, выбрал. Подумала: «Ну и куплю!» В примерочной надела на себя что-то с узкой юбкой до колен и огромным декольте, отбросила штору примерочной, увидела одобрение в глазах мужа: «Потрясающе! Женщина моей мечты!» Пошла к кассе платить — впервые в жизни за то, что выбрала не сама. Энтузиазм мужа успокоил едва ли: у Марины были свои представления о красоте. «Рубенсовской» женщиной она быть не хотела — другие нынче времена. В электричке по дороге домой вспомнила, однако, один лимерик в русском переводе:

Жила-была дама приятная,

На вид совершенно квадратная.

Кто бы с ней ни встречался,

От души восхищался:

«До чего ж эта дама приятная!»[56]

Повторила про себя несколько раз, стало веселее.

Дома, готовя обед, она смотрела через окошко на Дэвида, который в окружении котов грелся в саду на солнышке и выглядел абсолютно довольным жизнью: «Вот он, мой котик. Мышей ловить по ночам уже ленится. И я, что-то, тоже ленивая стала… Наша „территория любви“ потихоньку становится нейтральной полосой». Само собой неожиданно вырвалось:

— А на нейтральной полосе цветы — необычайной красоты!

Дэвид с удивлением повернул голову — он не любил ничего громкого. Коты вмиг слиняли. А цветы и вправду хороши! И дом неплох.

Хороший дом вдали от городской суеты, хорошая верная жена, которая всегда дома, — что еще нужно мужчине, чтобы встретить старость! А женщине, которая о старости еще не думает, что делать?! Оказывается, быть просто за кем-то, за мужем и только, ох, как скучно для современной женщины. А еще и взаимопонимания что-то хочется…

* * *

Года через полтора Марина поняла, что начала потихоньку спиваться: она уже ждала обеда с вином, чтобы хоть на время этот чертов вопрос «что делать?» не перекрывал ей дыхание. Хотелось расслабиться с бокалом «Merlot». Банально и совсем не смешно! Жить, как хочет Дэвид, — не менять, не изобретать, не действовать? Есть, спать, иногда заниматься любовью? Это у него называлось «наслаждаться жизнью»!

[ «Enjoy!»[57] Никогда раньше Марина не слышала этого слова так часто и в таком «заземленном» контексте: в кафе и ресторане, в магазине и в парикмахерской, химчистке, ремонте обуви, даже в аптеке, покупая микстуру и задыхаясь от кашля! Улыбалась и благодарила в ответ. Русское «наслаждайся», если и подразумевает, телесные удовольствия, то все-таки — не обыденные, не те, которые ты можешь легко «подхватить», где угодно. «Легче, легче надо жить, девушка, — призывала она себя. — У нас, у русских, куда ни кинь — всюду драма, а тут — наслаждайся!»

Еще одно слово «Relax!»[58] звучало постоянно. Не было у Марины в жизни этого умения расслабляться: всегда дел и мыслей непочатый край. Правда… все-таки ухитрялась… в советских очередях. Вот где, действительно, расслаблялась! Уходила в иные сферы. Ну и что, что плечо к плечу, живот к чужой спине, своя спина — к чужому животу… Можно опереться, никто и не заметит! В этих-то очередях она и диссертацию обдумывала, светлые мысли приходили, и новые программы для старших школьников по своему любимому Западному Средневековью создавала. Вот когда бы жить хотела! Да, мор, да, болезни страшные, но как все просто и понятно было! Знали люди, откуда пришли и куда уйдут. Знали, за что страдали! Знали, как день начинать и как заканчивать, и что в церкви делать. Собственность свою имели, законы, охранявшие ее и их профессиональную деятельность. Библию им читать не разрешали, вся мудрость шла от священника. Может, это и хорошо? Во многом знании — многие печали. Комментировать бы начали, резать друг друга, как и случилось позже… И войны, между прочим, были частным делом отдельных амбициозных правителей, а не всего населения. Сердобольные пейзанки подкармливали и своих и чужих и умирали своей смертью! — не в узилище злопамятного соотечественника. И почему-то считается, что все в те века было темным, безрадостным. Чушь! Такой праздничной яркости жизни, такого открытого веселья, таких потешных игр позже в истории и не было!.. Что она только не обсудила сама с собой, стоя в очередях. Абстрагировалась полностью. Однажды не заметила драку с летальным исходом посредине магазина. Поняла только, когда осталась одна, все разбежались — кому охота показания давать. Милиционер — «Красивый-Фуражкин»[59] к ней с вопросами, а она и правда ничего не видела. Ничего не добился блюститель порядка, с горечью лишь произнес: «Эх, женщина, мать твою!» И сплюнул.]

— Дэвид, я спиваюсь. Быть навеселе стало моим образом жизни.

В ответ тот рассмеялся:

— Ты сильно преувеличиваешь: бокал красного вина за обедом никого еще не сделал пьяницей. Но, если ты считаешь, что это так серьезно, не пей.

— Дэвид, посмотри на меня? Ты узнаешь во мне женщину, которую встретил в Москве?

— На мой взгляд, ты сейчас выглядишь лучше. Ты отдохнула здесь на природе, поправилась.

«Убить его мало за это слово!»

— Дэвид, может быть, мы как-то изменим нашу жизнь?

— Тебе не нравится наша жизнь? Может быть, тебе не нравлюсь я?!

На этом обрывались все их разговоры.

Да, Дэвид уставал, Крис нагружала его, и эта нагрузка только росла по мере того как Энни взрослела: добавился бассейн два раза в неделю, еще что-то… Он был домоседом поневоле, но, как Марина поняла, и по убеждению. Даже в свободные дни ехать в Виндзор или Лондон он не хотел: «Пустая трата денег. Ты ведь потащишь меня по магазинам, потом проголодаешься… Поезжай одна. Я подброшу тебя до станции».

* * *

«На волю! В пампасы!» — внутри все пело. «Воля» была совсем рядом, но это если ехать на машине. Дэвид предлагал подвезти нечасто и неохотно. Автобус в их края не заезжал, а пешком до центра Мэйденхеда к желанной станции, откуда можно было доехать до Виндзора и Лондона, — сорок пять минут вдоль оживленной транспортной магистрали. Марина попробовала раз — на второй уже не решилась.

Тогда она пошла на преступление: стала вызывать такси. Это было ей по карману. Но в жизни Дэвида такси не существовало — неразумная и непростительная трата денег. Марина делала это тайно и никогда не заказывала такси к дому. Таксисты стали ее первыми личными друзьями в этой стране. Они были разговорчивы, всем интересовались, шутили. Как-то зашел разговор о профессии. Марина без умысла, а может быть, и с умыслом — хотелось все-таки, чтобы кто-то оценил, — бросила:

— Историк, PhD[60].

С тех пор, когда заказывала такси, слышала в трубке:

— Такси для доктора Эллис.

Ехала и думала: «В Виндзор! Бедные три сестры Чехова мечтали о Москве, Москва была рядом, а не сбылось. А я из Москвы добралась до Виндзора. Это что-нибудь значит? Я сильнее хотела? Нет, не то… Жизнь трех сестер на каждом шагу говорила: „нельзя“. А я разве у жизни той спрашивала?..»

И вот она, крепость!

Виндзором Марина начала интересоваться задолго до встречи с Дэвидом, и поводом стал пожар в крепости в ноябре 1992 года. Репортаж о том страшном пожаре они смотрели вместе с Мартином в телевизионных новостях у нее дома в Москве. Кто бы мог подумать: пожар в резиденции королевы! «Who knows?», «Nobody knows»[61] — любил говорить Мартин. Марина вначале удивлялась его словам, потому что не была фаталисткой и привыкла знать, что ее ждет. Мартин оказался мудрее ее — никто ничего не знает. Разве тогда, двенадцать лет назад, могла она знать, что будет жить неподалеку от восстановленного уже замка и ходить по нему все еще с думами о том, с кем смотрела ужасные новости.

Трудно представить, что вот этот нескончаемый по протяженности и, казалось бы, нетронутый в своем средневековом величии Зал Святого Георгия выгорел весь. Марина запрокидывала голову — наверху на крутых сводах были укреплены рыцарские щиты. Ее ноги ступали по дубовому паркету, сделанному из деревьев, росших в поместьях этих рыцарей. Все они были кавалерами Ордена Подвязки. Все их имена известны. С портретов на нее смотрели полные достоинства джентльмены, реже — леди со знаками ордена — синяя лента через плечо, звезда на груди и подвязка под левым коленом на костюмах или на левом рукаве платья. Марина знала, что Петр Первый отказался от чести быть награжденным этим орденом, боялся, что тем самым автоматически станет подданным Британской Короны. Не нужно ему было британское гражданство. А вот его далекий предшественник Иван Грозный был настроен иначе и в одном из одиннадцати писем королеве Елизавете Первой предлагал ей руку и сердце, а также просил политического убежища, на случай чего. Чести быть награжденным Орденом Подвязки он удостоен не был. Королеве, бывшей, по ее словам, замужем за Англией, русский царь не понравился — помимо всего прочего он был еще и неучтив[62]. Учтивость и вежливость — это уж точно не про отечественную историю сказ…

Из Крепости Марина шла в благородно покосившийся от старости и тщательно сохраняемый в таком виде домик, внутри которого — кафешка. Подгоняла теплая волна предвкушения: возьмет сейчас чашку чая с любимым яблочным штруделем и будет думать о Мартине, вынимать по листочку из тайного конвертика воспоминаний — осторожно, чтобы не «зачитать» до дыр. Думать о нем все еще было сладко, забыть его она никак не могла — не было в ней выключателя чувств.

Любила и другое кафе — итальянское — в доме, на котором висела памятная доска, сообщавшая, что королева Анна останавливалась здесь в 1709 году. Королева была современницей нашего Петра, а в доме — действующий итальянский ресторан и цветочный магазин. И так можно историю сохранять! Королева Анна наверняка была бы не против, знай она, что и через три столетия в этом доме люди будут вкусно есть и радоваться жизни. У самой-то восемнадцать выкидышей было, тринадцать родов и в результате — ни одного живого ребеночка. С ума сойти! Вот и закончилась династия Стюартов на британском престоле, пришлось дальних родственников — седьмая вода на киселе — приглашать из Ганновера: они были протестантами. Так начались Georgians[63], первые из которых и по-английски-то не говорили и в стране почти не жили. (Марина не могла знать, как полюбит она одного из них.)

Смена караула королевского дворца проходит под музыку духового оркестра. Когда удавалось, всегда стояла в толпе туристов до того момента, когда исчезал за поворотом последний солдатик. Эти красивые солдатики возвращались в казарму Виктории, что в полумиле за углом. Перед ним всегда стоял один из них, в обычной уже форме, но с «ружжом». Когда бы Марина не проходила, держатели ружей всегда улыбались, даже шутку какую-нибудь бросали — скучно мальчишкам.

Небольшой городок, но в нем есть все — и современность, и Ее Величество История, и Ее Величество Королева.

У Марины было особое отношение к английской истории. Так случилось, что и в университете, и потом в музее ей приходилось заниматься историями обеих стран, средневековьем, христианской культурой. Читано-перечитано, думано-передумано было много. Случай сразу поместил ее в то место на территории Англии, где произошло поначалу малозаметное, но очень важное событие. Неподалеку от Виндзора в 1215 году было подписано соглашение между королем и баронами, известное как Magna Carta, или Великая Хартия Вольностей. На том месте стоял какой-то памятник. Много раз они проезжали мимо, и Марина просила Дэвида подъехать поближе — всегда находил причину для отказа. Она помнила, как студенткой, изучая Хартию, удивлялась непоследовательности баронов в изложении своих требований: например, пункт об упорядочении меры вина и зерна, а также ширины одежды шел прежде главного требования, чтобы ни один свободный человек не был наказан, заключен в тюрьму или лишен собственности иначе, как по закону. Думала, что бароны таким образом хотели затуманить мозги королю, который устанет читать и подпишет все. Закон был, конечно, феодальный, далеко не для всех подданных, но он стал прецедентом для всех последующих гражданских свобод. Для нее дело было даже не в том, что в Англии со времен незапамятных был закон, а в том, что здесь он мог появиться и появился.

Началось все давно и не вдруг. Христианство медленно, но верно создавало две разные системы миропонимания и, как следствие, существования, на европейском Востоке и европейском Западе. На востоке — Византийская империя, и молодая, уже выбравшая себе путь в ее фарватере, Русь. В модели мира, созданной русским православием, человек был как бы без места. Откуда же было взяться этому месту, если реальный земной мир не считался достойным обживания и улучшения — он плох и грешен. Он временный. Идея постепенного обустройства жизни путем «малых дел» здесь никогда не работала. Власть земная, власть небесная — два столпа, к которым прислонялись. Прислонившись к власти ли, к идее ли, разве жизнь устроишь?! Не жизнеустройство, а вечный поиск сильного плеча и сильной руки не уверенных ни в чем и не способных ни к каким формам социальной самоорганизации людей.

На западе — развалины Рима и понаехавшие-понаплывшие-понаприскакавшие из разных мест варвары. Приняв христианство и веря в то, что рай или ад неизбежны, они тем не менее с полным уважением относились к земной жизни. Обустраивали ее шаг за шагом, обязанности строго выполняли, поэтому и права свои отстаивали. Власть не обожествляли и благ халявных от нее не ждали. (Даже слова, полностью соответствующего русскому слову «власть», в английском языке нет.) Люди сами создавали свое земное человеческое сообщество. Отсюда все: закон и уважение к нему, чувство собственного достоинства, «взрослость» западного человека и даже европейская вежливость — не что иное как осознание своего законного места на земле и уважение к такому же законному месту другого. Такая вот социальная антропология!

Марина ходила по улицам Виндзора и Итона, растворялась в толпе, воспринимала исходящие от людей флюиды достоинства и уважения друг к другу. Она уже понимала, что нашла свое место на планете.

[В бытность свою в Москве Марина иногда заводила разговоры на всегда интересовавшую ее тему «Восток-Запад», но редко встречала понимание, особенно среди технарей, знакомых мужа.

— Да брось ты, Маринка, кровь лилась везде, и в истории Англии твоей разлюбезной ее было пролито не меньше… Говоришь, людей в пыль не превращали, а как насчет золы и пепла? По всей Европе костры горели. По закону, без закона — результат один и тот же! А интриги, а ложные обвинения, а доносы? Что, скажешь, у них и доносов не писали? Политика была грязным делом везде и во все времена. У Генриха какого-то жен было не меньше, чем у нашего Ивана Грозного, и всем им он головы отрубил, что, не так?

— Не так, не всем. Иван Грозный казнил, унижая до потери всякого достоинства, в первую очередь своего. Генрих Восьмой казнил, но все равно без суда и закона не мог ничего. Казни он кого-нибудь без суда — его репутация среди подданных погибла бы навсегда. Вы чувствуете разницу: боялся не суда Господнего, а оказаться за пределами закона! Вне установленных людьми пределов! А какие пределы были у наших властителей?! Да и есть ли сейчас?

— Вот ведь дался тебе этот закон, прокурорская ты дочка. Закон, что дышло, куда повернул — туда и вышло. Ты, Марина Михайловна, нас не агитируй, лучше запиши все, что сказала, и иди в посольство Британии, может, визу получишь.

А Марина визу и не хотела: что-то долгое время удерживало ее от поездок за границу. Конечно, и денег никогда не было, и попасть в эти туры в 70–80-е было не так просто, но многие ее коллеги как-то ухитрялись ездить — она засиделась. Ей всегда казалось, что там, на Западе, она почувствует что-то такое… А как потом возвращаться! Уж лучше не знать и не видеть. Разве могла она мечтать, что увидит?!]

* * *

Удивляло, что именно над Виндзором непрестанно летали самолеты — шли на посадку в аэропорт Хитроу каждые пятьдесят секунд при восточном ветре, чуть верхушку крепости не задевали. Какое неуважение к королеве! Ведь это — ее резиденция, она проводит здесь почти каждый weekend. В те дни, когда королева была в крепости, над ней развевался не обычный флаг Великобритании, а королевский штандарт. И все знали — королева в Виндзоре. Марина как-то прочитала интервью с Мадонной, в котором она объясняла, почему купила особняк в таком шумном месте: «Королева терпит, и я потерплю». Марина была с ней полностью согласна. Виндзор из-за самолетов любить меньше она не стала, а вот Ее Величество Елизавету Вторую, вынужденную безропотно сносить этот иногда просто невыносимый шум, уважать стала еще больше.

Широкой речкой бежала вниз от крепости пешеходная улица со множеством магазинчиков. У Марины уже был свой, любимый, где и ее знали хорошо. Здесь продавали одежду ее стиля, который, по словам менеджера Дэби, никогда не бывает в моде, но никогда и не выходит из моды. Это одежда свободного кроя, многослойная, струящаяся по фигуре, от чего любая женщина, даже очень полная, выглядит приятно и достойно.

— Наша одежда не для массового покупателя, не ширпотреб, она для смелых, для тех, кто не боится заявить о своей индивидуальности, — говорила Дэби.

Марина соглашалась, но как все перевернуто в этом мире: чтобы являть городу и миру слишком пышные формы, обтянув их джинсами или, хуже того, легинсами, над которыми нависает непомерных размеров живот, дурацкими майками, обнажающими чуть ли не весь бюст и слоновых объемов руки, смелость не нужна, а носить пристойную красивую одежду позволяют себе только смелые? Несмелых гораздо больше. Денег нет? Так вместо того чтобы каждый месяц нести сумки из «Primark»[64] или с рынков, купите что-нибудь одно здесь раз в полгода! И скидка на распродажах два раза в год доходит до семидесяти процентов. И размеры есть любые.

Магазин был не из дешевых, ткани только натуральные, дорогие. Цвета удивительных оттенков. В то лето это были цвета земли — черный, терракотовый, золотисто-песочный. Такую одежду жалко в шкафу держать — она должна видеть дневной свет!

Марина покупала кое-что на распродажах, как постоянной покупательнице ей уже делали скидки. В тот предвечерний час магазин был пуст. Разговорилась с Дэби, которая одобрила ее наряд, купленный у них недавно. И вдруг:

— Лето начинается, мы вертимся без передышки, почему бы вам немного не поработать? Не каждый день и не полную смену, а только, когда мало продавцов?

Поработать?! Как счастлива была бы она, но Дэвид…

[До того, как они стали жить вместе, Марина никогда не заговаривала с ним о своей насущной потребности — работать! Не скрывала и не хитрила — просто в голову не могло прийти, что муж по каким-то причинам может быть против этого. Еще в Москве решила, что ей подойдет работать экскурсоводом по Лондону и окрестностям. Чтобы стать таким гидом, — они называются blue badge guides[65] — нужно окончить двухгодичные курсы, сдать экзамены, заплатив за все это кругленькую сумму. Таких денег у Марины не было, да и начало семейной жизни не лучшее время для того, чтобы становиться студенткой и ездить в Лондон три раза в неделю. Решила подождать и подкопить денег. Деньги не копились, к тому же постепенно Марина поняла, что Дэвид без энтузиазма принял бы подобный ее план: сначала два года учиться, а потом пропадать на работе (что такое работа гида она знала не понаслышке: многие ее знакомые были гидами распавшегося Интуриста). Идее не суждено было воплотиться в жизнь.]

Ехала домой, возбужденная и счастливая. Прямо с порога выложила новость мужу:

— Дэвид, мне предложили поработать пару месяцев. Это не каждый день, и даже не весь день, а иногда…

— А как ты думаешь добираться до Виндзора?

— Я придумаю что-нибудь, я буду пешком ходить до станции, мне это полезно, надо сбросить килограммы, которые набрала.

Лето 2004

Умолила. Начала работать два-три раза в неделю — это был праздник! Носить в магазине можно было только то, что сами продавали, одежда была ее, покупательницы, видя это, прислушивались к ее советам, иногда так и говорили: «Мы хотим, как у вас».

— Нет проблем, на вас это смотрится лучше, потому что вы выше.

Научилась работать с кассой, стала узнавать постоянных покупательниц — loyal customers — они все были занесены в компьютер с адресами и телефонами, следила, чтобы одежда висела аккуратно, если вещь покупали, сразу же выносила из подсобки такую же, предварительно отгладив тяжеленным паровым утюгом. После закрытия магазина помещение убирали и пылесосили сами. Зарплата, конечно, была небольшой, но на одежду предоставлялась скидка.

Еще больше подружились с Дэби, хотя иерархия в их отношениях была строгой. Марину восхищала если не красота, то значительность облика Дэби. Она была прекрасна без усилий: высокая, с длинной шеей и водопадом светлых волос до плеч, иногда небрежно заколотых на затылке. Дэби принадлежала к разряду женщин, мимо которых нельзя пройти, не заметив. Когда она переходила Peascot Street[66] с кружкой кофе из соседнего кафе, Марина замирала в восхищении — Афродита в пене золотого шелка.

[Пожив в стране какое-то время, Марина начала отходить от предубеждения по отношению к англичанкам, сложившегося не в последнюю очередь под влиянием русской и французской классической литературы, изобиловавшей карикатурными портретами старых дев-гувернанток и богатых невест-уродок, охотившихся за разорившимися французскими аристократами. Марина порой сворачивала голову вослед ангелоподобным юным созданиям: роскошные волосы, белая кожа, голубые или синие глаза, удлиненный овал лица. А фигура! Длинные ноги, узкая спина, высокая грудь (не иначе, как лифчик размера 32G, неведомого на российских просторах!) Но мамы этих созданий не умели и не хотели сохранять то, чем их богато одарила природа. Дубленая, с глубокими морщинами, никогда не знавшая кремов кожа. Белизна? Навсегда съедена модным естественным (работа в саду) или искусственным (салоны на каждом углу) загаром. Стройность? Отнята фастфудом. Милоты нет и в помине. Убийственное отсутствие женственности! Любимая присказка: «Любите меня такой, какая я есть!» (И ведь любят!) В целом, Марина могла бы повторить слова Зощенко: «Автор многим восхищен в иноземной культуре, однако относительно женщин автор остается при своем национальном мнении»[67].]

Дэби, посмотрев пару дней на работу Марины, строго сказала:

— Большинство покупателей нашего магазина — постоянные, они знают, что хотят, не надо их опекать.

— Хорошо, учту.

Но в те дни, когда Дэби не было в магазине, Марина на свой страх и риск нарушала этот приказ. Она видела, что женщинам нелегко разобраться в многообразии красивой одежды, и подводила их к подходящим моделям, показывала одно, другое, третье, провожала в примерочную, после чего многие шли уже прямо к кассе, да еще и благодарили ее.

Однажды в конце дня Дэби, подсчитывая дневную выручку, воскликнула:

— Не могу понять, в чем дело! Раньше выручка за день была у нас примерно одной и той же, сейчас в некоторые дни она в два раза выше обычной.

Марина — сама менеджер в прошлом, хотя и не в магазине, — удивилась нежеланию Дэби провести небольшое расследование и понять, когда выручка идет вверх, а это были дни — она проверила — когда работала она. Конечно, быть выскочкой и указывать на свою роль в успехе магазина она никогда бы не стала (только врагов наживать), но в уме эту ситуацию держала и от своего метода работы, когда было возможно, не отказывалась.

В один из дней в магазин вошла русская семья, обошли кругом и направились к выходу. «Ну уж нет! Я их так просто не выпущу!» — пронеслось в голове. Подошла, поздоровалась по-русски:

— Вы пришли в особенный магазин — то, что мы продаем, вы больше нигде не увидите. В ответ смех:

— Мы живем на Рублевке, у нас есть все!

— Я знаю, что на Рублевке есть все, но все же посмотрите на вещи из новой коллекции.

Показала действительно красивые вещи (сама бы купила, да дорого), увидела: у жены загорелись глаза, она пошла в примерочную, померила один наряд, другой… Тоненькая зеленоглазая — ей шло все. Пошепталась с мужем, тот:

— Хорошо, берем все, но дайте скидку.

Марина перевела его слова Дэби, которая молча наблюдала за происходившим, та категорически качнула головой — нет! Все равно купили все и без скидки! Успех! Они оставили в магазине половину обычной дневной выручки. Марина ждала похвалы от Дэби, но вместо этого услышала:

— Марина, как вы считаете, это были хорошие люди?

Не поняла вопроса. «Какая разница, какие люди — покупатели-то они хорошие, не с рекомендациями же им по магазинам ходить!» Молча пожала плечами. Но Дэби недовольно поджала губы. Может быть, потому что деньги русских, на которые те скупали предметы роскоши и самую дорогую собственность в Британии, уже были притчей во языцех?

Дэби уставала. Часто, когда не было покупателей, сидела, опустив голову. У нее был сын-подросток. Она растила его одна, сама платила за дорогую частную школу. Гарри учился в Виндзоре и после занятий приходил в магазин — вежливый, приветливый, смешливый. После закрытия магазина мама увозила его домой. Всегда вместе. По воскресеньям он убирал дочиста весь магазин — подрабатывал на карманные расходы. Гарри играл в любительских спектаклях. На один из них Марина была приглашена, но это было где-то далеко, на общественном транспорте не добраться, а просить Дэвида не хотелось.

[Много позже Марина как-то приехала в Виндзор не одна — скучала по волшебному городку. Зашла в магазин — никого из знакомых продавцов уже не было — несколько лет прошло, но когда назвала свое имя, одна из женщин воскликнула: «Марина, вы здесь работали!» Осталось все-таки ее имя в анналах истории магазина. Спросила про Дэби, ей с горечью рассказали, что та влюбилась в красивого парня, но без стабильной работы, без дома, и прошлым летом уехала с ним куда-то на север — в никуда — и Гарри с собой забрала. Все сочувственно замолчали. Марина попыталась представить Дэби среди северных холмов, может быть, на ферме… Она и там будет королевой!]

* * *

У Марины появились русские подружки.

Дверь в дверь с ее магазином — ресторанчик. Барменшей там работала красивая русская девочка Ира. Они сразу прониклись симпатией друг к другу. Часто подгадывали перерыв в одно и то же время, садились в самый дальний угол ресторана и болтали обо всем. Ира была на двадцать пять лет младше, но стала задушевной подружкой. Она приехала в Англию из восточной Украины — была «выслана» любовником, который оплатил год обучения в колледже. Это до сих пор болело: «Он, видите ли, так решил!» Первое время она ему звонила, просила разрешения вернуться, но каждый раз слышала: «Подожди, еще не время». У ее друга, которого она называла бизнесменом, по его словам, были большие неприятности. Неприятности, может быть, и были, но Ира сильно подозревала, что дело не в них, а в том, что он устал жить на разрыв между женой и любовницей.

Учиться она, конечно, не стала (только ездила отмечаться время от времени), а сразу же нашла себе работу, сняла комнату в городке неподалеку (никто из работающих в сфере обслуживания в Виндзоре здесь не жил: это одно из самых дорогих мест в Англии). Иришка, на взгляд Марины, и не только ее, была ослепительно хороша. Идти с ней по улице было затруднительно: молодые ребята останавливались, хотя здесь не принято знакомиться на улице. Девочка в этом плане серьезная: никаких случайных связей, вот если что-то достойное — об этом мечтала. Английский язык не учила, а просто схватывала на лету, иногда спорила с Мариной:

— Марина Михайловна, вы сейчас слово произнесли неправильно, нужно так.

— Ирочка, ты произносишь его с южно-лондонским акцентом, знаешь, сколько в одном Лондоне акцентов, не считая всю Британию? Давай посмотрим в словаре.

— Какая вы смешная, не нужны мне никакие словари — я говорю на реальном английском.

Было в ней какое-то непонятное презрение к любой учебе.

— Как же ты институт у себя закончила?

— А «женихи» за меня все писали и все сдавали.

Всех мужчин, проявлявших к ней интерес и вообще потенциально интересных, Ира называла женихами. А интересны ей были далеко не все.

— Ириша, ну почему ты отвергла этого мальчика? Такой милый!

— Но он же студент!

— Вот и здорово! Он выучится — станет хорошо зарабатывать, он умный мальчик.

— Да-да, станет карьеристом.

Карьеристами для нее были все, кто начинает с малого и работает в офисе с утра до вечера.

— Мне, Марина Михайловна, нужно все и сразу!

Ну, просто — Ильф и Петров, но она их не читала — не то поколение.

Смеясь, Марина спрашивала:

— А частями тебе не подойдет? — произнося про себя: «Я бы взял частями, но мне нужно сразу».

В ответ:

— Нет, я ждать не люблю.

У Ирки была масса поклонников, в этот ресторанчик ходили «на нее». Она кокетничала, но в рамках дозволенного. Один африканский парень совсем обезумел от любви. Каждое утро посыльный вносил в ресторан огромный букет красных роз — от него. Скромные польские девочки — официантки осуждающе переглядывались — их можно было понять. Но хозяин ресторана был доволен — живая реклама!

Дружба с Ирой продолжалась несколько лет, они делились счастьем и несчастьем до поры до времени…

* * *

Еще одна русская девочка, Алина… хотя, пожалуй, нет — язык прекрасный, но акцент… Алина работала в лучшем универмаге Виндзора, выглядела как студентка последнего курса университета — лингвистического или искусствоведческого факультета. Сдержанна, деловита, хороша собой. Она из Литвы, мама русская, папа литовец. Учительница русского языка постоянно ругала ее за акцент, а литовцы — за ошибки в литовском языке. Дома мама с папой и постоянные дебаты по национальному вопросу. Алина и ее сестра (художник, устроилась в Ирландии) всегда мечтали уехать в страну, где национальный вопрос не стоял бы так остро. В Англии она сразу почувствовала себя прекрасно — ее акцент никому не мешал: с акцентом говорило чуть не полстраны.

Здесь у Алины было две проблемы — слишком старая и слишком красивая. Слишком старая в двадцать три года для того чтобы войти в модельный бизнес, слишком красивая — для того же. У нее свой «portfolio», с ним она регулярно обходила все модельные агентства и везде получала ответ: «Ваша внешность сейчас не в моде — вы безупречно красивы». Девочка серьезно переживала по этому поводу.

У Алины был жених — английский мальчик. Марине очень нравилось, какое слово выбрала Алина — не партнер (по бизнесу? по танцам?), а жених, то есть тот, с кем собиралась — хотя бы собиралась! — жить долго. Они уже жили вместе. Каждое воскресенье приходили с родителями на ленч в Иркин ресторан. Девочки познакомились через Марину, но что-то не «кликнулось» между ними.

Как грустно было встретить Алину через пару лет и узнать, что с женихом ничего не получилось даже с помощью психолога по семейным вопросам.

— Какой смысл, если постоянные споры и разногласия? Даже в постели он недоволен, потому что я недовольна, а я недовольна, потому что… секса много, а нежности нет никакой, я же не кукла резиновая.

Марина не ожидала такой откровенности от этой всегда сдержанной русско-литовской девочки.

* * *

К осени работа кончилась, но Марина уже излечилась от своего постоянного похмелья и решила не дать себе опуститься во что бы то ни стало. За те два с половиной месяца, что работала, Дэвиду пришлось снова заняться домашними делами, от которых он уже отвык. Ее частое отсутствие не отразилось на их отношениях — так думала Марина. Она постоянно пребывала в хорошем настроении — ему это нравилось.

Первый опыт вдохновил Марину на следующий шаг. Она пошла в Виндзорскую крепость, поговорила с кассирами, экскурсоводом, ей посоветовали обратиться в отдел кадров, сказав, что смотрители нужны, дали все координаты. Марина позвонила, ей прислали анкеты для заполнения. Через какое-то время позвонили и пригласили на собеседование. Дэвид был у Крис, она оставила записку, что скоро вернется, вызвала такси до станции и уехала. Получила пропуск и прошла в крепость через главный вход, который — не для туристов.

С ней беседовали две доброжелательные женщины, расспрашивали о работе в Москве. Марина одичала за свою жизнь домашней хозяйки и была им несказанно благодарна за возможность поговорить об этом. Все, о чем, казалось, забыла за эти полтора — больше уже — года, вспомнилось. Марина говорила с воодушевлением и видела, что понравилась.

— У нас сейчас есть вакансии и на полный рабочий день, и на полставки, мы вам сообщим о нашем решении.

На прощанье одна из женщин сказала ей что-то по-русски:

— Да, да, вы не ошиблись: я учу русский язык. Русских туристов сейчас очень много — нужен язык.

Домой неслась, как на крыльях: «Я расскажу, он поймет, он не может не понять».

Дэвид был дома. Телевизор включен — триллер какой-то со стрельбой. Расстроилась — не время для разговора. Заварила чай, села в кухне-столовой за стол, пока коты на него не взобрались. Неожиданно стрельба прекратилась. Дэвид позвал из гостиной. Побежала.

— Как дела, что ты сегодня делала?

Рассказала.

— Но пока мне никто ничего не предложил. А если и предложат, то это будет только три дня в неделю. И деньги пойдут в семейный бюджет.

— Только о деньгах не надо, пожалуйста. Знаешь нашу шутку: «That money talks, do not deny. I heard it once, it said Good-bye»[68]. Это про тебя. Ты деньги и до дома не донесешь. Вкусы у тебя дорогие.

Что правда, то правда: деньги у Марины никогда не держались. Да и как их удержишь, когда столького нет в доме! В Виндзоре всегда что-нибудь да покупала: постельное белье, посуду, бокалы для вина, кастрюли, скатерти… Шторы новые сама сшила (не жить же с этими деревенскими занавесками до подоконника!), но ткань и подкладка — как здесь принято — дорогие. А крем для лица и лосьон для тела? А шампунь для волос? Все так быстро кончалось, а дешевые она и в Москве никогда не покупала. А какая-нибудь «тряпочка» для души? Вот деньги и кончились. Но ведь не из общего бюджета — свои тратила. И потом пробежаться по магазинам для женщины — святое дело! И в Москве на Тверской, и в Виндзоре, и в Лондоне Марина легко возвращала себе хорошее настроение, купив какую-нибудь мелочь. И у англичан есть выражение retail therapy[69], означающее тоже самое. Недавно прочитала статью — не где-нибудь, а в Times (газету оставил Джон, Дэвид ее не читал). Что-то о новых тенденциях в моде, и в конце слова, как призыв: «I shop therefore I am»[70]. Марина не считала себя шопоголиком, всегда тратила деньги разумно, на дело.

— Слушай меня, девочка. Я человек простой, для жизни мне нужно очень мало. Мне нужна ты. Я вытерпел эти два месяца, когда тебя постоянно не было дома, только потому что знал — этому скоро будет конец. А сейчас ты опять за свое. Если я тебе хоть немного дорог, прошу, не делай этого… Хотя бы не сейчас. Мы оба отработали свое в полной мере. Давай радоваться спокойной семейной жизни. Прошу тебя. Для меня это очень важно.

Сказав все это, он вышел, оставив Марину в комнате, ставшей вдруг темной. Посмотрела в окно: вечер уже. И щеки чего-то мокрые…

Прошло несколько дней. Больше этой темы не касались. Но довольно скоро зазвонил телефон, Дэвид поднял трубку:

— Тебе звонят из Букингемского дворца!

— Ты так шутишь? — взяла трубку.

— Миссис Эллис, здравствуйте, это из отдела кадров, — сказал очень приветливый женский голос, — вы успешно прошли интервью с нашими коллегами из Виндзорской крепости. Вам скоро будут звонить. Я лишь хотела убедиться, что вы никуда не уехали.

Через пару дней на каких-то полчаса отошла в лавчонку напротив дома («coner shop»[71], как здесь говорят):

— Тебе опять звонили, на этот раз из крепости, я не стал брать трубку.

Автоответчик сигналил, Марина нажала красную кнопку и прослушала запись: «Добрый день, Марина. Это Хелен (сотрудница Виндзорской крепости). Поздравляю, мы рады предложить вам работу смотрителя, которая предполагает и экскурсоведение. Приходите в пятницу знакомиться с коллегами».

Марина знала, что это произойдет, думала неотступно, но «Дэвид просил так серьезно… Выбора нет… Отложу до завтра, все равно уже в офисе никого нет… Нет, сейчас, какой смысл откладывать?»

Набрала номер и оставила свое сообщение:

— Хелен, очень благодарна, но, к сожалению, моя ситуация изменилась, я не могу начать работу в ближайшем будущем. Very, very sorry![72]

Трусливо, нецивилизованно, стыдно безмерно. Дэвид это слышал и повторил то, что однажды уже говорил:

— Ты — лучшее, что со мной когда-либо случалось.

Больше никто не звонил.

Весна 2005

Пережили зиму, а в начале весны неожиданная радость — в Лондон приехал младший сын.

— Мама, командировка очень важная, свободного времени почти не будет, но вы приглашены на black tie party[73], за вами заедут Айгуль с мужем, она же там где-то живет неподалеку от тебя, им дали company car для этой цели. Ты купи себе что-нибудь соответствующее из одежды, я потом возмещу.

«Вот еще, буду я мальчика разорять, — подумала Марина. — Сама что-нибудь соображу».

В Москве Марина всегда одевалась хорошо: сама шила, вязала, а с середины 90-х, когда сыновья стали зарабатывать и помогать материально, начала шить и на заказ — благо, у подруги был свой «Дом моды». В музее у нее была репутация женщины со стилем. Но одевалась она всегда только для работы — светской жизни не было. Каков был женский дресс-код для подобного рода вечеров здесь, она не знала. Открыла шкаф, перебрала наряды, многие уже и не по размеру… «Вот, если в это влезу?» Длинное серое шелковое платье без рукавов с завышенной талией. Отличный крой. Купила у Лиды (той самой подруги) на распродаже. Влезла. Туфли, сумка «Prada» — timeless classic[74]. И была у нее в загашнике шаль. Почему не на виду? Потому что это был подарок Мартина, это личное, из другой жизни. Шелковая легкая и длинная шаль — умопомрачительно красивая, без рисунка, но с переходами разных цветов в серо-зеленовато-терракотовой гамме. Марина всегда любила ткани. Эту шаль она увидела в Брюсселе и встала перед ней как вкопанная. Не могла глаз оторвать. Мартин это заметил, пошептался с Мартой и купил для Марины, сказав, что для них не дорого. Дорого, конечно, но она была очень рада. И платье это серое купила без надежды носить, а в тон шали. «Вот и выгуляю впервые (с удовольствием посмотрела на себя в зеркало), а почему глаза сияют и щеки пылают, что это?» А то, что вспомнила безумно и бездумно счастливое время…

— Чему улыбаешься? — Дэвид вошел в спальню. Повертелась перед ним — одобрил.

— Дэвид, нас пригласили вместе, и смокинг у тебя есть, и галстук-бабочка.

— Ты же знаешь, у меня завтра с раннего утра до позднего вечера все по часам расписано.

На следующий день, ближе к вечеру, к дому подъехал огромный серебристый мерседес. Из окна машины приветливо махала рукой Айгуль — она была в чем-то красном и сверкающем. Они с мужем сидели на заднем сиденье, переднее предназначалось для Марины. «Только бы успеть до прихода Дэвида» — Марина судорожно пыталась надеть плащ и никак не могла попасть в рукав. Наконец справилась и выскочила на улицу. По закону подлости к дому подъехал Дэвид. Одновременно с этим из мерседеса вышел высокий джентльмен в фуражке. Со страху Марина подумала — генерал, но «генерал» оказался водителем. Он открыл перед ней дверцу машины. Последнее, что она видела, была надменная усмешка Дэвида. «Господи, как же нехорошо все вышло. Этот эпизод явно не пойдет на пользу семейной жизни», — Марина чуть не плакала. Но Айгуль защебетала, и, как Скарлетт О’Хара из «Унесенных ветром», Марина приказала себе: «Я подумаю об этом завтра. Сейчас — off we до![75]».

Вечер проходил в одном из старинных лондонских отелей. Когда вошла, от сияния и яркости зарябило в глазах. Сверкали огромные старинные люстры и обнаженные плечи дам под ними. Яркими были длинные платья из синей, зеленой, даже красной тафты. Оказывается, она была в моде. Марина не покупала здесь глянцевых журналов, к которым привыкла в Москве: зачем Дэвида попусту раздражать? Вот и отстала от жизни, даже не знала, что сейчас модно, хотя всегда старалась быть в курсе.

Навстречу Марине шел сын, одетый в смокинг. Таким она его еще не видела.

— Я решил не брать на прокат, я купил этот костюм сегодня, подумал, может, я и на свадьбу его летом надену. А тебе идет, я там… подброшу тебе, наверно, недешевое.

— Все из Москвы, мой дорогой.

Он объяснил, что публика собралась на аукцион русского искусства, организованный женой его начальника. Марина оглянулась вокруг — действительно, в зале, насколько видел глаз, были расставлены, развешены, разложены музейного вида вещи. С боссом сына Биллом и его женой Мэри Марина была знакома по Москве.

[Мэри, американка, уже несколько лет жила с мужем в России и все силы отдавала работе с детскими домами. Эта изящная, образованная, очень милая женщина взвалила на свои плечи весь организационный груз по поиску предметов искусства, которые могли бы заинтересовать богатую публику, чтобы потом передать все деньги в Россию. Что еще важнее — она делала то, от чего в страхе отворачивались, чего не хотели видеть и знать многие соотечественники Марины, — не уставая, посещала детские дома, была в них «своей», дружила с детьми и воспитателями. Была «мамой» десяткам обездоленных малышей. К тому времени — почти десять лет. Она была неравнодушной — качество, от которого долго отучали и, кажется, отучили людей в России.]

Мэри не было на этом вечере: что-то случилось дома в Америке. У входа, приветствуя гостей, стоял Билл. Марина постояла какое-то время рядом с ним и с сыном, и приветствия произносились как будто и от ее имени тоже.

После аукциона был дан обед. К Марине подлетела Айгуль:

— Вы знаете, что будете сидеть за одним столом с Биллом? Вам оказана особая честь.

— Айгуль, я знаю его по Москве. Это просто старое знакомство.

— Не скажите, мы с мужем тоже знаем и его, и Мэри, но наш стол — вон там.

Айгуль показала рукой на конец зала.

Марина подумала, что все-таки это очень восточная черта — все эти церемонии, иерархия почестей и прочее, но сидеть и беседовать с Биллом, с одной стороны, и с сыном, с другой, было щедрым подарком судьбы в той уже не очень радостной для нее жизни.

На следующий день Дэвид даже не спросил ее о вчерашнем party[76]. Освободил от необходимости оправдываться и лгать, что ничего, мол, особенного там не было. Было!

* * *

После встречи с сыном и чудесного вечера настроение улучшилось: надо подступаться постепенно. А работа будет! Один раз предложили, предложат и еще. Главное — Дэвид, как его уговорить. Марина уступила, но не отступила от своей мечты-идеи. Два месяца работы помогли ей сбросить с себя долгий сон. Она выписала лондонскую газету на русском языке, глянцевый русский журнал. «Русский Лондон», оказывается, жил полнокровной жизнью. Бойкие журналистки, ее соотечественницы, наперебой соревновались в остроумии по поводу «местных аборигенов» и их обычаев, рассказывали о жизни соотечественников, как преуспевших в освоении чужеземного пространства, так и неудачников.

«Может быть, установить все-таки контакт с русскими женщинами, нарушить один из пунктов инструкции, которую сама для себя создала, узнать, как они живут-ладят со своими „альбионцами“? Да и по русскому языку ужасно скучаю…» Сказано — сделано. Марина позвонила в редакцию и дала объявление: «Интеллигентная москвичка пятидесяти лет без семейных и иных проблем будет рада общению на русском языке».

Начались звонки. Русские женщины, как и она, искали общения.

* * *

Наташа позвонила первой. Она из Питера, здесь уже пять лет, за пятьдесят.

— Как вы познакомились со своим мужем? — спросила Марина, чтобы начать разговор.

— Как все — через Интернет. Я уверена, что и вы таким же образом.

Возникла пауза. Марине не хотелось сразу заявлять о том, что она «не таким образом», поэтому предпочла промолчать. Но Наташе эта тема была интересна:

— Все русские женщины, которых я здесь встречала, трудились в поте лица. Интернет — это full-time job[77]. Одна моя знакомая уже третьего мужа здесь меняет, и она права — жизнь надо строить своими руками.

Марина сменила тему:

— Как вы с мужем живете?

— О, сейчас прекрасно, каждое утро он благодарит Бога за то, что тот послал ему такую женщину, но в первый год дрались, не переставая.

— Дрались?

— Да, темпераментные оба. Я бы уехала в первый год, так тошно было, но сад удержал. Знаете, клубника, смородина, варенье начала варить.

— А муж хороший?

— Отличный мужик! Нет, кроме шуток, очень хороший человек. Как говорится, шла замуж по расчету, а вышла по любви. Я его одела — обула — отогрела, его прежняя жена была француженка, он весь какой-то ободранный мне достался. Дом есть, уже моему сыну завещан, своих детей у него нет — мне крупно повезло. Сейчас приехали из Франции, думаем второй дом там покупать, у мужа свободный французский. Ради Франции я, может быть, даже продам одну из моих двух квартир в Питере.

Услышав от Марины, что та тоже сдает квартиру в Москве:

— Вы свою сдаете? Деньги здесь тратите? Зачем? Ну вы глупая, он женился — должен содержать по полной! Мои денежки все в Питере, я их со счета никогда не снимаю, пусть копятся. Муж как-то спросил, что я с ними собираюсь делать, сказала: «Пусть будут, на всякий случай, себя не пролежат».

Через какое-то время позвонила снова:

— Сегодня поругались. Недавно приезжал мой сын, крышу нам чинил бесплатно. Поехали с ним в Лондон. На Covent Garden я купила ему кожаную куртку, всего-то за какие-то двести фунтов. А сегодня муж получил bank statement и бежит ко мне — «Как ты могла купить такую дорогую вещь, не посоветовавшись со мной?!» А я ему говорю: «Ты жадный, жить с тобой не буду». Под вечер приходит: «Прости меня, старого дурака».

С Наташей Марина перезванивалась еще почти год, но они так и не встретилась.

* * *

Москвичка Лена — ровесница Марины. И живет не очень далеко — на западе Лондона.

— Очень захотелось поговорить, но долго не могу, извините. Ну, расскажите о себе. Как вы, что вы?

Марина рассказала, что все хорошо, но скучает и по Москве, и по семье, и по активной жизни.

— Про семью и не говорите! У меня мама и дочка в Москве. Мы всегда были, и сейчас тоже, очень близки друг другу, так что это рана, которая не заживет никогда. Но я приняла решение, что теперь…

— А вы часто в Москву ездите?

— Часто не получается. Я работаю в «B&Q»[78] на кассе. Знаете, что это такое? (Марина знала магазин: все для дома и сада. Видела, как кассирам приходится вертеть тяжеленные строительные материалы, чтобы сканировать ценники). Так что в Москву — только два раза в год по две недели. Этой зимой полетела и заболела там сильно, задержалась на неделю, так чуть до развода не дошло.

— Почему там работаете? А в Москве вы кем были?

— В Москве я в инязе преподавала. А там, потому что после пятидесяти работу не найдешь, а у нас под боком только-только открылся этот магазин, я сразу побежала, меня и взяли.

— А муж не против?

Лена рассмеялась:

— Теоретически — против. Он бы вообще хотел, чтобы я с ним рядом целыми днями сидела и телевизор смотрела… Но деньги-то нужны. Он пенсионер. Индиец, а у них положено, чтобы муж жену одевал-обувал — он просто обожает покупать мне тряпки, чтобы все на мне блестело-сверкало, любит водить меня в гости, мы путешествуем много, в Индию часто летаем — и экономклассом он ведь не может! Куда там! Но за этим фасадом кушать-то хочется, на хлебушек кто-то должен зарабатывать. А работа адская, я устаю вусмерть. Еще и уроки английского языка даю в свободное от работы время. Верчусь.

— А как же вы время находите путешествовать — с вашей-то работой?

— С этим проще: мы с ребятами-девчатами друг друга в магазине в этом плане поддерживаем — подменяем, отгулы копим, за свой счет берем. А ученики — они и подождать недельку могут.

И что Марину заставило следующий вопрос задать:

— А вы мужа любите? Лена протянула:

— Ууу, ну знаете, этот вопрос я себе уже лет сто не задавала, и слова этого в моем словаре нет. Не знаю. Простите, мне бежать надо. Запишите мой телефон.

* * *

Позвонила женщина с сильным южнорусским акцентом. Представилась Верой. Голос был немолодой. Марина спросила, как по отчеству. Вера с неудовольствием сказала: «Ивановна».

— Так хочу, уж так хочу поговорить.

— Давайте поговорим.

— Уж в этом Лондоне распроклятом и поговорить-то по-человечески не с кем.

Марине очень захотелось сразу же положить трубку, но нельзя — сама ведь объявление дала.

— Уж намучалась я здесь, и не передать! В Лондоне грязища, «черных» полным-полно, английский — до чего ж язык противный! И рожи у всех ну такие! А одеты как — срам! Все не как у людей!

— А зачем вы приехали?

— Дак за любовью ж!

И поведала Вера Ивановна, что лет десять назад повстречала она в своем Крыму англичанина и влюбилась в него без памяти. Он провел с ней несколько ночей своего отпуска. Уехал, однако, не оставив ни адреса, ни обещаний о новой встрече. Но не такова была эта крымчанка, чтобы просто так отпустить любимого — стала разыскивать, подняла на ноги знакомых из «Интуриста», достала адрес и телефон. С чьей-то помощью поговорила — сама языка не знала — и выяснила, что звонить больше не надо: он не хотел с ней даже разговаривать.

— Ну я-то и подумала: что телефон! Вот если я сама приеду, как увидит он меня, вспомнит наши ночи жаркие, не отвертится тогда.

Каким-то образом приехала, нашла «брата»-поляка, заплатила ему и женила на себе. Получила вид на жительство. Стала, таким образом, прямой угрозой неосторожному англичанину. Тот, наверное, предпринял какие-то радикальные шаги, чтобы разрубить нечаянные узы — Вере Ивановне пришлось отстать. Но не зря же она из Крыма ехала! Перевезла в Англию сына, которому еще не исполнилось восемнадцати, отказалась от украинского гражданства, и, как нуждающаяся и бездомная, (поляк, который ее деньги уже отработал, с ней развелся) не очень долго ждала и получила социальную квартиру в неплохом районе Лондона. (Прав Дэвид, когда говорит, что все для меньшинств! Марина знала, что сами англичане ждут council flats[79] годами). Сын оказался подлым, с матерью разругался, уехал куда-то в Шотландию и материально не помогал. Вера Ивановна получала benefit[80].

— И ведь как строят-то тут! Это ж руки бы им пообрывать за такое строительство — ветер во все щели.

— Скажите, Вера Ивановна, а в своем Крыму вы бы получили от властей хоть какую-нибудь хибару, да еще так быстро?

— Ну так я ж сюда и переехала! В «цыхвылызацию» ихнюю! Здесь меня ихнее государство и поддерживает.

— Вы ошибаетесь, Вера Ивановна, вас тут содержат. Вы на содержании у простых британцев, многим из которых вы не по карману. («Муж и жена — одна сатана, оказывается», — вспомнила Марина уроки Дэвида.)

Вера Ивановна обиженно запыхтела:

— Они все богатенькие, с них не убудет.

Марина попрощалась под причитания о том, как бы попить чайку и по душам поговорить. Когда Вера Ивановна позвонила во второй раз, Марина попросила ее больше не звонить, наврав, что мужу не нравится, когда она говорит по-русски.

— Вот-вот, все они подлые…

Марина положила трубку.

* * *

Молодой голос:

— Здравствуйте, землячка. Есть время немного поболтать? У меня перерыв на обед.

— Конечно, есть. У меня сейчас все дни — перерыв на чай.

— Что так? Не работаете? С английским проблемы?

— Вроде нет, но не работаю.

— А мне только при этом условии и разрешили въехать в страну. Муж материально не мог меня содержать, обратился к депутату своего округа, и тот пошел нам навстречу: написал в Британское посольство в Москве, что гарантирует мне работу в своей администрации. В нашем городке очень мало образованных людей. Работа скучная, канцелярская, но это не имеет никакого значения — я очень счастлива.

— Расскажите, пожалуйста, мне очень интересно.

Не за один разговор, но постепенно Марина узнала, что Наде — так звали москвичку — было сорок пять лет, в Москве она преподавала английский и на курсах, и частно. Муж был инициатором развода, сказал, что она его никогда не понимала и была занята только материальными проблемами. Действительно, из-за постоянной занятости Нади «о высоком», как было в молодости, они уже не говорили. Зато двух красивых детей вырастили и выучили. Детей при разводе разделили — старший сын остался с мужем, восемнадцатилетняя дочь ушла с Надей. Больше делить было нечего. Квартиру Надя оставила мужу, потому что знала: она, работая на двух основных работах и пяти-шести подработках, заработает еще, муж — никогда. После нескольких месяцев слез в подушку, она решила взять судьбу в свои руки — сбросила десять килограммов, сфотографировалась у профессионального фотографа, нашла английский сайт знакомств, выбрала нескольких подходящих кандидатов и послала всем письмо одинакового содержания: «Не красавица, но чертовски привлекательная женщина, уже вырастившая детей, ищет любовь на всю жизнь». Получила два-три отклика (напугала, наверное, джентльменов своей открытостью) с извинениями, что, мол, спасибо, но уже нашли, что искали, и одно письмо: «Вы хотите любви? Тогда я — тот, кого вы ищете!» Больше Надя никому не писала — начался ее роман с жителем небольшого городка под Манчестером. Роман развивался стремительно: встреча на Кипре, обмен визитами, свадьба в Москве, борьба за право въехать в страну проживания мужа… Надю не остановило то, что у ее избранника была инвалидность, в Москве она показала его светилам неврологии, и те, ужаснувшись тому, до какого состояния был доведен человек в цивилизованной стране, обещали помочь.

— Сколько ни проживем, все лучше, чем одной в Москве! Многое оказалось совсем не так, как я себе представляла, но я ведь знала, зачем ехала. Мужа я люблю всем сердцем. Он очень простой человек: был тренером по плаванию, но это там, в Москве, у нас мерки, а он мне стихи пишет. Очень хороший человек, заботливый, понимающий. Два года ухаживал за умирающей женой. Она была на восемь лет его старше. Мне, конечно, страшновато было ехать в чужой дом, где до меня он жил с другой женщиной, но все оказалось не так страшно, дом меня принял. Даже ничего менять не пришлось.

— Даже кровать?

— Даже кровать.

— Надя, вы в Лондоне бываете?

— Нет. Я была, конечно, но сейчас не до этого. До Манчестера нам минут сорок на машине. Мужу сейчас запретили водить. Я учусь. Городок наш противный — один «восток». В такси иногда садишься, адрес таксисту говоришь, а он тебе: «Я по-английски не понимаю». Вот так они здесь устроились: живут, как там у себя, и английского не понимают, и не хотят понимать. Но дом хороший, а природа! Я полюбила северную Англию. У нас из окна спальни зеленые холмы видны. Представляете? В выходные мы много ездим. Я пою в хоре, в Москве всегда мечтала. Вы были в Йорке? Не были? Давайте как-нибудь там встретимся.

— Давайте. Я с мужем поговорю.

Марина, действительно, поговорила с Дэвидом, на что тот ответил: «Йорк? Ты шутишь! Это же на краю света!»

С Надей хотелось разговаривать. Всегда настроение поднималось. Звонили друг другу, но нечасто. Застать ее дома было нелегко.

* * *

Женщина с удивительно красивым глубоким голосом — Лиля.

— Вообще-то я Елена, но так меня никто в жизни не называл, зовите, как я привыкла. Кто-то оставил газету с вашим объявлением в русском магазине, где я всегда отовариваюсь. У меня самой нет денег ни на какие газеты.

«Хорошее начало», — подумала Марина.

Лиля рассказала, что в Лондоне уже одиннадцать лет, сейчас разводится.

Она из Москвы, училась во ВГИКе, где-то снималась, но карьера не задалась.

— Я необычайно красива, вы увидите, но то да се… Начала пить, сильно… С мужем разошлась, осталась с дочкой. Познакомилась как-то в компании с англичанином, артистом, а выяснилось, он и не англичанин вовсе — русский по крови, потомок старинного рода. Роман закрутили, звонил каждый день. Он был женат на немке, двое детей. Любить любил, но жениться не хотел. Ну и послала его к черту — тогда женился, как миленький.

Приехала Лиля в Англию без единого английского слова, но с великим желанием изменить свою жизнь. Пекла пироги, устраивала детские спектакли, пыталась писать сценарии, любила мужа. Муж, вопреки ее ожиданиям, не собирался что-то менять в своей жизни коренным образом ради нее. Его дети практически поселились в их доме и новую жену отца не просто игнорировали, а ненавидели, причем с годами все больше и больше.

Вечерами муж, когда был дома, часами разговаривал с бывшей женой. В ответ на ревнивые Лилины упреки отвечал: «Мы были и остались друзьями, она мать моих детей!» Этого Лиля ни принять, ни понять не могла. Она привезла с собой дочку, новый муж ее принял и относился как к родной, а непомнящая родного отца девочка называла его папой. Но и это не утешало Лилю — она чувствовала себя глубоко несчастной и одинокой. Снова начала пить.

Она упрекала мужа в том, что тот не захотел дать денег на дорогого частного врача, а отослал ее к «Анонимным алкоголикам». Хорошо было, однако, то, что там ее не только вылечили — ко времени знакомства она не пила уже несколько лет — но и дали понять, что она не одна. Только там она впервые почувствовала себя в Англии человеком. У нее появились друзья, такие же, как она, бывшие алкоголики. Она окончила курсы английского языка и начала говорить.

После одиннадцати лет брака что-то случилось — Лиля не рассказывала, что именно, а Марине было неловко спрашивать — и ее выдворили из семейного дома с полицией. Наверное, произошло что-то серьезное. Со слов Дэвида, она знала, что просто так замужнюю женщину из ее дома в Англии выгнать невозможно. В социальном отделе ей помогли — она уже много лет была гражданкой Британии — и нашли комнату в социалке. Она и жила там уже второй год, деля удобства с парнем из Африки и получая социальное пособие.

Лиля только что подала документы на развод и очень гордилась этим («он надеялся, что я просто уеду в Москву»), отыскала бесплатного, по ее словам, адвоката (опять же, со слов Дэвида, Марина знала, что адвокаты здесь бесплатными не бывают). Бывший муж, ссылаясь на то, что она алкоголичка и скандалистка, уже заявил, что не даст ей «ни пенни». Лилин адвокат, со своей стороны, уверил ее, что каким бы ни было ее поведение в семье, это не имеет никакого значения: брак был долгим, и свою долю она обязательно получит.

Все это Марина узнала из довольно частых разговоров по телефону.

Встретились они, когда спрашивать разрешения на это Марине было уже не у кого. В ее голове сложился свой образ этой женщины с удивительным голосом — она должна быть высокой брюнеткой с античным профилем и лицом типа Тамары Гвердцители. Встретились. Марина, не узнавая, смотрела на невысокую женщину с испитым лицом и седыми волосами (как позже выяснилось, седина с золотыми перышками, была не своя, а выполнена парикмахером — это единственная роскошь, которую Лиля себе позволяла). Где же красавица?! Хотя, если вглядеться, лицо интересное — не русского, западного типа. Одета, понятно, из Oxfam[81].

Оправившись от удивления, Марина спросила:

— Какие же роли ты играла в кино — шпионок, наверное?

— Угадала — шпионок и проституток. А знаешь, у тебя цвет волос очень скучный, ты бы… перышек добавила.

Две москвички обменялись приветствиями.

С Лилей, по выражению той, они скорешились. С ней было легко и интересно говорить о Москве, где она знала всю киношную богему, Лиля много читала, многое видела на сцене. Она была из семьи крупного чиновника, ее мать с ухаживавшей за ней женщиной до сих пор жила в квартире на Смоленской площади. У самой Лили ни квартиры, ни надежды ее унаследовать в Москве не было. По ее словам, не успела она уехать, родственники поспешили лишить ее прав на всю московскую собственность.

— Дура была, подписала все, что мне подсунули, — мрачно прокомментировала она.

Одно только не нравилось Марине: Лиля умела нагнетать тоску. Стоило похвалить что-нибудь или кого-нибудь в этой стране, она немедленно откликалась:

— Да ты что не видишь, что они все дебилы. Дебилы и психи. Поживи тут с мое — розовые очки с носа-то упадут. Это тебе не «Midsomer Murder»[82], где даже убийцы — леди и джентльмены.

Марина думала про себя: «Ну да, сами мы не местные… Надеялись, что все проблемы, от которых уехали, здесь как рукой снимет, а вместо этого — „je ne mange pas six jours, помогите…“ Люди добрые помогли, и они же еще и дебилы… Да, проблем здесь полно, идиоты встречаются, но хорошего и очень хорошего все равно больше!» Доказывать что-то Лиле она, однако, считала делом безнадежным: как и многие соотечественники, она давно запуталась в ориентирах и не хотела видеть ничего дальше своего собственного невеселого опыта.

— Может быть, тебе действительно лучше уехать? Трудно ведь, когда все противно. Будешь с мамой жить.

— А у нас что, лучше что ли?

— Лиля, давай я тебе действительно подарю розовые очки, беспросветно так жить, уж лучше иллюзии, — шутила Марина.

— Смейся, смейся, поживи тут с мое.

Марина, как могла, пыталась помочь новой подруге выйти из тягостного состояния. Однажды она получила от глянцевого русского журнала приглашение на показ моделей нового сезона в бутике «Alexander McQueen» на Old Bond Street[83]. Пригласила Лилю. Посмотрели на наряды и манекенщиц, спустились вниз в торговый зал, подивились молоденьким русским девочкам, по-деловому рассматривавшим одежду, стоившую… Марина, когда смотрела на ценники, видела только одни нули.

— А это из прошлогодней коллекции, оно у меня уже есть, а вот это, — девушка-подросток держала в руках что-то из кожи и шелка, — я, пожалуй, пойду померяю.

Шампанское было без ограничений, крошечные бутербродики-канапе вкусными. Когда все закончилось, шумная толпа веселых русских дам вылилась на улицу, знаменитую своими магазинами. Марина подошла к редактору журнала, который организовал этот вечер, чтобы поблагодарить за приглашение. Представила Лилю — «московская актриса, давно в Лондоне». Редактор очень заинтересовалась:

— Скоро в Лондон приезжает Елена К., вы ее знаете?

— Это моя сокурсница.

— Вы могли бы взять у нее интервью? Она тоже долго жила в другой стране, вам будет, о чем поговорить. Я позвоню.

Чудесный и теплый вечер. Они шли к метро, выбрав длинный путь, — не хотелось спускаться в подземелье. Лиля почти что кричала:

— Маринка, спасибо тебе! Столько лет я в Лондоне — и не подозревала, что здесь есть приличные русские! Я сделаю это, я напишу о Ленке, она талантище…

Позже Марина привезла Лиле из Москвы две книги ее бывшей однокурсницы. Лиля, давно не покупавшая и не читавшая русских книг, была счастлива. Но редактор не позвонила. Может быть, однокурсница не приехала.

[Лиля выиграла процесс, как ей и обещал адвокат. Чего она не знала заранее — это то, что «бесплатный» адвокат вычтет из полученной суммы двадцать пять процентов за свою работу. Оставшиеся деньги к Лиле тоже не попадут: на них адвокату будет поручено купить ей жилье. Денег хватило только на квартиру на Кипре, куда счастливая Лиля и отбыла, обещав звонить. Может быть, и звонила, но телефон у Марины изменился.]

* * *

Звонки шли долго, потому что объявление, которое Марина поместила как разовое, все печаталось и печаталось. Позвонила в редакцию. Ответили, что виноват компьютер, обещали остановить.

Звонок из Новосибирска. Людмила:

— Здравствуйте, Марина. Я могу вас так называть? Я моложе вас… не намного. Сразу скажу, что я была замужем за англичанином… полтора года. Сбежала. Мне тут газету из Англии привезли. Звоню вам как сестре по… не знаю, почему. У вас, судя по объявлению, все хорошо? Может, вы мне перезвоните сейчас или когда удобно? Я бы хотела с вами посоветоваться. Вам звонить гораздо дешевле, чем мне отсюда.

Марина немного помедлила — нахальство все-таки — но сказала, что перезвонит как-нибудь вечером, когда мужа не будет дома, и записала номер телефона. Когда положила трубку, решила, что звонить не будет: и голос не понравился, и страшилку, наверняка, услышит какую-нибудь. Но прошло несколько дней, и она подумала: а что если той, звонившей, очень нужно с кем-нибудь поговорить, и она ждет? Набрала номер, когда Дэвид уехал сидеть со спящей Энни.

Людмила учила школьников английскому. Что-то не заладилось в ее жизни: не замужем, квартирка маленькая на двоих с мамой, отношения между ними не лучшие… Поехала в Лондон по туру, сразу стала читать брачные объявления, звонить, встречаться… Понравилась разведенному, состоятельному бухгалтеру с юга Англии. Тот в первый же день повез ее к себе домой — опробовал, одобрил. Предложил остаться. Осталась. Группа уехала без нее. Уже и виза закончилась, а она все жила у него: понравилось быть хозяйкой в большом, хотя и неуютном доме, понравилось не толкаться в набитых автобусах, не считать копейки (фунты и пенсы ей, впрочем, считать тоже не довелось: бухгалтер покупал все сам, денег в руки не давал). Он был старше ее на десять лет, трое детей от двух бывших жен жили где-то в Европе. Ни одного из них он не растил, они ему не докучали — большой плюс.

Выдав эту информацию, Людмила вздохнула и продолжила:

— Вы думаете, я ничего не замечала? Все видела — и скупой, и характер не сахар, придирками уже тогда замучил: и дверь за собой на закрываю, температурный режим нарушаю, и сковородку поцарапала, наверняка вилкой скребла, и ем очень быстро, и новую упаковку бекона вскрыла, когда в старой еще чего-то осталось. А уж дом скребла… Ну а дома что, лучше? Мать пилила, что неумеха, поэтому никто замуж не берет…

Решили оформить отношения. Но путь к этому лежал через возвращение домой. На родину Людмилу выпустили, но чтобы получить визу невесты, ей, нарушившей закон, пришлось постараться и подождать. Получила в конце концов. Замуж она выходила впервые, хотя было уже под сорок, поэтому захотела, чтобы было красиво. Муж-to-be[84] купил длинное кружевное платье и фату до земли.

— Я ведь симпатичненькая, стройненькая. Ему это и нравилось. И еще акцент мой русский нравился: не избавляйся, мол, ни в коем случае. Счет в банке мне открыл — на всякий случай, но ни чековую книжку, ни карточку не дал, хранил у себя в сейфе. Я решила: буду любить такого, как есть, в кои-то веки я кому-то нужна. Ведь женщине обязательно надо быть кому-нибудь нужной, правда? Но только после свадьбы он хуже стал: уже не просто придираться, а бить начал, за волосы таскать. Когда первый раз это случилось, я так рыдала, что он даже скорую помощь вызвал, сказал, что я с лестницы упала. А потом еще и еще, я пробовала звонить его тетке, чтобы хоть она на него повлияла, та только смеялась, что я все выдумываю, и вообще, это дело семейное. А однажды с ножом на меня набросился. Я вырвалась, добежала до соседей, они дверь прямо перед его носом захлопнули. Ночью меня сосед, в чем была, отвез к своей матери, дал денег на билет в Россию. А в посольстве я получила справку на выезд.

Марина слушала молча, не прерывала.

Вдруг Людмила засмеялась и совершенно другим голосом сказала:

— Вот я и хочу посоветоваться. Мы с ним официально разведены уже два года. Когда я сбежала, он месяц был сам не свой, звонил в Москву каждый день, а потом пропал. Я позвонила соседям, они сказали, что с ним живет другая женщина, тоже русская. Кобель ведь какой… Но у него с ней не получилось, и он снова звонит, зовет вернуться, говорит, что я лучше всех, что он меня игнорировал, потому что очень уставал на работе, а сейчас ушел на пенсию и открыл свой бизнес. Обещает любить. К тому же, мне сказали, что теперь у них поправки в законодательство внесли: домашнее насилие, на которое раньше никто не обращал внимания, теперь считается преступлением, и в полиции появился такой отдел — так что есть, в случае чего, у кого защиту искать. Как вы думаете, ехать мне?… Я просто хочу быть кому-то нужной…

Марина, не дослушав, положила трубку: «Пусть эта дура сама разбирается. Быть нужной? Кому ж этого не хочется!? Вопрос, всякую ли цену ты готова платить за свою якобы нужность?»

Марина услышала, что приехал Дэвид, открыл своим ключом дверь, позвал котов домой. Сама кошкой взлетела по лестнице — в ванную, заперла дверь и заревела. Ревела, сидя на краю ванны, и спрашивала себя, по какой причине слезы? «Нервы ни к черту. Не хочу я никаких женских историй, я ими… объелась». Умылась, выпила холодной воды из под крана. Вышла из ванной, юркнула в спальню, не зажигая света, быстро разделась — и под одеяло, как будто спала. Лежала с открытыми глазами и думала: «Какие же бабы дуры!» И она тоже? Нет, это не про нее. Она — вполне self-sufficient lady[85] — сама для себя женщина. Нужна — поможет, не нужна — переживет. «Еще вопрос: нужен ли мне мой „он“?» — Задала и испугалась: нужен! Нужен.

* * *

Из русскоязычной газеты Марина узнала об обществе «Великобритания — Россия», заплатила за членство, хотя этого можно было и не делать, и стала посещать лекции. Звала Дэвида, но тот, как всегда, был занят, да и интереса не проявлял. Ездила одна.

Люди там были самые разные. Очень нравились англичане, искренне интересовавшиеся Россией, ее культурой и языком. Один из главных организаторов был государственным чиновником, по роду своей деятельности никак не связанным с Россией. Он выучил русский язык и говорил на нем бегло и почти без акцента — просто «из любви к искусству».

Он представил Марину в тот вечер, когда она пришла впервые.

К ней подошли с приветствиями. Женщина с русским именем, преподававшая в Оксфорде, сразу же дала номер своего телефона. Она сказала, что происходила из старинной русской купеческой семьи, уехавшей из большевистской России. Как же она была красива! Ее красота была русской, но такой тонкой и изысканной… «Неужели русские женщины были такими до того…»

Подошел очень высокий пожилой джентльмен лет восьмидесяти. Он говорил на русском без акцента, только иногда подыскивал слова. «Тоже, наверное, эмигрант». Но джентльмен разуверил:

— Я англичанин. Шпионом был. По молодости пошел записываться в разведшколу, думал, научусь хорошо говорить на нескольких европейских языках, а мне — нет, никто европейским языкам тебя бесплатно обучать не будет, выбирай — китайский или русский. Вот и выбрал русский.

Рассмеялся:

— Не жалею.

Марину удивило то, что он откровенно говорил о том, что, как она считала, должно умереть вместе с ним, раз уж выпал такой жребий. И еще то, что шпион, по определению, должен быть незаметен, а этого высокого красавца — и сейчас еще красавец — как не заметишь! Он как статуя Маяковского.

Марина разговорилась с сидевшей рядом англичанкой, преподавательницей русского языка. Та рассказала ей, что сейчас у них — руссистов — большие трудности с работой: раньше русский язык преподавали даже в школе, не говоря уже о высших учебных заведениях, сейчас это резко сократилось.

— Между русскими преподавательницами большая конкуренция, — она кивнула в сторону группы женщин с крашеными головами, своей разноцветностью нарушавшими монохромность английской седины.

«И я как все, как все, как все, — подумала-пропела про себя Марина, дотронувшись до своих окрашенных утром волос. — Подойти или нет? Не хочется что-то».

Не подошла. И к ней не подошел никто из женщин.

Когда вышла на улицу, услышала по-русски:

— Подождите! — Ее догоняла невысокая коротко стриженая женщина-кубышечка. — Вам до метро? Мне туда же.

Разговорились. Нина рассказала, что приехала в Англию в шестидесятых годах:

— Нас обменяли на…

Она назвала какое-то неизвестное Марине имя.

— Сейчас Лондон не тот, что раньше. Вы поздно приехали.

Расспросив Марину, вдруг недобро рассмеялась:

— Да, какая у вас затянувшаяся молодость: решиться на переезд в таком возрасте. А вот у меня все хорошо: и муж, и дети взрослые, и работа стабильная.

«Почему она решила, что у меня все плохо? Может, ей просто нравится так думать?» — Марина была почти уверена, что это так.

Приятных знакомств с русскими в обществе «Великобритания — Россия» Марине завести не удалось. Но все равно ходила: интересные лекции, творческая атмосфера. Русский язык.

* * *

Теперь у Марины появились знакомые, с которыми она могла поговорить по-русски. И телефон начал чаще звонить ей, а не Дэвиду. Но…

Но был декабрь, холодно и дождливо. Ни людей, ни машин. Отсутствие жизни вокруг убивало. Марина сидела у окна и смотрела на то, как сосед из дома напротив минут пятнадцать выводил свою жену из дома (у нее была какая-то редкая болезнь — нарушен контакт между мозгом и двигательным аппаратом), а потом стал усаживать ее в машину. Сосед был достоин всяческого уважения, она всегда старалась поздороваться с ним первой, но смотреть на это было тяжело. Марина задернула шторы.

Как это страшно, когда нет контакта. Включила фальшивый камин, закуталась в пончо. Как согреться друг о друга двум ежикам? Чем сильнее они прижимаются, тем больнее колются иголки. Почему-то этот образ, раз возникнув, уже не отпускал и приходил на ум снова и снова.

Зимой холодно. Но зимой и свободнее. Вечная мерзлячка Марина разлюбила лето. Тепло и зелень летнего сада ее тяготили, казались уловкой для того, чтобы навек затащить ее в эту «золотую клетку». Зимой больше шансов на свободу и причин для выхода из «клетки».

Еще одна зима прошла…

1 марта 2006

Желтые цветы — те самые, противные, которые появляются раньше других. Но один фунт — и бери, сколько хочешь. На городок опускались сумерки, и лоточник зычным бандитским голосом зазывал последних покупателей. Марина взяла целую охапку. Продавец поблагодарил очень тихо и вежливо.

Сегодня день св. Дэвида — покровителя Уэльса. И цветы эти желтые — национальный символ. Ее Дэвид будет рад. И, может быть, им удастся поговорить… О том, что сделала Марина, он еще не знал, а сделала она вот что: зашла на сайт очень известного в Лондоне музея, который объявил о летних вакансиях, заполнила все необходимые формы on-line и теперь ждала ответа. Как подступиться к разговору, помня прошлую неудачную попытку, Марина не знала, и разговор этот откладывала.

Они уже не были молодоженами, их отношения перешли в вежливое совместное существование. Быт был. Радости не было. Даже lovemaking[86] перешло в простое making[87].

«Дэвид мне нравился, — думала Марина ночами, — неужели навсегда разонравился? Любовь-страсть иссякла… А любовь-забота? Я бы и рада была заботиться, жалеть. Но ему это не нужно. Однажды спросила, не вредно ли ему так часто ходить в тренажерный зал, как насчет сердца? Рассердился: все, мол, под контролем… А причем здесь вообще слово „любовь“? Откуда я его взяла?.. А помню: перед тем как решиться на замужество, я так себя уговаривала: яйцо отчасти превосходное[88]… осетрина отчасти свежая… Давно уж подмечено, что „отчасти“ не бывает. Не криви душой перед самой собой: ты шла замуж по расчету. „Шла замуж по расчету — вышла по любви“ — не получилось. А как насчет „расчета“, удался? Великая и Чудесная Британия ожиданий не обманула. Но стать хорошей женой не получилось… опять двадцать пять. Я, наверное, не способна быть хорошей женой. Не могу я быть гаремной женщиной, а Дэвиду именно такая нужна: чтобы жила только им одним. Да я таких жен за свою жизнь и не встречала. Конечно, если бы это был вопрос жизни и смерти, например меня украли бы пираты, продали на невольничьем рынке в гарем, и господин в чалме назначил бы меня любимой женой, тогда, может быть, от полной безысходности и невозможности бежать я бы и приспособилась… Хотя вряд ли. Вряд ли господин назначил бы меня любимой женой. По многим объективным показателям. А если не любимой? Это даже лучше: соперничество дисциплинирует, но соперниц, кажется, в поле зрения нет… И вообще, как тут говорят, „it takes two to tango“[89]. Он все время раздражен, все время что-нибудь не так… Ну вот, опять у меня кто-то другой виноват».

Все эти полубредовые разговоры с самой собой заканчивались, как правило, одним выводом: да, в своих стараниях быть хорошей женой она перешла черту, за которой жизнь была не ее. Да, она жила чужой жизнью с чужим человеком, так и не ставшим своим. Но выхода не было: уезжать она не хотела, а как жить одной в чужой стране? Об этом даже думать было страшно: нет, только не это, стерпится-слюбится, надо что-то пересмотреть в себе, чем-то пожертвовать… Только не возможностью работать! «Вот только уговорю его насчет работы, ведь это всего лишь контракт, отработаю три месяца, а там видно будет». Засыпала немного успокоенная.

Работу предложили. Разговор состоялся. Ничего хорошего не вышло. Дэвид демонстративно ушел в другую спальню и хлопнул дверью. Марина постояла за дверью, готовясь постучаться, но рука бессильно повисла: не хватило духу.

Утром она спустилась вниз. Дэвид сидел за столом пил кофе и читал газету. Марина заварила чай и села рядом. Он не пошевелился, чтобы передвинуть газету, вместо этого рявкнул:

— Ты разве не видишь, что мешаешь мне!

От неожиданной грубости на глазах выступили слезы. Это вызвало новую волну гнева:

— Ты мешаешь мне завтракать!

Тогда она, не в силах ничего с собой поделать, зарыдала. На лице Дэвида появилось брезгливое выражение, он встал рывком, швырнул газету в угол и вышел из комнаты со словами:

— Соседи могут услышать. А мне здесь жить!

Закрывшись в спальне, Марина долго рыдала в подушку: перед ней стояло его лицо — лицо чужого человека.

5 июня 2006

Дэвид постучал, вошел и сел на край кровати. Начал говорить, и, еще не поняв о чем, Марина почувствовала: сейчас между ними все решится. Каким-то ханжески-ласковым тоном он произнес:

— Я не хочу, чтобы ты уезжала, ты можешь жить во второй спальне, как мой гость, — и вещи свои ты можешь оставить. Я не буду брать с тебя деньги за комнату — так, немного за газ и электричество.

Вышел с победоносной улыбкой.

Тонкий волосок ни выдержал-таки меча, и тот упал, но не на Дамокла — на Марину. Такую же боль она испытала однажды в детстве, когда тяжелый волейбольный мяч попал ей в лицо: нестерпимо, нечем дышать. Он так сказал! Дышала с трудом, но мозг лихорадочно работал: «Я не останусь здесь ни минуты!» Вывернула наружу все вещи из комода. Собрала документы. За чемоданом пришлось идти в гараж через кухню и сад. В саду Дэвид только что развесил огромные черные купальники Крис — она часто оставляла свою одежду постирать после бассейна, но до этого он сушил ее в гараже. Купальники хлопали на сильном ветру и были похожи на пиратские флаги. Марину передернуло.

Набила чемодан самыми необходимыми шмотками, оглянулась, и еще что-то затолкала: свое, родное, — не оставлять на чужой территории. Чемодан не закрывался, села на него — замок щелкнул. Стащила вниз, поставила в угол гостиной. Забрала все свое из ванной комнаты, еще раз проверила документы. Вызвала такси к дому, уже не скрываясь. Появился Дэвид. Он отбросил елейный тон, каким говорил полчаса назад, и, определенно решив сжечь все мосты, закричал каким-то визгливым бабьим голосом:

— Ты знаешь, сколько будет стоить такси до станции?! Ты не знаешь цену деньгам! Ты эгоистка! У тебя никогда не было ни сестер ни братьев, ты всегда была занята только самой собой! Почему ты ни разу не предложила мне принять ванну первому?!

Подъехало такси. Куда? В Слау — там жила Ирина. Внезапно Марину охватила радость: все к лучшему!

* * *

Оставив вещи у Иры, Марина уехала в Москву проведать маму, найти новых жильцов для своей квартиры (прежние съехали) и быстрее назад: в конце июня начиналась ее работа в Королевском музее Лондона. Она позвонила своей московской мудрой Кате. Та приехала — роскошная женщина за рулем огромной тойоты. Катя давно ушла из музея, сделала карьеру в нефтяном бизнесе. Двух девочек растила одна. С их отцом расставалась дважды — после рождения старшей и сразу после рождения младшей, уже навсегда. Тот с дочерьми не встречался. Катя опять, как и раньше, — с женатым мужчиной.

— Марина Михайловна, может быть, все еще можно уладить? Такой мужчина. И видно, что он знает и ценит, что имеет.

Катя рассматривала фотографию, сделанную в первый год их совместной жизни.

— Умница ты моя, верное слово нашла. Этот мужчина ценил меня, когда имел. Сделала шаг в сторону от него к самой себе — стала ему врагом. Но разве можно иметь любовь? Ты как считаешь?

Что могла считать умница и красавица Катя, которой в жизни удавалось все, кроме хорошей семьи со своим персональным мужем?! Семьи, в которой она была бы единственной женой единственного мужа.

Вопрос про «иметь любовь» был риторическим. Конечно, нельзя. Если бы было можно, не создали бы все народы мира столько сказок, где злодеи не просто похищали красавиц, чтобы «иметь», а пытались завоевать их сердце, пленить, очаровать. Да хоть, Черномор в «Руслане и Людмиле».

Оставшись одна, Марина все никак не могла успокоиться:

«Если уж молодой Кате не дается семейное блаженство, то о чем мечтать мне?! Я не создана для блаженства на длинную дистанцию. Enough is enough![90] He я первая, не я последняя. Даже красавица поэтесса сходила с этой дистанции…»

Марина бросилась искать книжку стихов Беллы Ахмадулиной — должна же быть где-то… Вот:

Завидна мне извечная привычка

Быть женщиной и мужнею женою,

Но уж таков присмотр небес за мною,

Что ничего из этого не вышло.[91]

Смотрела в окно, за которым было так много старой Москвы, тесной и полной жизни. Любила это всегда. Со многим расставаться было грустно. Стряхнула с себя грусть: «Cheer up![92] Сама себе, по крайней мере, я могу гарантировать отсутствие разочарований и свободу передвижения. Столько еще интересного я не видела в моей Британии».

Те из московских друзей, кому Марина рассказала, что рассталась с мужем, говорили: «Ну, теперь вернешься, что тебе там делать одной?! Здесь и квартира у тебя вон какая, и работу найдешь в музее — не в своем, так в другом, — с твоим опытом тебя должны взять». Была ли у Марины мысль вернуться? К ее большому стыду, не было. Почему к стыду? Потому, что однажды об этом ее спросила мама…

С мужем или без мужа, но она хотела жить в своей новой стране. Пусть не так, как было задумано вначале, пусть опять одна… Было твердое знание, что жизнь в Москве она уже отжила, отцвели для нее московские хризантемы, теперь в ее саду — английская роза. И на вопрос, который задавался или подразумевался («кому ты там нужна?»), она без колебаний отвечала: «Там я нужна себе!»

Четвертая глава

К Марине вернулась ее энергия. Эмоций никаких — только действия. Два дня, что жила у Иры, обзванивала агентства недвижимости. Съездила в Лондон, посмотрела пару-тройку квартир — ужас, что предлагали за те деньги, которые она могла себе позволить платить. В конце второго дня у метро Kilburn нашла недорогую студию с кухонькой и душем. Комната чистенькая (при ней заканчивали красить стены и потолок), десять минут до метро, и прямая линия до Green Park, недалеко от которого место ее будущей работы.

Чтобы арендовать квартиру, от жильца требовались рекомендации с места работы или от уважаемых людей и счет в банке. Счет был, а вот рекомендации… Помог младший сын, работавший в московском офисе иностранной фирмы, — рекомендатели нашлись. Старший сын перевел деньги для того, чтобы заплатить депозит за месяц и еще кое-что на обустройство. «Бедные мои ребята, пришлось им все рассказать, но они молодцы, проявили себя как мужчины».

Квартира сдавалась без мебели. Нужно было срочно купить необходимое. Пошла на главную улицу — High Street[93]. Да-а, это не Виндзор… Да и Лондон ли это?! Таким она представляла себе Каир, в котором никогда не была: дешевые магазинчики «Only £1»[94], лавчонки с вывесками на арабском языке, пабы, не вызывавшие никакого желания в них заглянуть, запах восточных пряностей, странного вида явные «неангличане», подпиравшие фонарные столбы… И вот они, дамы несмелые, косяками идут по улице, демонстрируя то, чем их богато одарила природа и фаст фуд. «Да, пожалуй, хорошо одеваться для этой улицы не надо, опасно даже: „Чужой среди своих“», — посетила Марину мысль.

Ее новое жилье было в десяти минутах ходьбы, но какая разница! West Hampstead, как ей объяснил молодой сотрудник агентства, — это в прошлом место, где жили университетские преподаватели, средний класс. Оно было застроено хорошими викторианскими и эдвардианскими домами. Еще недавно район был известен как излюбленное студенческое место, где студенты снимали комнаты с общими удобствами.

Дом, где поселилась Марина, был викторианский, построенный, наверно, в конце XIX века (королева Виктория жила и правила так долго, что понятие «викторианский» в стилевом отношении довольно разнообразно), несомненно, для одной семьи. Ловкий владелец дома «нарезал» в нем больше двадцати маленьких квартирешек-комнатушек и сдавал их, благо место было бойкое. Маринина студия в своей прошлой жизни наверняка была гостиной — очень высокие потолки с сохранившейся лепниной — есть на что смотреть, лежа в кровати, — огромное «французское» окно — дверь в сад. Громко сказано — сад общий, communial, но есть возможность выгородить достаточно изолированный кусочек («Займусь садоводством!») Марину очень удивило то, что в голой комнате были темные бархатные шторы во всю высоту и ширину стены. Может быть, сохранились от прежних времен?

Вечером в дверь постучали. Сосед. Зовут Карлос. Под мышкой — маленький телевизор:

— Мы с женой съезжаем с квартиры, остается ничейный телевизор, не нужен?

— Очень нужен. Большое спасибо.

— Но за лицензию платить надо.

Оказалось, чтобы пользоваться телевизором, нужно ежемесячно платить двадцать пять фунтов, которые после полугода снижаются до двенадцати с полтиной. Освобождаются от уплаты только старики старше семидесяти пяти лет. Марина еще не успела подключиться к антенне, как получила предупреждение на фирменном бланке: «Не заплатили? Ревизор у вашего порога!» И так далее, включая угрозу судом. Позвонила, открыла счет, заплатила.

Марина купила кровать за полцены (матрас хороший), два сборных шкафа из парусины (дешево и стильно), парусиновое же раскладное садовое кресло (дешево и сердито). Кто-то выбросил из дома напротив высокий резной индийский столик со сломанной ногой, и она подобрала его под покровом ночи (капля экзотики). Черный деревянный стул со скидкой в семьдесят процентов купила просто так — потом разберемся. И еще ковер. Звучит гордо, на самом деле — синтетический палас за двадцать пять фунтов из хозяйственной лавки, но какой на нем узор! Сметливый изготовитель тщательнейшим образом воспроизвел старинный туркменский орнамент с равномерно распределенными по полю восьмисторонними медальонами — гелями (цветками, по-туркменски), за что честь ему и хвала!

Вот тут-то Марина поняла, как ей повезло, что квартира досталась ей без мебели: наконец-то она могла обустроить свое жилье по-своему! Кровать — она кровать и есть, но если ее закрыть восточным платком — это уже что-то! Подумала: «Потом подушек накуплю в „John Lewis“, там бывают очень стильные, закрою ими то, что платок не закрыл». Убегая от мужа, автоматически затолкала свои любимые ткани в чемодан — молодец! Набросила шаль на кресло. А это что за ящик? А если мы этот ящик закроем вот так, то это уже будет кофейный столик! И до чего же хорош высокий черный стул — Макинтош, да и только! Не хватало света. Марина любила, чтобы все углы комнаты были освещены. Села в автобус — двадцать минут от «Каира» до Oxford Street, потом бегом в свой любимый магазин, на четырех этажах которого можно было купить все — от косметики до ниток и пряжи. Магазин был для среднего класса, а может, и выше среднего. Лампы были для нее дорогими. Сразу же понравилась одна: большой как бы полотняный абажур на высоком керамическом основании терракотового цвета. Здорово! Но за ту же цену можно было купить две лампы, хотя и не такие стильные. Купила понравившуюся. Знала по опыту, что если и даст себя уговорить на что-то «более практичное», завтра же побежит менять. Верила первому взгляду. И несколько подушек купила, не удержалась, транжирка. Что-то коричнево-терракотово-бежевое, в стиле «ковра», а одна — просто черный атлас, с «Макинтошем» будет перекликаться. Дома все разложила — расставила: фантазийный интерьер с уклоном в этно. Яркие цвета уравновешивались мягким светом лампы. Первый «ее» интерьер в этой стране. Можно жить!

На третий день послала Дэвиду text[95]: «Когда я могу приехать за вещами? Чем быстрей, тем лучше». Тот ответил, добавив, что его не будет дома, и все ее вещи будут в гостиной. Нашла перевозчика, доехали быстро.

На диване в гостиной лежал белый лист бумаги с напечатанным текстом: «Не стесняйся пользоваться ванной, звонить по телефону, заваривать чай». «Гостеприимный какой!» На подоконнике в вазе, где всегда были сухие цветы, сейчас стоял огромный букет ярко-красных роз и ее фотография. «Боже, какие траты! Последнее прости?» Огляделась — все остальные фотографии исчезли. «Поступок из ряда вон выходящий, — отметила равнодушно, — хочет сохранить хорошую мину при плохой игре». С молодым водителем перенесли все вещи в машину минут за десять.

На обустройство ушло пять дней. «Со счетами за газ-электричество, переводом почты на новый адрес и подключением телефона и Интернета разберусь после. Завтра у меня — первый рабочий день!»

Июль 2006

— Это ваша ошибка, девушка! — строгая дама в «английском» костюме отчитывала Марину, одетую в форму музейного смотрителя. Марина вызвала ее, чтобы помочь бледной, как мел, полной немолодой женщине, отчаянно повторявшей слово: «lоо»[96] и, судя по всему виду, собиравшейся вот-вот pop off[97]. Маринин пост был на входе, и она пожалела эту безбилетницу, пригласила присесть на скамейку в ожидании разрешения посетить так необходимый ей «лу». Заслон в виде менеджера дама не прошла. Ей вежливо объяснили, что подобные удобства — только для обладателей билетов. К удивлению Марины, дама моментально успокоилась, раздумала умирать и, кивая, удалилась. А ведь пять минут назад подобное же Маринино объяснение она не приняла! Своя свою поняла сразу — правила писаны для всех, никаких исключений! Мэри, менеджер, была хорошей теткой и прекрасно знала имя Марины. Видно, серьезно разгневалась, раз назвала девушкой.

— К вашему сведению, первый общественный туалет в Лондоне появился в 1421 году, и с тех пор их стало только больше, — с язвительной улыбкой почти пропела она.

Марина намотала себе на ус.

О’кей, проехали… Смена постов. Теперь Марина проверяла содержимое карманов желающих войти в музей. Слова — «пожалуйста, все металлические предметы: мелочь, ключи, мобильные телефоны — на поднос» она произносила с выражением и улыбкой. Многие отвечали тем же: «Как, мобильник разве металлический?», «Вам все деньги из моих карманов или только мелочь?»

Следующий пост — металлодетектор. Не очень-то приятно обшаривать и мужчин, и женщин с головы до ног. Звенели не только бесчисленные драгоценности на пальцах, шеях, в ушах и где-то еще глубоко внутри восточных красавиц, звенели заклепки на джинсах и куртках, таблетки и презервативы в фольге, протезы… Люди озабоченно и смущенно улыбались, она благодарила каждого и успокаивала: «Все в порядке, проходите, счастливого дня»

Смена постов каждые тридцать минут. До конца ее первого рабочего дня она успела принять-отдать в гардеробе несколько тяжеленных рюкзаков, один чемодан, пару детских колясок, кучу зонтов и бутылок с водой, проверить содержимое двух десятков сумок на предмет «режущего и колющего», обнаружить и конфисковать нож у молодого парня из Восточной Европы на первом проверочном посту и, — о счастье! — не переставая открывать стеклянную дверь перед посетителями, пуститься в разговор о хитросплетениях английских королевских династий с двумя дамами с севера (узнала по акценту), в конце которого, как обычно, следовал вопрос:

— Вы откуда, из какой страны?

После ее ответа — доброжелательный смех:

— Надо было встретить русскую в Лондонском королевском музее, чтобы наконец понять, кто от кто происходит в английской истории.

Они тепло попрощались. Трудовой день закончен, желаемая награда получена.

В тесной подсобке Марина переоделась и обменялась впечатлениями дня с уставшими коллегами, успела кивнуть молодой привлекательной польке, которая достаточно хорошо помнила русский язык, чтобы заговорщически прошептать «мы (славянки) здесь лучшие», и вышла на улицу в теплый и еще солнечный день.

Улыбка, которая, согласно должностной инструкции, не сходила с ее лица целый день, все еще на своем месте. Марина уже привыкла улыбаться первым встречным и принимать их улыбки без смущения. Приезжие из России смущались. Сегодня в музее была известная русская актриса. Марина приятно удивилась, как модно и к лицу одета (последний раз видела ее в роли бомжихи), приветствовала ее на русском — та изобразила, что падает в обморок, и, прочитав имя на нагрудном знаке, воскликнула:

— Марина! Вы должны мне помочь! Я уже несколько дней в Лондоне и не знаю, как себя вести — мне все улыбаются! Как мне реагировать?

— Улыбаться! — улыбнулась Марина.

Медленно пересекла «Green Park»[98], который в этот летний солнечный день был даже не «green»[99], а многоцветным от множества сидящих в шезлонгах, и просто лежащих на траве людей всех цветов кожи. Спустилась в Tube[100], вошла в переполненный — час пик — вагон, через двадцать минут вышла на «Kilburn». Шагая в толпе, думала: «Вот я и слилась с массами британских трудящихся. Девушка, ты получила, что хотела!»

* * *

— А правда, Майкл в профиль похож на Мефистофеля?

Стоящий рядом симпатичный швед Дэн весело хохочет в ответ на шутку Марины.

— По какой причине вы, двое, так счастливы? — с подозрением смотрит менеджер.

— Без причины, — отвечают они в унисон.

— Мы просто счастливы здесь работать, — находится Дэн.

Да, это счастье так от души смеяться, предвкушая начало рабочего дня. Как давно она не была так счастлива!

Похожий в профиль на Мефистофеля добрейший Майкл огромным ключом открывает тяжелую дверь, солнце наполняет холл, за солнцем вливается толпа посетителей.

— Доброе утро. Добро пожаловать в музей. Ваши билеты, пожалуйста. Вашу сумку, пожалуйста. Колюще-режущее есть? Металлические предметы из карманов на поднос, пожалуйста. Спасибо, проходите к металлодетектору. Счастливого дня!

Марина уже вошла в рабочий ритм, научилась получать удовольствие от работы. Как и в былые годы, она — в музее. Музейщик — это не работа, это судьба. Должность скромнее, чем была, но всему свое время и место: в другой стране на другом языке — уже это своего рода вызов (как здесь любят это слово «challenge»). Каждый день она делом доказывала, что, как и писала в своем CV, умела работать с большим количеством людей в стрессовой ситуации и в команде (летний сезон в этом музее — постоянный стресс). А «команда»? Смотрителей летом в музее было много: в немногочисленный постоянный штат вливались те, кто, работал по трехмесячному контракту, у них разный возраст, разный цвет кожи, разное образование, но общий энтузиазм, доброжелательность и желание поддержать. Марина уже симпатизировала многим, и ей отвечали тем же. Ближе этих людей у нее тогда и не было никого в этой стране.

Непосредственным местом ее работы были три «объекта»: Королевская галерея, Королевские конюшни и Парадные апартаменты дворца, в которых жила семья наследника престола, в летнее время уезжавшая ближе к природе. За одну рабочую неделю, таким образом, Марина и ее коллеги меняли свою «дислокацию» несколько раз. Так и ходили с форменной одеждой в футляре вокруг памятника королеве Виктории из одного музея в другой.

Каждый музей требовал кроме общих знаний еще и знания истории и коллекций каждого в отдельности. Марина купила все имевшиеся официальные путеводители, и все вечера просиживала у компьютера, готовя экскурсию по коллекции карет. Ответы на вопросы были для нее любимой частью работы.

Загорелый крепыш в шортах:

— Что изображено на британском флаге и почему его называют «The Union Jack»[101]?

— На флаге изображены три креста, наложенные друг на друга. Красный прямой крест Святого Георгия, покровителя Англии, синий диагональный крест Святого Андрея, покровителя Шотландии, и крест Святого Патрика, покровителя Ирландии, тоже диагональный. Флаг — символ объединения трех стран. А насчет названия существуют несколько версий. Мне больше нравится та, которая связана с именем короля, создавшего флаг: James на латыни звучит как Jacobus, то есть Jack. Джеймс VI Шотландский, сын казненной Марии Стюарт, стал Джеймсом I Английским[102] и объединил наконец короны двух государств. Именно он назвал свои владения Великобританией.

— А Уэльса почему нет?

Дискуссий на эту тему Марина за свою жизнь с Дэвидом провела более чем достаточно, поэтому без запинки ответила:

— Потому что к тому времени Уэльс уже давно официально был частью Англии.

— Спасибо. Я сам из Австралии. На нашем флаге ваш флаг тоже изображен.

Марина мысленно возликовала: «Он сказал ваш! Hooray![103] Сам с акцентом, моего и не заметил».

— Мы все еще от вас зависим — были колонией, стали частью Содружества. Думаем отделяться. Многие из англичан хотели бы к нам переселиться, к бывшим-то каторжникам, но непросто это для вас, виза нужна. — Австралиец громко и довольно захохотал. — Мы свою историю от каторжников ведем и очень этим гордимся. У меня вот древо генеалогическое есть. Могу показать, когда в следующий раз приеду.

В Музее карет — две дамы:

— Мы слышали, что из-за кареты чуть не сорвалась коронация.

— Да, был такой случай. В 1902 году перед коронацией Эдуарда Седьмого. Шталмейстер, заведовавший Королевскими конюшнями, проснулся от ночного кошмара: ему приснилось, что Золотая государственная карета, — да, вон та, роскошная, — не пройдет в арку двора. Проверили — и правда: со времени последней коронации дорога под аркой была немного приподнята. Это быстро исправили, и все прошло без неприятностей.

В Королевской галерее американцы:

— Говорят, у английской королевы больше работ Фаберже, чем в Кремле.

— Да, коллекция великолепная и по числу изделий она больше, но в Оружейной палате Кремля находится десять пасхальных императорских яиц, которые и прославили этого ювелира, а в нашей Галерее — три.

По нескольку раз в день Марина объясняла, что бесценная коллекция собиралась правителями Англии на протяжении столетий, но не является частной собственностью королевы: она лишь хранит ее для нации.

Самые трудные вопросы, как всегда, — детские. Мальчишка лет десяти, подталкиваемый отцом:

— Папа говорит, что история — самый страшный предмет на свете, потому что в ней — все мертвецы, это так?

Марина весело ответила:

— Это отчасти так. Ты что хочешь выбрать в школе — «науку» или «искусство»? Папа считает, что «науку»? Но ведь и там полно мертвецов. Посоветуйся с папой.

Папа хохочет:

— Мы подумаем.

Конечно, проблемы были. Например, она никак не могла привыкнуть обращаться к мужчинам «sir» и к женщинам — «madam». Ну какие же они «сэры и мадамы»?! Туристы, и одеты, кто во что горазд: «дамы» любого возраста и телосложения в шортах и майках, их спутники не лучше, у большинства — тяжелые рюкзаки за спиной… С завистью смотрела на коллег, которые произносили титулы автоматически, не задумываясь. «Это во мне все еще „совок“ сидит с его „мужчиной“ и „женщиной“».

На утренних брифингах почти не понимала, что говорит молодая женщина-менеджер, пару лет назад приехавшая из Новой Зеландии. «Да, акцент, но другие же ее понимают». Спросила однажды, оказалось, что и другие ничего не понимали, просто стояли и наслаждались солнечным утром. И сколько еще всего было по мелочи…

* * *

С первых дней коллеги рассказывали Марине, что в музее работает женщина, у которой русский муж. Прошло уже несколько недель, а встретить эту женщину так и не удавалось. В один из воскресных дней она обратила внимание на молодую пару с коляской, гулявшую по залу. Глянула в коляску, — а там маленькая девочка с серыми глазками. Девочка эта могла быть только одной национальности — русской. Подняла глаза на родителей: а вот и русский папа, который создал свою копию. Мама — совсем другая. Марина уже догадалась:

— Пэт?

— Марина? — обнялись.

Заговорили по-английски все трое сразу, но Пэт спохватилась:

— Говорите на своем языке — он скучает.

Муж, Сергей, был симпатичным простоватым «качком» Марина спросила его, как жизнь.

— Да плохо. Работы нет. С английским проблемы. С квартирой проблемы. Пэт согласна в Москву переехать, а там что? Вы же знаете, наверно, сколько стоит снять даже однушку на окраине. Отец недавно умер, мать зовет жить вместе…

Пэт, услышав знакомые ей, наверное, слова «отец» и «мать», присоединилась к разговору на английском:

— Папа Сергея умер. Мы были на похоронах — такое горе, такое горе… Помолчали. Обменялись номерами телефонов.

Познакомились Пэт и Сергей в России на теплоходе, который шел из Москвы в Питер через Кижи. Пэт была с подружкой, и Сергей — тоже с подружкой. Своей. Пэт отбила. Марина чувствовала, что англичанка любила русского парня. Всегда его хвалила: какой он заботливый, как девочку любит, ни в какие пабы не ходит, как его сверстники в этой стране.

— Вы знаете, Марина, мне очень повезло. Наши парни жениться не хотят и любить не умеют — только секс подавай.

Вот так. Слышать такое о соотечественнике было приятно.

Приятельские отношения завязались у Марины и с милой женщиной по имени Мэри. Невысокого роста с некрашеной седой головой, но модной стрижкой, она всегда выглядела элегантно — даже в «суровом» форменном костюме. И туфли на ней всегда были модные и дорогие — что еще может украсить женщину в форме? Мэри работала здесь давно, была в штате музея. На работе общаться было почти невозможно, но иногда они шли вместе до метро после работы. Марина, не углубляясь и не драматизируя, рассказала про развод. Мэри это никак не прокомментировала, о себе сказала, что замужем никогда не была и не хотела, дочку вырастила одна. Долгое время работала учительницей в школе. При упоминании об этом она нервно замотала головой, как будто с кем-то не соглашаясь:

— Все ногти там обломала! — она посмотрела на свой безупречный маникюр.

— Приходилось работать физически? — уточнила Марина.

— О, там нужны твои силы без остатка, а ногти… это я смеюсь. Знаете, когда мы учились, была теория «ребенок — пустой сосуд, который нужно наполнить знаниями», а сейчас теория другая: «ребенок — шкатулка с драгоценностями, которую нужно уметь открыть». Вот и открывала так, что без ногтей осталась, — Мэри расхохоталась. Потом снова посерьезнела:

— Когда мы учились, учитель был для нас высшим авторитетом. А посмотрите, что сейчас! Предмет такой ввели — «права ребенка», и в каждом взрослом учат видеть потенциального врага. В этой стране всегда кидаются в крайности.

Насчет кидания в крайности Марина промолчала, но со знанием своих прав у современных подростков сталкивалась сама. Как-то шла по Oxford Street и остановилась: трое мальчишек, разыгравшись посередине тротуара, мешали пройти. Она дотронулась до плеча одного из них и немедленно получила в ответ:

— Вы не имеете права меня трогать!

* * *

Oxford Street была недалеко, и как ни занята была Марина работой и подготовкой к ней, в выходные дни она иногда выезжала в центр. В один из солнечных дней шла по улице, задумавшись, и вдруг почувствовала оживление среди прохожих: смеялись, фотографировали. Оглянулась — прямо по проезжей части улицы (по воскресеньям ее центральная часть, как правило, закрыта для машин) ехали велосипедисты, их было много, очень много, они заполонили собой всю дорогу, и были… голыми, в буквальном смысле — без ничего. На некоторых, правда, были шлемы, а за плечами — рюкзаки. Марине стало и смешно, и, говоря честно, противно: велосипедисты всех возрастов — от юного до преклонного, обоих полов и всех имеющихся в природе и в Лондоне комплекций. Поток не кончался. Марина отвернулась, когда рядом с ней проехала голая тетка с необъятными, трясущимися и раскачивающимися во все стороны частями тела. Чтобы избежать этого зрелища, зашла в «House of Frazer», истратила четырнадцать фунтов на не очень-то и нужную ей помаду. Такова была ее «плата за выход» из этого странного действа. Придя домой, она включила телевизор, ожидая объяснения под рубрикой Breaking News[104], но ни в горячих, ни в обычных новостях о том, что видела, не было произнесено ни слова. На следующее утро отыскала крохотную заметку в популярной газете о том, что вчера в Лондоне на Oxford Street прошла очередная акция британского общества нудистов в защиту альтернативных средств передвижения и против загрязнения окружающей среды на улицах Лондона. Сухо, без комментариев. «А сами они эту среду, надо полагать, облагородили», — усмехнулась про себя Марина.

* * *

О Дэвиде Марина не вспоминала, по крайней мере днем. Ночью, конечно, память подбрасывала картинки, но в душе было пусто — ни сожаления, ни прощения. Марина не узнавала себя: она всегда была вспыльчивой, но отходчивой, всегда все прощала и первая мирилась, а тут — не могла и все! Думала: «Хорошо хоть, не звонит — номер телефона по фамилии узнать у провайдера проще простого». Хотя… почти каждый вечер… да, почти каждый вечер один и тот же индиец попадал «не туда». Марина вспомнила, что после нескольких бокалов вина Дэвид начинал говорить как-то по-другому — мягче. Он объяснял это тем, что в таком состоянии к нему возвращался его мягкий уэльский акцент, шутил еще, что уэльсцам очень легко имитировать индийский акцент. Этот «индиец», может быть, и не индиец вовсе? Как бы то ни было, Дэвид, наконец-таки, позвонил и сдержанно, по-деловому попросил о встрече.

Встретились у станции метро, сели на скамейку — идти куда-либо Марина наотрез отказалась.

— Выслушай меня, — начал Дэвид, — я не все рассказал тебе. Ты не все знаешь о моей жизни. Когда мы встретились в Москве, я лечился от страшной депрессии, поэтому и не звонил несколько месяцев. Меня предала женщина, с которой я хотел встретить старость и умереть. Она была гораздо моложе, закрутила со мной, когда я еще работал, был боссом, думала, наверно, что богатый. Вместе мы не жили, встречались только — я все оттягивал женитьбу.

Марина молчала, тупо глядя на букашку, в который уже раз пытавшуюся взобраться на травинку: упала, снова упала… «Значит, я была суррогатом, заместителем его прежней любви… Не эта ли его любовь носила красное белье и чулки на резинках?» Мысль — откровенно бабская, но укол самолюбию был болезненным, поэтому она почти не слушала Дэвида. Он продолжал:

— Эта стерва, мать Крис, изломала мне всю жизнь, я поклялся больше не жениться. Кэролайн, женщина эта, вот так же, как ты, часто плакала. Случайно выяснил, что все это время у нее был кто-то еще. Она призналась сразу: «А ты как думал!» Я все порвал в тот же час. Потом депрессия навалилась… Когда тебя увидел, просто не мог поверить — так ты была на нее похожа. Потом уже понял — ничего общего у вас не было и нет. Ты особенная, но и ты стала уходить. Я решил: еще раз не выдержу, видно, на роду написано быть одному. Вот поэтому так… я себя не оправдываю… грубо и глупо все вышло.

Марина заставила себя подумать: «Может быть, вернуться и снова попытаться наладить жизнь назло той, молодой? Вот он вроде в любви объясняется».

— Мне плохо без тебя. Я не лучшего мнения о себе, но для тебя… — он остановился, как будто оборвал свою мысль, потом продолжил:

— Please, please reconsider[105], давай вернем все назад и будем жить, как прежде. Я знаю, ты ждешь от меня уверений, что я изменюсь, приму твой образ жизни и прочее. Я тебя люблю, но старую собаку не научишь новым трюкам, как мы говорим. Я честен с тобой.

Как прежде? Нет, нет и нет, она даже думать не могла про это «прежде»:

— Прости. Как прежде, я не могу. Ты не отчаивайся, мы разные очень. Пришли мне бумаги о разводе, я все подпишу — никаких финансовых претензий, конечно. Прощай.

Ушла, не оборачиваясь.

* * *

Летний сезон заканчивался, постоянной работы для нее в музее не было, хотя она знала, что несколько вакансий всегда бывало в конце сезона. Поговорила с менеджером, молодой, энергичной, приветливой Хелен, которая не раз хвалила ее.

— Да, вы работали неплохо, иногда очень неплохо, но вы же понимаете, что наш музей особый, нужна стопроцентная четкость и исполнительность, а у вас были ошибки.

Марина знала свои ошибки: молодой парнишка не вынул из кармана мобильный телефон, он зазвенел на металлодетекторе, и она сделала замечание — стоявшая рядом Мэри обернулась с грозным укором в глазах. Кажется, даже кулак показала, мол, не сметь посетителям замечания делать. Две дамы очень близко подошли к открытому экспонату, Марина попросила отойти подальше.

— Не опекайте нас! — возмущенно воскликнула одна из них. Наверняка, нажаловалась потом.

Как-то Марина была ответственной за доставку бутербродов из столовой — питание раздавалось бесплатно. Мэри сказала, что взяла ленч из дома, на нее не брать, а Марина все-таки прихватила один лишний бутерброд, на всякий случай, получила строгий выговор. Еще что-то было… Да, пиджак! Каждое утро в конце брифинга был вопрос и голосование: «Jackets on or off?»[106] В очень редких случаях голосовали за «on», как правило, за «off». Кто-то сказал о жителях острова: «Нация, выросшая на сквозняке». И правда, нация, не чувствительная к холоду, что, однако, не означает, что они не болеют. Марина не любила и боялась холода, что вызывало искреннее непонимание коллег: «Ты же из России, должна быть привычной». Отвечала: «Я привыкла тепло одеваться, когда холодно!» Как не замерзнуть, стоя полчаса в продуваемой всеми ветрами арке или охлажденном до температуры осени зале в тоненькой блузке с короткими рукавами! Она стала замечать, что некоторые нарушали приказ, и в середине рабочего дня все-таки надевали пиджаки. Марина стала иногда делать то же самое, но, что позволено Юпитеру, не позволено быку. На старых сотрудников менеджеры, может быть, смотрели сквозь пальцы, но ей всегда делали замечания. Музей особый — это верно.

30 сентября 2006

Грустно было сдавать форменную одежду, пропуск, нагрудный знак. Грустно было получать прощальный подарок — чашку с изображением музея. Грустно расставаться с «командой», которую привыкла видеть каждый день.

Летний сезон традиционно заканчивался party в одном из лондонских дворцов. Девчонки обсуждали купленные по этому случаю наряды, мужчины жаловались на «бесполезные траты» жен (у них самих в шкафах хранились купленные много лет назад и на всю жизнь смокинги). Предстоящее событие относилось к разряду black tie party.

[Наличие в гардеробе женщин — не аристократок, a commoners[107], — длинных вечерних нарядов и коротких открытых коктейльных платьев было новостью для Марины. Когда приехала, не могла понять, зачем в популярном и не слишком дорогом магазине Monsoon был целый отдел бальных платьев: «Кто и куда их носит?» Оказывается, носят.]

Мэри спросила:

— Марина, вы идете? Нет? Почему? Нет партнера? Чепуха! У меня его тоже нет, а я пойду и вечернее платье надену! Партнеры в наши дни совсем не обязательны!

Марина смеялась:

— Согласна, но я не пойду.

И настроение было не то, и вечернее платье без партнера, как ни храбрись, неуместно.

Осень 2006

Коллега сказала, что будут вакансии в Виндзоре. Действительно, нашла их на сайте. Позвонила. Хелен, которая с ней беседовала и пригласила на работу два года назад, была в отпуске после рождения ребенка. Предложили прислать документы. Разговор был в позитивном тоне. Ездить из Лондон в Виндзор и работать полный рабочий день она не осилит, понимала — нужно переезжать. Полезла в Интернет, нашла очень полезный сайт «findaproperty.com»[108], но дорого, как все дорого, а вот это… вполне возможно. Не долго думая, позвонила: еще свободно, поехала — подходит! Заплатила штраф за нарушение условий контракта о найме жилья (не прожила положенные полгода), нашла того же «мэна с вэном»[109], переехала в домик почти в центре Виндзора, в переулочке. Квартирка была переделана из чердака. Глянула в единственное окошко — о чудо, за окном Крепость! Да за такой вид из окна она была бы готова жить хоть в скворечнике! Ее чердак и был чуть больше скворечника. Но в Виндзоре!

Вскоре ее вызвали на собеседование. Там обнаружилось, что до нее почему-то не дошло задание, высланное всем аппликантам, хотя свой новый адрес она указала. Объяснения не было. Сидела расстроенная, заполняя различные вопросники, слушая, как другие, выходя к экрану, на который проецировались картины художников, бойко выдавали приготовленные дома рассказы. Спросила шепотом у сотрудницы, можно ли ответить без подготовки — коллекцию она знала хорошо. Та посоветовалась с кем-то и отрицательно покачала головой. Ее все-таки проинтервьюировали индивидуально, как полагалось, но она уже поняла по тем, кто интервьюировал — не менеджеры, а, судя по форме, смотрители, — что эту работу она не получит. Так и вышло. Через неделю она получила письмо ожидаемого содержания. Ведомство было одно, и мнение Хелен оказалось решающим. А, может быть, — даже наверное! — не забыли и ее необъяснимый отказ от работы два года назад.

Позвонила бывшему коллеге Нику, пожаловалась. Нику было лет сорок, он работал в музее дольше нее, всегда помогал. Однажды остался из-за нее без обеда: объяснял что-то, а время и вышло. Экскурсоводом он был замечательным — рассказывал и занимательно, и с полным уважением к посетителям. Никакого «гидства»: смотрим, проходим, не отставать!

К ее огромному удивлению, Ник сказал, что с ним контракт тоже не продлили.

— Этого не может быть! Ведь ты же был лучшим!

— Марина, неужели ты не поняла: нужна только четкость и исполнительность.

Видно, Хелен сказала ему те же слова, что и ей.

Договорились встретиться. Ник приехал в Виндзор. Погуляли, потом Марина предложила ему пообедать в пабе через Темзу — это был уже не Виндзор, а Итон с его престижными колледжами. Шла вторая половина дня, и на улицах попадались ученики. Смешно было видеть десятилетних и даже младше мальчишек в форменной одежде — длинном черном фраке и белой рубашке.

Марина знала, что финансы у Ника, как и у нее, поют романсы, поэтому предложила: «Let’s go Dutch», то есть счет пополам. (Давний голландец Виллем оказался прав: это предложение было здесь в ходу.) За вкуснейшим шеппардским паем — лучшим, по ее мнению, блюдом в пабах — Ник поведал, что отправляется в долгое морское путешествие, контракт уже подписан.

— А потом?

— Кто его знает, что потом… Может, поступлю на курсы телевизионных ведущих, если денег накоплю.

— Да, ты по всем параметрам подходишь.

Когда Марина провожала его на станцию, он спросил:

— Марина, а сколько тебе лет?

— Много, друг мой. Пятьдесят четыре летом стукнуло.

— А мы в музее думали — не больше сорока.

Поцеловались в обе щеки на прощанье: «Увидимся».

* * *

Иногда приходила Ира. Перемену в жизни Марины она восприняла как-то равнодушно. В ее молодой жизни встреч — расставаний, как оказалось, было немало. До «бизнесмена» был американец. С ним она даже обручилась, но не выдержала двухмесячного отсутствия жениха и прельстилась женатым украинцем, которого ждать было не надо и который сразу предоставил в ее пользование апартаменты в центре Киева и полное содержание.

— Да разве ж я на это польстилась?! Присушил он меня! Ни о ком, кроме него, думать не могла, — горячилась она.

Сейчас в ее жизни что-то происходило: иногда светилась от счастья, иногда была черна как ночь, но не рассказывала.

— Подождите, Марина Михайловна, не сейчас, все расскажу, когда время придет.

— Только, пожалуйста, Ирочка, будь осторожна, не впутывайся ни во что сомнительное, — просила Марина.

— Да, что вы ученого учите, — только отмахивалась та.

Однажды Ира позвонила и попросила разрешения привести свою землячку. Землячка оказалась молодой — не старше сорока — скромно одетой женщиной с гладко зачесанными в пучок волосами.

— Моя бывшая учительница, надо ей помочь, — объяснила Ирка. Женщина покраснела.

— Марина Михайловна, пропадает хороший человек во цвете лет. Моя первая учительница, всегда мне отметки завышала. Да-да, не отказывайся, не перед директором. Я ведь учиться уже тогда не любила, знала — не мое.

Света, все еще красная и смущенная, заговорила:

— Ирочка, не надо, стыдно ведь как…

— Стыдно должно быть тому, кто тебя с ребенком без копейки голодать оставил. Нет, вы представьте, муж, подлец, бросил, из школы выжили, бухгалтером устроилась. Сказать, какая зарплата? Ладно, все мы знаем, какие там зарплаты — на хлеб и воду хватает… Марина Михайловна, надо Светке тут мужа найти.

Марина рассмеялась:

— Мой бывший сейчас холостой. Никого другого я не знаю. Есть один с работы, но я никогда не решусь быть свахой.

— Нужен ей скупердяй старый! Ей молодой и добрый нужен, как она сама. И такие здесь есть!

— Как ты себе представляешь поиски? Через Интернет, что ли? — помолчав, спросила Марина.

— Вот именно! У вас — компьютер, у вас — английский, у нас — невеста! Включайте, сейчас и начнем искать. Я один сайт знакомств знаю. Очень приличный. «DatingDirect». И пример объявления я вам принесла, из русской газеты вырвала. Марина взяла обрывок газетной бумаги и прочитала: «Желаю познакомиться с мужчиной для создания семьи и без вредных привычек, добрый, щедрый, порядочный и желающий создать семью. Я живу в Украине. Не пью алкоголь, не курю. Моя имя Виктория. Мой рост 180 см, вес 69 кг. Длинные светлые волосы. Я не лишена чувства юмора. Попрошу интим не предлагать»[110]. Что-то с русским языком здесь было не в порядке, но неважно — все равно заявлять о своих намерениях надо по-английски.

Сайт нашли. Просмотрели пару страниц с «женихами» соответствующего возраста. У Ирки загорелись глаза: «Ну вот, смотри их сколько!» Потом, представившись мужчиной в поиске женщины, посмотрели «ярмарку» невест: не очень, чтобы очень… Можно и побороться. Оптимизм Иры уже еле-еле вмещался в чердак с видом на старую крепость. Окутанные бриллиантовым дымом три русские женщины встали на тернистый путь поиска второй половины для одной из них, почти уверенные в том, что затерялась она именно на просторах Британщины. Зарегистрировались, заполнили длиннющую анкету. Самая ответственная часть создания своего файла — рассказ о себе с самой лучшей стороны и внятное описание своего потенциального избранника. Совместное творчество провалилось из-за того, что все трое хохотали, как сумасшедшие. Отсмеявшись, Марина выгнала гостей в маленькую кухоньку заваривать чай и, собравшись с мыслями, описала Свету и того, кого бы она сама хотела видеть рядом с ней. Как и не пьющая алкоголь Виктория, она особенно напирала на порядочность, доброту и умение понять женщину. Поставила галочку в графе: «Только с фотографиями». Оплатили карточкой месяц членства на сайте. Дошло дело до фотографий Светланы: ей распустили волосы, накрасили губы. Ирка приказывала:

— Улыбайся загадочно, радостно, сексуально, потом выберем.

Светлана оказалась фотогеничной, загрузили фотографии в ее «profile»[111], получили ответ, что файл проверят, и ответ будет отправлен через сорок восемь часов.

Одобрительный ответ был получен. Марина позвонила Ирке, та пришла с тортом, Светлана несла бутылку красного вина. После вкусной части вечера наступило время самого интересного — выбора кандидата в мужья. Сайт давал возможность сохранить скромность и, будучи невидимой, «кликнуть» в фавориты тех, кто понравился. «Кликнули» — и сразу несколько мужчин отправили свои фотографии в «profile» Светы. Приглянулась, значит. Вот тут-то возник огромный вопросительный знак: что делать дальше? Писать за Светлану по-английски означало начать врать — и куда это приведет? В эйфории надежды об этом раньше как-то не подумали. Марина предложила добавить в текст уточнение о том, что женщина только недавно начала учить язык, и просит простить за то, что обращается за помощью к подруге. Добавили. После этого те, кто вначале проявил интерес, убрали свои фотографии.

— Света, раз ты решилась на такой шаг, скромничать и прятаться ни к чему: скромность украшает, когда нет других достоинств, а у тебя их хоть отбавляй. Открывай себя, тогда те, кого не оттолкнет эта информация, дадут о себе знать, — Марине казалось, что в ее словах была логика.

Уже обнадеженная, а потом отвергнутая Света согласилась. Дней десять никто не давал о себе знать. У Марины был билет в Москву на неделю. Улетела. Когда вернулась и открыла сайт, увидела несколько сообщений для «невесты». Снова собрали совет на чердаке. Марина перевела одно письмо с кучей ошибок от черного парня двадцати с чем-то лет, пару писем от вполне симпатичных мужчин среднего возраста, которым нужны были «casual relationships»[112] и одно — от упитанного розовощекого молодца шестидесяти пяти лет, который был сфотографирован на крыше своего дома. Письмо было предельно откровенным: «Вы симпатичная девушка, английский язык можно выучить, приезжайте ко мне в Карляйль (север Англии), поможете мне крышу чинить. С этого и начнем. А дальше видно будет. Я простой человек, вдовец, в дом нужна молодая хозяйка. Если есть дети, приму с детьми. У меня самого их четверо».

Возмущению Ирки не было предела:

— Нет, ну вы только посмотрите на этого старикашку, крышу ему, видите ли, чинить нужно, ну и нахал! О’кей, будем ждать, не последний, будут и еще.

Марина подумала: «А совсем и не плох этот „жених“: написал все честно и открыто. Конечно, разница в возрасте большая, но выглядит он здоровяком, лет до девяноста доживет, мужчины здесь долгожители». Вмешиваться, однако, не стала. На следующее утро в дверь постучали. Открыла. На лестнице стояла Светлана:

— Простите, можно поговорить?

Марина впустила гостью, налила свежезаваренного чаю и стала слушать.

— Марина, посоветуйте мне, что делать. Ирочка — хорошая девочка, она мне хочет добра, но она молодая и красивая, она хочет для меня принца, а мне принц не нужен. Ответьте тому Бобу, что я согласна к нему приехать и крышу чинить. Я сегодня не спала всю ночь, все думала. Он такой добрый на вид, и возраст его для меня и моего сына очень даже подходящий… по бабам ходить не будет. Только Ире не говорите.

— Света, только знай, что будет очень трудно. Даже если человек такой, как пишет, тебе понадобится уйма терпения и доброты, — что еще могла сказать Марина?

— Да мне ли терпения занимать? — тихо и серьезно ответила Света. — А хуже, чем я живу, уже просто некуда.

«Скоро сказка сказывается…» На этот раз и дело было сделано на удивление скоро: на следующий день был получен ответ с адресом и вопросом, не нужны ли деньги на дорогу. Боб хотел прислать чек. Светлана отказалась, попросила только встретить на вокзале в Карляйле. Марина взяла у Боба номер телефона, дала свой, попросила сразу же позвонить ей как встретятся. Светлана решила ехать на следующий день. К концу следующего дня, Марина, не вытерпев, позвонила сама. Боб довольным голосом пробасил:

— Не волнуйтесь, все в порядке, она сама вам все скажет.

Света прокричала в трубку:

— Он хороший, я буду очень стараться ему понравиться! «Дай Бог, чтобы сладилось», — подумала Марина. Она все еще верила в чудеса.

Через пару дней к ней ворвалась Ирка:

— Куда Светка делась?!

— В Карляйль уехала, — предвидя грозу и готовясь к обороне, ответила Марина. — Мы уже три раза созванивались. Ей там нравится.

Ирка плюхнулась в садовое кресло и вдруг горько-прегорько зарыдала с причитаниями, из чего можно было сделать вывод, что плакала она о чем-то своем — не о Свете.

Оказалось, что летом, когда Марина работала, и они не встречались, у Иры приключился роман. И какой! Все, как мечтала. Симпатичный и состоятельный сорокалетний домовладелец из Виндзора ходил в ее ресторан каждый день, как на работу, объяснился в любви, привел в свой дом, назвал хозяйкой, познакомил с сыном, даже поехал с ней на Украину знакомиться с родителями. Ира влюбилась «до смерти», как она выразилась. Стали жить вместе. И что? По ее словам, она умудрилась все испортить: все время была чем-то недовольна, беспричинно плакала, на что-то жаловалась, обижалась, в чем-то бесконечно упрекала… Сама не могла понять, что с ней происходило. Близился день его рождения, были приглашены его друзья и подруги. Ирина устроила сцену ревности. Перед самым праздником он попросил ее забрать свои вещи и уйти из его дома. Больше не отвечал на звонки. Поговорили лишь однажды.

— За что ты так со мной? Я ведь любил тебя, — с горечью спросил Крис.

Если бы она могла объяснить! Она сама ничего не понимала, эта красивая девочка, у которой в жизни было столько «прелестей»: садистка-мать, воровавшая в своем магазине все, что плохо и хорошо лежало, и вымещавшая свои проблемы на беззащитной девчонке, «бизнесмен»-любовник… Деньги, нервы, обиды, запивавшиеся французскими винами, а то чем и покрепче.

Марина молчала, потрясенная, а Ира все повторяла: «Почему? Почему?» Вдруг перестала реветь и зло бросила: «Отсюда не уеду никогда! Наше быдло рыгающее ненавижу!» После этого Марина месяца два ее не видела: с работы она уволилась, телефон не отвечал.

[Пережив депрессию, Ирина переехала в Лондон, снова нашла работу в ресторане с небольшой зарплатой, но очень щедрыми чаевыми, один из «женихов» помог получить постоянный вид на жительство. Она стала посетительницей дорогих клубов. Ожесточилась, погрубела, и как-то зло бросила Марине: «Никогда не рассказывайте мне о ваших детях!» Они перестали видеться. Позже Марина долго пыталась ее найти — не получилось. Даже Света, для которой починка крыши, счастливо завершилась беременностью и перспективой регистрации брака, ничего о ней не знала.]

* * *

Марина гуляла по любимому Виндзору. Смотрела на лица. Присматривалась к парам. Смотреть на молодых было забавно: для них главными были дети. Рожали не по одному, а по два, по три. И обязательно еще один у мамы в животике ждет своего часа присоединиться к семейству. Интереснее было разгадывать истории пар постарше, иногда даже очень постарше: ходят, как школьники, за ручку, но бросают друг на друга иногда такие взгляды…

Однажды гуляла по парку, присела на скамейку. На другом краю в обнимку сидела пара — мужчина и женщина лет пятидесяти (Марина уже научилась определять возраст сквозь морщины — по глазам, по выражению лиц). Смеялись чему-то, потом высокая загорелая спортивного вида женщина встала и потянула мужчину за руку, сказав: «Let’s go!»[113], а тот, как бы в шутку, лениво протянул: «I can’t»[114]. Его подруга потянула его руку еще сильнее, и проникновенно, даже страстно, глядя ему в глаза, низким голосом сказала: «You can!»[115] Звук и явный смысл ее слов еще звучал у Марины в ушах, когда они уходили, взявшись за руки. Позавидовала. Кольнула заноза, что скрывать: «Выглядят не как любовники в привычном романтическом смысле, — скорее, партнеры. Наверное, надежность, уверенность друг в друге, партнерство для них… эротично? Россия-то всегда с Франции мерки снимала… А здесь все иначе — не лучше, не хуже, а по-другому». Марина как бы спорила про себя с Полиной и ее представлениями о природе влечения. Рассмеялась над собой: «Кто про что, а я… Девушка, подумай о чем-нибудь еще, кроме этого. Например, о том, что дома тебя ждут неоплаченные счета…»

Счета приходили регулярно. Марина начала самостоятельную жизнь независимой одинокой женщины, иногда вспоминая свои страхи по этому поводу и смеясь над ними. Ей понравилось самой ходить в банк и в небольшой виндзорский супермаркет. Везде были очереди, но какие! Праздник души, именины сердца, а не очереди: люди стояли на расстоянии вытянутой руки, при неосторожном сближении — «Sorry»[116]. Но и стоять надо было физически, а не как в былые годы в Москве занимать три очереди сразу или сначала занять, а потом уже заполнять формы или собирать товары с полок. Наблюдала однажды перепалку — да какая там перепалка, в Москве бы подумала, что соседи встретились. Пожилой джентльмен сделал замечание даме, подошедшей близко к окошку кассира в банке: вас, мол, тут не стояло, на что та, вспыхнув, стала заверять, что к окошку подошла просто так: «Я никогда в жизни не была queue-hopper!»[117] Прыгать по очередям значит не уважать себя и окружающих. Иногда в супермаркете какая-нибудь старушка никак не могла достать из сумки кошелек, а потом еще полчаса осведомлялась о стоимости каждого товара. Марина при этом замирала, ожидая взрыва праведного народного гнева, но «народ» безмолвствовал: ни демонстративных вздохов, ни посматриваний на часы, не говоря уж о гневных окриках, не было. Люди миролюбиво и терпеливо ждали. И, подойдя к кассе, также неспешно здоровались, отвечали на шутки всегда приветливого кассира и уходили в хорошем настроении. Мамы с детьми, часто орущими в несколько голосов, беременные женщины стояли в общей очереди. Отдавать свое место в голове очереди и идти в хвост решались только самые отважные: старики и Марина. Зато и благодарность за это была такой горячей и искренней, что хорошее настроение не покидало до конца дня.

* * *

Неожиданно позвонила Айгуль. После того памятного вечера они встречались несколько раз. Один раз Марина пригласила всю семью на обед в их с Дэвидом дом. (Муж Айгуль Грэм очень не понравился Дэвиду. Typical![118] Марина не помнила, чтобы ему кто-то когда-то нравился.)

Когда закончились приветствия и восклицания типа «давно не виделись!», Айгуль погрустнела и рассказала, что с Грэмом они разошлись, и она осталась одна с дочкой. Двое детей от первого брака («Я женщина с прошлым», — говорила Айгуль) подросли и жили отдельно. Марина удивилась новости, вспомнив, как у нее на кухне муж Айгуль признавался в любви к своей жене. Правда, очень театрально, как будто доказывал что-то.

— Мы ругались, не переставая. Это все из-за его мамы, она меня не хотела видеть и не пускала внучку к себе… Я так старалась ей понравиться, дочку назвала ее именем… Не помогло. Грэм меня любил, но в конце концов не выдержал, сказал, что не может бросить мать. Марина, я звоню посоветоваться. Мне больше не с кем. Мои коллеги, приятельницы… им я этого не могу сказать, они все такие сдержанные, такие устроенные. Мне плохо одной. Недавно я стала покупать Sunday Times[119], там объявления о знакомствах на последней странице. Все-таки эту газету читают люди определенного социального уровня — выше среднего. Вот мне понравилось одно объявление: «Обеспеченный и образованный домовладелец ищет женщину-азиатку для отношений». Я позвонила, он предложил приехать. Что вы об этом думаете?

Марине стало по-настоящему страшно, она даже перешла на «ты», чего между ними прежде не было.

— Айгуль, с тобой все в порядке? Ты здорова? Не смей никуда ездить! Приезжай ко мне в Виндзор.

Марина встретила ее на станции, они пошли в ее любимое кафе «Театральное» у моста через Темзу. «Господи, до чего хороша Айгуль, просто — „тополек мой в красной косынке“[120]. Грэм — идиот, такую женщину упустил», — это было первой мыслью Марины при встрече. Приступили к «делу».

— Айгуль, у тебя на работе есть мужчины?

— Ты же знаешь, Марина, (Айгуль тоже перешла на «ты»), тебе сын, наверное, говорил, что у нас больше мужчин, чем женщин, и неженатые есть, но там сблизиться с кем-то невозможно: это считается в высшей степени непрофессиональным.

[Перед мысленным взором Марины тотчас же выстроился ряд ее бывших сокурсниц, отбивших мужей прямо по месту работы в различных академических учреждениях, что не помешало ни тем, ни другим развиваться в профессиональном плане и двигать науку общими усилиями.]

— Да запуганы они просто своими сумасшедшими феминистками — вот и причина.

— Это правда. — Айгуль улыбнулась, улыбка у нее была очень красивой.

«Красавица моя, встретишь ты еще мужчину — какие твои годы», — это Марина подумала про себя, но не озвучила: слишком банально, и не утешения нужны женщине, а мужчина, реальный и любимый.

Мужчины! Ау! Где вы, bloody hell[121], шьертт побьерри!!!

* * *

Новые вакансии в музеях появятся только зимой, а шел октябрь. Кое-что она подкопила за время работы, на продукты хватит, но счета? Каждую зиму в Британии от холода умирают пенсионеры…

Часто думала: «Если бы Элизабет была жива…»

Август 1993

В конце августа 1993-го Марина впервые приехала в Лондон по приглашению английской дамы — искусствоведа из Музея Виктории и Альберта. В начале лета директор ее музея вызвала к себе в кабинет, представила не очень молодой англичанке и попросила показать музей.

Познакомились — и на целых четыре дня Марина стала ее гидом по Москве. Где только они ни побывали — проникали даже в хранилища закрытых на реставрацию музеев, и везде Марина поражалась обширности и разносторонности знаний Элизабет, мисс Эванс, как та подчеркивала, знакомясь с новыми людьми. Марина махнув рукой на свой скромный бюджет, останавливала частников, чтобы доехать до очередной достопримечательности из списка Элизабет. Дома готовила свои фирменные блюда и везла ей, домой пригласить постеснялась — квартира в Черемушках, где она жила с мужем и сыновьями, была совсем обычной и ничем не напоминала ее будущую дизайнерскую квартиру в центре Москвы. Думала, что у такой искушенной и элегантной дамы и жилищные условия должны быть соответствующими.

В последний день она пришла в номер Элизабет и прямо попросила пригласить ее в Лондон (туристические агентства Москвы тогда еще только начинали разворачивать свою деятельность). Увидела замешательство, поняла, что допустила ошибку, но та довольно быстро пришла в себя и сказала, что сделает все возможное. Между ними завязалась интересная переписка, а в начале августа Марине позвонили из Британского посольства и сказали, что на ее имя пришло приглашение из Лондона. Приглашение дошло в посольство быстрее, чем письмо с объяснением, почему Элизабет решила написать напрямую своему знакомому в посольстве, а не присылать приглашение на домашний адрес Марины. С помощью сыновей, которые тогда уже начали зарабатывать реальные «зеленые» в совместных предприятиях, купила билет — и полетела в страну своей мечты.

Начало путешествия было омрачено какой-то глупостью: уже прошла билетный контроль, один человек оставался в очереди на паспортный контроль, как вдруг она услышала свою фамилию, произнесенную громким «казенным» голосом, оглянулась и тут же была вытащена из очереди дамой в форменной одежде. Без объяснений и с видимым удовольствием та порвала посадочный талон и в ответ на «что случилось?» бросила:

— Обращайтесь туда, где покупали билет!

Марина была в отчаянии: билет-то она покупала в кассе на Пушкинской, как туда обратиться из Шереметьева! Хорошо, что она успела догнать уже уходившего мужа, и тот в конце концов выяснил, что с ее билетом все в порядке, просто неожиданно приехала группа из тридцати спортсменов, которых нужно было отправить в Лондон немедленно, поэтому она сможет улететь только поздно вечером. В своем отечестве Марина привыкла к диктатуре людей за всевозможными прилавками, но садизм той дамы в форме долго не давал успокоиться.

Самолет приземлился после часа ночи, встречавший его представитель «Аэрофлота», к которому она обратилась с просьбой посоветовать, где устроиться на ночь, попросил подождать и испарился. Так получилось, что свою первую ночь на английской земле Марина провела в аэропорту «Heathrow». Нашла свободное кресло, села, с интересом наблюдая, как прямо у ее ног на стандартном ковровом покрытии устраивалась на ночлег семья с двумя детьми — наверно, у них тоже произошла какая-то нестыковка, но больше всего удивляло, как можно довериться чистоте полов международного аэропорта. Конечно, ей не удалось даже подремать, ближе к утру решила выяснить, где вход в метро. Тащить за собой сумку и, возможно, упустить свое сидячее место не хотелось, поэтому, увидев, что мать семейства тоже не спит, шепотом попросила ее приглядеть за сумкой, увидела смятение на лице, но, приняв его за удивление (акцент?) и молчаливое согласие, ушла.

Только утром, войдя в вагон метро и сразу наткнувшись на изображение перечеркнутой красным сумки на двери вагона — не оставляйте свой и не принимайте чужой багаж (подразумевались ирландские террористы!) — поняла свою ошибку. С первым поездом она приехала в Лондон, отыскала улицу, где стоял дом Элизабет, (хороший викторианский дом с эркером) вошла в него — и все поняла сразу! Поняла свою уже почти подругу и немедленно оценила, чем для той была ее просьба приютить на пару недель: в доме жила очень одинокая, крайне беспомощная в быту женщина со странностями.

Ступив одной ногой в дом, места для второй ноги, не говоря уже о сумке, Марина найти не смогла. Везде, где видел глаз, были вещи: высокие стопы пожелтевших газет виднелись из полуоткрытой комнаты направо, кухня с раковиной, холодильником и приткнутым к нему столом угадывалась в конце коридора, но совершенно непонятно было, как до нее добраться — весь коридор был заставлен мебелью и коробками. Лестница наверх была, но всю ее занимали свернутые в рулоны ковры.

После приветствий и нескольких минут неловкого молчания Элизабет, вытянув руку, показала — вам сюда, то есть вверх по лестнице. Карабкаясь по коврам, Марина кое-как поднялась и уперлась головой в плотно висевшую одежду — дальше пути нет.

— Вы наклонитесь, тогда можно будет пройти, — подбодрила ее Элизабет.

Почти вползла в «свою» комнату и снова обомлела: в углу действительно стояла кровать с белой простыней, как и писалось в письме, но подойти к ней не представлялось возможным ни ползком, ни каким другим способом: ее окружали груды, кипы чего-то непонятного — взгляд Марины поймал сломанную видеокассету, разорванные колготки… Из этого дома ничто и никогда не выбрасывалось!

Но приспособиться можно ко всему, особенно, если окружающие живут такой же жизнью (кажется, кто-то из классиков сказал). Марина проторила путь к кровати, нашла место для сумки и уже увереннее сползла вниз по лестнице. Вскоре они с Элизабет весело пили чай с московскими конфетами в кухонке, где было только одно сидячее — стоячее место, но она как-то втиснулась.

Для нее уже был готов длинный список мест, обязательных к посещению, но Марина решила вначале просто походить по городу. Любви с первого взгляда с Лондоном не получилось, несмотря на то, что все достопримечательности из путеводителей были на месте и в лучшем виде. Готовила ведь себя, прочитала так много! Но к тому времени она уже успела побывать в Бельгии, Голландии, Германии, даже в Париже провела один день. Сравнение с барочной пышностью, ренессансной изысканностью или средневековой целостностью больших и малых континентальных городов было не в пользу Лондона с его узкими улицами, отсутствием просторных площадей и, как ей тогда казалось, архитектурных ансамблей. Его еще предстояло понять и открыть, и Марина, бессовестно игнорируя список Элизабет, начала поиски лондонских секретов, оставляя музеи на потом.

Отыскала площадь перед Букингемским дворцом и широкую Pall Mall — уже лучше, хотя сам дворец не понравился — напоминал самый нелюбимый из питерских дворцов Мариинский. С площади вошла в St. James’s Park — ах вот, где они прячут свою зелень! Вернулась на Pall Mall и пошла вниз, вышла на Regent Street, миновала Piccadilly Circus, свернула налево и — захватило дух: строгие колоннады в совершенном изгибе по обеим сторонам улицы! И так день за днем.

Один дворец все-таки тогда посмотрела. Как вошла, так и осталась там на полдня, хотя был в нем всего лишь один огромный двусветный зал. Это был Banqueting House[122] — дворец, построенный знаменитым английским архитектором Иниго Джонсом для несостоявшейся свадьбы Чарльза Первого на богатейшей испанской принцессе, а позже использовавшийся для маскарадов и увеселений. Вошла. Подняла глаза к потолку — вот он, Питер Пауль!.. Годом раньше они с Мартином рассматривали в доме Рубенса в Антверпене эскизы к полотнам для этого потолка. Он и привезен был по частям оттуда.

Марина долго ходила по залу, задрав голову, смотрела. «Видела» вытянутую руку Мартина… Усилием воли переключилась на искусство. Барокко… Уже не раз она встречала барокко в Лондоне. Стиль существовал, но как бы на птичьих правах, как иммигрант без регистрации. Это понятно — не место ему здесь. Общепризнанный стиль Англии — готика, все ее стадии — от аскетичной до сверхдекоративной. Мода на готику возвращалась вновь и вновь. И визитная карточка Лондона — Вестминстерский дворец с Биг Беном в стиле викторианской готики. Барокко пророс в католическом Риме, с которым, как известно, Генрих Восьмой разругался. Но великий стиль через все запреты и преграды сюда все же проник. На Лондон был послан Великий пожар, уничтоживший две его трети, как будто для того, чтобы освободить место для «коварного», по мнению англиканских священников, римского стиля. Архитектор Кристофер Рен, успевший посмотреть все европейские столицы, задумал построить новый Лондон. Начало этому положил главный лондонский собор Святого Павла на месте сгоревшего. Рен стал одним из немногих счастливчиков в истории, кто заложил первый камень задуманного им собора, а через тридцать пять лет был свидетелем его освящения. Все эти тридцать пять лет, однако, Рен возводил не то, что было начертано им на бумаге, и выглядело как сборная солянка разных стилей, венчавшаяся английским куполом и шпилем (такой проект был одобрен англиканскими священниками), а ответ Лондона барочному Риму и его собору Святого Петра. Это удалось. Кроме этого, Рен построил в Сити пятьдесят одну церковь, многие из них в новом стиле. Не удалось ему только — и это к счастью — претворить в жизнь план превращения Лондона в регулярный европейский город. Лондон этому воспротивился.

* * *

Иногда они выходили вместе с Элизабет. Всю жизнь проработав в музее, в пятьдесят шесть лет она не работала, получала пенсию по инвалидности: Элизабет не вдавалась в подробности, а Марина не спрашивала. У Элизабет была светская жизнь: приглашения на разного рода встречи, в театры, на выставки. Она была вхожа в клубы (английские клубы того времени все еще были закрыты для женщин — те могли быть приглашены только как гости попить чай с любимыми английскими scones[123] в специальной гостиной). Неуемная Элизабет, пригласив в один из дней Марину на такое чаепитие, через какие-то темные коридоры и проходы протащила ее в святая святых — гостиную, где в удобных клубных креслах сидели джентльмены с газетами, причем в это послеобеденное время многие из сидящих спали, закрыв этими газетами лицо.

— И они платят колоссальные годовые членские взносы, чтобы иметь возможность сбежать от…

Элизабет приложила палец ко рту и тем избавила Марину от необходимости закончить фразу, которая явно не отличалась корректностью по отношению к английским дамам.

Побывали они и на вернисаже модного художника, и на специальной экскурсии в Британском музее — вечером, после закрытия, только для друзей музея. Элизабет оказалась еще и «девчонкой-шарлатанкой»: ее членство в «друзьях» давно истекло, поэтому был приведен в исполнение план «инвалид». В вестибюле музея стояли коляски, Марина выкатила одну из них, усадила туда свою подругу, и «инвалид» с сопровождающим беспрепятственно въехал в музей — инвалидам здесь везде дорога. Так весь вечер Марина и катала коляску, но за свои труды была вознаграждена — представлена многим знакомым Элизабет: журналисту, который вел раздел «Культура» в солидной газете, даме без особой профессии, прекрасно разбиравшейся в истории и искусстве Древней Греции, а также не первой молодости вдовцу с баронским титулом, пригласившему их погостить в его поместье где-то на севере. Ввиду ограниченности времени встречу перенесли на весну: «Ну уж весной обязательно!» Познакомила ее Элизабет и со своим «platonic boy-friend»[124], высоким простого вида мужчиной, работавшим в типографии.

— Раз в неделю мы встречаемся на ланче, этого требуют приличия — женщина, даже такая, как я, никогда не бывшая замужем, должна иметь друзей-мужчин.

Дни шли, и Марина узнавала все больше о Лондоне и о своей приятельнице с ее полной загадок жизнью (чего стоила, например, ее фраза «я выросла во дворце»). В своем или в королевском? Или: «Наш род ведет свое происхождение от кельтов». Это звучало гордо. Марина знала, что кельты — коренное население Британии — были загнаны в дальние уголки острова еще римлянами. «Боудика[125] моя», — думала она с нежностью. И почему она тогда стеснялась расспрашивать? Все думала, неудобно, а Элизабет, может быть, ждала вопросов, хотела поговорить! Девушкой-то она была скромной и хорошо воспитанной, несмотря на вынужденное хулиганство.

Элизабет была хранительницей коллекций своих родителей — те, как видно, коллекционировали все — от газет до произведений искусства. Некоторые коллекции представляли музейную ценность: например, коллекция французской графики, о продаже которой она вела переговоры с Лувром. Единственным, что добавила к этим коллекциям сама Элизабет, была одежда. Она объяснила, что консультирует некоторые европейские дома моды, и те в благодарность иногда присылают ей что-то из остатков коллекций. Элизабет всегда была одета элегантно — это Марина отметила еще в Москве — немного старомодно, но недешево и всегда к лицу.

Марина с изумлением разглядывала изысканные платья начала века, длинные платья ар-деко с открытыми спинами (дамы были совсем бестелесными), широченные юбки до колена и маленькие приталенные жакетики с воротником, открывающим шею и грудь, послевоенного времени (какие немыслимо тонкие талии — только что закончилось time of austerity[126]), а вот это она уже сама носила студенткой — костюмчик типа «шанель»: узкая юбка выше колен, прямой жакетик (приятно вспомнить, что тоненькая была). Именно эта коллекция была развешена над лестницей перед входом в ее комнату, не давая свободно войти, но, осознавая ценность, Марина уже не ленилась каждый день «кланяться» и ползать под ней по-пластунски.

Прожиточный минимум Элизабет был более чем скромным, но как-то она обронила:

— Я не бедная. Родители оставили и землю, и деньги в банке, но по завещанию я могу их снимать со счета только с согласия сестры. Мы с сестрой ненавидим друг друга с детства — она живет на севере с любовником и не отвечает на мои письма и просьбы.

«Какие, все-таки, мы разные», — думала Марина. Сестры у нее не было, но как можно ненавидеть того, с кем росла?

Элизабет удивила ее и своей терпимостью к «иному» — вот чего не было ни в характере Марины, ни в окружающей ее московской жизни. Соседями мисс была пара мужчин, именно, пара, жившая семейной жизнью. Марина в щелочку в заборе видела, как они натягивали в саду веревку, развешивали на ней мокрое постельное белье и всякие иные мелкие вещи — smalls. Они шутили между собой, через забор переговаривались с Элизабет. Однажды та сказала, что соседи пригласили их в гости — как-нибудь в один из вечеров на рюмочку шерри. Она, говорила об этом без комментариев, как будто, это было обычным делом. Марина, считавшая себя женщиной, мыслящей современно, обнаружила, что таковой она не была, и явление, только-только вышедшее в ее стране из подполья, принять была не готова. Ее страшила даже мысль о том, чтобы войти в дом, где живет нетрадиционная семья — о чем с ними разговаривать?! А Элизабет, постоянно подчеркивавшая, что она «девица», как она это принимает? Непонятно.

Одна из светских знакомых Элизабет, узнав, что у нее гостит русская из Москвы, пригласила Марину на пару дней, чтобы показать живописные окрестности Лондона. Элизабет расстроилась:

— Вы им расскажете, как ужасно я живу.

Но посмотрев на Марину, добавила:

— Я знаю, вы ничего им не скажете. Они интересные люди, съездите.

Их дом — после дома Элизабет — показался Марине уютнейшим в мире: чистый до блеска, с экзотическими африканскими фигурами у входа и антиквариатом в гостиной. Пахло домом, а не запасниками музея. Здесь жили муж и жена — Роджер и Алина. Он архитектор и художник, она работала на ВВС, полька, попавшая в Англию в начале войны. Оба были старше Марины лет на десять, как ей показалось. Завтракали на залитой солнцем веранде со стеклянным потолком (любимые англичанами conservatories). Перед ними была огромная зеленая лужайка, окруженная с трех сторон высокими деревьями. Роджер только что скосил траву, кругом стоял чудесный свежий аромат. Вдруг он пристально вгляделся в какую-то птичку, только ему заметную, вскочил, схватив фотоаппарат со стола, и унесся. Вернулся и сказал негромко, как бы про себя:

— Я разочаровался в людях. Любить птиц приятнее и легче.

На следующий день они отправились в Лондон на вернисаж. Роджер и другие художники выставляли свои живописные полотна, графику, прикладное искусство. Потом веселой компанией поехали в Сохо, где был заказан зальчик в итальянском ресторане… На следующее утро Алина вызвав такси, уехала в город, а они вдвоем поехали смотреть окрестности. Вот когда Марина впервые увидела меловую основу острова: она просвечивала сквозь траву на холмах.

По возвращении Элизабет встретила ее немного настороженно, Марина дотронулась до ее руки, улыбнулась — целоваться-обниматься между ними не было принято. В этот вечер поехали в театр на какую-то старую комедию. Зал быт полон, удивило, что всю одежду — плащи, пальто, жакеты — зрители держали у себя на коленях, в гардероб не сдали. Это сделала только Марина, заплатив один фунт. Ее плащ сиротливо висел в пустом гардеробе. Публика, как оказалось, знала и эту старую комедию и артистов, поэтому была настроена радостно. Давно, со времен вахтанговской «Принцессы Турандот», Марина не видела, чтобы в театре так единодушно и заразительно смеялись (пожалела, что сама схватывала лишь отдельные слова, но вне культурного контекста содержание осталось непонятым).

А после театра Марина и Элизабет, стоя спиной к Эросу[127] на Piccadilly Circus, наблюдали удивительное зрелище — театральный разъезд. Удивительным оно было для Марины (она даже оглянулась: может быть, кино снимают?), а чудо состояло в том, что люди выходили из театра парами: каждая дама была в сопровождении своего индивидуального кавалера, и кавалер этот не тащился покорно и не косился по сторонам — он вел свою даму, был хорош собой, с иголочки одет, побрит и все его внимание принадлежало только спутнице. Никаких шерочек с машерочками, как в Москве. Бывает же такое! И где они взяли столько приличных и трезвых мужчин, пожелавших пойти в театр? Это культурно-демографическое потрясение было таким сильным, что, вернувшись в Москву, Марина именно с него начинала свой рассказ о двух неделях в Лондоне.

Несмотря на все различия, она все больше привязывалась к Элизабет, и чувствовала, что та отвечает ей взаимностью, иногда мелькала мысль: «а ведь, похоже, что, кроме меня, никто чужой в этом доме никогда не бывал». Нет, какие-то люди заходили, конечно: раз в неделю женщина приносила продукты и убиралась в ванной, — единственное незахламленное помещение — как-то зашел сантехник, но все это не для общения, не для чашки чая.

Почти перед ее отъездом Элизабет впервые пригласила ее в свою комнату. По замыслу викторианского архитектора, это, несомненно, была гостиная, но в доме Элизабет служила ее спальней. Марина уже как должное приняла, что широкая кровать здесь была единственным доступным местом — все остальное пространство большой комнаты с прекрасными пропорциями и эркером занимали книги — в шкафах по стенам, на широкой каминной полке, на столе и высокими стопками по всему полу. Марина присела на краешек кровати — Элизабет лежала («у меня нет морщин, потому что я много лежу», — не раз говорила она) — и выслушала ее исповедь:

— Я каждый день выхожу, вечерами бываю в обществе известных людей, но никто из них даже не догадывается, как я невыносимо одинока…

Проведя в Лондоне две недели, Марина уезжала с грустью, хотя город в тот приезд так и не полюбила. Они продолжали переписываться, Марина звонила, но больше они друг друга не видели. Как-то, позвонив после довольно долго го молчания Элизабет, Марина услышала в трубке чужой голос и слова «she passed away»[128]: не дожив до шестидесяти, Элизабет умерла от рака. Марина подумала: «От одиночества».

* * *

«Если бы была жива Элизабет, подруга моя, мы были бы вдвоем… А что если позвонить Алине и Роджеру? Давно это было, живы ли они?» Позвонила. Ответил Роджер, узнал без долгих объяснений, тотчас же попросил: «Марина, вы можете приехать? У меня депрессия, так тошно…»

Марина поехала в Стэнмор, на север Лондона, по дороге думала: «Столько лет прошло — узнаем ли друг друга?»

Встретил постаревший, но все еще привлекательный Роджер.

— А вы почти не изменились!

— Спасибо. Слишком щедрый комплимент.

— Жены нет дома.

Наверно, что-то изменилось в лице Марины, потому что он тут же пошутил:

— Не волнуйтесь, я для вас уже не опасен. Мне семьдесят пять лет, и я только художник. С утра готовлю баранину со специями на медленном огне, а вот картошечка, а вот и винцо.

Все так мило, уютно, по-московски.

— Ну расскажите, что у вас случилось?

Неожиданно для себя Марина начала рассказывать все.

Все, начиная с ее приезда в Англию. Роджер слушал, не прерывая. Никаких комментариев, но Марине стало гораздо легче: большое дело выговориться. Оба помолчали какое-то время. Потом он сказал:

— You’ve been very resilient[129].

Это замечание о своей стойкости, Марина слышала не раз, не возражала, но про себя никогда не соглашалась: «Декабристку нашли! Да разве я выживаю? Я живу, мне интересен каждый день. А проблемы — так у кого их нет».

— Пойдемте посмотрим, чем я занимаюсь, — пригласил Роджер.

Пошли в гараж, который он переделал в мастерскую:

— Провожу здесь почти все свое время.

Кругом были картины, многие из них Марине нравились. Она вспомнила, что он архитектор по своей прежней профессии, а дело его жизни — живопись. Вернулись в дом и, усевшись в удобные кресла, начали долгий разговор обо всем — давно так хорошо не было! Поздно вечером Роджер вызвал такси до метро. На прощание сказал:

— Приезжайте еще, буду ждать!

Роджер звонил еще и еще и приглашал Марину, каждый раз добавляя: «Алина уехала отдыхать» или «Алина повезла группу в Польшу». Была в этом какая-то недосказанность. Роджер как-то сказал, что живут они с Алиной нормально — как брат с сестрой. («Наверное, пора в таком возрасте, — думала про себя Марина, — но вот почему сын предложил ему переехать от „сестры“ к нему? Все тот же сюжет: уходил старик от старухи?») Марина как-то даже попросила Роджера:

— Что если я буду приезжать, когда Алина дома?

Тот снова перевел разговор на гарантии безопасности. Когда она ехала к нему, ощущала дискомфорт, приезжала — все, как рукой, снимало. Они подружились. Им было интересно вместе — даже мыслей о том, что он другой национальности и может чего-то не понять, у Марины никогда не возникало.

Марина понимала, что нравилась ему, — ну и прекрасно! Он ей тоже очень нравился. Как это замечательно друг другом восхищаться просто так — без корысти и даже без романтического флера! Их дружба оборвалась нелепо. Однажды Роджер позвонил, долго мялся, что было ему не свойственно, и, наконец, вымолвил:

— Вы не могли бы мне позировать?

— Обнаженной?

— Да.

Марина, взяв паузу, обреченно подумала: «Я же обязательно простужусь». А он тоже, наверное, чувствовал себя неловко и только усугубил эту неловкость, добавив:

— Это — работа, она оплачивается.

Тему замяли, разговор скомкали, но звонков больше не было. Двое взрослых — более чем — друзей не смогли «разрулить» неловкую ситуацию. Для Марины это было большой потерей. Она осталась одна. Можно, даже нужно было перезвонить, посмеяться, быть может, даже согласиться в принципе (когда потеплеет), но Марина заметила, что ей все меньше и меньше хотелось общаться с кем бы то ни было. Даже ежевечерние разговоры по телефону с семьей давались ей нелегко: «Как вы? Я тоже. Все в порядке. Погода? По сезону. Нет, снега нет. Я не помню, при мне его еще ни разу не было. Держитесь. Целую». Вешала трубку и… И ничего не хотела…

«Вторник. Ничего нового. Существовал»[130]. Среда. Ничего не делала. Существовала. Четверг.

По утрам не хотелось открывать глаза, перед ней выстраивались все ее грехи — и нынешние, и из далекого-далека: младшему сыну было четыре года, он с наслаждением топтался в луже, а она на него накричала. Как она могла! На детей кричат только русские… А однажды он просил ее пойти с ним на фильм о Пеле, а вместо этого она повела его на какую-то ей интересную мелодраму. А старший сын приехал с первой журналисткой практики, первые деньги заработал, а она тут же попросила взаймы, отдала потом? «Да, о чем это я!? Мама отнюдь не молоденькая в Москве с медсестрой живет, по мне, конечно, скучает, хоть и виду не подает… Муж родной, тридцать лет вместе, один… Недавно звонила, сказал: „Наши души, как птички, на одной веточке сидят“. И чем всю жизнь гордилась — тем, что врать не умела! Ну да, ведь мы же такие искренние, душа широкая и вся нараспашку. Правдой-маткой по физиономии — любимая национальная забава. Свекровь, покойница, правильно говорила: „Притворись“. „Молчи, скрывайся и таи…“[131] Никогда не умела и только жизнь людям портила… А орала как на того же мужа, когда он возвращался из своих командировок: „Мать-одиночка я!“. Да, одиночкой была, но ведь всегда знала, что так будет, никаких надежд на какой-то иной расклад он и до свадьбы не подавал. Какие мальчишки замечательные, любящие, у такой-то матери! Я — жуткое, бессердечное создание, виновата во всем… Моя вина, моя великая вина! И что лежу сейчас, скрючившись в темноте и света не хочу — это наказание мне за все».

Немного легче становилось только вечером. Включала телевизор, а смотреть не могла: все люди жили нормальной жизнью, что-то делали, а она ни на что не способна, читать даже не могла — не понимала о чем там, беспрестанно текли слезы.

Однажды увидела рекламу антидепрессанта. Вот оно что, у нее депрессия! На следующий день пошла в аптеку: «Такие лекарства только по рецепту». Записалась к врачу, подготовила объяснительную речь, но, когда пришла на прием, никаких речей не потребовалось: врач спросил о симптомах и, уже выписывая рецепт, предупредил:

— Антидепрессант начнет действовать через две-три недели — не раньше.

Какой там раньше! Начала пить таблетки, стало еще хуже, прочитала инструкцию — оказалось, что так и должно было быть, значит, лекарство попало в цель. «Будем ждать, — калачиком свернувшись на постели думала Марина. — Хорошо, что одна, какой был бы кошмар, если бы это случилось, когда жила с Дэвидом: он не любил ничего некрасивого, а выгляжу я сейчас — краше в гроб кладут».

Тот недавно прислал message. Марина отметила, что выбрал для него розовый фон с каким-то узором и неформальный шрифт — как знак протянутой руки. Однако текст был делового, на первый взгляд, содержания: «Недавно разбирался в гараже и обнаружил твою сумку, которую пропустил летом. На ней французская надпись. Скажи, что с ней делать — выбросить или?..»

«Ничего ты не забыл, все было тобой просчитано. Сумку ты оставил специально, чтобы был повод для контакта, знал, конечно, что в такой фирменной сумке — Полина подарила в Париже — что-то дорогое». Так оно и оказалось: Марина никак не могла отыскать нескольких любимых тряпок — значит, они остались в той сумке.

Ответила:

— Эти вещи мне нужны, но у меня нет ни малейшего представления, как я могу получить их назад.

На следующий день — ответ уже безо всякого фона:

— Очень жаль, что ты так груба со мной.

Он прав. Но не дарить же ему эти шмотки! Нашла в себе силы написать, чтобы оставил сумку в том магазине, где она работала: «Я предупрежу продавцов».

* * *

К концу года депрессия начала понемногу сдаваться. На 1 января Марина купила билет на новогодний концерт в Barbican Hall[132]. Концерт был замечательный, публика — в приподнятом настроении, наряднее, чем всегда. В заключение концерта на сцену вышел певец, обернутый в британский флаг, и запел песню, прославлявшую Англию:

«Land of Hope and Glory,

Mother of the free…»[133]

Весь зал встал и запел вместе с ним. Марина тоже встала и, уловив мелодию, начала подпевать и одновременно крутить головой по сторонам — она заметила слезы на глазах у многих. Оказывается, английский патриотизм не только футболом ограничивается. А то как-то нелогично: уэльсцы — патриоты Уэльса, шотландцы — патриоты Шотландии, а основная нация англичане — патриоты Соединенного королевства? Марина уже усвоила их безграничную, превышавшую, по ее мнению, размеры разумного политкорректность, но не до полного же отречения от самих себя?! Слава Богу, оказывается, не отреклись еще. Уже не раз она слышала «страшные истории» о том, что само слово «англичанин» стало в официальном употреблении табуированным. Действительно, в анкетах она этого слова никогда не встречала, вместо него — «британец», который мог быть «European», «Asian» или «African». Смотрела как-то по телевизору интервью с известным актером. Сказав «мы, англичане», он покраснел, закашлялся и извиняющимся голосом тут же поправил себя: «Я хотел сказать британцы».

[Позже Марина узнала о Proms[134] — летних концертах классической музыки. Билеты на заключительный концерт, где, по традиции, существует такая же возможность коллективно признаться в любви к своей стране, раскупаются сразу же, в первую очередь.]

Концерт воодушевил, и Марина нашла в себе силы полететь в Москву. Мама по-прежнему жила в однокомнатной квартирке на Мосфильмовской, но уже не одна, а с энергичной сиделкой из Молдавии — веселой девушкой Асей с сильными руками и медицинским образованием. У нее был муж и шестилетний ребенок. Марина догадывалась, что негласно все они жили в десятиметровой маминой кухне, хотя Ася утверждала, что собрались только по случаю каникул. Все две недели Марина делила с ней кушетку рядом с телевизором — ее муж с сыном спали на двухместном диване на кухне. Жили, как сельди в бочке. Уезжать все равно было грустно.

Пятая глава

Зима 2007

Первый раз Марина летела в Нью-Йорк. Старший сын с семьей уехал туда в командировку на два года, прислал приглашение. Отстояв длиннющую очередь в американское посольство под дулами американских морских пехотинцев, она получила визу на два года — все еще официально была женой британца, никаких проблем не возникло.

Город понравился сразу, но стужа… И депрессия все еще давала о себе знать. Большую часть времени просидела дома с внучками, глядя на широченный Гудзон и статую Свободы вдалеке. Выбрались с невесткой в Metropolitan Opera и на Пятую Авеню в магазины — как раз было время колоссальных распродаж.

Еще в Нью-Йорке зашла в «сеть» и нашла вакансии сразу в нескольких музеях Лондона и окрестностей. Заполнила анкеты on-line, получила подтверждение, что они получены и будут рассматриваться. Если решение будет положительным, в феврале вызовут на собеседование.

Холодным февральским утром вернулась в Виндзор, забрала отложенную для нее лэндлордом почту, втиснула по узкой лестнице себя и чемодан и сразу к окну: «Здравствуй, Крепость, я по тебе скучала». Не раздеваясь — когда еще бойлер нагреет комнатушку, — начала разбирать почту. Рекламу в мусор, это счет за газ, это — за электричество, это — за телефон. Вот оно — письмо из музея… Приглашают на интервью через неделю. Отлично! А вот — из другого, и тоже приглашают, когда?.. Сегодня! Сейчас полдень, собеседование в пять вечера! И не в Лондоне — намного дальше… «Я не могу! Я измучена после долгого перелета! Это далеко!» Схватила телефон, набрала номер и начала объяснять, что только что с самолета и… «я приеду!» Бегом в банк, обменяла доллары на фунты, чтобы с таксистом расплатиться, вызвала такси: «Сколько?!.. Хорошо, присылайте, я жду».

* * *

Собеседование проходило в знаменитом дворце XVI века. Ее встретили два безукоризненного вида джентльмена. Сели за круглый стол. Снова вопросы о жизни, о работе. Как счастлива она была делиться тем, что любила, с этими приятными господами. Нет, не господа — они сразу же представились по именам, и ее называли Мариной — не миссис Льюис. Что за наслаждение общаться с коллегами! Обстановка была непринужденной. Ближе к концу беседы один из них спросил, что ей не нравилось на прежнем месте работы в Лондоне.

— Я могу говорить откровенно?

— Вы должны говорить откровенно!

— Несогласованность между менеджерами в их инструкциях.

Если бы Марина могла тогда знать, в какую больную точку попала!

Под занавес прозвучал вопрос, подавала ли она документы в какой-нибудь другой музей, на что Марина ответила, что да, подавала, вот в этот самый, где они сейчас сидят, и что ее уже пригласили на собеседование. Ведомство было одно — дворцы разные.

— А что бы вы выбрали, если бы у вас была такая возможность?

— Конечно, ваш музей! Он маленький и уютный, я очень люблю восемнадцатый век в истории Англии.

— И были бы очень правы!

Один из менеджеров проводил ее на улицу до самых ворот. Домой возвращалась на поезде с двумя пересадками. На душе было весело: «Каким бы ни был результат, я сделала все, что могла, и это было чудесно!»

На следующее утро не смогла встать с постели — трясла лихорадка, горело все тело, вылезти в мир из-под спасительного одеяла не было никакой возможности. Наверное, в самолете или аэропортах подхватила какую-то инфекцию. Все-таки вылезла, набросала на себя все, что было теплого в доме, и так и тряслась подо всем этим… Сколько дней прошло, она не знала. Еды в доме не было, лекарств тоже, пила чай, чай, чай… Заваренный по-московски, по-человечески, то есть. «Где есть чай, там есть и надежда!» Наверное, на третий или четвертый день температура спала, и она смогла выбраться из своей «пещеры». Зазвонил телефон:

— Миссис Эллис? Отдел кадров. Мы решили предложить вам контракт с историческим королевским дворцом. Сегодня я вышлю вам дополнительные анкеты и условия контракта.

Есть контракт!

Через пару дней пришел большой фирменный конверт с контрактом на девять месяцев и несколькими анкетами для заполнения.

Сколько уж раз Марина заполняла анкеты в своей новой стране! Она делала это почти автоматически: имя, фамилия, нет, не была, в террористических акциях не участвовала, к уголовной ответственности не привлекалась… Этническая принадлежность — «белая». «Белая»: британка, из Евросоюза или другая? Уверенно поставила галочку в графе «другая». Получилось: другая белая. Неожиданно для себя рассмеялась: нашлось-таки для нее верное определение, она и в своей-то стране себя «другой» чувствовала. Жила как все, а своей не была…

Был в документах и медицинский вопросник: чем болели вы, чем болели родители и: болели ли вы ангиной? («angina»). Всегда такая дотошная, со словарем подмышкой, как мальчик Вишенка с книжкой[135], Марина на этот раз и не подумала полезть в словарь — angina, она и в Африке angina.

Ответила: «Да, часто, до того как удалила гланды».

Сходила на почту, отправила, но свербила мысль, что сморозила какую-то глупость: был задан один вопрос, из которого она умудрилась создать две проблемы — мало того, что болела часто, так еще и операцию перенесла: «Ты бы еще прибавила: до того как зубы вставила и протез на ноге приладила… И почему вообще не ответила „нет“ на все вопросы? Сколько раз многоопытные в поисках работы сыновья наставляли: „Мама, на собеседованиях, в документах — ни о каких проблемах!“»

Конечно, это ей даром не прошло. Через неделю после начала работы менеджер Фил пригласил ее в свой кабинет:

— Марина, завтра после обеда я вас отпускаю: вы должны быть в главном здании — вас будет ждать врач.

Ну вот, дооткровенничалась, теперь расхлебывай. Молодой врач посмотрел на нее с грустью:

— Вы хоть знаете, что такое angina?

— По-русски, это боль в горле.

— Так это по-русски, а по-английски — серьезное сердечное заболевание.

Усмехнулся — мол, иди с миром, русская ты моя.

Весна-осень 2007

Опять переезд. Марина трезво оценивала свои силы: ездить на работу с пересадками — выше ее физических возможностей. Грустно было уезжать из любимого Виндзора, посмотрела на прощанье в окошко на Крепость… и взяла себя в руки: «Что это я? Навещать буду. Да и переезжаю-то куда — в Ричмонд!»

Снова вид из окна потрясающий — везет. Вышла из подъезда — через дорогу Темза, напротив подъезда остановка автобуса — десять минут до места работы. И дешево — дешевле не бывает! Кто ищет, тот всегда найдет! Всех потайных сюрпризов этой дешевой квартиры в престижном пригороде Лондона она еще не знала и откровенно наслаждалась жизнью: весна, она снова студентка — контракт включал в себя двухнедельный курс знакомства с историей, архитектурой, реставрацией дворца, впереди — интересная работа. Чувствовала себя так, будто сбросила лет десять, как минимум, и выглядела, судя по реакции окружающих, так же. Иногда выходила из дома пораньше, чтобы сначала подойти к реке, поздороваться, получить от нее заряд бодрости на целый день. Было легко и радостно вставать вместе с солнцем — весна. Такая яркая, такая свежая — необыкновенная. Наверное, потому, что река рядом. В один из таких дней Марина наткнулась на Фила, менеджера, он, оказывается, жил тут же, на холме, и бегал по утрам вдоль Темзы. Остановился, спросил, как переезд, не надо ли помочь:

— Если что, скажите, и мы с партнером — он все умеет — придем и поможем.

«Здесь о таком открыто говорят?!» — не в первый уже раз удивилась Марина.

Дворец стоял на берегу Темзы, в Королевском ботаническом саду. Несколько лет он был закрыт на реставрацию, открылся только год назад, поэтому поток посетителей все еще был нескончаем.

Дворец, может быть, и не был похож на те дворцы, которые у всех на слуху, — мал. Да и скромен, пожалуй, для такого титула. Его и называли раньше просто — Голландский домик за сходство с голландско-фламандскими домами того же времени: треугольная «корона» наверху и особая, «фламандская», кладка красного кирпича. Поначалу он служил всего лишь дачей части очень большой королевской семьи. Гораздо позже, когда дети выросли, а у главы семейства жизнь пошла невеселая — он заболел, и его болезнь была неизвестна эскулапам того времени, — он купил его для постоянного проживания. Мал домик, да удал. Многих привечал, многое помнил.

Восемь человек помощников посетителей (так именовалась ее должность) и два менеджера — вот и вся их «семья». Многие с высшим образованием, двое девятнадцатилетних: естественная блондинка (по-доброму посмеивались между собой: не мог Хью, второй менеджер, устоять перед ее длинными в радикальном мини ногами) и мальчик, только что сдавший A-level[136] и, как это было здесь заведено, копивший деньги на поступление в университет. Темой его итогового курса по истории была гражданская война в России. Он сказал Марине, что уже одолел Пастернака и сейчас с трудом пробивался сквозь дебри русского характера, читая «Преступление и наказание» Достоевского. Ученым-руссистом он быть не хотел, а поведал Марине, что хочет служить в британской разведке, пойти по стопам деда и отца. Вот тебе и пресловутая скрытность! Еще один молодой мужчина — высокий, с ярко-синими глазами — решил взять time-out, уйдя с надоевшей работы в какой-то конторе и, работая во дворце, подумать о будущем. С первых дней Марине благоволила дама, иначе не назовешь: на работу приходила в шляпе, демонстрировала преувеличенно светские манеры и много говорила о муже, успешном архитекторе. Понравилась милая тоненькая моложавая женщина с севера Англии. Марина очень удивилась, узнав, что у нее было четверо уже взрослых детей, а пятый — подросток — учился в единственном в Англии бесплатном балетном училище, из-за чего мама и жила с ним в окрестностях Лондона.

Поначалу все были друзьями, к середине лета обстановка изменилась, но об этом позже…

Реставраторы Дворца сделали свою работу на отлично. Среди тех, кто в течение многих лет готовил его к открытию для публики, были профессионалы разных специальностей. Всем вместе им удалось сделать почти невозможное: они избежали «стерильной» музеификации, сохранили сердце и душу дома. Им удалось воссоздать атмосферу жизни в нем. Дворец был говорящим. Когда начинался рабочий день, один из них нажимал кнопку и… в приемной начинал свой рассказ король Георг III — хозяин дома — с гордостью, на которую имел полное право. Счастлив ли он и его подданные? Он сам же и отвечал: «We are! We are!»[137] Королевство в его правление процветало, совершались открытия (именно тогда, к сожалению, «аборигены съели Кука», экспедицию которого поддерживал король), началась промышленная революция, было de facto отменено рабство. А сам он — ну такой обаятельный мужчина: играл на флейте и клавесине, рисовал, наукой интересовался, грядки с овощами-фруктами вокруг Дворца разводил и ни разу в жизни даже за границу не съездил! В витрине за стеклом стояла его восковая фигура в реальную величину: красив! Одного только не могли простить ему современники и потомки — Америку потерял. До этого формально она была колонией Великобритании. «Да и как было ее удержать! Это было неизбежно!» — оправдывала любимого короля Марина, хотя с ней соглашались далеко не все.

В соседней комнате королева Шарлотта рассказывала о своем, ее голос звенел от счастья: она плыла по бурному морю из далекого немецкого княжества на встречу с молодым красавцем-королем, а через два дня уже была женой и королевой, а ведь было ей «всего семнадцать, всего семнадцать!» Женились они по любви и родили пятнадцать детей! (Король жене не изменял — известно доподлинно.) Пятнадцать детей и только одна законная внучка — и та умерла родами.

На втором этаже уже выросшие дети обсуждали свои проблемы, а сильно постаревшая королева жаловалась на холод, детей и врачей, которые мучили ее мужа. Здесь, в гостиной королевы, стоял клавесин, на котором играл сам Гендель, а также король с королевой в четыре руки, когда были моложе. Здесь за несколько месяцев до смерти королевы состоялось знаменательное событие — двойная свадьба.

Королева приняла решение срочно женить двоих своих сыновей: династии нужно было продолжение. Не дано было королеве знать, что родится у нее уж такая внучка — всем внучкам внучка! Королева Виктория. Она будет рулить Британией («Rule Britannia»[138]) за всех не очень везучих детей и не рожденных в законном браке внуков Георга Третьего и королевы Шарлотты — шестьдесят четыре года. Виктория будет очень фертильной, родит много детей, от которых в геометрической прогрессии произойдут внуки, правнуки, и «наградит» она своих потомков неизвестно откуда взявшейся у нее гемофилией. Одна из внучек станет русской царицей, родит наследника престола с этим неизлечимым тогда недугом, отчего в государстве российском усилится нестабильность, власть никудышная упадет, ее подхватят, и случится то, что случилось…

Остаться равнодушным во Дворце было невозможно. Посетители хотели знать еще и еще, а они — помощники посетителей — тем более. Все чувствовали себя причастными: любили короля и королеву, сочувствовали детям, терпеть не могли профана-лекаря, входили в тонкости болезни короля сточки зрения современной науки. Когда позволяло время, вели бурные дискуссии. К дискуссиям всегда присоединялись волонтеры — люди, которые работали во Дворце бесплатно, и как работали! Люди эти были удивительные. В основном пенсионеры, они приходили, неся с собой толстенные папки с информацией о дворце и его обитателях. Эти сведения были ими почерпнуты не из путеводителей — хотя они таскали с собой и путеводители, — а из новых и старых книг, из «сети», что означало: их добровольный труд не прекращался с концом рабочего дня. Штатные сотрудники были вооружены свеженькими знаниями, почерпнутыми только что из первых рук — от реставраторов, кураторов, архитекторов, авторов текстов, авторов проекта (подготовка была организована отлично), — но волонтеры интересовались дворцом давно. И некоторые мечтали бы оказаться на месте сотрудников.

Марина подружилась с некоторыми из них. С женой священника — ну ей, понятно, сам Бог велел заниматься благотворительностью; со всегда улыбавшейся бывшей учительницей, недавно перенесшей операцию на обоих коленах (учителя — особая, закаленная в боях порода людей). Восхищалась молодой красавицей родом из Уэльса с хорошо оплачиваемой и ответственной работой в Сити. Что заставляет ее по выходным дням не отлеживаться или наслаждаться своим садиком, а ехать за тридевять земель и, не закрывая рта, весь день посвящать посетителей в тайны дворца? Спросила. Та ответила:

— Я так устаю от своей важной работы, на которой не принадлежу сама себе, что здесь я отдыхаю, я делаю то, о чем всегда мечтала, но что не сбылось. А потом… знаете, наверное, это традиция этой страны. Я помню, как моя мама два раза в неделю работала в благотворительном магазине, а было нас у нее пятеро!

Марина удивилась еще больше, когда узнала, что у волонтеров были своя организация, свое начальство, которое распределяло их по разным объектам, и серьезная конкуренция: попасть именно в этот дворец было непросто. Поэтому они относились к работе очень серьезно. Все очень сочувствовали немолодой уже женщине, которая упала по пути с работы, получила травму лица и сотрясение мозга. Она, конечно, не могла ездить во дворец, но регулярно звонила Филу или Хью, чтобы напомнить, что она еще жива и скоро выйдет на работу. Пустили шапку по кругу, собрали деньги на букет и большую красивую открытку с пожеланиями выздоровления — все поставили свои подписи.

На работе Марина уставала физически, но счастлива была безмерно: «Да, я нужна себе здесь! И именно в этом качестве — помощника посетителя музея! Много в музеях функций и должностей, я это „прошла“, для меня это — прошлое, а сейчас важнее и интереснее работы мне не нужно».

* * *

Как было не чувствовать себя помолодевшей, если каждый рабочий день начинался со слов: «Итак, ребята…» — это Фил начинал ежедневный утренний брифинг. «Ребята» всех возрастов стояли, как цыплята, кружком перед высоким широкоплечим менеджером.

И как не помолодеть, если с первых же дней у Марины возникло чувство к молодому коллеге возраста ее старшего сына. Чувство началось с удивления, перетекло в изумление, восхищение, уважение и в конечном итоге — в дружбу. Джулиан был звездой в их «команде»: это был его второй сезон, он сразу начал водить экскурсии по дворцу, тогда как остальным еще только предстояло их подготовить. Их дружба началась с разговоров шепотом, когда посетителей в поле видимости не было. Джулиана интересовало все, и он знал все. Философ по образованию, он читал ей стихи Ахматовой и Мандельштама (в английском переводе, конечно), был в курсе прошлой и настоящей русской истории, а уж историю своей страны он понимал как никто. Первой реакцией Марины было удивление: «Что ты здесь делаешь? Почему не преподаешь философию или историю? Ты же создан для этого!» На то, чтобы это понять, у Марины ушло несколько месяцев — все сложно!

Джулиан был рожден мыслителем, вольным любителем знаний. «I think therefore I am»[139] — это про него. Он работал, чтобы жить — платил за съемное жилье на окраине Лондона, чем-то питался, покупал книги — а в свободное от обязаловки время читал, писал, думал. Чтобы учиться дальше, поступить в аспирантуру, писать диссертацию, нужны были немалые деньги — обучение платное. Деньги были. У родителей Джулиана, принадлежавших к верхне-среднему классу. Родители настойчиво просили его взять деньги, приводя очень убедительный, по мнению Марины, аргумент: «В наше время мы учились бесплатно, нам еще и стипендию платили, не твоя вина, что жизнь изменилась». Нет, брать деньги у родителей тридцати-с-чем-то-летний сын не мог — сами же они и воспитали его в традиционном для этой страны духе независимости и невмешательства в частную жизнь друг друга. Взрослый сын сам решает все свои проблемы — это был жизненный принцип Джулиана.

От него Марина узнала, как непросто быть интеллектуалом в этой стране. Джулиан не был «ботаником», ходил время от времени с приятелями в пабы, поддерживал разговоры о футболе и регби, но свои собственные интересы не просто не открывал, а скрывал. Почему? Потому что прослыть интеллектуалом в Англии, значит обеспечить себе нелегкую жизнь изгоя среди сверстников. Интеллектуал — сродни чему-то заумному.

— Пойми, Марина, — говорил он, — англичане по своей внутренней сути так и остались англосакскими крестьянами — земледельцами и животноводами. Они делатели — не мыслители.

(Если бы Марина знала тогда, что будет возведена в разряд интеллектуалок и подвергнется травле со стороны одной из «делательниц»… Не знала и открыто наслаждалась общением с интеллектуальным коллегой.)

* * *

Она начала водить экскурсии, отвечала на вопросы, следила за порядком в залах — это была «чистая» работа, была и «грязная» — открывать по утрам и закрывать в конце дня бесчисленное множество ставен на трех этажах дворца. Ставни эти запирались на ночь на хитроумные металлические засовы. После того как были сломаны все ногти, о маникюре пришлось забыть.

Добрую половину посетителей составляли люди преклонного возраста. Марина училась у них жизни, говоря высоким «штилем», проникалась уважением к английским ценностям того поколения: никогда ни при каких обстоятельствах не падать духом, не просто нести свой крест, но нести его с радостью. Однажды к дворцу подъехали два автобуса, из них посыпались они — «божьи одуванчики»: кто с палочкой, кто на костылях, а кто и в инвалидных колясках. Вот это была работа! Всех надо было каким-то образом доставлять с этажа на этаж, всем надо было рассказать и показать… Через пару часов Марина и ее коллеги еле передвигали ноги, еле говорили. Бодрыми и веселыми оставались только гости. Марина все еще отвечала на вопросы, когда предводитель этих славных налетчиков бросил клич: «По машинам!», и уже дождавшаяся своей очереди к ней старушка — сто лет в обед — жизнерадостно помахала ей рукой: «Ничего, я спрошу вас в следующий раз!» И побежала в меру оставшихся еще у нее сил.

Если до этого и были у Марины моменты, когда хотелось жаловаться на жизнь, то эта женщина навсегда избавила ее от паданья духом, где попало!

Были во дворце и гости, которых сотрудники называли «наши инвалиды». Они имели свою организацию, представители которой пришли в музей перед открытием сезона познакомиться. Не говоря ужо том, что вход для инвалидов с сопровождающими был бесплатным, во дворце было все для их удобства: и пандус при входе, и лифт (чего стоило реставраторам встроить его в старую уже существовавшую шахту, — только потому и разрешили — которая в прошлом служила для спуска всякого рода отходов жизнедеятельности), и даже просторный туалет на самом верху. Гордость какая-то поднималась в душе: природа обделила этих людей, но в ее музее они не обижены, с ними разговаривали, пожимали их скрюченные или парализованные руки, шутили, и они чувствовали себя желанными гостями, задавали вопросы без стеснения, хотя, чтобы понять их вопросы, требовалось иногда порядочное время. Они любили пользоваться компьютерами в специально оборудованной для этого библиотеке. Их «профсоюз», как про себя называла Марина, переходил, однако, в своих требованиях все границы возможного. Менеджеры с превеликим трудом отбились от требования повесить на двери старого дворца современное объявление о наличии в нем специального туалета. Такое объявление уже висело у кассы.

* * *

Лето перевалило за середину, когда стало известно о грядущих изменениях. Джулиану и Роз, милой девушке только что окончившей университет, была предложена работа в другом дворце в Лондоне — своего рода повышение и, главное, приближение к тем районам, где они жили. Вскоре они должны были уйти. Марина поехала в недельный отпуск в Москву, а когда вернулась в осиротевший дворец, почувствовала что-то неладное.

Среди коллег была женщина ее возраста, полуангличанка-полуитальянка. Красавица в молодости (они все уже давно принесли и показали друг другу семейные фотографии) она, как это часто происходит с западными женщинами, с возрастом потеряла женственность, даже одежду покупала в отделах для мужчин. Эвита, так ее звали, недавно вернулась в Англию после развода и тридцати лет жизни в Италии. Поначалу у женщин сложились приятельские отношения. Эвита как-то попросила Марину показать ей Лондон, которого совсем не знала. Договорились пробежаться по магазинам.

Марина замечала, что ее дружба с Джулианом Эвите не по душе: несколько раз по самым незначительным поводам она прерывала их разговоры. Например, чтобы ответить на вопрос Эвиты, когда у него следующий выходной (узнать это можно было, просто посмотрев в табель), Джулиан вынужден был скомкать свою вдохновенную речь о любимом философе Ницше: «Он был не понят, его идеи извращены…»

Эвита любила прерывать. В Италии она была владелицей пиццерии, привыкла к власти. Однажды она прервала на полуслове Марину, когда та, стоя на крыльце, рассказывала о дворце тем, кто уже купил билеты, но еще не мог войти — дворец-то небольшой. Марина в замешательстве оглянулась на нее, все еще продолжая говорить. Эвита стоя в позе надзирательницы, как их изображали в советских фильмах, изрекла:

— Уже можно запускать.

Разочарованные гости, слушавшие Марину с большим интересом, подчинились приказу. «С манерами у Эвиты проблемы, — подумала Марина. — Вернее, проблемы у нас с ней».

До того как пришло настоящее лето, во дворце всегда было холодно, что называется — «горница — с Богом не спорница». Когда он был обитаем, топили камины, но и тогда, судя по жалобам королевы и ее дочерей, тепло в нем не было. Менеджеры просили сотрудников одеваться теплее, что они и делали, и все равно мерзли. Однажды Марина достала из шкафа короткое черное пальто, купленное на распродаже в Нью-Йорке, этой Мекке шопоголиков. Теплое какое, как раз для работы! На следующее утро, проводя брифинг, Фил, который любил хорошо одеваться, воскликнул:

— Марина, какое пальто! Ведь это, кажется, кашемир!

Марина случайно бросила взгляд на Эвиту и не позавидовала себе — такая откровенная злость была на ее лице. «Фил, что же вы наделали, зачем сотворили мне врага?!» — возопила она про себя. Настолько-то женщин типа Эвиты Марина понимала.

И началось… Каждый день — то колкость какая-нибудь, то при появлении Марины Эвита выходила из комнаты, то вечером, когда подводили итоги дня, та с непроницаемой улыбкой докладывала, что посетитель жаловался на сотрудника, который при нем начал закрывать ставни на втором этаже. («Это так грубо!») А на этом этаже, кроме Марины, никого не было, и ставни она закрыла, когда в здании не осталось ни души… Все было так понятно и так противно. Но не унижаться же до выяснения отношений: Эвите как раз это и было нужно.

Марина держалась, улыбалась, как ни в чем не бывало, но настроение было еще то. Не позволяла себе себя жалеть — это спасало. Жалеть себя сладко, если есть кому пожаловаться, а здесь она жаловаться не могла, хотя и замечала сочувственные взгляды коллег. До нее доходило, что в их раньше дружной «семье» пошли какие-то шепотки.

С работы ее иногда подвозил Фил. Он хорошо к ней относился и всегда, когда во дворце были высокие гости, представлял ее им: «Музейный сотрудник из Москвы». Этот безукоризненного вида джентльмен оказался очень похож на ее московских музейных приятелей и приятельниц с богемными замашками, проще говоря, с их постоянным матом на устах. Как-то на повороте Фил знатно выругался, сразу же с притворным ужасом повернувшись к ней: «Пардон, при даме!» Марина успокоила его, что читает современную английскую литературу, где это слово — чуть ли не на каждой странице. Тогда он рассмеялся и сказал, что выражение «bloody hell» сейчас в ходу только у среднего класса, тогда как элита предпочитает энергичное «f…ck!».

— Осталось только одно табуированное слово в английском языке, на букву «с».

Посмеялись. Потом он посерьезнел и спросил:

— Что, Марина, трудно?

Ну уж нет, пользоваться доверительными отношениями с начальником, чтобы жаловаться в его машине, — на это она не была способна. А Фил, как бы про себя, сказал:

— She is low, very low…[140]

Но чаще всего Марина возвращалась домой на автобусе в компании Роя, того самого, который взял себе перерыв на обдумывание дальнейшей жизни. Им было по пути. Они симпатизировали друг другу, особенно сейчас, после ухода Джулиана, Роз и Кристин, той милой северянки, которая жила в Лондоне ради сына. Ее под угрозой развода увез муж. В подклете дворца, где у сотрудников была устроена своего рода кухонька с микроволновкой и электрическим чайником и где еще так недавно до начала работы и в перерывах на чай-кофе, оставив дворец на волонтеров, они дружно и весело обсуждали все — от сексуальности древних греков до тупости современных политиков, сейчас собирались крайне редко или, если и приходили, то по-одному. Посиделки стали неуютными.

Эвита, демонстративно отвернувшись от Марины, оживленно переговаривалась только с длинноногой Дженни, как обычно, жутко кашлявшей, поскольку она не пропускала танцулек и бегала на них, как и все девчонки ее возраста, полуголой в любую погоду. Будущий разведчик Том не сводил с Дженни глаз — он любил ее в любом виде и состоянии. Марина молча пила кофе. Рой, как правило, тоже молчал. Жаль, что «дама в шляпке», Линда, отбросившая свои «светские» манеры и оказавшаяся отличной теткой, в подклет никогда не спускалась, поскольку работала на полставки и пила кофе только дома.

И вот в один из дней, когда они уселись на заднее сиденье мягко катившегося автобуса, Рой рассказал ей, что вчера пережил ужасный стресс и до сих пор не может от него оправиться.

— Что случилось, Рой, что-то во дворце? — У Марины вчера был выходной.

И он рассказал о страшном скандале в подклете, который вчера, пользуясь отсутствием обоих менеджеров и самой Марины, устроила ему Эвита. Причина была в том, что накануне, выслушав очередной донос о якобы плохом поведении Марины, не предложившей ему, Рою, перерыв на кофе, он повысил голос и сказал, что это ложь, перерыв ему Марина предложила, и он успел выпить даже две кружки кофе. Рой не мог пересказать Марине, всего, что ему пришлось выслушать, но текст был примерно такого содержания: «Так ты за нее!!! Ты против нас??? Ты готов горшки из под нее выносить!»

— Марина, я до сих пор эмоционально выпотрошен, а вчера, еле живой, целый час плелся до дома пешком, чтобы успокоиться.

Наверное, он рассказал об этом не только ей, потому что на следующий день Фил вызвал к себе Эвиту (Марина, как назло, была на этом этаже), и та вышла от него с пунцовым, перекошенным злобой лицом.

Потом он вызвал к себе и Марину. Заговорил первым:

— Марина, я прекрасно понимаю ситуацию… Я сам не раз был бит за то, что лучше образован, больше знаю…

«О чем это он? Что он может знать об элементарной женской зависти?» Фил продолжал:

— В этом вся причина…

— Нет, Фил, причина — ваш комплимент!

Тот расхохотался:

— Она заявила, что вы… больно умная.

«Ну да, я больно умная и всегда говорю о непонятном», — про себя усмехнулась Марина.

От Фила она узнала, что в конфликт уже вовлечены все. К нему приходили коллеги, чтобы ее защитить. Он передал слова Линды: «Марина — леди. Мы все видим, как она работает и общается с посетителями. Нельзя позволять кухарке вносить разлад в наш коллектив».

Коллектив встал на ее защиту!

Дома Марина, конечно же, дала волю слезам, но это были слезы счастья: «За что они все… так добры ко мне? Что я им сделала… хорошего? Я чужая. Взять сторону „своей“ было бы гораздо легче…» И вдруг соленый поток иссяк, в голову пришла мысль, и Марина стала ее думать.

«Это ведь мне какой хороший урок, я всех их любила, но не доверяла им — мол, ксенофобы, к иностранке не могут хорошо относиться. Начиталась всяких исследований. Сама вековечную российскую ксенофобию сюда привезла. Ничего я о них не знаю. И хорошо, что друзья Дэвида не стали тогда говорить со мной о национальных различиях, а предпочли им различия климатические. Они были взрослее меня. О чем я могла им тогда поведать? „Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут?“[141] Я здесь начинающая британка, и, право же, это страна стоит того, чтобы быть в ней начинающей в любом возрасте! Люди здесь хорошие, справедливые и честные, и даже национальные особенности их совсем не портят (Марина уже успела прочитать бестселлер „Watching the English“[142]). А „эвиты“ — так они в любой стране есть. Ее, бедную, тоже можно понять: была красавицей, пользовалась успехом — и вдруг все кончилось. Женственность пропала, муж ушел к белорусской девице, стала носить мужскую одежду, юбки носить не может из-за ножек-спичек — тут любой характер испортится…»

На следующий день Марина вошла во дворец, залитый солнцем: значит, ответственным был второй менеджер Хью. Два менеджера, мягко говоря, не ладили между собой, что не отражалось на работе, потому что они никогда не выносили сор из избы. Просто все знали, что, когда во дворце Фил, нужно делать то-то и то-то, когда Хью — все наоборот. При Филе нижний коридор погружался во мрак: он считал, что вид роскошного сада отвлекал посетителей от осмотра дворца. «Нет вопросов, сделаем, как пожелаете!» — таково было общее мнение.

В солнечном коридоре к Марине подошла Эвита и поздоровалась первая.

— Я ни с кем не хочу быть в ссоре, я просто хочу работать, — объявила она об окончании военных действий.

— Я очень рада, — ответила Марина.

* * *

Эта история совпала с тем обстоятельством, что в дешевой с прекрасным видом Марининой квартире жить стало невозможно: кран с горячей водой заглох через месяц, а еще через три месяца пришел счет за электричество на пятьсот фунтов. Кто жил в квартире до нее, Марина не знала, но этот кто-то за электричество, как видно, не платил никогда. Найти хозяина квартиры, которого она никогда в глаза не видела, не удавалось. В агентстве разводили руками: владелец сам управляет своей собственностью, обычно этим занимаются они за дополнительную плату, но ее лэндлорд решил, видимо, сэкономить. Компания — провайдер электричества — долго ждать не стала, а отключила свет и поставила счетчик. Никто не объяснил Марине, что с ним делать. В конце концов она выяснила, что теперь она должна платить за электричество поминутно, причем, вперед, покупая где-то — никто не мог сказать где — какую-то карточку и впечатывая какие-то цифирки в этот счетчик. Потратила выходной, нашла лавчонку и купила эту карточку (в дорогом и законопослушном Ричмонде найти подобное было нелегко), сделала все, как было написано, — через три дня свет отключился снова. Оказывается, мало заплатила. Это десять фунтов за три дня мало!? Вот так здесь борются со злостными нарушителями.

Теперь уже решившая доверять своим друзьям-коллегам Марина не скрывала своих проблем, и ей старались помочь. Фил на бланке организации написал письмо в агентство о том, что ценный сотрудник вынужден отвлекаться от своей очень важной работы из-за жилищных проблем; Хью, позвонив жене, что не сможет сегодня захватить ее с работы, повез Марину смотреть другие квартиры. И все вокруг советовали звонить в Бюро помощи жителям, которое есть при каждом местном Civic Centre[143]. Позвонила, очень вежливый сотрудник выслушал и посоветовал перестать платить за квартиру, спросив на прощанье, чем еще может помочь. (Марина не переставала удивляться тому, что здесь никто никогда не бросал трубку, ждать ответа приходилось иногда долго, но уж коль дождалась, все внимание — только тебе одной, никакой спешки, а в конце всегда этот вопрос про помощь. Трубка была брошена только один раз, когда с огромным трудом дозвонилась до сове… до российского посольства: «таких справок не даем» — бац!)

Она перестала платить за квартиру, как ей посоветовали. А потом — откуда что взялось! — посвятила целый выходной составлению жалобы на владельца квартиры, своим бездействием нарушившего ее права съемщицы и, более того, права человека на свет и тепло. В конце жалобы она потребовала вернуть ей депозит, в противном случае пообещала обратиться в суд.

Марина нашла другую квартиру, без вида и не так близко к работе, но со всеми функционировавшими удобствами. И что удивительно: депозит за прежнюю квартиру ей вернули с извинениями!

* * *

В конце октября дворец закрывался на зиму. В подклете под низкими кирпичными сводами устроили прощальный вечер (стол, между прочим, организовала Эвита, которая была мастером этого дела). Пришли все волонтеры, приехали Джулиан и Роз, были речи, были слезы, были обещания встречаться, и — это обязательно, об этом просил Фил! — вернуться во дворец на следующий сезон. Этого обещания Марина не сдержала.

* * *

В лето 2008 от Рождества Христова, через шесть лет после своего приезда в Великобританию, Марина была торжественно посвящена в британки. Эта церемония называлась натурализацией. После нее получение паспорта — простая формальность, которая делается по почте. Когда дошла Маринина очередь подняться на сцену за свидетельством, в ее сумке, оставленной на стуле, зазвонил отключенный мобильник — не иначе родина напоминала о себе. Марина выяснила потом, что звонила мама. Каким образом ей удалось включить мобильник, осталось тайной — мысль материальна? Фотограф, уже нажавший кнопку камеры, так и заснял выражение полного смятения на лице новоиспеченной британки и ободряющую улыбку королевы на портрете рядом. Молодая элегантная женщина-мэр в какой-то «исторической» мантии, приветливо улыбаясь, сказала:

— Вы у нас не первая женщина из России, прошедшая натурализацию, а вторая!

Марина удивилась: она рассчитывала услышать «двести вторая»: русская речь была повсюду.

Муж стоял в зале и любовался.

Шестая глава

Какой такой муж?! Кака така любофф?! Опять? Да и честь же, девушка, надо знать! Уважение к своим сединам иметь. И откуда?

— Не виноватая я! Он сам прише-еел!!!

5 апреля 2007

Да, он пришел сам. Прибежал. Ворвался. В двери музея Виктории и Альберта. Перевел дух и отряхнулся: на улице лило так, как будто небо проводило показательные учения для этих легковерных лондонцев, проживших неделю без дождя и решивших, что так теперь всегда и будет. От нечего делать он бросил один фунт в стеклянный ящик для поддержки музея и решил пройтись по этажам, раз уж попал.

В это время Марина стояла в пустом зале музея, рассматривала миниатюру Хиллиарда «Юноша среди розовых кустов».

Он подошел и как бы про себя спросил:

— Who’s that?[144]

— Hilliard, — вяло откликнулась Марина. Обернулась посмотреть, кто спросил, и смутилась, потому что узнала, — перед ней стоял высокий, худощавый, с взлохмаченной головой и открытыми по-детски глазами ее давний знакомый «англичанин» — тот самый, который всем интересовался в ее московском музее и комичным испугом отзывался на строгости смотрителей. Оказывается, они существуют, а то Марина уже начала думать, что в Москву приезжали какие-то особые нетипичные «экземпляры». От смущения в ней проснулась и заговорила экскурсоводка (это, как прививка от оспы — на всю жизнь!):

— Хиллиард — миниатюрист елизаветинского времени. У него был творческий кризис, одолели меланхолические настроения, его герои уединялись в дубравы и леса от суеты дворца. Этот юноша среди розовых кустов, вполне возможно, сам граф Эссекс! Фаворит Елизаветы Первой! Куст роз — это его признание в любви к королеве! А черный плащ — символ меланхолии и постоянства! Как крепок дуб и как хрупок граф!

Затих, прохладою дыша…[145]

— Признание в любви, значит… Я вообще-то тут рядом в Музее естественной истории день провел. Вы там были?

Тут затихла Марина.

— Я… собираюсь, — произнесла она после небольшой паузы.

— А вы откуда? — задал он сакраментальный вопрос. Этот вопрос отрезвил Марину:

«Ох, не быть мне тут англичанкой, ох, не быть! Мне и британкой не быть! Так „другой белой“, в смысле Нюркой, и помру!» — закончила она про себя фразой из первоисточника[146].

Странно, но он имел в виду не географию, а профессию (из музея или еще какого учреждения культуры?) Марина назвала учреждение, в котором работала. А потом показала ему другие залы — он попросил.

«Марина» — «Тони» — «Очень приятно».

Они познакомились за чашкой кофе.

— А какой еще музей в Лондоне вы посоветуете посмотреть? Или свое любимое место в Лондоне? Я, хотя и родился здесь, но со школьных времен нигде не был. Не будете ли вы так добры расширить мой кругозор?

Марина только недавно начала работать во дворце, все вечера и выходные просиживала или за компьютером, или погруженная в книги об Англии XVIII века, но сказать «извините, у меня нет времени» — да не хотелось ей этого! Она сказала:

— С удовольствием.

Они стали встречаться. Шел апрель — первое тепло. Юные девы Британии сменили зимние туфельки-балетки на летние дубленые валенки и высокие черные сапоги (круто смотрятся с платьицами типа «комбинашка» и юбчонками длиной в двадцать сантиметров, про одну из которых Тони однажды сказал: «Это юбка? Да нет, это просто широкий пояс!»).

Марина и Тони, встречаясь, представляли довольно странную пару: он в рубашке с короткими рукавами — она все еще в демисезонном пальто. Внимания никто не обращал, но Марина все-таки была москвичкой с определенными представлениями о приличиях, поэтому решила начать учебный процесс с музеев. Там она хоть пальто сможет снять.

Начали с ее любимого музея — Национальной портретной галереи. Она знала историю, художников, а Тони, как выяснилось, знал много интересного и смешного о sitters[147]. Быть в музее с ним, не одной, было интересно. Проголодались. Тони растерялся:

— Вы не знаете что-нибудь поблизости, где можно перекусить?

Коренная москвичка Марина, разумеется, знала и то, что поблизости (Leicester Square[148]), и то, что в самом музее. На третьем этаже, почти на уровне Нельсона в треуголке есть «Portrait Restaurant», а в нем после трех по полудни подают чай со scones и clotted cream[149]!

А потом он захотел познакомиться с другими достопримечательностями своей столицы и прямо сказал, что рассчитывает на помощь Марины. Помогла.

И это еще не все! Марина открыла постепенно становившемуся «своим» англичанину его Шекспира. Тони Шекспира не читал, потому что в одиннадцать лет, когда школьники Англии выбирают, что им изучать дальше — «искусство» или «науку», Тони выбрал науку, а в ней Шекспира не было. И еще потому, что для большинства современных британцев язык Шекспира нелегок: они давно уже не говорят на таком языке. Мы-то, счастливчики, читаем его в прекрасных переводах лучших поэтов! Марина пересказывала Тони «товарища нашего Шекспира» с русского на английский. Особенно ему понравилась комедия «Виндзорские проказницы». Он подивился тому, что Шекспир писал не только о королях, но и о среднем классе, к которому сам себя причислял. Тони высказал идею, что неплохо было бы перевести Шекспира с английского на английский. Посмеялись.

[Позже он повторил это при Джулиане. Тот, разумеется, не согласился. Он не просто «проходил» Шекспира в средней школе, потому что выбрал «искусство», — он его читал и наслаждался языком. В своей ненавязчивой интеллигентной манере он предположил, что не сюжеты сами по себе и даже не характеры, но именно язык Шекспира является достоянием английской культуры, с чем Марина мысленно согласилась и дала себе слово начать читать Шекспира на языке оригинала. Задуманное исполнялось… медленно.]

В перерывах между Шекспиром и музеями они выяснили, что их политические взгляды совпадают, что они сходятся во мнении о глобальном потеплении, феминизме, глобализации, молодежной моде, ношении паранджи и, главное, — в том, что «Дживс и Вустер», безо всякого сомнения, — лучший сериал всех времен и народов.

Желая сделать ей приятное и как-то отблагодарить за краткий курс истории английской культуры, Тони пригласил Марину на шоппинг. Ему ли, прожившему почти тридцать лет в супружестве, не знать, чего хочет женщина! Он повез ее на юг Лондона, в городок Бромли, где был, по его мнению, лучший шоппинг — многоуровневый и просторный универмаг «Glades»[150]. Это было его ошибкой. Марина оценила архитектурное решение — один к одному подземный торговый центр под Манежной площадью в Москве, но то, что там продавалось, не могло удивить москвичку, а тем более заставить достать из сумки кошелек. Лесные просеки Бромли не выдерживали никакого сравнения с пассажами самой дорогой столицы мира Москвы.

Тут же в Бромли, недалеко от торгового центра, был знакомый Марине по Виндзору ресторанчик сети «Кафе Руж» с претензией на французскую кухню. Туда они с Тони и зашли. Ему все-таки хотелось сделать ей приятное. Наслаждаясь французской кухней в исполнении английского повара, Тони спросил:

— Марина, вы считаете себя типичной представительницей русских женщин?

Марина задумалась:

— Вообще-то я — это я. А что?

— Нам всегда показывали вас какими-то серыми, угрюмыми, в платках и ватниках, совершенно невозможно было представить, что русские женщины способны вызвать какие-либо эмоции, кроме…

Марина не верила своим ушам: «Это сейчас-то, когда слух о нас идет… Слух, может быть, и противоречивый, но русскую женственность никто и никогда не оспаривает!» Марина просто задохнулась от возмущения. Ей захотелось задать Тони вопрос, который он когда-то задал ей, — «Откуда вы?» Она даже пропустила, что за вопросом, возможно, последовал бы комплимент или что-нибудь романтическое, хотя вряд ли: они просто хорошие приятели.

— Простите, Тони, какой русский фильм вы можете припомнить?

— О, я смотрел потрясающие фильмы, и очень бы хотел посмотреть их еще раз. Это «Броненосец… Потьемков», так, кажется, и еще один про битву на льду с немецкими рыцарями. Amazing![151]

А потом — через месяц или позже — Марина пригласила его к себе домой, чтобы вместе посмотреть русский фильм. Куда же еще? И потом, в какой бы съемной квартире она ни жила, она всегда любила свое dwelling place[152], делала из него «дом», гордилась им, и, как в Москве, хотела, чтобы ее друзья приходили в этот дом. Они сидели — она в садовом кресле, которое так и возила за собой, меняя лишь закрывавшие его шали, а он — рядом на том самом стуле типа Макинтош. Тони держал Марину за руку, и..? И ничего: фильм стали обсуждать.

«Русский ковчег» Сокурова. Посмотрели с начала до конца, а потом еще немного с начала и тот эпизод с блокадным Эрмитажем… Сказать, что фильм Тони понравился, — ничего не сказать. Сам он, когда смог, молвил: «Overwhelmed»[153]. В России Тони не был. Этот фильм он купил и принес посмотреть по совету приятеля, который сказал, что снято очень интересно, без монтажа. Это Тони тоже оценил, но потрясен был не этим, а количеством и качеством русских, которыми режиссер населил свою картину. Марина, хотя и понимала, что Сокуров снимал не репортаж с улицы, а избранных им людей, рассердилась: «Вольно вам выбирать! Уже давно и фильмы есть с субтитрами, и книги хорошие переведены». Тони, однако, беллетристику ни английскую, ни какую другую не любил — предпочитал факты, читал исследования о войнах, мемуары. (На свидания ездил с толстенной монографией о Сталине.) Договорились продолжить процесс расширения горизонтов.

Марине нравилось, когда Тони вывозил ее на природу. Он говорил, что очень любит водить машину — впоследствии это оказалось не совсем так — поэтому водил часто, искал новые красивые места в окрестностях Лондона, свозил ее в Кембридж и Оксфорд. Однажды в машине он рассказывал ей о своих сыновьях. Они оба уже отучились в институтах, старший работал, младший искал работу.

— Они у меня симпатичные, умные. Старший вот только облысел буквально за несколько месяцев на нервной почве, когда мы с женой разводились.

Повернулся к ней и добавил:

— Я никогда больше не женюсь.

«Point taken»[154], — подумала она и осталась совершенно спокойна. Нет, не совершенно, конечно, царапнуло что-то все-таки внутри: он как будто заранее оборонялся, крепость вокруг себя возводил. Вслух произнесла:

— И не говорите! Я тоже замуж — ни за что!

Она сказала то, что думала. Тогда. В то время ее все устраивало в жизни. Работа и доход от сдачи московской квартиры позволяли ей снимать приличное жилье в престижном месте, не отказывать себе в том, чего очень хотелось. На работе ее ценили и уже предложили контракт на следующий сезон. И даже британский паспорт ей вскоре полагался не как жене британца — она «заработала» его тем, что пять лет легально и на законных основаниях жила в Соединенном Королевстве. А потом одиночество… нет, не то слово… возможность уединиться, не ставя никого в известность, — это восхитительно. Пока.

Как-то вечером месяцев через пять после знакомства Тони довез Марину до дома, они сидели в машине в темноте, и вдруг он пригласил ее на Рождество к своей маме в Девон — а шел еще только конец августа. Марина обрадовалась, и Тони страшно обрадовался, что она согласилась. Сказал, как мама будет рада, какая она хорошая, и как это важно для него. А потом поцеловал. Не в щеку.

Осенью они стали любовниками. Тони приезжал к ней в Ричмонд, когда их выходные дни совпадали (в субботу-воскресенье Марина, как правило, работала, особенно в конце сезона, когда их маленькая «команда» уполовинилась), они прекрасно проводили время вместе, но она с облегчением закрывала за ним дверь и махала рукой в окно, когда он уезжал. Переодевалась в любимый теплый халат и теплые махровые носки, включала музыку и забиралась в кровать с каким-нибудь романом (она пристрастилась к английской женской прозе). Лежала и думала, как хорошо быть одной, и как уютно дома. Тони — чудесный во всех отношениях, но постоянно видеть перед собой мужчину утомительно. Хочется privacy[155]. Марина, разумеется, отдавала себе отчет в том, что это privacy потому так любезно и желанно ей сейчас, что «предмет», повторяя Фромма, в ее жизни есть, иначе… иначе мысли были бы направлены на то, как его обрести. Приходящий мужчина в разумных дозах — это лучшее, чего можно желать!

Работа кончилась. Впереди — три месяца отпуска. Марине надо было слетать в Москву, а потом в Нью-Йорк, где все еще жил сын с семьей. Тони провожал. В Heathrow они пили кофе, попросили официанта сфотографировать их вдвоем. Марина с нетерпением прокрутила камеру, чтобы посмотреть, что получилось. Тони посмотрел и попросил прислать ему это фото как можно быстрее.

— Я буду смотреть, пока тебя не будет. — Не сказал ведь «буду скучать».

Полтора месяца они были в разлуке. Когда наконец встретились — ни она, ни он не ожидали такого всплеска эмоций. У обоих на глазах были слезы. В машине Марина гладила руку Тони и, поворачиваясь к нему время от времени, смотрела и думала, как она могла вытерпеть без него так долго.

— Как ты жил без меня, милый?

— Да никак не жил, ждал и дни считал.

* * *

Они стали жить вместе в квартире Марины в Ричмонде — во второй, где все работало исправно. Ездить на работу Тони было далековато, по нескольку раз за ночь он вскакивал, чтобы проверить сохранность своей машины, место для которой во дворе нашлось, но Марина не знала, имеет ли она право на парковку. Компании, проверявшие сие право, действовали решительно, по-пиратски, поскольку штрафы были их единственным доходом. Одна машина во дворе уже была «стреножена», и владелец бросил ее, наверное, предпочтя пользоваться общественным транспортом. Чтобы освободить свою машину, нужно было заплатить фирме-налетчице более ста фунтов, причем сумма увеличивалась каждый день. Часто эти «бандиты», как их называл Тони, намеренно не отвечали на телефонные звонки по вечерам, чтобы утром несчастный владелец вынужден был платить больше. Марина не раз наблюдала драматические разборки. Жить так было не совсем комфортно. Они стали искать что-нибудь попросторнее и с легальной парковкой здесь же в Ричмонде, поскольку Марина намеревалась с весны снова работать во дворце. Пересмотрели много квартир — все очень дорого, потом нашли чудесную односпальную квартиру рядом с зеленым полем — Richmond Green[156], тоже дорого — но хороша! Обсудили все детали, договорились, что объединят свои бюджеты: на Тони все еще был его дом, который требовал значительных расходов. Вроде, оба были рады. Владелец квартиры, которому Тони оставил несколько сотен фунтов в качестве депозита, обращался к ним как к супружеской паре. А потом… они расстались.

Проснувшись однажды пасмурным зимним утром, Марина вдруг испугалась: всякое желание есть начало новой скорби. Разрешить себе любить? Вдруг снова разочарование? Снова надеяться и снова — у разбитого корыта? Жестоко. И потом — он разведен. Значит, не мог ужиться? Или с ним не могли? (Сама у себя она, конечно, считалась дважды разведенной, ни в чем не повинной жертвой обстоятельств.) И почему он согласился на ее предложение платить часть ренты за квартиру? Джентльмен не должен был. Она взяла и, недолго думая, послала ему text, что не осилит платить свою долю за дорогую квартиру, и вообще… Он ответил, что жаль, что вопрос денег для нее на первом месте, что он думал… но оказалось… И все. Ни звонков, ни попыток встретиться.

Марина держалась пару недель, а потом придумала повод — якобы переезд на новую квартиру — и написала: «Переезжаю. Что мне делать с твоим фонарем?» Незадолго до этого Тони искал под кроватью закатившуюся туда запонку, для чего привез из дома большой фонарь. Она и уцепилась за эту соломинку. Пришел ответ: «Фонарь еще может послужить, не выбрасывай, его можно перезарядить». Марина восприняла слова о возможной перезарядке фонаря (о, какая яркая метафора!) так, как это сделали бы многие женщины на континенте — как иносказание. Сердце радостно подпрыгнуло и в глубине души «включился» этот, казалось бы, разрядившийся фонарь. Развития темы, однако, не последовало. Увы.

Тем временем Марине прислали новый контракт, она заполняла анкеты. Заполнив, долго пила чай и думала, что слово «любовь» приличествует иметь в своем словаре или юным девчонкам, или романтически настроенным старушкам. К первым она не относилась уже, ко вторым — еще. И Бог с ним, со словом… И вдруг ожил ее мобильный, прислал вопрос: «How are you? Tony»[157]. Вытерев слезы рукавом халата, ответила, что хочет его видеть. Они встретились на следующий день после работы. Тони опоздал на полчаса, но Марина этого даже не заметила, она бы и дольше ждала. Он приехал, стал извиняться: пробки, всегда пробки, а она смотрела и не понимала, о чем он. Ведь они были вместе.

* * *

То, что им надо жить вместе, было очевидно для обоих. Где? Тоже очевидно. Тони работал, и до пенсии ему было еще далеко (они с Мариной были ровесниками). Его работа и зарплата для их совместной жизни были важнее, чем Маринины. Значит, нужно было искать что-то на юго-востоке Лондона, ближе к его месту работы. Марине пришлось отказаться от намерения работать еще один сезон во дворце. Радость пополам с грустью.

Жениться — не жениться, этого не касались. Марина уже хотела замуж (так воспитана каждая советская женщина), но не озвучивала свое желание. В воздухе возникло и повисло столь популярное здесь слово «партнеры». Марина представила, как скажет маме, что живет с партнером, то есть с «сожителем», как мама называла по-старинке, — это будет для нее ударом. Но от добра добра не ищут, Марина решила отложить рассмотрение этого вопроса на будущее, тем более что предложение он ей все-таки сделал… не днем, правда.

Тони не хотел жениться в принципе и сыновей своих так настраивал. Его можно было понять. Несколько лет назад его бывшая жена пожелала быть финансово самостоятельной, ни дня в жизни не проработав, и свободно пользуясь общим с мужем банковским счетом. Два года она мотала его по судам, хотя все было ясно сразу: по законам Британии, все, что семья накопила за долгую жизнь, делилось пополам. Но экс-жене все чего-то не хватало, а адвокат, заработок которого был прямо пропорционален времени тяжбы, послушно включал в материалы развода все ее требования — например, о том, чтобы дом родителей Тони в Девоне включить в совместно нажитое имущество. Этого судья не одобрил. Но ей удалось отсудить половину пенсии, которую Тони тридцать лет зарабатывал в большой нефтяной кампании. Это «форменное безобразие», как сказала мама Марины, в прошлом — судья, вошло в практику разводов не так давно. Начало этому положила одна предприимчивая особа, несомненно имевшая дар убеждать. Юридическая система в этой стране всегда основывалась на прецеденте: есть пример, на него и равняются.

У Тони был дом — тот самый викторианский. Как-то удалось его отспорить при разводе, взяв кредит в банке и выплатив свою долю. Дом и сад с сараем. Сарай он любил. Мог в нем часами пропадать, что-то стругать, мастерить. Сад ненавидел за неуемную в своем стремлении к свету траву, которая, если вовремя ее не скосишь, и тебя съест и еще соседям сорняки подбросит. Вот и косил…

В викторианском доме жили два его сына — мальчики-погодки двадцати с небольшим лет. Но даже, если бы дом и был свободен, Марина ни за что не стала бы там жить — даже не потому, что он был страшно запущен, и не верилось, что на протяжении долгих лет в нем обитала женщина, — дом был чужой, а в чужих домах, как Марина уже убедилась, она жить не могла — задыхалась. Сколько европейских границ перешла-перелетела, Ла-Манш переплыла, а пространство ей, видите ли, свое нужно! Где у женщин логика? А логика у Марины была: «Да, земля может быть далекой и необжитой — обживем, но свой маленький мир должен быть персональным и индивидуальным, как предмет первой необходимости, тобою обустроенным. Чтобы никаким чужим духом в нем не пахло».

И тут вмешалась мама Тони, та самая, которая жила в далеком Девоне на берегу Атлантического океана. Мама оказалась очень милой старушкой, бодрой и всегда веселой, как маленький воробушек. Свою предыдущую невестку мама почему-то не жаловала, а к Марине сразу же прониклась доверием: «и шьет, и вяжет, и на фортепьянах играет, и Тони — видно же, этого не скроешь, — любит». Мама сказала сыну:

— Мальчики должны уйти!

Это при том, что «мальчики» были ее единственными любимыми внуками. Когда Тони передал это Марине, та немедленно почувствовала себя злой мачехой, выгоняющей пасынков из родного дома на мороз. Такая же реакция была и у сыновей Марины, когда она им эти слова передала.

Оказалось, однако, что женщина озвучила то, над чем Тони думал уже давно: нужно продать дом и купить квартиру чтобы жить в ней вместе с Мариной.

Марина, рассуждая по-русски, сказала, что она в такие игры не играет. Тони, рассуждая по-английски, ответил, что любит и никогда не оставит своих сыновей, но все, что он был им должен, он уже выплатил, теперь они должны жить самостоятельно во всех отношениях.

— Как же можно жить самостоятельно, не имея работы, как платить за съемное жилье? — не успокаивалась Марина.

— А бенефит? Эд (безработный сын) получает бенефит, который будет покрывать и плату за жилье.

Марина узнала, что зарегистрированные безработные не голодают и не бедствуют, они получают приличное пособие по безработице. Правда, чтобы его получать, нужно не только искать работу без устали, но и посылать в соответствующие органы доказательства своих поисков: проходить определенное количество собеседований в месяц, не отказываться от работы на общественных началах, от курсов повышения квалификации и всего такого прочего. Жизнь безработного, живущего на пособии, наполнена делами. Тем не менее ребята приняли новость о предстоящем самостоятельном проживании с огромным энтузиазмом и вскоре нашли то, что им понравилось: верхний этаж дома, подобного родительскому, но выделенный в отдельную квартиру, где каждый получил по своей комнате (до этого они жили в одной и спали на двухъярусной кровати), плюс общая гостиная, кухня и ванная. Вместе с отцом они перевезли-перенесли туда нужную им мебель, и дом Тони был готов к тому, чтобы выставить его на рынок. Нашлись покупатели, но вдруг грянул кризис. Покупатели тут же отказались от своих намерений, потому что банки перестали выдавать кредиты под жилье.

Но… «Every cloud has a silver lining»[158]. Нет худа без добра. Худо пришлось не только покупателям, но и застройщикам, которые стали искать способы продать уже построенное или строящееся жилье. Марина и Тони пересмотрели множество вариантов и однажды получили предложение, отказаться от которого было трудно, — выбрать любую квартиру в почти построенном доме в милом им обоим Бромли на выгодных условиях part exchange[159]. Это означало, что стоимость дома Тони покроет две трети стоимости новой квартиры, и ему не придется мучиться с его продажей: эту тягомотину возьмет на себя агентство. Тони согласился и купил квартиру. Она, как это здесь принято, продавалась не как в Москве для DIY[160], а с полным «евроремонтом». Рецессия благоприятствовала любви!

А потом случилось… Нет, Марина больше не посылала своему любимому необдуманных сообщений. Случилось, что Тони пригласил Марину в Брайтон. Шел апрель. Они снимали квартиру с одной спальней в Бромли, ожидая окончания строительства, и готовились к переезду. Марина была рада, но подумала, что эта поездка могла бы случиться и попозже — настоящего тепла еще не было, а гулять вдоль моря в пальто… Хотя… гулять вдоль моря в пальто — пожалуй, это то, о чем она мечтала всю жизнь! И согласилась. Но гулять не пришлось, потому что Тони прямиком привез ее в ресторан с видом на море. Выглядел он непривычно серьезным. В машине почти не разговаривал, смотрел на дорогу. Предчувствие? Нет, никакого предчувствия у Марины не было… Сели за стол и сделали заказ — оба проголодались за полтора часа пути. Тони молчал, откашливался и, как всегда, извинялся за это.

— Знаешь, — Марина решила прервать непонятное молчание, но Тони прервал ее:

— Марина, я тебя люблю.

«Кажется, он собирается делать предложение?» — Марина ущипнула себя за руку под столом, чтобы убедиться, что ей это не снится.

Тони опять надолго замолчал.

«Нет, конечно, нет, он же мне все объяснил… нам и так хорошо». Марина посмотрела в окно, за окном был знаменитый пирс. Сейчас он залит солнцем, но очень скоро солнце сядет, и зажгутся огни, и она будет гулять по пирсу за руку с человеком, который только что признался ей в любви. И этого мало?!

— Марина, в сложившихся обстоятельствах я не считаю, что у нас есть препятствия для официального оформления наших отношений. Я хочу провести с тобой остаток моей жизни. Will you marry me?[161]

Потом, когда гуляли по все еще освещенному солнцем пирсу, Тони остановился и очень серьезно произнес:

— Только дай мне слово, что ты никогда не будешь смотреть «EastEnders»[162].

Об этом Марину просить было не надо. Она пробовала начать смотреть этот долгоиграющий и очень популярный среди домохозяек сериал ради того, чтобы схватить особый восточно-лондонский акцент (хотя слышать его из уст профессиональных артистов — не то), но не смогла: слишком много ругани и склок в пабах, некрасивых домах, на некрасивых улицах этой бедной лондонской окраины.

Препятствий к совместной жизни не было.

28 июня 2008

Свадьба — первая настоящая свадьба в жизни Марины — имела место быть в Гринвиче в пабе, который стоял на берегу Темзы. Это был первый, если считать от гринвичского меридиана, паб в Западном полушарии планеты, о чем этот паб с гордостью всех оповещал. Приехали сыновья с женами, пришли Ник, Джулиан и Роз, добрались друзья из Москвы, друзья и дети Тони, был и best-man[163], который вел свадебное торжество по всем правилам, главное из которых было непонятно никому из присутствующих русских: тосты и здравицы предполагались только после полного насыщения гостей едой. Но все обошлось без межнациональных конфликтов. И уж, насытившись, гости отыгрались: сказали все, что они думали о встрече Запада и Востока, о перспективах сближения этих полярных частей света и прочая и прочая…

* * *

А потом началась семейная жизнь. На этот раз с настоящим англичанином, рожденным в Англии. Типичным? Марина никогда не употребляла это слово, потому что довольно много читала и знала, что «типичный англичанин» — это карикатурный персонаж, неиссякаемый повод для шуток, острот и социально-антропологических исследований. «Когда-то давным-давно жили-были англичане, которые знали, кто они такие… Они были вежливы, неэмоциональны, сдержанны, и грелка с горячей водой заменяла им секс: как они размножались, было загадкой для западного мира», — это цитата из книги журналиста Джереми Паксмана «Англичане», которую Джулиан как-то прислал Марине на Рождество с надписью: «Думаю, тебе понравится этот портрет исчезающей расы». При по-настоящему «типичных англичанах» с грелкой Марина не жила.

Тони — просто англичанин. Без комплексов. Он доброжелателен, доволен жизнью. Он (про себя) гордится своей страной и ее имперским прошлым («Мы принесли цивилизацию и демократию в те страны, где без нас этого никогда бы не было. Представь, что туда полезли бы немцы!»), но и под пыткой никогда не будет это декларировать. Как-то Марина спросила, как они называют Британию — родиной или отечеством? Политики на самом высоком уровне не стеснялись называть ее «эта страна». (Марина однажды назвала так Россию при своей московской соседке-патриотке — та перестала с ней разговаривать.) Тони подумал и ответил, что ни то, ни другое слово в жизни сам никогда не произносил.

— Знаешь, — сказал он ей, спустя какое-то время (все обдумывал, видно), — что-то в таких определениях есть очень не английское: мы Великобритания, that’s it![164] Дополнительные эмоционально окрашенные определения, которые вы, русские, любите, нам не нужны. Мы — это мы! Мы сами же первые и посмеемся над собой и выслушаем без обиды все насмешки — мы знаем, что они от зависти. Кто посмеивается, тот втайне завидует: ему-то, бедняге, не повезло родиться англичанином.

Тони любит свою работу, но отдает ей не больше и не меньше, чем она того требует. Все свое свободное от работы и Марины время принадлежит хобби — авиации: он коллекционирует все, что с этим связано, без него не обходится ни одно авиа-шоу, он готов бесконечно пересматривать свои и чужие записи этих шоу, и, купив очередную книгу с самолетом на обложке, никогда не поставит ее на полку, не прочитав от корки до корки. Все, что летает над головами и здесь, и в любой другой стране он определяет если не по звуку, то по внешнему виду точно.

* * *

Жизнь с Дэвидом мало чему научила Марину. Очень уж растеряна она была на первых порах, уступала, старалась угодить, потому что чувствовала свою вину за нелюбовь. С Тони она освободилась от этого вязкого, противного чувства и стала самой собой — свободной женщиной, привыкшей держать бразды правления семьей в своих руках. Не сразу Марина поняла, почему ее активность не во всем и не всегда встречала понимание мужа. Однажды они поговорили открыто и по душам.

— В этой стране за семью отвечает мужчина. И перестань, пожалуйста, обо всем беспокоиться. Relax!

Марина помолчала, а потом подумала: «Не об этом ли я мечтала, собираясь сменить место жительства? Самостоятельный мужчина, самосделанный — несбыточная мечта русской бабы, а у тебя сбылась. И ты все еще хочешь в паровозы, идиотка? А вагончиком тебе не подойдет? Попробовать, что ли? Глядишь, и новую себя встретишь. Не замученную, не заполошенную в борьбе за существование. Просто женщину. Счастливую. А без дела русская жена английского мужа не останется: кто же будет русскую культуру нести в массы английских трудящихся в лице одного их представителя? Самая что ни на есть женская работа».

* * *

А… непохожести? А как же:

«Все это часто придает

Большую прелесть разговору»[165].

— Тони, а я ведь поняла, о чем ты мне тогда написал…

— Когда?

— А помнишь, когда я придумала про переезд и послала тебе text про фонарь.

— И что ты поняла?

— Ну, ты ведь под «фонарем» имел в виду что-то другое, didn’t you?[166]

— Я? — Кусок курицы — разговор происходил за обедом — не был донесен до открытого уже рта. — Под «фонарем» я имел в виду именно фонарь.

«Вы все еще в Англии, мадам», — сказал ей как-то давно водитель кэба, когда она пыталась занять его правое сидение. Хотите романтических иносказаний, девушка? — На континент, пожалуйста!

* * *

— Тони, обед не скоро. Хочешь бутерброд с сыром? — Марина высунула голову из кухни. Логичнее было бы предложить легкий зеленый салат, но она не стала этого делать, потому что не однажды уже слышала решительное: «Я не кролик!»

— Хочу!

Марина быстренько сделала бутерброд с любимым ею мягким французским сыром, положила на салфетку, салфетку — на тарелку и отнесла все это в комнату к телевизору. Сама вернулась к борщу. Только взялась резать капусту — в комнате что-то упало и разбилось, раздался сдавленный вопль. С мыслью о падении хозяйской люстры на голову недавно обретенного мужа, она побежала обратно: на ковре лежали осколки того, что еще минуту назад было гордостью ее интерьера, — французской настольной лампы. На нее упал стул, который опрокинул Тони, когда откусил бутерброд. Ну как могла Марина знать, что «сыр» для него — это только твердый, как кусок советского хозяйственного мыла, «Чеддер»?.. Другого вкуса он не знал.

— Ничего, мы другую лампу купим, английскую, — успокоил Тони, узнав, что в бутерброде была не лягушка.

* * *

— Тони, давай рванем в Париж на выходные, — нежно и ласково в который уж раз предложила Марина.

Из кабинета Тони раздался стук, но треск за ним не последовал — значит, попытка пробить головой гипсокартонную стену, изображая отчаяние, не удалась.

Марина, поняв, что попытка суицида провалилась, продолжила:

— Через Ла-Манш можно на пароме плыть, так интереснее, чем под водой.

— Что такое Ла-Манш?

— То есть?

— Что такое Ла-Манш??

— А-а-а… Вода между Англией и континентом. На всех картах…

— Это — English Channel[167]. Всегда был! Все иное — выдумки французов!

Островитяне, что с них возьмешь! Не хотят быть Европой, и все тут!

Не слишком горячую любовь к соседям Марина объясняла по своему: завоеванная тысячу лет назад нация все еще не может этого простить… Только вот о нации. Остров до норманнов завоевывали многие — римляне, англосаксы, датские и норвежские викинги. Почему-то, завоевав, никто не спешил ретироваться с добычей — предпочитали тут остаться и слиться с местным населением. И с французами сливались по обе стороны от Ла-Ма… Английского канала, то есть.

* * *

— Тони, ты уверен, что в тебе нет французской крови? — пошутила Марина во время передачи «Who do you think you аге?»[168] Они ее не пропускали: столько открытий! Как они веселились, когда выяснилось, что у любимого ими белобрысого и бело-розового, как зефир, мэра Лондона Бориса Джонсона нашлись не такие уж отдаленные предки-турки!

Тони отнесся к вопросу с серьезностью исследователя, провел энное количество перерывов на ленч в «сети», и в один из ясных осенних дней вошел в квартиру с изменившимся лицом:

— Я должен сказать тебе что-то очень важное… Я пытался отыскать районирование населения с девичьей фамилией моей матери и guess what?![169] Всего несколько в мире, есть в Австралии, но больше всего — во Франции!!!

Марина уж так его успокаивала, чай-кофе в постель носила, рюмочку шерри с ним пила. Отошел. Французы они, оказывается. Отчасти. Так что лучше национальный вопрос и шуточки из этой области отставить.

* * *

— Зачем тебе этот дурацкий журнал? Выброшенные деньги, — Тони взял в руки журнал «Psychologies»[170].

Марина покупала его и в Москве, и в Париже, а однажды увидела на прилавке в Лондоне, купила и даже оформила подписку. Летом 2006 года, когда журналу исполнился год, главный редактор поздравила подписчиков: мы, мол, все еще живы, несмотря на то, что никто не верил, что журнал такого профиля будут читать в Британии.

— Почему? Это же интересно в себе покопаться.

— Копаться надо в земле, а в себе копаться — только время терять.

Это занятие — изучать себя, вдаваться в причины тех или иных поступков, Тони считал совершенным лишним для себя. В этом он был солидарен с большинством мужского населения острова. Родители научили, как жить по совести, чтобы в семье все было ладно, дети присмотрены, соседи не обижены, тротуары не заплеваны — достаточно! Марина про себя начала соглашаться: «Начать, что ли, экономить и бесплатно учиться у мужа жить в согласии с собой и с миром?» Уж очень ей надоели бесконечные призывы любить себя, а от статей типа «Десять способов влюбить в себя мужчину» просто тошнило.

* * *

Если смотреть на все, что у них не так, как у всех, с высоты чуть большей, чем кухонная табуретка, то можно увидеть не объедки пресловутого English breakfast[171] с зажаренной дочерна сосиской и кучу использованных пакетиков с чайной пылью, а кое-что поинтереснее…

Например, женщину в длинном платье и фартуке. Она моет в одном корыте целый выводок детишек, а после этого надевает на них короткие штанишки и легкие платьица. На улице еще холодно? Это не имеет значения, по календарю — весна. Так делали все матери на протяжении столетий.

Или коренастого мужчину — он завтракает перед тяжелой работой: яичница, сосиска, бобы в томатном соусе. Салат? Чушь! Еда должна быть сытной.

А вот там, далеко-далеко, король в средневековом одеянии — кажется, один из Эдуардов. Король в зале суда. Он пришел заранее и с нетерпением потирает руки: недавно он подписал приказ о вызове в суд одной графини, закоренелой склочницы. Но что это? Главный судья выступает против этого приказа: в нем недостаточно ясно изложено, в чем обвиняется леди. Судья расстроил планы короля, и тот вынужден был принять его доводы, чтобы не нарушать закон, на страже которого он сам стоял[172].

А гораздо ближе — игроки в крикет на овальной лужайке. Они все из одной деревни, капитан у них — фермер, а один из игроков — лорд: это его замок виден отовсюду. За ним несколько поколений графов, но что с того! Фермер играет в крикет лучше, и лорд готов у него поучиться.

И еще увидеть зеленую траву, для этого не надо напрягать зрение — она везде. Ее косят уже много столетий подряд, она густая и не мнется, когда по ней ходишь. Посеешь траву — посеешь привычки, посеешь дела — пожнешь национальный характер. Особенный. Не похожий ни на какие другие. С этой непохожестью и живут. И на русских женщинах женятся. Или не женятся. Как кому повезет.

Марине с Тони повезло. Ради этого стоит поступиться кое-какими принципами. Да какие там принципы! Привычки дурные, не от хорошей жизни обретенные.

Разве могла она подумать, что ей разонравится быть всегда и во всем правой и всегда оставлять последнее слово за собой, что она станет получать удовольствие от собственного молчания в назревающем семейном конфликте (от чего, как правило, этот конфликт сходит на нет сам собой), что научится она маленьким хитростям и маленьким премудростям: «Вот если, например, тебе что-то очень не нравится, улыбнись и сосчитай до десяти — глядишь, и понравится. Если не поможет, отвлекись на чай-кофе. Если и это не сработает, сошлись на дела, возьми с полки книжечку — вон ту в темном переплете, или в светлом, разницы особой нет, обе только что из Москвы привезла, — и почитай про молодых исполненных духовности русских женщин, ведущих священную войну со своими бездуховными мужчинами. Так помогает! Наверно, так помогал неразумным женам известный ducking stool[173], если они оставались живы. Почитаешь — и как-то сразу хочется понимать мужчину, который рядом, снисходить к его мелким, да и крупным, слабостям, не употреблять сильнодействующей лексики, не язвить… душевнее как-нибудь, мягче. Бог с ней, с духовностью! В чем нет услады, в том и пользы нет[174]. Шекспир прав».

* * *

Накормив пришедшего с работы мужа, Марина любит просто сидеть, смотреть на него и все еще сравнивать, хотя и ругает себя за это: она здесь уже не иностранка, и подход «ой, Вань, смотри, какие клоуны…» ей не пристал. Но все же. Тони умудрился всю жизнь быть верным. Со своей первой женой прожил почти тридцать лет и никогда ей не изменял. Любил очень? Ммм… сейчас он о ней даже и вспоминать не хочет, но, когда жили вместе, всего себя отдавал семье. Марина как-то спросила:

— Что, и никогда не было желания приударить за какой-нибудь молодой красоткой?

— Нет, никогда! Зачем? У меня же была семья!

В ее голове это до сих пор как-то с трудом укладывается. И правдивый какой! Если уж сказал, что целый день на авиа-шоу провел, то, значит, провел именно там и нигде больше. И доказательства всегда предъявляет — записи этих самых шоу, где много шума, самолетов, его комментариев и никаких женщин в поле зрения. Марину зовет разделить его восторги, но… зачем? Она и так ему верит. А сколько у них похожих детских воспоминаний — не поверишь, что не в одной песочнице куличики лепили! Сколько общих взрослых интересов! И какой он молодой! И как он полюбил ее семью, а семья его! И пятьдесят русских слов он уже выучил. Фраза «я сижу, никого не трогаю, примус починяю» звучит в их доме по-английски, а вот «какой русский не любит быстрой езды!» — это Тони уже целый месяц разучивает по-русски. Из уважения к Гоголю. И потому, что сам любит.

И еще Марина думает, что возраст любви у каждого свой, и что любить в зрелом возрасте гораздо интереснее. Что она могла, влюбившись в четырнадцать лет? Только страдать. Что она могла, когда любила Мартина? Знать, что ей это дано, что не уйдет она из жизни, не узнав этой великой тайны, связывающей женщину и мужчину, и — страдать, опять страдать. Сейчас Марина любит действенно и открыто, безо всяких страхов, но со счастливой мыслью: «Я — состоявшаяся женщина, я могу радовать и радоваться сама и наконец-то разорвать эту привычную и порочную связь между любовью и страданием».

…Конечно, бывают минуты, и даже часы, когда все происходящее кажется ей немного не из ее жизни, и она чувствует себя неловко перед всем женским родом, особенно отечественным. Тогда хочется снова зарыться в затхлую ветошь сомнений, закутаться в старый платок разочарований, свернуться комочком в углу дивана и отдаться на растерзание маленьким чертикам-мыслям: так комфортнее, не забирайте у меня мою тоску и привычку любить страдая. Но часы бьют пять раз, время готовить ужин, который здесь обед, и встречать ни в чем не повинного мужа. Старый платок — долой! Черти — брысь! Надеть платье цвета «бургунди» в этническом стиле, да и бутылочку вина бургундского сегодня открыть — давно с вином не обедали.

— Я разрешаю себе быть счастливой — я смелая! — громко говорит Марина и идет открывать мужу дверь.

Эпилог

21 сентября 2010

Марина и Тони сидели в Домодедово в ожидании рейса на Лондон.

Позади осталось сумасшедшее лето с его исландским вулканом, московской жарой и смогом, когда то и дело меняли билеты в Москву. Разорились на доплатах. Наконец в конце августа улетели. И все вышло просто замечательно: погода чудесная, и маму повидали, и детей, и внуков. Три недели прожили.

Просторный зал аэропорта пересекала группа чернокожих стюардесс — наверно, из какой-нибудь африканской авиакомпании. Шли, как по подиуму, высокие, стройные, элегантные. У Марины вдруг потеплело на душе. Оказывается, она соскучилась по людям с черной кожей — три недели в Москве не видела. Она и в Лондоне часто заглядывалась на них — женщин, мужчин, и детишек, но чтобы соскучиться… Не ожидала от себя такого.

В самолете, как только можно было расслабиться после набора высоты и опустить кресло, Марина заснула. Во сне она видела себя идущей по Красной площади на высоких каблуках (и это у нее легко получалось), высокой, стройной (о, как это было восхитительно) и… темнокожей. Цвета шоколада. Москвичи и гости столицы широко улыбались, как в фильмах тридцатых годов, и — она чувствовала это всей своей темной кожей — смотрели вслед. «Тони, я черная или шоколадная?» — спросила она во сне. «Спи, спи, ты цвета хаки», — почему-то наяву ответил муж, не отрываясь от чтения долгожданной английской газеты. Хаки?! Сон как рукой сняло. Судорожно достала из сумки пудреницу, увидела в маленьком зеркальце свой облупленный розовый нос: она по-прежнему белая. Одно радует: белая, но уже не другая.

Перед таможенным коридором Марина привычно напряглась: в Москве ли, в Лондоне, в Нью-Йорке — ей никогда не удавалось проскользнуть со своим чемоданом незамеченной. Таможенники неизменно выуживали ее из потока спокойно идущих к выходу пассажиров. Вот и в этот раз симпатичный рыжий таможенник преградил ей путь:

— Anything to declare, madam?[175]

Весь вид таможенника говорил о том, что сейчас он предложит ей рассказать, что она везет в своем чемодане и не превысила ли она положенных двух литров водки и скольких-то блоков сигарет.

— Yes, I am glad to be back.[176]

Таможенник расхохотался:

— No charge on that. Welcome![177]

Дорога домой была открыта.

Примечания

1

Лучшее из двух миров (англ.).

2

Сокр. от Curriculum vitae — биография (лат.). В современном английском языке — резюме.

3

Правда? Их потеря! (англ.)

4

Говяжий пирог с почками (англ.).

5

Рыба с жареным картофелем (англ.).

6

Немного денег сверх (англ.).

7

Цит. по: Й. Хейзинга «Культура Нидерландов в XVII веке».

8

Б. Ахмадулина «Прощание».

9

Цеховое объединение художников, скульпторов и печатников, получившее название по имени апостола Луки, покровителя художников, который, как считается, первым изобразил Деву Марию.

10

Вторая жена Рубенса.

11

М. Цветаева «Была ль любовь».

12

Эпизод новозаветной истории, описанный в Евангелии от Матфея о том, как иудейский царь Ирод, прослышав предсказание о скором рождении Мессии, приказал убить в городке Вифлееме и его окрестностях всех мальчиков, которым еще не исполнилось двух лет.

13

А. Ахматова «Четки».

14

Ф. Тютчев «Silentium!»

15

Второй Ватиканский Собор 1962 года ввел в католической церкви богослужения на национальных языках, что многократно увеличило число прихожан.

16

Государственный Музей Нидерландов, один из крупнейших художественных музеев мира.

17

«То go Dutch» (англ.) — каждый платит за себя.

18

«Комфорт по-голландски» — т. е. никакого комфорта. «Голландский концерт» — т. е. кто в лес, кто по дрова (англ.).

19

Ночной охотник (англ.).

20

Простите, это «голландская смелость», т. е. смелость во хмелю (англ.).

21

Название драмы А. Н. Островского.

22

Я люблю (англ.).

23

И. Бродский «Строфы».

24

Б. Ахмадулина «Прощание».

25

Да! Да! Да! Да! Да! (англ.)

ABBA:

«Love me or leave me

Make your choice but believe me

I love you

I do, I do, I do, I do, I do».

26

Без звука (англ.).

27

Послание (англ.).

28

Б. Ахмадулина «Озноб».

29

Э. Фромм «Искусство любви» (англ.).

30

Первоначально: «Наука умеет много гитик» — не нужно искать смысл там, где его нет, поскольку слово «гитик» не имеет смысла.

31

Расставь приоритеты (англ.).

32

Министерство Внутренних Дел Великобритании (англ.).

33

На черный день (англ.).

34

Тюдоры правили Англией с 1485 по 1603 г.

35

Крупнейший продавец книг в «сети» (англ.).

36

Цит. по: В. Хилльер, С. Эскритт «Стиль Ар Деко».

37

Сокр. от «Tender Loving Саге» — нежная любящая забота. Англичане любят аббревиатуры.

38

Болеутоляющие лекарства (англ.).

39

General Practitioner — врач общей практики, терапевт (англ.).

40

Очень вкусно (англ.).

41

«Доктор для дома» (англ.).

42

Здесь: «Выбираем местожительство» (англ.).

43

Здесь: «Меняем интерьер» (англ.).

44

Как мило! (англ.).

45

И. Бродский «Л. В. Лившицу».

46

Здесь: лучшая, единственная (разг.), неотразимая (англ.).

47

К. Симонов. Стихотворение.

48

Мой маленький ангел (англ.).

49

Гете «Фауст».

50

И. Бунин. Стихотворение.

51

Мне наплевать! (англ.)

52

Сокр. от Wellington boots. Резиновые сапоги, которые ввел в моду герцог Веллингтон, командующий Британской армией при Ватерлоо.

53

Няня (англ.).

54

Интернат (англ.).

55

Сокр. от gymnasium — тренажерный зал (англ.).

56

Э. Лир, перевод Г. Кружкова. Лимерик — короткое юмористическое стихотворение в Ирландии и Великобритании.

57

Наслаждайся! (англ.)

58

Расслабься! (англ.).

59

В. Аксенов «Товарищ Красивый Фуражкин».

60

Дословно: доктор философии, что соответствует кандидату наук в любой области исследований в России (англ.).

61

Кто знает? Никто не знает. (англ.).

62

Цитата из письма Ивана Грозного в ответ на отказ:

«Мы думали, что ты правительница своей земли и хочешь чести и выгоды своей стране… А ты пребываешь в своем девическом чину как есть пошлая девица».

(Лондонский архив)

Слово «пошлая» историки переводят как «простая».

63

Георгианская эпоха названа по именам четырех Георгов, правивших последовательно с 1714 по 1830 г.

64

Сеть больших магазинов, торгующих дешевой одеждой. Популярен среди молодежи и не только.

65

Квалифицированные гиды, носящие значок синего цвета (англ.).

66

Центральная пешеходно-торговая улица в Виндзоре.

67

М. Зощенко «О чем пел соловей».

68

Что деньги говорят — не отрицай. Я слышал раз: они мне сказали «прощай» (англ.).

69

Хождение по магазинам в основном с целью улучшения настроения (англ.).

70

Я покупаю — следовательно, я существую (англ.).

71

Угловой магазин (англ.) — маленький магазинчик, где продается все необходимое на каждый день.

72

Очень, очень сожалею (англ.).

73

Прием с особым дресс-кодом: вечерней одеждой для мужчин и женщин (англ.).

74

Вечная классика (англ.).

75

Вперед! (англ.)

76

Вечеринка (англ.).

77

Полный рабочий день (англ.).

78

Сеть магазинов, продающих все для ремонта дома, устройства сада и украшения интерьера.

79

Социальная квартира (англ.).

80

Денежное пособие (англ.).

81

Сеть благотворительных магазинов.

82

Детективный сериал, идущий на британском телевидении с 1997 года. Его действие происходит в элитарной английской глубинке. В русском прокате известен как «Чисто английское убийство».

83

Улица в центре Лондона, известная тем, что на ней расположены бутики знаменитых дизайнеров.

84

Будущий (англ.).

85

Самодостаточная (англ.).

86

Занятия любовью (англ.).

87

Здесь: занятия (англ.).

88

Английская поговорка: «curate’s egg» (яйцо викария) происходит от карикатуры в старом журнале: епископ — викарию: «Яйцо плохое». Викарий — епископу: «Милорд, я уверяю Вас, что часть его превосходна».

89

«Для танго нужны двое» — популярная в Англии поговорка: для достижения чего-то, нужно взаимодействие и взаимопонимание.

90

Достаточно! (англ.)

91

Б. Ахмадулина. Стихотворение.

92

Здесь: «Выше голову!» (англ.)

93

Так обычно называется главная улица в селениях, небольших городах или районах города.

94

«Только один фунт» (англ.).

95

SMS.

96

Сокр. от Lavatory — туалет (англ.).

97

Отдать концы, умереть (сленг англ.).

98

Парк в центре Лондона.

99

Зеленый (англ.).

100

Так называют метро в Лондоне.

101

Союзный Джек — название Британского флага (разг.).

102

По-русски имена этих королей звучат как «Яков».

103

Ура (англ.).

104

Горячие новости (англ.).

105

Пожалуйста, пожалуйста, передумай (англ.).

106

В пиджаках или без (англ.).

107

Простые смертные (англ.).

108

Название сайта в Интернете «Найди жилье».

109

«Человек с фургоном» (англ.). Популярный и недорогой способ перевозки домашний вещей, где водитель фургона одновременно является и грузчиком.

110

Невыдуманное объявление с ошибками из лондонской русскоязычной газеты.

111

Здесь: Вопросник, данные (англ.).

112

Несерьезные отношения, случайные связи (англ.).

113

Пойдем (англ.).

114

Не могу (англ.).

115

Можешь (англ.).

116

Простите (англ.).

117

Попрыгунья по очередям (англ.).

118

Здесь: Как обычно (англ.).

119

Воскресная газета.

120

Название повести Ч. Айтматова.

121

Проклятие (англ.).

122

Досл.: Дом Приемов. Сохранившаяся часть огромного дворца Уайтхолл на улице, названной в его честь.

123

Сдобные булочки (англ.).

124

Платонический друг (англ.).

125

Предводительница восстания кельтов против Рима в 61 году н. э.

126

Трудное и голодное военное и послевоенное время.

127

Статуя Эроса в центре Лондона — одна из его визитных карточек.

128

Она скончалась (англ.).

129

Вы очень жизнестойкая (англ.).

130

Ж. П. Сартр «Тошнота».

131

Ф. Тютчев «Silentium!»

132

Концертный зал на севере Сити в Лондоне.

133

«Земля надежды и славы, мать свободных людей» (англ.).

Патриотическая песня, неофициальный гимн Англии, которая в отличие от других частей Великобритании, не имеет своего официального гимна, а использует «Бог, Спаси Королеву» — официальный гимн Соединенного Королевства.

134

Сокр. от Promenade Concerts — ежегодные концерты в Королевском Альберт Холле, которые длятся восемь недель и транслируются по телевидению.

135

Персонаж повести Н. Носова о Незнайке.

136

Advanced Level Examinations — экзамен по программе средней школы повышенного уровня сложности в Англии, который дает возможность поступить в университет, в отличие от O-Level (Ordinary Level — первый уровень сложности), который такой возможности не дает.

137

Здесь: «Да! Да!»

138

Rule — править (англ.), «Rule Britania» — английская патриотическая песня XVIII века.

139

Я мыслю, следовательно, я существую (англ.).

140

Она очень низкая. Здесь: low — невоспитанный, грубый (англ.).

141

Р. Киплинг «Баллада о Востоке и Западе» (перевод Е. Полонской).

142

Кейт Фокс «Наблюдая за англичанами» (англ.).

143

Административно-общественный центр в каждом районе Лондона.

144

Административно-общественный центр в каждом районе Лондона.

145

Строка из стихотворения И. А. Бунина «Перед закатом набежало…»

146

Фильм «Три тополя на Плющихе».

147

Модель, тот, кого рисуют (англ.).

148

Площадь в центре Лондона.

149

Булочки и взбитые сливки (англ.).

150

Лесные просеки (англ.).

151

Поразительно (англ.).

152

Жилье (англ.).

153

Ошеломлен (англ.).

154

Поняла (англ.).

155

Уединение (англ.).

156

Большое зеленое поле, предназначенное для отдыха в Ричмонде. Такое же есть почти в каждом районе Лондона.

157

Как ты? Тони (англ.).

158

Досл.: У каждого облака есть серебряная подкладка (англ.).

159

Частичный обмен (англ.).

160

Сокр. от Do It Yourself — сделай это сам (англ.).

161

Ты выйдешь за меня замуж? (англ.)

162

«Жители Восточной Окраины» — мыльная опера, идущая на телевидении с 1985 года.

163

Шафер (англ.).

164

Здесь: этого достаточно! (англ.)

165

А. С. Пушкин «Евгений Онегин».

166

Не правда ли? (англ.)

167

Английский канал (англ.).

168

«Кто ты по твоему?» (англ.)

169

Здесь: Представляешь? (англ.)

170

«Психология» — женский журнал, цель которого — самосовершенствование и помощь в трудных жизненных ситуациях.

171

Английский завтрак, обильный и нездоровый с точки зрения «континента» и русских туристов.

172

А. Брайан «Эпоха рыцарства в истории Англии». История произошла с Эдуардом Первым (1272–1307).

173

В Англии XVII века наказание для сварливых и склочных жен, которых привязывали к укрепленному над рекой стулу и окунали в холодную и вонючую реку. Некоторые, не выдерживая, умирали от инфаркта.

174

У. Шекспир «Укрощение строптивой».

175

У вас есть, что декларировать, мадам? Declare — провозглашать (англ.).

176

Да, я рада возвращению (англ.).

177

Это налогом не облагается. Добро пожаловать! (англ.)

Content

Ирина Аллен
ДРУГАЯ БЕЛАЯ

Пролог

Первая глава

Вторая глава

Третья глава

Четвертая глава

Пятая глава

Шестая глава

Эпилог

Примечания