Даниэлла Вуд

Пугалки для барышень. Не для хороших девочек

Посвящается Ксанте, которая когда-нибудь подрастет, а также Святой Хезер по прозвищу Непорочная Кошелка

От автора

С самого начала ставлю в известность, что эти сказки придуманы не для благовоспитанных и прилежных девочек, которые всегда ходят к своим бабушкам только по прямым дорожкам. С какой бы стати мне было их предостерегать от опасности? Пусть себе маршируют в своих клетчатых юбках с оборками, сгибаясь под тяжестью корзинок с пирожками, вареньем и сметаной. Нет, и еще раз нет! Эти сказки рассчитаны на тех девчонок, чьи ботинки так же грубы, как их сердца, девчонок, готовых в любой момент потуже затянуть шнуровку на этих самых сердцах и ботинках, перед тем как пуститься в безвестные дали при первом же зове трубы их желаний. Раз уж нельзя требовать от этих крутых девчонок в грубых ботинках, чтобы они росли без промахов и неудач, следует хотя бы изредка напоминать им об опасностях, таящихся в безднах и дебрях их собственного воображения.

Рози Литтл

Девственность

Дефлорация Рози Литтл

По-моему, суть проблемы с феллацией заключается в неполном звукоподражании. Здесь нужны более честные слова, например «сосать», или «прососать», или «усосать», что-то в этом роде… Да-да! Значения этих слов вполне адекватно упакованы в их звуковую оболочку. Например, слово «феллация»[1] само по себе, вне контекста, кого угодно может сбить с толку, а непосвященные могут вообразить себе нечто вроде декоративного, если не барочного, шара или витой птичьей клетки, украшенных литым орнаментом в форме виноградных листьев с чернью и позолотой. Так и тянет употребить это слово в предложении: «Какая у вас на серванте прелестная феллация, миссис Дефис-Уилсон!»

Правда, лично у меня не было возможности совершить подобную ошибку. Ведь если Сесиль де Воланж подвергалась дефлорации под звук латинской речи, то с Рози Литтл, то есть со мной, все было по-другому.

В тот год, когда мне стукнуло пятнадцать, я неоднократно становилась свидетельницей соблазнения Сесиль де Воланж. Каждый вечер в течение трех недель напролет актер местного театра, игравший виконта де Вальмона в спектакле «Опасные связи», крайне деликатно шептал наивной Сесиль, обращаясь к ней из глубин аляповатой кровати под пошлым балдахином:

— Я думаю, нам следует начать с пары латинских выражений.

И каждый вечер в течение этих трех недель я более чем охотно наступала на горло собственного скепсиса, уверяя себя, что фанерная кровать на сцене — это массивное дубовое ложе времен Великой французской революции, и при этом мысленно закрашивала темную полоску пробора на голове крашеной блондинки Сесиль, полоску, которая с каждым представлением становилась все шире и шире.

А виконт все шептал и шептал, и Сесиль вскрикивала от удовольствия, и рассыпались по плечам ее белокурые локоны, когда она откидывалась на большие мягкие белые подушки. А я как зачарованная смотрела на них, застыв в своем укромном уголке с прижатой к трепетному сердцу стопкой непроданных программок. Мне отчаянно хотелось услышать слова, которые виконт нашептывал на ушко юной, невинной Сесиль. Но каждый вечер, как только эти волшебные заклинания соблазна вот-вот, казалось, должны были стать достоянием гласности, а значит, и моими тоже, сцена опять погружалась в темноту и безмолвие.

Вот почему, хотя я бесплатно проверяла билеты и продавала программки, за весь сезон «Опасных связей» мне так и не удалось выучить слово феллация. То же самое относится к трем звучным слогам слова коитус (что бы это могло быть, неужто великосветская игра, которой забавляются аристократы на борту межатлантических лайнеров?).

И вот теперь, спустя несколько лет, зная несколько больше, чем было мне известно за неделю до моего пятнадцатилетия, я не имею оснований полагать, что даже если куннилингус и был поименован в словаре моего соблазнителя, этот последний совершенно не был заинтересован в его применении на практике.

В другой стране и в другую эпоху такой обеспеченный молодой человек, как Жерар Дефис-Уилсон (я предпочитаю называть его именно так, хотя все остальные зовут его Джерард), конечно, учил бы латынь. Его крепкий румяный, краснолицый отец нанял бы за небольшие деньги гувернантку со строгим лицом и в строгом платье, которая быстренько вбила бы ему в голову пару первых глаголов этого языка. А потом сорванца послали бы в закрытую школу, где он научился бы цитировать Вергилия и, скорее всего, применять на практике элементарные латинские выражения в своих отношениях с мальчиками помладше.

Но, живя в своей стране и в свою эпоху, Жерар Дефис-Уилсон латыни, само собой, не знал. Самым интересным словом, которое мне суждено было перенять от этого юного аристократа, было дырка. Он употребил его в словосочетании блин, ну и тесная у тебя дырка. Таково было его красноречие в тот момент, когда он неловкими, суетливыми движениями разрывал мою плеву, тогда как я лежала под ним на грубо отесанных досках пристани одного из элитных пригородных кварталов.

Я оказалась в таком незавидном положении, да еще без моральной поддержки в виде пройденного курса латыни, потому что у моей подруги Евы был дружок, который учился в эксклюзивной закрытой школе, призванной давать образование всем тупым и заторможенным мальчишкам в радиусе семисот километров от столицы нашей провинции. На вечеринке, куда мы были приглашены этим пареньком с юношеским пушком на щеках, меня и постигла дефлорация.

Отец моей подруги Евы был художником, и, без сомнения, именно поэтому ей были известны красивые греческие слова типа фаллический, которые она охотно использовала в повседневном общении. Как-то она назвала розовый бутон в саду моей матери немного фаллическим. Я впервые услышала это слово, но одобрительно кивнула и хихикнула, сделав вид, что понимаю, о чем идет речь. После этого я полистала соответствующий словарь, но не узнала ничего нового, потому что, ослышавшись, искала на букву «х».

Мне нравился дом родителей Евы, обязанный царившим в нем художественным произволом ее отцу, а стильно-хипповым беспорядком — матери. А Ева так же искренне полюбила пушистые белые полотенца, строгую мебель и стерильную чистоту моего дома. Я повторяла за ней умные слова и старалась изо всех сил держаться вровень в отношениях с мальчиками, однако все время отставала от нее как минимум шагов на пять. Даже в телесном развитии она меня опережала, быстро обретая женственные формы, тогда как меня до слез обижала шутка отца, любившего повторять, что мне с моей конституцией и за обструганной спичкой не укрыться.

Разницу в физическом развитии между Евой и мной подметил также наш одноклассник Джеффри Смизерст, который обедал с нами за одним столиком, когда другие мальчики играли в гандбол. Он со злорадным видом передал мне шутку одной из самых стервозных девчонок нашего класса, что я без труда могла бы выиграть конкурс на пост председателя Комитета крошечных малявок. Джеффри был худой паренек с вечно растрепанными черными волосами. У него была привычка рисовать у себя на предплечьях шариковой ручкой. Джеффри, можно сказать, не отрывал глаз от двух возвышенностей на обтянутой школьным джемпером груди у Евы и чуть ли не ежедневно напоминал нам, что друзья вне школы зовут его Скайуокер, а не Джеффри. Тем не менее именно ему должна быть благодарна за своевременное знакомство с такими важными словами, как проституция, мастурбация и презерватив.

Однажды, когда мы с ним забили на физкультуру и остались вдвоем в пустом классе, он показал мне средний палец одной руки и большой палец другой.

— Что ты выбрала бы, длинный и тонкий или короткий и толстый?

Откровенно говоря, я считала, что и то и другое звучит довольно мерзко, и задалась вопросом, а так ли уж необходимо выбирать и существует ли золотая середина.

Слово Рози Литтл

О пенисах

В сороковых годах лейтенант Уильям Шонфилд пришел к необычайно важному выводу, что сравнивать мужские половые органы следует только в состоянии эрекции, иначе это занятие вообще теряет всякий смысл. Ведь размеры члена, весьма здраво рассуждал он, могут колебаться в зависимости от температуры внешней среды и множества других факторов! Поэтому бесстрашный лейтенант Шонфилд отправился на улицы Нью-Йорка и взялся за измерение эректирующих членов, обработав таким путем тысячу пятьсот мужчин и парней. Он обнаружил, что средняя длина пениса у взрослых мужских особей составляет пятнадцать сантиметров, кроме того, более девяноста процентов измеренных членов оказалось длиннее одиннадцати сантиметров и менее пяти процентов — короче пяти с половиной сантиметров. Другое исследование показало, что средняя длина пениса в, так сказать, походном положении составляет девять целых двадцать пять сотых сантиметра с диаметром три целых сто двадцать пять тысячных сантиметра, а средняя длина эрегированного — двенадцать целых семьдесят пять сотых сантиметра с диаметром четыре сантиметра.

Интерес представляет также изумительное разнообразие форм пенисов. Член кабана, к примеру, повторяет форму его же закрученного хвостика; в раскрученном виде его длина может составлять более сорока сантиметров. Но тогда возникает вопрос, что будет, если кабан с хвостиком, закрученным в правую сторону, встретит свинку с левой резьбой? Страницу с изображениями пенисов приматов вполне можно принять за чертежи Гауди[4] с тщательно прорисованными рельефами шпилей.

Член самца змеи раздваивается на конце, как и жало, а пенис тапира по форме совпадает с его копытом. На членах котов и собак имеются остистые выросты, возможно, предназначенные для удаления коагулированного семени других самцов, успевших сделать свое дело немного раньше. А некоторым разновидностям скатов и вовсе необычайно повезло: в случае чего они могут использовать один из двух имеющихся в наличии пенисов.

По слухам, пенисная группа 10 см^3 выбрала себе именно такое название, потому что средний объем мужского эякулята составляет девять кубических сантиметров, и ее репрезентанты решили, что вполне в состоянии выдать одним кубиком больше. Однако кубический сантиметр эквивалентен одному миллилитру, а согласно большинству исследований, средний объем выброса спермы колеблется между тремя и пятью миллилитрами. Так что если история названия группы 10 см^3 соответствует действительности, хотя некоторые члены этой команды сие застенчиво отрицают, то эти парни действительно невероятно уверены в своих возможностях. В одной книге средний объем эякулята был предусмотрительно указан в чайных ложках (от половины до полной ложки) на случай, если кто-то решит что-нибудь приготовить. Кстати, если вы следите за своим весом, запомните, что в чайной ложке спермы содержится пять калорий.

Но в тот день, когда я размышляла в классе о столь заманчивых перспективах, открывшихся передо мной благодаря Джеффри Смизерсту, я ничего об этом не знала. А еще я сомневалась, нормально ли оставаться в топике во время этого дела, поскольку я стеснялась выставлять на показ свою маленькую грудь. Из доступных источников мне было известно, что, как правило, люди занимаются этим в обнаженном виде. И все-таки я не была уверена, что грудь обязательно должна быть голой. Ведь по информации, которой я на тот момент располагала, грудь непосредственно в половом акте могла и не участвовать. В свете этих фактов становится понятно, почему я оказалась не вполне готова к виду малиновой головки эректирующего члена, выглянувшего из ширинки Джерарда Дефис-Уилсона.

Вечеринка, на которую пригласил нас бойфренд Евы, имела место в лодочном сарае Дефис-Уилсонов, который находился в конце пристани и посещался мистером Уилсоном-старшим исключительно в ходе его визитов в свое родовое поместье, то есть не более двух раз в год. Стал ли юный Джерард обладателем ключа от сарая с благословения отца или последний так и остался в счастливом неведении, я сказать не могу. Зато мне совершенно точно известно, что я на ту вечеринку явилась без позволения моих родителей. Пребывая в наивности относительно моих намерений, они были убеждены, что мы с Евой смотрим фильм для подростков и в рот не берем ничего, кроме мятных леденцов и попкорна, не говоря уже о чем-то более предосудительном.

Сарай освещался парой керосиновых ламп: в их тусклом свете я с трудом разглядела шлюпку, застывшую на катках рядом с парой-тройкой каяков. Я увидела также расставленные вдоль дощатых стен весла и висевший на пробковом щите календарь. Хотя уже был декабрь, на календаре по-прежнему красовалась мисс Август с чреслами, едва прикрытыми узкой полоской купальника в горошек. У нее были крепкие загорелые груди с торчащими сосками и, об этом стоит упоминать, чувственный, слегка приоткрытый рот. Справа от календаря размещалась дверь, ведущая в крохотную комнатку, где, открыто пренебрегая нашей дружбой, затворилась Ева со своим бойфрендом.

Стаи резвых феромонов[5] метались в сигаретном дыму, окутавшем десяток учеников старших классов, которые курили, качаясь на складных стульях, или возлежали прямо на полу, культурно стряхивая пепел в щели между досками.

Прислонившись к шершавой стене сарая, я молча куталась в свой длинный ангорский кардиган, пытаясь улыбаться холодно, легкомысленно и вызывающе одновременно. (С тем же успехом можно было представить себе этих парней в виде стаи голодных, истекающих слюной гиен, а меня аппетитно зажаренной пичугой вроде куропатки, подвешенной к потолку на тонкой бечевке.)

— Хочешь чего-нибудь выпить? — раздался незнакомый голос совсем рядом со мной.

Я подняла глаза на его источник. Так вот, значит, каков он, этот хозяин вечеринки, лидер вышеупомянутой стаи! Глаза у него посажены так близко, будто наперегонки катятся к переносице, а длинные курчавые волосы свисают по обеим сторонам лица, как уши спаниеля.

— Да, спасибо.

Как видите, я была достаточно вежлива.

— Коктейль?

— Само собой…

А как еще я могла проявить свою опытность?

— Коктейль у нас здесь только один, — сказал Джерард, и все засмеялись.

— Называется «Еришигон», — по буквам произнес кто-то.

Жерар открыл банку с пивом и сделал большой глоток. Потом плеснул в банку зеленоватой жидкости из квадратной бутылки. Когда он протянул банку мне, оттуда пахнуло мятой и пивом.

— Мятный ликер, — сказал он, потрясая бутылкой.

Мне надо было с ходу показать, что я своя в доску, поэтому осушила банку в три глотка и вытерла рот ладонью.

— Ух ты! Вижу, малышке Рози наш коктейль пришелся по вкусу, — восхитился Жерар. — Еще баночку?

Со второй банкой я поступила точно так же, заслужив и возгласы одобрения, и пронзительный свист присутствующих. «Дела пошли на лад», — подумала я.

— До тебя еще не дошло? — Какой-то парень возник рядом со мной, обдав меня волной перегара.

— Что не дошло?

— Что такое еришигон?

— И что?

— Можешь произнести по буквам?

— Конечно, могу.

— А задом наперед?

Задом наперед — ноги шире? Ой, блин!

Нельзя не отметить, что некоторые мужчины в области ухаживания с возрастом не эволюционируют, оставаясь на том же зачаточном уровне, что и старшеклассники, с которыми я общалась той памятной ночью в лодочном сарае Дефис-Уилсонов. Не так давно я познакомилась с сорокалетним мужчиной, который назвал свою, по его уверениям, весьма шикарную яхту «Еришигон» и посчитал это удачной шуткой. Но, оказывается, в тот вечер, когда я впервые узнала о существовании этого забавного словесного перевертыша, Джерард наблюдал за мной, выжидая.

Наконец он решил, что я уже достаточно набралась, и вывел меня из сарая на пристань. Впившись ртом в мои губы, он энергично завалил меня на доски. В небе прямо над собой я увидела луну, которая, судя по всему, просто-напросто закрыла глаза на все происходящее. Мне было слышно ритмичное пыхтение старого парома, пересекавшего, как всегда в пятницу вечером, устье реки. Но еще ближе раздавалось учащенное дыхание Джерарда Дефис-Уилсона, чьи огромные неуклюжие лапищи уже залезли мне под юбку и приступили к стягиванию трусиков. Потом я почувствовала между ногами, как в меня бестолково тычется, пытаясь войти и не находя входа, что-то тупое и твердое.

— Блин, ну и тесная у тебя дырка, — удивленно произнес Джерард.

Я приподняла голову, чтобы взглянуть на его расстегнутую ширинку, и поняла, что когда мама рассказывала мне о сексе, то упустила одну немаловажную деталь.

Моя мама — медсестра: она твердо убеждена, что ни в коем случае не следует использовать для определения частей тела глупые ненаучные названия. В этом она была вполне солидарна с виконтом Вальмоном, который подчеркивал, просвещая юную Сесиль, что в любви, как и в науке, важно уметь называть вещи своими именами. Да, медсестра Пэт Литтл всегда считала, что птичка — самый идиотский из эвфемизмов, когда-либо придуманных для обозначения вагины, и в детстве мне строго-настрого запрещалось применять это слово в данном значении. Мамина настойчивость в правильном использовании анатомических терминов возымела действие: пожилой дворник просто не знал, куда глаза девать, когда я в возрасте пяти лет, одетая в детсадовский комбинезончик, сообщила ему, что упала и ударилась вагиной.

Помню, как однажды, во время долгой поездки на машине мы остановились у общественного туалета. В женском отделении во всю журчали веселые струйки-ручейки и раздавался плач маленькой девочки, которая, всхлипывая, повторяла, что у нее болит там, внизу.

— У тебя птичка болит, дорогая? — приглушенным голосом спросила пожилая женщина чопорного вида.

— Ради всего святого! Это называется «вагина»! — возмущенно крикнула моя мать из закрытой кабинки.

Однако я не уверена, что она выступила бы столь же категорично, оказавшись на виду у всех, например у зеркала перед раковинами. Итак, сексуальное образование в семье Литтл всегда начиналось так рано, что его истоки буквально теряются в глубинах моей памяти. Для мамы половой акт был простым явлением, такой же функцией тела, как пищеварение или соответствующие отправления организма. Поэтому мне было хорошо известно, что член предназначен для введения в вагину. И меня абсолютно не интересовало, как это происходит в действительности. К тому же я довольно рано ознакомилась с широким ассортиментом болтающихся членов. Прошу заметить: не петушков, не краников, не морковок там каких-то, а именно членов!

Меня купали вместе с братом, и его маленький голенький червячок не представлял собой в моих глазах ни малейшей тайны. Я видела мужское достоинство моего отца — нечто гораздо более крупное и волосатое. Мне даже довелось как-то увидеть уважаемый член моего дедушки на фоне его длинной, обвисшей мошонки. Но той ночью на пристани одного из элитных пригородных районов я неожиданно для себя обнаружила член в состоянии, которого раньше никогда не наблюдала. Он торчал, гордо задрав головку к небу, а его нижняя сторона была покрыта вздувшимися жилами!

Мне еще предстояло обнаружить, что сексуальное воспитание, полученное от мамы, явно хромает по части информации на тему спермы. Мама рассказывала мне, что это белое липкое вещество. Но зубная паста тоже белое липкое вещество, и, хотя мне и в голову не приходило рассчитывать на мятную добавку, я была неприятно удивлена, узнав, что сперма больше всего напоминает по вкусу смесь мокроты с яичным белком.

Итак, не было у меня ни массивной позолоченной кровати с шикарным балдахином, ни элегантного виконта Вальмона, нашептывающего на ушко фривольности на изысканной латыни. В моей дефлорации прошу винить кривые руки Джерарда Дефис-Уилсона и его торчком стоявший пенис. Неумелые процедуры их обоих вызвали у меня настолько сильную, прямо-таки неимоверную боль, что я завизжала и крепко, с явным ущербом для его волос вцепилась ему в шевелюру.

— Сука! — с чувством выругался он, все еще лежа на мне.

На покрасневшей от возбуждения щеке Джерарда лопнул прыщик, и его содержимое вытекло наружу.

— Ничего не выходит, ты слишком тесная, — вздохнул он и скатился с меня на доски причала.

С его помощью я с большим трудом уселась на краю пристани. Помню, как лакированная туфелька соскользнула с моей ноги и поплыла по волнам. Голова у меня кружилась так, что мне показалось, будто я падаю вслед за туфелькой. Но тут мне на затылок легла твердая рука Джерарда, и я увидела его багровый член всего в паре сантиметров от моего носа.

— Ладно, попробуем по-другому, — сказал мой первооткрыватель. — Как насчет минета?

Я уже говорила, что Джерард Дефис-Уилсон, к сожалению, не владел латынью. И теперь мне страшно жаль, что я не догадалась ответить в том смысле, что, поскольку мне всего четырнадцать и я никогда раньше не слышала слова минет, можно с уверенностью утверждать, что я это делаю фигово. Однако в тот момент мне не удалось произнести ничего даже отдаленно напоминавшего эту фразу, потому что в горле у меня булькнуло.

Джерард обеими руками подталкивал мою голову к застоявшемуся члену. «Что он хочет сделать, — удивилась я, — засунуть мне его в нос?»

И в этот момент на сцене неожиданно появился пресловутый Еришигон. Юный мистер Дефис-Уилсон самонадеянно полагал, что этот баловник выступает на его стороне, но для хрупкой девушки его оказалось слишком много. Омары и бисквит, съеденные мной за обедом и уже слегка подкисшие в зеленой пене мятного ликера вперемешку с пивом, вдруг фонтаном хлынули у меня изо рта, заливая вздыбленный член, который в тот же миг опал и скукожился.

Конечно, нет ничего легче, чем смеяться по прошествии стольких лет над сдувшимся членом в коктейле из алкоголя и морепродуктов. Но когда школьные товарищи Джерарда Дефис-Уилсона выбежали на его крики из лодочного сарая посмотреть, что за шум поднялся, я отнюдь не показалась им воплощением спокойствия и невозмутимости. Пока он прыгал вокруг, как рассерженный щенок, отряхиваясь и скуля: «Сука! Эта гребаная сука меня облевала!» — меня вывернуло еще раз. Я лежала на досках причала лицом к воде и, содрогаясь, продолжала опорожнять желудок в реку. Такова в общих чертах великолепная картина моей дефлорации, над которой у меня была возможность поразмышлять как на следующий день, так и в течение всех последующих долгих-предолгих лет обучения в школе.

Видели бы вы все эти кипы журналов для подростков, полных дружеских советов насчет первого раза (типа сначала подружитесь, всегда пользуйтесь презервативом, возможно, будет немножко больно), страницы которых я исписала (задом наперед) всеми мыслимыми и немыслимыми ругательствами, которые собиралась бросить в лицо юному Дефис-Уилсону в случае, если буду иметь неудовольствие увидеть еще раз его кривую ухмылку.

«Ациндаз! Речорд! Ценещарвзи!» — с упорством маньяка писала и писала я на полях журнала до тех пор, пока на бумаге не оставалось свободного места. Как оказалось, совершенно напрасно, потому что я просто продолжила свой путь, а моя корзинка стала легче на одну вишенку, и мы с ним ни разу в жизни так и не пересекались.

Правда

Слоновая болезнь

Хроническая форма филяриаза, связанная с закупоркой лимфатических сосудов; характеризуется значительным отеком пораженных конечностей.

Словарь Маккуэйри

У моей двоюродной сестры Мередит слоновая болезнь. Под этим я имею в виду не только то, что она толстая, хотя она и вправду толстая. Не просто очень полная, а на самом деле патологически жирная. С этим своим обильным телом она вынуждена покупать одежду только в специальных магазинах для толстяков и прикидывать на глаз ширину кресла с подлокотниками, прежде чем в него погрузиться. У нее настолько обширная плоть, что в супермаркетах, в приемной у врача или, что еще хуже, в Клинике планирования семьи она постоянно чувствует на себе косые взгляды тонких, как тростинки, девиц с лебедиными шейками и гривами белокурых волос, которые эти худышки ловко перебрасывают с одного плеча на другое отработанным движением головы.

Слоновая болезнь имеется не только у самой Мередит. Ее домик — один из кирпично-черепичных тройняшек в зеленом квартале — тоже страдает слоновой болезнью. Диваны в гостиной завалены пухлыми подушками, на которых слоны вышиты гладью и крестиком, связаны на спицах или выполнены в технике батика. Остальные подушки имеют форму слонов.

На страже домашнего очага стоят два красного дерева слона. Так как древесина обработана грубо и ее фактура напоминают шерсть, становится очевидным семейное сходство этой пары с их предком, волосатым мамонтом. На каминной полке — целый парад слонов из яшмы, змеевика, оникса, черного дерева и мрамора. Слоны пробрались даже в ванную комнату, где пена для ванн хранится в пластиковых флаконах в форме слоников Бабары и Селесты.

В кухне на дверце холодильника висит не меньше шести листовок (к одной, случайно попавшей к Мередит в почтовый ящик, прибавилось еще пять подаренных заботливыми друзьями), призывающих пожертвовать на протез для несчастного тайского слона, которому оторвало ногу миной. Каждая листовка прикреплена к холодильнику отдельным магнитом в форме слоника.

Мередит и сама удивляется, насколько быстро эта ее слономания набрала силу. Первого слона, фигурку из светлого дерева размером с ладонь, она получила в подарок от одной случайной знакомой, которая сидела рядом с Мередит на семинаре по развитию личности лет пять тому назад. Это была долговязая, сутулая женщина с жесткими седеющими волосами, которая все время беспокойно ерзала на стуле. Женщина сказала, что собирается провести отпуск в Африке, и после окончания семинара, на парковке, Мередит подарила ей надувную подушку, которую подкладывают под голову в самолете. Сама Мередит нашла эту подушку неудобной, потому она уже много месяцев валялась в свернутом виде в бардачке ее машины.

Второй слон был мягкий, светло-серый и плюшевый. Это был подарок соседки в знак признательности за то, что Мередит поливала ее перистый агапантус, когда та уезжала ухаживать за своей больной матерью. Мередит по сей день не известно, выбрала ли соседка эту игрушку в комплект к деревянному африканскому слону на ее каминной полке (в то время относительно свободной) или это было чистое совпадение. Во всяком случае, после этого вирус слоновой болезни распространился на дни рождения, Рождество и даже Пасху, потому что тематические подарки привлекали друзей, родных и коллег простотой выбора.

Белый слон.

Имущество, раздражающее своей бесполезностью.

Словарь Маккуэйри

По правде говоря, слоны никогда не нравились Мередит. Вернее, она была к ним равнодушна, пока те не заполонили всю пространство вокруг нее. И теперь, когда слонопоклонство приобрело угрожающие масштабы и весь дом превратился в храм, посвященный отряду хоботных, они стали ее раздражать. «Может быть, — не раз приходило в голову Мередит, — слоновая болезнь послана мне в наказание за нечестность, за то, что я подарила надувную подушку, зная, что она неудобная?»

В конце концов Меридит почувствовала, что наказание зашло слишком далеко, ведь вся ее жизнь как бы раздулась и деформировалась под напором неконтролируемой слонизации. В состоянии ли она прекратить это нашествие своими силами? Да, почти наверняка. Например, она могла бы упомянуть в разговоре, что предпочитает собирать бабочек. Или газелей.

Во время очередного приступа слонофобии она снова и снова задается вопросом, почему не сделала этого до сих пор. Ведь не только потому, что от природы не любит ссор и считает, что, как бы ужасен ни был подарок, обязательно следует из вежливости за него поблагодарить. Но все дело в том, что ей известно, что ее друзья, родные и коллеги считают эту ими же самими выдуманную любовь к слонам доказательством ее жизнерадостности. Свидетельством того, что она принимает свое ожирение с легким сердцем. Колоссальной шуткой над самой собой. Она — слоноподобная женщина, окружившая себя собратьями по несчастью. Она чувствует, что если веселая толстушка перестанет веселиться, то превратится в самую обычную толстуху.

Слово Рози Литтл

О поклонении тотемам

Сувенирные лавки процветают благодаря тем, кто выбрал себе или, как в случае с Мередит, кому выбрали другие тотем в виде зверя. Возможно, именно желание одомашненного гомо сапи-енс войти в контакт со своей внутренней дикостью вызвало столь широкую популярность африканских животных. Жирафы, львы и слоны обычно представлены в ассортименте в виде резных деревянных фигурок, сережек, пеналов с молниями, ластиков, сувениров из дутого стекла и мягких игрушек. Считается, что слоны приносят счастье, поэтому они чаще, чем остальные, позванивают на браслетах среди других подвесок; сердечек, листиков клевера, подков, кошельков и прочих талисманов.

Например, семья Ховард, обитающая в собственном замке, прославленном фильмом «Возвращение в Брайдсхед», собирает гиппопотамов. Я видела там гиппопотамов, умещенных на портике над входом в замок. Среди древнегреческих статуй, фресок на потолке и вездесущей позолоты они выглядели крайне нелепо. В стеклянной витрине на обозрение были выставлены забавные фарфоровые бегемотики в костюмах для гольфа, изысканный гиппопотам Фаберже и, наконец, группа безмятежно пасущихся гиппопотамов, выгравированных на стекле знаменитым лондонским мастером.

Некоторых из этих гиппопотамов Ховардсы получили друг от друга на день рождения. Другие зверюшки поступили к ним от друзей семьи и благожелателей, знавших о пристрастии четы к этим животным и, без сомнения, вспоминавших о Ховардсах каждый раз, когда они в очередной раз натыкались на какого-нибудь оригинального бегемота. Ховардсы с гордостью рассказывают, что один из их любимых гиппопотамов — ушастый, сделанный из дерева, — был куплен за один фунт пятьдесят пенсов в магазине Оксфам. Кроме того, они искренне сожалеют, что не могут выставить на показ подаренного одним из знакомых очаровательного гиппопотама, вырезанного из картофелины, — по причине ограниченного срока хранения.

Память как у слона.

Поговорка

Единственное, что не нравится Мередит в профессии учительницы начальных классов, — это последний день учебного года. В этот день ученики, сияя от радости, несут учительнице подарки. Даже самые отъявленные шалуны выглядят милыми и робкими, с нетерпением ожидая, когда же она развернет их сюрприз. Среди подарков, которые в этот день преподносят Мередит, всегда найдется кружка в форме слона с ручкой в виде хобота. Некоторые из этих кружек, обычно они сделаны из толстого фаянса, изображают слоника Думбо с тучным тельцем светло-серого цвета и ушами, окрашенными с внутренней стороны в розовый цвет. Другие, из тонкого фарфора, представляют собой слонов посолиднев, с морщинистыми хоботами и светлыми полупрозрачными бивнями. Как правило, среди подарков обнаруживалась и наволочка с рисунком в стиле индийского сари, украшенная мелкими круглыми зеркальцами, посверкивающими на розовых и оранжевых слоновьих попонках.

Мередит работает в частной школе, и среди родителей ее учеников нередко попадаются нувориши, которые обожают делать широкие жесты в виде дорогих подарков, соответствующих масштабам их благодарности. Вот так и появился у нее во дворе размещенный с соблюдением всех правил фэн-шуй фонтанчик, окруженный величественными слонами из гипса, песчаника, мыльного камня и гранита.

Когда Мередит было девять лет, то есть столько же, сколько ее нынешним ученикам, ее мать Рона взяла ее с собой в больницу навестить тетю Пэт, которая только что родила девочку Розмари (да, это была я). По дороге в больницу Мередит с мамой остановились у газетного киоска, чтобы купить поздравительную открытку. Мередит, высокой девочке с толстыми лодыжками и ямочками на коленках, было позволено сделать выбор самой. Ей очень понравилась маленькая квадратная открытка, на которой была изображена лужайка с ярко-розовой свинкой посередине. На голове у свинки, как раз между остренькими ушками, красовалась зеленая в горошек шляпка. Мередит подумала, что появление двоюродной сестрички — это счастливое событие, а у свинки как раз был очень веселый вид. Она взяла открытку и с радостной улыбкой передала ее матери, но Рона с рассерженным видом швырнула ее на полку так резко, что при этом помялся уголок.

— Нельзя дарить женщине такое, Мередит! — сердито сказала она. — Это все равно что обозвать ее свиньей!

Это была одна из многих психологических пощечин, которые Рона, сама о том не подозревая, отвесила своей дочери. Эту сцену у киоска Мередит запомнила на всю жизнь и с тех пор старалась не покупать поздравительных открыток с картинками, которые даже с большой натяжкой можно было бы трактовать как двусмысленные. Вот почему в последний день каждого учебного года, усилием воли преодолевая засевший в глубине души страх, от которого тошнит и хочется сказаться больной, она через силу тащится на работу. И радостно улыбается, когда благодарит очередного поздравителя. Но, разворачивая каждый сверток, она думает: «Это все равно что обозвать меня слонихой».

Слоны не образуют пары на всю жизнь.

Сборник «Все о слонах»

Некоторое время у Мередит был друг по имени Адриан Перди. Он преподавал информатику в средних классах той же школы, и ему, как мне кажется, так и не удалось избавиться от подросткового увлечения ролевыми играми. Дыру, которую оставили в его жизни старые университетские товарищи, перейдя от «Замков и Драконов» к гольфу, заполнил Интернет. Хотя Адриан встречался с Мередит не один год, жил он по-прежнему с матерью, поскольку та считала, что пары, которые начинают жить вместе, не поженившись, не заслуживают свадебных подарков. «Они ничего не принесли в жертву», — говорила она.

У этой Джин Перди в наличии имелись длинный торс, короткие ноги и походка вразвалку. Адриан как-то проговорился Мередит, что все это, вместе взятое, — характерные черты самки тролля (а еще он добавил, что их издавна называют троллопами). С тех пор как только Джин, свято уверенная в своей правоте, начинала рассуждать о чем угодно, от законного права родителей шлепать детей до пользы клетчатки или от средств против засыхания листьев лимонных деревьев до наглости туземцев, ожидающих извинений за то, что делается без их согласия ради их же блага, Мередит тут же представляла себе мать Адриана, выглядывающей из-под деревянного моста в рогатом шлеме викингов.

Джин была твердой и тяжелой, как надгробный камень. После минуты общения с ней Мередит начинало казаться, что она набила об нее синяки. Джин всегда вещала на максимальной громкости, тогда как Мередит старалась говорить как можно тише, словно это могло каким-то образом повлиять на ее массу в сторону уменьшения. Обычно Джин начинала обсуждение диеты с фразы «надеюсь, ты не обидишься, но…». И уже за этими вступительными словами Мередит слышался треск разрываемой ткани, как будто с нее сдирали покровы невидимости. Джин произносила как будто ничего не значащие слова: «Разумеется, это заметно, Мередит… Ты что, думаешь, кто-то может смотреть на тебя без мысли…» А Меридит слышалось: «Толстуха! Толстуха! Толстуха!»

Через некоторое время Мередит усвоила, что слова «надеюсь, ты не обидишься…» следует воспринимать как сигнал к уходу в глухую оборону. Ее тело, возвышаясь, словно монумент, посреди обставленной в стиле Лоры Эшли претенциозной гостиной Джин, оставалось на месте, стойко перенося вербальные побои, тогда как душа ее преспокойно покидала место экзекуции.

Сын Джин Перди больше всего любил в Мередит именно ее плоть. Адриан боготворил каждый грамм ее тела, не говоря уже о килограммах, и был вовсе не против того, чтобы она набирала вес. Лишь бы не сбрасывала, потому что в этом случае она, по его словам, потеряла бы слишком много себя. Как-то раз она шепнула мне, прикрывая рот пухлой рукой, что, когда он занимается любовью, он не может не хватать ее за жировые складки. Хотя она не раз в смущении просила его перестать, он ничего не мог с собой поделать.

Руки Адриана Перди, как и все его тело, отличались неестественной бледностью, у него были ладони белоручки с ногтями тонкими, как чешуйки слюды. Этими руками он взбивал телеса Мередит, словно кот подушку, перед тем как устроиться на ночлег. В те редкие ночи, которые он проводил у нее дома, его хрупкое тельце бледным ободом обвивалось вокруг ее туши, а руки продолжали месить ее плоть даже во сне.

Как-то раз Мередит решила открыть Адриану всю правду о слонах. Хотя они были знакомы уже несколько лет, он подарил ей всего одного слона: вафельницу с пластмассовой крышкой в форме слоновьей головы, Именно в тот момент, когда Мередит доставала эту вафельницу, кстати, после того, как они все утро провели в постели, наслаждаясь ощущением необыкновенной близости, она вдруг поняла, что пришло время рассказать ему обо всем.

Когда он вышел из ванной, она уже была готова произнести что-то вроде: «Адриан, мне очень нравится эта вафельница. Но, если честно, на самом деле я ненавижу слонов. Правда, смешно?» Она представила себе, как засмеется, и он тоже, и вся кухня наполнится весельем и теплом понимания. Но Адриан вышел из ванной с нервным и озабоченным видом. Его белесые волосенки были аккуратно причесаны на висках, однако топорщились на макушке. Он надел свою замшевую куртку и спросил Мередит, нельзя ли пропустить завтрак, потому что у него есть одно важное дело. Потом они сели в машину и куда-то поехали.

Хотя вокруг были хорошо знакомые улицы, Адриан сидел за рулем с таким сосредоточенным видом, будто за одну только ночь они с Мередит попали за границу в совершенно не известный им город. Наконец он остановился на берегу реки, достал из кармана куртки повязку и нервными движениями рук принялся заматывать Мередит глаза. Это была та самая повязка, которой она всегда пользовалась, подолгу принимая ванны. Ей вдруг стало досадно оттого, что он взял ее повязку без разрешения. Потом машина тронулась с места, и они снова куда-то поехали. Сначала Мередит пыталась ориентироваться в пространстве по времени движения и числу поворотов, но вскоре сбилась со счету и окончательно перестала понимать, где они могут находиться.

Через некоторое время она поняла, что Адриан паркует машину. Тут он помогает Мередит выйти и берет ее за руку. Они идут недолго, а вскоре она слышит, как он с кем-то шепчется и как в чьем-то кармане звякнули монеты. Потом что-то металлическое и холодное стискивает ей живот и бока. Кажется, Адриан ведет ее через какой-то турникет: она проходит сквозь него, как вареное яйцо через горлышко бутылки. Лишенная возможности видеть, Мередит, тем не менее, чувствует запах еды и слышит звонкие детские голоса. Адриан шагает рядом с ней, громко рассуждая о необходимости доверия и о том, как легко компенсируют потерю зрения все остальные чувства.

— Ну вот, Мери, можешь снять повязку, — говорит он.

Сначала она зажмурилась от яркого солнца. Потом несколько раз моргнула, а когда привыкла к яркому свету, у нее перед глазами начали возникать картинки, сменявшие друг друга, как в слайд-шоу. Ей даже показалось, что она слышит пощелкивание слайдов в проекторе. И вот что она увидела!

Перед ней стоял, куртуазно преклонив колено, Адриан с подрагивающим в руке букетом белых ромашек.

Щелк!

Неподалеку от Адриана застыл малыш в полосатом джемпере с палочкой от круглого леденца в руке. Красный шарик конфеты завис над землей и никак не может упасть, а малыш улыбается во весь рот, измазанный красной краской.

Щелк!

За спиной у Адриана появилась решетка ограды.

Щелк!

Из-за ограды тянется, покачиваясь, и ложится на плечо замшевой куртки Адриана длинный слоновий хобот…

В слоновьем семействе царит матриархат. Предводитель — это самая старшая и опытная самка в стаде.

Сборник «Все о слонах»

Моя тетя Рона, мамина старшая сестра и мать Мередит, совсем не помнит той свинской открытки и драмы у киоска. И если бы Мередит призналась ей, какое глубокое влияние оказал на нее тот случай, Рона добродушно засмеялась бы и сказала: «Девочка моя бестолковая, что за чепуха тебе лезет в голову?» Она считает Мередит самой легкой из своих детей, в том смысле, что та отличается сговорчивостью, всегда покладиста, и всем довольна, и никогда не выходит из себя. Ее можно было бы даже назвать хорошенькой, ведь у нее такая замечательная, безупречно-гладкая кожа и блестящие темно-каштановые кудряшки.

На двадцать пятый день рождения дочери Рона решила сделать ей особый подарок. Она заказала рамку для увеличенной на заказ фотографии: самка слона стоит на коленях у водопоя и поддерживает хоботом детеныша, чтобы тот не увяз в грязи. Рону терзало беспокойство за дочь. Хотя Мередит не уставала повторять, что у нее все в порядке, она явно упала духом после своего внезапного и немотивированного разрыва с Адрианом.

Рона заранее представляла себе, какое счастливое выражение появится на лице Мередит, когда та развернет упаковку и увидит заветное фото. Для Роны эта картинка была символом необыкновенно сильной любви к дочери и свидетельством твердой решимости вытащить ее из любых жизненных трудностей и передряг. И к тому же она была уверена, что Мередит с ее трогательной любовью к слонам непременно поймет глубокий смысл, заключенный в этом трогательном обнимании детеныша хоботом.

Розовый слон. Галлюцинация, особенно в состоянии опьянения.

Словарь Маккуэйри

Я тоже была на обеде в тайском ресторанчике, когда мы отмечали день рождения Мередит. Кстати, в подарок я приготовила сделанную в форме головы слона ручку, пишущий стержень которой высовывался из хобота. Так вот, мне тогда показалось, что подруги Мередит в большинстве своем слишком ярко накрасились, а друзья мужского пола переборщили с клоунскими галстуками, украшенными изображениями веселых героев мультфильмов. Собравшиеся явно решили компенсировать таким образом отсутствие на празднике Адриана и явились на торжество в неестественно бодром и жизнерадостном настроении.

Катрина Кинг, будучи самой близкой ее подругой, взвалила на свои плечи бремя ответственности за всеобщее веселье. Она все время обнимала Мередит за шею и прижимала к себе. Через некоторое время друзья именинницы начали роптать и удивляться, почему это Мередит не разворачивает свои подарки, ведь у нее за спиной на отдельном столике уже образовалась целая пирамида презентов. В ее основании покоился огромный плоский сверток в бумаге ручной работы с прицепленной к нему карточкой, украшенной надписью «С любовью от мамы».

Кто же знал, что Мередит не открывает подарки из опасения, что это может помешать ей исполнить задуманное! Она наконец-то собралась сделать это, пообещав себе, что встанет перед родителями, братьями и сестрами, близкими людьми, друзьями и коллегами и признается, что на самом деле терпеть не может слонов. Для этого она заранее написала себе речь.

Речь Мередит

Я долго искала для слонов коллективное наименование. Я знаю, что вы сейчас подумали: «Это ведь слоновье стадо, Мередит!» Но у меня дома столько слонов, что мне просто необходимо иметь более длинное коллективное обозначение, чем это слово из пяти букв.

Сначала мне казалось, что это слоновье нашествие. Потом — что это слоновья оккупация. Потом я поняла — это слоновий крест, который я вынуждена нести, хотя его не выбирала.

Понимаете, произошла ужасная ошибка. Я и сама уже не знаю, когда все это началось. Кто-то подарил мне слона, потом кто-то еще одного, а потом все стали дарить мне слонов. Я никогда не выбирала слонов сама, понимаете? Мне бы не хотелось, чтобы вы думали, будто я не ценю ваши подарки. Хоть я и не люблю слонов, я очень люблю всех вас и превыше всех богатств мира ставлю любовь, которую вы вложили в каждого из этих чертовых слонов. У меня слоновая болезнь — опасный недуг, вызванный перебором со слонами, и я прошу вас, члены моей семьи и дорогие друзья, помочь мне найти от него лекарство.

Речь у Мередит получилась короткой и, как она надеялась, достаточно теплой, чтобы ее поняли правильно. Хотя и возникли у нее сомнения насчет того, на месте ли здесь слово чертовы или лучше обойтись без него, чтобы не задеть религиозное чувство жениха Катрины Кинг, который готовился стать проповедником.

Дело было во вторник вечером, и в тайском ресторане находились только гости Мередит, занявшие длинный узкий стол, разделенный на три части с помощью двух огромных вращающихся подносов. Мередит, ее друзья и родные уточнили меню банкета. Официанты убирали остатки вкусных блюд, тарелки со следами острого соуса чили и шкурками лайма. Десерт — бананы в карамели и мороженое-ассорти — был еще впереди. И вот наконец настал момент, когда стол совсем опустел, если не считать подносов, пары бокалов и нескольких пятен карри на розовой скатерти.

Мередит выбрала этот промежуток между переменой блюд, чтобы встать, прокашляться и вынуть из кармана сложенный вчетверо листок бумаги, который весь вечер грел ей бедро, словно тайное оружие или заряженный разрывными пулями пистолет в кобуре.

Когда Мередит поднялась из-за стола и собравшиеся замолчали, ее бравада сошла на нет. Она осталась стоять, задыхаясь от волнения и втайне надеясь, что еще не поздно вернуть бумажку в кобуру, промямлить, как это принято у воспитанных людей, несколько приличествующих ситуации слов благодарности и сесть на место. Но тут она вспомнила Адриана в зоопарке, как он встал на колени между ней и слоном по имени Бутан и сделал предложение. И ее решимость стала тверже стали. Она больше не позволит слоновой болезни отравлять самые лучшие и важные минуты ее жизни. Она так сосредоточилась на своей задаче, что, пропустив меж ушей гомон, доносившийся из холла ресторана, начала свой спич:

— Я долго искала для слонов коллективное наименование. Я знаю, что вы сейчас подумали: «Это ведь слоновье стадо, Мередит!»

Шерилин Грей, смешливая помощница Меридит, которая проводила вместе с ней занятия в классе по четвергам, одобрительно хмыкнула. Мередит благодарно улыбнулась в ответ, полагая, что Шерилин оценила ее остроумие.

— Но у меня дома столько слонов, — продолжала именинница, — что мне просто необходимо иметь более длинное коллективное обозначение, чем это слово из пяти букв.

В это время музыкальный центр ресторана ожил, в помещении раздалось шипение опустившейся на виниловую пластинку иглы. Мередит окинула взглядом присутствующих и поняла, что гости, как, впрочем, и до этого, совсем не обращают на нее внимания. Все они, застыв, как восковые фигуры, смотрели на дверь, ведущую в холл.

И вдруг колонки буквально взорвались вступительными аккордами известной мелодии… «Нет, только не это, — вздрогнула Мередит и подумала: — О боже! Это именно это и есть!» Из динамиков хлынули звуки «Прогулки Слоненка». В дверях помещения показался мешкообразный, косолапо ступающий розовый слон. Он состоял из двух половин: задняя часть композиции опасно кренилась плево. Гости с другой стороны стола расступились, чтобы пропустить шатающегося зверя к Мередит.

Розовая снаружи шкура распалась надвое. Складчатые половинки слона упали на пол, словно ярко-голубые коконы, к ногам двух обнаженных блондинов с бронзовыми спинами и ягодицами: оба красавца дергались в такт музыке. Прикрывая ладонями пах, они вскочили на стол и заняли свои места на двух подносах. Когда стриптизеры убрали руки и повернулись к Мередит, она увидела слоновьи уши, хлопающие по рельефной мускулатуре на животах танцоров, а внутри игрушечных глаз — черные кружочки, которые вращались в одном ритме с размещенными, сами знаете где, длинными серыми хоботами с розовыми кончиками, подрагивающими на манер кисточек на сосках шоу-дивы.

Шерилин Грей смеялась почти беззвучно, приоткрыв рот и содрогаясь всем телом. Катрина Кинг вытирала уголки глаз салфеткой почти того же оттенка, что и тушь цвета электрик, стекавшая с ее ресниц. Ее жених согнулся от смеха на стуле, и лицо у него сделалось того же малинового цвета, что и волосы мультяшной девчонки у него на галстуке. Стриптизеры махнули хоботами влево, вправо, потом в противоположных направлениях. Они подняли хоботы в воздух и издали трубный глас. Они улыбались. Их превосходные зубы сверкали белизной.

Тетя Рона, притворяясь, что шокирована, закрыла рукой глаза. Тайские официантки в узких изумрудно-зеленых саронгах выстроились вдоль стойки бара и наслаждались зрелищем, повизгивая от удовольствия. Стриптизеры исполнили последний пируэт своего номера, спрыгнули со стола и застыли в эффектной позе, позируя для фотографии с именинницей. Они обступили ее монументальную фигуру с двух сторон, внушительные, как розовато-бронзовые колонны. Их покрытые потом глянцево-мускулистые груди едва заметно вздымалась.

И долго еще никто из гостей — ни те, кто снимал Мередит на видеокамеру, ни стриптизеры, ни даже, стыдно признаться, я, ни сама тетя Рона — не замечал, что Мередит не смеется, а напротив, лицо ее искажено гримасой страдания, и по нему, оставляя за собой мокрые дорожки, одна за другой текут большие, как горошины, слезы.

Путешествия

Рози Литтл на родине предков

Эту историю следует начать с утверждения, что моя бабушка со стороны Литтлов была англичанкой до мозга костей. Хотя ее муж вскоре после свадьбы уговорил бабулю эмигрировать в Австралию, оказалось, что ее британский характер устойчив к любым климатическим сюрпризам антиподов. Когда отец закончил школу, бабушка отправила его домой, то есть в Англию, для завершения образования, поскольку была твердо убеждена, что вырастить сына в колонии это одно, а позволить неотесанному деревенщине с австралийским акцентом рассказывать ему о Вордсворте — совсем другое.

Но, несмотря на все бабушкины усилия, отец уже не стал таким чистопробным англичанином, как она. А когда пришло время отправить меня в паломничество на Родину Предков, он послал меня туда всего лишь на каникулы. Мне предстояло провести там несколько месяцев между окончанием школы и началом учебы в университете в доме моего крестного и его жены, бездетной семейной пары, которая жила в поселке неподалеку от Лондона.

— В поселке неподалеку от Лондона, — с приятным волнением повторяла я себе за несколько недель до поездки.

— В поселке, недалеко от Лондона, — отвечала я продавцам в магазинах, стоило им проявить малейший интерес к моей поездке.

— В поселке недалеко от Лондона, — говорила я своим друзьям, и с каждым повтором звуки этой фразы казались мне все более исполненными смысла.

Я имела неплохое представление об английской сельской местности, хотя и ни разу не выезжала из Австралии. У меня в детстве было много книг со словами живая изгородь в первом же абзаце. Я точно не знала, что такое живая изгородь, но предполагала, что это ближайшая родственница более прозаичного забора. Однако мне не хотелось разгонять тьму своего невежества. Я представляла себе, как увижу живые изгороди, примулы, и ежевику, и лютики (приму их как должное, что бы они из себя ни представляли) и подружусь с гуляющими среди всего этого великолепия ласковыми ежами и пушистыми кроликами, которые будут есть орехи и ягоды у меня с ладони.

Накануне моего отъезда бабушка дала мне адрес дома, в котором она жила в детстве.

— Это совсем недалеко от того места, где ты будешь жить. Съезди посмотреть, если будет возможность. Надеюсь, этот дом затронет невидимые струны в твоей душе, — сказала она, наливая чай в свои лучшие фарфоровые чашки с портретами принца Уэльского и леди Дианы Спенсер.

Помню, как я летела на большой высоте в выданных стюардессой синтетических носках и аккуратно сдирала фольгу с крохотных упаковок масла, а потом и апельсинового сока, твердо решив не упускать ни одной детали моего большого приключения. — Поселок неподалеку от Лондона, — сказала я стюардессе, а также сидевшему рядом со мной азиатскому джентльмену, на случай, если он не расслышал с первого раза. Когда в салоне пригасили свет, я нажала на кнопку кресла, чтобы опустить спинку, и начала вспоминать все, что мне известно о крестном, заботам которого я буду вверена, когда окажусь в чудесной деревеньке под Лондоном.

Сведений было маловато. Я знала, что его зовут Ларри Требилкок, что он познакомился с отцом в сводчатых залах старого, почтенного университета, где они вместе училось. Я понимала, что все это ужасно напоминает «Возвращение в Брайдсхед», но была уверена, что отец и крестный слишком любили прихлестнуть за женщинами, чтобы проводить летние вечера на пару у реки в крокетных джемперах. Я знала, что фамилия Требилкок, вопреки ожиданиям, произносится с ударением на втором слоге: Тре-билл-коу, и это звучит удивительно по-английски. Или, к примеру, имя Сент-Джон англичане произносят как Син-Джин в начале или середине фразы и более отчетливо, если оно идет последним в предложении. Вот и все, по моим прикидкам, что я знала о своем крестном.

В Хитроу меня встретил не Ларри, который не мог пропустить важного собрания в Лондоне, а его жена Джуди. Это была тихая дама с лицом землистого цвета, которая почему-то напомнила мне своим видом камбалу. Как и многие бездетные женщины, она была склонна к перекармливанию своих кошек. Эти лоснящиеся, дородные зверюги стояли у двери и мяукали на весь поселок, требуя второго завтрака, когда мы подъезжали к увитому виноградной лозой домику… Ну, вы ж понимаете…

И деревушка, и домик были точь-в-точь похожи на те самые, нарисованные моим воображением семнадцатилетнего подростка. В тот день затянувшие небо облака висели удивительно низко над землей, а трава была мокрой и шелковистой. Я тоже чувствовала себя так же туманно и расплывчато, шагая вслед за Джуди по комнатам ее домика с маленькими окошками или по извилистым тропинкам сада к гаражу. Там стоял скелет автомобиля «остин мартин»; панель управления и запасные части к нему лежали рядом или были прислонены к стенам. В дальнем углу, наверное, чтобы не запачкать кровью свежевыкрашенные темно-зеленые полы, на бельевой веревке висела пара прицепленных за ноги фазанов с отрезанными головами.

— Это Лоренс их подстрелил, — пояснила Джуди: ни гордости, ни отвращения не отразилось на ее невозмутимо-спокойном лице. — В выходные он любит поохотиться.

Надо пояснить, что я не считаю бездетность как таковую трагедией. Честно говоря, я думаю, что многим людям следовало бы попробовать себя на этом поприще. Но это стало настоящей трагедией для Джуди, которая не могла иметь детей, но, наверное, чувствовала бы себя в своей тарелке посреди стайки тихих, бледных отпрысков, которых она могла бы кормить вместо своих котов. Из всех женщин, которых я знала, это была первая неработающая жена, а не просто неработающая мать.

Я не имела представления, какие обязанности подразумевает эта роль, но начала понимать это уже в первый вечер, наблюдая за тем, как она передвигается по кухне. Казалось, она кружится в медленном танце между плитой и столом, а вокруг ее тапочек, не пропуская ни одного ее па, с мурлыканьем вились две кошки, черная и рыжая. Джуди что-то отмеряла, резала, смешивала, тушила, и было совершенно ясно, что ужин, как у нас, так и у кошек, будет отнюдь не простым.

Как раз в тот момент, когда она поставила на стол последнюю из трех чудесно украшенных тарелок с треской в укропном соусе, открылась входная дверь. Я заулыбалась, уже готовая приветствовать моего крестного, которого в последний раз видела на собственных крестинах, когда еще не была в состоянии толком сфокусировать на нем свой взгляд. Теперь-то мне было очень хорошо видно, что мужчина, который вошел в столовую, был среднего роста, с прямыми светлыми волосами, особенно густыми на затылке. Верхняя часть его совиной физиономии была украшена залысинами, а глаза за толстыми стеклами очков казались маленькими, как булавочные головки. Хотя на нем был деловой костюм, при желании я могла бы представить его себе в бриджах до колен и твидовой охотничьей шляпе, с великолепным фазаном, перекинутым через плечо.

— Привет, Ларри! — воскликнула я, вскакивая из-за стола.

— Розмари, — кивнул он в моем направлении с таким видом, что обнимать его мне расхотелось.

Все в порядке, обниматься ведь необязательно. Я снова села на место.

— Пожалуйста, зови меня Рози! Никто не называет меня Розмари. Даже мама, когда она на меня сердится. Я так рада приехать сюда и снова встретиться с вами. Просто не могу прийти в себя, до чего все здорово, точно так, как я себе представляла. Кстати, мне ужасно понравился твой «остин мартин». Ты долго над ним работал?

Он удивленно поднял брови и строго взглянул на жену, а та почему-то смотрела на меня умоляюще.

— Ох, — осеклась я, испуганно прикрыв рот рукой: до меня наконец-то дошло, что она хочет, чтобы я замолчала.

Ларри снял пиджак и повесил его на спинку стула, поправив так, чтобы плечи были на равном расстоянии от краев спинки. Я заметила, что брюшко у него перевалилось через пояс и вздрогнуло, словно яйцо-пашот, упавшее на тост. Он снял одну запонку, затем другую и положил их в левый и правый карман пиджака. Потом закатал рукава рубашки — тремя отработанными движениями на каждый рукав. Потом ослабил галстук и сел за стол. На мгновение мне показалось, что сейчас последует общая молитва, потому что Джуди сидела, склонив голову с руками на коленях. Но Ларри молча взял нож и вилку и принялся за рыбу.

Мы ели в полной тишине. На фоне нашего безмолвия еще заметнее становились все мелкие звуки, которые обычно раздаются во время еды: скрип серебра о фарфор, стук бокала, поставленного на стол, приглушенное пережевывание сочной рыбы. Я заметила, что Ларри жует очень ритмично, и начала считать эти движения. Он жевал каждый кусок примерно раз двадцать, редко больше или меньше, хотя иногда останавливался, чтобы, поджав губы, вынуть изо рта маленькую белую рыбью косточку и уложить ее на равном расстоянии от предыдущей на рельефном краю своей фарфоровой тарелки. Вскоре от его порции остался только рыбий скелет и этот парад костей. Когда его нож и вилка со звоном легли на тарелку, я вздохнула с облегчением, уверенная, что теперь-то беседа наконец пойдет на лад.

— Что на десерт? — спросил он.

— Я не планировала… — начала оправдываться Джуди.

— Что?

— А твой холестерин? Помнишь, что доктор Максвелл сказал? И мы договорились, что тебе следует сократить порции.

— Тогда сливы и мороженое, пожалуйста.

— Извини, дорогой, но у нас нет слив.

— Нет слив?

— Нет, слив нет.

Минуту он сидел, погрузившись в раздумье и поджав губы точно также, как в процессе избавления от рыбных костей.

— Джудит, почему у нас нет слив?

— Мы доели все те, что я законсервировала.

— Ты не догадалась еще купить?

— В последний раз, когда я была в Тескос, у них гоже не было слив.

— Ты хочешь сказать, что зашла в крупный супермаркет и не смогла купить слив?

— Мне очень жаль, но если слив нет, то… Понимаешь, слив нет. Я практически ничего не могу с этим поделать.

— Тогда, полагаю, мне придется ограничиться черносливом.

— А тебе, Рози?

Я тут же представила себе, как косточки от чернослива ложатся на рельефный край десертного блюдца.

— Мне ничего не надо. Спасибо.

Я надеялась, что хотя бы за завтраком мне представится идеальная возможность подружиться с моим крестным. Может быть, вчера вечером он слишком устал после долгого рабочего дня? А может, собрание было не очень удачным? А может, сливы с косточкой оставались для него единственным способом избавиться от увесистой морковины, которая, судя по его виду, была засунута ему в задницу?

— Доброе утро, Ларри! — весело поздоровалась я, когда он сел за стол и, помедлив, взял тост с решетки, которую Джуди поставила перед ним всего за несколько секунд до этого.

— Розмари, — кивнул он.

— Чем интересным собираешься сегодня заняться?

— Ин-те-рес-ным? Я еду на работу.

— Ну, если не интересным, то, может быть, полезным?

— Вот, возьми, — сказал он, протягивая мне часть газеты, которую Джуди положила рядом с его тарелкой. — Вероятно, это тебе понравится.

Он открыл ее на странице комиксов. Я демонстративно раскрыла газету на странице политического обозрения и некоторое время пыталась вникнуть в суть дебатов, напечатанных мелким газетным шрифтом.

— Поверхностная… Интересно, что они хотят этим сказать? — рассеянно пробормотала я, жуя тост с вареньем.

— Почему ты спрашиваешь? — откликнулся он, с трудом прорываясь через серую толщу финансовых страниц. — Кто тебя так назвал?

Честно говоря, я не ожидала такого приема, но все же решила, что не стоит париться: Джуди была вполне дружелюбна, и я была уверена, что Ларри тоже в конце концов смягчится. А пока меня ждал Лондон, который находился всего в получасе езды.

В метро я превратилась в Алису и заспешила по темным кроличьим норам города. Я была школьницей на шоколадной фабрике Вилли Вонки, летела по ярким трубам, которые изгибались и вились под землей, пересекаясь под разными углами в точном соответствии с картой метро. В какой бы части города я ни оказалась, я всегда находила волшебный портал, через который можно было попасть куда-нибудь еще. В Ковент-Гарден я видела, как мужчина, отключив оба плечевых сустава, пролезает сквозь остов теннисной ракетки. На Оксфорд-стрит я купила пару новых высоких вишневых ботинок «Доктор Мартенс» и чашку горячего шоколада. Потом полистала книги в антикварных лавках на Черинг-Кросс-роуд, но не могла позволить себе их купить. На Трафальгарской площади мне на голову нагадил голубь.

И хотя, попав на Родину Предков, я оказалась в настоящей Стране Чудес, самым странным из встреченных здесь необычных созданий был мой крестный: его непредсказуемые повадки оставались для меня тайной за семью печатями.

— Куда ты сегодня собралась? — спросил меня Ларри как-то вечером, когда я стояла перед зеркалом в прихожей, одеваясь к выходу.

— Хочу пойти посмотреть на тот дом, где выросла бабушка. Он вроде бы недалеко отсюда, — ответила я.

— Ты уверена, что для посещения дома, где твоя бабушка провела детство, — проникновенным голосом начал он, подойдя ко мне сзади так близко, что меня обдало запахом из его рта, — так уж необходимо облачаться в костюм малолетней шлюхи?

— Что?

Я надела на себя все волшебные наряды, попавшиеся мне за неделю блужданий по кроличьим норам Лондона: вишневые ботинки «Доктор Мартенс», рваные джинсовые шорты из Кэмден Маркет, колготки с американским флагом из Сохо и тонкую блузу с кружевными оборками на рукавах, которую я раскопала на Портобелло-роуд. Только моя красная куртка была не местная, я привезла ее из дома. Покраснев ей под стать, я поторопилась застегнуться до самой шеи.

— Чтобы к пяти была дома, — скомандовал Ларри, дернул меня за кудряшку и вышел.

Конечно, мама объяснила мне в свое время, как это делают все мамы на известном этапе жизни своих дочерей, что мальчишки дергают девочек за косички только потому, что не умеют признаться в том, что девочки им нравятся. Но сейчас мне нужны были дополнительные пояснения. «Интересно, — думала я, шагая к станции, — эта вечная истина применима только к школьникам или к немолодым дяденькам тоже?»

На этом этапе моих путешествий я узнала кое-что о правилах этикета, принятых в британском общественном транспорте. Я довольно хорошо научилась не смотреть в глаза окружающим, игнорировать нищих и отбиваться от приставал. Но в тот день, когда я отправилась к дому моей бабушки, напротив меня села старушка, которая, казалось, не знала, что смотреть людям прямо в лицо в поезде невежливо.

Это была очень маленькая старушка в черном платье в белый горошек и с пышным, белым в черный горох бантом на шее. Она сидела не так, как большинство других пассажиров, откинувшись на спинку неудобного сиденья, ссутулившись или уйдя с головой в книгу-наушники-заветные мечты, нет, она сидела на самом краешке своего сиденья, сложив узловатые руки на ручке зонтика. Зонтик тоже был черный с белыми горошинами, хотя эти горошины, как я успела заметить, были немного больше, чем на платье. У нее были белоснежные волосы, а на ногах — крохотные ботинки со шнуровкой и на высоченном каблуке.

Старушка была так великолепна, что мне хотелось смотреть на нее без конца, но я не могла себе этого позволить, потому что она уже смотрела на меня. Так что мне пришлось разглядывать ее урывками, собирая информацию по частям всякий раз, когда я переводила взгляд с двери на окна вагона и наоборот. Мне понравились яркие кружки румян на ее дряблых щеках и то, как неровно были накрашены у нее губы. Я пыталась прочесть историю ее жизни по морщинам на лице, но было не понят но, что означает его выражение: тревогу, или оживление, или все это, вместе взятое.

Слово Рози Литтл

О морщинах на лице

Наверняка ваша мама или кто-нибудь еще из старших предупреждал вас, как опасно кривляться перед зеркалом, потому что, если ветер неожиданно переменится, очередная гримаса может остаться на вашем лице навсегда. Конечно, утверждение, что можно до конца жизни ходить с высунутым до самого кончика носа языком только потому, что какой-то там западный ветерок сменился восточным, звучит так же нелепо, как и то, что от зеленых овощей на груди растут волосы или что ваш костный мозг растает, если вы будете сидеть спиной к огню слишком долго. Но, судя по наблюдениям (в данном случае моим личным наблюдениям за собственным зеркалом в ванной), я решила, что эта народная примета насчет гримас в конце концов не так уж и глупа.

Сядьте в автобус, полный стариков, и вы сразу поймете, что я имею в виду. Нет ничего проще, чем найти среди них высоконравственную женщину, которая всю жизнь возмущалась, поджимая губы при виде слишком молодых матерей, слишком старых матерей, парней с антиобщественными стрижками, встреч Уинифред Мартин с мужем Мэй Чарльстон, в их-то возрасте, вот уж действительно! Да, вы сразу узнаете ее в любой толпе, потому что только у нее на месте рта будет кошачья задница.

Как-то раз я познакомилась с монахом, которого звали отец Бэзиль, и могу подтвердить, насколько созерцательность полезна для кожи в пожилом возрасте. Сидишь себе весь день, блаженно улыбаясь и размышляя о красоте природы или врожденной доброте рода человеческого с навсегда застывшим на лице выражением блаженного спокойствия.

Мне-то, конечно, уже слишком поздно к этому стремиться. Мне только недавно стукнуло тридцать, но наверняка основы моего будущего старушечьего лица уже заложены, и если иметь в виду, сколько изумленных и недоуменных рожиц я состроила в свое время, к восьмидесяти годам у меня, несомненно, будет весьма озадаченный вид. Да, этот ветер перемен и правда веет над нами. Просто, чтобы изменить вас, ему требуются годы.

— Тебе нравится путешествовать? — без всяких церемоний спросила старушка в горошек.

— Мне? — переспросила я с деланым удивлением, но по веселым огонькам в глазах поняла, что ее не обманешь. — А что, так заметно, что я туристка?

— Ты видишь, чтобы кто-нибудь, кроме тебя, смотрел в окна?

— А-а, понятно.

— И, похоже, твои приятные приключения сейчас в самом разгаре. А приключения полезны для души, не так ли?

— Это точно! — ответила я, подумав, что эта женщина так же чудесна, как и ее эксцентричный костюм.

Я готова была держать пари, что она знает ответ на вопрос, зачем солидным дяденькам дергать девушек за волосы.

— Следующий городок очень живописный. Тебе он точно понравится.

— Наверняка так и есть, но мне ехать еще четыре остановки.

— У тебя красивые ботинки, — заметила она с улыбкой, и в ее глазах читался вызов.

— А мне нравится весь ваш костюм, — польстила я, и старушка закрыла глаза, едва заметно кивнув в знак благодарности.

Когда поезд замедлил ход, подъезжая к следующей станции, я увидела деревенские лавочки с окнами в мелкий переплет и мужчину с трубкой, шагавшего по мощенной булыжником улице с робко жмущейся к нему колли. Очарованная этим видом, я вскочила с места, едва успев нажать на кнопку выхода, а когда двери вагона распахнулись, выскочила наружу и очутилась в деревушке, явно скопированной с коробки английских бисквитов. Когда поезд тронулся, старушка в горошек поймала мой прощальный взгляд и подмигнула.

В деревне я попила чаю, отослала открытки и накупила сластей, о которых обычно мечтают девчонки перед новым семестром в школе-пансионе. Я перешла древний мост и спустилась по травке к реке, на водах которой покачивался огромный белый лебедь. Как раз такой лебедь был нарисован в тоненькой книжке с картинками, которую бабушка мне подарила когда-то на Рождество.

Это был рассказ о девочке, чей папа ушел в плавание и оставил ее на попечение ужасной старухи, которая морила ее голодом и не покупала ей обновок, так что девочке приходилось самой чинить свои лохмотья по ночам при свете свечи. Но однажды приплыл к девочке на помощь лебедь. Он принес ей в клюве корзиночку с краюшкой хлеба, а потом посадил ее на свою широкую мягкую спину и полетел к морю встречать корабль ее отца, который возвращался из плавания.

Я подошла к живому прототипу моего сказочного лебедя, заранее представляя себе, какие мягкие у него будут перышки, когда я поглажу его благородную, изогнутую шею. Но как только лебедь увидел, что я иду к нему, он расправил крылья и выпрямился так, что, казалось, стал выше меня ростом. Я никогда не думала, что царственное спокойствие лебедей может обернуться такой агрессией, однако этот дикий экземпляр так угрожающе хлопал крыльями и громко шипел, сердито щелкая клювом и поводя из стороны в сторону головой на длинной подвижной шее, что я в испуге бросилась бежать от него со всех ног, но лебедь не отставал. И вдруг, выбросив шею вперед, больно клюнул меня в задницу.

— Ух ты, я все видел. Ты в порядке? — крикнул высокий парень, который спускался ко мне по берегу, оставив на лавочке раскрытую книжку страницами вниз.

— Наверно, это смешно выглядело? — смущенно спросила я, заметив, что не только лебедь стал свидетелем моей наивности.

— Смешно? Нет, лебеди бывают очень злые. Он этим своим клювом может ребенку руку сломать.

— Да, синяк будет что надо, — заметила я, потирая ягодицу, которой, это уж точно, предстояло в ближайшие дни сменить свой обычный цвет на желто-фиолетовый.

— Ты не здешняя, — сказал парень с довольным видом.

— Точно, я не отсюда.

— Ты австралийка или киви[6]? — спросил он, положив начало разговору, в котором мы быстренько обогнули земной шар, выяснили название книги, которую он читал, перечислили романы наших любимых писателей и по кругу вернулись к прозаическому вопросу наших имен.

— Джулиан, — сказал он и крепко пожал мне руку.

Мой нос оказался на уровне его груди, но, поскольку от его вязаного джемпера пахло таким стиральным порошком, которым может стирать только мама, я вдруг почувствовала себя в полной безопасности.

— Рози, — представилась я.

Некоторое время мы оживленно болтали на берегу реки, а потом перешли в маленький темный паб, где я не стала афишировать свой возраст, поскольку была на одиннадцать с половиной месяца младше, чем позволял возрастной ценз. Ни один из напитков, украшавших витрину бара за крепкой дубовой стойкой, не показался мне знакомым, да и названия на банках в холодильнике ничего не говорили, за исключением XXXX. Однако мне было известно, что четыре икса ни один уважающий себя австралиец пить не станет.

— Блин, я в недоумении, — сказала я. — Что ты выпил бы, если бы не был за рулем?

— Пожалуй, «Черная змея» подойдет, — сказал он.

— То есть?

— Сидр, светлое пиво и сок черной смородины.

Вспомнив «Еришигон», я быстро произвела в уме проверку коктейля на предмет безопасности, но не усмотрела в смеси «Яемзяанреч» особой опасности.

— Тогда это, — сказала я. — Спасибо.

Я пила так медленно, что моей пинты «Черной змеи» хватило на все время, которое потребовалось нам обоим, чтобы пересказать друг другу всю свою жизнь. И когда я вдруг испугалась, что не успею вернуться вовремя, Джулиан отвез меня домой в своем крошечном автомобильчике. Остановившись перед резиденцией Ларри и Джуди, он покровительственно накрыл мою руку своей.

— Знаешь, у меня есть две сестренки, и даже думать не хочется, что одна из них могла бы сесть в машину к незнакомому мужчине, как ты только что. Пожалуйста, обещай, что никогда больше не будешь так делать.

Было забавно слышать, как этот милый мальчик причисляет себя к отряду незнакомых мужчин, но у него было такое серьезное лицо, что я удержалась от ехидной ухмылки. Вместо этого я рискнула чмокнуть его в щеку и побежала по дорожке к входной двери, гадая, что сказать Ларри и Джуди о доме, где провела детство моя бабушка.

Спустя несколько недель пребывания в доме крестного я пришла к однозначному выводу, что мамино напутствие насчет косичек в моем случае неактуально. Ларри, несомненно, меня невзлюбил. Иногда он вел себя со мной так же безразлично, как с Джуди, а иногда напускал на себя патриархальную строгость, назначал сроки выполнения своих требований, изобретал никому до тех пор не известные правила и в очередной раз давал мне указание прибраться в своей комнате.

В глубине души я жалела его за то, что у него не было своих детей, чтобы изводить их с помощью дисциплины (ну ладно, ладно, не так уж я его и жалела), но мне было семнадцать лет, и я считала себя слишком взрослой, чтобы выслушивать указания на каком поезде ехать и к какому часу возвращаться домой. К тому же я не могла понять, почудилось ли мне это или он и в самом деле становился все строже и строже с тех пор, как я познакомилась с Джулианом.

Общаясь с Джулианом, я чувствовала себя так, словно оказалась без присмотра в кондитерской лавке. Кожа у него была такого карамельного оттенка, которого просто не бывает у англичан из Европы, учитывая, в каком климате они живут. Прядь медовых волос падала ему на глаза цвета рома. Я любила покусывать его губы, невероятно пухлые, бледно-розовые и нежные, как рахат-лукум. Имея в виду дихотомию размеров пениса в изложении моего одноклассника Джеффри Смизерста, я предполагала, что у Джулиана он скорее длинный и тонкий. Но в реальности это было совсем не противно. Вовсе нет. На ощупь он оказался мягкий, как марципан, а по цвету похож на шляпку гриба. А еще он мог неожиданно менять форму.

Как-то раз во второй половине дня, в спальне Джулиана, когда я довольно долго забавлялась этой чудесной игрушкой, она испугала меня, оставив на моей ладони теплую лужицу. Лужица была немного похожа на желе или на сливки, а на зубную пасту совсем не похожа. Я принялась гадать, ожидают ли меня впереди и другие столь же неожиданные сюрпризы. О да!

В похожем на бордель кинотеатре с бесформенными пуфами и диванами вместо кресел наши руки и ноги сплелись в единое целое, я почувствовала на своем языке язык Джулиана и задрожала. Но это не была та холодная дрожь, от которой кожа покрывается мурашками. Такого со мной никогда раньше не случалось. Дрожь пробежала по всему моему телу, проникая в кровь, как некий волшебный эликсир. Сначала теплом наполнился низ живота, потом желудок, потом оно поднялось пугающе близко к сердцу. Я была уверена, что если посмотрю в темноте на свои запястья, то увижу, как вены пульсируют ярким голубым светом. «Блин, что со мной происходит?» — удивилась я.

Тогда мне казалось, что я надежно прячу свои новые ощущения под защитным слоем зимней одежды и подростковой угловатости. Но теперь я начинаю подозревать, что голубые волны, которые начинали бежать у меня по телу, словно излучение сканера, при одной мысли о Джулиане, были заметны всем окружающим на открытых участках моей кожи: на запястьях, ладонях, лице и шее.

Как-то утром, в первые дни знакомства с Джулианом, я стояла под душем, думая о том, что слишком рано смирилась с мнением, которое высказал в свое время Джеффри Смизерст.

— Ты симпатичная, но сексуальной не будешь никогда, — сказал он мне как-то раз в автобусе по дороге домой, сравнивая меня с нашей обворожительной полногрудой преподавательницей театрального искусства, которая к тому же могла похвастаться частично бразильским происхождением.

А вот Джулиан нашел меня сексуальной. Он мне так и сказал. Хотя у меня были сомнения, что я когда-нибудь поделюсь этим мнением с Джеффри. Если мы будем вместе учиться в университете, я просто улыбнусь ему — снисходительно и таинственно.

Это был жалкий, скупой на воду английский душ, под которым приходится если не бегать кругами, чтобы промокнуть, то, во всяком случае, поочередно подставлять под струю разные части тела, чтобы более или менее согреться. Этим я и занималась, отрабатывая снисходительную улыбку, когда услышала, как дверь ванной открывается. Я знала, что Джуди уже ушла в магазин, чтобы купить продукты на сегодня. Ларри, как мне казалось, должен был уехать на охоту с братом. Но сейчас он маячил в двух шагах от меня: сквозь тонкую пленку занавески я могла разглядеть даже тулью его охотничьей шляпы. Я застыла, чувствуя себя втройне обнаженной, и сразу же продрогла до костей.

— Куда собираешься сегодня? — спросил он.

— Вообще-то я не собиралась никуда выходить, — ответила я, скрестив руки на груди, однако это не придало мне уверенности.

— Значит, гулять не пойдешь?

Я мысленно прикинула расстояние от края занавески до большого зеленого полотенца, висевшего на настенной сушилке.

— Нет-нет, просто посижу дома, — сказала я, стараясь говорить нормальным голосом и не понимая, почему сейчас это кажется ему таким важным.

Он простоял в ванной, казалось, еще целую вечность, хотя я не слышала ничего, кроме шума воды, не слышала даже его дыхания.

Рождество выдалось не белым, а скорее хрустальным. Узкое окошко моей спальни в доме Ларри и Джуди заткала сверкающая паутина морозного узора, и сквозь него было видно, что каждая травинка на газоне превратилась в остроконечную льдинку. Я спустилась вниз: под стоявшей на буфете рождественской елкой сиротливо приютился один-единственный подарок. Он был предназначен мне.

— С Рождеством, — сказала Джуди, когда я с виноватым видом развернула упаковку: там была пара тапочек из овчины.

Я была почти уверена, что она и не подозревает о том подарке, который я получила за несколько минут до этого, обнаружив его у себя в ногах на кровати, когда проснулась. Это была тройная упаковка трусиков «Маркс и Спенсер» (белых, нарядных, с вышивкой). Они не были завернуты, но к ним была приколота подарочная карточка. В заглавных и прописных буквах надписи «От Санта-Клауса» угадывался убористый почерк Ларри. Он заходил в мою комнату, пока я спала? Фу! Я засунула трусики в потайное отделение чемодана с глаз долой, чтобы поскорее забыть об этом.

На обеде, который состоялся в парадной столовой, были родители Джуди и пожилая мать Ларри. На тарелках королевского ворчестерского фарфора Джуди подала двух фазанов, фаршированных каштанами, и целую грядку безукоризненно обжаренных овощей.

— Тебе повезло, Лоуренс, — голос его матери прозвучал из-под надвинутой на глаза оранжевой шляпы из креповой бумаги. — Джуди готовит лучше всех на свете.

— А ты думала, почему я на ней женился? — спросил он, разрезая объемистую фазанью тушку.

Никто не засмеялся и не улыбнулся. Может быть, Ларри даже и не пытался шутить.

Именно в эту рождественскую ночь, в доме Джулиана, когда его родители после сытного ужина с индюшкой и красным вином отдыхали в своих комнатах, а младшие сестры уже спали, я получила подарок, о котором действительно могла только мечтать.

— Ты раньше когда-нибудь это делала? — спросил меня после двух часов петтинга обнаженный Джулиан, прижимаясь ко мне всем своим карамельного цвета телом.

— Технически можно сказать, что да. Но на самом деле ничего не получилось. А ты?

— Боюсь, что нет, даже технически, — сказал он, пытаясь скоординировать свои движения так, чтобы, не выпуская основания презерватива, одновременно найти нужное место.

— Ох, нет… — вырвалось у меня, когда я взглянула на его наручные часы. — Уже полночь.

— Ну и что?

— Я должна уже быть дома.

— Ты что, хочешь уйти? — отстраняясь, спросил он разочарованно и как всегда вежливо.

— Нет-нет, — воскликнула я, беря инициативу в свои руки.

— Тебе пора.

— Тс-с-с, — шепнула я, целуя его в рахат-лукумовые губы.

— Что ты скажешь Ларри?

— Скажу ему правду.

— Не может быть.

— Скажу. Скажу ему чистую истинную правду.

— Что именно?

— Скажу, — слукавила я, — что гуляла по лесу и собирала цветы.

Ощущая головокружение и что-то вроде липкого клея в промежности, я появилась перед домом Ларри и Джуди на три часа позже положенного срока. Стараясь не ступать на покрытую снегом гравиевую дорожку, чтобы не выдать себя хрустом под ногами, я пересекла газон и тихо подкралась к гаражу, где незадолго до этого рождественские фазаны пролили на пол свою жертвенную кровь. Потом двинулась дальше, к веранде с дверями, ведущими в гостиную. Медленно-медленно повернув дверную ручку, я приоткрыла дверь: щелчок замка должны были заглушить плотные занавески гостиной. Тихо-тихо я проскользнула в щель между занавесками и увидела, что Ларри сидит в пижаме, халате и тапочках и ждет меня. В комнате царил полумрак. Из стереоколонок доносилась нечто медленное, кажется, это была песня в стиле Карли Саймона.

— Представляю, что ты там вытворяла, — сказал Ларри.

Когда он шагнул ко мне, я попятилась, а он тут же оказался между мной и дверью, в которую я только что вошла. Его совиное лицо, обычно белое, как воск, стало красным, как будто он сильно переборщил с портвейном.

— Пока я принимаю тебя в своем доме, я несу за тебя ответственность и не позволю тебе вести себя, как какая-нибудь развратная шлюшка, — проговорил он со странным удовольствием.

— Я не хочу с тобой об этом говорить, — возразила я, стараясь говорить твердым голосом, хотя меня всю трясло и я чувствовала, как стук сердца отдается у меня во всем теле от макушки до самых пят.

— Я тебе здесь вместо родителей, я не собираюсь посылать тебя домой, к отцу, беременной, — прошипел он.

— Думаешь, я тебе позволю со мной так разговаривать? Ты совсем с ума сошел. Так даже мой отец со мной не разговаривает.

— Что тебе нужно, потаскуха языкатая, — крикнул он и бросился на меня, — так это хорошая трепка!

Но я на месте не стояла, а взлетела наверх по лестнице и заперла дверь своей комнаты, так что он меня не поймал. Я была в безопасности. Но в ловушке, даже если бы я могла вылезти из окна второго этажа, двойные укрепленные рамы приоткрывались всего на несколько дюймов. Я слышала, как Ларри звонит из холла по своему старомодному телефону с вращающимся диском. Он набирал ужасно длинные номера, и я поняла, что из-за разницы во времени его звонок раздастся в доме моих родителей во вполне приемлемое время. Он застанет их на веранде за домом, где они едят сандвичи с остатками ветчины и слушают по радио праздничные передачи.

— …нимфомания, — услышала я часть разговора Ларри с мамой (еще одно слово, которого я бы не знала, если бы не Джеффри Смизерст). — Недопустимое поведение… Возможно, потребуется помощь специалиста.

Но всерьез волноваться я начала, когда услышала:

— А еще у Джудит деньги из сумочки пропали.

Вот так внезапно закончилось мое большое приключение на Родине Предков, хоть я и получила в качестве утешительного приза разрешение на прощальный обед с Джулианом, прошедший, само собой, под надзором заинтересованных лиц. И уже после этого, лилейно-бледная от любовной тоски, я вышла из салона самолета на умопомрачительный солнцепек и невыносимый летний зной жаркого австралийского января, от которого успела немного отвыкнуть. Мама и папа отвели меня к психологу, который объявил меня вполне нормальной, но все равно выражение недоверия далеко не сразу исчезло с лиц моих родителей, которые продолжали смотреть на меня с любовью, тревогой и подозрением.

— Что же все-таки случилось? — не раз спрашивала меня мама за дни и недели, которые я провела в своей комнате с задернутыми занавесками, где чахла и увядала, как цветок без воды.

«Все», — хотелось мне ответить. Но ведь на самом деле ничего не случилось. Отпечатков пальцев не было. Свидетелей тоже. Даже трусики с отделкой из незабудок выглядели совсем невинно.

— На самом деле он тебя любит, доченька, он же твой крестный, — сказала мне мама.

— Никакой он мне больше не крестный, — возразила я резким тоном.

Мне никак не удавалось найти ответ на вопрос, что такого нашли в нем мои родители? Почему они подружились? Я сняла розовато-поросячьего цвета альбом с верхней полки шкафа, стоявшего в родительской спальне, и на третьей-четвертой странице фотолетописи моей жизни нашла интересующие меня снимки. Вот моя фотография с маленьким круглым личиком над расстегнутым воротом распашонки. Вот фотография моего украшенного глазурью крестильного пирога в форме детской коляски. А вот несколько фото родителей, иногда снятых поодиночке, но чаще всего рядом в костюмах, выдержанных в пурпурно-фиолетовой гамме. А вот Ларри положил мне ладони на плечи с таким видом, будто только что произнес торжественную клятву не дать мне сойти с пути истинного. Мне даже захотелось вырвать себя из его рук, такую маленькую и беззащитную. Смогу ли я когда-нибудь простить родителей за то, что они не только пригласили этого подлого человека на мои крестины, но и кинули меня прямо ему в лапы?

На самом деле я только недавно простила их по-настоящему. И за это надо благодарить мамино увлечение коллажами. С ножницами в руках она взялась за мои детские фотографии, а потом подарила мне на день рождения их обновленное собрание. Может быть, это новая аранжировка заставила меня посмотреть на фотографии моих крестин по-другому. А может, просто прошло время, которое, как известно, лечит.

Как бы там ни было, теперь эти фотографии вызывали у меня только любопытство. «Какое из преступлений, свершенных моими родителями в день моих крестин, следует считать наиболее непростительным? — думала я. — То, что они выбрали Ларри Требилкока на роль моего крестного, или то, что они нарядились по этому случаю именно в такие костюмы?»

Возможно, пришло мне в голову, каждая из этих ошибок объяснима только с учетом другой. Ведь если ты можешь позволить себе явиться на крестины собственной дочурки в приталенном пурпурном пиджаке и психоделическом черно-бордовом галстуке, да еще отрастив бороду, но при этом сбрив усы, каковое сочетание известно как стиль эмиш[7] или а-ля Авраам Линкольн, нет сомнений в том, что и друзей ты себе выберешь сомнительных.

И если ты считаешь, что пурпурное платье из крепа с белым воланом вдоль нижней кромки корсажа придает тебе особую привлекательность, это говорит о том, что ты в состоянии вообразить, будто Ларри Требилкок — как раз такой порядочный парень, на которого можно возложить ответственность за духовное воспитание твоего ребенка. Когда-то бороды в стиле эмиш считались очень модными. Следовательно, Ларри мог в то время показаться хорошим кандидатом в крестные отцы единственной дочери. В конце концов, мода изменчива.

Красота

Гардероб

В тот день, когда Жюстина переехала жить к Генри, он отодвинул одежду в своем гардеробе в сторону, чтобы освободить место для ее вещей. При закрытых дверях дубовый гардероб производил впечатление старинного, но внутри находился новомодный лабиринт из полок и отделений. И все они были забиты одеждой, которая, как показалось Жюстине, была прямо-таки пропитана запахом качества. Там были джемперы: черный, кремовый, цвета карамели и цвета тянучки, одни из нежнейшего кашемира, другие плотной вязки из длинной шерсти мериноса. Там висели пиджаки из мягкой замши и кожи и шерстяное зимнее пальто, подбитое по-медвежьи густым черным мехом. Даже вешалки из темного полированного дерева выглядели дорогими.

Жюстина взяла с собой только самые красивые и самые любимые свои вещи, но даже они выглядели дешевкой рядом с одеждой Генри. Свитеры с примесью синтетики покрылись катышками, хлопковая материя на платьях местами протерлась. Она впервые обратила внимание на неровную линию подолов и разошедшиеся от плохой обработки швы.

— Ты же это не носишь, — сказал Генри утвердительным тоном, выуживая из недр гардероба ее любимый бежевый кардиган.

— Разве не ношу?

— Жюстина!

Кардиган был рельефной вязки, твидовый, почти чистошерстяной. Он с самого начала был свободного покроя, но теперь еще больше вытянулся с боков оттого, что сушился на бельевой веревке. У него был широкий воротник и массивные пуговицы, сплетенные, как только что заметила Жюстина, из винила, а не из кожи. Впрочем, если бы она увидела это раньше, то и так не обратила бы внимания. Это был кардиган для отдыха и уюта, кардиган для безделья. Это был воскресный кардиган!

— Ты бы в нем смотрелась как какая-нибудь тетка из журнала для домохозяек, — сказал он, сдергивая кардиган с вешалки.

Кардиган был отправлен в стоявшую в углу спальни мусорную корзину, и та сразу же заполнилась с горкой: один рукав свесился вниз, будто звал на помощь. Но Жюстине было не до того. Скоро вся одежда, которая была на них обоих, оказалась сваленной в кучу у постели, и Жюстина невольно задумалась, почему Генри даже голый кажется лучше одетым, чем она. «Если мою бледную, веснушчатую кожу повесить рядом с его кожей в этом шкафу, — пришло ей в голову, — она покажется такой же жалкой, как мои вещи!»

Первые несколько дней, которые Жюстина прожила с Генри, она с наслаждением ходила босиком по его пушистому темно-зеленому ковру, в котором по щиколотку утопали стопы ног, шлепала по плиткам пола в ванной комнате и гадала, сможет ли она когда-нибудь почувствовать все эти поверхности своими. Уход из родного дома дался ей легко. Трудным был только разговор с мамой, которая вместо ответа уставилась на квадратики кроссворда, который разгадывала в тот момент, когда Жюстина спросила ее, что она об этом думает.

— Ну? — поторопила ее Жюстина.

— Я не уверена. Вот и все.

— Ты думаешь, я слишком молода?

— Не в этом дело.

— Мне девятнадцать лет. Ты в этом возрасте уже замужем была.

— Не в этом дело, — повторила мама, поднимая, в конце концов, на нее глаза. — Может, все дело в том, что я буду по тебе скучать.

— Ты ведь всегда знала, что я когда-нибудь уйду. Никто здесь не остается. Ну, разве что Джилл.

Мать не бросилась на защиту своей старшей дочери, которая, похоже, не собиралась подыскать себе что-нибудь получше, чем работа в местном видеопрокате. Она только вздохнула, показывая, что, как всегда, остается их суровым и раздражающе беспристрастным судьей.

— Я думала, что ты уедешь, чтобы поступить в университет или найти работу. Но не ради мужчины.

— Он интереснее, чем парни моего возраста. Он все-все знает.

— Я люблю тебя, доченька, я за тебя волнуюсь. Вот и все.

— Он тебе не нравится?

— Мы его почти не знаем, — сказала мама, и Жюстина поняла, что в это мы мама включила и ее.

Генри работал допоздна, и по вечерам, ожидая его возвращения, Жюстина ходила по лестницам с этажа на этаж высокого и узкого дома, считая каждую ступеньку в попытках сделать ее своей. Она заметила, что зеленый плюш был примят в центре каждой ступеньки между нижним и средним этажом дома, но по пути к мансарде выглядел как новый. Чердак был не заперт, и секретов там не было — просто он был холодный и нежилой, там ютилось только несколько старых магазинных манекенов. Они здесь застряли из-за какой-то неудавшейся сделки. Генри часто покупал вещи по дешевке и выгодно их продавал: сейчас вдоль стен в длинном коридоре дома были нагромождены рулоны ярких импортных тканей. Покупатель манекенов, как объяснил Генри, обанкротился, не успев за них заплатить.

Манекены не давали Жюстине покоя. Ей не нравилось, что они так спокойно переносят свое расчлененное состояние. Цвета черного дерева торс девушки балансировал на штифте, с помощью которого эту часть тела можно было бы соединить с ее длинными, как у скаковой лошади, ногами, стоявшими рядом.

Верхняя половина женщины с лысой головой цвета колготок лежала лицом вниз, параллельно отвинченным ногам. Больше всего Жюстина сочувствовала рыженькой кукле, потому что та была похожа на нее. Жюстина поправила парик манекена, чтобы край густой, свалявшейся челки оказался вровень с бровями, и попыталась найти недостающую руку. В углу валялась целая груда верхних и нижних конечностей с облезшей на ногтях краской, но Жюстине не удалось найти руку, которая бы подходила к светлой, розоватой фактуре рыжей девушки.

Вскоре после случая с кардиганом Генри отвел Жюстину на фешенебельную улицу, в бутик, где продавщицы были тоненькие, как полоски лакрицы. У одной волосы были заколоты в конский хвост на макушке, на ней было коротенькое черное платье и черные туфли в стиле ретро на каблуках. На другой были брюки клеш с оборками от колен, а волосы у нее стояли острым гребнем, который напомнил Жюстине акулий плавник. «Наверно, это как раз такие девушки, — подумала Жюстина, — которые считают калории даже в сахарной оболочке их контрацептивных пилюль!»

Они приветствовали Генри, мурлыча, как мартовские кошки, расцеловали его в щеки по-европейски, касаясь лацканов пиджака тонкими пальцами. Жюстина задержалась в дверях, заглядевшись на великолепные занавеси примерочных и на огромные зеркала в золотых рамах и гадая, скольких женщин Генри приводил сюда до этого за покупками.

— Рыжая? — увидев Жюстину, воскликнула девушка с хвостиком, как будто этот выбор ее несказанно удивил.

— Пламенные женщины моя страсть, — засмеялся Генри, обнимая Жюстину за талию, и девушка с хвостиком едва заметно приподняла тонкую ухоженную бровь, как бы намекая на легкий скепсис.

— Стало быть, отбрасываем большинство оттенков оранжевого, все розовое и красное, — сказала девушка с плавником и стала перебирать развешанную одежду, пощелкивая вешалками.

— И обратим внимание на богатые оттенки кремового, шоколадно-коричневого и на зеленые, прекрасные зеленые тона, — мелодичным голосом не сказала, а пропела девушка с хвостиком под аккомпанемент щелчков.

— О да, например, вот это, — сказала девушка с плавником, вынимая короткое нежно-зеленое платьице, отделанное полосатыми лентами на пышных рукавах и на талии.

— Платье для коктейля. Именно то, что вам нужно! А еще это, — воскликнул хвостик, показывая кремового цвета облегающий льняной пиджак, расшитый зелеными листьями и рыжими цветами.

— И вот еще замечательное дополнение, — сказала девушка с плавником, ставя у ног Жюстины пару высоких, до колен, сапожек на высоком каблуке, с квадратными мысками и узором в кельтском стиле.

— Идеально, — ахнула девушка с хвостиком. Девушка с плавником показала длинную, свободную блузу из шелка чайного цвета, и Жюстине понравился ненавязчивый простор ее мягких, драпирующихся складок.

— Мило, правда? — спросила она несмело, но Генри отрицательно покачал головой.

Он кивнул, когда ему показали облегающий черный брючный костюм из парчи, оливковое вязаное болеро и легкое вечернее платье с разрезом, отделанное перьями; с одобрительным видом принял парад узких брюк, юбок, блузок, джемперов, платьев, шалей, туфель и чулок. Жюстина происходила из семьи фигуристых женщин, которые любили повторять в свое оправдание, что у них просто широкая кость. Но чтобы носить нарядные, облегающие вещи по выбору Генри, ей пришлось бы стать тонкой, как рентгеновский луч.

— Ты думаешь, что мне стоит это померить? — спросила она, когда уже весь прилавок был завален льном, атласом, бархатом и кружевами, а пол заставлен коробками с обувью.

— Они будут тебе впору, — ответил он.

— Мне не всегда подходит один и тот же размер брюк и блузок.

— Не беспокойся. Эти тебе подойдут.

— В него я точно никак не влезу, — сказала она, вертя в руках платье для коктейля в тщетных поисках ярлычка с размером. — Это самое большее десятый размер, его я не носила со старших классов школы.

— Ты сама удивишься.

— Верь ему, милочка, — обратилась к ней из-за кассы девушка с акульим плавником. — У Генри на размеры прямо-таки волшебное чутье.

Генри сам спрятал всю ее новую одежду в гардероб — сложил джемперы аккуратно, как в магазине, выровнял вешалки с одеждой, рассортировав ее по цветам и проверив, чтобы все застежки смотрели в одну сторону. А закончив, откинулся на подушки в изголовье кровати и спросил:

— Могу я иметь удовольствие?

— Мы даже не говорили о том, сколько это все стоит.

Это обстоятельство тревожило ее весь день. У нее всегда сосало под ложечкой, как когда, вопреки настояниям отца, ей случалось что-нибудь подписать, не прочитав сначала условий, напечатанных мелким шрифтом.

— Зачем нам обсуждать эту скучную тему, когда у тебя полный шкаф новых платьев для примерки? — спросил он со снисходительной улыбкой.

— Значит, мне не стоит волноваться?

— Да, не волнуйся.

Но неприятное ощущение не исчезло, хоть и ослабло.

— Тогда ладно… Что посмотришь для начала? — спросила она, изображая энтузиазм, которого на самом деле не испытывала.

— Что пожелает миледи.

Она выбрала зеленое платье для коктейля, сняла его с полированной вешалки и растянула талию на руках. Оно показалось ей просто крошечным. Нет, ей в него никак не влезть. Она потеребила платье еще, но ткань не растягивалась. «Ну ладно, — подумала Жюстина, — сейчас он увидит, что бывает, когда покупаешь женщине одежду, которую она даже не примерила. Он столько денег потратил, что ему наверняка позволят обменять покупку…»

Но когда она натянула платье через голову, зеленая ткань идеально легла ей на грудь и талию и беспрепятственно соскользнула по бедрам вниз, как будто платье было сшито специально для нее и ни для кого другого. Она покрутилась перед зеркалом, собрала волосы на макушке обеими руками и повернулась снова.

— Какая красота! — воскликнула Жюстина, сама восхищенная тем, как она хороша, и в зеркале отразились ее восторг и удивление.

Подругам Жюстины удалось купить дешевые авиабилеты — они прилетели к ней на выходные, и она встретилась с ними, чтобы вместе пообедать в ресторане.

— Господи, Жюстина, ты выглядишь просто потрясающе!

— Ты так похудела. Тебе идет! Выглядишь замечательно.

— Я тебя едва узнала. Ты теперь такая стильная.

— Где ты делала прическу?

— Где ты купила это платье! Оно стоит целое состояние!

— Только посмотрите на эти ногти! Они накладные?

— Ты точно ходишь в спортзал!

— Я глазам не верю. Это правда? Ты не шутишь? Они настоящие? Это настоящие туфли Маноло Бланик, и Генри купил их тебе сам? Ты их даже не выбирала?

— Что? Он за все платит? И даже не просит тебя вернуть деньги? Здесь точно не без подвоха. Он, случайно, не извращенец, а?

— Кстати об извращениях. Ты знаешь, как Маноло Бланик называет эту морщинку, там, где пальцы ног прижимаются друг к другу? Ножное декольте!

— Но он модельер по обуви. Фетишизм — его работа.

— Туфли удобные? Мне бы в них не удалось сделать и шагу. Я бы никуда не выходила, просто сидела на диване, как украшение квартиры.

— Он купил тебе две пары? А другая какая? Ну расскажи подробнее. Умоляю, скажи мне, что в красном цвете их тоже выпускают.

— Нуты и везучая!

— И где только такие мужчины берутся? Все, я переезжаю жить в этот город. Решено.

— Мужчина покупает тебе одежду. И обувь. Да еще такую одежду и обувь. Не упусти его, Джус.

Слово Рози Литтл

О богине туфель

Либо Богиня Туфель выберет тебя, либо нет. Мне вот довелось стать ее избранницей. Что это значит? Ну, предположим, я зашла в магазин, увидела пару туфель, которая мне понравилась, но ушла, не купив их. Если Богиня Туфель хочет, чтобы я купила именно эти туфли, то она будет шептать мне на ухо целыми днями: красные туфли, красные туфли, красные туфли (если те туфли, которые я увидела, красные). Она будет шептать так целую неделю. К концу этого срока до меня обычно доходит, что нужно делать, я снова иду в магазин и забираю туфли в полной уверенности, что они вручены мне самим мирозданием.

Зато мне пришлось убедиться на горьком опыте, что если я не повинуюсь божественному руководству Богини Туфель, то буду наказана. В следующий раз, когда я увижу пару прелестных туфелек, Богиня Туфель позаботится о том, чтобы в продаже были все размеры, кроме моего. Или она просто оставит меня без присмотра и позволит мне купить пару плохих туфель, которые и неудобны, и не идут мне, и слишком дорого стоят. Но если я прислушаюсь к ее мудрому совету, она меня вознаградит. В магазине меня будут ждать именно те туфли, которые мне нужны, и последняя пара на прилавке окажется моего размера. Один раз я, кажется, ей чем-то особенно угодила, потому что она направила меня в магазин, где продается очень дешевая обувь — производственные образцы, и все они были шестого с половиной размера. Можете себе представить полный магазин обуви вашего размера? Это просто счастье!

Но, как вы, наверное, знаете, всегда найдутся люди, которые заходят в чем-то слишком далеко. Не будем забывать про обувной фетишизм: он, как и все прочие измы, может заставить людей потерять голову. Вам может показаться, что Имельда Маркос, вне всяких сомнений, поклоняется Богине Туфель. Просто из-за того показаться, что в ее особняке в Маниле после государственного переворота тысяча девятьсот восемьдесят шестого года нашли множество пар обуви размера восемь с половиной (некоторые упоминают число три тысячи, сама же она уверяла, что у нее всего лишь тысяча шестьдесят пар). Но я сомневаюсь, что ей покровительствовала Богиня Туфель. Лично я не верю, что она хотела бы, чтобы у кого-то было больше пар туфель, чем он может одновременно любить всей душой. И она совершенно точно не хотела бы, чтобы красивые туфли месяцами пылились без дела на полках, пусть даже самых красивых и удобных полках. Скорее всего, она испытывает противоречивые чувства в отношении обуви, томящейся в неволе музейных собраний. Наверное, ей понятно, что люди имеют право любоваться знаменитой исторической обувью, но в глубине сердца она предпочла бы, чтобы эти туфли были изношены до дыр женщинами, которые знают в них толк и по-настоящему любят.

Когда Жюстина прожила с Генри три месяца, он сказал, что должен ехать за границу в командировку. Она ожидала, что он оставит ей тяжелую связку ключей на железном кольце и перед расставанием запретит открывать заветную комнату. Но он всего-навсего дал ей листок с распечаткой плана своей поездки и попросил не забывать включать охранную сигнализацию, выходя из дома.

Как-то в выходные, пока он был в отъезде, она села в его блестящий черный автомобиль с широкими кожаными сиденьями и подлокотниками и поехала домой. Ей скоро надоел диссонанс помпезной оркестровой музыки, лившейся из CD-плеера. Она переключилась на радио и под музыку сменяющих друг друга станций оставила город позади и пересекла границу штата, направляясь вглубь страны. Она сделала музыку громче и беззаботно пела за затемненными окнами. Она покупала коктейли в придорожных забегаловках и бросала пустые стаканы на пол перед пассажирским сиденьем.

Жюстина приехала немного раньше, чем ожидала, во второй половине солнечного дня, который сменил дождливое утро. Дома никого не было. Над усеянным маргаритками газоном за домом поднимался пар. Жюстина сняла туфли на шпильках, оставила их крыльце и зашагала по траве, чувствуя под ногами живую зелень. Старая колли по кличке Шерри очнулась от своих собачьих грез и выбралась из тени яблони, чтобы ее приласкали. Жюстина гладила мягкую шерсть на шее старой собаки и вспоминала, как та была щенком, как прыгала и крутилась волчком на месте, а потом с веселым лаем бросалась за ребятами, резвящимися вокруг поливальных фонтанчиков.

Она вспомнила о надувном бассейне, который сейчас, наверное, валялся где-нибудь в подвале, о пухлых ручках, липких от тающего красного шербета на палочках. Она присела перед собакой и играючи зарычала на нее. Невзирая на артрит, Шерри попыталась достойно ответить, припав на передние лапы. Тогда Жюстина повалила ее на землю, и они с удовольствием принялись валяться на траве, пока обоим не стало слишком жарко под лучами солнца.

Жюстина, тяжело дыша после игры с собакой, вернулась на крыльцо, безуспешно пытаясь стереть следы от травы с льняных брюк кремового цвета. Она заглянула в дальнюю часть сада и увидела сквозь ветви деревьев, что отец убрал старые качели, которые подарили ей на четвертый день рождения, а на их месте устроил огород. На мгновение она почувствовала себя лишней, но обрадовалась, увидев свои старые кожаные сапоги, побелевшие и растрескавшиеся, среди обуви у задней двери. Она была уверена, что это ее сапоги, но, надев их, почувствовала, что они болтаются вокруг икр, эластичные голенища не прилегают к щиколоткам, как раньше. Наверняка у Джилл, которая осталась дома, есть точно такая же пара. А сапоги Жюстины, наверное, выбросили.

Генри приехал из-за границы и привез большую белую коробку, перевязанную бледно-голубой лентой.

— Думаю, пора нам устроить вечеринку, — сказал он, поставив коробку на кровать и целуя Жюстину в шею, когда та развязывала ленточки и бантики упаковки. Она откинула крышку коробки и увидела вечернее платье того же благородно-перламутрового голубого оттенка, что и лента.

— О-о-о… — выдохнула она, вынимая безукоризненно сложенное платье из коробки за плечики, и прижала его к себе, видя, как ее отражение в зеркале сделало то же самое. — О-о-о, — снова протянула она.

— Так тебе нравится?

— О, Генри!

Она была в восторге от длины и формы рукавов, от выреза и изысканной линии талии. Ее впечатлило название на ярлыке: это имя она видела только на страницах самых дорогих модных журналах и даже не имела представления, как оно произносится. В этом платье ей нравилось все, кроме…

— Для такого чуда я слишком плоская, — вздохнула она, сравнив размер своей груди и корсажа платья.

— И когда только ты научишься мне доверять? — с осуждением в голосе спросил Генри.

Жюстина разделась и ступила в прохладный, как вода, бледно-голубой шелк, страшно боясь разочароваться. Но когда Генри ловко застегнул длинную молнию на спине, она почувствовала, как ее грудь словно расцвела в слегка приподнятых чашечках.

Перед вечеринкой весь их дом словно принарядился и даже показался Жюстине немного странным, чуть-чуть чужим, как будто она впервые увидела его в вечернем смокинге и накрахмаленной рубашке. Она тоже чувствовала себя нарядной, но при этом неживой, будто кукла: она старалась ничего не касаться руками, чтобы не испортить только что покрытые лаком ногти; и ей нельзя было слишком резко поворачивать голову, иначе воздушная укладка могла потерять форму. Когда ранним вечером начали приходить гости Генри, она не знала, куда девать руки, да и саму себя тоже.

Женщины были немолодые, но красивые, все в мехах и перьях, которые так и хотелось погладить. Мужчины, все как один, уверенно вели своих дам по коридору, посверкивая золотыми печатками на толстых пальцах. Забавы ради Генри решил достать манекены с чердака. Он наугад приделал им руки и ноги, а парики нашел только для некоторых. Но все они были одеты в вечерние платья цвета индиго, бордо, шафрана, аквамарина — почти такие же красивые, как платье Жюстины. На согнутые в локтях алебастровые руки манекенов Генри поставил подносы с едой. Некоторые манекены стояли в углах или у проемов французских окон, как бы предлагая гостям деликатесы. Другие с поощрительным видом указывали на столы, накрытые льняными скатертями, над которыми возвышался целый лес сверкающих бокалов с шампанским.

Жюстина постояла рядом с группой гостей, прислушиваясь к их разговору. Она ожидала, что кто-нибудь из них обратится к ней с вопросом или хотя бы посмотрит в ее сторону. Но они были так крепко связаны между собой паутиной своих взглядов, что Жюстине оставалось только следить за тем, как та с каждой минутой становится все более и более сложной и запутанной. Она отошла от них, чтобы попытаться приблизиться к другим группам, пока смущение от того, что ее никто не замечает, не стало невыносимо. Она посмотрела на Генри, который самозабвенно ораторствовал, гордо выпятив грудь, обтянутую жилетом того же цвета, что и кларет в его бокале, но не стала подходить к нему и вымаливать капельку внимания. Она докажет ему, что у нее все получится, что она может ему помочь. И пошла на кухню, где сняла прозрачную пленку с подноса со свежей закуской.

Она лавировала между беседующими гостями с подносом в руке, уже не бесцельно, как раньше, но те либо отмахивались от нее, как от комара, либо вовсе не замечали. Она дважды обошла комнаты, в которых общались приглашенные и, наконец, отказалась от своей затеи. Ей ничего не оставалось делать, как прислониться к стене рядом с камином. Свободной рукой она взяла с подноса креветку, рассеянно поднесла ко рту и откусила упругий хвостик, как вдруг заметила, что Генри со странной улыбкой смотрит на нее с другого конца комнаты.

Ей сразу вспомнилось такое выражение: поймать чей-то взгляд. Только здесь все было наоборот: это она была поймана его взглядом, она сама попала в ловушку. И вдруг — свобода! Генри перевел взгляд на эбеновую девушку-манекен с полированной головой, застывшую в своем бордовом платье с подносом сыра в руках. Генри довольно улыбнулся и вновь посмотрел на Жюстину, которая стояла в той же позе. Он улыбнулся еще шире, и она вдруг почувствовала, что шея, а следом за нею и руки, и ноги у нее деревенеют, это онемение расползается по всему телу, захватывая все новые и новые участки и постепенно сменяясь тупой болью. Прежде чем это болезненное отупение добралось до кончиков ее пальцев на руках и ногах, Жюстина выронила поднос и бросилась к спасительной двери, словно убегая от смертельной опасности.

Жюстина опять живет в своем доме. По вечерам Джилл приносит сестре фильмы из видеопроката, но та их уже почти все посмотрела. После обеда мама закутывает вязаным пледом неподвижные ноги дочери и вывозит ее в кресле-каталке на крыльцо. Жюстину ужасно достала эта нелепая ситуация: мама сидит рядом с ней, как будто ей три года, и читает вслух книжки с картинками, как ей посоветовал врач из реабилитационной клиники. Пародия какая-то!

— Скажи «кот», доченька, — просит мама, показывая картинку. — Кот.

— От…

— Послушай, милая: ко-о-от.

— От…

— Не так, солнышко. Ко-о-от.

Когда Жюстина устает, глаза у нее закрываются сами собой.

— Не отчаивайся, моя хорошая. Я понимаю, ты стараешься. У тебя уже гораздо лучше получается. Еще разок попробуем и отдохнем. Ко-о-от.

— Ко-о-от.

— Вот умница! Молодец. Правильно, кот. У тебя очень хорошо получается.

Конечно, она это только для порядка говорит, но Жюстина понимает: мама боится, что дальше односложных слов у нее дело не пойдет. А сама Жюстина ничего не может ей объяснить.

Ее нашли рано утром, после той памятной вечеринки, она лежала лицом вниз на клумбе с анютиными глазками в двух кварталах от дома Генри. Впоследствии хозяева клумбы много раз рассказывали маме Жюстины о том, как все произошло.

— Я сказала, не надо ее трогать, — раз за разом принималась излагать свою версию событий женщина. — Я сказала мужу, что она точно на игле. Мне показалось, что она наркоманка, вы понимаете? Но он меня не послушал.

— Я подумал, что уже поздно, — вступал в разговор мужчина. — Когда я потрогал ее за плечо, она была застывшая и холодная. Я ее перевернул и увидел, что она твердая, как доска.

— И тогда я как следует рассмотрела ее платье, — продолжала женщина. — И сразу поняла, что это от-кутюр.

И теперь, два года спустя, Жюстина остается в той же позе: обе руки согнуты под прямым углом, ладони сложены лодочкой. Но врачи по-прежнему безапелляционно утверждают, что это был инсульт. Они просто игнорируют все, что противоречит их диагнозу. А как быть с почти синтетической текстурой волос Жюстины, которые вообще перестали расти? И еще одно обстоятельство не поддается объяснению: нога у нее стала на два размера меньше, чем была, когда она уходила из дома. А стопы у нее выгнуты таким образом, словно она стоит на цыпочках. И пальцы ног так плотно прижаты друг к другу, будто их тисками сдавили туфли на высоком каблуке.

Искусство

Эдем

В первый же день Ева принялась за дело. Ну, вообще-то на самом деле это был не совсем первый день. Прошло четыре с половиной недели с тех пор, как они с Адамом переехали, но это время не пропало даром. Она заслужила небольшую передышку, да и вещи в новом доме сами собой не распакуются. Но теперь, когда она чувствует, что наконец отдохнула, и когда все расставлено по своим местам, кажется, можно начинать.

Но сначала нужно позавтракать. Нельзя ведь приступать к делу на пустой желудок. А раз сегодня такой знаменательный день, она уверена, что и завтрак тоже должен быть торжественным. Среди прощальных подарков от девочек из ее офиса был фартук с фотографией статуи «Давида» Микеланджело. Она надела фартук, сожалея, что подруги не могут сейчас увидеть, как она шагает через двор в резиновых сапогах, чтобы взять яичко из-под одной из собственных курочек. Она пожарила блины, полила их кленовым сиропом, положила сверху ломтики банана и взяла тарелку с собой на веранду.

Именно здесь Ева влюбилась в этот дом. Агент по продаже недвижимости, молодая женщина с каштановыми волосами, которая, похоже, сидела на успокоительных таблетках, вывела их на веранду, чтобы продемонстрировать открывающийся с нее вид.

— Настоящий рай, — вздохнула она, сдвинув на лоб очки в черепаховой оправе и жестом гида обвела сельский пейзаж.

С одной стороны в поле среди яблоневых пней паслись стреноженные кони, а с другой — виднелся старый сад, где узловатые фруктовые деревья засыпали землю под собой экономически бесполезными плодами. Но Еве этот старый, крашенный в зеленую краску фермерский домик с облупленными стенами, расположенный в долине километрах в двадцати от города, и в правду показался раем. Ей сразу понравились плети вьюнка вдоль дороги и слегка покосившийся почтовый ящик в развилке старого персикового дерева.

Мебель в комнатах была старомодной и громоздкой. Линолеум в крупную клетку топорщился по углам. Люстры и бра показались Еве слишком нелепыми и массивными для такого домика. Но стоит им продать городскую квартиру, и они сразу же смогут купить этот дом, и еще останется достаточно денег, чтобы приобрести хорошую машину для Адама, так что добираться до города будет совсем нетрудно.

По утрам, когда он приносил Еве в спальню чашку чаю, перед тем как уйти на работу, было еще темно.

— Значит, сегодня великий день? — спросил он ее в то памятное первое утро, целуя в щеку.

— Да, сегодня. Сегодня я начинаю.

Ева доела блинчики и помыла посуду. В ванной комнате побрила ноги, отметив, что ногти на них опять отросли. После душа подстригла их щипчиками. Потом пилочкой придала им красивую форму. А раз уж она привела ногти в порядок, глупо было бы не покрыть их лаком. Так она и сделала: это был оттенок «Роза Мадера» — точно так же назывался номер двадцать один в ее наборе акварельных карандашей «Дервент». «Роза Мадера! Напоминает псевдоним какой-нибудь циркачки…» — думала Ева, нанося второй слой лака. Она высушила ногти и улыбнулась, когда поняла, что именно сейчас наконец-то начала! Никто не сможет сказать, что сегодня она ничего не нарисовала.

На второй день пребывания Ева решила начать по-настоящему. Но что надеть? Все знают, что нет смысла записываться в спортклуб, не купив перед этим комплекта спортивных костюмов из лайкры; невозможно заниматься верховой ездой без бриджей и стильной охотничьей шляпки; а балету не научишься без пуантов и пачки. Ева понимала, что она не сможет серьезно и официально начать свою карьеру художницы, пока не оденется в соответствующем стиле.

Она раздала все свои деловые костюмы, чтобы не было искушения вернуться в офис: в ее гардеробе остались только джинсы, свитера и вечерние платья. Раньше, когда живопись была для нее всего лишь хобби и она баловалась красками на террасе их городской квартиры по выходным, она надевала старые футболки Адама и спортивные брюки. Теперь все иначе, так дело не пойдет.

Ближайший городок находился в часе езды по извилистой дороге. Он утратил былую славу лет десять назад, когда здешнее садоводство постиг яблочный кризис. Но жизнь еще теплилась в нем благодаря хиппи, которые раза два в неделю спускались из своих хижин на холмах. В городке не было ни банков, ни почты, зато имелись кафе, где можно было выпить неплохого чаю, и магазинчик секонд-хенд. Ева рассчитывала вернуться домой не позднее чем через полтора часа.

— Среда сегодня, — сказал Еве некто волосатый, проходя мимо закрытой двери секонд-хенда.

— Простите?

— Среда.

— И что?

— По средам открывается только в два.

Ева посмотрела на часы. Было двенадцать.

— Ах, в два? Спасибо.

Ева сидела в кафе на бугристом кожаном диване, разглядывая синие бархатные занавески, оказавшиеся в непосредственной близости. Пила чай, читала старые журналы «Гармония» и время от времени поглядывала на дверь секонд-хенда. Впрочем, время не было потрачено зря. Ей в голову пришло немало критических мыслей по поводу абстрактных картин на стенах кафе: их обозрение вполне можно было засчитать как искусствоведческую практику.

Секонд-хенд открылся после двух. В нем пахло грязной синтетической одеждой, плесенью и стельками. Но в углу, на вешалке, Ева нашла именно то, что искала. Это была настоящая блуза художника: полосатая, без ворота, ткань на краях манжет была заношена. Кто-то уже писал в ней картины. Наверняка ее выбросили из-за пятен засохшей краски. Краска была в основном теплых тонов — коричневая, красная и желтая: хороший признак, добрый знак, ведь это любимые цвета Евы. Обычно она избегала фиолетового цвета и темных, агрессивных оттенков синего.

Дома, перед зеркалом ванной, Ева примерила свои покупки. Она полюбовалась тем, как рубашка спадает с плеч, но живописно оттеняет форму груди. Деревянная ручка тонкой кисти воткнута в волосы, как раз над конским хвостом, который Ева завязала пурпурным шарфом, найденным в корзине рядом с кассой секонд-хенда. Темно-синие свободные брюки, поношенные кожаные сабо. Ева была довольна. Ее холст девственно чист, Артур вернется домой через полчаса, но она выглядит как настоящий художник, и это неплохое начало.

На третий день Ева проспала. Когда она проснулась, на электронных часах мигали цифры 10:37, и она поняла, что придется обойтись без завтрака. Она вытащила мольберт через узкую дверь кухни на веранду и разложила все свои краски и кисти на удобном широком подоконнике. Так она себе и представляла свой первый раз, когда впервые появилась на этой веранде: она пишет картину, а куры бодро кудахчут на лужайке перед верандой. Но уже через несколько минут Ева поняла, что в полосатой блузе художника ей будет холодно.

Ева втащила мольберт обратно в дом и поставила его в гостиной, рядом с окном, которое выходило на сад и далекие холмы. Конечно, она не собиралась лишь разглядывать этот вид. Но если ей захочется на минутку прерваться, можно будет оглянуться на умиротворяющий пейзаж за плечами. Приятный естественный свет падал из окна на холст, который она водрузила на мольберт, и на стол, на котором она собиралась разложить предметы натюрморта.

Ева обдумывала композицию уже несколько недель, постепенно собирая все ее составные части в единое целое. Для фона подойдет квадрат шоколадного бархата, задрапированный так, чтобы мягкие складки не отвлекали взгляда от центра картины. Чуть левее от центра на фоне драпировки — оловянный кувшин, тусклый и пузатый, как атомная бомба. Рядом с кувшином на столе — фрукты. Три яблока, первое — розовато-красное крупное «фудзи», сочное и круглое, как японский праздничный фонарик, второе — золотистое и сужающееся к низу, словно клык. Третье послужит объединяющим звеном между первыми двумя, оно подчеркнет их единство своими красными, оранжевыми и зелеными полосками. Крепкое, приземистое яблоко сорта пепин оранжевый, с глубокой ямкой вместо хвостика, было уже подобрано с земли в соседнем саду. Одинокая грушка будет стоять хвостиком вверх слева, на почтительном расстоянии от кувшина и яблочного семейства. Но как только Ева собрала натюрморт точно в таком порядке, в каком себе представляла, она сразу увидела, что с грушей дело не ладится.

Груша никуда не годилась. Это была гладкая, смуглая, слегка кособокая груша. В сравнении с яркими яблоками она выглядела плоской и безжизненной. Коричневое на коричневом просто-напросто не смотрится. Очевидно, нужна зеленая груша. Свежая груша. Бугристая груша. Такая, которая сможет постоять за себя, — с яркой восковой прозрачности кожицей, с шишками, напоминающие упругие ягодицы и груди, выросшие в самых неожиданных местах. Ева покосилась на часы. До города и обратно она доберется за полтора часа. Максимум. За два часа, если она на скорую руку пообедает, если уж все равно туда собралась.

Вернувшись домой, Ева выбрала самую зеленую и бугристую грушу из килограммового пакета и поставила ее в нескольких дюймах от кувшина. Она отошла к своему мольберту с натянутым холстом. Чистым холстом. Окинула взглядом натюрморт в середине столешницы. Цвета гармонировали друг с другом, композиция была полностью уравновешена. Все сделано абсолютно правильно. Было ровно пять часов вечера.

На четвертый день Ева снова села за мольберт. Потом встала и походила по комнате. Опять села за мольберт. Встала и заварила себе чашку чая. Травяного чая. Снова села за мольберт. Вздохнула. Взгляд ее упал на жестяную коробку с акварельными карандашами «Дервент». Прошло несколько месяцев с тех пор, как она брала их в руки в последний раз. Когда она открыла коробку и вытащила верхний ярус, сразу бросилось в глаза, что карандаши разложены не по порядку. Она выложила их на стол рядом с натюрмортом и рассортировала по номерам, так что вместо случайного сочетания оттенков они образовали гармоничную радугу. Некоторые карандаши, например номер шестьдесят два жженая сиена и номер пятьдесят шесть сырая амбра, уменьшились вдвое. Другие, такие как номер тридцать семь восточный голубой и номер двадцать три императорский фиолетовый, — были длинные, как новенькие. Но даже среди почти не использованных карандашей некоторые почти затупились. Поэтому она взяла точилку и начала. С номера первого — желтого цинкового.

Она уже принялась за номер сорок один нефритовый зеленый, когда услышала, как к дому подъехала машина. В окно было видно, как у ворот остановился старый-престарый маленький красный автомобильчик с вмятиной на передней двери со стороны водителя. Это был автомобиль ее подруги Рози…

Да, это была я, в ту пятницу мне пришлось сделать трудный выбор, и я предпочла лекции по этике СМИ поездку за город. Она смотрела, как я выбираюсь через дверь со стороны пассажирского сиденья, а потом вытаскиваю плетеную корзину для пикника, под клетчатой крышкой которой притаились две бутылки дешевого вина с заднего сиденья.

— Рози… — начала она.

— Не смотри на меня так. Ты ведь можешь сделать перерыв на обед.

— Обед?

— Ева, сейчас полвторого.

Ева взяла корзину, внесла ее в дом и поставила на стол, пытаясь заслонить собой кучу стружек без одной трети всех цветов радуги. Не тут-то было.

— Я, э-э-э… — промямлила Ева, пытаясь изобрести оправдание.

— О господи! Неужели все так плохо?

На пятый день Ева полностью разочаровалась в оранжевом пепине. Она хотела, как это представлялось ей в мечтах, чтобы это место на ее картине занимало такое сияющее яблоко, которое Лукас Кранах Старший изобразил на древе над рыжими головами своих Адама и Евы.

Картина Кранаха стояла у Евы перед глазами почти во всех деталях. Она помнила рыхлое тело Евы, бугристое, как ее груша. Она видела, как Адам озадаченно чешет в затылке, представляла целый зоопарк спокойных зверей у его ног и похожую на зеркальное отражение буквы S змею возле ствола дерева. Но хотя она помнила, что яблоки сияли в листве, как звезды, помнила их роскошные золотые и красновато-оранжевые оттенки, ей никак не удавалось вспомнить, были на них полоски или нет. Внутренним взором она перескакивала с одного варианты на другой. Полосатые яблоки, одноцветные яблоки, полосатые яблоки, одноцветные яблоки. Полосатые. Одноцветные. Какой вариант был настоящим, а какой придуманным, понять не удавалось.

Ева знала, что где-то в книжном шкафу у нее есть репродукция. В одном из дорогих томов по истории искусств, которые она, не удержавшись, купила в книжном рядом со своей бывшей работой, точно была репродукция Кранаха, которая даст ответ на загадку и решит судьбу оранжевого пепина.

Ева вынимала с полки книгу за книгой, просматривая оглавления. Дега, Констебль, Сезанн, Шагал… Не веря своим глазам, она внимательно пролистала каждую книжку, страницу за страницей. К обеду Адам вернулся из сарая домой и застал ее, безутешную, посреди моря раскрытых книг.

— Ну, ладно тебе, Эви, — сказал он. — Отдохни немного.

На шестой день было воскресенье, и это была уважительная причина.

На седьмой день, ближе к полудню, Ева почти закончила свою миссию. Она дошла до номера шестьдесят шесть — шоколадный цвет. Вообще-то она не собиралась заниматься карандашами. Она даже запретила себе их точить. Но потом поняла, что если заточит все карандаши от первого до последнего, это будет доказательством того, что она вообще в состоянии что-то закончить. А как только она покончит с карандашами, то сможет начать писать маслом.

Когда Ева услышала стук в дверь, она решила не открывать. Кто бы ни пришел, пускай проваливает. Она взяла карандаш номер шестьдесят семь жженая кость и вставила его в точилку. И тут за окном показалось чье-то лицо. У мужчины были растрепанные ветром волосы и клетчатый шарф, обмотанный вокруг шеи. Он уже поднял было сжатую в кулак руку, руку, чтобы постучать в окно, но вдруг разжал пальцы и с игривой улыбкой помахал ей. Ева открыла дверь только для того, чтобы выйти и раздраженно крикнуть ему:

— Кто вы такой, черт подери?

Он потупился с виноватым видом:

— Прошу меня извинить…

— Если бы я хотела с вами говорить, я бы открыла дверь. А теперь проваливайте.

Мужчина, казалось, не заметил ее недовольства. Он приветливо улыбался и кивал якобы в знак согласия. Ева заметила, что у него большой рот с крепкими белыми зубами, козлиная бородка и нос, который можно было сравнить с… Хм, как бы поточнее описать его нос?

Слово Рози Литтл

Проблемы носоописания

Для меня не составляет труда притвориться настоящим писателем, назвав это приспособление орлиным носом, но тогда я навеки заточила бы его владельца в бумажные кандалы художественной литературы. Ведь глупо было бы с моей стороны ожидать, что вы поверите в реальность его существования, если бы мне удалось прилепить посреди его физиономии такой вот банальный литературный штамп? Настоящий нос состоит из плоти, кости и хрящей. Он и правда может выглядеть орлиным в профиль, но, как ни странно, факт остается фактом, так его называют только те, кто создает себе писательскую репутацию с помощью ручки или клавиатуры компа.

Не могу объяснить, что за магнит так сильно притягивает друг к другу слова орлиный и нос, когда писатель рассказывает о чьем-то лице. Но мне говорили, что во французском языке две половинки nez aquilin расстаются так редко, что встретить какое-нибудь другое слово под руку с aquiline все равно что стать свидетелем супружеской измены. Похоже, весьма очевидное и уже вошедшее в поговорку лингвистическое явление — ограниченная юрисдикция прилагательного орлиный — всегда наблюдается в литературном описании органа обоняния.

Среди великих орлиных носов в истории литературы мы встречаем нос графа Дракулы работы Брэма Стокера (и по меньшей мере двух его вампирических собратьев), нос доктора Гарри Джоя от Питера Кэри (только ли доктора?). Еще можно поискать такие носы в «Тете Юлии и Сценаристе» Марио Варгаса Ллосы, и у господина Реналя, мэра Верьер в «Красном и черном» Стендаля. Антон Чехов тоже любил орлиные носы: он наделил ими одного врача и одного профессора, которые засветились в его рассказах. У Джорджа Элиота предположительно тоже был орлино-назальный комплекс, ведь писательница, творившая под этим псевдонимом, упомянула по крайней мере один такой нос в главе двадцать один «Адама Вида», второй в главе пятьдесят восьмой «Миддмарча», а третий в главе седьмой «Мельницы на Флоссе». Конечно, можно продолжать эту игру до бесконечности, но боюсь вам наскучить. Лучше я докажу свою гипотезу, предложив вам написать прямо здесь, на полях, имена пятерых литературных героев с орлиными носами, которые встретятся на вашем читательском пути. Держу пари, что этот список будет закончен очень скоро.

Но как же на самом деле выглядит орлиный нос? Я, само собой, прочла множество описаний и представила себе кучу таких носов, прежде чем решила капитально, раз и навсегда покончить с этим вопросом. У меня это слово вызывает ассоциации с чем-то водянистым: представляю себе этакий длинный, тонкий нос, с кончика которого в самый неудачный момент срывается большая капля. Но на самом деле, я это поняла совсем недавно, речь идет о носе, изогнутом, как клюв орла. Он является, как утверждают некоторые психологи-физиономисты, свидетельством сильной воли, независимости характера и даже гарантией процветания его носителя в зрелом возрасте.

Ева устала ждать, когда орлиный нос выполнит ее рекомендацию.

— Ну, так вы уходите?

— Да-да…

— Но вы же не уходите!

— В самом деле. Понимаете, я вам кое-что принес.

Тут Ева обратила внимание на автомобиль с откидным верхом, оставленный рядом с ее почтовым ящиком под персиковым деревом, и подумала, что эта тачка совсем не похожа на машину для доставки почтовых отправлений.

— Вы торговец?

— Можно войти? Здешняя зима такая холодная.

— Так вы все-таки торговец…

— Да, торговец. Не очень красивое слово, согласен с вами.

— Точно. Спасибо, мне лично ничего не надо. У меня работа стоит. Так что, если не возражаете, — прощайте.

— Но у меня действительно есть кое-что именно для вас, — сказал он.

— Да что вы ко мне пристали? Убирайтесь отсюда. Вы что, не слышали!

— Значит, вы не хотите увидеть репродукцию Кранаха?

— Это что, шутка?

— Вы Ева?

— Вас кто-нибудь послал сюда, чтобы меня разыграть? Вы работаете вместе с Адамом? Может, вы с какой-нибудь радиостанции?

— Нет-нет, но ваши подозрения вполне обоснованны, ведь я действительно, судя по всему, попал в точку. Но это вовсе не розыгрыш. Это просто бросается в глаза, дорогая. Вы художница в яблоневом саду. Конечно, вам нужен Кранах. Разумеется, вы пишете яблони и яблоки. Мелкие красные яблоки со сладкой белоснежной мякотью, огромные зеленые шары сорта «Клео», карнавальные полоски оранжевого пепина. Да, особенно эти последние. Яблоки — ваше призвание. Чтобы это понять, вовсе не нужно быть гением.

— Ну давайте.

Он показал рукой на сгущавшиеся над домом тучи.

— Ну, хорошо, — сдалась Ева. — Но только на минутку. И покупать я ничего не стану, ладно? Это вы поняли?

— Вполне.

— Хорошо поняли?

— Absolument, — ответил он, протягивая Еве тисненую открытку.

История мирового искусства в семи элегантных томах в кожаном переплете цвета слоновой кости представляет собой идеальное приложение к изданию «Энциклопедия Атлантика». Вы интересуетесь конкретным художником? В «Энциклопедии Атлантика» вы найдете подробную информацию о жизни и времени, в котором жил этот человек, а также о его месте в истории. Но только «Мировое Искусство» может показать вам в цвете с помощью первоклассных иллюстраций те произведения, благодаря которым он завоевал себе место на страницах самой престижной энциклопедии в мире.

— Чушь, — произнес вдруг торговец.

— Простите?

— Ерунда, не так ли? Вот взять, например, меня. Лично я никогда не стал оскорблять вас такой низкопробной прозой.

Он веером разложил семь аккуратных на вид томов на столе Евы, словно сдавая карты.

— Загадайте картину, любую картину, — предложил он.

— Я хочу посмотреть только Кранаха.

— Прошу вас, загадайте любую картину. Любого художника. Любой эпохи. И я докажу вам, что любая картина, которую вы пожелаете увидеть своими глазами, найдется здесь, на этих страницах.

— Я уже сказала, что покупать ничего не собираюсь, вы напрасно теряете время.

— Времени у меня предостаточно. Подумайте. Дайте картине материализоваться перед вашим мысленным взором. И я покажу ее вам.

Она подумала о Кранахе.

— Ну что же вы. Это слишком легко. Я уже знаю, что вы хотите увидеть эту картину. Загадайте что-нибудь другое.

Она подумала об обнаженной Венере Урбинской Тициана, томно возлежащей на подушках, и сразу попыталась представить себе вместо нее Джоконду. Тициан слишком сексуален; торговец может понять этот вариант как фривольное предложение. И кстати, ему ни за что не угадать ее следующего фаворита — Леонардо да Винчи, хотя эта кандидатура напрашивается сама собой. Но обнаженная натура все время возникала у Евы перед глазами, отодвигая все остальное на второй план.

Торговец жестом волшебника взмахнул рукой над веером книг и выбрал один из томов. Страницы зашелестели, книга как бы сама собой открылась на нужном месте.

— О, Тициан. Великий был художник, не правда ли? Есть один чудесный лимерик, боюсь, не вполне пристойный:

Под шатром цвета «Роза Мадера»

возлежала, представьте, Венера.

Тициан не терялся, смелой кистью касался

обнаженной груди полусферы.

Торговец сдержанно улыбнулся.

— Неплохо, правда? — спросил он и, поскольку вдруг побледневшая Ева молчала, продолжил: — От всей души надеюсь, что не обидел вас.

Еве припомнились женихи и невесты на картинах Шагала, летящие по воздуху мимо плачущих канделябров, она вспомнила лицо Фриды Кало под оленьими рогами, яблоню Климта. И каждую из этих картин продавец показывал ей на страницах своих книг.

— Ну, как вам мои аргументы? Вы купите этот комплект, юная Ева? Ценное пополнение для библиотеки любого молодого художника. Так вы согласны?

— Я не художник. Это мой отец художник. А я просто точу карандаши.

— Не может быть. Я видел, какой вы поставили натюрморт. Именно с такой композиции разумно было бы начать работу. Позвольте взглянуть на полотно.

Продавец энциклопедий скользнул мимо нее к мольберту.

— Ах, понимаю, — сказал он, увидев нетронутый холст. — Может быть, я смогу помочь?

Он взял палитру и выдавил несколько ярких червячков краски на ее затертую поверхность. Протянул палитру Еве и сунул кисточку ей в руку.

— Пиши.

— Я не могу, это просто нелепо.

— Пиши!

— Я не могу вот так взять и начать.

— Пиши. Просто пиши то, что видишь.

Она встала перед мольбертом и занесла кисть над полотном:

— Не могу. Я ничего не могу.

— Я думаю, сейчас ты поймешь, что можешь.

И вдруг кисть как бы сама собой потянулась к палитре. И Ева начала писать. Вначале медленно, словно преодолевая сопротивление внезапно сгустившегося воздуха. Затем все быстрее… Теперь кисть металась между холстом и палитрой без малейшего участия Евы, выбирая, смешивая и накладывая краски. Это сама кисть водила ее рукой, легко и ловко касаясь холста, кладя безупречные мазки то одной, то другой краской. Так просто, так уверенно. На глазах у Евы оживали ее видения. Та умозрительная картина, которую она создала в своем воображении, начала удивительнейшим образом перескакивать с кончика кисти прямо на холст. Как только краска ложилась на него, она сразу же высыхала и была готова принять на себя следующий слой.

Кисть все время набирала скорость, широко и смело раскидывая все новые и новые мазки в направлении от центра картины к ее периметру. Яблоки на холсте налились и созрели. А краски продолжали сами собой ложиться на холст. Ева впала в экстаз: все писала, писала и писала. А потом вдруг, совершенно неожиданно для нее кисть остановилась, застыв в миллиметре от поверхности. Ева видела: еще один единственный мазок зеленой краской, и картина закончена. Но кисть уже не слушалась ее, хотя завершение работы казалось таким возможным и близким. Кисть колебалась над самым краем полотна. Это было невыносимо. У Евы просто не было сил терпеть, ей захотелось крикнуть изо всех сил: «Хватит, я больше не могу!»

— Cherie, сначала сделай вот что. Подпишись здесь.

Вместо кисти торговец сунул ей шариковую ручку: она торопливо поставила свою подпись, и тут же схватила кисть, которая торопливо нанесла последний, изящный мазок, легонько прикоснувшись к тонкому изогнутому листочку на картине. Только теперь Ева почувствовала, как сильно кружится у нее голова. Она начала проваливаться в темную пропасть. А потом только падала, и падала, и падала. И последнее, что увидела в надвигающейся тьме, была улыбка торговца, его огромные белые зубы и проворно мелькнувший между ними кончик раздвоенного языка.

— Au revoir, cherie, — сказал он, склоняясь над потерявшей сознание Евой.

Разметав вокруг себя перепачканные кармином, лиственно-зеленой и серно-желтой краской волосы, она уткнулась лицом в стол среди фруктов: почти все они остались на своих местах. Только бугристая груша повалилась на бок.

Когда Ева пришла в себя, продавец «Энциклопедии Атлантика» и других роскошных изданий уже покинул ее дом. Но картина — ее картина — осталась! Она была прекрасна. Это была самая лучшая картина из всех когда-либо ею написанных. На ней были изображены яблоки ее мечты, и это было поистине идеальное, безукоризненное полотно! За исключением одной мелкой детали: на спелой кожице крутого бока оранжевого пепина имелся изъян! Она перевела взгляд на послужившее натурой яблоко на столе: оно было целым и невредимым. Ева бросилась к холсту, всматриваясь в фактуру нарисованного ею плода. Приглядевшись, она увидела на полосатой кожуре яблока белый след в виде полумесяца. След от зубов, обнаживший кусок мягкой, сладкой плоти.

Любовь

Анатомия волков

У волка есть ноги

Он стоял на лестнице, его волосатые лодыжки и ботинки «Бландстоун» торчали из-под подола бального платья из ярко-желтой тафты, а волосы у него были коротко подстрижены для роли солдата. Именно эти части его тела я увидела прежде остальных, поскольку в тот момент находилась за сценой в самом низу лестницы.

— Ты, наверное, репортер Рози? — спросил он, и мне понравился его голос.

— Сейчас я не помешаю?

— Продолжение репетиции будет в два, так что можем поговорить за ланчем, если хочешь, — предложил он.

— Только если ты не переоденешься. И обещай не употреблять слово «эклектичный».

— Что?

— Эклектичный. Если скажешь слово «эклектичный», то мне придется тебя возненавидеть и написать всякие гадости о твоей пьесе, — пригрозила я, потрясая ручкой с блокнотом.

— В таком случае я отрекаюсь от всех слов на букву «э». С данного момента и до тех пор, пока мы не доедим всю рыбу с картошкой.

Во всяком случае, именно так я припоминаю этот разговор. Ведь мы были в таком возрасте, когда значение первых слов может быть замутнено электрическим напряжением подтекста. Мне было двадцать два, и я только начала осознавать свое превращение из тощей девчонки в стройную девушку. Мне еще предстояло узнать, что моих бывших одноклассниц, которые прежде так гордились своими зарождающимися женственными формами, уже начала беспокоить необузданная весовая экспансия их тел.

Я окончила университет и нашла работу. Излечившись от подростковой зацикленности на латинских терминах, я начала свою карьеру, готовая муштровать слова любого текста с той суровостью, которой они заслуживают. К тому времени я прочла всего Джорджа Оруэлла. Поэтому в тот день, когда я приехала в расположенный на побережье город, чтобы приступить к работе в качестве стажера в чуть менее почтенной из двух ежедневных газет метрополии, меня переполняла уверенность в том, что я не из тех, кто напишет приступить к… там, где на самом деле требуется сказать начать.

Я не собиралась заваливать факты сугробами заумных терминов. Нет, мною было принято решение, что мои слова будут весомыми, как деревянные дубинки, сделанные из крепких англосаксонских корней.

Я стала репортером в отделе искусства. Не подумайте, что моя работа была сплошным гламуром. Мои предшественники на этом поприще получили гораздо более престижные должности, такие как специальный корреспондент на шоу хризантем или главный репортер по животным. И можете мне верить, эти спецы по животным и цветам куда чаще попадали на полосы газеты, чем я. Первые дни моей профессиональной карьеры были потрачены впустую на интервью с серьезными молодыми музыкантами, которые одевались во все черное и любили употреблять слово эклектичный.

— Наш стиль на самом деле, можно сказать, эклектичный. Мы не хотим относить себя к какой-то определенной категории творцов, — провозглашали эти оригиналы.

Они все так говорили, а через пять минут ложились в круг головой к центру, как спицы в колесе, чтобы мы смогли сфотографировать их головы в районе центра композиции. А перед интервью они прицепляли ноты к усилителю и часами лабали свои немелодичные кавер-версии. Некоторое время я клала по доллару в жестянку на моем письменном столе каждый раз, когда слышала слово эклектичный. Я была практически уверена, что через пару лет этих накоплений хватит на автомобиль и я смогу сменить свою малолитражку на что-нибудь более достойное, например маленький старый «триумф спитфаир» или «фиат бамбино». Но недели три спустя, когда в жестянке накопилось целых двадцать семь долларов, я купила на распродаже красные замшевые туфельки с завязками. Впрочем, мне так и не удалось их поносить, потому что, стоило мне встать на ноги, они начинали так жать, что ногти на ногах чернели (Богиня Туфель, надо полагать, была в отпуске).

Но я отклонилась от главной темы, суть которой, как вы наверняка уже догадались, заключается в том, что я все же взяла за обедом интервью у актера в желтом бальном платье, потом мы ели рыбу с жареной картошкой, а он всего лишь раз изменил своей торжественной клятве (в одну из его фраз затесалось слово эмоция), и к концу (он бы сказал к завершению) обеда я была почти уверена, что влюбилась без памяти.

У волка есть язык

На вечеринке после премьеры он лизнул меня в ухо.

— Ты пахнешь малиной, — сказал он.

— Клубникой, — поправила я: так пахли мои любимые духи.

— Все равно эротично.

— Берегись! Это слово на букву «э».

Но когда он отвез меня к себе домой, на квартиру, которую снимал с друзьями, и уложил в постель, нам уже не нужно было слов. В комнате, больше похожей на логово, мы лизали, кусали, сосали и целовали друг друга. Мы играли друг другом грубовато и неловко, словно волчата-подростки. Мы то сворачивались, то разворачивались, как заводные щенки. А потом вместе стояли под душем в полной темноте. При попадании горячей воды на кожу я чувствовала зуд на месте его укусов. И еще помню, как жадно вдыхала носом пар, поднимавшийся от его тела.

Мы вернулись в постель и провели там остаток дня, ленивые, словно львы в жаркий полдень, и лишь изредка пробуждаясь от дремы ради еды или любви. Вечером я пошла с ним в театр и у служебного входа позволила ему в страстном поцелуе втянуть в свой рот мой язык.

— Удачи! — пожелала я, когда мы разжали объятия, и сразу вспомнила, что так говорить не принято.

Слово Рози Литтл

О театральных традициях

Свист за сценой, упоминание одной шотландской пьесы, пожелания удачи — все это в театре под запретом. Вместо удачи можно, конечно, пожелать, чтоб ты ногу сломал, — это выражение, возможно, когда-то символизировало надежду на то, что если актер или актриса сыграют хорошо, то по окончании спектакля им придется много раз приседать в поклоне или нагибаться за брошенными на сцену монетами. Однако не исключено, что это выражение имеет прямое отношение к знаменитой ноге актера Джона Уилкса Бутса, убийцы Авраама Линкольна, который действительно сломал ее при попытке к бегству в тысяча восемьсот шестьдесят пятом году, когда неудачно прыгнул на сцену театра.

Но есть еще одно традиционно-альтернативное пожелание удачи, о котором я узнала только недавно. Оно, как мне стало понятно уже задним числом, удивительно хорошо иллюстрирует ситуацию, в которой я оказалась, оставшись в тот вечер у служебного входа в театр, «in bocca al lupo! — могла бы сказать я. — То есть „к волку в пасть“». Это итальянское выражение равнозначно пожеланию удачи и призвано внушать храбрость. На него принято отвечать: «Crepi il lupo!», то есть «Я съем волка!»

У волка есть желудок

Несколько недель спустя мы поселились вместе, сняв квартирку за пиццерией, что не помешало нам заказывать пиццу на дом по телефону. Все первые месяцы совместной жизни мы занимались домашним хозяйством, как новобрачные, учились готовить цыпленка с абрикосами по рецепту на пакете французского лукового супа и покупали столовое и постельное белье на распродажах. После каждой очередной зарплаты мы приносили из супермаркета что-нибудь новенькое: картофелечистку, картофелемялку или мутовку. А когда все шкафы и ящики в кухне были до упора забиты этого рода устройствами и было не известно, что делать дальше, мы для того, чтобы стать настоящей, полной семьей, взяли из приюта полосатую кошку. Мы назвали ее Гелфлинг и со снисходительной улыбкой любящих родителей смотрели, как она точит когти о наш диван и терзает ящериц на крыльце.

У волка есть глаза

Глаза у него были большие, зеленые и грустные, глубоко посаженные, а лицо — с резкими чертами, как у Лоренса Оливье в роли Хетклифа. Когда я познакомилась с его матерью, я поняла, откуда они — от нее. Но ее глаза казались еще более грустными, потому что они существовали на крохотном круглом личике с острым подбородком, которое казалось вылепленным из пластилина телесного цвета. Форма челюсти и брови, похоже, достались ему от отца — священника, прихрамывающего на одну ногу. Он рассказал, что и у матери его, и у отца было трудное детство: обоих били родители-алкоголики. А теперь, по его словам, отец и мать твердо решили отплатить за причиненное зло добрыми делами. Они не одобряли то, что мы жили вместе. Но и не осуждали, как добрые христиане, и приглашали нас обоих на семейные обеды.

Я надевала скромную блузку, аккуратно причесывала волосы и садилась за раздвинутый стол, на котором стояли пластиковая солонка и перечница в форме двух сложенных в молитве рук. Еще на столе присутствовали бокалы, в которые его отец наливал из графина разбавленный апельсиновый сок. Мы слушали, склонив головы, как один из приемных детей читает застольную молитву. Другой, как мне говорили, совсем еще малыш, бился в спальне головой о стену, уже измазанную его же дерьмом. Через две закрытые двери мы слышали удары и вопли, похожие на крик кролика, попавшего в капкан.

— Не знаю, по зубам ли мне этот орешек, — грустно говорила мать семейства.

У волка есть когти

Но с его родителями я встречалась довольно редко. Слишком многое отвлекало. Бывало, он хлопотал по хозяйству, завернувшись в белую простыню, как Иисус, и распевал гимны из репертуара воскресной школы, заглушая вой мощного пылесоса, который мы брали напрокат в пиццерии примерно раз в две недели. Впрочем, он не чурался и других религий. Иногда, завернувшись в оранжевую простыню, он наводил чистоту в душе и туалете, распевая псевдобуддистские мантры. Однажды, когда я простудилась и лежала в постели, он явился передо мной в халате медсестры, взятом напрокат в театральной костюмерной, и увещевал меня шепелявым фальцетом до тех пор, пока я не выздоровела от хохота.

Чтобы повеселиться на халяву, мы красили волосы серебряным спреем и наряжались в стариковскую одежду, найденную в ящиках Армии спасения. Он вышагивал в вонючем, помятом в костюме, а я — в лавандного цвета платье в цветочек и фальшивых жемчугах. Мы театрально ковыляли, опираясь на трости, по автомобильным магазинам города и выпрашивали тест-драйвы у продавцов, которые выглядели слишком неопытными или слишком воспитанными, чтобы нас послать далеко и надолго. На зимний солнцеворот мы, взяв одеяла и свечи, отправились на местное кладбище, где читали друг другу вслух истории про вампиров, и цементный холод могил проникал в наши кости через ягодицы.

Но с течением времени все чаще и чаще мы стали оставаться по выходным дома и смотрели целыми вечерами на видео старое кино. Мы говорили себе, что изучаем историю нашей культуры. Мы перестали готовить и питались гавайской пиццей и чесночными хлебцами, которые в противном случае попадали бы в мусорный ящик пиццерии. По выходным, а часто и по будням, мы вставали поздно, и Гелфлинг лежала, мурлыча, между нами.

Каждый вечер я приносила домой два экземпляра газеты, чтобы не ссориться из-за кроссворда. Мы сворачивались на постели, тесно прижавшись друг к другу, как пара теплых носков.

Его день рождения остался у меня в воспоминаниях в виде цветных картин. Изумрудно-зеленые блестки на раскрашенных под Клеопатру веках какой-то девушки из театра и синяя шелковая рубашка парня с копной белых, как соль, волос. Моя красная клетчатая мини-юбка, из-под которой виднелись трусики каждый раз, когда я наклонялась к столу у бассейна, чтобы смешать коктейль. Струи ярких напитков, которые лились в бокалы, когда мы пили наперегонки, смешивая их в самых странных сочетаниях. Музыка была громкая и глупая, но от нее так и хотелось пуститься в пляс. Я напилась. Как и все мы. У меня кружилась голова, хотелось дурачиться и хихикать. И вдруг я осталась одна.

— Ах да, — сказала Клеопатра, заполняя мой провал в памяти. — Он ушел домой.

Рассерженная, сбитая с толку, я прошла несколько кварталов до нашей квартиры, пешком, без пальто, и немного протрезвела от ночного холода. Когда я добралась до дома, он сидел в темноте. Я включила свет и увидела, что он плачет. Его веки опухли и покраснели. Он был словно отравленный: глаза нефритно-зеленые, губы и щеки землисто-бледные. Но мне не хватило чуткости, чтобы испугаться.

Он стал кричать на меня:

— Почему ты прямо там с ним не перепихнулась?

— С кем?

— Почему бы тебе было не влезть на стол и не раздвинуть ноги?

— Что за чепуху ты городишь? — закричала я в ответ.

Он встал и подошел ко мне, но я не отступила. Я не заметила надвигающейся опасности. Я никогда не сталкивалась ни с чем подобным и не могла этого ожидать. Его кулак показался огромным, когда летел к моему маленькому лицу.

Лежа на диване, я долго не могла заснуть. Он спал на нашей кровати. Начало светать, а я все еще не спала, оглушенная, с прижатым к щеке пакетом мороженого гороха. Актер ненадолго проснулся и, спотыкаясь, вошел в гостиную. Он брел в темноте с закрытыми глазами, похоже, меня даже не заметил. Я смотрела, как он прицелился и помочился на телевизор, а потом убрался обратно в кровать.

Когда совсем рассвело, я очнулась от тягостного полусна, сжимая растаявший пакет ставшего совсем мягким гороха. Актер сидел на корточках перед телевизором, уже не наряженный ни Иисусом, ни буддийским монахом, но с достаточно покаянным видом и ведерком мыльной воды и губкой в руках. Он заметил, что я не сплю, но ничего не сказал, только продолжал убираться и вытирать пыль в гостиной, кухне и ванной, а я молча наблюдала за ним с дивана. Когда дом был убран, он побрился, принял душ и оделся чуть аккуратнее, чем обычно. Направляясь к двери, он, едва касаясь, поцеловал меня в щеку, и на меня пахнуло запахом шампуня от влажной пряди волос, коснувшейся моей носа.

Он накупил и принес домой вкусной еды. Сначала я отказывалась есть, как упрямый ребенок, не позволяя себя подкупить. Отрицательно покачала головой, когда он протянул мне шоколадки в форме божьих коровок в блестящей красной фольге и радужную рыбку в пластиковом пакете с водой. Я заплакала и сказала нет, когда он предложил мне полосатые носки с пальчиками и полную стеклянную банку крохотных резиновых динозавров, лиловых, оранжевых и желтых. Но я поддалась, когда он налил в ванну воды и добавил пену из флакона в форме гигантской бутылки шампанского. Я позволила ему приложить тампон с настойкой гамамелиса к распухшему синяку под глазом, а потом и почитать — по ролям, с разными акцентами — отрывок из «Снежной гусыни», так что я даже заплакала. Он уложил меня в чистую постель и лег рядом, а я все плакала, пока он целовал меня с головы до ног, и слезы были наркотиком, который действовал почти как любовь.

Я проспала весь день, а когда проснулась, на ужин была пицца и фильм «Национальный бархат» по видео.

— А вот и пирожок, — прощебетал он, в совершенстве подражая маленькой Лиззи Тейлор, и я засмеялась.

Конечно, произошла страшная случайность, но теперь все пришло в норму. На следующий день, в пригородной аптеке, которой я никогда не пользовалась, я приобрела плотный тональный крем, каким обычно пользуются женщины постарше. Я пользовалась им около недели, а потом жизнь пошла своим чередом, и все встало на свои места.

У волка есть шерсть

В момент нашей первой встречи шерсть у него была коротко подстрижена, но к тому времени, когда мы прожили вместе девять месяцев, она доходил ему до воротника рубашки. Шерсть была очень темная, только на затылке у него имелось ярко-белое пятно, где, по его словам, волосы потеряли память. Они были мягкие и блестящие, и я любила их поглаживать, когда мы смотрели телевизор, и ставить рожками, намыливая шампунем в ванной. Зимой я здорово обогнала его в игре «Эрудит» — наш никогда не кончавшийся матч разворачивался на стенке холодильника, и он пригрозил, что подстрижется, если я не откажусь от редких слов из двух букв, занимавших центральное место в моей стратегии. Не прошло и месяца, как мы снова сравнялись в счете.

На следующее утро после того, как он ударил меня во второй раз, он поглядел мне в глаза, положил голову мне на колени и заплакал. Я гладила и утешала его, запуская пальцы в плотный, темный мех его прекрасных волос. Поврежденная кожа на внутренней стороне моих губ напоминала по вкусу сырое мясо, когда я ощупывала ее языком. Я все еще чувствовала вкус крови.

Тем вечером я пришла домой позже, чем обычно. Я не могла сослаться на уважительную причину, на срок сдачи работы: просто мне нужно было наверстать время, потраченное на долгий сон по утрам и обеденные перерывы, когда я приходила к нему домой в середине дня. В тот раз, когда я пришла, в квартире царили темнота и сладкий запах раздавленных ягод можжевельника. Я включила свет и увидела улику — пустую бутылку от джина, оставленную на столе.

Входя в спальню, я раздвинул шторы и впустила с собой немного света, но в постели его не было. Он свернулся в углу калачиком, как младенец, так что в льющемся из окна слабом свете были видны только смутные очертания его тела и растрепанной головы.

— Я думал, ты ушла, — сказал он и всхлипнул.

Я присела рядом с ним, протянула к нему руку, словно к раненой собаке.

— Послушай, я была на работе. Извини, я должна была позвонить.

— Ты уйдешь. Когда-нибудь ты уйдешь от меня, я знаю, — сказал он громче.

— Не уйду. Никогда. Я от тебя никогда не уйду.

— Не ври, — огрызнулся он, и его кулак метнулся из темноты к моему лицу.

Через несколько дней после этого я, замазав синяки тональным средством для женщин в возрасте, сидела рядом с ним за столом у его родителей, а единственный оставшийся в доме приемный ребенок читал молитву. Тому малышу, который бился головой об стену, пришлось подыскать новое жилье. Потупив глаза долу, мы сказали аминь, и в доме вновь воцарилась тревожная тишина. Его мать не сказала ни слова, пока раскладывала по тарелкам гарнир. Она взяла кусочек на вилку и поднесла ко рту, но положила его обратно, как будто ей стало противно. Она подняла на сына большие грустные зеленые глаза.

— Это с ней сделал ты?

— Что?

— Это ведь ты сделал?

— Что сделал?

— Я знаю, как выглядит женщина после того, как ее ударил мужчина. Прекрасно знаю. Именно так.

— Мама!

— Я не могу. Просто не могу, — сказала она, встала из-за стола и взяла свою нетронутую тарелку и мою.

Она выбросила наше мясо с овощами в мусорное ведро. Со звоном упала крышка. Когда мы уходили, она стояла над ведром, хватая воздух ртом, чтобы не разрыдаться. На темной дорожке перед домом я залилась краской стыда.

У волка есть зубы

Его верхние резцы действительно были чуть наклонены внутрь, так что клыки заметно торчали. Но укусили меня не они, а белый косяк двери в спальне. Я врезалась в него с размаху, крутясь волчком, словно дервиш. Надбровная кость хрустнула от удара. Кожа была рассечена, хлынула кровь — неожиданно темного цвета. Когда я съехала на пол по стене, на ней осталась красная полоса.

Я провела выходные дома, у моих родителей. Я мчалась на север от города на своей старой малолитражке, но все время со страхом думала о том, что найду по возвращении. На этот раз вместо джина была текила. На этот раз мои руки сразу поднялись сами собой в наивной попытке защитить лицо. Я почувствовала дикий выброс адреналина в кровь, когда он крепко схватил меня за оба запястья.

— Значит, все-таки вернулась, снизошла до меня? Зачем?

— Не знаю, — вскрикнула я, чувствуя, как в висках пульсирует кровь.

— Ты любишь их больше, чем меня!

— Да, больше, гребаный придурок!

Он рванул меня к себе и резко оттолкнул. Я отлетела, закружившись, будто в неистовом танце, и врезалась в дверь лицом.

Когда ко мне вернулось сознание, я лежала, а надо мной что-то двигалось. Игла приближалась прямо к моему глазу. Медленно-медленно, оставляя достаточно времени для предчувствия боли.

— Закрой глаза, — сказала медсестра из белой пустоты.

Но я не могла. Как будто желе или какая-то водянистая, стеклянная жидкость превратила мое глазное яблоко в шар, и теперь, если игла промахнется, он вытечет, и останется только скользкая белая оболочка, как рыбья чешуя, брошенная в сточный желоб.

Но игла не промахнулась. Она притупила боль, так что, когда показалась вторая игла, которая тянула за собой черную нитку, я почувствовала только, как врач тянет ее, зашивая мне кожу между бровями. Когда он закончил, то разрешил мне сесть, чтобы посмотреть на себя в зеркало.

Рана заживет со временем, станет почти незаметна и превратится в бледный шрам в форме полумесяца. Настанет день, много позднее, когда я покрашу отметину-полумесяц в синий цвет и наряжусь девой из Авалона. Но пока это выглядит как уродливая рана со сморщенными краями и рядом стежков посреди лба, между глазами, заплывшими от багрово-фиолетовых синяков. Лоб у меня страшно распух. Под опухолью над распухшей бровью скрывается тонкая трещина, которую выявил рентген, но в зеркальном отражении я вижу у себя на лбу не гематому, а клеймо, настоящую печать рабства.

Меня не выпустили из больницы, пока я не повидалась с консультантом по домашнему насилию. Это была женщина немногим старше меня в бондане в горошек, из-под которой выбивались длинные светлые волосы. Она совершенно не стеснялась своего провинциального акцента и говорила на диалекте грубой правды, не выбирая слов. И мне некуда было деваться от их обескураживающего смысла, как бы ни пыталась я ходить вокруг да около своей проблемы.

— Он опять тебя отлупит, — сказала она.

Я возразила, что теперь знаю, как этого избежать. Просто мне в такие моменты следует держать язык за зубами. И не провоцировать его, когда он пьян. Она смотрела на меня устало, со снисходительной улыбкой, и я вдруг как бы услышала себя со стороны. В воздухе повисла тишина. Моя собеседница бросила взгляд на часы и сказала, что я свободна, однако желательно, чтобы меня кто-нибудь встретил:

— Может, твоя мама?

Я отрицательно помотала головой.

— Тогда кому ты можешь позвонить?

Мне некому было звонить. За пожелтевшей занавеской отделения скорой помощи сновали люди, но среди них не было видно ни одного родного лица. Я была одна. В больницу меня доставили полицейские, которых вызвала повариха из пиццерии. Когда мы ехали на машине в больницу, один из них сидел рядом со мной на заднем сиденье, стараясь унять кровь из моей раны своим носовым платком.

— Неужели у тебя никого нет? — спросила напоследок женщина в бандане.

На все белом свет мне нужен был только он один. Мне было холодно, я дрожала, как в лихорадке, и мне нужен был только он. Мне захотелось поцеловать его в губы, а потом впиться в них зубами со всей силой страсти так, чтобы из его рта фонтаном брызнула кровь. Но вместо этого я вызвала такси и поехала к подруге, которая, я была в этом уверена, не станет терзать меня лишними вопросами.

Утром следующего дня я проснулась поздно. Помылась, влезла в одолженные у подруги вещи и вернулась в нашу квартиру за пиццерией. Он спал. Я посидела рядом с ним на краю кровати, наблюдая, как подергивается во сне его лицо. Пушистая Гелфлинг, лежавшая у него в ногах, презрительно покосилась на меня желтым глазом, как будто ей уже было известно о моем решении.

У волка есть сердце

В тот год, когда я брала у него уроки анатомии волка, бывали мгновения, когда мне почти удавалось увидеть его сердце. Только на секунду — трепещущее красное сердце под темной, покрытой густой шерстью шкурой. Сегодня я с трудом припоминаю, как оно выглядело. Но я его точно видела. Я уверена в этом.

Долгосрочные обязательства

Мелководье супа

Сидя за столом друг против друга в десять минут девятого вечера, в день второй годовщины их знакомства, Паула и Уилл напоминали пару до предела надутых газом воздушных шаров. Обоим хотелось сказать друг другу что-то важное, слова уже вертелись у них на языке и нетерпеливо ожидали возможности вырваться наружу. Их буквально распирало от желания выговориться. Паула и Уилл так сосредоточились на растущем в душе волнении, что даже не заметили официантку. Бульон, казалось, сам по себе возник перед ними на столе в глубоких белых тарелках.

Может быть, именно поднимавшийся от бульона пар заблокировал ожидавшие команды «на старт, внимание, марш» слова том, что наступил момент истины. А может, это был запах горячих булочек с хрустящей корочкой на блюдцах? Во всяком случае, когда Паула и Уилл взялись за ложки, слова, застоявшиеся, кок скаковые лошади, уже готовы были стартовать с их языков в направлении губ. Стоило Уиллу и Пауле приоткрыть рты, чтобы вдохнуть немного воздуха, как томившиеся в неволе слова, воспользовавшись этой возможностью, галопом вырвались на свободу.

Конечно, самый важный вопрос в этой ситуации — чьи слова доберутся до финиша первыми? Но чтобы ответить на него, следует рассмотреть события, произошедшие в жизни Паулы и Уилла в течение недели перед обедом по случаю второй годовщины их знакомства, а также учесть некоторые элементарные законы физики.

Что делал Уилл

на неделе перед годовщиной

В среду он отпросился с работы пораньше и поехал через весь город, по промышленным окраинам с фабриками и складами, к дому отца Паулы, который уже давно не жил с ее матерью. Она с холодной головой и недрогнувшим сердцем неожиданно ушла от него через несколько дней после того, как их младшая дочь закончила школу. А как только развод был оформлен, вышла замуж за тихого, деликатного холостяка с удивительно короткими ногами. Уиллу даже пришло в голову, что та решила, что в ее возрасте удобнее держать таксу, чем немецкую овчарку.

Уилл вовсе не собирался бросаться отцу Паулы в объятия, но надеялся, что сегодняшний разговор удастся завершить теплым рукопожатием, возможно, даже сердечно потрясти его руку обеими руками. Конечно, если отец Паулы окажется дома. Уилл решил не звонить ему заранее, потому что отец Паулы спросил бы его, зачем он хочет его видеть, и это было бы неудобно. Такой разговор он не хотел начинать по телефону.

Дом был неказистый, кирпичный. Несколько облезлых, неухоженных розовых кустов росли в круглых дырах на цементном покрытии двора. Уилл не воспользовался звонком, а просто пошел на звук мотора, работающего вхолостую в гараже на заднем дворе. Отец Паулы был здесь, под поднятым небесно-голубым капотом «форда холден» 1955 года выпуска.

Шагая через двор, Уилл нащупал в кармане коробочку с кольцом, купленным у ювелира на заказ в понедельник. Отец Паулы был не из тех, кто способен оценить тонкость ювелирной работы, но ведь любому понятно, что бриллиант такого размера — штука недешевая. Уиллу даже не обязательно показывать кольцо, но оно все равно у него в кармане, как реквизит, на случай, если потребуется наглядная демонстрация серьезности его намерений.

Остановившись в нескольких метрах от отца Паулы, Уилл кашлянул, но недостаточно громко, чтобы перекрыть звук мотора. Он снова покашлял, на этот раз громче, но отец Паулы не спускал пристального взгляда с ревущего механизма «форда». Уилл на секунду прислушался к музыке мотора. Даже ему, хотя все его познания об автомобильных моторах можно было бы распечатать на почтовой марке, было понятно, что мотор фальшивит. Неровный рев возрастал крещендо. Раздался приглушенный взрыв, и воцарилась тишина.

— Ах ты гребаная сучья задница, — медленно произнес отец Паулы, наделяя каждое слово своей долей выразительности.

Уилл кашлянул. Теперь его было слышно, и тот, кого он собирался просить о звании зятя, обернулся и прожег насквозь яростным взглядом, впрочем, сменившимся выражением полного непонимания.

— Слушаю… — сказал он.

Уилл снова кашлянул, на этот раз просто чтобы прочистить горло.

— Я Уилл… Но если вы, э-э…

— Я могу чем-нибудь тебе помочь?

— Я, э-э-э… Вижу, у вас проблемы с машиной.

— Элементарно, Ватсон!

Отец Паулы тщательно вытер грязные руки еще более грязной тряпкой..

— Я хотел поговорить с вами насчет Паулы.

— Паулы? Ах да, — ответил он, и Уилл мог бы поклясться, что услышал тихий звон упавшего пенни.

Но как только эта единица валюты приземлилась, отец Паулы засунул тряпку в карман комбинезона и забрался в машину на водительское сиденье.

— Я хочу жениться на ней, — начал говорить Уилл, но вторая половина фразы утонула в бессильном скрежете стартера.

— Чего? — крикнул отец Паулы через открытую дверь, повернул ключ зажигания и снова нажал на педаль.

— Я хочу жениться на ней! — ответил Уилл, пытаясь перекричать рев мотора.

Автомобиль стих, и отец Паулы вылез из-за руля. Снова подойдя к открытому капоту, он оперся обеими руками о край и заглянул в двигатель.

— Я хочу жениться на ней, — повторил Уилл, подходя поближе к фаре с пассажирской стороны, в надежде встретиться со стариком взглядом.

— Чтоб тебя, — сказал отец Паулы, но Уилл был почти уверен, что проклятие было адресовано автомобилю, а не прозвучало в ответ на его просьбу.

— Так вы согласны? Чтобы я на ней женился?

— На ком, на Пауле?

— Да…

— Я-то тут при чем?

— Ну, вы знаете, по традиции… Понимаете, я подумал, что будет вежливее, потому что так принято, прийти и попросить…

— С тех пор как мои драгоценные дочки меня слушали, уже много лет прошло.

— Значит, вы согласны?

Отец Паулы поднял глаза от двигателя, и в первый раз после своего прихода Уилл почувствовал, что наконец-то полностью завладел его вниманием.

— Лучше спроси Паулу, парень. По-моему, это ей решать, женишься ты на ней или нет.

Что сделала Паула

на той же неделе

Она записалась на сеанс в четверг, в обеденный перерыв, хотя и понимала, что после этого ей придется до субботнего вечера запирать дверь, принимая душ, и не снимать трусиков при Уилле. Правда, последнее время они не занимались сексом каждую ночь, этот этап остался позади, поэтому она была уверена, что сюрприз удастся сохранить в секрете.

Кабинет находился в дневном косметологическом центре. В этом влажном подвальном помещении пахло хлоркой и английской солью. Хотя девушка-администратор пригласила Паулу сесть, она осталась стоять. Украдкой поглядывая в зеркальную стену, она попыталась объективно оценить свой внешний вид. Расправив плечи, слегка опустив подбородок и чуть изогнув спину, чтобы живот казался более плоским, она осталась довольна своей фигурой. Полновата в талии, но такое уж у нее телосложение, ничего с этим не поделаешь, кроме того что она занимается в спортзале два раза в неделю.

Одета она вполне элегантно: вещи подобраны по фигуре и по цвету. Конечно, она не так бросается в глаза, как другая ожидавшая в приемной посетительница салона, тощая девица, похожая в своих тяжелых красных ботинках на персонаж комикса. Паула понимала, конечно, что в выборе одежды ей не хватает воображения, но она смирилась с тем, что она просто не такая, как художники и дизайнеры в рекламном агентстве, где она работает. Они-то могут себе позволить ходить в драных джинсах, мятых рубашках и с синими волосами. Хорошая помощница руководителя должна выглядеть достойно и компетентно, и Паула знала, что это ей вполне удается.

Отметив этот мысленный перескок от тела и одежды к характеру и компетентности, она неодобрительно взглянула на свое отражение. Как же краток путь от хорошо сидящей юбки до успеха в карьере? «Тому, кто в университете проходил гендерную психологию, стыдно попадаться на эту удочку…» — выбранила она себя. Но все равно продолжила свой осмотр. «Полезно полностью осознавать все черты своего характера, как положительные, так и отрицательные…» — подумала она.

Ей было известно, что самые худшие из ее особенностей — раздражительность и подверженность ПМС. Но это не такие уж страшные недостатки. Не такие, от которых мужчина расхочет на тебе жениться, например. «Как правило, ей свойственны жизнерадостность, организованность, упорство и, о чем вовсе не скажешь по ее консервативному стилю одежды, — удовлетворенно подумала она, — горячий сексуальный темперамент и отсутствие комплексов». Именно эта черта личности и привела ее в салон.

— Вы Паула? — Эфирное создание женского пола с прямыми волосами, окрашенными в несколько белесо-блондинистых оттенков, приближалось к ней, шагая по выложенному плиткой полу-приемной ножками в крохотных белых шлепанцах. — Я Мэри-Джой. Сюда, пожалуйста, — сказала она, и Паула сразу отметила и акцент ее речи, и блеск серебряного крестика, подрагивающего на загорелой шее.

— Вы в первый раз, да? — спросила Мэри-Джой, бесшумно шагая впереди нее по ярко освещенному коридору.

— Угу, — подтвердила Паула.

— Значит, немного нервничаем, правда? — спросила она, и этого последнего слова Пауле хватило, чтобы опознать ее акцент как южноафриканский.

Мэри-Джой пригласила Паула в комнату, наполненную лавандовыми парами аромалампы, с накрытой полотенцем кушеткой посреди комнаты.

— Снимайте юбку и белье и ложитесь на кровать. Если хотите, накройтесь простыней. Я вернусь через минуту, и мы начнем.

Паула аккуратно поставила туфли в угол и положила на стул колготки, трусы и юбку. Перед уходом с работы она зашла в туалет и тщательно вытерлась влажной салфеткой для интимной гигиены, но это не уменьшило ее беспокойства на предмет выделений пота и запаха. Она взяла несколько салфеток из коробки на стеклянной полке и вытерлась еще раз, после чего засунула салфетки в туфлю. Затем легла на кушетку и накрылась до пояса тонкой простыней с рисунком в цветочек. Мзри-Джой вернулась с подогретым воском и набором лопаточек так вовремя, что Паула подумала, нет ли в стене смотрового отверстия.

— Будет очень больно? — спросила Паула. — Или просто больно?

— Ну, это не очень приятно, но в итоге оно того стоит, — успокоила ее Мэри-Джой, снимая простыню. — Теперь согните колени, пожалуйста. Вот так, и не могли бы вы прижать их к животу? Я постараюсь быть как можно осторожнее.

Слово Рози Литтл

Об интимной стрижке

Задумаемся на минуту о том, каким словарном запасом располагали Паула и Мэри-Джой к тому времени, когда Паула легла на кушетку в позе, которой не принимала с тех пор, как ей во младенчестве меняли памперсы. Процедура, которой готова была подвергнуть себя Паула, чаще всего называется бразильской стрижкой. Среди самых знаменитых мастеров этого вида искусства следует отметить сестер Джей из Бразилии (Джани, Джосли, Джонис, Джойс, Джудси, Джураси и Джуссара), которые сделали себе громкое имя, дочиста обирая с помощью воска жителей Нью-Йорка, посещающих их салон на 57-й Западной улице.

Зато во франкоговорящих странах вам пришлось бы потребовать полную эпиляцию. А в некоторых салонах такая интимная стрижка называется «Сфинкс» в честь лысых египетских кошек особой породы. Говорят также, что это две разные стрижки и принципиальное их различие состоит в том, что для бразильской оставляют полоску волос в качестве посадочной полосы, а «Сфинкс» уничтожает на своем пути все волосы.

На случай, если вам требуется доказательство того, что даже в самых укромно-интимных уголках данного рынка услуг клиента стараются развести на дополнительные дорогостоящие покупки и траты, могу сказать, что интимная стрижка в наши дни не заканчивается нанесением смягчающей мази на покрасневшую, раздраженную кожу. Вам предложат стрижку, завивку, укладку или окраску вашей посадочной полосы, а для гладкой кожи — специальные несмываемые стикеры с вдохновленными «Алисой в Стране чудес» надписями типа трахни меня. Хотя вменяемость партнеров, нуждающихся в такой посадочной полосе, да еще и с инструкцией в придачу, внушает сомнения.

Но не бразильская стрижка стала причиной того, что случилось во время праздничного ужина Паулы и Уилла, а прерываемая воплями беседа, которую Паула вела с Мэри-Джой, пока та ее делала.

— Подарочек мужу, да? — спросила Мэри-Джой, нанося лопаткой толстый слой горячего воска.

— Нет, я еще не замужем.

— А, значит, жениху?

— Ох, да! То есть нет, он просто бойфренд, вот и все.

— Ах вот как? И давно вы вместе?

— Два года. Ой, блин!

— Неужели? Это долгий срок.

— А вы замужем?

— Да, конечно, — ответила Мэри-Джой, и Паула представила ее себе маленькой изящной невестой, которую легко спутать с фигуркой на свадебном пироге.

— Но когда мы поженились, мы знали друг друга всего несколько месяцев, — добавила она.

— А-а-а-а!

— Ведь если двое предназначены друг для друга, это сразу понятно, правильно? Настоящую любовь сразу замечаешь. А теперь поднимите ноги чуть повыше и постарайтесь расслабить ягодицы. Вот так.

— И вы даже не пожили сначала вместе?

— О нет. Знаете, что сказал отец, когда я мечтала о машине? Он вполне мог купить ее мне, но сказал, что, если я получу то, что хочу, бесплатно, я не буду это ценить. А теперь это местечко рядом с анусом — может быть больно. Раз, два…

— О господи!

Последовала пауза. Снова блеснул запомнившийся Пауле серебряный крестик.

Некоторые факты

элементарной физики

По закону идеального газа (pV = nkT) давление, под которым находится газ, прямо пропорционально количеству молекул в нем, если температура и объем остаются постоянными. Поэтому, так как мы можем с уверенностью утверждать, что рты Паулы и Уилла практически одного размера и примерно одинаковой температуры, нам надо только подсчитать, сколько насыщенных словами молекул кислорода трепыхалось в каждом из ртов, чтобы выяснить, какой набор слов находился под большим давлением и поэтому должен был быстрее вырваться наружу.

При быстром подсчете выяснилось бы, что количество слов, которое потребовалось бы Пауле, во всяком случае для начала, чтобы сказать Уиллу, что настало время подумать об их общем будущем и взять на себя серьезные обязательства, составляло сто шестьдесят три. В то время как Уиллу понадобилось бы всего пять слов (Паула, выходи за меня замуж), чтобы сделать предложение и таким образом взять на себя серьезные обязательства. Это означает, что слова во рту у Паулы находились под давлением в тридцать два и шесть десятых более сильным, чем во рту Уилла, так что догадаться, кто нарушил молчание первым, — дело нехитрое.

Голос Паулы зазвучал высоко и натянуто:

— Я тут подумала, и… Ты, разумеется, знаешь… Мы знакомы уже два года, это долго, этого на самом деле достаточно, чтобы выяснить, что мы друг другу подходим. То есть у нас было полно времени, чтобы познакомиться, мы прожили вместе год, с совместимостью у нас, по-моему, все в порядке. Знаешь, может быть, это я виновата. Может, мне не надо было переселяться к тебе или надо было сначала установить четкие границы. Но я предоставила всему идти своим чередом. Я думала, все просто произойдет само собой. Но нет, не произошло. И может быть, это моя вина, мне надо было яснее говорить о своих потребностях. Поэтому сегодня я выражусь как можно яснее. Я просто скажу. Я хочу знать, насколько серьезны наши отношения, потому что, если у них нет будущего, лучше нам порвать прямо сейчас, чтобы я не тратила зря время своей жизни.

Пока Уилл слушал эту речь, его шар эмоций сдулся на четыре пятых объема.

— Паула. — Его хватило только на это одно-единственное слово, а без этого слова внутри у него стало пусто, а в горле пересохло.

«Твою ж мать!» — подумал он.

Ведь все уже готово, все спланировано, ему так хотелось сделать предложение по всем правилам. Чтобы было красиво. И вдруг этот ультиматум! Оно ему надо?

— Радость моя, — сказал Уилл, стараясь, чтобы его голос звучал тепло и оптимистично. — Может, поговорим о чем-нибудь другом? Ведь сегодня особый день, мы пришли в хороший ресторан. Давай просто наслаждаться жизнью, а?

— Нет, Уилл. Я хочу обозначить границы. Четко изложить свои требования. Я тебе объясняю, чего я хочу, а ты должен мне дать ответ. Возможны только два ответа, так что решить несложно.

— У тебя суп остынет. М-м-м. Очень вкусный, кстати.

— Я хочу иметь детей. Прости, но это факт. Тебе повезло. У тебя нет биологических часов, а мои уже тикают. И если я опоздаю на этот поезд, другой уже не приедет. Так что, Уилл, выбирай: либо сделай дело сам, либо уступи место другому.

— Дорогая, мы не можем поговорить о чём-нибудь еще?

Паула отказывалась верить своим ушам.

— Нет! Я хочу знать. Сейчас же! Как ты думаешь, у наших отношений есть будущее? Или нет? Я назначила последний срок. Вот он и пришел. Мы к нему пришли.

— Я понимаю и уважаю это. Правда. Но можем мы не говорить об этом сегодня? Мы можем не говорить об этом прямо сейчас? Давай отложим это на день, хотя бы на час, и просто хорошо проведем время?

— Значит, это все, чего ты от меня хочешь, да? — проговорила она, кладя ногу на ногу и серьезно сомневаясь, а не была ли бразильская стрижка пустой тратой времени, денег и вообще напрасной пыткой. — Ты не хочешь брать на себя долгосрочные обязательства, то есть жениться на мне. И не думай, что мне так уж просто сказать это вслух. Какой девушке приятно, когда ее вынуждают самой об этом спрашивать?

— Попробуй суп. Он довольно пикантный. Тебе понравится.

— Я не хочу разговаривать про суп, Уилл. Я хочу поговорить о нас. И я хочу знать, что с нами будет дальше. Ты хочешь быть со мной постоянно или нет? Это все, что я хочу знать.

— Не сейчас. Пожалуйста.

— Нет. Сейчас. Я решила.

— А я не решил. Я тебя прошу. Давай оставим эту тему, а?

— Нет. Я хочу знать. Мы действительно будем вместе? Или все? Конец?

— Просто доверяй мне. Пожалуйста! И поговорим о другом?

— Дело не в доверии. Дело в обязательствах.

— Знаешь, ты иногда как терьер. Стоит ему заметить курицу или крысу, и он не успокоится, пока не схватит ее в зубы.

— Так значит, это конец, я правильно понимаю?

— Нет, нет, вовсе нет. Вовсе нет. Я этого не говорил.

— Значит, ты хочешь на мне жениться?

— Не могла бы ты прекратить этот допрос?

— О господи, неужели так трудно ответить? Да, ты хочешь на мне жениться. Или нет, не хочешь.

— Как насчет девяти часов? А до этого просто отдохнем и повеселимся.

— Что тебе дадут эти сорок пять минут? Если ты сейчас не знаешь, чего хочешь, неужели тебя за эти оставшиеся сорок пять минут может вдруг осенить?

— Пожалуйста, перестань.

— Почему это мужчины так напрягаются, когда женщина, причем женщина, которая с ними живет, готовит им ужин, гладит рубашки и отмывает за ними грязный унитаз, спрашивает, есть ли у отношений будущее?

— Я сказал, прекрати.

— Не говори со мной таким тоном. Я тебе не рабыня, чтобы ты мне указывал. Я в своей жизни хочу кое-что успеть и не желаю тратить больше ни минуты на наши отношения, если они несерьезные. По-моему, это совершенно справедливо. Абсолютно разумно.

— Хватит, Паула, заткнись.

— Что ты сказал?

— Пожалуйста, заткнись. Заткнись, дорогая. Заткнись, любимая. Верь мне, тебе не надо об этом сейчас говорить.

— Я просто не понимаю, почему я все еще здесь сижу, почему бьюсь головой об стену, когда ясно, что ты просто не знаешь, как это сказать. Если ты не хочешь жениться на мне, так какого черта мы тут сидим при полном параде и делаем вид, что нам есть что праздновать, когда…

— А вот какого! — заорал Уилл, вскакивая с места. — Вот, смотри. Видишь? Тут кольцо в знак помолвки. Довольна? Теперь довольна? Ты хотела, чтобы тебе вот так предложение сделали?

От их столика по всему ресторану покатилась волна напряженной тишины. Посетители замолкли с вилками у открытых ртов. Они удивленно таращились на растерянное лицо внезапно умолкшей Паулы и разъяренного Уилла, взмахнувшего рукой с зажатым в ней черным бархатным кубиком. Они увидели, как кубик летит, кувыркаясь в воздухе, и плюхается прямо в тарелку Паулы.

— Да! — крикнула она вслед Уиллу, когда тот бросился к выходу, лавируя между столами и стульями. — Уилл! Я согласна!

Но он уже выбежал из стеклянных дверей ресторана в одной белой рубашке, сразу же прилипшей на ветру к лопаткам. Когда двери за ним закрылись, волна тишины покатилась по залу в обратном направлении и остановилась прямо у ног Паулы. Сразу стало слышно, как от стола к столу распространяется с трудом сдерживаемый, тихий хохот. Ошеломленная Паула уставилась на скатерть пустым взглядом: яркие брызги говяжьего консоме на белом фоне с железной неотвратимостью доказывали, что она испортила свое обручение окончательно и бесповоротно, а бархатная коробочка с кольцом торчала на мелководье супа, словно разграбленный ларец с драгоценностями.

Брак

Видение в белом

Смею утверждать, что часы в международных аэропортах не дают представления о времени. Вернее, уточняю постановку вопроса, они не показывают, что есть обычное время. Под ними собираются беженцы из всех часов дня и ночи: кто-то никак не может проснуться в такую рань, кто-то перевозбужден от чрезмерного недосыпания. Указывая стрелками на свои цифры, эти часы не имеют в виду определенное время суток, нет, они хотят успокоить вас, давая понять, что секунды все еще измеряются где-то там великим всемирным тик-так. Время движется совершенно произвольно, и все же мне удалось прибыть как раз не вовремя.

Это был огромный, блестящий хромированными поверхностями аэропорт где-то в Азии. Не помню, где именно. Пол напоминал мраморное озеро с отблесками великолепных светильников на поверхности. У меня перед глазами стоят километры магазинчиков дьюти-фри, кафе и баров — и все они закрыты, потому что мой транзит пришелся на те редкие часы, когда аэропорт закрывается и засыпает. Конечно, я была не одна. Пассажиры с трех-четырех самолетов влачились по залам аэропорта усталой, сонной вереницей. Счастливчики, которым повезло, заняли мягкие банкетки, стоявшие через каждые несколько метров вдоль коридора, а остальные уселись на полу или просто прислонились к стеклянной матовой стене зала прилета. Делать было нечего. Часам, которые нам предстояло убить, суждено было умереть медленной, мучительной смертью. «Пожалуй, — подумала я, — выражение терминальная скука было изобретено кем-то именно в закрытом на ночь аэропорту!»

Ждать пришлось довольно долго. Я делала все, что, по моим представлениям, должна делать молодая женщина, отправляющаяся в отпуск одна, на собственные средства, накопленные на своей первой нормальной работе. Я со скрипом открыла путевой дневник на первой чистой странице. И закрыла его. Некоторое время я бессмысленно таращилась на буквы и строки прихваченной в дорогу книги, как оказалось, слишком заумной, чтобы ее можно было читать в самолете.

А потом, просто от нечего делать, я пошла в туалет. Я сидела на стульчаке, внимательно читая рекламу гигиенических салфеток на двери; полные энтузиазма обещания свежего ветерка меня не убедили. Однако реклама подвигла меня на решение срочно побаловать себя чистыми трусиками, загодя положенными в сумочку, и побрызгаться дезодорантом. Я сделала все, что было в моих силах, и уже собиралась вернуться в холл, чтобы опять предаться скуке. Но, выйдя из кабинки, я вдруг увидела нечто неожиданное: у зеркала перед раковиной стояла женщина в шикарном свадебном платье.

— Черт! — воскликнула она с чисто британским акцентом.

О, это было далеко не простое платье! Белым атласом юбок и шлейфа можно было бы обернуть по крайней мере одноэтажный дом средних размеров. Тюлевой фаты, закрепленной на изгибах и локонах ее прически, могло бы хватить на противомоскитную сетку для целого полка женихов.

— Блин, чтоб тебя, — бормотала женщина, лихорадочно роясь в косметичке.

— Что-нибудь забыли? — ласково спросила я.

— Губную помаду. Наверное, оставила в туалете самолета. У меня, конечно, есть другие, но все они слишком темные или слишком яркие. А эта была приятного персикового цвета. Вот пропасть!

— У меня есть бледно-розовая, — сказала я, протягивая блестящий футляр помады под названием «Куколка», которая попала ко мне в подарочном наборе, одном из тех, в которые косметические фирмы сбрасывают свои отходы производства самых кошмарных оттенков. — Берите, если хотите.

— О, я не могу.

— Все в порядке. То есть я ей пользовалась, но у меня нет ни герпеса, ни чего-либо подобного.

— Я не про это. Боже мой! Мне так неудобно.

— Возьмите.

— О, вы правда можете мне ее одолжить? Вот эта помада самая светлая, которая у меня есть, но она слишком красная, чтобы носить ее с белым платьем. Я в ней буду как гейша какая-то. Я обязательно верну вам вашу помаду.

— Что вы, перестаньте! Я почти никогда не пользуюсь помадой, и вам она точно нужна больше, чем мне.

— Да, сегодня у меня свадьба, — сказала она и, взглянув на часы, добавила: — Кажется, еще сегодня.

Она обильно намазала губы помадой и одобрительно улыбнулась себе в зеркало.

— Анджела, — представилась она, повернувшись ко мне и прижимая руку к сердцу.

— Рози.

Так я и познакомилась с Анджелой Катберт (урожденной Вуттон), и так начался наш разговор, нашедший свое отражение в зеркале женского туалета. Короче говоря, именно здесь она поведала мне, каким образом очутилась в своем свадебном платье в закрытом на ночь азиатском международном аэропорту. Потому что ей было видение!

Итак, Анджела Вуттон узрела себя выпархивающей из серебряной куколки авиалайнера, словно великолепная белая бабочка. Она видела себя спускающейся по трапу самолета: легкий ветерок колышет ее фату и юбки, как лепестки распускающегося бутона. На фоне самолета и голубого безоблачного неба она появляется как воплощение неземной красоты, и ослепительной белизны атлас ее платья, словно надежное защитное покрытие, отражает лучи жаркого безжалостного солнца. Еще не знакомые с ней родители жениха видят из здания терминала, как она машет им рукой. И сразу, в тот же миг окончательно и бесповоротно проникаются к ней теплым, искренним чувством и влюбляются в нее.

Это видение открывалось Анджеле постепенно, словно издалека, медленно, но верно приближаясь к средоточию ее сознания. Вскоре Анджела открыла у себя способность вызывать эту великолепную картину в каждую свободную минуту. Когда в работе наступало затишье (она трудилась медсестрой в зубоврачебном кабинете, расположенном в центре Лондона, но ей уже недолго оставалась там работать), она уточняла детали умозрительной картины, усиливая знаменитую голубизну австралийского неба или шлифуя мужественные черты стюарда, чье лицо виднелось за ее правым плечом, когда она поднимала руку, чтобы помахать будущим родственникам. Некоторое время ей было достаточно наслаждения от просмотра воображаемого кинофильма. Но в тот день, когда она пошла покупать себе свадебный комплект белья, видение перешло в стадию проекта.

Проведя пару часов в четырех бутиках, Анджела ограничила свой выбор всего двумя комплектами. В каждом из них был белый кружевной корсет, который зашнуровывался на талии и подчеркивал форму груди. Они различались тем, что в один комплект входили подвязки и открытые кружевные стринги, а другой заканчивался фестонами на уровне подвздошной кости и включал шортики, которые красиво подтягивали ягодицы, но требовали чулок на резинках (которые не всегда выигрышно смотрятся на бедрах, если повернуться в профиль) «Сейчас не время для поспешных решений», — по думала Анджела, припоминая свое новогоднее обязательство более серьезно относиться к покупкам.

— Понимаете, я слишком заинтересована, чтобы быть объективной, — именно так объяснила она продавщице свою нерешительность и отправилась пить кофе, а заодно набросать на салфетке список аргументов за и против каждого варианта.

В теплом подвальном помещении с каменными стенами, играя ложечкой с посыпанной какао пеной капучино, она впервые ощутила желание показаться матери Джереми во всем своем свадебном великолепии. Раньше она склонялась к тому, чтобы прийти на первую встречу с родителями Джереми в светло-зеленых бриджах, босоножках на высоких каблуках и белой безрукавке с высоким воротом. Но здесь, в кафе, под жужжанье кофеварки, начала обретать форму гораздо более яркая идея. Анджела грызла миндальное пирожное, рассуждая о том, насколько глупа эта мысль и глупа ли вообще. Ведь они все равно собирались в аэропорт сразу же после свадебного обеда! Это будет очень сценично. Такое не забывается! Она ведь может это сделать, и она это сделает. Да-да, прилетит в свадебном платье прямо в Австралию. Она выйдет из самолета с букетом и руке, как будто минуту назад вышла из церкви, готовая к граду конфетти и поздравлений с поцелуями. Она поплывет по летному полю навстречу свекрови, и та скажет: «Ты выглядишь просто прелестно, милочка». И Анджела улыбнется, слегка покраснев от комплимента.

Слово Рози Литтл

О невестах

Само собой, многообещающий звон свадебных колоколов оказывает неблагоприятное влияние не только на женщин, предрасположенных к глупости от рождения. Если разумной женщине и случается раз-другой в жизни поглупеть, то скорее всего именно в бытность свою невестой. А этот период, естественно, начинается с помолвки и завершается вскоре после свадьбы, когда невеста выныривает из тюлевого тумана в жестокую очевидность мира, где некому будет вас целый час утешать, когда вы рыдаете над скупостью бабушки, отказавшейся купить вам подарок из предложенного ей списка.

Мира, в котором вдруг покажется возможным простить подружку, которая (вот вредина) напилась на девичнике и оказалась в центре внимания вместо вас, когда шумно разрыдалась и стала ныть, что никто не полюбит ее достаточно сильно, чтобы жениться.

Мира, где вопрос, куда посадить новую молодую жену дяди Трэвиса (она, знаете ли, моложе его младшей дочери), больше не повод для дипломатических интриг масштаба Кэмп-Дэвида и так далее. Короче говоря, имеется в виду мир, в котором внезапно и трагично оборвалось действие заклинания «все, что ты захочешь, дорогая, это же твой день!».

Я думаю, неслучайно традиционным украшением свадебного стола является заварной торт. По-моему, он представляет собой превосходную метафору предсвадебного состояния: профитроли громоздятся на блюде, как множество невестиных головок, в каждой из которых вместо мозгов положено немного заварного крема, густого и сладкого.

Когда мы вышли из туалета и вернулись в холл, я спросила, где живут родители ее жениха.

— В Западной Австралии. Час самолетом от Перта. Я слышала, там живет много англичан. А ты?

— На другой стороне материка. Восточные штаты, как говорят на западе.

— Правда?

— Почему они не смогли приехать на свадьбу?

— Ты не поверишь.

— Может, и поверю.

— Из-за паука.

— Паука?

— Отец Джереми доставал из сарая старую газонокосилку. Собирался пожертвовать ее какому-то благотворительному фонду, понимаешь? И тут его укусил белобрюхий паук, так что пришлось ампутировать палец. Тот, который показывают, когда надо кого-нибудь послать.

— Так ли уж он был ему необходим на твоей свадьбе?

— Ну, дело в том, что он ждал операции на колене. А из-за ампутации пальца эту операцию пришлось отложить, и они не могли позволить себе бизнес-класс, а ты же знаешь, каково летать этими дальними рейсами, даже если у тебя нет артрита коленного сустава. Но мы обещали им устроить что-то вроде показательной свадьбы, когда прилетим.

Мы прошлись по холлу до стоявших друг напротив друга кресел, которые заняли Анджела с Джереми.

На одном кресле спал Джереми в футболке и шортах. На другом стояли сумки Анджелы, которые мы переставили на пол, и почти что свежий букет орхидей и роз, который она нежно опустила себе на колени.

— А что думает об этом Джереми? — тихонько спросила я. — О том, что ты летишь в этом платье?

— А, он сказал, что я с ума сошла.

— Ты с ума сошла, — сказал Джереми.

— Разве твоя мама не рада будет увидеть меня в свадебном платье?

— Как хочешь, любимая, сегодня ведь твой день.

И правда, это был ее день. Все удавалось, как по волшебству. Скамьи в церкви были украшены чайными розами, макетами старинных скрипок и фиолетовыми лентами. Подружки невесты в пышных юбках из шелка-сырца позировали, изящные, как фарфоровые статуэтки, фотографу, который однажды снял фотосессию для «Вог». На свадебном приеме играл струнный квартет, и жених с невестой безукоризненно танцевали венский вальс благодаря взятым восьми месяцам уроков танцев. Обед триумфально завершился взятием похожего на башню свадебного торта.

Новобрачные приехали в аэропорт на лимузине, а примерно через два часа полета Анджела перегнулась к мужу через широкую ручку кресла бизнес-класса и проворковала:

— Вот видишь, не так уж все и плохо, правда?

Она с восторгом отвечала на неизбежные вопросы персонала и других пассажиров: «Да, мы женаты всего семь часов», «Австралия», «Нет, нет, я с ними еще не познакомилась».

Она не взяла ничего почитать в самолете, а кино решила не смотреть, потому что наушники испортили бы ей прическу. Она уже дважды прочла инструкции по безопасности в кармашке на спинке сиденья и думала о том, какая это была бы трагедия, если бы ей пришлось выкинуть свадебные туфли в случае эвакуации пассажиров по надувному спуску. Туфли были шелковые. Как и маникюр на ее безымянном пальце, они были помечены монограммой с ее (новыми) инициалами. Они стоили больше ее заработка за полмесяца. После первого обеда в самолете заботливый стюард по имени Кайл принес ей стопку глянцевых журналов. Она внимательно оглядела его стрижку с высветленными прядями и безукоризненные ногти. «Наверное, гей, — подумала она. — Какая жалость!»

Анджела знала, что ей не следует даже одним глазком заглядывать в последний номер журнала «Будущая новобрачная». Читать журнал для невест всего через несколько часов после заключения брака — это все равно что обречь себя на страшные муки. Но она все-таки заглянула в журнал и была жестоко наказана. Ведь на его странице она увидела обручальное кольцо, которое было гораздо, гораздо красивее, чем то, которое всего несколько часов назад появилось на безымянном пальце ее левой руки. Кольцо в журнале было прекрасно. Выглядело ослепительно. И очень оригинально. Традиционному комплекту из кольца для помолвки и соответствующего по стилю обручального кольца, который выбрала Анджела, более мудрая невеста из журнала предпочла одно широкое кольцо с роскошным сочетанием бриллиантов и золота. И как это не пришло Анджеле в голову раньше?

Она-то думала, что успешно решает свою проблему импульсивных покупок, но здесь, в «Будущей новобрачной», было найдено доказательство того, что она совершила промах в таком серьезном вопросе, как выбор свадебного кольца. Когда же, о, когда она, наконец, приучит себя всегда заглядывать в магазин за углом, прежде чем делать покупку?

Впрочем, рассудила она, еще не все потеряно. Придется ей поносить свое колечко с бриллиантом императорской огранки и простое обручальное кольцо год или два, а потом она получит новый комплект. Она была уверена, что Джереми не будет возражать. Нельзя же ожидать, что стильная женщина будет все время носить одни и те же украшения.

— Тебе удобно во всем этом великолепии? — спросила я Анджелу.

— Боже мой, нет, конечно. У меня все руки чешутся под кружевами, а жесткие вставки корсета давят на соски.

Она встала и потянулась, поворачивая изящную шейку, отчего от сложной конструкции из завитков и кос отделилась еще одна светло-русая прядь. На минуту ее внимание привлек спящий на мраморном полу молодой человек: его подружка прикорнула рядом, положив ему на живот голову с разметавшимися черными кудрями.

— Сразу понятно, что он австралиец, правда? — сказала Анджела, снова садясь. — Взгляни на его ноги — прямо как деревья.

Растрепанный Джереми, проснувшись, распрямился в кресле и уже читал финансовый журнал. Его худые ноги, торчащие из синих шорт, были покрыты темными волосами. Он зевнул и почесал пальцем ноздрю.

Я заметила, как по лицу Анджелы пробежала легкая тень брезгливости, прежде чем она снова повернулась ко мне.

— Обещай мне кое-что, Рози, — сказала она с тем истинно сестринским выражением на лице, с каким иные женщины обращаются к тем, которых выбрали в качестве временных союзниц. — Обещаешь?

— Что?

— Сначала обещай.

— Ладно, обещаю.

— Обещай перед любой покупкой всегда заглядывать в магазин за углом, прежде чем принять решение.

Вскоре после того, как новобрачная поделилась со мной этим перлом мудрости, на ее рейс объявили посадку. Шагая к выходу и влача за собой с четверть акра белого атласа, она обернулась ко мне и в последний раз помахала на прощание. Я поняла, что никогда больше ее не увижу. Но ее неоконченная драма не давала покоя моему воображению.

Прошло несколько дней. Гуляя вдоль реки в городе, полном необычных звуков и незнакомых запахов, я все еще продолжала думать, как все закончилось. Вряд ли Анджела предусмотрела, что букет придется сдать на таможне. Я совершенно ясно представляла себе, как она хлопает ресницами перед парнями в форме таможенников и спрашивает, какое отношение имеют предупреждения о портящихся фруктах и фруктовых мушках к ее прекрасному букету? Я не думала, что это тронет таможенников, но они, по доброте своей, подождут, пока Анджела не выйдет через высокие вращающиеся двери, прежде чем выкинуть белые розы и розовые орхидеи в грязное мусорное ведро аэропорта.

— Почему ты мне не сказал? — спросила она Джереми.

— Не переживай, девочка, я куплю тебе новый букет.

— Но он будет не такой.

— Какая разница, малыш?

— Для меня очень большая! Но тебе, похоже, все равно!

Да, вот так она огрызнется, но сразу же пожалеет об этом. Она ведь знает, что невесты не огрызаются. Невесты спокойны, безмятежны и счастливы.

«Соберись, Анджела! — скажет она себе. — Это же твой медовый месяц!»

Это слово казалось таким сладким в исполнении туристического агентства на Пикадилли. Медовый месяц! Она чувствовала, как звуки буквально тают во рту, когда он произнесла это слово, обращаясь к бесцветной девушке за стойкой, которая, без сомнения, жалела, что это не она летит в Австралию в свой медовый месяц. «Да, мне можно позавидовать, — думала Анджела, — даже если у меня нет орхидей!» И она вычеркнула букет из своей воображаемой картины и вместо этого сосредоточилась на том, как будет махать рукой — совсем как принцесса.

Когда молодожены Катберт заняли свои места в австралийском авиалайнере и стартовали к финишу своей свадебной эпопеи, Анджела взяла мужа за руку. Она заулыбалась, как кинозвезда, увидев, как луч света сверкнул на ее золотом обручальном кольце. Остался всего час. Всего лишь час, маленький кружок времени размером с циферблат ее часов «Раймонд Уэйл» (которые, конечно, безупречно сочетались с часами Джереми). Когда погасли таблички «Пристегните ремни», стюардесса в обтягивающем ее изящные формы синем костюме протянула новобрачным, маленькую бутылку шампанского и два пластиковых стаканчика.

— Мы хотим вместе с вами отпраздновать ваш торжественный день, — улыбаясь, проговорила она с сильным австралийским акцентом.

День был ветреный, как раз такой, когда разгораются пожары в степи, и самолет трясло. В одной из зон турбулентности, потеряв равновесие, стюардесса опрокинула прямо на белую атласную юбку Анджелы стаканчик красного вина, предназначенный для джентльмена в следующем ряду. В глубине души, на самом-самом ее дне, Анджела понимала, что девушка не виновата. Но понимание было запрятано слишком глубоко и не помешало ей завопить:

— Дура! Посмотри на мое платье! Ты хоть представляешь, сколько это платье стоит? Нет! Конечно, нет! Ты его погубила, глупая, неуклюжая корова!

Стюардесса стала смущенно извиняться и промокать пролитое вино.

— Перестань! Не трогай! Ты только хуже сделаешь, кукла безмозглая!

— Послушайте, извините, она вспылила. У нас был действительно трудный день, — вмешался Джереми.

— Как ты смеешь? Ты еще смеешь ее выгораживать?

— Послушай, ты ведешь себя неразумно.

Тут Анджела заметила, что уголок рта ее мужа дрогнул в едва заметной улыбке.

— Ты надо мной смеешься?

— Ну, вообще-то… Извини, милая… Ты и правда немного смешно выглядишь.

Анджела вскочила с места, проплыла по проходу между креслами в конец салона, в тесный туалет, который она почти наполнила пышными залитыми вином юбками, и начала плакать. Когда слезы кончились, она посмотрела на себя в зеркало. Под безжалостным светом флюоресцентных ламп она увидела свое заплаканное, помятое лицо. Наверное, где-то в пути они пересекли линию дат. Все было кончено. Кончился ее счастливый день.

Но она так легко не сдастся. Она вытерла размазавшуюся тушь и глубоко вдохнула, наполняя легкие решимостью. Она вернулась на свое место и сидела рядом с Джереми в сдержанном молчании (нет, поймите, она вовсе не дулась), пока самолет не приземлился и не остановился.

— Еще раз поздравляем. И мне действительно очень жаль, — сказала неловкая стюардесса, передавая Анджеле сумки с полки над сиденьями.

— Я понимаю, что вы не нарочно, — сказала Анджела.

Нет смысла дуться на человека в день своей свадьбы. Новобрачная должна быть счастливой. И великодушной. А раз больше некому позаботиться о ее счастье, придется ей показать свое моральное превосходство и сделать все самой.

У люка самолета она настроилась. Она выйдет, улыбнется и помашет рукой. Все просто: выйти, улыбнуться, помахать. Но едва она шагнула вперед и ступила на трап, как налетевший яростный порыв ветра сорвал фату с ее головы и понес над взлетной полосой к видневшимся в дали соснам лесопосадок.

Мистер и миссис Катберт наблюдали эту необычную сцену через огромное стекло зала прилетов. Под ураганным ветром залитые вином юбки Анджелы стали серьезной помехой движению: они громко хлопали на ветру, пока она с трудом одолевала первые несколько ступенек. Когда модельеры создают шелковые свадебные туфли-лодочки, даже если те стоят больше средней зарплаты за полмесяца, они, к сожалению, не проверяют их на устойчивость. Вот почему, спустившись до половины лестницы, Анджела поскользнулась и проделала остаток пути на заднице.

— Ах, бедняжка! — воскликнула мама Джереми, пряча насмешливую улыбку за носовым платком.

Как в хорошем немом кино для сцены, которая последовала за падением, субтитры не понадобились. Катберты увидели, что хотя Джереми и бросился на помощь своей прекрасной даме, ему не удалось удержаться от смеха. Они также заметили, что Анджела сочла Джереми виновным в несчастном случае. С ее губ с огромной скоростью посыпались слова, которые каждый любитель телетрансляций крикетных матчей мог бы расшифровать без малейшего труда. Некоторое время Джереми воспринимал эту тираду с безропотным видом, потом воздел руки к небу, повернулся к невесте спиной и решительным шагом направился к зданию терминала.

— Неплохо для первой семейной ссоры, — одобрительно покачал головой мистер Катберт-старший, когда Анджела швырнула Джереми в голову сначала одну шелковую туфельку с монограммой, затем другую.

Джереми поднял одну из туфелек и, не глядя, бросил назад через плечо, однако его высокий пас был перехвачен игроком австралийской футбольной команды «Шаркс», возвращавшейся с празднования закрытия сезона. Его собратья заулюлюкали, требуя продолжения игры. Анджела погналась за одним из них, но парни проделали еще одну серию быстрых передач. И тут бесстыжий ветер задрал кверху пышные юбки и накрыл Анджелу с головой, предоставив футболистам возможность поглазеть на ее кружевные трусики и подвязки.

Здесь я ее и оставляю: посреди погони за туфелькой с монограммой, в водовороте подхваченного ветром белого платья. Признаюсь честно, что струсила и покинула ее в этот момент, так как у меня просто не было сил вынести следующую сцену. Я довела Анджелу до той минуты, когда она оказалась в нескольких метрах от родителей мужа, но не дальше. Я достигла в этой истории точки, соответствующей тому моменту телефонного розыгрыша на радиостанции, когда я обычно перехожу на другую волну, или той минуте кинофильма, когда нелепый комический герой, в очередной раз попав в дурацкое положение, заставляет меня вскочить с места и с перекошенной миной пробираться в темноте к выходу из кинозала. Хотя странно, правда? Странно, что я вдруг начинаю проявлять такую чувствительность, когда сама же и столкнула героиню с лестницы.

Понуждаемая легкими уколами совести, я с виноватым видом вернулась к тому моменту истории, когда Анджела вышла на верхнюю площадку трапа самолета, и немного постояла рядом с ней, оставаясь на высоте ее положения, чтобы полюбоваться открывающимся отсюда видом. Мне пришло в голову, что, может быть, и не стоило спускать ее с лестницы. И еще, что я сэкономила на сострадании героине, его должно быть чуточку больше.

Возможно, несмотря на свою глупость, невеста все же не заслуживала такого унизительного наказания. Но сейчас, стоя рядом с ней на верхушке трапа, я все больше и больше убеждалась в том, что уберечь ее от падения было не в моей власти. Я поняла, что это неизбежно и даже было предсказано в одной народной мудрости: Анджеле Катберт (урожденной Вуттон) суждено было съехать вниз по ступенькам на пятой точке. И вряд ли кому-либо еще удастся с такой же полнотой реализовать в жизни поговорку «Хвалилась, хвалилась да набок завалилась».

Работа

Блестящая карьера Рози Литтл

Когда-то (я пользуюсь прошедшим временем осознанно в искренней надежде, что сестры-феминистки сделали свое волшебное дело и с тех пор все изменилось) демографический состав редакции средней газеты вполне мог привести девушку в отчаяние. Хотя большинство репортеров составляли талантливые и честолюбивые молодые женщины (честолюбивые означает отчаянно стремящиеся попасть на телевидение), среди заместителей главного редактора преобладали мужчины средних лет. А если точнее, разведенные алкоголики, хронически пропускающие через свои измученные почки репортерскую прозу. Остальные заместители главного редактора были мамы: эти бывшие репортеры двадцати с чем-то лет от роду вернулись к исполнению обязанностей после отпуска по уходу за ребенком. Они приносили на работу пластиковые контейнеры с остатками семейного обеда и страшные истории о мастите и мышцах тазового дна. И, разумеется, все авторитеты, которые принимали окончательное решение в кабинах за матовым стеклом, были мужчинами в возрасте моего дедушки.

Особенно в долгие, томительно влекущиеся часы ночной смены, когда я сидела за столом ночного репортера, измученная голодом и передозировкой кофеина, я, бывало, блуждала взглядом по офису и думала: «Неужели это и есть моя судьба? Мне не светит попасть на телевидение — у меня негладкие волосы. Значит ли это, что мне следует сменить гардероб на приятные костюмы пастельных цветов и перейти в отдел связей с общественностью? А может, я попаду за стол заместителя главного редактора и буду сидеть там в клетчатой юбке и строгой блузке, поедая разогретый в микроволновке ужин и рассказывая отнюдь не заинтересованным слушателям, сколько швов у меня осталось от последней эпизиотомии. О господи, нет! — взмолилась я ко всем богам мироздания, которые могли меня услышать: — Пожалуйста, пусть это буду не я. И не дайте мне стать и такой, как Лорна!»

Лорна — это наша ходячая аномалия, женщина более чем зрелого возраста, давным-давно ступившая на карьерную лестницу нашей редакции и постепенно взобравшаяся по ней до перекладины руководителя высокого уровня. Она так долго сидела в кресле первого заместителя главного редактора, ссутулив плечи и вытянув шею, что, даже стоя, выглядела так, как будто все еще сидит. Тяжелые складки жира волнами сплывали с ее боков на широкие бедра и выступавший живот, на который сверху давила гигантская грудь, видимо, никогда не знавшая бюстгальтера.

Лорна всегда вела себя очень тихо. Она не издавала ни звука, даже когда быстро печатала, и ее пальцы, быстро мелькавшие при полной неподвижности запястий, напоминали мне ноги ирландского танцора. Но ее молчание не было доброжелательным. Она пользовалась им как крокодил, неподвижно лежащий на мелководье и притворяющийся безобидным гнилым бревном. Но на коротких дистанциях крокодил может развивать скорость скаковой лошади, и тогда — берегите свои яремные вены!

Слева от стула главного заместителя редактора можно было разглядеть на ковре протертую дорожку, которая слегка отклонялась от оптимальной траектории движения, и новым курьерам требовалось не более двух дней, чтобы понять, почему к столу следует приближаться именно этим путем.

— Некомпетентность! Больше всего ненавижу некомпетентность, — бормотала Лорна и снова впадала в свое крокодилье безмолвие, в то время как какой-нибудь румяный стажер тихо истекал кровью от множественных порезов, нанесенных ее острым языком.

Иногда она шипела сквозь зубы:

— Полгода. Еще полгода. Полгода, и я уволюсь…

Все знали, что Лорна собирается уволиться через полгода, потому что она собиралась уволиться через полгода уже двадцать пять лет подряд. Говорили даже, что, вступая в свою первую должность в те приснопамятные дни, когда в редакции раздавался бодрый звон кареток пишущих машинок, а репортерам было позволено курить на своем рабочем месте сигарету за сигаретой, Лорна пожала руку редактору и сказала, что собирается поработать здесь всего полгода. Однако я никогда не верила в эту историю по той простой причине, что она не объясняет присутствие Оскара. Принести в офис растение в горшке — о чем это говорит? Я считаю, о взятии на себя серьезных обязательств.

Вся симпатия к Лорне, которую мне удавалось из себя выдавить, была связана с тем, как я представляла себе ее первый выход на работу на пару с этим самым Оскаром. В своих фантазиях я одела ее по этому случаю в серо-коричневые юбку с жакетом и перекрасила ей длинные, седеющие волосы в приятный светло-каштановый цвет. Я нацепила ей на нос очки в массивной оправе, и хотя они вовсе ей не шли, однако наводили на мысль, что эта некрасивая, приземистая молодая женщина может скрывать в себе множество интригующих секретов. Все эти намеки на глубоко упрятанные чувства подтверждало наличие молодой монстеры по имени Оскар — это был одинокий нежный стебелек с парой листьев, похожих на протянутые детские ручки, зеленеющей в керамическом горшке, который Лорна прижимала к себе локтем согнутой руки.

С течением времени Оскар стал настоящим монстром и вырос из нескольких горшков. Особенно значительная перемена обстановки последовала, когда его быстрый рост, а также появление новых компьютерных терминалов вынудили его спуститься со стола на пол, к ногам Лорны. Когда я пришла работать в службу новостей, Оскар прозябал в колоссальных размеров черной пластмассовой кадке, стоявшей справа от кресла первого заместителя главного редактора. Теперь он представляет собой скорее дерево, чем комнатное растение: ствол его по толщине уже вполне может сравниться с лодыжкой самой Лорны.

Помнится, мой первый понедельник в газете был для нас обоих днем, исполненным глубокого смысла: я прикалывала свои любимые фотографии и цитаты к обитой сукном стенке, отгораживавшей мой стол от прочих в офисе, и пристраивала на столе небольшую картину моей уже успевшей к тому времени прославиться подруги-художницы Евы. А Оскар потянулся и впервые дотронулся кончиком верхнего листа бледной лампы дневного света на потолке, которую по ошибке принял за солнце.

Если мы перенесемся на четыре года вперед, мы увидим, как тот же лист удрученно клонится к земле. За это время ствол Оскара дорос до потолка и сделал поворот, так что теперь его крепкий зеленый изгиб уткнулся в разочаровавшую его лампу.

А я? Я постепенно поняла, каково это быть дочерью хвастливого мельника. Наверное, вы помните сказку, в которой мельник, чтобы представиться важной персоной, рассказал королю о том, что его дочь умеет прясть из соломы золотые нитки. Король запер дочь мельника в каморке с прялкой и охапкой соломы, которую она должна была превратить в золото к утру, если ей дорога жизнь.

— Вот тебе несколько слухов, — говорил мне редактор, прежде чем снова исчезнуть за своей панелью матового стекла. — Сделай из них сорок сантиметров текста к вечеру, будь любезна.

— Вот половина предположения и крупица неподтвержденного факта, — говорил он мне на следующий день. — Шестьдесят сантиметров к вечеру, если тебе дорога твоя жизнь.

А иногда мне приходилось прясть сантиметры колонки из ничего.

— Скажи, почему тебе нравится математика? — присев на корточки, спросила я, однажды Бруно, семилетнего победителя австралийской олимпиады по математике для седьмых классов: тот в ответ лишь чмокнул пару раз губами, имитируя звук падающих капель:

— Не знаю.

— Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

— Не знаю.

— Что ты почувствовал, когда узнал, что выиграл олимпиаду?

— Не знаю.

— На что ты собираешься потратить призовые деньги?

— Не знаю.

«Ты умственно отсталый или просто маленький говнюк? — думала я, глядя на него с ненавистью. — Нет-нет, можешь не отвечать, я уже догадалась».

Как-то раз мне довелось кричать на ухо столетнему старику, растерявшему все свои былые комплексы наряду с контролем над собственным мочевым пузырем и девятью десятыми остроты зрения.

— В чем секрет вашего долголетия, мистер Гросвенор?

— Сиськи у тебя что надо, — ответил тот, роняя слюну на одну из нескольких десятков свечек, горевших на его именинном торте.

— Ох, извините, — смущенно буркнула его почти столь же престарелая дочь, перехватывая руку старца, уже заползшую за ворот моей рубашки. — Отец всегда был настоящим джентльменом.

Почти алхимическим путем мне обычно удавалось наскрести достаточно слов для подписей под фотографиями, например: «Спросите у семилетнего вундеркинда-математика Бруго-Кроуфорда, в чем секрет его успеха, и он скажет вам: „В повторении“». Или такой вот текстик: «Хотя Терри Гросвенору исполнилось сто лет, он по-прежнему ценит простые радости жизни». Проблема заключалась в том, что сей алхимический процесс не прекращался после того, как я сдавала работу и шла домой. Иногда я проводила бессонные ночи, гадая, какие еще трансформации претерпит статья, выходящая за моей подписью.

— Только у меня есть просьба, — сказал мне однажды некий высокопоставленный бюрократ из Министерства здравоохранения, которому я пообещала отдать все, что у меня есть, вплоть до будущего первородного сына, если он поможет мне спрясть из полученной от него соломы необходимое количество текста. — Запомните, я даю вам это интервью только при условии, что вы не будете употреблять слово эпидемия. Здесь мы говорим не об эпидемии, а о нескольких изолированных случаях воспаления желез, и мы не хотим вызывать у населения ненужную панику.

— О господи, только не это! — воскликнула я на следующее утро, когда зашла за молоком в магазин на углу и увидела свежий номер нашей газеты, на первой полосе которой красовался броский заголовок: «Угроза эпидемии: подростки заражаются через поцелуи».

Слово Рози Литтл

О газетных заголовках

Говорят, что спорт в цивилизованном обществе служит заменой войны, а также, что игры, в которые мы играем в детстве, должны готовить нас к реалиям взрослой жизни. Кстати, мой брат в своем капиталистическом детском садике был чемпионом по игре в «Монополию» и разработал безжалостную стратегию, успешность которой отражается на его банковском балансе по сей день в лучшую сторону. А вот меня до сих пор подводит какая-то нелепая сентиментальность, так что я готова принести в жертву все что угодно, лишь бы аккуратно разместить на своей стороне доски комплект из трех карточек с красной каемочкой и с изображениями Флит-стрит, Трафальгарской площади и Стрэнда.

Долгие рабочие смены в отделе новостей оставляют достаточно времени для размышлений о том, как детская настольная игра-стратегия может стать гарантом будущих успехов в карьерном росте, и даже способствуют разработке правил ролевой игры с целью подготовки будущих журналистов к переходу в четвертое сословие. Я назвала бы ее «Срочно в номер».

«Срочно в номер», игра для четверых игроков, точно воспроизводит подлинный процесс повседневного придумывания заголовков. Не буду утомлять вас сложными подробностями игры; достаточно сказать, что в комплект входят два набора карточек. На карточках одного комплекта напечатано по одному слову (ужас, террор, шок, эпидемия, мольба, угроза, трагедия и т. п.), а другой состоит из карточек со сценариями новостей, например:

«Вчера пожилая женщина была госпитализирована по поводу шока после того, как молодой человек ворвался в парикмахерскую с водяным пистолетом. Очевидно, недовольный прической, которую ему сделали в этой парикмахерской днем раньше, он направил в парикмахершу мощную струю воды из игрушечного пистолета, крича, что он не единственный клиент, недовольный ее услугами».

Игроки должны за девяносто секунд соорудить из своего набора карточек со словами заголовок, подходящий для этого сценария. Для вышеуказанного сценария мы можем выбрать «Ужасное нападение террориста». Или «Трагедия: подросток с пистолетом». Или, например: «Угроза эпидемии насилия».

Возможно, опытный образец игры в заголовки, который я слепила из материалов отдела искусств всего за пару долгих ночных дежурств, все еще пылится под моим старым столом. Но вряд ли кому-либо удастся создать заголовок лучше, чем тот, что был придуман всего за семьдесят шесть секунд в понедельник вечером, когда новостей не было вовсе, потому что в отделе сломался факс: «Из вертолета: мольба голой монахини!»

Блеск этого заголовка затмил мое воспоминание о новости, которую он предварял, но она точно была уже ни при чем. В тот день продажи наверняка резко возросли.

В ночную смену перед Рождеством, когда исполнилось четыре года и один месяц моей работы в газете, я надела в честь праздника свои высокие красные ботинки «Доктор Мартенс». Я позвонила в полицию — ведь работа дежурного полицейского как раз в том и заключается, чтобы в ночь на Рождество через каждые полчаса отвечать (без права хранить молчание) на мой бодрый вопрос: «Есть происшествия?»

— Нет, все спокойно.

Я положила трубку и по очереди позвонила в пожарную часть, «скорую помощь» и еще в Службу точного времени только потому, что говорящие часы на моем столе, в отличие от всех прочих моих ночных собеседников, не вздыхали тяжело в ответ на мой вопрос, что следовало понимать как «Черт подери, это опять она!».

«Если я буду экономить изо всех сил, — рассудила я, ласково попрощавшись с говорящими часами, — я смогу уволиться отсюда через полгода!»

Фраза эхом отдалась в моей памяти и вызвала сигнал тревоги. «Я уволюсь через полгода», — вспомнилось мне любимое выражение Лорны.

Неужели это я только что об этом подумала? Я бросила взгляд на кресло первого заместителя, и сердце у меня дрогнуло: пусто! Там никого не было!

— Где Лорна? — спросила я, перекрывая гул голосов, стоявший над столом заместителей.

Неужели ее неразменные шесть месяцев наконец истекли? Ночные замреды уже опрокинули по паре стаканчиков и в своих красных с белым рождественских колпаках напоминали свору старых злобных гномов.

— Не паникуй, она просто взяла отпуск на две недели, — сказал один из них, откидываясь на спинку стула и почесывая яйца. — О, черт! Я ведь обещал поливать Оскара.

Оскар, заменявший в офисе рождественскую елку, был снизу доверху увешан красной и золотой мишурой. На одной из верхних веток покачивался сусальный ангелочек.

— Я обещал, что не подведу тебя, Лорна, беби! — воскликнул замред, направляя пахучую струю желтой мочи на грубую кору у основания ствола Оскара.

— Что-нибудь случилось? — бодрым голосом спросила я у дежурного полицейского час спустя.

— Ничего, — устало ответил он.

— Что-нибудь случилось? — спросила я дежурного пожарного.

— Ничего, — твердо сказал он.

— Что-нибудь случилось? — спросила я дежурного в «скорой помощи».

— Ну, честное слово, что вам неймется? Сегодня ведь Рождество, — захныкал тот.

— Как ты, любимый? — спросила я у говорящего будильника.

— Точное время после третьего звукового сигнала: девятнадцать часов шесть минут двадцать секунд, — сообщил тот.

— У тебя какой-то грустный голос, — сказала я. — Все хорошо?

— Точное время после третьего звукового сигнала: девятнадцать часов шесть минут тридцать секунд, — ответил будильник, и я прекрасно понимала, что он чувствует в этот момент.

— Что-нибудь случилось? — спросила я дежурного полицейского участка еще час спустя.

— Ни хрена, — ответил он еще более устало.

— Но сегодня же Рождество. Обязательно должно что-то случиться. Что угодно.

— Ну…

— Да?

— Это пока только слухи. Я сам почти ничего не знаю.

— Хм-м?

— Мы только что выслали аквалангистов в порт. Какой-то бедняга всплыл у доков.

Мы не пишем о самоубийствах, потому что внимание к ним якобы поощряет самоубийц. Но если произошло что-нибудь более приемлемое: несчастный случай, раскрыта какая-то тайна или убийство, то статья почти готова.

— Вы меня спасли, — сказала я, когда он дал мне точный адрес.

Я приехала на место происшествия на машине с номерными знаками газеты, но оставила ее в нескольких кварталах от набережной. Выйдя из машины, я спрятала блокнот и ручку, засунув их за пояс юбки, под жакет. Я была достаточно опытна, чтобы понимать, что любознательность простых прохожих вызывает куда меньше недоброжелательности, чем профессиональное любопытство, в котором я специализировалась.

Зайдя в доки, я спустила воображение с поводка. Как будет выглядеть этот труп? Он будет раздутый и посиневший. Может быть, руки и ноги истерзали крабы, а глаза высосали угри? А вдруг это какой-нибудь мой знакомый? Вдруг я узнаю его лицо? Я придумала несколько восхитительно мрачных сценариев, но была вынуждена прервать свое развлечение, когда увидела, что аквалангисты уже закончили работу. Один из них, с мокрого костюма которого все еще капала на цементную дорожку вода, закрывал молнию на мешке с трупом, а другой стоял спиной к служебной машине, растирая полотенцем голый торс. С парковки выезжала машина скорой помощи, готовая забрать тело.

Я обошла машину водолазов, заметив на ходу, что на пассажирском сиденье рядом с рулоном яркой рождественской оберточной бумаги лежит сумка игрушек, все еще в упаковках. Я представила себе завтрашнюю утреннюю сцену в доме у водолаза: детки в пижамах, торопливо дожевывая зерновые хлопья на завтрак, с радостным писком срывают с подарков аляповато-пестрые обертки.

— Привет, — сказала я, протягивая руку аквалангисту, застегивающему теплую на вид рубашку.

— Привет.

— Рози Литтл. Я репортер, — извиняющимся тоном представилась я.

— Ну, все в порядке, мисс Литтл. Мы его ждали. Он утопился пару дней назад. Так что вам беспокоиться не о чем.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Спасибо, — сказала я. — И с Рождеством.

— Работаешь допоздна? — неожиданно продолжил он разговор.

— До полуночи, — с опаской ответила я.

— А потом?

Он обернул полотенце вокруг талии и стянул костюм аквалангиста, пока я изо всех сил старалась на него не смотреть.

— Ну, наверно, все зависит оттого, в какой я истории.

— Разве ты не знаешь?

— Нет, уже не знаю.

— Ну, надеюсь, что это не рассказ про тыкву.

— Нет, нет. Точно не он.

— Значит, у тебя найдется время выпить со мной по стаканчику в честь Рождества? — спросил он, натягивая джинсы и кивая в сторону ближайшего паба: за столиками на веранде сидело несколько веселых компаний.

Он представился как Падди и купил две кружки пива. Попивая его, мы разговаривали о дайвинге, о подводном плавании для удовольствия, а не за трупами. Я растроганно смотрела на крохотные кристаллы соли, образовавшиеся на его темных ресницах и бровях.

— Знаешь, — сказала я, — у меня сложилось впечатление, что тебе есть к кому возвращаться домой.

— Да ну?

— На переднем сиденье твоей машины была кукла Барби и крикетный набор.

— Вот как?

— Понимаешь, я профессиональный наблюдатель.

— И что, опытный наблюдатель Рози Литтл, тебе не пришло в голову, что у меня могут быть племянники и племянницы?

— Дядя, который не перепоручает покупку подарков кому-нибудь другому? Что случилось с твоей мамой?

— Она умерла.

— О боже… Мне очень жаль.

— Забудь. Нет, правда, забудь. Давай выпьем еще, и расскажи мне о себе… Ты всегда ходишь на работу в таких чудных красных ботинках?

— Я бы с радостью рассказала, но мне надо обратно на работу, — ответила я так, чтобы ему было совершенно ясно, что возвращаться на работу мне вовсе не хочется.

— Может быть, как-нибудь еще увидимся? — предложил он, и я ответила неким гибридом робкой улыбки и радостной ухмылки.

Он протянул мне карточку с именем и фамилией. К моей улыбке примешалось сожаление: уголки рта поползли вниз, а не вверх.

— Жалко, — прошептала я, скорее себе, чем ему, потому что он уже успел мне понравиться.

— Почему? У тебя кто-то есть? Есть к кому возвращаться домой?

— Нет. Боюсь, все дело в говорящих фамилиях, мистер Вульф, — ответила я, все еще улыбаясь.

Он допил пиво одним глотком и перевернул кружку с потеками пены на салфетку.

— Г-р-р-р, — прорычал он, и мне было весело видеть, что на его лице тоже мелькнула улыбка сожаления.

Я тихонько пробралась в редакцию через боковую дверь и устроилась за столом ночного репортера. Но увы, самый нервный из фотографов газеты уже шагал взад-вперед по комнате в своих слишком белых кроссовках и жилете со множеством карманов, не считая всех остальных прибамбасов.

— Куда ты подевалась? — спросил он и продолжал, не ожидая ответа: — Вот, взгляни.

Он пролистал на мониторе с десяток фотографий сгоревшего дотла загородного дома. Сердце у меня тревожно забилось. Где это произошло? Когда? Это были превосходные снимки — на некоторых виднелись одетые в желтое пожарные среди дыма и пламени, но на большинстве фотографий я увидела членов семьи, в ужасе глядевших на закопченный и залитый водой остов дома.

— Когда это случилось? — спросила я.

— Без четверти восемь. Тебя не было на месте, так что я поехал один.

— Я звонила в пожарку всю ночь. Проклятый огнеборец все время отвечал, что ничего не случилось.

— Посмотри-ка. Вот это снимок! Подойдет для первой страницы, — показал он, и я не могла не согласиться.

Это была панорама после пожара: на первом плане стояла маленькая золотоволосая девочка в платье в горошек, с пятном сажи на ангельски-пухлой щечке. Она прижимала к себе обгоревшие остатки рождественского венка со входной двери, теперь сорванной с петель. На глазах ее блестели слезы. Душераздирающая картина. Идеальный кадр.

— И я все пропустила, — скорбно проговорила я.

— Ага.

— Ты что-нибудь записал?

— Имя девочки. Мэдисон Джонс. Ей четыре с половиной года.

— И это все? Все, что ты знаешь?

— Ага.

— Я по уши в дерьме.

— Точно.

— А может быть, и нет, — вдруг оживилась я. — В имени Мэдисон одно «д».

— Ну да. Ну и что? Что ты собираешься делать?

— То же, что и всегда, — мрачно ответила я.

Я села за стол и взялась за свою пряжу.

Через полтора часа первый выпуск рождественской газеты прямо с печатного станка попал в руки редактора. Он вызвал меня в свой кабинет и, повернувшись на своем кресле с высокой спинкой, устремил на меня непроницаемый взгляд, вызвавший болезненный укол совести.

— Это золото, а не статья, — сказал он, расплываясь в улыбке. — Чистое золото.

Он показал рукой на газету, лежавшую у него на столе. Большую часть первой полосы занимала фотография белокурой малышки Мэдисон на фоне руин родного дома. Под фотографией шрифтом «Бодони», шесть биллионов пунктов, была в качестве анонса приведена цитата из моей статьи, размещенной на третьей страницы газеты. Броский заголовок гласил: «Как Санта-Клаус найдет меня теперь?»

— Подумать только, что она такое сказала, — проговорил редактор, качая головой, как добрый дедушка, и тут до меня наконец дошло, что он всерьез готов поверить, будто я и впрямь способна прясть для него золото из соломы.

— Подумать только, — тихо поддакнула я.

— Просто волшебство, — сказал редактор, ставя передо мной на стол бутылку шампанского. — Думаю, теперь ты доросла до более ответственных заданий, согласна?

Выйдя из его кабинета, я, чтобы отделаться от возникшей перед моим мысленным взором ежедневной охапки соломы, мгновенно выросшей до размеров стога, открыла шампанское, залпом выпила один стакан, налила себе второй и присоединилась к заместителям редактора, фальшиво исполнявшим фривольные рождественские гимны.

— Мама с Сантой под омелой целовались до утра! — распевали мы под бой башенных часов, возвещавший наступление Рождества.

Ночная смена закончилась, на полу редакции валялись пластиковые стаканчики, пустые бутылки, пакеты из-под чипсов, первые экземпляры утреннего выпуска и пьяно храпящий заместитель редактора: уборщицам будет чем заняться. Я упала в кресло Лорны и опустила голову на утреннюю рекламу газеты с заголовком: «Ужасная трагедия: пожар под Рождество». Через пол мне передавалась вибрация печатного станка, который все еще стучал в глубине здания, усердно размножая мое замечательно вранье.

Меня сморил сон — неглубокий, чуткий. Мне приснилось, будто Оскар одним движением своего змеевидного ствола сбил пластиковую крышку с лампы дневного освещения, которая дразнила его так долго. Затем он пробился сквозь запутанные черно-красные электрические провода в вентиляционную шахту и еще дальше, так что показалась изнанка крыши. Он запустил лист между двумя плитами изоляции и несколько раз врезал по крыше крепко сжатым зеленым кулаком, разрывая серебристый слой изоляционного материала. На пол посыпалась черепица, а в офис ворвалась струя свежего ночного воздуха. Через дыру в крыше виднелся кусочек темного неба, усеянного сверкающими звездами, легко протыкавшими остриями света полупрозрачную вуаль облаков. Вместо луны на небе был подвешен светящийся циферблат башенных часов.

Потом кто-то еще пробрался в мой сон и наступил на край кадки Оскара. Это была женщина, обхватившая ствол монстеры обеими руками. Когда она поставила ногу на нижнюю ветку, раздался тихий треск. Она полезла вверх по стволу, методично переступая с ветки на ветку и все больше от меня удаляясь. Это было спиральное движение вверх и сквозь листву, было такое впечатление, будто ветви Оскара превратились в ступени винтовой лестницы. Она то появлялась, то вновь исчезала из виду в гуще соцветий монстеры. Она была по очереди то женщиной в серо-коричневом костюме, толстых колготках и некрасивых очках в тяжелой оправе, то маленькой девочкой с золотистыми кудряшками и в платье в горошек. Она лезла все выше и выше, приближаясь к неохватному, зовущему небу. И стоило мне проснуться, как я сразу поняла, что пора и мне последовать ее примеру.

Тоска

Клуб одинокого сердца

Джулия

Хотя Джулия недавно достигла тридцатипятилетнего возраста, она твердо решила не паниковать. О нет, в будущем никакой паники! Просто она и дальше будет поливать свои помидоры, те, что растут в горшках на ее балконе, обвивая волосатыми стеблями стойки перил. Она и дальше будет поощрять их усилия по наращиванию веса собственных зеленых плодов вплоть до окончательного их созревания. Она продолжит принимать витамины каждое утро, выпивать по шесть стаканов воды в день, каждые шесть недель производить эпиляцию ног воском и делать модельную стрижку. Она и дальше будет потеть по понедельникам на вечерних занятиях бикрам-йогой, пытаясь освоить позу получерепахи, и перестанет, наконец, стесняться припердывать во всеуслышание, потому что инструктор очень доходчиво объяснил всем важность этого естественного процесса. Ей не хотелось, чтобы он считал, будто у нее анальный комплекс, она знала, что это ей не грозит, с тех пор как она перестала инстинктивно напрягать ягодицы, чтобы они казались более компактными.

Джулия постановила, что дальше будет ходить на работу, впрочем, это для нее никогда не составляло труда. В юридической консультации, где витали запахи кожаной мебели и дыма трубочного табака, она числилась одной из лучших сотрудников, но, в отличие от других, не пыталась демонстрировать свое интеллектуальное превосходство с помощью навязчивых проявлений собственного эго. Она вела себя со спокойным достоинством, и даже старшие партнеры не стеснялись обратиться к ней за советом. Для всех на работе ей было только тридцать пять лет, и совершенно не из-за чего было впадать в панику.

В свои тридцать пять Джулия и вправду была достаточно взрослой, чтобы понимать, что паника, спешка и безрассудные поступки не приведут ни к чему хорошему. На них даже хорошую пару туфель не купишь. Во-первых, посещение баров или занятия теннисом могли обернуться на данном этапе только неминуемым разочарованием. Она с недрогнувшим сердцем наблюдала, как именно этим занимаются ее тридцатипятилетние подруги, с наилучшими намерениями приглашавшие на ужины отбросы человечества, а потом вынужденные существовать с ними под одной крышей. Нет! Она уже расчертила мелом на асфальте свои классики и не собирается выходить за обозначенные линии, даже если ей все-таки исполнилось, в конце концов, тридцать пять лет.

Поэтому каждую субботу она посещала по утрам теплое кафе на своей продуваемой холодными ветрами улице. Как всегда, она пила там свой мокко, больше похожий на какао, чем на кофе. И читала газеты или классическую литературу, повесив на спинку стула свой уютный шарф ручной вязки.

Эрин

Теперь уже слишком поздно. Но ведь всего за долю секунды до этого было слишком рано. Слишком рано. Слишком поздно. И ничего посредине. Нет даже узкого окошка, через которое она могла бы протиснуться, если хорошенько постараться. Слишком рано и слишком поздно уже срослись краями, и Эрин понимала, что опять осталась сбоку припеку. Она навсегда оказалась за пределами мира, по которому с грацией и уверенностью огонька свечи радостно двигалась Белла.

Дело в том, что этот камень подарила Эрин именно Белла. Она сняла тогда свои альпинистские ботинки и босиком вошла, охая и кривясь от холода, по самые колени в топазово-ледяную воду горного озера. Сквозь водную толщу ей отлично были видны бледные пальцы усталых ног, натертых за три дня ходьбы по горам, и вдруг ее внимание привлекло что-то необычное. Придерживая свои длинные кудрявые волосы, она наклонилась и запустила свободную руку в озеро. И тут же, подняв находку над головой, с визгом бросилась, вздымая брызги, на мелководье, к берегу, где на каменистом пляже лежала Эрин.

Она сунула Эрин в руку маленький, необычной формы камешек темно-красного цвета, точь-в-точь похожий на сердце. Не настоящее человеческое сердце, шишковатое и неровное, а на совершенно симметричное сердечко, какие принято дарить на День святого Валентина; это сердце могло быть сшито из алого атласа или вырезано из глянцевой бумаги.

— Сердечко для любимой, — воскликнула Белла, отдавая Эрин камешек. Она растянулась на камнях, положив голову на колени Эрин и, улыбаясь, добавила: — Ты ведь знаешь, как я тебя люблю!

Он сказала это так, будто у нее за спиной навалены были такие золотые горы любви, что можно было кидаться ею налево и направо, не жалея. Как будто это была сахарная пудра: кто же расстраивается, если, украшая пирог, просыплет немного белого порошка на пол. По идее, этот дружеский жест Эрин должна была бы воспринять так же легко и весело, как Белла, подарившая ей камешек, но она почему-то почувствовал себя в этот момент скорее полом, чем пирогом. И в ту же секунду, едва осела беззаботно-сладкая пыльца произнесенных Беллой слов, Эрин поняла: слишком поздно. Ей стало жаль, что она постоянно поощряла Беллу — за кофе, чаем и даже холодной родниковой водой, — как можно подробнее рассказывать о своих ухажерах, бывших и настоящих, в надежде, что болтовня подруги избавит ее от необходимости говорить самой.

Она сжала в ладони камешек: он показался и тяжелым, и легким одновременно. Он значил слишком много, и этого было недостаточно. Теперь она никогда не сможет признаться.

Во время последнего перехода по горам Эрин шла за Беллой. Ее уже не смешило то, как забавно та машет на ходу руками, напротив, она сознательно планировала разойтись с подругой. В любом случае, до окончания университета им оставалось всего несколько недель, а что может быть более естественным для двух университетских подруг, чем постепенное расставание и выбор собственного жизненного пути?

В почти горизонтальных лучах вечернего солнца они выбрались из кустов на шоссе и увидели, что Дерек уже ждет их перед машиной. Белла швырнула рюкзак на землю и бросилась к нему с руками, распростертыми, словно крылья самолета.

— От меня пахнет? — спросила она, поднимая руки. — Я воняю? От меня правда несет?

Он сделал глубокий вдох и скосил глаза, обнюхивая ее подмышку и одновременно притягивая к себе. Ладонь Дерека привычным, как показалось Эрин, жестом легла ей на ягодицу и слегка сжала ее.

Эрин не сомневалась в том, что Дерек любит Беллу. Но, скорее всего, он любил ее по вполне понятным причинам, а не за то, как нежно она баюкает в ладонях чайную чашку, словно боится раздавить нарисованные на ней хрупкие цветы. Не за то, что она подписывает свои электронные письма псевдонимом Тинтиннабула, и не за то, что она так преуспела в искусстве оригами, что может сложить из записки-стикера шесть разных зверюшек. Не за то, что она умеет петь «Звездочка моя, сияй» на латыни и не за то, что она боится грозы, как маленькая. Скорее всего, он полюбил ее за красоту, а не за неповторимое совершенство.

Очень короткое слово Рози Литтл

Mica, mica, parva stella

Miror quaenam sis tarn bella

Super terra parva pendes

Alba velut gemma splendes

Mica, mica, parva stella

Miror quaenam sis tarn bella

(это на случай, если вам было любопытно…)

Джулия

Как-то вечером, когда Джулия лежала одна на диване и смотрела телевизор гораздо дольше обычного, она наткнулась на научную программу о том, как люди влюбляются. На экране молодые, затянутые в голубую джинсовую ткань люди с отсутствующими лицами извивались в ритме танца на фоне забитого до отказа ночного клуба. А за кадром звучный голос с британским акцентом довольно возбужденно вещал о физиологических причинах и следствиях, о гормонах и синапсах[8].

Как будто Джулия нуждалась в напоминании, в том, чтобы кто-то сыпал ей соль на раны и повторял, что всему на свете существует прозаическое объяснение. В наше время даже тайны взаимного притяжения можно свести до клеточного уровня, до стратегических манипуляций честолюбивых ДНК. Она с раздражением нажала на пульте красную кнопку и сидела неподвижно с минуту, пока эхо голоса бубнящего комментатора не стихло в ее ушах.

Эрин

Эрин окончила университет и переехала в более крупный город. Она надеялась начать здесь новую жизнь и успешную карьеру, когда нашла себе приличную работу, не руководящую, но все же достаточно хорошо оплачиваемую, чтобы арендовать прекрасную квартиру и в придачу часть садика с тенистыми джакарандами[9].

Новая жизнь лежала перед ней, как отрез великолепной зеленой ткани, разложенной для раскройки на столе; и она знала, что делать с ножницами в своей руке. Однако в эту новую жизнь она постепенно привнесла частицу старой.

Эрин не смогла заставить себя выбросить камешек, но и не хотела подтвердить его важность, специально отведя ему собственное место. Положить его на полку в одном из уютных уголков квартиры, оформленной в стиле Art Deco, или даже спрятать его в шкатулку с украшениями вместе со значком префекта было бы равноценно признанию в том, что она дорожит им как памятью или испытывает нечто вроде сожаления. Ей пришлось пойти на компромисс, поместив его в нижний ящик шкафчика в ванной вместе с пакетом ватных дисков, остатками крема после загара и изящным, но абсолютно бесполезным маникюрным набором с эмалевой отделкой, который она заметила на прилавке антиквара и ни разу не открыла со дня покупки.

Но через несколько месяцев, роясь в поисках средства от солнечного ожога, она снова обнаружила камень и переложила его на дно корзинки для прищепок, где он оставался, пока ветер во время грозы не сорвал корзинку с веревки и не рассыпал яркие пластиковые прищепки по всему газону, так что в корзинке осталось только сердечко, застрявшее в пластиковой сетке. Так и продолжалась эта одинокая игра в прятки-перепрятки, пока одна из сотрудниц Эрин — очаровательная Никки, которая недавно вышла замуж, перекрашивала волосы каждую неделю и могла похвастаться крохотной родинкой на крыле носа, не пригласила ее к себе на ужин.

Никки и ее муж были влюблены друг в друга. Они перепархивали с темы на тему, как пара экзотических попугайчиков, в который раз пересказывая историю своего знакомства и свадебного путешествия и заканчивая друг за друга фразы с совершенно правильной интонацией. Вначале Эрин была слишком поглощена радостным щебетанием хозяев и блеском ярких, веселых сувениров из дутого стекла в их ультрасовременном доме, чтобы заметить, что стол для ужина накрыт на четверых. Она осознала это, только когда послышался звонок и Никки вскочила из-за стола, чтобы открыть дверь. Глаза у нее сияли, лицо раскраснелось от нескрываемого возбуждения.

Его звали Том. Он был симпатичный, умный и обаятельный. Хорошо одет и эрудирован, безупречно разбирался в политике и подчеркивал свои хорошо аргументированные высказывания плавными движениями ухоженных смуглых рук. За ужином они с Эрин говорили о книгах и фильмах и обнаружили общую неприязнь к газетным колумнистам правого толка, а также взаимную страсть к кулинарии и альпинизму. Эрин так увлеклась разговором, что даже не обратила внимания на подмигивания, которыми Никки обменивалась с мужем над ярко-синими бокалами.

— Знаешь, может, нам встретиться как-нибудь, выпить по стаканчику? — предложил Том после ужина, когда хозяева мыли посуду в кухне, обмениваясь счастливыми трелями. Эрин сняла со спинки стула теплый жакет, который принесла с собой на случай, если ей вдруг придет охота прогуляться до дома пешком этим поздним осенним вечером.

— Выпить, ты меня понимаешь? — повторил он, улыбаясь и поднимая ко рту руку с воображаемым стаканом.

Когда-нибудь она обязательно придумает, что говорить в таких ситуациях. Когда-нибудь это не застанет ее врасплох. Она подготовится. Ее ответ будет остроумным, теплым, не обидным и сразу придет ей в голову. Но день для этого еще не настал, и слова застряли у Эрин во рту, как бумага в принтере. Она застыла по другую сторону стола, не в силах пошевелиться.

— Может, встретимся как-нибудь после работы, — продолжал он. — Или попьем кофе в воскресенье утром, если тебе это больше нравится.

Она могла бы сказать с очаровательной улыбкой: «Извини, все дело в хромосомах». Нет, это никуда не годится. Или: «Извини, мне нравятся девушки». Это слишком манерно. А может: «Давай хлопнем по одной как друзья». До чего же это все неловко, неловко, неловко!

— Нет? Все в порядке. Ты можешь просто сказать «нет». — Он все еще улыбался, но уже не так искренне.

— Дело не в этом… О, господи… Дело не в том, что ты мне не нравишься… Дело не в тебе… Ох, мне пора домой.

Убегая из кухни, Эрин торопливо чмокнула на прощание двух попугайчиков-неразлучников и выскочила на темную ночную улицу, захлопнув за собой дверь. Она завернулась поплотнее в свой толстый жакет из букле и пошарила в карманах в поисках бумажной салфетки, чтобы смахнуть с лица слезы досады и вытереть нос. Но в карманах не было ничего, кроме красного камешка, и одного прикосновения к нему хватило, чтобы напомнить ей об именинном пироге с дрожащими огоньками свеч и пронзительно-тонком слое сахарной пыли на полу.

Слезы полились у Эрин из глаз, и она, хлюпая носом, решила, что бросит камешек на счастье в океан, хоть и понимала, что всей его бездонной глубины не хватит, чтобы вместить в себя ее невнятные желания и надежды (забыть, запомнить, изменить себя и приноровиться к миру, изменить мир и подогнать его под себя), которые были воплощены в этом красном камешке. Миновав свой дом, она дошла до самых окраин своего района, где волны прилива бились о бетонную набережную. Она вынула камешек из кармана и швырнула его как можно дальше в серые, покрытые водорослями волны.

Кристина

Кристина часто задумывалась, когда же кончится эта черная полоса в ее жизни. Во всяком случае, она предполагала, что это всего лишь переходный этап, потому что все началось только месяц назад, а до этого она была к Люку совершенно равнодушна. Она надеялась, что скоро все пройдет и тот эпизод останется в ее памяти как черно-белая фотография в альбоме, совершенно перестав ее волновать. А пока мысли о нем целыми днями крутились у нее в голове, то и дело вылезая на первый план. Хуже просто некуда, но она надеялась, что конец этой истории не за горами.

Ее сбивало с толку еще и то обстоятельство, что он начал первым. Это он пригласил ее на чашку кофе в булочную рядом с работой. Именно с ним она зашла туда в первый раз, хотя слышала об этой булочной и знала, что многие сотрудники помоложе ходят туда обедать. И правда, в тот день за столиками, рассчитанными на двоих посетителей, сидело по крайней мере трое их коллег. Похоже, здесь заключались, объявлялись и расторгались союзы, а сплетни были так же свежи и аппетитны, как горячий хлеб на тарелочках «Видели, Люк пришел с Кристиной! — начали повторять завсегдатаи. — Она его старше лет на пятнадцать! Но это его решение, показаться здесь с ней за компанию. И ведь что самое странное, это была его собственная идея!»

Ей казалось, что она и не думала набрасываться на него, как изголодавшаяся самка, которая только и мечтала о таком вот внимании к себе и, конечно, умопомрачительном сексе последние десять лет. Она вела себя дружелюбно. Открыто. Приветливо. Возможно, чуть кокетливей, чем это требуют правила приличия. Но это было всего лишь легкое заигрывание, флирт, который, по ее мнению, хорошо действует на мужчин. И он тоже вел себя дружелюбно, открыто, приветливо и, возможно, чуть-чуть заигрывал. Или это ей показалось. Но уже на следующий день он показался ей обескураженным, даже испуганным проявлениями дружбы с ее стороны.

Прошло время, но ничто не изменилось. Она никак не могла понять, в чем дело. То он казался ей пугающе близким, как собственный нос под увеличительным стеклом, а в иные дни держал такую дистанцию, что ей приходилось щуриться, чтобы разглядеть его в отдалении. Поэтому она не знала, что и думать.

Джулия

По вечерам Джулия гуляла по берегу. Прогулки и йога были единственными физическими упражнениями, которые казались ей приемлемыми, и она верила в то, что этих нагрузок вполне достаточно для предотвращения ужасных последствий сидячей жизни, которые, как утверждают ученые, грозят женщинам, работающим в офисе. Во время прилива она гуляла по эспланаде, а когда начинался отлив, спускалась на пляж, таща за собой свою длинную тень по замусоренному песку. Она обменивалась кивком с терпеливым пожилым джентльменом в твидовой кепке, который стоял с пластиковой сумкой на линии водорослей в вечерний час отлива, а его черный Лабрадор смущенно помахивал хвостом, приседая, словно в реверансе.

Гуляя, Джулия устраивала в воображении небольшой кинофестиваль оптимистических картин своего будущего. Обычно она представляла себе фильм о всесторонне одаренном муже-альпинисте, который слезает с вертикальной стены как раз вовремя, чтобы успеть вернуться домой и приготовить воскресное жаркое. На следующих кадрах Джулии являлся младенец с пушистой головкой, припавший к ее полной молока груди. После этого она возвращалась домой, чувствуя себя отдохнувшей и успокоенной, хотя и подозревала, что если рассматривать эту удовлетворенность с научной точки зрения, понятие замещающая деятельность было бы как нельзя кстати.

Через пару дней после вечерней телепередачи о науке сладострастия Джулия шагала по пляжу навстречу ветру, опустив взгляд в землю и наблюдая, как ее ботинки утопают в мягком песке. Волны подкатывались к ее ногам и тут же убегали, оставив после себя быстро тающее кружево белой пены. И вдруг Джулия заметила на мокром слое перемешанной с песком и ракушками коричневой гальки красный камешек в форме сердца. Она была не такой человек, чтобы разглядывать облака, похожие на зверей, и тем более выискивать знаки судьбы в полосе прилива. Она понимала, что это просто камешек, обязанный своей формой разным случайным геологическим явлениям и длительному воздействию волн. Но все равно Джулия подобрала этот темно-красный камень и сунула в карман пальто. Вернувшись домой, она вынула находку и положила на столик рядом с кроватью.

Кристина

Решить вопрос открыто Кристине помешало не то, что она была гораздо старше Люка. К счастью, имелось и другое препятствие, которое могло отвлечь ее от проблемы возраста. Она занимала руководящий пост, и, хотя и не была его непосредственным начальником, это, по сути, не меняло дела. Тем более что недавно в новостях прошло сообщение о вопиющем случае злоупотребления служебным положением. Хорошенькая молодая учительница попала под суд за сексуальную связь сразу с несколькими своими семнадцатилетними учениками. Разумеется, когда выяснилось, что истцов семеро, журналисты разных изданий сразу прозвали ее Белоснежкой. Заголовок, кстати, гласил: «Грязные забавы Белоснежки: семеро маленьких мужчин».

Сначала Кристина подумала, что семнадцатилетним парням наверняка это нравилось, а Белоснежка — всего-навсего глупая, безответственная девчонка, дорвавшаяся до крепких молодых членов. Но как только она мысленно поменяла пол участников этой истории на противоположный, сразу поняла, насколько сомнительно такое толкование произошедшего. Она представила себе учителя молодым человеком: вряд ли в этом случае ей пришло бы в голову сказать, что девочкам это наверняка понравилось. А что, если с этой же точки зрения взглянуть на ее отношения с Люком? Об этом ей даже думать не хотелось.

Кристина отмотала назад пленку их отношений и рассмотрела каждый ее кадр под увеличительным стеклом самокритики. Теперь ей пришлось совсем по-другому оценить и свое навязчивое дружелюбие, и его необъяснимую зажатость в тот день, когда они в первый раз пошли вместе пить кофе. Она вдруг представила себя со стороны тянущей исподтишка руку, чтобы ущипнуть за упругую задницу молодого человека, над которым к тому же со снисходительным сочувствием уже начали за глаза посмеиваться коллеги. И ко всему прочему это она была начальником, а значит, он вынужден был терпеть ее прикосновения из субординации и разницы в их статусе. «О господи, так, значит, я старая классическая извращенка?» — брезгливо сказала она себе и окончательно пала духом.

Несколько недель она избегала Люка, обходя его стороной при встрече в коридоре, коротко отвечая на его вопросы и даже в лифте делая вид, что его здесь нет. А когда он выходил из лифта, ей становилось очень неловко. И надо же было случиться, что она, высокооплачиваемый специалист, признанный авторитет в своей области, сама того не желая, докатилась до поведения, сравнимого с сексуальным домогательством к старшеклассникам!

Джулия

Однажды утром, незадолго до пробуждения, Джулия смотрела во сне фильм о муже, который умел готовить жаркое. Наверное, он был снят за несколько лет до фильма про ребенка с пушистой головкой, потому что, аккуратно поставив приготовленное мясо в духовку, муж снял фартук, взял ее на руки и отнес в постель. Этот муж был красивый, хотя его очертания иногда расплывались. Мышцы груди у него были как у настоящего скалолаза, а светло-каштановые волосы торчали трогательными вихрами. Когда по экрану побежали титры, Джулия пробудилась в полной уверенности, что только что во сне у нее был оргазм, и потянулась к столику перед кроватью, где лежали ее таблетки с витаминами.

По своей давней привычке сначала выполнять самую неприятную работу Джулия всегда принимала сначала самую большую капсулу, а потом таблетки поменьше, которые было легче глотать. В тот день большая капсула пролезла в горло с чуть более болезненными ощущениями, чем обычно. Но, бросив взгляд на столик и увидев три таблетки на обычном месте под лампой нетронутыми, она поняла, что проглотила не витамин, а красный камешек в форме сердца.

Джулия была идейным противником паники и суеты, поэтому решила зря не дергаться. Если тревожные симптомы не проявятся сразу, можно будет отложить визит к своему врачу до завтрашнего утра. Выждать сутки ей показалось разумным. За это время проблема вполне может рассосаться, так сказать, естественным путем.

Но когда Джулия на следующее утро пришла к врачу-индианке, почтенная дама очень на нее рассердилась.

— Вам надо было сразу же ко мне обратиться! — воскликнула она, грозя пальцем.

— Я не думала, что это может быть серьезно. Он прошел внутрь достаточно легко.

— Пищевод ниже определенной точки не чувствителен к боли, — сказала врач, и Джулии показалось, что это критическое замечание относится лично к ней, а не только к ее пищевому тракту.

Джулию послали на рентген, где выяснилось, что камешек улегся на самом дне ее желудка. На следующий день она явилась в больницу, где ее подвели к эндоскопу со множеством волоконно-оптических кабелей и маленьким, внушающим надежду захватом, похожим на коготки, которые опускаются в детском аттракционе за игрушкой.

— К сожалению, — сказал ей доктор после процедуры, — камень ушел из вашего желудка. Придется попробовать с другой стороны.

Через два дня тщательной очистки организма и питания прозрачными продуктами вроде всяких желе и бульонов Джулия снова явилась в больницу. Накрыв простыней обнаженную нижнюю часть тела, она дождалась визита другого врача, который предпринял еще одну попытку извлечения камня.

— К сожалению, — сказал ей врач, когда она очнулась после легкой анестезии со слегка растянутым сфинктером[10], — он застрял слишком высоко для нас.

— О господи! Что же теперь делать?

Врач начертил на блокноте с эмблемой фармацевтической компании рот, желудок и кишечник.

— Скорее всего, наш маленький дружок находится на стыке подвздошной и слепой кишки, — сказал он, чертя круги своей шариковой ручкой для вящей наглядности. — Очевидный риск связан с тем, что он может полностью блокировать движение пищи через кишечник. Но есть и другая опасность, что он пойдет дальше и по пути повредит ткани. Может случиться разрыв стенки кишечника, а этого, уж поверьте мне, лучше избежать. Вы слышали слово «перитонит»? Оно частенько встречалось в свидетельствах о смерти в начале двадцатого века.

Разрыв! Джулии вспомнилась пунктирная строчка перфорации на каком-то билете: линия разрыва.

— Завтра я выступаю в суде в качестве эксперта, — сказала она, отметив и свой раздраженный тон, и его неуместность. — Это дело я никак не могу пропустить.

— Что же, мы не можем рисковать и ждать до понедельника, так что я запишу вас к хирургу на пятницу, это последний срок. Пятница, четырнадцатое.

«Счастливый День святого Валентина, нечего сказать», — подумала Джулия.

Кристина

Предшественнику Кристины нравилось название операционный театр. Его не смущало, что занавес был зеленый, а не черный. У него было несколько медсестер, служивших одновременно и зрителями, и массовкой, и он играл сою роль, как в комедии, под звуки симфонии на «Радио Классика», с насмешливым видом дирижируя движениями кустистых бровей. Кристина предпочитала работать в сосредоточенной тишине; она понимала, что по сравнению с ним медсестры считают ее педантичной занудой.

В эту пятницу среди ассистентов был медбрат Люк Бойлз. Кристина физически ощущала его близость, когда сделала первый надрез, стоя за операционным столом.

— Это та, что с камнем? — спросила она.

«Никто не обвинит ее в том, что она не умеет глотать, — подумала она и тут же покраснела от стыда: — О боже, мне самое место в шоу Бенни Хилла».

Она вытащила сегмент похожей на веревку кишки и нащупала место закупорки. Затем сделала на трубчатой ткани небольшой надрез и выдавила из него твердый комочек. Сняв пальцами слой зеленовато-желтой желчи, она увидела на своей ладони кроваво-красное сердечко. На мгновение ей даже почудилось, что оно бьется.

— Это он, — сказал Люк. — Чисто сработано, доктор.

Кристина перевела на него взгляд и попыталась угадать выражение его лица по узкому прямоугольнику кожи между шапочкой и хирургической маской. Хоть и не наверняка, но с большой дозой уверенности можно было утверждать, что за толстым слоем марлевой повязки скрывается широкая ухмылка. Она снова покраснела, еще сильнее, чем раньше, когда он многозначительно ей подмигнул.

В какое-то мгновение ей захотелось подбросить этот камешек над телом пребывавшей под наркозом пациентки так, чтобы Люк поймал его на лету рукой в латексной перчатке. «С Днем святого Валентина», — скажет она беззаботно. Иронично. Всего-навсего медицинский юмор. Скрытый смысл этой шутки нетрудно опровергнуть.

И тут она снова представила стариковскую руку, ползущую по крепким ягодицам девушки. Вспомнила о Белоснежке в тюремной камере, которой теперь лишь собственные дрожащие пальцы могут напомнить о радостях, пережитых вместе с семью участниками любовных игр. И Кристина коротким взмахом руки показала Люку на металлический контейнер для образцов, который стоял на столике для хирургических инструментов с уже снятой желтой крышкой. Она старалась не смотреть ему в глаза, когда камень упал на дно контейнера с тихим звоном разочарования.

Утрата

Настоящая дочь

— У Кейт — меццо-сопрано, — говорит Фэй, — вообще-то я этому рада.

Раздаются звуки оперного вокала, и Тэмсин кажется, что они дополняют квартиру Фэй, словно часть обстановки: голосовые вибрации отражаются от деревянной мебели, стекая на светлый ковер, мягкий, словно шерсть новорожденного ягненка.

— Насколько я знаю, — продолжает Фэй, — у этих сопрано чаще бывают истерики, они склонны кривляться и важничать. По-моему, проводить столько времени на верхних регистрах вредно для душевного равновесия. А еще сопрано всегда блондинки.

Тэмсин приветливо улыбнулась. Сегодня первый день ее работы, но Фэй ей уже нравится. А вот к этой невидимой певице она, напротив, уже успела проникнуться необъяснимым предубеждением. Возможно, эта Кейт как раз из тех женщин, которые нагло пренебрегают своим дочерним долгом до самой развязки. И только нарушив все правила приличия, она в последний момент прилетит на самолете, вся в европейском от-кутюр и массивных темных очках, всего на пару дней, чтобы успеть сыграть свою главную роль в благородной трагедии похорон.

Скорее всего, она будет обращаться с сиделками своей матери как со служанками: посылать их на кухню за чаем или в ванную за бумажными носовыми платками. Тэмсин уже поняла, что Кейт наверняка относится к тем женщинам, которые заставляют ее особенно остро чувствовать, как по-детски наивно она выглядит со своими гладкими каштановыми волосами, собранными на затылке в простой хвостик.

Теперь, когда он распространился почти повсюду, уже не имеет значения, с чего он начался. Но когда Тэмсин в первый раз раздела Фэй, чтобы протереть ее губкой, она поняла, откуда это пошло. Под ночной рубашкой скрывалась совершенно плоская грудная клетка, напоминавшая тельце голого неоперившегося птенца. Тэмсин осторожно проводит губкой по неровным шрамам, будто извиняясь перед кожей за все, что ей довелось претерпеть.

— Знаешь, они были довольно красивые. Конечно, я этого не понимала, пока с ними не рассталась, — сказала Фэй, когда Тэмсин застегивала на ней чистую рубашку. — По крайней мере, они достались по наследству Кейт.

Тэмсин вынула ампулу морфина и взяла Фэй за руку: сплошные кости под тонкой оболочкой кожи. Укол в сгиб руки был профессионально точен: игла незаметно для Фэй проскальзывает в вену.

— Почти совсем не больно, — похвалила больная.

И Тэмсин слегка приподняла уголки губ в сдержанной улыбке.

— Да, тут нужно умение, — согласилась она.

После обеда Фэй спит, и опера звучит совсем тихо. Ее кровать теперь стоит в гостиной, там, где висят все принадлежащие ей картины. Остальные комнаты выглядят как после ограбления: на стенах кремового цвета виднеются крюки от полотен, оставивших после себя едва заметный след в виде более светлых прямоугольников. Теперь картины развешены по стенам гостиной так плотно, что между их рамками осталось всего по нескольку дюймов расстояния, так что вся эта галерея напоминает коллаж. Вскоре Тэмсин обнаружила, что уже их запомнила. Почти все. Она узнает фигуры и цвета, но не всегда помнит подробности композиции. Она долго смотрела на них и поняла, что это менее известные работы известных художников, возможно, эквивалент фотографий, снятых за несколько секунд до или через несколько секунд после основного события.

Тэмсин долго стояла перед портретом обнаженной женщины с грудью, похожей на две большие дыни. Художник изобразил ее у окна на фоне ультрамариновой синевы Сиднейского залива. В конце концов, она пришла к выводу, что у Фэй есть не только деньги, но и вкус. Тэмсин подумала, что работать здесь ей нравится. Как всегда, не известно, сколько это продлится, но оплата услуг была на этот раз выше, чем в большинстве предыдущих случаев. Если она станет регулярно откладывать часть заработка, в следующий раз ей будет легче протянуть без работы те несколько месяцев или недель, пока кто-то из ее очередных клиентов не начнет умирать по-настоящему, желательно в собственном роскошном доме.

Она не подала виду, что приятно поражена, когда племянник Фэй в ходе собеседования перед наймом на работу назвал ей свою цену. Впечатленный ее рекомендациями, он пригласил ее в эту комнату, чтобы познакомить с Фэй. И теперь ей припомнилось, как во время их разговора он ласково посматривал на завешенные картинами стены.

К вечеру Тэмсин предоставляет Фэй заботам ночной сиделки и едет домой на велосипеде. Есть короткая дорога, но она выбирает более длинную. Даже здесь, на дальнем конце выбранного ей кружного пути, она чувствует притяжение места, которое она всегда объезжает стороной. Оно превратилось в зияющую дыру на окраине города, водоворот оранжевых кирпичей, угрожающий засосать в себя сначала соседние здания, потом, по кругу, соседние кварталы, потом весь пригород, пока разрушение по спирали не дойдет до маленького деревянного домика, в котором Тэмсин живет с Майклом — уже не так счастливо, как раньше.

— У Кейт, — говорит Фэй, — волосы самого настоящего медного цвета. Честно говоря, от таких волос я и сама бы не отказалась.

Тэмсин представляет себе яркое лицо Кейт в обрамлении этих настоящих медных волос, длинных и слегка вьющихся. В ее воображении у Кейт квадратная, волевая нижняя челюсть оперной дивы с вечно вздернутым вверх подбородком. Для рекламных фотосессий она наверняка одевается в темно-зеленый бархат, и вырез платья на портрете привлекает внимание к полной, здоровой груди.

— Она чудесно пела Ценерентолу, когда была помоложе. Розина у нее тоже хорошо получается, но чем она прославилась, так это партией Орфея.

— Орфея?

— В опере «Орфей». Мужская роль. Эвридику поет сопрано.

— Конец трагический, я полагаю.

— Вообще-то Глюк ввел в действие бога любви Амура. Сжалившись над Орфеем, он в последнем акте воскрешает Эвридику.

— Как благородно с его стороны.

— Думаю, он считал, что по справедливости надо все закончить общим хором и несколькими обмороками, — говорит Фэй и вдруг заливается тихим смехом: — Хорошо сказано, надо бы запомнить.

Этот смех Тэмсин любит у Фэй больше всего. Казалось бы, такой веселый, девчоночий смех не может сочетаться с лицом старухи, но нет, он освещает каждую его морщинку. Когда Фэй хихикает, и Тэмсин не может удержаться от смеха. Она еще никогда не видела, чтобы человек приближался к смерти так бодро, как будто смерть — самое обычное дело, которое Фэй по привычке все время откладывает на потом.

В конце первой недели общения с Фэй Тэмсин, подсознательно увеличив радиус объезда, поехала домой по еще более длинному маршруту.

Новая дорога приводит ее в район на окраине города, где ей не доводилось бывать раньше, и она едет по короткой улице с кафе и магазинами, полными дорогих и не очень нужных вещей. Женщины, чем-то похожие на жен врачей, возвращаются в свои машины с большими букетами цветов.

Она с виноватым, робким видом останавливается перед витриной маленького магазинчика. Заглядывает внутрь и видит, как беременные женщины, гордо несущие свои расплывшиеся в талии тела, перебирают на прилавке крохотные костюмчики и распашонки. Тэмсин думает о детях у них в животе, похожих на стручки бобов, крепко сросшиеся со своим стеблем. «Интересно, — думает Тэмсин, — если эти женщины посмотрят на меня, они догадаются? Они поймут, в чем дело? Заметно ли снаружи, что на мне лежит эта ужасная печать?»

Тэмсин дожидается, пока магазин не опустеет, и входит внутрь. Она покупает шапочку самого маленького размера. Шапочка белая. У Тэмсин слишком мало информации, чтобы выбрать розовую или голубую.

Восстановив душевное равновесие, Тэмсин едет по забитым машинами улицам, дыша выхлопными газами. Она думает о доме: Майкл наверняка уже вернулся, его университетские учебники лежат на кухонном столе, а в кастрюле варится ужин.

Она делает крюк и дважды объезжает по кругу озеро, в гладкой поверхности которого отражается темнеющее небо.

— Кейт, — рассказывает Фэй, — вышла замуж очень удачно. Она послушалась моего совета. Я сказала ей, чтобы она искала не соперника, а каменную стену.

Тэмсин вдруг живо представила себе приезд Кейт. Когда она снова здесь появится, за ней на поводке будет послушно бежать ее муж с Гибралтара. «Надо будет не забыть посмотреть, — думает она, — сочетается ли его джемпер по цвету с чемоданами или костюмом жены…»

— А еще я сказала ей, что было бы неплохо, чтобы муж был немного глуховат. Тогда ему останется только восхищаться ею, да поводов для критики меньше будет.

Тэмсин не знает, почему Фэй дала дочери именно такой совет. Непонятно также, за кого она сама вышла в свое время сама: за соперника или за каменную стену, то бишь за мужа-критика или за глухаря? Ей было бы интересно это узнать, но задавать вопросы пациентам не в ее правилах. Дело в том, что ее задача как медсестры — облегчать страдания, а не бередить старые раны. Кроме того, расспросы напоминают неаккуратно проводимые земляные работы: она считает, что гораздо интереснее ждать и смотреть, какой фрагмент своей истории именно сейчас, в конце своей жизни, пациент сочтет достаточно важным, чтобы поделиться с ней.

К концу первого месяца Тэмсин узнала только, что муж Фэй был хирургом. Его звали Кит. Она пока не знает, насколько давно он умер и от чего. Но она считает, что роль жены доктора вполне подходит Фэй. Она хорошо сохранилась как женщина, заслуженно наделенная судьбой, и деньгами, и роскошью, и свободным временем. Тэмсин осмотрела висевшие в гардеробе Фэй миниатюрные, безупречно чистые костюмы и платья. Потом запустила руку в пластиковый пакет из химчистки, чтобы потрогать вечернюю накидку из красного бархата с капюшоном, в которой Фэй, очевидно, когда-то ходила в оперу. В ящичках внизу под одеждой она увидела много (хотя и не слишком много) пар туфель. Их подошвы были только чуть-чуть поцарапаны, а состояние шелка, атласа, кожи и замши верхней части указывало на очень аккуратную носку. То же самое можно было сказать и о собственной коже Фэй.

Привычки Фэй заставили Тэмсин слегка устыдиться своего отношения к себе. Фэй редко пьет что-либо, кроме воды с капелькой лимонного сока. Ест она тоже мало: небольшие порции салата из инжира и экзотических фруктов с капелькой меда и простым йогуртом, салаты из листьев рукколы, орехов пекан и груши, без заправки. Она как-то сказала Тэмсин, что никогда не готовит, а покупает только свежие продукты, которые красиво смотрятся на тарелке. Сказав это, она тут же с легкой усмешкой поправила себя, сказав, что было бы правильнее говорить здесь в прошедшем времени.

Каждый вечер Тэмсин засыпает рядом с Майклом на кровати, под которой стоит чемодан. Майкл не отличается любопытством, поэтому Тэмсин его не закрывает на ключ, хотя теперь в нем есть вещи, которые она не хочет ему показывать. Когда он засиживается в библиотеке за учебниками допоздна, она достает вещи из чемодана и аккуратно раскладывает на кровати крохотные белые комбинезончики, шапочки, рукавички и носочки. А потом убирает их обратно.

Очень часто, когда Майкл ложится рядом с ней в постель, он целует ее с надеждой на продолжение. Она отвечает на поцелуй, но подчеркнуто холодно. Тогда он берет книгу со столика рядом с кроватью, не спрашивая, почему она так поступает. Ей хотелось бы, чтобы он спросил, потому что ответ у нее готов. Он так и вертится у нее на языке. «Все испорчено, — ответит она, если только он спросит. — Везде красные пятна…» Она опишет ему слепящие софиты операционной у себя над головой и холодные отблески света ламп на луже собственной крови.

Где Кейт? Куда она подевалась? Время идет, и этот вопрос начал примешиваться ко всему, что ни делала Тэмсин: и в супермаркете при покупке продуктов, и к ее соусу в тарелке макарон, и к зубной пасте, когда она выдавливает ее из тюбика на щетку по вечерам. Этот вопрос встал во весь рост в тот день, когда бедренная кость Фэй рассыпалась под весом ее таза, как алебастр, — в последний день ее жизни, когда она попыталась встать на ноги. Она тает на глазах, время бежит, и Тэмсин замеряет, сколько ей осталось жить, по черным рискам на шприце, который она каждый день наполняет и вонзает в сплошь покрытую синяками кожу Фэй. Осталось совсем недолго. А телефон все не звонит.

— Я не вижу у вас здесь ни одной фотографии, — заметила Тэмсин однажды.

— Мне больше нравятся картины, написанные красками.

— У вас должны быть хотя бы снимки Кейт.

— Я родила ее на свет. Уж ее-то лицо мне не грозит забыть.

Вот что для Тэмсин ужаснее всего: лицо, которое она никогда не видела, нельзя себе представить. Обида расползается по ее телу, как попавшая в кровь отрава. Это обида на весь мир, на всех людей без разбора. Может быть, Кейт и была той единственной дочерью, которая когда-то лежала, свернувшись, в животе Фэй, но последние дни жизни та проведет наедине с Тэмсин. Это Тэмсин будет делать обезболивающие уколы, подкладывать подушки под тощее тело, вытирать иссохшую задницу. В конце концов, именно она будет ей настоящей дочерью.

«Где же Кейт?» — вот что Тэмсин больше всего хочется спросить у Фэй. Вместо этого она задает этот же вопрос Майклу, и его несерьезные ответы превращаются в какую-то бессовестную игру.

— Может быть, она алкоголичка с девятью умственно отсталыми детьми, живет в рабочем квартале и таскает окурки из мусорных корзин в торговом центре? Наверное, она дала обет молчания и затворилась в монгольской юрте? Или живет в Техасе, в трейлере, в полигамной семье с мужем-мормоном и шестью его другими женами? А вдруг она уже не Кейт, а Кевин?

Слово Рози Литтл

О детерминизме имен

Всем нам известны шутки, например, о плохо кончившем итальянском парашютисте Летистуччи, но железная зависимость, с которой призвание или характер людей начинают соответствовать их именам, меня давно уже не удивляет. Я уверена, что вся вина за то, что я так и не выросла выше своих ста пятидесяти трех сантиметров, полностью лежит на моей несчастной фамилии. Уж не знаю, как этим пяти буквам удалось перебороть действие свежей ДНК, которая регулярно поступала в генофонд семьи Литтлов на протяжении нескольких поколений, но обидная шутка «мелкая фамилия — мелочная натура» навязла у меня в зубах еще до того, как я наконец достигла того роста, который позволил мне самой спуститься на землю с детского креслица на заднем сиденье маминой машины.

По-видимому, игра в имена началась с Адама, которому сам Господь поручил наделить именами всех тварей земных, больших и малых, которые были приведены под его начало в райском саду. Позже, в эпоху колониальных открытий, исследователи и путешественники страстно полюбили давать названия вновь открытым животным и растениям. Но в наши дни, если только вы не ботаник, обнаруживший никому не известную орхидею, и не астроном с телескопом, достаточно мощным, чтобы открыть новую звезду, единственные создания, которым вы можете давать имена, — это ваши домашние животные и дети. Так что если вы вдруг захотите начать разбрасываться именами и названиями, словно капитан королевского брига в семнадцатом веке, придется вам обзавестись как можно более многочисленной семьей или купить себе просторный аквариум и заселить его бесчисленной стаей рыбок.

Что значит имя? Возможно, Роза под любым другим названием сохранила бы свой сладкий запах, но выросла ли бы я такой же, как теперь, если бы мои родители назвали меня Персефоной? Все это настоящая лотерея. Наградить ребенка необычным именем в надежде, что оно даст ему фору, позволив выделиться из толпы? Или избрать противоположный подход и назвать его простым именем, с которым он сможет перевоплотиться в любую личность по своему выбору.

В целом я склоняюсь к тому, чтобы дать ребенку наименование, отличающее его от всех прочих, но при этом для меня не секрет, что это может привести к совсем нежелательным результатам. Так и случилось с одной малюткой, объявление о рождении которой недавно попалось мне на глаза. Возможно, родители планировали, что она, став постарше, разгадает сложные шифры киберпространства, но я подозреваю, что с гораздо большей вероятностью она проведет всю свою жизнь в тщетных попытках догадаться, почему родители дали ей имя Декода.

Впрочем, хорошее, разумное имя еще не гарантирует, что его владелец вырастет хорошим, разумным человеком. Даже если это классическое, простое в написании, добропорядочное имя, как Кейт.

Однажды вечером Майкл сказал:

— Может быть, это не Кейт темная лошадка, а Фэй. Возможно, она убила Кейт и похоронила ее под кустом гортензии.

Его глупость пробуждает все темное, что дремало у Тэмсин в душе, и она слышит, как трепещут и бьются у нее в грудной клетке перепончатые крылья тысяч и тысяч демонов. Еще три фразы, и разговор перетекает в ссору, а потом он снова повторяет, как и много раз до этого:

— Просто было не ко времени, любовь моя. Мы ведь это уже обсудили. Мне надо было защитить диплом. С финансовой точки зрения мы…

А она снова повышает голос, повторяя свой заученный текст:

— С финансовой точки зрения мы убили нашего ребенка, чтобы позволить себе на хороший дом для него. Мы убили малыша, чтобы когда-нибудь иметь возможность послать его в частную школу, чтобы покупать ему хорошую одежду. Ты считаешь, в этом есть смысл?

Он снова наносит последний удар:

— Тэм, это решение мы приняли вместе.

И она ненавидит его, ненавидит за эти слова. Прежде всего потому, что это правда. Она ненавидит его всю дорогу, поднимаясь по лестнице, ведущей в спальню, все время, пока сбрасывает с себя одежду и стоит под душем. Ей хочется вымыть из своей памяти здание оранжевого кирпича, гинекологическое кресло и сток, в котором исчезают ее красные клетки. Стоя под горячими струями, она чувствует, как невидимая кошка топчется у нее на животе. После аборта месячные сделались обильными и болезненными. Теперь кровь капает между ее ног тяжелыми каплями цвета кларета, которые розовеют, когда вода уносит их к стоку.

Через некоторое время Майкл открывает дверь душа и смотрит на нее так нежно и встревоженно, что ей хочется протянуть к нему мокрые руки, обнять его и прижать к себе прямо как есть, в одежде. Лучше бы эти капли воды были ее слезами, чтобы он стоял под ними, пока не промокнет. Потом она видит, что он заметил кровь, и догадывается, о чем он думает. Это мысль, которую он на собственном опыте научился не повторять всуе. Но говорить вслух и не обязательно. Удар уже нанесен. Вместо тревоги на его лице появляется выражение облегчения, и даже двойного облегчения. Его рот растягивается в покровительственной улыбке, и она сожалеет, что на ее пальцах не растут длинные острые железные когти, чтобы разодрать ему лицо. Она захлопывает дверь душа, прищемив ему пальцы, и, когда представляет, как он сжимает их другой рукой, шипя от боли, испытывает неимоверную радость.

— Где Кейт? — спросила Тэмсин у Фэй в тот день, когда поняла, что ей нужно срочно поделиться с кем-то переполнявшей ее горечью.

Она задает этот вопрос с известной долей злорадства, не отрывая взгляда от циферблата часов. Ее пальцы крепко сжимают запястье Фэй. Она ожидает, что пульс сейчас ускорится так же, как у нее самой. Но нет, ничего подобного не происходит.

— Она в серванте, — отвечает Фэй.

Тэмсин заливается краской стыда от сознания, как подло она поступила. Более того, она поступила жестоко с пожилой женщиной, чей ум, чудесный, острый ум, последовал за телом в своем полураспаде. Многие из подопечных Тэмсин прошли эту стадию, но она не думала, что это произойдет с Фэй.

— В серванте? Понятно.

— Вы знаете, этот успокаивающий тон вам не идет.

Тэмсин отрывает глаза от циферблата, сбившись со счета, и видит, что взгляд у Фэй так же ясен, как и всегда.

— А вам совсем не подходит роль выжившей из ума старухи. Вы меня напугали.

— Гнев и озлобление пройдут, дорогая. Это я вам обещаю. Это самая нестойкая часть души, она быстро улетучивается.

Тэмсин вздрагивает, как от удара. Она не знала, что это так заметно со стороны.

— А потом, — продолжает Фэй, — остается только печаль.

— Понимаете, Кейт и правда в серванте, — говорит Фэй.

И в этот день, а предчувствие подсказывает Тэмсин, что это один из последних дней, которые им суждено провести вместе, она почти готова ей поверить.

— Можешь ее достать, если хочешь. Я не вынимала ее уже много лет.

— Значит, у вас есть ее фотография?

— Давай, она в том отделении, где бар.

— Почему вы не хотели показать мне раньше?

— За портвейном.

Тэмсин, чьи скудные запасы дешевого спиртного ютятся в углу кухонного шкафа, считает наличие настоящего домашнего бара признаком элегантности. Женщина, у которой есть домашний бар, несомненно, должна делать укладку с шиньоном, насаживать дольки лимона на края бокалов и блистать на рауте так же ярко, как серебряное ведерко с кубиками льда. Тэмсин представила себе, как молодая Фэй, словно сошедшая с картинки для журнала «Вог», наливает гостям шампанское в бокалы. Створки из розового дерева открылись плавно и неторопливо, как двери дорогого автомобиля. Внутри она увидела хрустальные графины с притертыми пробками, а в них сияли внутренним светом рубиновый портвейн, сапфировый джин и еще что-то ядовито-изумрудное. Тэмсин вынула одну из пробок и поднесла горлышко графина к носу:

— Мятный ликер? Фу! Честное слово, Фэй, я-то думала, что у вас безукоризненный вкус.

— За ним, в глубине полки.

И там, в глубине серванта за бутылкой портвейна Тэмсин увидела Кейт. Кейт была маленькая. Гораздо меньше, чем Тэмсин могла ожидать. Она находилась в стеклянной банке толстого стекла с выдавленным на металлической крышке названием «Фаулерс». Она плавала внутри в прозрачном растворе, ее тонкая детская кожа чуть-чуть сморщилась под действием консервирующей жидкости. От ее животика тянулась фиолетовая плеть пуповины, уходящая в никуда.

— О, Фэй!

— Она родилась слишком рано. Намного раньше, чем следовало. Ничего нельзя было сделать.

Тэмсин проводит по стеклу кончиком пальца, как будто сквозь него можно погладить изгиб крошечных губок девочки или редкие белесые пушинки ее бровей.

— Я ее так хотела, что просто не могла себе позволить уйти из больницы без нее. Кит договорился с кем надо. Когда я принесла ее домой, то не знала, куда ее поставить. Бар показался мне каким-то подходящим местом, потому что в этом была своя доля иронии. Понимаете, когда счастье невозможно, остается только веселиться.

Тэмсин действует очень осторожно, но, когда вынимает банку, эмбрион все равно начинает покачиваться в своей формалиновой ванне, ударяясь коленями и локтями о стекло.

— Дай мне на нее посмотреть.

Тэмсин на минуту прижимает Кейт к груди, прежде чем протянуть ее матери, откинувшейся на подушки. Фэй нежно берет банку в руки, и ее слезы одна за другой начинают капать на толстое стекло, стекая по гладкой поверхности.

«О, Кейт!» — думает Тэмсин. Это первое, что приходит ей в голову, когда она видит, подъезжая к дому Фэй, что дверь квартиры, окна и задняя дверь машины «скорой помощи» распахнуты неприлично широко. Как будто кто-то решил выставить хрупкое тело Фэй на всеобщее обозрение. Что за невыносимое зрелище! Тэмсин бросает велосипед на улице и бежит к дому, с одним только желанием — поскорее накрыть Фэй ее ночной рубашкой.

Ночная сиделка сидит во дворе, курит и задумчиво смотрит на реку, плотно запахнувшись в длинный кардиган крупной вязки. Племянник Фэй тоже здесь, в квартире, но ему не сидится спокойно, он то вскакивает со стула, то стоит, прислонившись к стене. Или мечется по светлому ковру, обходя доброжелательного вида людей в синих комбинезонах с блокнотами в руках. Они уже перенесли Фэй с кровати на узкую складную каталку машины «скорой помощи».

Тэмсин дотрагивается до чуть пожелтевшей кожи ее лица, гладит мягкие лиловатые волосы. Племянник смотрит на нее так, будто ее показывают по телевизору.

— Вы ей нравились, — говорит он ровным голосом.

— Она мне тоже.

— Спасибо вам за то, что о ней заботились.

Тэмсин поднимает руку Фэй, высохшую, как птичья лапка, и дотрагивается щекой до ее тыльной стороны. Потом опускает руку и кивает сотруднику «скорой помощи», который снимает каталку с тормоза и катит ее к выходу.

— Она хотела вам что-нибудь подарить на память, — говорит племянник. — Сказала, что вы можете выбрать сами.

Тэмсин перехватывает взгляд, который тот бросил на развешанные по стенам картины. Кажется, наследника больше всего интересует вопрос, имеет ли она представление об их истинной ценности. Он явно рассчитывает на ее скромность, ему хочется, чтобы она попросила самую маленькую картину и ни в коем случае не выбрала холст побольше.

— Что угодно, — говорит он обреченным тоном. — Она так и сказала: что угодно.

Тэмсин видит, как он борется с собой, чтобы это выдавить из себя эти слова, и с каким малым перевесом побеждает в душе его лучшая сторона.

— Можно мне взять одну банку из бара?

— Одну банку? О господи, да забирайте хоть все!

— Как зовут вашего ребенка? — спрашивает продавщица магазина для беременных, кладя покупку на прилавок и ловко заворачивая ее в бумагу.

— Кейт, — отвечает Тэмсин.

— Полностью — Кэтрин?

— Нет, просто Кейт.

— Как приятно слышать такое милое простое имя. В наше время его редко встретишь, да? И сколько ей?

— Двенадцать… Да, кажется, двенадцать месяцев.

— Сразу и не упомнишь, правда? Время летит так быстро. Оглянуться не успеешь, как они уже просят ключи от машины.

Двенадцать месяцев. Неужели прошло столько времени? У Тэмсин нет обычных в таком случае вех-ориентиров вроде села, поползло, встало, пошла, которые позволили бы отслеживать возраст ребенка.

— Годик, — повторяет женщина, одобрительно цокая языком. — Дети в этом возрасте такие милашки, правда? Вот, возьмите… Ваша Кейт будет в них просто прелесть.

Она имеет в виду туфельки из мягчайшей розовой кожи. Тэмсин украдкой глядит на часы. Теперь, когда Майкл опять стал работать, он возвращается домой поздно. У нее полно времени для того, чтобы успеть положить еще одну секретную покупку в чемодан под кроватью.

Она выходит на улицу, садится за столик на террасе кафе и смотрит на богато одетых дам, похожих на жен врачей, букеты цветов и дорогие машины. В магазин, из которого она только что вышла, заходят женщины в свободных платьях, с большими животами. Но Тэмсин не завидует им. Уже не завидует.

Судьба

Рози Литтл соединяет точки

Конечно, здорово видеть во сне, как ты вылезаешь ночью через потолок газетной редакции по ветвистой лестнице цветка-переростка прямо под купол звездного неба. Но даже если выбрать более разумный подход: написать теплое, но печальное заявления об уходе, доработать положенный срок и в пятницу вечером выйти через парадную дверь (после пары бумажных стаканчиков мозеля из супермаркета) на улицу, даже если все сделать именно так, все равно нельзя не почувствовать в этот момент такое же замешательство, как если бы ты вдруг очутился на крыше под добродушно-бесполезным циферблатом городских часов, осознавая, что у тебя нет за душой ничего, кроме малолитражки с помятой дверью, двадцати семи пар красных туфель, степени бакалавра искусств и набившего оскомину вопроса, что делать дальше.

Я встретилась с Евой у нее дома.

— Как ты пришла к этому? — спросила я подругу на этапе распития третьей бутылки вина; мы давно дружим и редко видимся, поэтому она все еще сидит со мной, хотя Адам давно уже, извинившись, отправился спать.

— К чему пришла? — спросила она, засыпая на ходу.

— Вот к этому, — ответила я, широким жестом показывая на просторный, со вкусом отремонтированный коттедж, спальню, где ее спокойный и надежный муж спал на своей половине брачного ложа, детскую, в которой дрыхли без задних ног двое крепких мальчишек, пару довольных собак, растянувшихся перед камином, и стены, украшенные целым урожаем нарисованных яблок. — Ты всегда обгоняла меня на пять шагов, Ева.

— Все зависит, моя дорогая, от того, куда ты направляешься.

— А куда мне идти теперь?

Она бросила в меня подушку.

— Иди спать, ради бога. Уже через два с половиной часа сыночки мне опять на шею сядут.

Через пару недель я подняла паруса. Хотя слово паруса не совсем удачно сочетается с плывущим по волнам американским небоскребом, на сверкающей палубе которого я стояла, прикалывая к лацкану блестящий именной значок с надписью «Помощник администратора Рози Литтл».

Вы только полюбуйтесь на меня в этой форме круизной компании: обтягивающая бутылочно-зеленая юбка, такого же цвета облегающий жакет, скромная нейлоновая блузка с неброским узором, бежевые колготки (которые рвутся с ужасающей быстротой — одной пары хватает всего на два дня из-за моей смехотворной склонности зацепляться за все, что торчит) и бутылочно-зеленые туфли-лодочки на удобном низком каблуке. А еще можете запустить руку в нагрудный кармашек моего жакета и вынуть ламинированную карточку, потому что мне хочется посмеяться над ней вместе с вами.

По инструкции я всегда должна была иметь ее при себе, в противном случае мне угрожает письменный выговор (который я в итоге и получила). На карточке изложены десять заповедей жизни на корабле. Моими любимыми всегда были номер три: «Я всегда улыбаюсь, я всегда на сцене», и номер десять: «Я никогда не говорю „нет“. Я говорю: „С удовольствием посмотрю, что можно для вас сделать“».

Я делила расположенную в трюме каюту (с очень тонкими стенами) с уроженкой Техаса по имени Бет. Хотя для того, чтобы получить работу девушки для танцев на борту корабля, ей, должно быть, пришлось хирургическим путем удалить с запястий помпоны танцорки из команды поддержки спортивного клуба. Ей нельзя было также отказать в прямодушии и чувстве юмора, и мы быстро подружились. Ее друг, тоже танцовщик, был мексиканец по имени Октавио: его лощеные манеры и навеки залакированные волосы оставались безупречными даже после целого дня ча-ча-ча с семидесятилетними матронами из Небраски, трясущими дряблыми телесами.

— Октавио — единственный мужчина в мире, который ведет свою подружку в «Тиффани», чтобы показать ей кольцо, которое собирается купить себе, — это была любимая из дежурных жалоб Бет на Октавио: каждая сопровождалась трехсотшестидесятиградусным оборотом больших глаз и глубоким вздохом, говорившим о феноменальной емкости легких.

Если вы когда-нибудь плавали в качестве пассажира на круизном теплоходе, то вам должно быть известно, что запланированные развлечения сменяют там друг друга по меньшей мере каждые полчаса. Пассажирам предлагаются уроки танцев самых разных стилей, уроки кулинарии, выставки ледяной скульптуры, семинары по инвестициям, лекции о живой природе и аукционы произведений искусства, призванных наилучшим образом сочетаться с вашими занавесками.

Но среди американских пенсионеров, вступивших на борт, чтобы вполне насладиться привилегиями, которые они заработали честным трудом на протяжении всей жизни в семейном бизнесе по производству ковров-резины-пластмассы-сорока-четырехфутовых кемперов, ни один из этих видов деятельности не пользуется такой популярностью, как тот, в котором я специализируюсь, а именно — жалобы. Некоторые могут мне возразить, что принятие пищи — занятие еще более популярное, чем жалобы. Но мне трудно представить себе еду как самостоятельный вид деятельности: на корабле пассажиры все время, пока не спят, испытывают такую же ежеминутную неконтролируемую потребность в еде, как, например, в моргании.

Будучи пассажиром, во время круиза вы можете три раза в день занимать свое место в Изумрудной столовой и заказывать все что угодно из меню. Вы можете заказать все меню целиком. А поскольку еда включена в общую стоимость круиза, как раз это вам и остается делать. Вы заказываете шесть разных блюд и уминаете по два куска с каждого, оставляя место, конечно же, для десерта, который наш пироман, он же шеф-повар, подает в виде фламбе. Если вы пропустите один из приемов пищи или вам вдруг захочется есть, вы можете в любое время подкрепиться в пиццерии или перекусить в кондитерской. А если вы окажетесь на палубе пересекающего океан лайнера глубокой ночью, вам может посчастливиться увидеть, как корабль облегчается при лунном свете: мощнейший поток недоеденной пищи смешивается с таким же огромным количеством человеческого дерьма, погружаясь в волны расползающейся массой.

Целый год я с честью носила свой бутылочно-зеленый мундир. А потом еще один год. Каждый заход в порт какого-нибудь приморского города на заре или спуск паруса по вечерам оставался у меня в памяти в виде воспоминания размером с почтовую открытку. За плавно изогнутой администраторской стойкой я экспромтом отвечала на жалобы по поводу отвратительного состояния туалетов в странах, раздираемых войной, или плохой работы межпалубного лифта, который приходится ждать неприемлемо долго. Я усмиряла негодующих пассажирок, в ходе экскурсии по побережью узнавших, что не каждый лавочник на планете в состоянии предоставить им сдачу в американских долларах. Иногда мне разрешали присоединиться к экскурсии якобы в качестве гида-переводчика, но на самом деле в качестве пастушки для моих седовласых, растерянно блеющих подопечных.

Я с трудом выносила свою британскую контролершу с вечно недовольно поджатыми губами (родители наградили ее именем Натарша с дополнительным эр, вероятно, чтобы сразу было видно, какая она надоедливая дура), которая однажды впихнула меня в свой кабинет размером со стенной шкаф, чтобы отчитать за то, что я завязываю резинкой мешочки с мелочью, которую мы сдавали в конце дня, в три оборота, а не в два. Именно Натарша имела обыкновение проверять, с собой ли у меня карточка с заповедями. В любой момент она могла мне велеть вынуть ее и зачитать, например, заповедь номер шесть: «Я ношу элегантную, удобную и начищенную обувь на каблуке и никогда не расстаюсь со своим бейджиком»; или номер восемь: «Я отвечаю на телефонные звонки с улыбкой в голосе». Это она подала официальную докладную в дирекцию, когда поймала меня без заповедей в кармане. А как насчет Корабля Любви? Ха! Старая поговорка не врет: если человек отправился в круиз, у него или ожирение, или медовый месяц, или заслуженная пенсия. Целых два года мои романтические приключения не заходили дальше доброжелательного наблюдения за бурным танго Бет и Октавио и дружбы с оттенком легкого флирта с крупье в корабельном казино. Гарри родился в Аделаиде, он рассказывал такие неприличные анекдоты, которые можно подхватить только в австралийском баре, а за бильярдным столом всегда разбивал меня наголову. Мы заработали по выговору, когда нас застали после полуночи в пассажирской зоне палубного бассейна с подогревом. У меня это был второй выговор, а у Гарри уже третий.

— По стаканчику на дорожку? — спросил он, указывая большим пальцем на дверь своей каюты. На следующее утро ему предстояло вернуться домой безработным.

— Спасибо за предложение, Газ, но «я с радостью посмотрю, что могу для вас сделать».

Когда мои два года плаваний превратились в два с половиной, в Северном полушарии настало лето, и наш теплоход плыл, как огромный белый отель Монополии, вдоль сверкающих бриллиантовой россыпью берегов Аляски. И пока он протискивался сквозь плотные скопления архипелагов и лавировал в извилистых протоках среди скаливших нежно-голубые зубы ледников, и пассажиров, и помощницу администратора Рози Литтл ожидало новое развлечение.

Рассел был старше меня — достаточно, чтобы я почувствовала себя моложе, но не намного выше. Он поднялся к нам на борт в качестве декламатора, чтобы в течение одного сезона проводить ежедневные чтения в холле на верхней палубе и заодно лишать меня душевного равновесия пристальным, дразнящим взглядом своих зелено-карих глаз.

— Рози и Рассел. О, как мило! — сказала Бет, когда я поведала ей о волнении, которое почувствовала в тот день, когда мне выпала честь показать ему корабль, после чего я осталась в заднем ряду холла и слушала, как он читает со своим жестким шотландским акцентом цикл нежных стихотворений о полете птиц и разбитом сердце.

— Почему мило? — спросила я.

Она растянулась на своей койке в бледно-голубой ночнушке и открыла пачку шоколадного печенья. У Бет не было аллергии на тошнотворную морскую качку. А я сидела на постели, попивая имбирный чай.

— Ну, понимаешь, — сказала она. — Эта как раз та штука насчет имен, о которой ты всегда толкуешь.

— Детерминизм имен? Что ты имеешь в виду? Почему это мило?

— Почитай про имя Рассел. — И она кинула мне книжку про детские имена, которую она хранила в ящике тумбочки и которой пользовалась для составления длинных списков первых и вторых имен для детей, которых собиралась обязательно завести с Октавио.

— Рубен, Рудольф, Руперт… А вот и Рассел: красный или рыжеволосый, — прочла я вслух.

— Вот видишь? Рози встретила суженого!

— Знаешь, Бет, — проговорила я, закрывая книжку и рассеянно поглаживая ее переплет, — в этом и правда есть что-то странное. Угадай, какая у него фамилия?

— И какая же?

— Невелик.

— He может быть! Рози Литтл и Рассел Невелик? О боже, — воскликнула она, — вы ведь настоящие СДДД.

— Что?

— Разве не понимаешь? Вы созданы друг для друга.

Рассел Невелик и я стали проводить много времени вместе, и наши беседы напоминали мне экзотический банкет после многих лет питания одним только хлебом. Разговоры эти были и приятными, и пикантными, и полными аллюзий и цитат. Расселу почти удалось поправить мои отношения со словом эклектичный. Наши дискуссии часто требовали сносок, из-за чего я не раз задерживалась до ночи в корабельной библиотеке над раскрытым словарем (судя по скрипу нового кожаного переплета, я была у него первая), чтобы почитать о нюансах значения слова улетучиваться или выловить из Интернета оставшуюся часть стихотворения Эмили Дикинсон, первыми строками которого он часто меня приветствовал: «Никто не знает Розу… Она как пилигрим…»

Так мы флиртовали, плывя то на север, то на юг вдоль побережья Аляски, пока однажды не оказались на палубе, попивая виски с кусочками льда из настоящего ледника, которые Рассел принес после прогулки в горах. Он сказал:

— Знаешь, мы с тобой играем в одну игру.

От его слов я вздрогнула: мне показалось, что сейчас он скажет что-то опасно реальное. Но когда я бросила на него вопросительный взгляд, он выглядел совершенно спокойным.

— Неужели?

— Да, мы играем в игру. Но мы играем в нее лишь мысленно. Хочешь сыграть взаправду?

— Взаправду? — спросила я, совершенно не представляя, что он имеет в виду.

— Так хочешь или нет?

— Не знаю. Как эта игра называется?

— Игра называется «Не столкни стакан со стола», — сказал он, допил виски и с хрустом разгрыз последнюю льдинку.

— А какие правила у игры «Не столкни стакан со стола»?

— Вот умная девушка. Предусмотрительный подход, разумный, — сказал он, переворачивая свой стакан.

Это был стакан с шестью гранями, и Рассел поставил его вверх дном у самого края стола.

— Цель игры — увидеть, насколько далеко ты можешь толкнуть стакан, не дав ему упасть со стола, — объяснил он и подтолкнул стакан так, что тонкий полумесяц его края выступил за пределы столешницы.

— Теперь твоя очередь, — пригласил он меня.

— Вот так? — спросила я, подвинув стакан всего на миллиметр.

— Ну что же ты? Это твой первый ход. Фортуна смелых любит.

— Так лучше?

— Неплохо, — признал он. — Мой ход.

Так мы по очереди двигали стакан, чтобы полумесяц увеличивался.

— Понимаешь, — сказал он, двигая стакан вперед кончиками пальцев, — самое чудесное в этой игре это то, что ты можешь двигать и подталкивать стакан к краю, но если он упадет на пол и разобьется, ты всегда можешь сказать в свое оправдание, что этого не хотела, просто так получилось. Твой ход.

Когда зависший в воздухе край составил почти завершенный полукруг, я подтолкнула стакан всего лишь капельку, так что он остановился в той точке, где должен был бы потерять равновесие.

— Похоже, игра закончена. Ты у цели, — сказал он. — Ближе к краю этот стакан уже не сдвинешь, не уронив.

— Значит, сдаешься?

— Ты думаешь, можно пойти дальше?

— Разве это мы не собирались выяснить? — спросила я.

— Ты ведь уже играла в эту игру раньше, правда?

— Твой ход, — напомнила я.

— Ты уверена?

— Вовсе нет.

— Но все равно хочешь, чтобы я это сделал?

— Да, — ответила я, хихикая.

— И ты уверена в этом?

— Давай.

— Нет, я сдаюсь. Ты сама, — сказал он.

Так я и сделала. Я снова толкнула стакан, но когда он упал на палубу, то не разбился вдребезги, а просто распался на части. У наших ног осталось лежать толстое стеклянное основание и несколько треугольных осколков — равнобедренных, равносторонних, — и все они указывали в одном направлении.

Круглый иллюминатор в его каюте, расположенный на самой ватерлинии, то уходил под воду, то взмывал под небеса. Но чаще всего в нем была видна линия горизонта, и, так как эта линия перемещалась в направлении вверх-вниз при бортовой качке, иллюминатор то наполнялся водой, то снова пустел. Со временем я научилась видеть в этом иллюминаторе некий показатель состояния моего собственного равновесия во время моих приливов и отливов на койке Рассела.

В холле, в столовой, на палубе он всегда был старше, опытнее, красноречивее меня. Но больше всего мне нравились мгновения тишины в его каюте, когда я вдыхала, лежа на белоснежных, ежедневно сменяемых простынях, запах ранимости, исходивший от его голого тела. А может быть, мне это только казалось.

— Рози, — сказал он как-то днем, когда я медленно расслаблялась в его объятиях.

— Да? — отозвалась я, не поднимая головы с впадинки у его плеча.

— Я, наверно, должен сказать тебе, что в последний круиз сезона моя жена поплывет со мной.

— Твоя жена? — переспросила я, приподнимаясь на локте, чтобы заглянуть ему в лицо: его выражение было вполне безмятежным.

— Да, малышка. Моя жена, — спокойно повторил он, ласково поглаживая мою щеку кончиками пальцев.

— Твоя жена? — повторила я.

Он пожал плечами.

— Ох, Рози, ты же помнишь, как называлась игра, — ответил он.

— Игра?

— Она вовсе не называлась «Столкни стакан со стола», — сказал он.

«Хитро придумано», — поняла я. Так и хотелось поаплодировать его безукоризненно проведенной подготовке. Ведь теперь я знала, что, даже если я упаду на землю и рассыплюсь у него на глазах на тысячу осколков, он всегда сможет сказать в свое оправдание, что вовсе не собирался меня разбивать.

Заключительное слово Рози Литтл

В тот день, когда я окончила школу, моя любимая учительница английского языка отвела меня в сторону, чтобы дать прощальный совет. Я хорошо помню ее слова, хоть и не сразу поняла их истинное значение:

— Важно знать, — сказала она без малейшей тени иронии в голосе, — когда следует пользоваться вилкой для торта.

Что это был за совет? Отрывок из устаревшего учебника этикета ее бабушки? Пикантная тонкость, которая может пригодиться лишь в контексте вечернего чая в женском клубе или ужина с губернатором, что весьма маловероятно? Или что-то совсем другое?

Теперь, после стольких лет размышлений над этим вопросом, я почти уверена, что моя учительница имела в виду — это слова! Разве точно или с умом примененное слово не напоминает вилку для торта, тонкую, умело сделанную вещь, идеально приспособленную для решения одной конкретной задачи? Разве удовольствие, которое испытываешь, когда запускаешь в торт с маракуйей изящную серебряную вилку, не сродни удовольствию, которое доставляет правильно подобранное, идеально звучащее слово.

Но хотя приятно иметь в ящике со столовым серебром такие слова, как амбивалентность[11] или странгуляция, они вам вряд ли понадобятся каждый день.

Ведь можно вполне учтиво кушать торт, не прибегая к специальной вилке. Иногда и простая столовая вилка вполне сгодится. Бывают и такие моменты, когда, даже если специальная вилка положена рядом с вашей тарелкой, лучше всего проигнорировать ее и начать есть руками. А бывает, что только вилы могут вам помочь. Все дело в том, конечно же, чтобы различать все эти случаи.

Думаю, совет моей школьной учительницы стоит передать дальше по цепочке, но с поправкой, которую я сделала, когда сама была насажена на вилку речистого Рассела Невелика. Ведь вилки для торта, как и другие заостренные блестящие предметы — зеркала, летающие рыбки, кончики некоторых языков, — могут служить обману. Я бы сказала, важно знать, когда следует пользоваться вилкой для торта, но так же важно замечать, когда кто-то поддевает на вилку для торта вас самих.

Ужасно ранним утром, на следующий день после того, как Рассел Невелик небрежным жестом открыл своей жене дверь в наше посткоитальное блаженство, я сидела, сдвинув колени, на узком сиденье гида в микроавтобусе, до предела заполненном пассажирами круиза. С нами ехала и Натарша. Хотя бодрый поток подсознания сам собой изливался в перегретый микрофон из неконтролируемой части моего мозга, его рациональная половина искала ответ на вопрос, существует ли точное слово, которое означало бы: «Я получила удар, откуда не ожидала, но даже если бы ожидала, я не могла бы утверждать заранее, что он собьет меня с ног».

Если такое слово и существует, мне никак не удавалось его найти. Едва различимый пейзаж, который я комментировала, только-только начал формироваться, выступая из серого тумана, подсвеченного лучами восходящего солнца. Этим утром нашим круизникам предстояло покататься на воздушном шаре, болтаясь вместе с его корзиной среди поднимающихся от земли потоков теплого воздуха. Еще до того, как окончательно рассвело, наш автобус въехал на площадку, где на асфальте уже лежали четыре сморщенных, но постепенно надувавшихся шара яркой расцветки. Рядом с одним из них стояли женщина в белом кружевном платье, с маленькой Библией в белом переплете и букетиком белых же цветов в руках и мужчина в смокинге, нервно сжимавший и разжимавший пальцы ладони как раз на уровне своей ширинки.

— Скажите, — спросил меня старичок с гигантскими оттопыренными ушами, когда я помогала ему выйти из автобуса, — эти двое что, пожениться собираются в корзине шара?

— Нет, — ответила я. — Они просто случайно завернули на эту парковку и подумали, что это хорошее местечко, чтобы навсегда связать себя узами брака!

И тут я заметила косой взгляд, который бросила на меня Натарша со своего места в автобусе, но лишь гораздо позже, загнанная в угол ее крошечного кабинета после возвращения на корабль, я осознала, какую непростительную ошибку совершила.

— Номер десять, Рози. Номер десять, — сказала она, заполняя бланк моего третьего и последнего выговора с занесением. — Я считаю, что это правило не имеет исключений. Мы никогда не говорим нет.

Не буду скрывать, что я почувствовала облегчение, когда меня списали на берег до прибытия на теплоход накрахмаленной, эрудированной и, несомненно, во всех отношениях приятной миссис Невелик. После столь долгого пребывания на борту американского круизного судна немалым утешением стало для меня то обстоятельство, что к тому времени, когда проверка подтвердила правомерность примененных ко мне санкций, а документы о моем увольнении были подписаны, наш лайнер уже бороздил прибрежные воды братской Канады.

— Ну ладно, — сказала Бет в последнее утро моего пребывания в нашей каюте. Она достала из коробки свой последний бумажный носовой платок, протянула его мне и, вытирая собственный нос тыльной стороной ладони, добавила: — Иди уже.

Я сдала свой зелено-бутылочный мундир, фальшиво улыбнулась на прощание Натарше и, шагая по сходням корабля в своих любимых старых ботинках «Доктор Мартенс», спустилась на пристань города, охваченного с трех сторон полукружьем голубовато-серых гор.

Мне было тяжело, и не только из-за того, что я тащила два чемодана. Но я бодрилась изо всех сил, понимая, что именно этот город я, скорее всего, наметила бы себе как место высадки, если бы могла выбирать его самостоятельно. Ведь как раз здесь, в старом живописном квартале, облюбованном представителями артистических профессий, находилась моя самая любимая на свете чайная.

Чайная «Перекресток» раньше была жилым домом: представьте себе этакий просторный старый дом, некогда окруженный газоном с теннисной площадкой и с великолепным видом на море, но теперь засунутый в середину плотно застроенного квартала. Обширные, дряхлые веранды дома были застеклены и обставлены плетеными стульями и маленькими, шаткими столиками, на каждом из которых лежала стопка старых книг либо банального, либо непонятного содержания. Но настоящее волшебство «Перекрестка» таилось в бывших спальнях, гостиной и холлах старого дома, ведь стены каждой из этих комнат были увешаны полками, а все эти полки уставлены чайными чашками.

Побродив по этому дому, можно было ознакомиться с новейшей историей чайной посуды. Здесь были представлены все крупные фарфоровые заводы, да и менее значимые тоже, можно было увидеть все знаменитые орнаменты и многие из забытых. Здесь были женские чашки и детские, викторианские и в стиле Art Deco, серьезные по форме и смешные. И ни одна из них не стояла за стеклом. Всеми можно было пользоваться. Дело в том, что в «Перекрестке» можно заказать не только чай, но и чашку. У каждой был свой номер и карточка с описанием происхождения, лежавшая на блюдце. Разумеется, у «Перекрестка» имелись завсегдатаи, которые задались целью напиться чаю из каждой чашки коллекции. Я пришла туда поздним утром и выбрала столик с лежавшим на самом верху стопки книг томиком в желтой обложке под названием «Британские стандарты куроводства». Потом обошла все комнаты и осмотрела сотни предложенных на выбор чашек. Среди серьезных кандидатур можно было выделить чашки «Эйнсли» с глянцевитыми фруктами в золотую полоску, «Блю Парагон» с розами и «Уомбл» с четырьмя плещущимися в ванне сорванцами, но на самом деле мне нужна была чашка, из которой я уже пила.

Я понимала, что есть смысл попробовать что-нибудь другое, но мне было грустно, я нуждалась в утешении: на строгость по отношению к себе время еще не пришло. Поэтому я попросила чашку «Ред Домино» (Фарфоровая фабрика Мидвинтер, 1953, дизайнер Джесси Тейт) — большую белую чашку с красной каймой, украшенной мелким белым горошком. Ее и поставил мне на столик вместе с простым белым чайником и молочником официант в туго схваченном на узких бедрах черном фартуке.

На улице шел дождь, и хотя на самом деле мне не было зябко, все равно хотелось накрыть колени пледом или прижать к груди теплую грелку. Я налила себе чая и отправилась в свободное плавание по морю воображения, которое, казалось мне, возникло вокруг моей чашки. «Ну, на этот раз я превзошла саму себя, — подумала я. — Всего за несколько дней ухитрилась разбить себе сердце и потерять работу, как бы ни противна она была. Неужели это только начало, и теперь вместо того, чтобы научиться делать как можно меньше ошибок, я просто буду делать их быстрее?»

Именно этими вопросами я задавалась, посматривая в открытое окно, на залитую дождем улицу, пока не увидела то, чего никак не ожидала увидеть. Это была она, та самая старушка. Никаких сомнений! Наверное, она ошиблась континентом. И она не постарела ни на день с тех пор, как я в последний раз видела ее десять лет назад, в мчавшемся сквозь английские пригороды в поезде. Однако это была именно та старушка, и никто иной. Она стояла на углу дома напротив кафе и смотрела прямо на меня. На ней было то же самое платье в горошек и с бантом в горошек на шее, на ногах те же черные, аккуратно зашнурованные ботиночки на высоких каблуках. В руке она крепко держала тот же зонтик, но на этот раз он был раскрыт у нее над головой.

Капли дождя отскакивали от его крапчатого купола; загорелся зеленый свет светофора. Потом загорелся красный. И снова зеленый. Но она не двигалась с места, гладя на меня с той же легкой улыбкой, пока, наконец, до меня не дошло, в чем дело. Она оказывалась рядом со мной на каждом важном перекрестке моей судьбы в том или ином обличье! Это она была в лодочном сарае Дефис-Уилсона, прикидываясь мисс Август на висевшем на стене календарном листе, топлес, в одном нижнем бикини в горошек. Она была в больнице, в ту ночь, когда мне шестью стежками заштопали рану на лбу, — ее светловолосая голова была покрыта банданой в горошек. И, задавая вопросы, она помогла мне узнать правду о самой себе. Она была девочкой с запачканной сажей щекой, державшей рождественский венок, и рукой в перчатке в горошек, видневшейся, словно страховая гарантия, в уголке одной из фотографий, сделанных в день моих крестин. Именно к ней я тянулась, когда выбрала в этот день чашку с ободком, опять же в горошек, которую сейчас держала в руке.

Я послала ей улыбку со своего берега ставшей похожей на мелкую речку мокрой мостовой. Она улыбнулась в ответ и тоже помахала рукой — четыре ее пальчика быстро-быстро, словно играя гамму, пробежались по клавишам невидимого пианино. Она шагнула с тротуара и, не дожидаясь сигнала светофора, перешла дорогу и вошла в чайную. Не успел еще смолкнуть колокольчик над дверью, а она уже стряхнула капли дождя с зонтика, сложила и свернула его. В какой-то момент я засомневалась в истинности своей версии. А может, она сейчас просто сядет за любой из пустых столиков и закажет чашку чая? Но нет, она села именно за мой столик, и официант сразу же поставил перед ней черную чашку в белый горошек на белом с черным блюдце. Конечно, я была права, все сходится!

— Я пришла кое-что тебе сказать, — сказала она, наливая сначала молоко, а потом чай из моего молочника и чайника в свою чашку.

— Сказать?

— Ах, — вздохнула она. — Что может быть чудеснее первого глотка чая правильной температуры? Это одно из величайших в жизни удовольствий, о которых я упоминаю в своей книге.

— Вы говорили, что хотите мне что-то сказать?

— О да, — ответила она, улыбнувшись так, что стали видны следы вишневой губной помады на передних зубах. Она отпила еще чая.

— И что же вы хотите мне сказать? — спросила я, стараясь совладать с охватившим меня нетерпением.

Она сделала еще глоток и наклонила голову.

— Что у тебя шнурки развязались, дорогая, — тихо проговорила она.

Шнурки? Я взглянула на свои ботинки.

— И здесь тоже, милая, — сказала она, дотрагиваясь искривленным морщинистым пальцем до крапчатой материи на моей груди с левой стороны.

Я окинула свое сердце внутренним взором. И вправду, перекрестная шнуровка корсета тоже распустилась и пошла наперекосяк. Я была готова рассыпаться на части. Или запутаться. И я стала перешнуровывать жилки моего сердца, натягивая их до тех пор, пока каждое перекрестье не было зашнуровано именно так, как надо. Тогда я нагнулась к ботинкам и тоже крепко зашнуровала их, сначала левый, потом правый, в заключение потуже затянув бантики.

Но когда я оторвала взгляд от своих ботинок и подняла голову, чтобы спросить, кто, где, когда и почему, старушки рядом уже не было! Ее уже не было в чайной, и на улице ее тоже было не видно. В ответ на мой вопросительный взгляд официант только пожал плечами. Она просто исчезла, оставив на столе чашку в горошек, заполненную до середины чаем с молоком. Я приложила ладонь к ее чашке и почувствовала исходившее тепло: и от чая, и от уверенности, что старушка и правда находится где-то здесь, рядом со мной. Мое сердце тихо пело под своей в меру затянутой шнуровкой, а ноги в вишневых ботинках были готовы сами собой пуститься в путь. Сейчас я сделаю смелый и решительный шаг и снова отправлюсь в раскинувшийся передо мной необъятный лес. Но сначала я допью чай…

Библиографическая справка

Строка из сценария Кристофера Хэмптона «Опасные связи» (с, 1 2) воспроизведена с разрешения издателя Faber and Fabet Ltd. Информация в «Слове Рози Литтл о пенисах» (с. 1 7–20) взята из различных источников, в том числе: «Ever Since Adam and Eve: The Evolution of Human Sexuality» Roger Short, Malcolm Potts; «The Penis Book», Joseph Cohen. Сборник фактов о слонах, упомянутый в «Слоновой болезни», можно посмотреть по адресу elephant.elepost.com. Благодарю Джессику Дитрих из Университета Тасмании и Джудит Хэллетт из Университета Мэриленда за проверку латинского перевода «Звездочка моя, сияй».

Благодарности

Благодарю Анику Буланже-Машберг за то, что она была первым читателем Рози и первым ее редактором.

За смех, готовность слушать и доброжелательное отношение благодарю Хезер Браун.

За ангельские подсказки (а также смех) — Хезер Роз.

За уроки обратного чтения — брата Брайана Годфри.

За советы и помощь — Алана Чемпиона, Мэв Эруэл, Робин и Адриана Колманов, Джеффри Кирклэнда, Грэма Риддока, Эндрю Сэнта, Элль Лиан и Джоанну Лонгботтом.

За остроумие, мудрость, дружбу и разрешение на редкое мелкое воровство — Нелли Ноукс, Джейн Хатчинсон, Кейт Муни, Лу Брейтуэйт, Мону Блэкфиш, Клер Конке, Анну Джонстон, Лайзу Флетчер, Андре Кромптон, Кэтрин «Фаззл» Легг, Рейчел Трежэ, Кэрол Альтман, Джоанну Ричардсон, Иветт Блэквуд, женское объединение «Крафт» и необыкновенную подружку, сестру Питер Шарп.

За разные орлиные носы — моих коллег по Университету Тасмании.

За энергию — моих студентов из Университета Тасмании.

За надзор и контроль — Ричарда Росситера и Барбару Моббс.

За то, что Рози воплотилась в реальность, — Анетт Барлоу, Кристу Муннс, Эли Лаво, Эндрю Хокинса и всех работников издательства «Allen & Unwin».

За выполнение трудных обязанностей семьи писателя — Дженни и Питера Вуд, Джона Годфри, Экела Руни и Божественную Мисс Икс.

Первый роман Даниэллы Вуд, «Алфавит света и тьмы», завоевал несколько литературных премий, а два рассказа из этого сборника были опубликованы в антологии «Лучшие рассказы Австралии». Она ранее работала журналистом, а теперь преподает писательское мастерство в Университете Тасмании. В настоящее время работает над своим третьим романом «О пере».

1

Феллация (лат. fello — сосать) — мужской орально-генитальный контакт.

2

Коитус — совокупление, половой акт, секс.

3

Куннилингус — удовлетворение женщины орально-генитальным путем.

4

Гауди, Антонио (1852–1926) — знаменитый испанский архитектор-модернист, предпочитал строить без чертежей и планов.

5

Феромон — молекулярный возбудитель полового влечения, в переносном смысле запах секса.

6

Киви (англ.) — житель Новой Зеландии.

7

Эмиши — особая религиозная группа в США, потомки переселенцев из Европы.

8

Синапс — зона контакта между нейроном и клеткой.

9

Джакаранда — любимое дерево австралийцев, похожее на сирень.

10

Сфинктер (анат.) — мышечный клапан, в данном случае ануса.

11

Амбивалентность (от лат. ambo — обе и valentia — имеющий силу) — раздвоенность, противоречивость чувств и стремлений.

12

Странгуляция (от лат. strangulo — удушаю) — защемление, перекрытие доступа, сжатие со всех сторон.

Content

Даниэлла Вуд
Пугалки для барышень. Не для хороших девочек

От автора

Девственность

Дефлорация Рози Литтл

Слово Рози Литтл О пенисах

Правда

Слоновая болезнь

Слово Рози Литтл О поклонении тотемам

Речь Мередит

Путешествия

Рози Литтл на родине предков

Слово Рози Литтл О морщинах на лице

Красота

Гардероб

Слово Рози Литтл О богине туфель

Искусство

Эдем

Слово Рози Литтл Проблемы носоописания

Любовь

Анатомия волков

У волка есть ноги

У волка есть язык

Слово Рози Литтл О театральных традициях

У волка есть желудок

У волка есть глаза

У волка есть когти

У волка есть шерсть

У волка есть зубы

У волка есть сердце

Долгосрочные обязательства

Мелководье супа

Что делал Уилл на неделе перед годовщиной

Что сделала Паула на той же неделе

Слово Рози Литтл Об интимной стрижке

Некоторые факты элементарной физики

Брак

Видение в белом

Слово Рози Литтл О невестах

Работа

Блестящая карьера Рози Литтл

Слово Рози Литтл О газетных заголовках

Тоска

Клуб одинокого сердца

Джулия

Эрин

Очень короткое слово Рози Литтл

Джулия

Эрин

Кристина

Джулия

Кристина

Джулия

Кристина

Утрата

Настоящая дочь

Слово Рози Литтл О детерминизме имен

Судьба

Рози Литтл соединяет точки

Заключительное слово Рози Литтл

Библиографическая справка

Благодарности

1