Лесина Екатерина

Дориан Дарроу: Заговор кукол

Лесина Екатерина

Дориан Дарроу: Заговор кукол

— Пролог

Они появились одновременно, едва лишь часы пробили девять, и неспешно двинулись навстречу друг другу. Скрестив взгляды, словно шпаги, они одинаковым жестом сдвинули клетчатые береты на затылок, перехватили тугие пачки, еще сохранившие аромат типографской краски и сплюнули под ноги.

— Вечерние новости! Вечерние новости! Ужаснейшее происшествие! Трагедия на волнах! — Разнеслось по улочке, чтобы отразиться на другой стороне:

— Несчастная любовь князя Хоцвальда! Только в "Газетт"…

— Всего за пенни…

— С иллюстрациями лучшего рисовальщика…

— Свидетели говорят…

— Родовое проклятье…

— …покупайте!

— …читайте!

Последнее слово мальчишка выкрикнул прямо в оттопыренное ухо неприятеля, но тот против ожидания не попятился, а ухмыльнувшись, пихнул в грудь.

— Убирайся! — прошипел он и тут же отскочил, кинувшись к облезлому кэбу.

— Сэр! Сэр! Ужаснейшая трагедия на море! — Мальчишка потряс перед пассажиром газетами. — Только в сегодняшнем нумере! самые свежие новости!

В пальцах джентльмена мелькнула монетка и, выскользнув, заскакала по камням мостовой. Мальчишка сунул газету в вялую руку и, мысленно пожелав покупателю сдохнуть в корчах, кинулся за добычей.

Ему почти удалось опередить соперника…

Кэб остановился у одного из многочисленных доходных домов. Джентльмен долго торговался, после столь же долго копался в портмоне, не столько считая монеты, сколько выбирая те, которые видом похуже. Рассчитавшись, он принялся озираться по сторонам, точно не мог понять, где очутился, а когда кучер совсем уж потерял терпение, с неожиданной ловкостью спрыгнул на мостовую.

Еще секунда и джентльмен растворился во тьме. Кучер даже моргнул, а после сплюнул и дал себе слово завтра же заглянуть в дежурную молельню на станции. После таких-то…

Он бы удивился, узнав, что неприятный пассажир минул и этот дом, и следующий, а после вовсе вышел на площадь, за которой начинался не самый приятный из районов Сити. И верно, сплюнул бы еще раз, увидев красный фонарь над дверью, столь любезно распахнувшейся перед давешним джентльменом.

Правда, теперь он мало походил на джентльмена. Исчезли модный плащ с несколькими воротниками и высокий цилиндр с атласной подкладкой, зато появилась изрядно потертая кожаная куртка и котелок. Впрочем, газета в руках джентльмена оставалась прежней.

Получасом позже, прогнав утомленную девицу, которая явно рассчитывала на нечто большее, чем брошенное вскользь "спасибо", он, наконец, приступил к чтению.

2 мая на шхуне "Лунный странник", зафрахтованной компанией "Бинтерс и сын" и следовавшей из Аннеске в Сити, разыгралась ужаснейшая трагедия, свидетелями каковой стали многие пассажиры.

Этой ночью на палубе собрались все. Играл оркестр. Официанты разносили закуски и шампанское, дамы играли в бридж, джентльмены беседовали. Все ждали, когда прозвучит звук рога, возвещающий, что впереди показались огни маяка. Но вместо долгожданного сигнала раздался крик.

— Анна!

Несомненно, в первые секунды достопочтенная публика решила, что юноша пьян, ибо немыслимо было предположить, что человек, находясь в здравом уме, оскорбит общество подобной выходкой. Мистер С. вынужден был сделать замечание наглецу, указав на неуместность поведения и наряда: юноша была облачен лишь в рубаху и охотничьи бриджи. Однако, обозвав мистера С. глупцом, молодой человек с невероятной ловкостью вскарабкался на мачту и снова закричал:

— Анна! Я люблю тебя, бессердечная!

И ко всеобщему ужасу кинулся в море.

В этот же миг затрубил рог, и кромешную тьму ночи прорезал свет, но увы, несчастному влюбленному не суждено было увидеть его. Несмотря на все усилия капитана и команды, а также добровольцев из числа пассажиров "Лунного странника", тело юноши найти не удалось. Вероятно, его унесло течением, каковое в этих местах особенно сильно…

— Ну да, ну да… — сказал мужчина, переворачивая газетную страницу. Полюбовавшись на рисунок, где кривобокое корыто покачивалось на барашках волн, он продолжил чтение.

…Однако в истинный шок общественность повергла новость о том, что самоубийца никто иной как князь Дориан Фредерик Курт фон Хоцвальд. Он возвращался из длительного вояжа по Европе, дабы в скором времени сочетаться браком с Ольгой Пуфферх, третьей дочерью баронета Пауля фон Пуфферх-Огурцова…

— Не бойся, родная, состоится твоя свадебка! — Читавший поцеловал неожиданно удачный портрет, дав себе слово непременно навестить рисовальщика.

…Несмотря на глубочайшую скорбь, Ульрик фон Хоцвальд, младший брат погибшего и новый князь Хоцвальд-Страшинский, выразил сердечнейшую благодарность капитану и команде "Лунного странника", а также всем, кто принимал участие в поисках тела несчастного Дориана. Также князь пообещал награду в триста гиней любому, кто предоставит правдивую информацию о той, роковая любовь к которой столь трагически оборвала юную жизнь. Но тем более странен факт, что в списке пассажиров "Лунного странника" не нашлось женщины с подобным именем…

— Комедиант, — фыркнул мужчина. — Но с твоей стороны было весьма любезно настолько облегчить мне работу. Мертвеца нельзя убить. Так?

Он поглядел на портрет, имевший весьма отдаленное сходство с настоящим Хоцвальдом и, смяв газету, кинул ее в камин.

Игра началась.

— Глава 1. О том, как некий джентльмен прибывает в Сити и устраивается на квартиру

Признаться, я до последнего опасался, что какое-либо происшествие, каковыми богата любая дорога, а уж тем паче дальняя, помешает дилижансу прибыть по расписанию. Конечно, я был готов — в массивном саквояже покоились плащ из плотной ткани и полотняная маска, а в кармане лежал тюбик "Наилучшей дегтярной мази д-ра Морски". К счастью, проверять свойства сего удивительного снадобья, обещавшего не только спасение от ожогов, но и избавление от ранних морщин вкупе с легчайшим и приятнейшим лимонным ароматом, не пришлось.

Для меня Сити начался с булыжной мостовой и скрипа рессор. Древний экипаж, словно страдающий подагрой старец, переползал с камня на камень, стеная и бранясь. Но вот мелькнули городские ворота, украшенные парочкой газовых фонарей, и моя соседка — сонная леди преклонных лет — встрепенулась и заерзала на месте, хватаясь то за полинявший веер, то за потрепанный ридикюль. Очнулись от дремы и господин в сюртуке старомодного кроя, и брюзгливый толстяк в кожаной куртке с заклепками.

— Наконец-то, — буркнул он, искоса поглядывая на меня. — Я уж думал, никогда не доберемся. Времени сколько?

Он обращался к леди, и она, смущенная подобным вниманием, растерялась, выронив злосчастный веер на колени. Пришлось придти на помощь.

— Три часа пополуночи. С четвертью.

Толстяк не счел нужным ответить. Признаться, и сам я, измотанный переездом, был не в том состоянии, чтобы демонстрировать хорошие манеры, и потому отвернулся к окошку. Лучше уж вовсе избегать разговора, чем грубить собеседнику.

Меж тем фонарей становилось больше. Их свет проникал в карету, заставляя меня щуриться. Наверное, следовало бы надеть очки, но… если уж менять жизнь, то сразу.

В какой-то миг я, поддавшись порыву, полностью снял заслонку с окна и полной грудью вдохнул воздух Сити. И моментально раскаялся. Легкие обожгло, нос заложило, а из груди вырвался сиплый кашель.

Смердело гарью и навозом — конским, коровьим и крысиным, хотя последнее обстоятельство скорее радовало. Тонкой нитью вплетались ароматы людей: и тех, к которым я успел привыкнуть за время пути, и тех, с которыми был незнаком. Второй волной накатил истинно городской дух: влажный камень, вяленые и подгнивающие кожи, ржавеющее железо фабричных потрохов, помои, тухлая вода, старая кровь скотобойни… слишком много всего, чтобы понять.

Я не смогу здесь жить!

— Вот, возьмите, пожалуйста. — В руку мне сунули что-то мятое и легкое. — Мне всегда помогает.

Платок. Пахнет лавандой, мятой и самую малость — болезнью.

— Или вот. Наилучшее средство. — Моя спасительница протянула табакерку, сама поддевая ногтем щепотку. — Мой покойный супруг весьма уважал…

До постоялого двора дилижанс добирался почти час. За это время я постепенно пришел в себя, вернул платок, присовокупив все возможные благодарности, каковые только пришли в мою измученную голову, еще раз позаимствовал весьма недурной табак и вновь поддался любопытству. Правда, теперь я старался дышать исключительно ртом, а потому, должно быть, являл собой презабавное зрелище.

Впрочем, забавным было и место, в которое мы прибыли. Сама гостиница походила на каменную гусеницу — длинное приземистое строение с нарядной трубой из рыжего кирпича. Рядом находился каретный двор, собравший преизрядную экспозицию экипажей. Были тут и легкие двуколки, и разбитые дорогами почтовые кареты, и даже один черный мобиль с гербом на дверях.

— Эй, сэр, вас куда-нить подвезть? — Хитроватого вида человечек вынырнул из темноты и вцепился в мой саквояж. Глянув в лицо, он вздрогнул, но ноши не выпустил. — Быстренько доставлю. А могу и присоветовать, если еще не решимши, куда.

— Решимши, — ответил я и мысленно ругнулся. До чего же легко прилипают эти словечки! — Эннисмор-Гарденс-Мьюс, шесть.

— Точненько? Глядите… мое дело маленькое. Сказали куда, я и поехал… за недорого. Скоренько, ага. До солнышка успеемо.

Поскольку этот странный своей настойчивостью человек завладел-таки и моим саквояжем, и моим чемоданом, мне не осталось ничего, кроме как идти следом. Будем надеяться, что он знает дорогу.

И что поверенный дал правильный адрес.

И что, прежде чем заключать договор, уведомил хозяев о некоторых нюансах сделки.

Меня опять начали терзать сомнения, каковые изрядно подпортили удовольствие от прогулки по Сити. Снова стала мучить вонь, к ней добавился навязчивый городской шум, от которого сдавило виски. К утру точно мигрень разыграется. А еще этот человек говорит и говорит… зачем?

Хорошо, хоть газовых фонарей изрядно поубавилось, после они сменились масляными, еще более редкими. А через некоторое время исчезли и эти. Лишь время от времени блаженная темнота зыркала желтым глазом, в свете которого были видны фигуры фонарщика и провожаемого им клиента.

Я попытался расслабиться.

Я мысленно повторил себе, что все идет по плану.

Я пропустил момент, когда мы выехали на Эннисмор-Гарден. Широкая лента улицы пролегла меж рядами домов, одинаково длинных и узких. Уже не одна гусеница — целый выводок в коконах цветного кирпича. Вот только бабочки из них не вылупятся.

У шестого дома, спрятавшегося за каменной оградой, из которой торчал пустой столб фонаря, кэб остановился.

— Приехали, сэр. Я уж вас обожду, да?

По-моему, даже этот славный человек сомневался, что мне будут рады.

— Будьте так любезны.

Довеском просьбы стала монета.

А беспокоился он зря: меня ждали. Или точнее будет сказать, ждали, но не совсем меня.

— Это же… — На меня с удивлением воззарилась низенькая и худенькая леди в ночном чепце, который несколько диссонировал с серым домашним платьем. Второй примечательной деталью ее наряда был широкий пояс с двумя рядами крохотных карманов. Из карманов торчали хвостики ключей, а с пояса свисали мешочки всех цветов и размеров. В руке дама держала подставку с толстой свечой.

— Это… простите, это вы, да? — повторила она вопрос. Смею полагать, что сейчас она страстно желала услышать: "нет". Но увы, это был я.

— Дориан Дарроу, леди. К вашим услугам.

— Это он, Мэгги. Он и никто другой. А я тебе говорила, что не стоит связываться с этим пройдохой-Хотчинсоном. Не стоит и все тут. — Вторая леди отличалась от первой ростом, статью и густым басом. Одета она была обыкновенно, если, конечно, не полагать, что редингот цвета фуксии с бирюзовой оторочкой слишком экстравагантен для домашнего наряда. Куда больше меня поразило, что от дамы пахло чесноком и трубочным табаком, но после городских сии ароматы были даже приятны.

— Но как же… как же так…

— А вот так, Мэгги. А вот так!

Да уж, так и никак иначе. Скоро рассвет и мне бы войти, но… что делать, если двери этого дома закроются передо мной? Ответ известен: маска, перчатки и универсальная мазь доктора Барроу. День в гостинице и поиск нового пристанища.

— Но…

— Но отказать ему мы не можем. Не можем, Мэгги, и все тут. Так что, мистер Дарроу, заходите. Да, да, заходите.

— Но Пэгги…

— Денюжку-то мы потратили. Да, да, Мэгги, потратили… и не стоило связываться с этим пройдохой-Хотчинсоном.

— А как же Персиваль?..

Пальчики, пустившиеся в путешествие по поясу, вытащили длинный блестящий ключ, повертели его перед моим носом и вновь спрятали.

— Персиваль переживет.

Я решил про себя, что завтра же съеду. Оставлю фунт за беспокойство и съеду. В конце концов, с самого начала следовало искать квартиру самому.

Звонко хлопнув в ладоши, миссис Пэгги рявкнула:

— Джо! Джо! Помоги гостю с багажом… А вы проходите, мистер. Чаю? Бренди? Уж извините, из вашего-то ничего нету.

— Благодарю вас, миссис…

— Мисс, — оборвала меня толстуха. — Мисс Пэгги Уальт. А это миссис Мэгги Дункан МакКуинси, если по мужу. Но сейчас она вдова. И живем вместе. Кузины мы. А вы проходите, проходите. Небось, притомились с дороги? Дороги нынче тяжелые…

В ее голосе мне слышался рокот волн, омывающих берег. И было в нем нечто успокаивающее, и даже доброе, отчего тиски вокруг головы вдруг разжались, а после и вовсе исчезли. Я осознал, что сижу в удобнейшем кресле возле камина, ноги мои покоятся на низенькой скамеечке, а ладонь приятно холодит бокал с бренди.

— Вы уж простите, что так неловко вышло, — сказала Мэгги и робко улыбнулась. — Мы просто не привыкли к подобного рода… гостям.

— Точно. Не привыкли. И пройдоха-Хотчинсон нисколечко не потрудился упредить.

Потому что боялся отказа.

— И оно, может, правильно. Но мы с Мэгги не какие-то там белошвейки. Мы во все это не больно-то верим… — Пэгги извлекла из складок платья деревянный крест и быстро проговорила: — Вы только слово дайте, что не станете никого тут кусать.

— Не стану. Клянусь именем Его.

Я прикоснулся к печати губами, привычно сдерживая стон. Главное, мои хозяйки остались довольны, а что до остального, то… порой нелегко быть вампиром.

— Глава 2. Где леди Джорджианна получает очередное подтверждение мужского коварства, находит труп, а также принимает судьбоносное решение

Турнюр или кринолин? Ворт или Гаглен? Шанжан цвета морской волны или лиловый бареж? Неизвестное новое или проверенное старое? Примиренных ангелов ради, ну почему все так сложно? Леди Джорджианна Фэйр с раздражением отодвинула оба рисунка. Слишком хороши.

Может быть тогда оба?

Лорд Джордж Фэйр будет негодовать, но… но разве может он понять израненную сомнениями женскую душу? Нет, нет и еще раз нет!

Опустив на пол сонную левретку, леди Джорджианна поднялась, прошлась по гостиной, ловя отражение во всех зеркалах. Закрыла глаза. Попыталась представить…

А может вовсе Редферн? Скучен. Привычен. Обыкновенен…

Тогда Дусе или Пасен?

Время еще есть. До королевского бала почти месяц…

Время уходит. Решать нужно сегодня, иначе можно остаться вообще без платья. Леди Джорджианна и дышать перестала, до того ужасной показалась мысль. Нет! Ни за что!

Левретка, почувствовав состояние хозяйки, поспешила спрятаться под стулом. Предательница! А ведь и ей надо будет заказать попонку в цвет… но все-таки турнюр или кринолин? И цвет… Лиловый придаст коже смуглый оттенок. Да и Ее Величество славится любовью к лиловому. Можно попасть в крайне неловкую ситуацию.

Перчатки белые, с крохотными жемчужными бабочками…

Но если выбрать шанжан, то…

Застонав, леди Джорджианна приняла волевое решение: оба. Пусть будет два платья, а уже потом, когда их доставят, она решит, какое надевать на бал. Что же до лорда Фэйра, то ему придется смириться.

Настроение моментально улучшилось.

Четверть часа и два письма, слово в слово повторяющих друг друга, лежат на туалетном столике. Еще столько же потребовалось, чтобы объяснить новенькой горничной — туповата и страшновата — что следует сделать. В конце концов, леди Джорджианна почувствовала себя совершенно разбитой и отправилась наверх.

Второй этаж был сумрачен. Погасшие светильники гляделись мертвыми цветам. А притаившиеся под потолком купидоны недобро поглядывали, сжимая в пухлых ручонках луки. Мертвенно белели статуи.

Джорджианна замерла. Что-то в этой, привычной в общем-то картине, было неправильным. Она стояла, мучительно пытаясь сообразить, что именно "не так" и злясь оттого, что не выходит. И тут сонная прежде левретка вдруг оживилась, потянула носом и, тявкнув, кинулась к двери.

Дверь! Ну конечно же! Все двери гостевых комнат должны быть заперты, а эта открыта.

И Николь лает. Мерзко так, надрывно.

Подобрав юбки, Джорджианна решительно направилась к двери, толкнула и позвала:

— Нико…

Дверь распахнулась, приглашая войти, и Джорджианна вошла, о чем тотчас пожалела: на ковре перед камином, в котором виднелась груда серого пепла, лежала незнакомая девица. Была она рыжей, мертвой и, более того, практически голой!

Узкие ладошки чинно прикрывали грудь, тогда как согнутые в коленях ноги были широко разведены. Алые панталоны — какая пошлость! — сбились, а чулки съехали. Левый так вовсе собрался некрасивыми складками. Зато на правом переливалась перламутром крохотная бабочка. А ее приятельница устроилась на белоснежной перчатке, что обвивала шею девицы.

Леди Джорджианна сделала шаг. И еще один. Юбки, покачнувшись, задели рыжие космы, и те соскользнули с лица покойной. Наклонившись, леди Джорджианна одной рукой схватила Николь, которая тотчас замолкла, другой подняла перчатку.

Последние сомнения в том, кому принадлежала перчатка, исчезли. А на горле мертвой девки — потаскуха и воровка! — обнаружились два красных круглых пятнышка.

— Боже мой, — сказала леди Джорджианна прежде, чем лишиться чувств.

В себя она пришла в гостиной, и резким движением ударила по руке негодяя Фэйра, который от неожиданности уронил флакончик с нюхательной солью.

— О дорогая! — возопил Джорджи, целуя пальчики. — Я так испугался за тебя, я так…

— Сволочь, — сухо ответила леди Джорджианна, прикидывая, прилично ли будет сопроводить слова пощечиной. Если в комнате никого, то вполне прилично, а если этот тупица послал за врачом? Или более того, пустил сюда полицейских, которые теперь точно заполонят дом? С этого олуха толстокожего станется выставить ее в неловком положении…

— Дорогая, — тон Джорджи изменился, а сам он зашарил по полу будто бы в поисках злосчастного флакона. На самом деле в глаза смотреть стыдится, гад этакий.

А полиции в комнате не наблюдалось. И доктора тоже, но момент был упущен. Леди Джорджианна села, расправила складки платья — измято просто до неприличия, в таком совершенно невозможно показаться людям — и спросила:

— Как она попала в наш дом?

— Не знаю.

Врет. И нос покраснел, а уши так вовсе пурпурные… именно! Пурпур! Не морская волна и не лиловый, они скучны и обыкновенны, но вот царственный пурпур — иное дело. И ко всему он будет великолепно сочетаться с тем гарнитуром, который Джорджи поднес на прошлое Рождество.

— Джорджи, как девушка оказалась в нашем доме? Кто она? Джорджи, не смей от меня отворачиваться? О, Господи всеблагой и всепрощающий, дай мне терпения…

— Анна… — Он всегда называл ее Анной, наверное, потому, как знал, насколько злит этот пренебрежительный огрызок имени. — Послушай, Анна, это очень серьезное дело…

Еще бы. На девке была белая перчатка Джорджианны. И бабочки жемчужные, которых только на той неделе доставили из мастерской. И чулки, верно, родом из собственного бельевого шкафа леди Фэйр.

Лорд Фэйр и представить себе не мог, насколько дело было серьезным.

Он же, так и не найдя чертов флакон, присел на софу, снова схватил пальцы Джорджианны и принялся мять, как в тот день, когда делал предложение. Да, сходство полное, пусть тогда он был моложе и весьма удачно маскировал проклюнувшуюся лысину, но в словах путался точно также. И уши полыхали. А на носу высыпали бисерины пота.

— Эта девушка… эту девушку меня попросили спрятать…

— Здесь?

— Здесь.

— Кто попросил?

— Извини, Анна, но я не могу сказать.

Как это не может? Он всегда говорил. Следовало лишь немного нажать… самую малость… к примеру, слезу пустить, а лучше две.

— Анна, прекрати. Чего ты хочешь? Платье? Жакет? Колье? Целый гарнитур? Купи себе все, что захочешь, только прекрати. Сейчас не время для твоих представлений.

Обида и возмущение, захлестнувшие леди Фэйр, не поддавались описанию. Она открыла рот, чтобы высказать все, что думает, но обнаружила полную неспособность говорить. А Джорджи, коснувшись мизинцем родинки над губой, продолжил:

— Да, дорогая, я знал, что ты вышла за меня замуж, потому что так решил твой батюшка. Он разумный человек. И я разумный человек. Я видел все твои игры, мне они казались забавными. Я терпеливо сносил твои капризы и твое притворство. Я оплачивал твои наряды и прихоти. Я даже постепенно свыкся с ролью того послушного борова, которого тебе хотелось видеть в роли супруга.

Леди Джорджианна отвернулась, чтобы не видеть сияющую, как натертый паркет, лысину супруга. Коварный! Да как он смеет ее обвинять?

— Но теперь все немного изменилось. Сейчас тебе придется делать то, что я говорю.

— А если нет?

Вырвать пальцы она все же не решилась.

— А если нет, мне придется отослать тебя. Думаю, деревенская жизнь пойдет тебе на пользу. Да и дети весьма соскучились по матушке. Знаешь, я уже давно подумываю о том, чтобы подать в отставку и…

Он просто угрожает! Он никогда не подвергнет Джорджианну подобному унижению. Она не переживет разлуки с Сити… она…

— Чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты привела себя в порядок. Вышла. И рассказала полицейским все, что знаешь.

— Все?

О да, она расскажет. Она охотно расскажет обо всех его девицах. О тех, которые появлялись в доме на Динки-Лейн, чтобы через месяцок-другой исчезнуть. И о тех, которые селились в особняке, притворяясь горничными или кухарками, а одна даже за модистку себя выдавала. И об актрисках. И о белошвейках. И…

И ни о ком она говорить не станет. Не хватало выставить себя посмешищем или, хуже того, прочесть свой же рассказ в какой-нибудь мерзкой газетенке.

— Видишь, ты у меня умница, — сказал лорд Фэйр и достал коробочку синего бархата. — Ты сама поняла, что свои фантазии лучше держать при себе.

— Я не знаю, кто она и как попала в дом…

— Правильно.

— И откуда на ней взялась моя перчатка и мои чулки. И мои жемчужные бабочки!

— Закажи других.

В коробочке лежал массивный деревянный крест, украшенный печатью Престола Примиренных.

— И пожалуйста, дорогая моя, всегда носи это с собой. — Лорд Фэйр вложил крест в руку и обмотал запястье кожаным шнурком. — Всегда.

Крест был уродлив. Крест совершенно не сочетался ни с одним из нарядов, но возражать леди Джорджианна не осмелилась.

— Анна, поверь, пожалуйста: все, что я делал и делаю, я делаю из любви к тебе.

Лжец.

— Мне нужно привести себя в порядок, — сухо сказала она, глядя поверх головы мужа. Он же, снова съежившись, словно желая влезть в только что сброшенную шкуру себя-прежнего, засуетился, залепетал какие-то глупости, которые леди Джорджианна привычно пропустила мимо ушей.

Этот мерзавец обманывал ее — вот что главное.

Столько лет притворства… о как, должно быть, смеялся он, рассказывая своим девкам о глупенькой и доверчивой Джорджианне.

Он тайком таскал им чулки и драгоценности. И ту шляпку, якобы исчезнувшую при перевозке. И муслиновое платье, которое Джорджианна собиралась пожертвовать сиротскому приюту, но не сумела отыскать… и туфельки… И что он отдаст следующей девке?

И как в этом случае следует поступить самой Джорджианне?

Ответ созрел мгновенно:

— Джорджи. — Леди Фэйр вымученно улыбнулась. — Ты не мог бы оставить меня ненадолго? Скажи полицейским, что я скоро буду.

— Да, да, дорогая…

Он еще не представляет, насколько дорогая!

— Пусть Дороти подаст чай в нижнюю гостиную. И попроси послать за доктором Мейесом. Боюсь, что от этих треволнений у меня может начаться бессонница…

Он вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Леди Джорджианна, сев перед зеркалом, закрыла глаза: тотчас предстало ехидное лицо покойной девицы, и белая перчатка на рыжих волосах. И бабочка перламутровая, словно слезинка. И…

Проклятье!

Перелетев через комнату, черепаховый гребень утонул в черном зеве камина. Стало чуть легче. Леди Фэйр решительно отодвинула пудреницу, сдув с пуховки облачко пыли: она и так вполне бледна. А темная шаль — старомодно, но по-домашнему мило — еще больше оттенит изысканную белизну кожи.

Уродливый крест исчез в ридикюле.

Окинув себя придирчивым взглядом, леди Джорджианна вдруг поняла: турнюр и только турнюр! Тем более, мадам Алоизия у Ворта частый гость…

— Глава 3. В которой Дориан Дарроу сталкивается с первыми трудностями новой жизни

Признаться, первые дни в Сити были настолько заполнены мелкой суетой и событиями, столь же бессмысленными, сколь и разнообразными, что я совершеннейшим образом растерялся. Кажется, именно сейчас я начал понимать всю серьезность положения, в котором очутился по собственной инициативе.

Во-первых, сейчас рядом со мной не оказалось никого, кто бы мог поддержать словом ли, советом или делом. Во-вторых, отныне мое дальнейшее существование зависело от меня же, что было весьма непривычно, хотя и волнительно. В-третьих, этот незнакомый мир оказался не таким уж простым, как виделся из мечтаний. Более того, он словно бы издевался надо мною, вознамерившись доказать мне мою же никчемность.

Я сражался.

Нет ставен на окнах спальни? Ничего. Один день я вполне могу провести и в подвале в окружении винных бочек, а там сделаю заказ плотнику. Плотник уехал на свадьбу дочери? Подожду, пока вернется. Задерживается? Ну в подвале не так и плохо, особенно, если слегка обжиться.

В Гарден-Мьюс нет кровяных лавок? Не страшно. И даже на руку: ненужные вопросы сами отпадают. А я договариваюсь с мясником. Просит втрое да нагло, зная о моей нужде? Заплачу. Деньги еще есть. Пока есть.

Кухарка тихо меня ненавидит и пережаривает бекон? А овсянку и вовсе варит так, что сложно поверить, что это каша, а не строительный раствор? Скажу ей спасибо за заботу. И ручку поцелую. Хотя, пожалуй не стоит: может неправильно понять.

Нет, конечно, все было не настолько ужасно, просто я немного к иному привык, и потому отвыкал мучительно. И еще я очень скучал по дому. Примиренных ради, разве можно было предположить, что это место, прежде казавшееся мне воплощением мрака и безысходности, столь глубоко укоренится в моей душе?

Я лежал на мягчайшей перине и тосковал о жестком матраце. Я слушал бормотание городских крыс, но вспоминал раздражающий шелест нетопыриных крыльев. Я смотрел на ряды бочек, а видел перед собою бугрящиеся валунами стены Хантер-холла…

И с той же силой, с которой прежде мечтал вырваться из каменной тюрьмы, я желал вернуться.

Надо сказать, что я все же осознавал безнадежность этого желания, как и то, что оно — лишь страх перед новой жизнью, каковой следует перетерпеть. И я терпел. Постепенно становилось легче, я привыкал к людям, а люди ко мне.

Но верно, прежде, чем рассказывать о них, стоит упомянуть о самом месте, которое постепенно становилось моим домом.

На Гарден-Мьюс редко заглядывали туманы. Рожденные на берегах Ривер, они расползались по Сити, накрывая дома и улицы молочной взвесью. Туманы хозяйничали в бесчисленных дворах Западного аббатства, по мощеной жиле Стрэнда спускались до судейского Холл-баурна и пышного Ковент-Гарда. Они пробовали на вкус помпезные дома-игрушки Мэйфилда и грязные хибары Восточного порта, и только добравшись до Кенсинг-тауна, останавливались. Пораженные великолепием Альберт-холла, туманы замирали, обнимали стены и слушали голос вечного эха. Но изредка белая муть все же проливалась на разноцветные булыжники Эннисмор-Гарденс-Мьюс, чтобы убедиться: здесь по-прежнему нет ничего интересного.

Сам я понял это в первую же ночь.

Улочка. Пятаки газонов. Крохотные палисадники с кустами роз, непременно белых или кровяно-алых. Лишь у дальнего дома, в котором обитала старуха Джиллс, слишком глухая, чтобы обращать внимание на мнение общества, полыхала желтым цветом очаровательная Juane Desprez.

Еще здесь бывшие конюшни отчаянно притворялись коттеджами. Получалось из рук вон плохо, как у деревенского актера-самоучки, вообразившего себя принцем Датским. И если снаружи дома казались лишь странными, то изнутри вся их странность оборачивалась многими неудобствами. Низкие потолки, широкие и нелепые лестницы. Камины, которых хватало лишь на то, чтобы обогреть комнату-другую и сквозняки, прочно поселившиеся в остальных. Гулкое эхо и тонкие перегородки, сквозь которые просачивались не только звуки, но и запахи.

Последнее было особо мучительным.

Но постепенно я привыкал. Да и другого выхода не оставалось: злопакостный мистер Хотчинсон, встретиться с которым мне так и не удалось, оплатил аренду на год вперед, а подсчитав оставшиеся в моем распоряжении финансы, я не без сожаления отбросил мысль о переезде.

Итак, отведенные мне покои располагались в задней части дома, примыкая к просторному и насквозь пропахшему олифой и дегтем помещению, в котором угадывался каретный сарай. Место для будущей мастерской более чем удачное, пожалуй, оно в точности соответствовало описанным мною требованиям. Сами комнаты — спальная и гостиная — были невелики, однако радовали чистотой.

Первое, что бросилось в глаза, когда я переступил порог своего нового жилища, — это великолепнейший гобелен ручной работы. На темно-синем полотне лев с единорогом держали королевский щит, на котором идущие львы Плантагенетов мирно соседствовали с алым шотландским, а золотую арфу ирландцев венчали "fleur-de-lis" Генриха VIII Миротворца.

Гобелен отражался в зеркале, отчего львы и лилии множились до неприличного количества и, казалось, именно с зеркала сыпались на покрывала, разбегались по подушкам и даже ровными золочеными рядами выстраивались по периметру скатерти.

Определенно, мои милые леди-хозяйки были патриотками и умелыми вышивальщицами. Но именно в этой обыкновенной вроде бы работе особенно ярко проявлялась разность их натуры.

Мисс Мэгги была задумчива и отрешена, на вышивку почти не глядела, вынимая нитки из корзинки словно бы наугад. Игла же в ее пальцах мелькала этакой стальной искоркой, а узоры на туго натянутой ткани появлялись сами собой.

Миссис Пэгги с вышивкой воевала. Стоило ей взять в руки пяльцы, и черты лица сей добродетельной дамы искажала ярость. Игла, уподобившись копью, раз за разом наносила смертельные раны полотну, и алая нить на них гляделась кровью.

Надо сказать, что страдая бессонницей, сестры часто задерживались в гостиной далеко за полночь, чему я, однако, был рад. В их присутствии исчезали гнетущее одиночество и тоска, и даже потом, когда леди, откланявшись, уходили, я еще долго чувствовал себя… нужным? Не знаю, сложно описать. Скорее они были нужны мне, ведь заветный дом в Мэйфилде все еще был пуст.

Однако, возвращаясь к моему рассказу о людях. Кроме сестер при доме обитали: кухарка — женщина тяжелой судьбы, фигуры и характера, поклявшаяся извести "кляту пачвару", сиречь меня; горничная и приходящий дважды в неделю садовник по имени Джо. Сколь могу судить по состоянию лужайки и цветников, садовником он был преотвратительным, ко всему отличался любовью к выпивке и петушиным боям. В первый же день он, пробравшись в погреб, предложил мне поучаствовать в "верном дельце" и поставить на Кацапого. Пораженный его бесстрашием, я легко расстался с шиллингом, что и побудило Джо повторить подвиг на следующий день.

Еще мне пришлось столкнуться с мясником, молочником, булочником и бакалейщиком. С портным и прачкой, женщиной сухой и бледной, словно мыльная вода вытянула из нее все краски. С полисменом, долго и придирчиво изучавшим мои бумаги, чтобы после пуститься в пространные разговоры о том, что Гарден-Мьюс — местечко, бесспорно, славное, но навряд ли подходящее для столь изысканного джентльмена…

Люди жаждали избавиться от меня, и тем страннее выглядело упорное нежелание моих леди расторгать контракт. О возможном пересмотре договора я осмелился заговорить лишь однажды, но беседа оказалась бессмысленной, и даже мое обещание оставить часть суммы платой за беспокойство, не помогло.

— И думать не могите! — рявкнула мисс Пэгги, вонзая иглу в хвост очередного льва.

— Разве вам у нас плохо? — осведомилась миссис Мэгги, и в глазах ее мелькнуло отчаяние. — Плотник обещал придти завтра…

— Завтра и придет. А если не придет, то я ему скажу. Ох, я ему скажу.

— Вы уж простите нас, но если бы мистер Хотчинсон соизволил хотя бы намекнуть…

— А лучше бы прямо сказал, пройдоха он этакий!

— …мы бы предприняли все возможное…

— И сделали бы все в лучшем виде.

— Пожалуйста, не уезжайте, — взмолилась миссис Мэгги, прижимая к уголку глаза кружевной платочек с синей монограммой.

— Посмотрите, тут вам понравится, — пообещала мисс Пэгги.

И разве мог я возразить им?

На следующий же день все чудеснейшим образом наладилось.

Во-первых, в доме-таки появился плотник. Он был не только трезв, но и толков. И уже к полуночи окна в моих комнатах обзавелись внутренними ставнями, поверх которых плотными полотняными щитами легли вышивки мисс Пэгги.

Во-вторых, я получил, наконец, долгожданное извещение: багаж прибыл!

Ну а в-третьих, вдохновленный удачей, я сделал следующий шаг, каковой и без того откладывал чересчур долго. И рекламные объявления написались с удивительной легкостью.

Воистину, это была моя ночь.

— Глава 4. Где идет речь о крысах, поездах и куклах

Серая крыса устроилась на крыше кареты, не обращая внимания ни на проходивших мимо людей, ни на пофыркивающую лошадь, которой явно было не по вкусу подобное соседство. От своих товарок, жавшихся в щели городских домов, крыса отличалась размерами, лоснящейся шерстью и неизбывной наглостью. Вывалившийся из дверей паба кучер, увидев нахалку, мигом протрезвел, замахнулся было кнутом, но не ударил: поднявшись на задние лапы, крыса продемонстрировала серебристую сбрую с круглой нашлепкой-печатью.

— Тьфу ты, пакость! — Кучер, снова стремительно пьянея, уцепился за гриву коняги. — Убирайся, слышишь?

Крыса дернула носом и отвернулась.

— Чего тебе надо? Хочешь хлебушка? На вот. — Он вытащил из кармана мятую горбушку с кусочками табака и подсунул крысе. Та не соизволила обратить внимания.

А лошадь гневно всхрапнула.

— От тварь…

Тварь вдруг подалась вперед, замерла на несколько секунд и, серым комком скатившись под колесо, исчезла.

— Пакость… ну и пакость. Лады, хорошая моя, сейчас поедем… сейчас, грю! Стой же! От чтоб тебя…

Подковы ударили по камню, скрежетнули колеса о высокий бордюр, и карета выползла на улицу.

Крыса же, отряхнувшись, бодро двинулась в направлении противоположном. Она бежала, ловко маневрируя между ногами, колесами и дамскими юбками. Увернулась от брошенного камня, нырнула в узкую щель между двумя домами и остановилась перед кофейной масти пинчером.

Он оскалился — крыса отступила.

Он зарычал — крыса выгнулась, вздыбливая шерсть.

Он кинулся — крыса отскочила и, извернувшись, вцепилась в гладкий собачий бок. Раздавшийся было визг оборвался, когда желтоватые резцы сомкнулись на горле. Спустя секунду тварь продолжила путь, не став дожидаться, когда поверженный соперник издохнет.

Пожелай кто-нибудь проследить за крысой, он был бы изрядно удивлен, увидев, что существо как привязанное следует за молодым джентльменом в сером сюртуке весьма приличного кроя. Модный цилиндр, плащ, с небрежным изяществом переброшенный через локоть, а главное — причудливого вида трость с набалдашником в виде цветка орхидеи, свидетельствовали, что джентльмен оный обладал изрядным вкусом. Сам он был молод, характерно бледен и слегка сутуловат. Последний факт для людей знающих был весьма приметен.

Впрочем, крысу вряд ли интересовала осанка молодого господина. Она просто шла следом.

Бурая громадина Кингз-Кросс успешно сражалась с предрассветным туманом. Рассеченное светом электрических фонарей марево ложилось на рельсы, чтобы безмолвно умереть под колесами составов. Гремели железные туши локомотивов, раскланиваясь друг с другом, касались дымными рукавами. Изредка раздавался по-соловьиному протяжный свист или сипение, когда излишки пара выходили не из хромированных трубок, а из щелей и сочленений котла.

Бродили по перрону сонные кондукторы, вяло помахивая флажками. И отмеряя ритм ночного времени, шоркали по камню метлы дворников.

Молодой человек, остановившись у самого края платформы, некоторое время наблюдал, как фырчит готовый сорваться в бег "Летучий шотландец" "Большой северной дороги".

— Великолепно. Это действительно великолепно. Найджел Грисли гениален! — сказал джентльмен, и крыса, обнаглевшая до того, чтобы подобраться вплотную, презрительно фыркнула. В этой туше металла она не видела ничего великолепного.

Но вот, громко пыхтя, выполз тяжеловоз "Сити-Дувр", вытягивая из тумана ожерелье одинаково грязных вагонов. Они раскачивались, словно пританцовывая на рельсах, и даже когда паровоз остановился, долго не могли успокоиться.

Джентльмен, резко потеряв всякий интерес к поездам, бодро зашагал к посылочному отделу. Крыса, чихнув — пахло на вокзале преотвратно — развернулась и вмиг исчезла.

Спустя два часа она, изрядно уставшая и несколько измазанная, выбралась из отверстия крысохода, чтобы взобраться по толстому витому шнуру на кровать. Усевшись на подушку, тварь принялась вылизываться и громко попискивать.

— Ну тише, тише, Элджри, я тебя вижу. — Леди открыла глаза и, не без труда повернувшись на бок, почесала крысу когтем. — Все ведь хорошо?

Крысиные усы дрогнули, глазки на миг закрылись, а из груди вырвался почти человеческий вздох.

— Рассказывай, — велела леди. — И не думай, что если ты чего-то утаишь, мне станет легче.

Этот особняк в георгианском стиле отличался от прочих некоторой запущенностью. Она распространялась и на лужайку, и на сад, и даже на пруд, сплошь затянутый глянцевой листвой кувшинок. Несколько китайских фонариков, по странной прихоти хозяев украсивших старую липу, не столько разгоняли сумрак, сколько добавляли теней. Те же подкрадывались к дому, карабкались по стенам красного кирпича и, добравшись до подоконника, липли к окнам.

Вот одно не выдержало, отворилось с протяжным скрипом, на который, однако, никто не обратил внимания. Тень ловко поддела крючок запора и распахнула окно, впуская в дом теплый весенний воздух.

И снова стало тихо.

Часом позже на дороге появился массивный экипаж, запряженный четверкой вороных першеронов. За ним следовал другой, похуже, и третий — крытая повозка, из которой доносился громкий храп.

Вот головная карета остановилась у парадного входа, сонный лакей поспешил откинуть ступеньки и подал руку, помогая спуститься леди весьма почтенного возраста. Едва оглядевшись, старушенция не замедлила высказать свое нелестное мнение:

— Мерзкое местечко, Эмили.

— А по-моему здесь очень мило… романтично…

Девушка в светлом рединготе огляделась по сторонам. Заметив фонарики, улыбнулась и спросила:

— Это теперь в моде, да?

Лакей поклонился, пытаясь подавить зевок. Ему было плевать и на фонарики, и на моду, и на обеих хозяек — принесло на ночь глядя. Теперь точно уснуть не выйдет…

— Эмили, надень капор. Ты простудишься. Эмили, иди в дом. Эмили…

Эмили шла по дорожке, и тени расступались перед ней. Остановившись под желтым фонариком, она улыбнулась, точно увидела что-то очень хорошее.

— Эмили!

— Иду, тетушка.

Бросив прощальный взгляд на приоткрытое окно, девушка вернулась к экипажу и позволила уговорить себя подняться в дом. Она терпеливо снесла ворчание старухи — все-таки та обладала чудеснейшим талантом действовать на нервы; неуклюжую льстивость дворецкого и молчаливое неодобрение экономки, нерасторопность слуг и сонное равнодушие собственной горничной.

Эмили хотела одного: лечь в постель.

И незадолго до рассвета ее оставили в покое.

— Они думают, что я выжила из ума, Элджри. Один ты видишь правду. — Морщинистая ладонь скользнула по спине крысы. Но та лежала спокойно, только длинный хвост неестественного белого цвета изредка шевелился, выдавая, что животное живо.

— Они думают, что если я тут лежу, то ничего не вижу, и ничего не слышу. И раз уж стара, то само собой, что ничего не понимаю.

Ладонь приподнялась, и желтый коготь скользнул по крысиному хребту.

— Конечно, так проще. Если я слабоумна, то меня можно и не слушать…

Коготь подцепил завязки сбруи.

— …и делать, чего только в голову взбредет.

Натянул, заставляя крысу подняться.

— Эта все дрянная девчонка! Я никогда не ждала от нее ничего хорошего. И оказалась права. Посмотри, что она сделала с нашим мальчиком? И ей мало! Нет, Элджри, не возражай, я знаю, что мало.

Посеребренные струны лопнули.

— Я… я сама такая. Была такой. Это надо остановить. Найди бумаги. Если они есть, то у нее.

Крыса, высвободившись из остатков сбруи, юркнула под одеяло. Ее усы пощекотали ладонь, коснулись запястья и, наконец, словно невзначай — щеки. Подумав, тварь перебралась на грудь и села столбиком.

— А ты тяжелым стал, Элджри.

Красные бусины глаз неотрывно следили за леди. Наконец, крыса оскалилась.

— Да, мы с тобой смешны. Ты — животное, я — старуха, которой давно уж пора принять неизбежное. Гарольд меня заждался…

Элджри зашипел.

— Не возражай. Ты тоже это чувствуешь. И ничего не можешь сделать. И не должен. Пусть она…

Леди закашлялась и торопливо заткнула себе рот платком, пытаясь остановить приступ. Крыса же, скатившись с груди, заметалась по кровати. Она подпрыгивала, пытаясь то сунуться под руку, то ткнуться носом в шею.

— Тише, Элджри, тише. Все хорошо.

Платок в руке был красным.

— Пусть поверит, что у нее получается обмануть… кое с кем ведь и получается.

Леди без сил откинулась на подушки, и крыса, легши на брюхо, поползла к ней, забралась под руку и свернулась клубочком. Ее усы мелко дрожали, а розовые лепестки ушей чутко ловили каждый звук. Когда в коридоре раздались шаги, крыса насторожилась.

А когда дверь открылась, впуская служанку с подносом, крысы уже не было.

Эмили Спрингфлауэр недолго пребывала в постели. Вот стихли шаги горничной, а старушечье бормотание за тонкой стеной сменилось бодрым храпом. Вот стукнула дверь, выпуская или впуская кого-то в дом. И наступила тишина.

В ней вязло и поскрипывание половиц, и пощелкивание древних нерабочих часов, каковые громоздились в углу комнатушки, и даже гудение потревоженной мухи.

Иногда Эмили моргала, но что-то мешало ей закрыть глаза и уснуть.

Вот она села в постели, огляделась, пытаясь понять, как и где очутилась. Медленно встала и вышла из комнаты. Она на цыпочках прокралась по коридору, осторожно обходя каждую скрипучую дощечку, расположение которых откуда-то было известно ей. Добравшись до лестницы, Эмили нырнула в тень и затаилась, вслушиваясь в окружающий мир.

Тишина.

Наконец где-то совсем далеко застрекотал сверчок, и этот звук словно пробудил девушку.

— Тик-так, — сказала она шепотом, делая первый шаг: — Так-тик.

Эмили спускалась, переваливаясь с одной ступеньки на другую. Вытягивая ногу, она на секунду замирала, любуясь носком, после медленно опускала на пятку и снова замирала. Руки ее были расставлены и согнуты в локтях. Они двигались то вверх, то вниз, словно выстукивая скучный ритм на невидимом барабане.

— Тик-так-так… кто там? Я там. Так-тик-тикки-тик.

Выходить из дома Эмили не стала. Она решительно направилась в боковой коридор, которым пользовалась прислуга и, добравшись до третьей двери, остановилась.

Дверь открылась сама.

— Тик, — печально сказала Эмили, глядя в круглые стекла велосипедных очков.

— Так, — шепотом ответил мужчина, втаскивая девушку внутрь. — Пошевеливайся. Времени мало.

Из приоткрытого окна тянуло сквозняком и туманом. Шевелились простыни, укрывшие мебель, покряхтывал дом, беззвучно работали люди.

Карлик во фраке, вскарабкавшись на комод, принялся стягивать чепец. Коротенькие пальчики пощекотали под подбородком, заставив Эмили запрокинуть голову. Вот они скользнули в петли банта. Потянули. Дернули. Стащили. Выронили комок белой ткани.

Эмили разглядывала потолок.

С рубашкой пришлось повозиться дольше. Завязки. Пуговицы. Розоватая кожа с легкими тенями в подключичных ямках. Синие нитки сосудов.

Ловко перебирая пальчиками, карлик поднимал рубашку, словно занавес. И стоявший за Эмили мужчина одобрительно хмыкнул.

Вот показались узкие щиколотки, тяжеловатые голени с треугольниками коленных чашечек, широкие бедра…

— Поторопись, — велел мужчина, слегка надавливая на гладкий живот.

Эмили смотрела в потолок. У нее немного затекла шея. Кажется.

А карлик не удержался, ущипнул-таки за грудь и мерзко захихикал. Но он всегда такой. Эмили уже привыкла.

Привыкла? Когда?

И к чему?

Мужчина в очках и черном плаще опереточного злодея, принялся сгибать и разгибать пальцы Эмили, после чего занялся ладонями и ступнями. Карлик же, намотав волосы на руку, заставлял девушку то наклонять, то задирать голову. Затем, вооружившись извилистым рогом, он заглянул в оба уха, в нос и в рот, после чего сказал:

— Работает.

Его компаньон отрицательно покачал головой и указал на стол. Тотчас появился пояс с набором инструментов.

— Положи ее.

Карлик снова потянул за волосы, заставив Эмили лечь ничком.

— Ну и тупые же они…

— Зато послушные. Посвети, не могу нащупать. А вот, есть. Сейчас мы все поправим, дорогая моя… сейчас…

Золотой ключик вошел в крохотное отверстие в основании черепа и трижды повернулся. Раздался тихий щелчок. Карлик поднял крышку черепа и плюхнул на стол, а человек в очках склонился над паутиной из проволоки, под которой просматривалась сложная конструкция из пружин, крохотных шестеренок и стеклянных патрубков с бурой жидкостью.

После тщательного осмотра мужчина добавил несколько капель масла в резервуар у основания черепа, а затем достал из саквояжа второй ключ, длинный и прозрачный. Он с хрустом вошел в позвоночник, заставив куклу вздрогнуть. Поворачивался ключ туго, взводимая пружина громко скрежетала, а мужчина, вслух считавший повороты, то и дело останавливался для отдыха. На сороковом он, смахнув пот со лба, сказал:

— Дня на три должно хватить. Потом повторим.

Карлик помог вернуть крышку черепа на место и одеть девушку. Заботливо завязав чепец, он достал из кармана брошь в виде золотой цапли с бирюзовым глазом и вложил в ладонь Эмили.

— Слушай, а если она такая тупая, то как его найдет? — спросил он, выпроводив девушку из комнаты.

— Никак. Сам найдет. Голубок и горлица никогда не ссорятся.

Эмили проснулась очень рано. Она чувствовала себя бодрой и странно-счастливой. Правда она совсем не помнила, как оказалась в этом доме и откуда взялась чудесная брошь-птица — наверное, подарок. Точно подарок! И расставаться с ним никак нельзя.

С домом, впрочем, тоже. Во всяком случае, надолго.

— Глава 5. В которой Дориан Дарроу обустраивает мастерскую, пьет чай, а также заводит одно не самое приятное знакомство

Багажа оказалось неожиданно много. Конечно, я предполагал, что перевозка мастерской будет нелегким делом, но увидев воочию все эти ящики, ящички и кофры, растерялся.

— Грузчиков нанять надо бы, — вяло посоветовал служащий приемного пункта и, ковырнув ногтем в ухе, предложил. — Могу прислать…

Выразительный взгляд, полшиллинга, перекочевавшие из руки в руку, и моя проблема если не разрешилась окончательно, то всяко в решении продвинулась.

Дюжие мужики, от которых зверски несло немытым телом и отчего-то псиной, молча и сноровисто перетаскивали ящики в повозку. Давешний служащий, очнувшись ото сна, прохаживался рядом да покрикивал, проявляя весьма душевную заботу о целостности моего груза. Впрочем, усилия его большей частью пропадали втуне.

Я же, владелец и вместе с тем сторонний наблюдатель, испытывал двойственные чувства. С одной стороны, несомненно, я был рад, что груз, пусть и с запозданием, но прибыл. С другой… исчезла еще одна возможность отступить.

— Готово, мистер, — буркнул грузчик, а служащий, забежав вперед, протянул руку, выразительно потерев пальцами. Отдал я лишь часть обговоренной суммы, пообещав остальную сразу после того, как ящики займут свое место в бывшем каретном сарае.

Там стало тесно. А я, совершенно не представляя себе, как разобраться со всем этим, начал с простого: вооружившись ножом, топориком и ломом, попросту стал вскрывать ящики в том порядке, в котором они выстроились у стены.

Открытия порой были неожиданны.

Так в массивном, с виду похожем на саркофаг, коробе лежали тубы с чертежами. Кофр из черной кожи был полон гаек, болтов, шурупов и прочей железной мелочи, а склянки, которым бы надлежало находиться в его бархатной утробе, обнаружились в щелястом ящике.

Вот полые железные трубки для моего аппарата и свиток шелка к нему же.

Вот наполовину разобранный микроскоп и мешочек с линзами, каждая — как зерно в коконе из овечьей шерсти.

Вот тончайшая шелковая нить, которую я заказал перед отъездом, но получения не дождался.

Вот лабораторное стекло, сброшенное небрежно, но меж тем уцелевшее — не иначе как чудом. Книги. Мои дневники с заботливо вымаранной первой страницей. Три газовые горелки и бутыль со спиртом. Египетская мумия и фарфоровая кукла, затесавшаяся в прошлую мастерскую по случайности и теперь переехавшая сюда вместе с прочим добром. Слепки зубов старого Ангуса… отливки я так и не сделал. Кожаный чемодан с инструментом… железо… снова железо… опять железо…

— Мистер Дарроу, может быть, вы прерветесь на чай? — осведомилась миссис Мэгги, чье появление я пропустил.

Сегодня на ней был новый наряд: черное платье с белым кружевным воротником и белым же фартуком, поверх которого лежал привычный уже пояс. Праздничность убранства подчеркивали нарядный чепец и тонкая цепочка с медальоном-ракушкой.

Неужели, в доме гости?

— Я бесконечно рад и благодарен за приглашение, но вы сами видите, что мой нынешний вид не позволяет… — Я продемонстрировал метлу из куриных перьев, которой смахивал с ящиков пыль и мелкий дорожный сор.

— У вас будет столько времени, чтобы привести себя в порядок, сколько вам нужно, — сказала она, глядя с явным неодобрением. Кажется, сегодняшний вечер нанес сильнейший удар по моей репутации. Однако, увы, здесь я ничего не мог поделать. Разве что принять настойчивое — почти неприлично настойчивое! — приглашение.

— Мы очень надеемся, что вы сочтете возможным присоединиться к нам с Пэгги, — повторила леди, водружая на нос очки. — Мы хотели с вами поговорить.

И эта манера речи, прежде ей несвойственная… определенно, в доме грядут перемены.

Тогда я и представить себе не мог, сколь глобальными они будут.

Прежде, чем подняться в гостиную, я привел себя в порядок. А заодно с сожалением отметил, что гардероб мой следовало бы пополнить десятком-другим рубашек, не говоря уже о носовых платках и перчатках. Правда, следом пришла мысль, что Дориану Дарроу не мешало бы пересмотреть некоторые прежние привычки, каковые, несомненно, принадлежали совсем другому существу.

— Совсем другому, — повторил я, глядя в честнейшие глаза отражения. Оно подмигнуло в ответ.

Следует сказать, что здешние чаепития разительно отличались от тех, каковые устраивались в Хантер-холле в каждую пятницу, если только она не выпадала на праздник или чьи-либо именины.

Здесь не было места суровым ритуалам, расписанному по минутам шествию и виртуозным танцам прислуги вокруг малознакомых мне людей, собравшихся лишь затем, что собираться было принято.

Здесь не мучили клавесин и не читали стихов, не рассуждали о политике и не пытались завлечь в очередное "крайне выгодное" предприятие, которое при малых вложениях обернулась бы сказочной прибылью; не подсовывали девиц околобрачного возраста и… В общем, не делали ничего, что прежде вызывало во мне стойкое неприятие и тоску по бездарно потраченному времени.

Мне пришлись по душе простота и уют гостиной, невзыскательность обстановки которой с лихвой окупалась сердечностью милых леди, и даже их привычка доливать молоко в чай, а не наоборот, казалась милым чудачеством.

— Сегодня вы выглядите особо очаровательно, — сказал я, кланяясь. Мисс Пэгги смущенно фыркнула и покраснела, миссис Мэгги вздохнула и, отложив книгу, дернула за шелковую ленту. Где-то в глубине дома зазвенел колокольчик, и спустя несколько минут горничная подала чай.

Пили молча. Я исподтишка разглядывал сестер, пытаясь понять, чем могли быть вызваны столь разительные перемены в их облике. Сестры отчаянно избегали моего взгляда.

Не выдержала мисс Пэгги.

— Персиваль приезжает, — сказала она, отставив чашку.

— Представляете, мы и не думали, что так скоро. А он отправил телеграмму, что прибывает в самые ближайшие дни.

— В отставку вышел.

Вот на этом месте я окончательно перестал что-либо понимать. И миссис Мэгги поспешила разрешить мои затруднения.

— Персиваль — мой племянник.

— По мужу, — уточнила мисс Пэгги, снимая с чайника ситечко. Перевернув, она стряхнула на салфетку коричневые капли, а салфетку сложила вчетверо, спрятав под чашку.

Определенно, эта леди меня удивляла.

В отличие от сестры, миссис Мэгги сидела неподвижно, лишь пальцы ее, не останавливаясь ни на секунду, терзали край скатерти. Она говорила, глядя прямо перед собой, и словно бы ни к кому не обращаясь:

— Но для нас Перси — родной. Вот увидите, он очень милый мальчик…

И сейчас они скажут, что мне придется съехать. А я почти уже разобрался с ящиками…

— Но эта его служба… и годы вдали от дома…

— И характер, характер у него прескверный. Весь в твоего муженька. Такой же упрямый! Никого никогда не слушает, — сказала мисс Пэгги, складывая из второй салфетки конверт. — Он сам знает, как и чего. Я ведь права?

— Несомненно, — поспешила согласиться миссис Мэгги: — Несомненно, права. Мистер Дарроу, поймите, мы очень любим Перси, но все же опасаемся, что он может быть несправедлив к вам и поспешен в оценке…

А что бы там ни говорили, но у холодного чая на редкость мерзкий вкус.

— И потому умоляем вас проявить терпение.

— Да, да, немного терпения, пока мы не образумим этого мальчишку.

Значит, съезжать не придется?

— К нему нужно привыкнуть, — поспешно завершила монолог миссис Мэгги, выпуская из пальцев истерзанную скатерть. — Просто привыкнуть.

— Да, да, привыкнуть.

— …Перси — милый юноша…

…юноше было чуть за сорок. Высокий и широкий в плечах, он сутулился и передвигался как-то боком, отчего становился похож на больную гориллу. Ко всему он имел привычку бриться налысо, и делал это весьма неаккуратно: на сизой коже белыми нитками выступали шрамы. Казалось, что кто-то, быть может, сама миссис Мэгги сшила эту уродливую, бугристую голову, а после выдавила в ней неглубокие глазницы, наспех прилепила пуговицы-глаза и кривоватый нелепо длинный нос.

Следует добавить, что тот же нос, который был не единожды ломан, и безобразные уши выдавали в мистере Персивале любителя кулачных боев. И смею предположить, что драться ему приходилось отнюдь не на аренах клуба.

Но в замешательство меня привела не внешность "милого юноши". Форма. Почему я, глупец, не удосужился поинтересоваться, где имел честь служить досточтимый племянник миссис Мэгги? И теперь, глядя на серый мундир, на котором уже успели заменить пуговицы и ремни, я клял себя почем зря.

О, невозможно было не узнать этот крой с высоким и широким воротником, призванным прикрыть "железное горло"; или пропустить сложную вязь форменной вышивки, где верхние кресты перемежались с нижними, создавая защитный узор; или не заметить деревянную кобуру, лежавшую на столе.

— Дориан Дарроу к вашим услугам, сэр, — сказал я.

Персиваль медленно кивнул. Потом столь же медленно снял с плеча тонкую ручку тетушки. Поднялся. Потянулся к кобуре…

— Не стоит, — вежливо попросил я, поворачивая набалдашник трости. Внутри щелкнуло.

Персиваль лишь хмыкнул. И утратив кажущуюся тяжеловесность, одним прыжком преодолел расстояние между нами. Он замахнулся, целя крестом в лицо, но шпага приняла удар. Хрустнули, расколовшись пополам, деревянные ножны, взвизгнуло лезвие, снимая стружку с креста.

— Вот так, да? — мой соперник перебросил крест в левую руку и ладонью оттолкнул лезвие. — Я тебя, тварь, все равно достану…

Очень даже возможно.

Его выпад был лишен всякого изящества, что впрочем компенсировалось силой. Шпага в руке, приняв внезапную тяжесть, выгнулась ивовой ветвью, а распрямившись, звонко завибрировала. Персиваль же, не тратя времени на разговоры, атаковал, норовя зажать лезвие между лепестками перекрестья.

Ну уж нет. Я не боец, но… Крест, пролетев клинок, скользнул по гарде и припечатал руку. Больно же! Пусть через рубашку, но все равно больно!

Персиваль оскалился. Я скрутил фигу и шагнул навстречу. И чуть в сторону. Теперь поворот. Выпад. Укол.

Боль за боль.

— Ах ты сука этакая…

К чести его, Персиваль не выпустил оружие. Лишь потер место укола и, перехватив крест, словно дубину, неспешно двинулся на меня.

Он знает, что я не могу его убить. И знает, что сильнее. И еще он в ярости и вряд ли способен себя контролировать.

Отступление — еще не бегство…

— Персиваль!

— Дориан!

— Немедленно прекратите…

— Негодный мальчишка, я…

— …это безобразие!

Мисс Пэгги отвесила племяннику подзатыльник, миссис Мэгги повисла на моей руке, заставляя опустить шпагу.

— Он первый начал! — воскликнули мы с Персивалем одновременно. И не имея возможности скрестить оружие, скрестили взгляды.

— Ты — негодный мальчишка, который… — толстые пальцы клещами вцепились в ухо мистера Персиваля. Мисс Пэгги дышала праведным гневом. Раскрасневшаяся, она казалась глиняным големом, обряженным в муслин. — Мы его вырастили собственными руками! А он…

— Простите, леди, я, пожалуй, вас оставлю.

— …в доме оружием бряцает, как будто тут ему не дом даже! Как будто ему тут армия… сущая неблагодарность, Мэгги, сущая неблагодарность…

Мой уход остался незамеченным.

Не скажу, что испытывал сочувствие к моему случайному противнику: я не настолько наивен; скорее уж я пребывал в полном недоумении и растерянности, поскольку нынешняя ситуация во многом усложняла мою и без того непростую жизнь. Прощенные ангелы от души посмеялись над моими планами и, полагаю, с нетерпением ждали новых, чтобы и их разрушить. Именно поэтому планы и мысли я оставил на потом, решив заняться делом простым и неотложным.

Спустившись в мастерскую, я снял сюртук, закатал рукав рубахи и принялся изучать ожог. Алый треугольник смотрелся на белой коже нарядно. Болеть он, естественно, болел, но не сказать, чтобы невыносимо. Поверхность раны была гладкой, форма — четкой, ни темных вкраплений, ни metastasis не наблюдалось.

Похоже, нигде, кроме общевойсковой молельни, крест не бывал. Да и владелец его на мое счастье, не являлся личностью набожной.

Дальше было просто: унция дистиллированной воды, кусок медной проволоки, щепотка порошка и тридцать секунд над горелкой. Остывая, смесь светлела, пока не обрела чудесный оттенок малахита. От нее исходил мягкий аромат карамели, а прикосновение — теплое, но не обжигающее — почти моментально уняло боль.

Но квартиру придется-таки менять… я не настолько безумен, чтобы жить в одном доме с бывшим инквизитором.

— Глава 6. В которой леди Джорджианна получает предсказание и указание

Попасть к мадам Алоизии оказалось совсем не просто. Пожалуй, в любом другом случае леди Фэйр оставила бы затею, а может и пустила бы пару-тройку сплетен, способных крепко подпортить репутацию проклятой зазнайке, которая заставляет леди ждать, как какую-то там просительницу. Однако, во-первых, положение дел было почти критично. Во-вторых, ожидание лишь подогревало интерес.

Наконец, рано утром — леди Джорджианна только-только изволила встать с постели — доставили конверт, в котором на листе угольно-черной, жесткой бумаги было начертано: "Каверли-стрит, 7. В 15–30. Извольте быть конфиденциально".

От бумаги тянуло крепким табаком, а на конверте виднелось жирное пятно.

— Отвратительно, — сказала леди Фэйр левретке, и та сонно гавкнула, соглашаясь.

Остаток дня пошел в приготовлениях, выборе наряда, приличествующего такому случаю, и сомнениях, которые леди Фэйр могла высказать разве что собаке. К чести лорда Фэйра, он весьма удобно отсутствовал, а следовательно не мог докучать вопросами и своими глупыми фантазиями, но крест Джорджианна все-таки взяла.

— Мы не станем ссориться по пустякам, — сказала она, подхватывая собачку. — Мы хотим помириться.

Левретка зевнула и беспрекословно улеглась в сумочке, поверх мешочка с крестом.

Ровно в три часа пополудни легкий экипаж показался на углу Норд-Гарден и Каверли-Стрит, чтобы тут же исчезнуть на одной из улиц, одинаково грязноватых и неуютных.

Здесь тесно жались друг к другу серые дома с узкими фасадами и крохотными окнами, часть из которых была заложена кирпичом; оставшиеся слабо поблескивали на весеннем солнце, рассыпая по мостовой крупу из мелких солнечных зайчиков.

— Вы уверены, что это здесь? — поинтересовалась миссис Фэйр, когда экипаж остановился у двухэтажного особняка. Он выглядел не то, чтобы бедно, скорее неряшливо. Некогда нарядный карминный цвет поблек и покрылся полосами сажи; колонны под весом портика словно бы просели и раздались в талии, ступеньки покрылись сеткой трещин, а на решетках, защищавших окна, издали виднелись пятна ржавчины.

Но адрес был верен.

Леди Фэйр решительно взошла по лестнице и уже коснулась на редкость отвратного с виду дверного молотка, когда раздался хрустальный звон. Дверь распахнулась, и на пороге возник карлик в клетчатом шутовском наряде. Голову его украшал алый колпак с бубенцами, а в руке виднелся золотой скипетр.

— Еще одна леди! — издевательским тоном возвестил он, ударяя скипетром о косяк двери. Снова зазвенело. Леди Фэйр показалось, будто звенит не в доме, а у нее в голове, и так надсадно, гаденько, вызывая этим звоном мигрень.

— Добро пожаловать, леди, — карлик изогнулся в поклоне и, содрав колпак, мазнул им по полу. — Добро пожаловать! Вас ждут… ждут…

Он шел впереди, то ковыляя еле-еле, то вдруг пускаясь в пляс. И вальсируя, уродец разом терял хромоту и неуклюжесть, обретая на долю мгновенья печальное очарование. Даже колокольчики, которыми был расшит его костюм, звенели вполне мелодично.

Но вот он спотыкался, отряхивался и вновь преображался. Крохотное личико кривилось, ручонки сжимались, а препакостный голосок принимался причитать:

— Ах, леди, леди, куда вы идете? Звери кругом! Точно звери! Куда ни плюнь. Хотите туда плюньте, хотите сюда… ни в чем себе не отказывайте, леди!

А дом был бесконечен. Одна пустая комната сменялась другой. Тусклый свет и сытый сумрак. Белые призраки мебели, укрытой от пыли, и бесконечные чучела зверей, от вида которых Джорджианну передергивало.

— Этот нильский крокодил как-то жабу проглотил! — вещал карлик, остановившись у чучела гигантской рептилии с раззявленной пастью. Захихикав, уродец сунул в пасть руку со скипетром и вынул, продемонстрировав леди Фэйр склянку с серой жабой.

Уходить отсюда. Немедленно. Чего ради она явилась? За помощью. А вместо помощи, за которую, между прочим, немалая сумма запрошена, Джорджианну унижают.

— А вот и обезьяны, красны сраки драны…

— Карл, немедленно прекрати! — раздался строгий голос, от которого екнуло сердце. Карлик же захохотал и, дернув пропыленное чучело мартышки за хвост, исчез. Вот он был, а вот его нет.

Только плюшевый хвост покачивается маятником, чертит в пыльном воздухе узоры.

— Прошу простить меня, моя дорогая, — мадам Алоизия стояла на галерее, опоясывавшей зал по периметру. — Я надеялась встретить вас сама, но спиритический сеанс затянулся…

Она была не молода и не стара. Пожалуй, это больше всего и поразило Джорджианну при первой встрече. И еще удивительная, почти совершенная красота, словно бы застывшая во времени.

Ольга и та не настолько красива. А еще в Ольге нет этой мертвячности.

Именно! В мадам Алоизии жизни не больше, чем в любом из этих чучел, которые заполонили дом. Фарфоровое личико с рисованными бровями и глазами из горного хрусталя. Фарфоровые горло и плечи, на которых никогда не появятся морщины. Фарфоровые руки идеальной полноты и формы.

И платье в греческом стиле ей идет…

— А Карл глуп. Дурак, чего с него взять?

Движения ее выдают. Медленные и скованные, словно, даже отпущенная на свободу, кукла не может забыть о веревочках, которые помогали играть роль.

— Поднимайтесь, моя дорогая, — мадам Алоизия вымученно улыбнулась. — Нам с вами есть о чем поговорить…

— Тирли-бом, тирли-бом! Мы к тебе сейчас придем!

— И умоляю вас, не обращайте на него внимания…

Комната-шкатулка. Выстланное китайским шелком нутро и вещи-игрушки. Столик черного дерева, яшмовый шар и золотая цепь, обвившая стены замысловатыми узорами. Крохотные стулья и массивные карты, которые кажутся слишком тяжелыми для мадам Алоизии, как и кубок, появившийся из-под стола.

— Я разговаривала о вас, — сказала мадам, глядя на карты. Поистертые, засаленные, они были родом из другой части дома, но отвращения не внушали. Напротив, хотелось прикоснуться и, перевернув, взглянуть на картинку, что скрыта под серой рубашкой.

Борясь с собой, Джорджианна перевела взгляд на руки гадалки. Все-таки следует спросить, какими кремами она пользуется, чтобы кожа выглядела настолько гладкой. И когти отливают премилым перламутром без намека на характерную черноту…

— Вы очень беспечны, дорогая моя. Непозволительно беспечны!

Голос резанул, заставив собраться.

— Вы сами чувствуете опасность, иначе не стали бы искать встречи со мной.

— Мой муж…

— Ваша матушка просила передать, что ваш супруг — напыщенный осел, не способный заглянуть дальше собственного носа.

Значит, правда! Все, что говорили о мадам Алоизии — сущая правда! Матушка именно так и говорила о Джордже. Как же не хватает ее советов…

— Надеюсь, вы понимаете, что я не имею права рассказать вам все? — мадам Алоизия подвинула кубок. — Я могу попробовать рассказать кое-что, но… все зависит от вас. Вы знаете правила. И знаете цену.

О да, сейчас она говорила отнюдь не о золоте, хотя с золотом Джорджианне было бы проще. Но условия и вправду известны. Подвинув кубок к себе, миссис Фэйр сняла широкий кружевной манжет, взяла в правую руку скальпель, лежавший здесь же, и резанула по мягкой коже.

Больно! Чарующе. Струйки крови обвили запястье гранатовым браслетом, застучали о дно кубка, наполняя его. Еще. И больше. И терпеть, пока голова не закружится. И еще терпеть.

Левретка в сумочке заерзала, пытаясь выбраться, но не смогла. И тогда она, дрожа всем телом, завыла.

— Хватит, — мадам Алоизия наклонилась к ране. Когда она оказалась по эту сторону стола? Господи, как голова-то кружится… — Дайте сюда.

Ледяные губы коснулись кожи.

— Вот так хорошо, — сказала гадалка спустя мгновенье.

— Следов не останется.

И вправду, порез затянулся.

Мадам Алоизия не спешила отпускать руку, и взгляд ее, устремленный на Джорджианну, был рассеян. Вот раздвоенный язычок скользнул по клыкам и губам, убирая следы крови, и мадам Алоизия улыбнулась.

— И в остальном тоже хорошо… я бы сказала, что замечательно… А теперь смотри.

На столе появилось серебряное блюдо, на котором мадам Алоизия, макая мизинец в кровь, медленно выводила знаки Нижнего языка. Леди Фэйр хотела отвести взгляд, но не смогла.

Смотри.

Куда?

Туда. Разве не видишь, как кровь расползается, заливая царапины на серебре? Как проступает исподволь узор? Не цветы, не звери, но куклы, распятые на деревянных крестах. Танцуют. Неподвижны, а танцуют… Леди Фэйр хотела засмеяться, до того нелепым был танец серебряных куколок, но не смогла.

— Смотри, смотри… — голос мадам Алоизии лишил остатков воли. А вместо блюда на столе появилось черное озеро, в воде которого отражалось смутно знакомое лицо. Это ведь та рыжая, убитая в доме. Но как она? И почему? И…

— Смотри!

Девушка еще жива. Лежит. Где? Шкура. Камин. Отблески огня на белой коже. Тени на стене. Одна тень. Приближается, накидывает удавку… нет, перчатку. И нахалка берет подарок, прикладывает к руке. Смеется. Вот дрянь!

От злости леди Фэйр почти очнулась.

— Зверь рядом. Ходит-бродит. Ждет. Не она ему нужна, а ты… смотри.

Поверх черного озера, которое снова становилось блюдом, легли карты. Хрупкая дама в белом греческом наряде. Рыцарь в железе. Шут. И зверь.

— Видишь? Я показывала тебе прошлое, чтобы ты верила. А теперь показываю будущее. Но если веры в тебе не достаточно, то уходи.

— Нет, — сказала леди Джорджианна, прикладывая руки к вискам. Все-таки в комнате было душновато.

— Хорошо. Ты сильная. Ты умная. У тебя есть шанс, но…

— Но?

— Но ты должна понять, что… твой супруг, он слаб, — молочного оттенка когти пробили карту с шутом. — И лжив. И он хочет твоей смерти.

— Джордж?

— Да. В его сердце не осталось былой любви, зато появилась новая. Нет, не та, о которой ты думаешь. Та мертва и убита потому, что пахла тобой. Твои перчатки, твои духи, твой дом… Зверь ударил, но промахнулся. Теперь берегись, второй ошибки не будет.

Джорджи… как же он мог! Он ведь клялся в любви, обещал… что толку в мужских обещаниях?

— Не надо слез, дорогая, — мягко сказала мадам Алоизия. — В этом мире полно разочарований, но открытий не меньше. Там, где есть враги, найдутся и друзья.

Слабое утешение.

— Женщина. Девушка. Молодая, — карта легла поверх другой, и ухмыляющегося шута затмила юная красавица. — Хорошего рода. Красивая… ее ждут испытания… потери… страх… сила…

Кто же это может быть?

— Птица… вижу птицу рядом. Над нею? С нею? Не знаю. Простите, все плывет… ее ищите… найдете и тогда будете спасены. Обе. Карл! Карл, проклятый урод, иди сюда!

Мадам Алоизия вдруг закатила глаза, вытянула руки, словно желая схватить гостью, и зарычала. Искаженное внезапным гневом, ее лицо было ужасно. Не на нее — в расколотое зеркало смотрела леди Фэйр, не в силах сдвинуться с места. Когда же сведенная судорогой рука коснулась щеки, Джорджианна вскочила и с визгом бросилась прочь. Она бежала так быстро, как могла, а левретка в сумочке захлебывалась лаем.

И только выбравшись из дому — о чудо солнечного света! — леди Фэйр поняла, что так и не отдала деньги. Она немного постояла, приходя в себя и надеясь, что на пороге вот-вот появится уродец-шут и потребует оговоренную плату, а не дождавшись, спустилась к экипажу.

Возвращаться в ужасный дом по доброй воле Джорджианна не собиралась.

Пожалуй, приди ей подобное в голову, хозяева очень бы удивились.

— Глава 7. Где Дориан Дарроу оказывается в безвыходном положении, испытывает муки совести и ничего не делает

Он появился в мастерской без приглашения. Тяжелые шаги я услышал задолго до того, как открылась дверь, и встретил незваного гостя со шпагой в руке, хотя не имел ни малейшего желания продолжать ссору.

— Не дергайся, — сказал Персиваль, поднимая руки в знак того, что пришел с миром. — Я поговорить. И это…

Он ущипнул себя за ухо и, тяжко вздохнув, предложил.

— Выпьем?

Персиваль извлек из кармана плоскую флягу. А заодно поспешил заверить:

— Травить не стану.

— Тогда сочту за честь…

В ящике со стеклом нашлись и стаканы, пусть и не предназначенные для потребления алкогольных напитков, однако в данный момент я счел за лучшее не акцентировать внимание на деталях. Персиваль зубами открутил крышку, разлил напиток — при некоторой доле условности его можно было назвать виски — и сказал:

— Я это… извиниться хотел. За это… за то, что там… — ткнув пальцем вверх, он замолчал.

Что ж, подобный жест мира заслуживал ответного.

— В таком случае и вы примите мои извинения за сегодняшний инцидент. Я проявил излишнюю горячность, и уж точно не в праве был использовать оружие…

Персиваль залпом осушил стакан. Мне не осталось ничего, кроме как последовать примеру. Виски был отвратителен. Точнее, виски там и не пахло.

— Гадость, — не удержался я. И Персиваль к великому удивлению согласился:

— Точно. Гадость. Это ты, сэр, правильно сказал. И хорошо, что сказал, потому что теперь и я скажу. Ну, чтоб между нами все ясно было.

Он снова наполнил стаканы и велел:

— Пей, сэр. Съехать думаешь? Или что я съеду?

— Пожалуй, разумнее будет, если я найду другую квартиру. Но боюсь, это займет некоторое время. И опять же для начала необходимо разрешить финансовый вопрос, поскольку…

Персиваль слушал, кивал, а после, бесцеремонно положив руку на плечо, сказал:

— Никуда ты, сучья душа, не съедешь. Понятно?

Нет. Совершенно. Хватка у человека-гориллы оказалась мертвой. А рука — тяжелой. Думаю, он нарочно давил на плечо, желая продемонстрировать силу. Примитивен и опасен.

— А если не понятно, то сейчас я тебе объясню… — Персиваль отобрал стакан, перелив его содержимое в свой. — Раз уж мне, урод клыкавый, выпало жить бок о бок с тобой, то я лучше буду жить мирно.

Разумный подход, хотя вариант со сменой места жительства все же был мне более симпатичен.

— Ты не мозолишь глаза мне, я — тебе. Тетушкам говорим, что все у нас славно и ладно. Идет?

— Нет. Я все же полагаю, что нам следует…

Похоже, подобного ответа ждали. Вторая рука легла на горло, и Персиваль пообещал:

— Если ты, сэр, кочервяжится станешь, то я твою бошку прямо туточки и откручу.

Ну, допустим, это у него вряд ли выйдет…

— Послушай, я люблю тетушек. Только их и люблю. А они хотят, чтобы ты жил тут. Значит, ты или будешь жить тут, или жить не будешь. Ясно?

Оттолкнув меня, он торопливо вытер руки о мундир. Кажется, Персиваль полагал нашу беседу законченной, но ошибался.

— У них нет денег, верно?

На всякий случай я отступил так, чтобы между мной и излишне эмоциональным племянником миссис Мэгги оказался один из ящиков, достаточно высокий и массивный, чтобы его было нелегко сдвинуть с места.

— Чего?

Он двинулся было на меня, но остановился.

— Деньги. Те, которые мой поверенный уплатил за аренду. Они ведь потрачены?

Пожалуй, не следовало его злить, но удержаться я не мог. Или виной всему был выпитый самогон?

— Смею предположить, что леди потратили их на вас, именно поэтому вы, мистер Персиваль, чувствуете себя виноватым.

Он всхрапнул и, подобравшись, приподнял кулаки.

— Что они сделали? Купили вам еще одно место? Чин? Вложились в сомнительное предприятие, желая обеспечить вам доход в будущем?

По тому, как Персиваль зарычал, я понял: в точку.

— А на что они рассчитывали? Уж не на то ли, что в ближайшие год-два вы будете слишком заняты, чтобы нанести визит? Где вы должны были находиться? В колониях? Африка? Индия? Точно, Индия. Страна огромных возможностей. Ваше назначение туда обошлось недешево, но…

— Заткнись, — попросил Персиваль.

— Вас заставили выйти в отставку. Не по возрасту. Не по состоянию здоровья. Тогда в чем дело? Характер? Склонность к пьянству? Пренебрежение обязанностями?

— Не твое собачье дело!

Увы, здесь он ошибался.

— Тебя не вышвырнули с позором, как могли бы. Тебе дали принять решение самому. Ты думал, что принимаешь, но на самом деле это иллюзия.

Шаг. Второй. Кулаки Персиваля упираются в крышку ящика. Доски трещат под нажимом, но держат.

— Ты был так зол и так напуган, что сбежал. И конечно, не позаботился о том, чтобы сохранить жалование или вложить его во что-нибудь стоящее. Что ты сделал? Пропил? Спустил в борделе? Проиграл? Какая разница, правда? Денег нет. Ничего нет.

Удар. Щепа брызжет. Но за этой показной злостью я вижу истинное лицо Персиваля. Оно — отражение в зеркале. В том самом зеркале, которое осталось в Хантер-Холле. Я уже перестал бояться его.

— Да ни хренища ты не знаешь!

Ошибается. Знаю.

— Итак, ты в очередной раз испоганил себе жизнь и вернулся в единственное, полагаю, место, где тебя, несмотря ни на что, любят. Вернулся ты еще за одним шансом и в пути неоднократно клялся, что этот-то не упустишь. Упустишь. И найдешь сотню причин, себя оправдывающих.

Ангел прощенный, что я такое говорю? В чем виноват этот человек? Уж не в том ли, что слишком похож на меня? Я глядел на его жизнь, о которой не знал ничего, а видел свою собственную, прошлую и будущую. Отвратительно.

— Да, я могу расторгнуть договор и потребовать деньги. Да, это поставит и тебя, и этих милых леди в крайне неловкое положение. При самом худшем раскладе дело дойдет до суда и… это не тот случай, когда угрозы помогают.

— Неужели?

— Я тебя не боюсь.

Потому что тебя нет. Ты — отражение. Кукла из Зазеркалья, ожившая и объявившаяся здесь, чтобы мучить меня. Ты будущее, которого не должно быть. И в этом поединке взглядов я буду победителем.

Так и вышло.

— Ублюдок ты, — сказал Персиваль, пятясь к выходу из мастерской. — Сукин сын и ублюдок.

— К вашим услугам.

Когда дверь за ним закрылась, я без сил опустился на пол. Плечо ныло. Совесть тоже. Надо будет извиниться. Завтра же. Или сегодня. Персиваль ведь не виноват, что я такой.

Никто не виноват, что я такой.

Остаток ночи я провел в мастерской. Дважды заглядывала мисс Пэгги. Я уверил ее, что инцидент исчерпан, и мы с милейшим Персивалем с этого часа стали если не друзьями, то уж во всяком случае, добрыми приятелями. Увы, на сей раз ложь во спасение не стала правдой, я читал в глазах добрейшей леди и упрек, и обиду, и надежду, что все еще изменится.

— Он очень хороший человек, — уходя, сказала она. — Вот увидите.

Что ж, возможно и такое.

Наверное, мне следовало подняться в гостиную, что-то сказать или сделать, вернув этому дому прежний покой, и я бы так и поступил, если бы знал, что именно говорить или делать. И поэтому, поддавшись слабости, не делал ничего.

Я остался в мастерской и, вытащив из связки заветную черную тубу, раскатал чертеж прямо поверх ящика, придавив по углам гайками. Наклонившись, я вдохнул аромат старой бумаги и графита, провел ладонями по чуть отсыревшей, мягкой поверхности, выравнивая.

А потом забравшись на соседний ящик, сидел, глядя на это чудо чистой механики, и мечтал, как однажды…

Хотелось верить, что Джакомелли моя идея понравилось бы.

— Глава 8. В которой леди Эмили нюхает розы, читает газету и падает в обморок, что приводит к некоторым непредвиденным последствиям

Особняк оживал. Медленно, но верно, он стряхивал былое оцепенение, обрастая запахами, звуками и суетой, обычной для всех домов, в которые возвращались хозяева.

Первым перемены испытал на себе сад. Захрустели, ломаясь, ветки, брызнул из свежих ран прозрачный сок, смешался с землею. Следом легла под лезвием косы трава, и защелкали ножницы, усмиряя буйную гриву кустарника. Запахло подвяленной травой и цветами, каковые высаживали в великом множестве. Меж кустами роз пролегли новые дорожки, а по обочинам их распустились редкие бутоны газовых фонарей.

Вместе с садом менялся и дом: за день или за два засияли по-новому стены, и трещины утонули в меловой белизне, как тонут в дымке пудры года. Исчезли пыль, пауки и крысы — последних по указанию мисс Эмили травили с особым тщанием, даже крысолова с флейтой приглашали. Он выволок из подвала мешок, в котором служанки насчитали три дюжины серых, поломанных трупиков.

Второй очередью появились столяры и маляры, плотники и прочий рабочий люд. Эти заполонили дом вонью красок и камфоры, хриплыми голосами, бранью и нудными песнями, от которых ломило в висках и тянуло в сон.

Слуги судачили, примеряясь к переменам. Доброхоты считали деньги, потраченные, как полагали, зазря. Леди Эмили терпела неудобства.

Но вот настал день, когда полностью помолодевший, словно бы ставший выше и изящнее, особняк раскрыл свои двери для посетителей. Впрочем, последних было не так и много, что несколько огорчало мисс Эмили, внушая престранное беспокойство и желание отправиться… куда-нибудь.

И золотая цапля, с которой Эмили теперь не расставалась, подталкивала к действию. Нужно было что-то делать.

Но что?

— Эмили, ты только послушай, какой ужас! — тетушка Беата выглянула из-за серого листа газеты. И охота ей читать? У самой Эмили в последнее время от чтения жутко начинала болеть голова. — "Невероятное происшествие на Хайгейтском кладбище…".

А розы ничем не пахнут.

Странно как. Вчера только тетушка жаловалась, что цветов чересчур много, и от их запаха у нее мигрень начинается, но Эмили не ощущала и тени аромата.

— Три могилы разграблены, тела похищены…

Наклонившись, Эмили коснулась носом бледного бутона Camaieu. Ничегошеньки.

— Куда только полиция смотрит?

А если потянуться к Empress Josephine, чьи темно-розовые чашечки желтеют к серединке, и оттого становятся похожими на странные глаза? Они следят за Эмили! Они знают, что Эмили ничего не делает!

И опять же, глаза эти напрочь лишены запаха.

Как интересно…

Эмили поднялась, отложила книгу, которую по старой привычке всюду носила с собой, и шагнула к раскидистому кусту дамасской Kazanlink.

— Уму непостижимо. Кому понадобились мертвецы?

— Анатомическому театру, — ответила Эмили, стряхивая с цветка пчелу.

А прежде она, кажется, боялась пчел…

И зачем она про театр сказала? Откуда знает? Ниоткуда. Просто знает.

— Эмили, ты совершенно невозможна! — тетушка мигом отложила газету, бросив ее на столик. — Зачем ты мучаешь несчастную розу?

Мучает? Эмили просто хочется услышать запах. Она ведь помнит, что розы должны пахнуть, по-разному, но все равно красиво. А они, как назло, таятся.

И от легчайшего прикосновения осыпаются лепестками.

Розы очень хрупкие. Люди тоже.

Откуда Эмили это знала? Ниоткуда.

— Вы идите, милая тетушка. У вас же голова болит, — сказала Эмили, глядя в глаза. Похожи на кусочки агата в сетке морщин. Захотелось потрогать. Нельзя. Люди хрупкие. Как розы. — А я еще посижу… почитаю…

И тетушка послушалась. Она вдруг замолчала и, приподняв юбки — высоко, так, что видны стали и башмаки, и чулки — направилась к дому. Шла она прямо по траве, и это тоже было удивительно.

Эмили пожала плечами, стряхнула с рук лепестки и уселась в тетушкино кресло.

Наверное, было хорошо.

Небо синее. Дом белый. Пчелы звенят. Птицы поют. Надо заказать несколько клеток, чтобы повесить в саду и в доме — говорят, это модно.

Нужно быть модной. Зачем? Эмили не помнила. Пальцы ее рассеянно скользили по столу, пока не наткнулись на газету. Читать не хотелось, но взгляд зацепился за заголовок. Огромные буквы распирали муравьиную вязь строк.

— К-кошмарное, — первое слово далось с трудом, но Эмили не отступила и, повторив его про себя — кошмарное, кошмар-р-рное — продолжила чтение: — Убийство на Бакс-Роу. Кошмарное убийство на Бакс-Роу.

Где находится эта улица, Эмили представляла слабо. Да и до жертвы — некой Мэри Никлз — ей не было ни малейшего дела, однако что-то заставляло читать, продираясь сквозь буквы, выстраивая слоги в слова, а слова — во фразы.

И с каждой голова болела все сильнее.

Когда Эмили дочитала до места, где описывалось, как именно была убита мисс Мэри Энн Никлз, известная, как девица Полли, головокружение стало невыносимым. А на словах "изъял сердце и некоторые иные органы" нахлынул вдруг тяжелый сладкий аромат раздавленных роз. Эмили попыталась было вдохнуть, но обнаружила, что дышать не может.

Руки упали, позволив мятому газетному листу соскользнуть на землю.

Эмили застыла.

Спустя минуту или две на столик, едва не опрокинув графин с водой, сел крупный ворон. Вытянув шею, он уставился на Эмили сначала одним, потом другим глазом. Убедившись, что девушка неподвижна, ворон перебрался на колени, сердито каркнул и тюкнул клювом в раскрытую ладонь.

— Тише, Мунин, тише, — зашипели из кустов жимолости. — Слышу я. И не только я, чтоб тебя крыса задрала!

Ворон издал звук, отдаленно напоминающий смех.

— Слезь с нее… от беда-беда, а я ему говорил, что надо приглядывать! — карлик, выбравшийся из зарослей, принялся отряхиваться. — И вообще погодить. Конструкция несовершенна! Не-со-вер-шен-на! Нет же, вечно спешат, вечно торопят…

Ворон снова каркнул и взлетел. Устроившись на ветке сливы, он притворился обыкновенной птицей и даже принялся долбить клювом серую шишку-нарост на коре.

Карлик же, воровато оглядываясь, подобрался к мисс Эмили, достал из складок синих шаровар лупу и пинцет, которым подцепил верхнее веко. Заглянув сначала в один, потом во второй глаз, карлик тяжко вздохнул. Его пальцы сомкнулись на тонких запястьях, а губы зашевелились, отсчитывая пульс.

— Живая. Скажи ему, что до ночи дотянет. И пусть все инструменты возьмет! Все!

Хлопнули черные крылья, и ворон тяжело поднялся в воздух. Карлик же, заботливо поправив сбившееся платье, забормотал:

— Ненадежные. Как есть ненадежные. А если и другие сломаются, что тогда? А ничего! Говорил же я, ждать надо… надо ждать… неймется ему…

Он скрылся в кустах, вспугнув с гнезда желтогрудую коноплянку, и улегшись на траву, принялся наблюдать.

Вот появилась служанка, завертелась у кресла бестолковой собачонкой, наконец, додумалась побежать в дом за помощью. Вернулась она не одна. Возглавлял процессию дворецкий. Шел он быстро, вместе с тем движения его казались неспешными и преисполненными чувства собственного достоинства. За ним семенила экономка, женщина квадратная и неуклюжая, чем-то напоминающая тюк соломы, обернутый несколькими слоями темного хлопка. Личная горничная неслась прямо по траве, не решаясь, однако, обогнать миссис Хоудж. Сзади уныло брели два лакея с неким подобием носилок.

— Сборище идиотов, — пробурчал карлик, глубже зарываясь в сухой мох.

— Мисс Эмили! Мисс Эмили! — взвизгивала горничная, картинно заламывая руки.

— Мэри, замолчи. Где ты была? — короткий пальчик экономки уперся в конопатый нос девицы. — А? Где? Опять с этим миловалась? Вот погоди, узнает миссис Беата…

— Газетчики виноватые! Такого понаписывают, что прямо ужас! И я как прочла, так едва не сомлела…

— Гуляешь, гуляешь, а потом невесть кого в дом приведешь? Нет, милочка, теперь-то тебе не…

— Обе умолкните, — велел дворецкий. — С ней все в порядке, просто…

— Слабость!

— Девичья, — залившись краской пробормотала горничная. — Бывает. Нужно врача и…

— А миссис Беате я все равно доложу. Где это видано, чтоб…

Бухтение смолкало, сад снова наполнялся звуками привычными и уютными. Только коноплянка все не решалась вернуться в гнездо и металась в ветвях, чирикала, прогоняя пришельца.

Карлику и самому надоело лежать. Некоторое время он ворочался, силясь найти положение удобное для тела, после застонал и, выбравшись, принялся мять спину.

— Что я ему? Чучело, чтоб в кустах сидеть? Нет, чучело, да?

Коноплянка метнулась к гнезду, распластавшись поверх мелких горошинок-яиц комом бурого пуха. Глупая птаха.

— Сам бы и сидел, коли так надо… я свой долг выплатил! Выплатил! Idiota senza cervello! — ударив себя кулачком в грудь, он быстро пошел по дорожке, ведущей к дому. Крохотная дверца в стене была почти незаметна, но несмотря на кажущуюся заброшенность и ржавые вроде бы петли, открылась легко и беззвучно. И закрылась также.

Карлик же с неожиданной живостью заковылял по узкой лесенке, которая пряталась в толстой стене дома. Добравшись до окошка, крохотного, словно бойница, он прильнул к стеклу.

— Явился… конечно, куда тебе деваться-то.

В руке уродца появилась круглая шкатулочка, которая после нескольких ловких манипуляций, превратилась в подзорную трубу. Карлик не стал трогать окно, но вытащил один из кирпичей рядом. И тотчас отпрянул — в дыру скользнуло гибкое птичье тело в броне угольно-черных перьев.

— Брысь пошел! Зар-р-раза! Приехал, значит? Конечно… куда ему теперь. И что там?

Ворон протянул лапу, на которой болталось послание. Но стоило карлику протянуть руку, как твердый клюв ударил в ладонь, а ворон, юркнув меж ног человека, поскакал по лестнице. При этом он хрипло каркал, словно смеялся.

— Еще один… вот брошу. Ей Богу брошу! Расхлебывайте сами. Ввязался на свою голову.

Плюнув вслед проклятой птице, которая не думала пугаться угроз, карлик вернулся к прерванному занятию. Высунув трубу в отверстие, он приник к стеклу.

Место для обзора было выбрано весьма удачно. Вот и улица. И ворота. И экипаж у них, простой и неприметный, как человек, из экипажа выбравшийся. Строгое черное одеяние, длинноносая веницианская маска и характерной формы кофр выдавали в приезжем врача, а некоторая торопливость свидетельствовала, что визит его отнюдь не случаен.

— Явился, не запылился… Посмотрим, как ты теперь выпутаешься. Это тебе не Лиззи мозги поправлять. Ир-р-родово племя!

Ворон, подкравшись, ущипнул карлика за шею. Но отбегать не стал — ласково потерся клювом о занесенный кулак и снова протянул послание.

На сей раз и снять позволил.

— Дурак ты. Хоть ворон, а дурак. Ну сиди, сиди.

Пара строк на тончайшей бумаге. Минута раздумий и, наконец, вердикт:

— Ладно. Пусть пробует. Только скажи, что матрица нестабильна. И если что-то случится, то я ответственность с себя снимаю…

Доктор отсутствовал больше часа. И дом покидал еще в большей спешке. Однако, запрыгнув в экипаж, он некоторое время стоял, глядя куда-то на башенку из красного кирпича, а после и вовсе поднял руку, сложив пальцы буквой "V".

— Получилось, значит. Ну и ладненько.

Карлик сложил трубу и свистнул, но ворон не отозвался: он медленно и с удовольствием разорял гнездо коноплянки. Расклеванное тельце излишне суетливой пичуги валялось на траве.

— Глава 9. В которой Дориан Дарроу заключает сделку, пытается проникнуть в чужой дом и спасается бегством

Краснокожий чародей —

Крошка Бобс,

Только рослых лошадей

Любит Бобс.

Для этого голоса стены не были преградой. Он пролетал сквозь кирпич, метался по мастерской, плодил эхо, неожиданно живучее для столь скромного помещения, и заставлял сидящую передо мной женщину вздрагивать.

Она была бледна и угловата, смотрела исподлобья с опаской и вместе с тем с надеждой, но заговорить все не решалась. Я не торопил.

В конце концов, посетителей в мастерской было не так и много.

Точнее говоря, всего четверо за прошедшую неделю. Она — пятая. От нее пахнет улицей в худшем ее обличье. Вонь сточных вод, яд дыма, пропитавшего ее одежду, смрад немытого тела, вина и еще чего-то, невольно вгонявшего меня в краску.

Если конь лягнет, взбрыкнет,

Бобсу что? Во весь свой рот,

Сидя на кобыле, ржет —

Что за Бобс!

Также, как я разглядывал ее, моя посетительница разглядывала меня. Потом она открыла рот, выдохнула и сказала:

— Вам ведь нужна кровь?

— Что простите?

— Кровь, — ее руки, до того спокойно лежавшие на коленях, сжались в кулачки. — Вы вампир. Вам нужна кровь. Здесь купить негде и вы покупаете у мясника. Свиную. Он хвастался, что вы настолько глупы, чтоб переплачивать втрое.

Кажется, я понял, что именно мне предложат.

— Я готова давать свою. За такие же деньги.

— Нет.

— Я… я чистая! Поверьте! Я к врачу ходила…

…в прошлом году, если не позже. Врач слишком дорогое удовольствие для такой как она, а улица близко. Но она может не бояться — я не чувствую запаха болезни. Дело в другом.

— Пожалуйста. Мне очень нужны деньги. Дети. Мои дети голодают. И я тоже. Я старая, а он из дому выгнал… за что? Столько лет, а он выгнал. Так и сказал — уходи. А куда идти? Некуда…

Бахадуру Бобсу слава —

Крошка Бобс, Бобс, Бобс!

Кандахаровец он истый —

Воин Бобс, Бобс, Бобс!

Лучше слушать песню Персиваля, чем ее шепот. Я не хочу. Я не для того сюда приехал, чтобы решать ее проблемы. У меня своих хватает, и с каждым днем их все больше.

— Я сильная. Я могу дешевле, чем… я ходила на Блади-лейн, а мне сказали, что старая. Не старая даже, просто…

…просто в жизни так случается. Я знаю. Я слышал.

Два шиллинга — это немного. Может быть, ей хватит пока, а потом она что-нибудь придумает, что-то такое, что позволит ей не возвращаться сюда.

— С-спасибо, — она несколько секунд сидела, не решаясь коснуться денег, потом накрыла ладонью. — Что… что мне надо делать?

— Ничего. Я сам.

Он ведь Герцог Аги Чел,

Он душой за нас болел,

В ад пойдет с ним всяк, кто цел, —

Веришь, Бобс?

Нужная шкатулка стояла на одной из полок. Женщина, настороженно следившая за каждым моим движением, тихо ойкнула, увидев инструмент. Пожалуй, он и вправду выглядел несколько пугающе: узкие хищные полосы стали на ложе алого бархата.

— Не стоит бояться, я постараюсь сделать так, чтобы не было больно.

Кивнула. Протянула обе руки, предлагая выбрать.

— Левую, будьте добры.

Правая, с монетами, тотчас исчезла в складках юбки.

Кто поправит передок —

О, наш Бобс;

Знает строй наш назубок —

Тоже Бобс.

Смоченная эфиром ватка оставила на запястье бледный след. И вонь, разлившаяся по мастерской, заставила отступить.

Почти.

Теперь кубок. Старое серебро с прочернью узоров. Изнутри темное, как песий зев, снаружи почти нарядное.

Скальпель касается кожи. Расцветает алым порез. Дурманящий аромат, от которого рот наполняется слюной. Потеки и потоки. Глянцевое озерцо в серебряной купели.

Да, глаза его — судьба,

Глотка — медная труба,

Бесполезна с ним борьба —

Это — Бобс!

— И совсем не больно, — сказала она, глядя мне в глаза. В ее зрачках жили тени местных туманов, и душу мою, заочно прощенную, скрутило холодом. — Я думала, что будет страшнее.

Теперь время измерялось слабыми толчками пульса на ее руке.

Еще немного.

Уже почти.

— Сейчас я зажму рану, а вы приложите вот это, — я протянул шпатель с комком желтоватой мази. — Постарайтесь не уронить.

Я мог бы и сам, но ей очень нужно было что-то сделать.

Она врет, что ей не страшно.

Он слегка сегодня пьян —

Ну и Бобс!

Ох, погубит нас, болван, —

Так ведь, Бобс?

Я перевязал ей руку и проводил к выходу, борясь с желанием вытолкать за дверь, запереться и больше никогда никому не открывать. Но это было бы неправильно.

Оставшись один, я протер скальпель, уложил на место, смахнул пыль с прочих инструментов, пересчитав все, хотя особой надобности в том не было. После вернул шкатулку на место и… и кубок с кровью стоял на столе. Всего-то глотка на три. Свежая. Хорошая. Лучше свиной, во всяком случае. Намного лучше.

Ну же, Дориан, это несложно. Взять кубок. Вдохнуть аромат, от которого по телу прокатится первая волна жара. Пригубить. Глотнуть. Будет сладко. Потом горько. Жарко, как от рюмки коньяка. Хорошо.

Только хорошо и…

Нет. В последний миг я одернул руку. Будет. Все будет, но потом. На сегодня у меня имелось еще одно дельце, отложить которое было никак невозможно.

Крупица "мятной" соли зашипела, растворяясь. Крышка плотно села на ободок. Поворот, и когтистые лапы дремлющего льва вошли в пазы. Я с некоторым облегчением убрал кубок в шкаф.

Подождет до возвращения.

Жалобы сожмем в зубах,

Коль моча в его мозгах:

Прём вперед, а там — наш крах —

Ангел Бобс.

Я стоял, разглядывая ограду, которую за прошедшие дни успел изучить преподробнейшим образом. Сплетенье прутьев, чугунные лилии и химеры, сторожащие ворота. Литые гербы. Дорога.

Сад в блеклом свете газовых фонарей. Луна, присевшая на край дымохода. Кажется, что именно она и курит, выдыхая в небо черный дым.

Некогда мечтать.

Ухватившись за прутья — жаль, стоят слишком тесно, чтобы можно было протиснуться — я подтянулся. Нога нашла опору на гербовом щите, вторая уперлась в щербину на кирпичной колонне, к которой крепилась решетка. О да, я еще, оказывается, помнил, как сюда пролазить, хотя раньше лазил оттуда.

Теперь руками на вертикальный брус. Рывок. И боком, протискиваясь меж хищных цветов, лепестки которых остры как ножи.

Вниз я попросту спрыгнул и выругался — траву в этом месте успел заменить камень. Надо будет учесть.

Я немного постоял, прижавшись к колонне, но в саду, как и на улице, было тихо. Что ж, осталось добраться до дома. Ушло на этом минут десять.

Прижавшись к холодной стене, я понял, что совершенно не представляю, как быть дальше. Пробраться в дом? А если меня заметят? Поднимут шум и вызовут полицию? Нет, в конце концов, все прояснится, выплеснувшись очередным скандалом, но…

Но я — не Персиваль, я не потрачу бездарно свой шанс.

Мои сомнения разрешились, когда буквально в трех шагах от меня прошел человек. Он крался, но делал это скорее по привычке, чем и вправду из страха. Остановившись в тени тернового куста, человек принялся отсчитывать окна. Сбивался трижды — мне даже захотелось помочь ему — но на четвертый раз определил-таки нужное. Тут же о стекло звякнул камушек, и спустя минуту окно приоткрылось.

— Уходи! — зашипели из него.

— Но Мэри…

— Уходи! Немедленно. Старая тварь пронюхала и…

— Мэри! — о сколько страсти было в этом шепоте! Человек метнулся к окну, протянул руки, пытаясь ухватить девушку, которая, однако, весьма ловко уклонилась и зашипела:

— Убирайся! Завтра придешь. Хозяйке неможется.

— Старухе?

— Молодой, идиот. То здоровая, как кобылица, то вдруг раз и в обморок.

Это что-то новенькое, прежде я не замечал, чтобы она в обмороки падала.

— А Гусыня тут же на меня, почему не досмотрела. А я чего, должна что ли смотреть? Сидела себе в саду и сидела. Книжку читала. Я ж не знала, что она того…

И я не знал, но испытал острое желание залепить девице пощечину.

— Иди ко мне, моя маленькая Мэри, смотри, что я принес.

— Ой, да я знаю, что ты принес. Не могу.

— Ну Мэри…

Так значит, дело в обмороке? Или в здоровье? Она плохо себя чувствовала и, естественно, не желала видеть… Нет! Не естественно!

— Все! Уходи! Завтра, милый, все завтра… а то еще доктор приехать должен, чтоб его…

Чтоб тебя. Доктор — это серьезно. А значит, я должен попасть в дом, чего бы это ни стоило. Благо, девица, кажется, забыла запереть окно. Дождавшись пока невезучий ухажер уйдет, я подошел к окну и решительно толкнул раму.

Проклятье!

Больно! И как больно… руку как в кипяток опустили… или в кислоту. Но откуда? Как? И Прощенных ангелов ради, за что?

Луна, спустившись с крыши, любезно плеснула светом, и только теперь я разглядел круглые бляшки печатей на стеклах и раме.

Но… но это невозможно! Она не могла так… она должна была…

Хриплое воронье карканье вывело меня из ступора. Следом раздался крик:

— Воры!

В доме загремело, засвистело и мне не оставалось ничего иного, как бежать. Я и бежал. С трудом перемахнул через забор — на железе остались шматки шкуры — нырнул в ближайший переулок. Топот. Шум. Крики. Лай собак. Грохот каблуков о камень. Собственное, начавшее сбиваться, дыхание. Поворот. Еще поворот. Нет, милые дамы, ваши прелести нынче не настолько прелестны, чтобы отвлечься. Простите, мистер, у меня и в мыслях не было вас сбивать с ног. Извините, мэм, но ваши девочки меня не…

Стоп. Кажется, я уже бегу от собственной тени. Стыдно, Дориан.

И дьявольски больно. Руку свело куриной лапой, пальцы подергивались, отсчитывая ритм боли, а я снова не представлял, что делать.

И главное, как попасть домой.

Где я? Площадь. Колодец со сбитой набок крышей. Темные хибары, жмущиеся друг к другу в порыве грязной страсти. Редкие пятна огней. Воняет салом и людьми, которых много, но почему-то они прячутся.

— Эй, мистер, — за куртку дернули. Я обернулся, пожалуй, излишне поспешно, едва не сбив с ног курносого пацаненка в драной шляпе. — Эй, мистер, мжет на бои гляньте? Шесть пенни всего. А мне дадите, то и скажу, на кого ставить?

— И на кого же?

Пожалуй, если за мной все же гнались, то толпа — весьма удачный вариант для игры в прятки.

— Глава 10. Где сначала бьют физии, а потом ведутся разговоры

Итальяшка был здоров. Живого весу — сотни на три фунтов. И ладно бы жирком мягким и неопасным, так нет — мышцами бугрится.

Как итальяшка рубаху снял, так Перси прямо дурно стало. Староват он стал для этаких забав. А что делать? Виски лакать да тетушкам врать, что все ладно.

Ни хренища не ладно.

Сдулся Персиваль. Вышел весь. По ломтикам, по кусочкам душу растратил, а что не растратил, то утопил в черных очах Кали-Тысячерукой. И теперь хоть плач, хоть вой, хоть голову свою дурную о чужие кулаки разбей — ничего не переменишь.

Но итальяшка, сукин сын, хорош! Плечист и волосат, не человек — выродок хануманий, тхагами прирученный да на цепь посаженный. Клыков вот, правда, нету. И харя не обезъянья, бычачья скорей: низкий лоб, широкая переносица и ноздри вывернуты.

Дышит так, что пар валит. А больше ничего и не делает. Стоит. Ждет. Ухмыляется. А в глазах — пустота. Стеклянные они, неживые.

И видится Персивалю в стекле этом не собственное отражение, но золоченые черепа в ладонях Разрушительницы. Улыбается она, оставшаяся за сотни и тысячи миль от Сити, и руки протягивает, требуя обещанное.

И что делать? Отступить? И чтоб орали-улюлюкали в спину, кидали тухлятину, а потом пустили слушок, что Персиваль-Молот уже и не молот, а дохлая скотина?

Нет, лучше уж там, на опилочках упасть и отрубиться. Будет-будет в голове звон. Будет счастье забытья. И будет ласковый шепоток на незнакомом языке.

Или не будет. Поднырнуть этому бычку под бок. Вломить с левой — левая-то Перси всегда выручала — а потом и снизу да в челюсть. И в нос догнать. И если быстро двигаться, то очень даже получится.

Итальяшка, взрезав толпу, как плуг землю, выбрался на площадку. Он переступил с ноги на ногу, утрамбовывая рыхлые опилки, и снова замер, уставившись куда-то в толпу.

Персиваль ткнул в бедро припасенной иголкой. Не помогло. Нет, больно-то конечно стало, только не так, как прежде. Чувствуется через эту боль и собственная слабость, и ребра, ноющие не то заранее, не то от старых ран, и спина, которую третий день как ломит.

Вот сейчас и переломит.

Молодцевато перескочив через загородку, Персиваль заорал. Так, порядку ради. Шакальи тени брызнули из-под ног. И заунывная песня тхагов угасла в реве толпы.

А все ж таки надо было Нодди сказать, чтоб на итальяшку ставил…

Эта мысль стала последней: соперник, поддав босой ногой по кучке опилок, вдруг прыгнул. Ловкий, зар-р-раза! Да Перси и не таких ловкачей уделывал. Поднырнул под удар, отступил, чуть тронув косматый бок кулаком.

— Давай, давай! — орали справа.

— Наверни ему! — поддерживали слева.

— Наподдай!

— Вали!

— Ты мой, — шептала тысячерукая богиня, улабаясь раскровавленным ртом. — Признай.

— Бей! Бей!!!

Бей-убивай… бей-бей, веселей. Обхохочешься до усрачки. Персиваль отступал. И наступал. И обходил итальяшку, время от времени прощупывая ударами.

Крепкий. И быстрый.

И достал. Вломил, аж оборвалось внутри, плеснулось через сжатые зубы комом, да не вывернулась. Шалишь, одним ударом Перси не свалить. А итальяшка с лица не переменился. Туповато-равнодушное выражение, как будто насрать ему на все.

Может, оно и так. Но Персивалю с этого не легче.

А спину чутка и отпустило. Может, второй раз подставится, чтоб уж совсем?

Прозевал. Второй раз в голову пришлось. Скользнули по щеке пальцы. А следом, другие, правые, прямехонько в переносицу впечатались. И тут же — многорукое отродье! — в живот. В живот. В голову.

— Да бей ты его!

Бей. Убивай. Чтоб совсем. Чтоб не подняться с опилок. Ну же? Или слабо?

Чтобы раз и со всем покончить. Вылечить от подхваченной в Индии тоски.

Перед глазами плывет и все красное какое-то, кровью мазанное-перемазанное. Осклабились шакалы, заплясали кости на поясе Кали. Завыли тхаги.

— Ты мой, — повторяет богиня, и тысячи черепов у ног ее соглашаются.

— Нет!

Что нет? Где? Персиваль не там. Персиваль здесь. Вокруг орут-свистят. Нодди показыват, что падать надо. Падать?! Нет уж, Перси сам не станет… Перси должен… дотянется.

Дотянулся. Не в челюсть — в гранитную глыбину ударил.

А итальяшка, сжав голову Перси руками, толкнул вниз, вскидывая навстречу колено…

Гудело. Чуть потряхивало и щипало, не больно, но как-то очень уж мерзопакостно. И Перси хотело было глянуть, чего это такое щиплется, но не сумел открыть глаз.

Следом пришла мысль, что все это странновато и что, верно, итальяшка тот крепенько приложил коленом об лоб, если сейчас ничего не болит, но чувство такое, как будто бы Перси выпотрошили. И вторая мысль — а не случилось ли в печальный дом от такого удара попасть? Или куда подальше, в тот мир, где к Персивалю совсем иные счеты. Тут Перси перепугался и со страху дернулся, сел — только по плечам захрустело да треснуло чего-то, а знакомый голос сказал:

— В вашем состоянии рекомендуется лежать.

Ну тут веки, наконец, разошлись, а по глазам резануло светом.

— Ложитесь. Умоляю, хотя бы сейчас сделайте то, что говорю.

— Где я? — спросил Перси, уставившись на потолок. Потолок был высокий и вяло качался, а вместе с ним качалась и блестящая штуковина, свисающая с балки. Штуковина была интересной. На нетопыриный скелет похожа, только железная.

— Вы в мастерской. Прошу прощения, но я счел, что не стоит беспокоить ваших родственниц, и поэтому велел отнести вас сюда.

Дома. Точно дома. Как попал? А хрен его знает, но не станешь же у этого уродца клыкастого спрашивать. Дориан… только и слышно, Дориан то, Дориан это. Какой он Дориан. Мальчишка-Дорри в шерстяном костюмчике и волосики на пробор. Харя толстая, сытая, а в глазах ленца. У Дорри папашка — бакалейщик и леденцы в карманах, от которых пахнет так сладко, что думать ни о чем, кроме леденцов не выходит…

— Вам не следовало соглашаться на этот поединок, — клыкастый пересел так, чтобы Перси было видно. Можно подумать, много удовольствия на него пялиться.

С другой стороны — всяко больше, чем на ту, о которой Персиваль давно и тщетно пытался забыть.

— Учить будешь?

— Лечить буду. Лежи.

А гудеть-то продолжает. И дергает. И щиплет все сильнее. И еще лежит Персиваль в воде, изрядно пованивающей тухлыми яйцами, а ноги задранные на железной приступочке покоятся. Пальцы мерзнут, а пятки чешутся.

— Куда ты меня засунул? — все-таки челюсть чутка побаливала. Но зубы вроде все на месте. А носом не дышится. Опять поломали?

— Гальванизационная капсула. Снимает отеки, ускоряет рассасывание гематом и…

Персиваль, кое-как опершись на бортики, все же сел. Головой трясти поостерегся, но лицо ощупал онемелыми пальцами. Так и есть, нос поломали. А левая бровь кровью набрякла, вздулась жирной гусеницей.

— Дело, конечно, твое, но я рекомендовал бы лечь.

Тетки ругаться станут. Потом плакать. А потом замолчат, как обычно, когда Перси чего-то не того делал и не знал, чего именно. Надо было в колониях оставаться…

Нельзя было там оставаться.

Ванна фыркала и пускала пузыри, гудели трубки, к ней прикрученные, а щипала сама вода. Грудь и руки опоясали широкие ленты мягкой ткани, с которых свисали проводки. Ленты застегивались на блестящие пряжки и были затянуты до того туго, что дышать мешали.

— Сними.

— Больно будет, — предупредил вампир, но с места сдвинулся. Завозился, пытаясь справиться с пряжкой, но одной рукой выходило плохо. Вторую же, запакованную в грязноватую перчатку, Дориан прижимал к груди.

Интересно, а куда этот благопристойный вляпаться умудрился?

В голове, медленно, но верно наполнявшейся гулом, родилась мысль.

— Слушай, — Перси стряхнул с руки ленту, которая шлепнулась в воду и утонула. — Давай так, ты помогаешь мне, а я тебе.

— И чем же, позволь узнать, ты мне поможешь? — со второй пряжкой Дориан справился ловчее, а третью, которая на груди, так и вовсе расстегнул одним прикосновением. — Аппарат не сломай.

Из аппарата, слабо хрустнувшего, Перси вывалился. И встав на карачки, замычал — боль вернулась вся и сразу. Ребра… голова… живот… спина, чтоб ее!

— Я предупреждал, — спокойно заметил Дориан. — На, вытрись.

Вытираться не было сил, и Перси просто закрутился в простыню и сел, прислонившись к занозистому боку ящика. Настолько хреново ему даже в тот раз не было.

— Ты выглядишь жалко, — вампир, устроившись в кресле, баюкал раненую руку. Судя по скрученным пальцам и тому, как Дорри ее держал, досталось ему крепко.

— На себя посмотри, — буркнул Перси. — Следил за мной, да?

— Ни в коей мере. Случайность, одна из тех, что управляют миром.

Трепло. Как новый офицеришка, из-за которого Перси пришлось домой вернуться. Чешет-чешет языком, улыбается, в глаза глядя, а потом с такой же вот улыбочкой и петлю на шею накидывает, чтобы с извиненьицами колоду из-под ног выбить.

— Признаться, я испугался, что он убьет тебя, — сказал Дорри.

— Чего пугаться? Радовался бы.

Он пожал плечами с таким видом, что сразу стало ясно — глупость ты, старина Перси, сморозил.

Сидеть под влажной простыней становилось холодновато. И чем дальше, тем больше постреливало в спину, предупреждая, что вот-вот и конкретно прихватит.

Следующий вопрос Дорри озадачил:

— Тебе он не показался странным?

— Кто?

— Твой соперник. Он… — сложенные щепотью пальцы уперлись в лоб. — Он как будто бы… вот не знаю, как объяснить!

— Скотина он, — разрешил сомнения Персиваль. — Бычок итальянский. А от этих итальяшек всего ждать можно. Они, если разобраться, то и не люди вовсе! Паписты…

— Точно!

Клыкастый от волнения даже вскочил и, забывшись, шандарахнулся рукой о стояк. Зашипел, ругнулся, но без души, и сказал:

— Не человек! Он двигался не как человек.

Как хануман, присланный по душу упрямого беглеца. Не то напоминанием, не то предупреждением. Сдайся, Персиваль, по-хорошему, все равно ведь проиграешь. Да и кто ты таков, чтоб с богами сражаться?

Чтоб отвергать саму Тысячерукую?

— Так папист же, — сказал Персиваль, стряхивая обрывки страха.

А вставать надо. Вот зацепится за угол ящика и подъем. На раз-два. Ну или можно на три. И на четыре, а лучше бы на десять, и чтоб сразу в койку. Ох голова-головушка… и деньги ушли. Точно, ушли. Небось, еще и должон Нодди остался. И ладно бы только ему, ведь если по-хорошему, то Дорри не обязан был помогать.

Нет уж, пускай Персиваль и не сэр, и не мистер, но от своих долгов он отступаться не станет.

— Сюда иди, — велел Персиваль. Подняться-таки вышло, но ровно настолько, чтоб на ящик сесть. Мокрая простыня тотчас сбилась, и стало еще холоднее. — И воды возьми, только чистой. И еще соли, если есть. Кубок. Ложку серебряную…

Воды нашлось с полфляжки, а вот соли была целая банка. Теперь бы не напортачить…

— Вещички мои забрал? Хорошо. Тащи сюда.

Приволок, кинул грязной грудой и, отступив, отвернулся. Нужное отыскалось в кармане. Хорошо, что подчистить не успели, а может и не знали, на кой ляд эта серая труха надобна. Вот и ладно…

— Под печать влез? — уточнил Перси, расставляя добытое на ящике.

— Да.

Это хорошо, что отнекиваться не пробует.

— Перчаточку сними.

Дорри снял, вывернув шкуркой дохлой ящерицы, и мазь, которую накладывал, точь-в-точь склизкая мездра. Резко завоняло паленым, и запашок этот крепко не понравился Персивалю.

— Лампу поближе поставь. И пару свечей бы, если есть.

И хорошенько ж его угораздило-то. Шкура красная, распаренная и кой-где порастрескалась, а из трещин гной желтый сочится. Он-то и воняет.

Дорри притащил длинную колбу, внутри которой на тонкой ножке плясало пламя, причем было оно удивительно ярким, а свет давало белый, чистый.

— Сколько было? И какие?

— Три. Вроде бы три. А какие — не знаю.

На внутренней стороне ладони явственно проступали два пересекающихся креста. Знакомая работа, только удивительно видеть ее в Сити. И внутренний голос, очнувшись от нокаута, шепнул, что не надо бы лезть в это дело, что двойные Печати за просто так не ставят, а если ставят, то…

Клирикал отвернулся от Персиваля. И радоваться надо, что только отвернулся, а не лезть поперек интересов. Персиваль вздохнул и спросил:

— Что ж ты, дурак такой, на рамы не глянул, а?

Лицо у клыкастого стало обиженным, как у того, прошлого Дорри при встрече с кулаком… Правда, этот нынешний старше. И худой, даже тощий, точно его голодом морили. И глаза у него красные, ну точно смородина перезревшая.

А еще он вампир.

Персиваль вздохнул и, легонько нажав на знаки, буркнул:

— Больно будет.

Так, на полпинты воды ложка соли и четверть унции Содомского пепла. Или наоборот? Нет, вроде серого всегда меньше сыпали. Теперь Верхний крест. Нижний крест. Символы шли туго, пальцы заплетались, но вроде вышло. Во всяком случае, в кубке зашипело, и растворившийся пепел окрасил воду в черный цвет.

Сработает? Или тот, чьим именем вершится заговор, тоже отвернулся от Персиваля?

— Если дозавтрего не полегчает, то придется полновесного клирика искать.

И Персиваль, изо всех сил сдавив руку, опрокинул содержимое кубка на открывшуюся рану.

— Глава 11. О ссорах, письмах и похищениях

Место это было столь древним, что, верно, помнило те времена, когда в Королевстве говорили на латыни, лили кровь в сражениях с кривоногим лесным народцем и славили многих богов. Это место, видя, как меняется мир, менялось следом, но нынешний век оказался слишком быстр, чтобы за ним успеть. И место, оскорбившись, заперлось от времени, и долго хранило пыль и тлен уходящих лет. Но однажды опоры на двери слетели, как и сама дверь, изрядно одряхлевшая. Рассыпались пылью гобелены, расползлись гнилью ткани и меха, и хрупкая сталь старинных клинков пала в бою с пришельцами.

— Вот же пакость! — сказал толстый человек и, сунув в рот кровящий палец, пнул обломки меча. Затем мстительно наступил каблуком и попрыгал, добивая.

— Прекрати немедленно! — велела девица в цветастом наряде. Ее глаза ярко блестели, лицо же наоборот было бледно под слоем белил, а щеки полыхали изрядной порцией румянца. Стоя в центре старого зала, девица оглядывалась. И судя по выражению лица, увиденное было ей не по вкусу.

— Грязно.

— Зато безопасно, — возразил толстяк, вынимая палец изо рта. — Он сказал, что главное, чтоб безопасно. И чтоб потолки высокие.

Потолки в старом зале и вправду были высоки. Четырехугольные колонны распускались гигантскими лилиями, лепестки которых врастали в кирпичную кладку. Кое-где в нее были вделаны крюки, с которых свисали длинные ржавые цепи.

В углу валялось колесо.

— Уберешь тут, — сказал толстяк, подвигаясь к выходу, но девица преградила дорогу:

— А чего это я? Чего если убираться, то я? Как будто некому больше… как будто эти не могут!

— У них другая задача. И не ори!

— Я не ору! Я просто спрашиваю, почему как убираться, так сразу я?!

— Нет, ты орешь!

Оба замолчали, одновременно повернувшись к выходу, и отпрыгнули друг от друга, когда в подвал влетел взъерошенный ворон. Задев толстяка крылом, птица шлепнулась на пол, отряхнулась и заговорила.

— Где? Где? Где?

— Здесь нету. У себя. Чего случилось? — девушка, присев на корточки, протянула к ворону руку, но тут клюнул и, отпрыгнув, заорал:

— Пр-р-ровор-р-ронили! Ур-р-роды!

— Как проворонили? Почему проворонили? — мужчина в велосипедных очках одной рукой держал карлика за горло, второй же методично отвешивала пощечины. От ударов голова карлика болталась, а ноги подергивались. Ворон же, скукоженный и несчастный, сидя на крыше беседки, наблюдал за расправой.

Наконец, экзекутору надоело, и он выпустил жертву.

— Он… он не в то окно полез! Мы ждали. Мы были готовы!

Ворон хрипло каркнул, подтверждая: были.

— А он не в то окно полез… а потом побежал… побежал и… все… — карлик хлюпал и тер кулачками глаза.

— И все. Все будет, когда тебе на шею петля ляжет. А она ляжет, если этот мальчишка обратится в клирикал с жалобой.

— Н-не обратится.

Черная тень скатилась с крыши и, прижавшись к ноге, снова каркнула.

— А ты вообще заткнись.

— Он побоится скандала, — карлик, чуть осмелев, заговорил спокойнее. — Сами подумайте, ладно, если про него узнают. А если про нее?

— Если про нее узнают, то мы, мой имбицильный друг, окажемся в Ньюгейте. В лучшем случае. Но я думаю, ты прав. Он ранен, растерян, а главное — недостаточно опытен, чтобы принять верное решение. Поэтому мы сделаем вот что…

Открыв глаза — какой же странный сон ей виделся! — мисс Эмили обнаружила, что сидит за столом. В правой руке ее — перо. Левая касается ноготками чернильницы.

Горят свечи. И лампа под высоким стеклянным колпаком. И газовый светильник на стене. И в камине бултыхается, мечется из угла в угол косматое пламя.

Жарко. Душно. В темном углу посапывает Мэри, рот ее приоткрылся, а на нижней оттопыренной губе повисла капелька слюны. Вот-вот сорвется, измарает белоснежный воротничок.

Нужно разбудить.

Нельзя будить.

Нужно сделать. Что?

Белый лист приковывает взгляд и уже не выглядит белым, там, под тончайшей пленкой мечутся буквы, ползут, вспыхивают строками и гаснут быстрее, чем Эмили успевает прочесть.

Нет, не так. Острие пера проткнуло чернильную гладь. Подалось вверх. Замерло, дожидаясь, пока соскользнет нечаянная капля. Коснулось бумаги, заскользило, проявляя спрятанные буквы.

Эмили писала быстро.

"Общество любителей петуний "Весенний цветок" уведомляет о продаже семян редкого сорта "Леди Анна" по шесть шиллингов и три пенса за дюжину"

Отложив первое письмо, она взяла второй лист и вновь на секунду задумалась, вглядываясь в бумагу.

"Мой милый Дориан,

Прости меня за боль, которую ты испытал, и знай, что нет в том моей вины.

Узнав о произошедшем, я решилась написать тебе. Отчаяние мое безгранично, а надежда почти умерла. Я ехала в Сити, мечтая о новой жизни и встрече с тобой, и будущее виделось светлым и преисполненным чудес. Однако ныне, оглядываясь назад, я понимаю, сколь наивны мы были.

Нельзя уйти от судьбы.

И она ждала меня в этом доме, который я помню, верно, как помнишь и ты. Не оттого ли бесконечно горько понимать, что место, воплощавшее для нас всю радость безоблачного детства и отрочества, ныне стало тюрьмой.

Запечатанные снаружи окна закрыты для меня изнутри. Слуги — надзиратели, коих я опасаюсь едва ли не больше, чем того, кто затеял сей уродливый спектакль. Я не посмею назвать это имя, ибо ты не поверишь.

Я и не прошу о вере.

Единственное, чего я желаю и о чем молю: будь осторожен! Беги! Уезжай из города, забудь обо мне, забудь о себе прежнем. Возьми новое имя и новую жизнь. Скройся в колониях, ибо лишь там ты будешь в безопасности.

Обо мне не волнуйся. Я уверена, что прямая опасность мне не грозит и, поняв, что упустил тебя, он оставит меня в покое. Быть может, поспособствует скорейшему замужеству с преданным ему человеком, а это — не самая худшая участь для женщины.

Сегодня я передам оба письма с лакеем, который показался мне надежным. Молю Господа, чтобы так и было.

Прощай, мой милый Дориан. И знай, что ты всегда будешь в моем сердце.

Нежно любящая тебя Эмили".

Дождавшись, когда чернила высохнут, мисс Эмили аккуратно сложила письма, сунула их в конверты — два как раз ожидали на столике — и подписав адреса, запечатала.

Затем она вернулась в постель и, едва коснувшись подушки, уснула.

Спустя минуту или две стена рядом с камином скрипнула и разошлась. По комнате потянуло сыростью, и огонь, присев, зашипел. Выбравшийся из тайника карлик подбежал к столу, схватил оба письма и кинулся к щели. Закрылась она также беззвучно, как и открылась.

Сью собиралась домой. Холодно. И туману натянуло, теперь ничегошеньки не видать, а что видать, того бы лучше и не видеть. Ноги озябли, и груди тоже, и под юбкой было сыро да неприятно. Чего стоять? Ведь ясненько, что ничего от стояния не будет. Но денек и без того неудачливый был.

И прошлый тоже.

И позапрошлый.

Девки вроде утешают-успокаивают, да на рожах написано — рады. Она уйдет, им больше места останется. Сью всхлипнула, нарочно громко — авось услышит кто, отзовется.

Никого. Ничего. Только туман гуще и гуще. И гулко екает в груди сердечко, и страшно отступить от фонаря, который хоть и слабенько, а горит, разгоняя белизну.

Белил бы прикупить. И румян. И красок. И корсета нового, красненького да с бантиками. И будет Сью красавицей, как прежде…

Где-то совсем близко заржала лошадь.

— Эй!

Идет кто-то. Странно так идет, частит, точно лошадь, да звук иной, будто в тумане утопленный. Но вот разошлись белые крылья, пропуская черную коробку экипажа. Блеснули золотом дверцы, качнулись шторки и рука в черной перчатке махнула Сью.

Она же глядела на экипаж, не в силах ни бежать, ни подойти. Лошадка одна, но какая-то чудна?я: стала и стоит, ни ухом не поведет, ни хвостом не дернет. И копыта у нее тряпками замотаны.

Нехорошо это.

— Эй, красавица, сколько просишь? Хватит? — рука исчезла и появилась с пригрошней монет. Серебро тускло поблескивало, и от этого блеска Сью стало совсем нехорошо.

Бежать надо!

Бежать и все!

Подхватив юбки, она сорвалась с места и опрометью бросилась в туман. Сзади донесся смех и окрик:

— Куда же ты?

Сью летела, ног под собой не чуя. Скорей! Домой! В теплую конуру к камину, к девкам, что будут сонно ворочаться и ворчать, но от тепла их и голосов страх сгинет.

Вот и дом. И фонарь у входа горит, видать, скряга-Мелли раскошелилась на газ… Сью остановилась, переводя дух. В животе кололо, и в боку тоже. А сердце прямо заходилось, и оттого едва не встало, когда от фонаря отделилась тень и шагнула к Сью.

— Эй, ты чего? — спросила тень, сразу превратившись в Угрумую Фло. — Случилось чего?

Фло говорила, жуя яблоко. Второе, примятое с одного бока, она протянула Сью. И от этого стало так хорошо, так славно, что Сью расплакалась.

— Ну-ну, — Фло неловко обняла и похлопала по спине. — Все будет хорошо…

Укол в шею Сью почувствовала и еще удивилась — откуда ночью осы? А потом туман вдруг прыгнул, накрывая, укутывая, нашептывая на ухо слова давно забытой колыбельной.

Спи, Сью, все будет хорошо…

Спи…

Крепко спи…

Угрюмая Фло, доев яблоко, ловко закинула тело на плечо и шагнула в туман. Черная карета стояла за ближайшим поворотом. Возле нее переминался с ноги на ногу толстяк в черных перчатках.

— И долго мне за тебя работу делать? — прошипела Фло, скидывая ношу на пол кареты.

— Но она испугалась…

— Ты бы еще на мо?биле сюда приехал.

— Но я подумал…

— Знаешь, тебе лучше бы не думать. — Фло, плюнув в стеклянный глаз коня, протерла рукавом. — Если он узнает, что ты экипаж трогал…

— Он сам сказал, что можно, — толстяк, склонившись над лежащей девушкой, старательно обматывал запястья тонкой веревкой. Связал он и щиколотки, а в рот сунул мятую тряпку.

— Можно, чтобы аппараты перевезти, а не… какой же ты дурачок у меня, — Фло вдруг улыбнулась и нежно прижалась к широкой спине. — На вот яблочко. И давай, уходи, завтра увидимся.

— Уберешь, да?

— Уберу, уберу.

Она стояла и смотрела, как черный экипаж растворился в тумане, затем хмыкнула и, сгорбившись, побрела к дому. Одинокий фонарь у его входа почти погас.

Неожиданно это показалось дурным предзнаменованием.

— Глава 12. В которой в общем-то ничего важного и не происходит

Очнуться мне помогла пара пощечин, пожалуй, излишне крепких, что заставило усомниться в их необходимости. Впрочем, сомнения исчезли в тот момент, когда в поле моего зрения появился Персиваль. Его лицо выражало искреннюю обеспокоенность и, как мне показалось, страх.

— Ты живой? — спросил он, помогая мне сесть.

Кажется. Во всяком случае щеки горят от пощечин, а поскольку мертвецы чувствовать не способны, я сделал вывод, что жив.

— Болтаешь, значит, живой, — удовлетворенно заметил Персиваль, отодвигаясь. — Я уж думал, что все.

Я тоже. Боль была чудовищной. Кажется, прежде чем потерять сознание, я кричал, а Персиваль зажимал рот, и кожа его остро пахла кровью.

Сейчас же рука не ощущалась, точно ее и не было вовсе, хотя была, перевязанная кое-как, с серым пятном, просочившимся сквозь слои тряпок, и запахом гнильцы. Я попробовал пошевелить пальцами, но не вышло.

— Не дергайся. Через пару часов отпустит.

— С-спасибо.

— Расти большой, — хмыкнул Перси. — Ну? Мы как, в расчете?

В расчете? Ну да, конечно. Услуга за услугу, и не более того. Глупо было бы ждать иного.

— Если в расчете, то я пошел, наверное.

— Наверное, да.

Я смотрел, как он уходит, кутаясь в простыню, словно римлянин в тогу. Я думал о том, что в этом человеке, который и близко не является джентльменом, а скорее даже наоборот, нашлось достаточно благородства, чтобы предложить мне помощь. Но вместо благодарности я испытывал сомнения. А потому спросил:

— Ты ведь украл пепел, верно?

Персиваль обернулся и сжал в кулаке влажный хвост простыни.

— Я не знаком с вашими правилами, но полагаю, что вещи столь ценные полагается возвращать на хранение…

Его лицо, изуродованное кровоподтеками, было страшно, а звук, вырвавшийся из груди, напоминал рычание.

— Слушай ты, Дорри…

…ненавижу, когда меня так называют.

— …ты можешь себе думать, чего тебе там захочется. Только держи-ка свои мыслишки при себе, понятно? Какое твое собачье дело, откудова что взялось? Взялось и радуйся. А то в следующий раз, когда тебе случится погулять, оно может и не взяться. Понятно?

Более чем.

— Извини, я не хотел оскорбить тебя подозрением…

Хотел. Оскорбил. Вернул все на круги своя, потому что так, пожалуй, уютнее.

— Ты не хотел. И ничего не говорил, — Персиваль подхватил грязный ком одежды. — А я ничего не слышал. Мы с тобою вообще сегодня не встречались.

Наверное, так было правильнее всего.

— Стой. Погоди, — я должен был сказать еще одну вещь, пожалуй, из всего, что я наговорил сегодня, лишь это было действительно важным. — Тебе не стоит участвовать в боях. У тебя спина сорвана!

— Знаю, — спокойно ответил он и вышел, аккуратно прикрыв дверь.

Оставшись наедине с собой, я попытался восстановить события минувшей ночи, которая была не просто неправильно — невозможной!

Итак, сначала моя нечаянная визитерша и сделка, за которую мне немного стыдно. Кубок с кровью стоит на месте. Может быть?.. Нет, пожалуй, на сегодня с меня хватит экспериментов.

Далее была ничем не примечательная прогулка по Сити. Ограда. Преобразившийся сад. Девчонка-горничная и ее ухажер. Обрывок разговора. Новость о болезни Эмили. Незапертое окно. Ожог. Побег. Подвал старого паба и кулачный бой. Черный Джованни и Персиваль. Голиаф и Давид, потерявший пращу. Бессмысленная жестокость и азарт толпы. На какой-то миг захлестнуло и меня.

Давид не выдержал атаки, упал. И видеть это было неожиданно горько.

Я перевел взгляд на руку, которой по-прежнему не ощущал, чему, наверное, следовало бы радоваться, только как-то не получалось.

Почему на окнах появились печати? Эмили не хотела видеть меня? Но тогда ей достаточно было сказать. Защищалась? Но от кого?

Я прошелся по мастерской. Когда двигаешься, и думается легче. Если допустить, что печати — суть следствие, то должна быть причина. Какая? Обморок… Обморок имеет смысл, если является одним из симптомов болезни, сама мысль о которой приводила меня в ярость.

Но это невозможно! Не в Сити! Не в Мэйфилде! Не с Эмили!

И почему она, поняв, что происходит, не обратилась в ближайший клирикал?

Я не знал, но намеревался узнать.

Впрочем, как всегда, жизнь изрядно подкорректировала мои планы. Несколько часов сна, поверхностного и наполненного побегами и погонями, сменились бодрствованием и лихорадкой, от которой я то мучился жаждой, то исходил испариной. Опасаясь вопросов, я заперся в комнатах и выходил лишь глубокой ночью, когда в доме затихала жизнь. Я что-то ел и пил, не особо различая вкус, и возвращался в нору. Не знаю, как Персиваль объяснил мое отсутствие, но ни миссис Мэгги, ни мисс Пэгги не беспокоили меня.

Суток через двое лихорадка отступила, а кожа на руке посерела, растрескалась, а после и вовсе слезла крупными лохмотьями, обнажив мертвенно-белую, осклизлую подложку. Как ни странно, стало легче.

В тот вечер я совершил вылазку в гостиную, где прибрал все газеты, которые удалось найти. И совсем не удивился, отыскав объявление, которого ждал так долго. Я снова и снова перечитывал его, пока не заучил наизусть, и, заучив, повторял про себя слова, вычленяя из них нужное.

Газета была сегодняшней.

Вернувшись в мастерскую, в которой следовало бы навести порядок, я снял с полки кубок — действовать только левой было крайне неудобно — и поставил перед собой.

Отстоявшаяся кровь отчетливо отдавала мятой и ко всему расслоилась. Сквозь мутновато-желтый слой сыворотки проглядывала густая чернота слипшихся кровяных телец, а на стенках кубка остались характерные беловатые кольца соли.

Еще сутки и все это добро можно будет вылить. И наверное, так и следовало сделать, ведь исход этого эксперимента был известен, но… стеклянная палочка пробила оба слоя. Пойдя по кругу, она всколыхнула тяжелую муть эритроцитов, смешав их с сывороткой, как неловкий купальщик, поднимая болотную жижу, мешает ее с чистой водой.

Секунда и напиток готов.

Ночной горшок из майсенского фарфора тоже.

— Ваше здоровье, — сказал я портрету великого итальянца, потому что больше говорить было не с кем.

Три глотка я сделал с закрытыми глазами, стараясь не обращать внимания на вкус. Все будет нормально. На этот раз мне нужна доза, а значит, все не может не быть нормально.

Тепло расползалось по телу, выжигая остатки болезни. Кожа розовела, сосуды набухали, проступая бурыми веревками, в голове шумело.

Хорошо.

Почти еще хорошо.

Уже не очень.

Совсем мерзко. Некоторое время я давил рвотные позывы, уговаривая себя перетерпеть, но потом сдался. Синие розы на белом фарфоре печально поникли. Впрочем, им было не впервой…

Чуть отдышавшись и прополоскав рот водой, я занялся тем, чем следовало заняться изначально — уборкой. И когда я почти закончил, в дверь мастерской постучали.

— Глава 13. В которой юная леди проявляет настойчивость, а в цирке ломается единорог

Конечно, Минди и прежде доводилось видеть вампиров, некоторых так весьма и весьма близко. Но они как раз-то и не считались. Являясь новообретенными друзьями папеньки, все как один были в годах, отличались крайней занудностью и каким-то вовсе уж необъяснимым желанием выдать Минди замуж.

Их послушать, так вершина мечтаний всякой порядочной девушки возраста Минди — достойная партия. И слушая, Минди преисполнялась стыдом, поскольку мечтания ее ну никак не годились для порядочной девушки.

И папенька от тех разговоров расстраивался…

Но Дориан Дарроу, механик и магистр математики, не выглядел ни старым, ни занудным. Более того, он был возмутительно молод и весьма собой интересен.

Для вампира, разумеется.

— Извините. Мастерская закрыта. Временно, — сказал механик и магистр, почесывая когтем нос. Нос был хорош — крупный и с горбинкой, совсем как на том портрете, где папеньку рисовали в обличье императора. Вышло красиво и очень нарядно. Особенно плащик красненький миленьким вышел.

— А я по делу, — ответила Минди, стараясь не сильно глазеть: вдруг он тоже стеснительный, как тот вчерашний тип, который вздыхал, вздыхал над пюпитром, а после в обморок грохнулся вроде бы как от избытка чувств. Хотя Минди подозревала, что виноваты вовсе не чувства, а излишне туго затянутый корсет, но мнение свое оставила при себе.

Впрочем, Дориан Дарроу в обморок падать, кажется, не собирался, хотя и выглядел довольно скверно. Кожа, бледная, как у всех вампиров, отдавала прозеленью, волосы цвета мокрой соломы слиплись прядками, а на макушке так и вовсе стояли дыбом.

И рубашка мятая. Шейный платок развязался, повис, словно полотенце, через шею переброшенное.

— Леди, я буду весьма благодарен вам, если…

И Минди решилась:

— Меня зовут Минди Беккет. И я хочу на вас работать.

— Что? — он опешил, и Минди воспользовалась ситуацией. Папенька ведь сам учил, что если противник поддается или мешкает, то надо наступать. А еще, что у Минди деловая хватка, только вряд ли это было похвалой…

— Вот, — она протянула газеты, которые предусмотрительно захватила с собой. — Вы пишете об открытии мастерской.

Объявления были предусмотрительно обведены, а рядом с одним Минди даже восклицательный знак поставила. Так, для пущей экспрессии.

— И что?

— Время. Мастерская, которая начинает работу в десять часов пополудни, а прекращает за час до рассвета, показалась мне весьма занятным местом. И я подумала, Минди, почему бы тебе не заглянуть туда? Ох, простите, иногда я разговариваю сама с собой, папенька считает, что это потому, что мне больше не с кем разговаривать, но на самом деле мне так проще и…

— Постойте, — он отряхнулся и, пригладив взъерошенные волосы, уточнил. — Вы хотите работать здесь?

— Хочу, — Минди похлопала ресницами так, как ее учили кузины. Вот бы еще научиться выражение лица делать такое же, по-овечьи обреченное.

— Но это невозможно!

Ну вот. Договорилась. Ничего еще не сказала, а уже выгоняют. Конечно, оно с самого начала было понятно, что ее выгонят, однако же…

— Послушайте, если все останется так, как сейчас, ваша мастерская умрет. Вы ведь, верно, удивляетесь, отчего никто не спешит к вам?

— И отчего?

Смеется? Ну и пускай. Минди не привыкать, что над ней смеются. Зато папенька ее любит!

— Оттого, что вы вампир. У вас клыки и все такое… и кровь вы пьете.

— Ну да, пью, — странным тоном ответил он. — Если это все, то будьте так любезны оставить меня в покое.

— Не буду.

Кузины говорили, что у Минди нет манер. Ну и пускай, зато благодаря папеньке и закону о собственности у нее есть двадцать тысяч фунтов годового дохода и доля в серебряных рудниках. И верно папенька говорил: с такими деньжищами манеры — не аргумент.

И Минди заговорила так, как обычно разговаривала с управляющим.

— Во-первых, вы принимаете заказы в то время, когда большинство ваших клиентов уже спит. Во-вторых, дислокация мастерской крайне неудачна. Кому и что здесь может быть нужно? Часы починить? Кухонную плиту? Газовый рожок? Это не ваша специальность.

— А вы и мою специальность успели заметить?

— В-третьих, ваше рекламное объявление излишне скромно и расплывчато. В-четвертых, следует написать письма людям, которые могут заинтересоваться…

— Хватит!

— В-пятых, я могла бы взять это на себя. Корреспонденция. Прием заказов. Бухгалтерия. О нет, ничего не говорите, это ничуть не сложнее домоводства. Между прочим, папенька всегда давал мне на проверку свои бухгалтерские книги и ни разу я не…

Он вскинул ладони, не то умоляя замолчать, не то сдаваясь на милость. В обоих случаях, выслушать стоило. На всякий случай, запоздало вспомнив один из полученных уроков, Минди потупила взор и сложила руки так, как в книжке нарисовано было.

Поза оказалась не только глупой, но и неудобной.

— Я не могу позволить себе секретаря, — очень мягко сказал Дориан.

А Дориан — хорошее имя, не мягкое, и не твердое, в самый раз. И папеньке он бы приглянулся.

Папенька любит тех, кто своим умом жить собирается.

— А я не собираюсь наниматься в секретари. Я хочу быть вашим компаньоном. Я хочу работать. Я хочу учиться. Пожалуйста!

Молчит. Небось, подбирает вежливые словечки, чтобы выставить ее за дверь со всем политесом. Здесь они все такие. Лживые. Говорят одно, в глазки заглядывают, стишки читают да в любви клянутся. Но стоит захотеть чуть иного, чем им правильным кажется, так сразу и любви конец приходит.

— Я… я готова вложить в мастерскую… сто фунтов. Двести. Триста. Столько, сколько скажете! — Минди закусила губу, чтобы не расплакаться.

— Зачем вам это?

Зачем? Да Минди тысячу и один раз задавали этот вопрос. И ответ она заучила наизусть:

— Потому что я имею право.

Снова молчание. Взгляд, под которым бы съежится и не дышать. Точно так же смотрела на Минди мисс Сюзанна. Правда, глаза у нее были совсем даже не красные, а серые, обыкновенные, но выражение лица один в один.

— Вы ведь женщина.

Ну конечно, она женщина! Господь всеблагой, дай сил на этих идиотов! И терпения. И сдержанности тоже, а если еще останется, то немного манер, за которыми тут все так убиваются.

— А вы считаете, что женщина по природе своей не в состоянии сравняться с мужчиной? — Минди сделала шаг, подняв веер, словно шпагу. — Что умственная деятельность для женщины крайне вредна? Что она способна вызвать Uterus pendulans? Как там было у Платона? У женщин та их часть, что именуется маткой, есть не что иное, как поселившийся внутри них зверь, исполненный детородного вожделения, когда зверь этот в поре, а ему долго нет случая зачать, он приходит в бешенство, блуждает по всему телу, стесняет дыхательные пути и не даёт женщине вздохнуть, доводя её до последней крайности и до всевозможных недугов…

Дориан Дарроу, магистр и механик, вспыхнул румянцем. До этого дня Минди не доводилось видеть краснеющих вампиров. Что ж, зрелище было преудивительным.

— В-вы не правы, — чуть заикаясь произнес он. — П-платон не прав. О, прощенных ангелов ради, да откуда вы взялись на мою голову?

— Из Бастона, — с гордостью ответила Минди и на всякий случай уточнила. — Америка.

Когда он сказал, что согласен, — Минди ушам своим не поверила. Если это не чудо, то нечто, весьма чудо напоминающее.

— Спасибо тебе, Господи, — совершенно искренне сказала она, когда Дориан вышел. Он, конечно, вежливо спросил ее разрешения, перед тем как удалиться, но можно подумать, если бы Минди сказала "нет", он бы остался.

Впрочем, дело было в ином.

Совершенно в ином!

Минди вздохнула и, пользуясь случаем, осмотрелась.

Пыльновато. Грязновато. И пахнет как-то не очень. Конечно, на рудниках или там в порту воняет сильнее, не говоря уже о той рыболовецкой шхуне, которую папенька купить собирался и ездил смотреть, а Минди с ним…

Со стены на Минди подозрительно поглядывал бородатый мужчина в старинном наряде, чье лицо показалось знакомым. Некоторое время Минди честно пыталась вспомнить имя. Не вышло. Зато под портретом обнаружился прелюбопытнейший альбом с чертежами. И парочка книг, кажется, на итальянском. Или это латынь? Или немецкий? Хотя нет, немецкий Минди немножко знала — у папеньки одно время в камергерах ходил беглый австриец. Смешной.

Книги Минди, полистав, отложила — ничего интересного. То ли дело стеллажик со всякой всячиной. Или вон та стойка с разными скляночками. Скляночки тоже быстро надоели.

А Дориан — интересно, прилично будет называть его по имени? Наверняка нет. Ну и ладно, ну и пускай, про себя-то можно — Дориан возвращаться не спешил.

И Минди продолжила экскурсию. Цинковая ванна с седоватым налетом солей и двумя баллонами, от которых внутрь сползали провода. Сияющий медью таз и фарфоровый кувшин с синими розами. Полотенца. Рогатая вешалка с фартуками из плотной ткани и перчатками. Маска стеклянная. Ее Минди примерила и не без сожаления отложила — великовата. Очки толстые и широкие, как у велосипедистов… надо будет заказать себе такие же! И фартук тоже. И перчатки. И…

— Позвольте узнать, чем вы тут занимаетесь? — мягко спросил кто-то, и Минди с визгом подпрыгнула, выронив очки.

И конечно же, они разбились…

— Я…я… извините… вас не было и вот…

Кивнул. Смотрит. Ждет чего-то. А вдруг сейчас возьмет и в шею вцепится? Что Минди про него знает? Ничегошеньки.

— Я новые куплю. Обещаю.

А глаза у него какие-то светлые слишком. И уж если с камнями сравнивать — вчерашний-то обморочный все про сапфиры лепетал — то и не рубины благородные, а шпинель максимум.

Переоделся. В сюртуке и с платочком этим, изящно повязанным, сделался похож на всех ухажеров сразу, отчего Минди тотчас стало скучно.

Дориан моргнул, отодвинулся и, кашлянув, произнес:

— Я был бы вам весьма благодарен, мисс Минди, если бы вы не прикасались ни к чему здесь без моего разрешения.

И все? А как же крик? Папенька когда злился, так всегда кричал. Правда, он и отходил легко, и сразу начинал прощения просить, и…

— Хорошо, — сказала Минди, потому что не знала, что еще можно сказать.

Затруднение ее разрешилось, когда одновременно раздались стук и скрип открывающейся двери. На пороге появился лысый человечек в ярко-зеленом камзоле с пышными рукавами. В руках он сжимал треуголку и вызолоченную трость.

— Извините, — произнес он, близоруко щурясь. — Я по объявлению.

— Тоже работать хотите?

Человека вопрос Дориана удивил.

— Работать? Ну нетушки, я у мэтра Марчиолло работаю. И нам механик нужен. Срочно. У нас в цирке единорог сломался…

— Глава 14. О том, что наличие и отсутствие клыков никоим образом не сказывается на женской натуре

Вечерний чай удался. Леди Фэйр несколько беспокоилась, что ужасное происшествие, о котором она старалась забыть, скажется на репутации дома, но, похоже, обошлось. Прибыли все, за исключением леди Джейн Канопи, приславшей визитную карточку с извинениями.

Это было весьма мило.

Чай подали в малой гостиной.

— Представляете, я слышала, что свадьба все-таки состоится, — Летиция держала чашку с преувеличенной осторожностью и пила, едва касаясь губами фарфора.

Эта ее манера демонстрировать манеры несколько раздражала.

— Ты о ком, дорогая? — поинтересовалась Оливия, больше для того, чтобы поддержать беседу. В настоящий момент ее куда больше интересовало шоколадное печенье.

— Об Ольге, естественно.

— По-моему эта девица совершенно невозможна! — высказала общее мнение Эгимунда. Сегодня ей каким-то чудом удалось затянуться до дюймов тридцати, да и изумительный тамашиновый цвет платья удачно подчеркивал белизну кожи. — Бедный мальчик…

Леди дружно вздохнули. И Черити, пользуясь возникшей паузой, застрекотала.

— Я когда услышала, то едва не лишилась чувств. И заболела. Да, да, заболела совершенно! Я все думала о том, как трагична его судьба, и жалела Ольгу. Да, да, жалела, пока не узнала, что Ульрик сделал предложение! Он даже не стал дожидаться окончания траура!

Ручная крыса, до того мирно спавшая на пуфике, завозилась и настороженно уставилась на хозяйку. И когда тонкая ручка в перчатке коснулась белой шерсти, леди Джорджианна с трудом сумела сдержать дрожь. Все-таки эта их привычка таскать повсюду крыс отвратительна… и Нико пришлось запереть. Бедняжка, верно, вся исстрадалась уже.

— Это нехорошо, — Оливия, дожевав печенье, принялась за сэндвичи.

— Это невозможно, — мягко заметила леди Фэйр, припоминая все, что доводилось слышать о Хоцвальдах. Выходило до обидного мало.

— Возможно! Он уже обратился к его преосвященству за особой лицензией.

— Сдерут втридорога…

Черити тоненько засмеялась и, пересадив крысу на платье — вот мерзость! — произнесла:

— Я думаю, что эти расходы Ульрик еще выдержит… — пригубила, наслаждаясь всеобщим вниманием, которое не так часто ей выпадало, и продолжила. — Но откладывать свадьбу не в его интересах…

— А фон Пуфферху очень хочется видеть дочь княгиней, — встряла Летиция, перехватывая инициативу. Черити осталось лишь улыбнуться. При этом верхняя короткая губа ее приподнялась, обнажив клычки…

Два черных пятнышка на белой шее.

Леди Фэйр вздрогнула и, спеша отогнать внезапное видение, совершенно невежливым образом перебила Летицию.

— Я слышала, что за ней двадцать тысяч фунтов дают. По-моему, довольно веская причина поспешить со свадьбой.

Получилось несколько грубо, но кажется, никто не обратил внимания.

— И это, я вам скажу, еще мало за то, чтобы сделать княгиню из вчерашней торговки. Господи, да вы посмотрите, во что превращается свет! С каждым днем их становится все больше и больше. Право слово, я уже почти смирилась с тем, что остаток жизни мне придется провести среди этих, с позволения сказать, "баронесс".

Теперь Черити определенно злилась. Впавшие щечки ее пылали румянцем, губа задралась еще сильнее, обнажив не только зубы, но и бледные десны.

— И я не могу понять одного: неужели Хоцвальду настолько безразлична родовая честь, чтобы мешать кровь с этой… с этой…

— Баронессой, — подсказала Летиция, протягивая руку, чтобы погладить крысу. И та позволила, даже перевернулась на спину, подставляя белесый живот.

— Да, баронессой. Спасибо, милая.

Дамы обменялись улыбками, и знай их леди Фэйр чуть хуже, решила бы — и вправду подруги.

— Да ладно вам, — Оливия задумчиво разглядывала крохотное пирожное, украшенное алой вишенкой. Как это у нее получается столько есть, и не толстеть? Или она какие-то особые корсеты заказывает? — Это у них семейное. В свое время и старый князь… отличился.

— Mesalliance? — с придыханием уточнила Эгимунда. И Оливия кивнула, но развивать тему не стала. Жаль.

Убранный умелою рукой подвал преобразился. Миткалевые полотнища прикрыли потемневшую кладку, на пол лег толстый слой сена, а на ржавых цепях повисли светильники причудливых форм. Один походил на стрекозу, второй — на виноградную гроздь. Правда, оба давали одинаковый мертвенно-белый свет. Он заливал подвал, отражаясь в высоком зеркале и букете стеклянных цветов, скользил по рыжей меди разложенных на столе деталей и робко трогал лезвия стальных ножей.

Впрочем, даже он не решался заглянуть в дальний угол подвала, где вдоль стен рядом стеклянных пилястр выстроились капсулы. Были они квадратные, прозрачные и заполненные густой жидкостью темно-золотого цвета. В нескольких, окутанных паутиной проволоки, жидкость светлела, позволяя разглядеть очертания тел. От этих Фло старалась держаться подальше. Не нравились они ей. Напоминали старое бабкино украшенье — кусок янтаря с застывшими в нем мошками. Правда, украшение пришлось заложить, но память-то осталась. От памяти никуда не деться.

Никуда.

— Фло, Фло, помоги мне, — раздалось тихое. Фло отвернулась и запела, чтоб не слышать.

— Фло, пожалуйста…

Тощая рука пролезла сквозь прутья решетки, пытаясь ухватить за юбку. Пришлось шлепнуть метлой. Ну чего они все такие? Цепляются-цепляются за жизнь, как будто в ней есть хоть что-то хорошее? Ничегошеньки. Фло точно знает.

Она аккуратно протерла столы, смахнула метелкой из гусиных перьев пыль, добавила соломы и, достав из корзины стопку сложенных простынь, еще сохранивших едковатый аромат мыла, задумалась. Полученные указания были предельно ясны, но… Страшно подумать, что будет, если Фло ненароком разобьет капсулу.

— Фло, Бога ради!

Кричит. А вроде бы успокоилась. И даже есть начала. Ее, небось, в жизни так не кормили. И зачем, спрашивается? Перевод продукта и все.

Фло подцепила край простыни на палку и попыталась набросить на крюк, венчавший капсулу. Вышло попытки с пятой.

— Он убьет меня… убьет…

Фло аккуратно растянула ткань, закрепляя булавками за проволочные петельки. Закончив, пересчитала простыни в корзине. Полторы дюжины — ровно по числу капсул. Крайние, правда, велено не трогать, но оно и к лучшему.

— Фло, ты жестокая… ты не можешь так со мной поступить!

— Заткнись, — велела Фло, серьезно раздумывая над тем, чтобы занавесить и нишу с клеткой. Глядишь, тогда и поутихнет.

И чего он тянет? Почему не сделает ее тихой, как ту, вторую, которую привел сам? Та спокойно сидит в уголочке, перебирает нанизанные на нитку цветные кольца и улыбается. Одно слово — сумасшедшая. Зато ласковая. Сядешь с ложечки кормить, тотчас улыбается, журчит что-то на своем, безумном, языке, головой под руку норовит нырнуть и трется по-кошачьи. Короткие волосики ладошку колют, и шрамик на затылке прощупывается.

Ее вот жалко.

С пятой капсулы Фло приноровилась цеплять простыню и дело пошло.

Фло даже напевать начала…

— А голос у нее — просто ужас! — Летиция закатила глаза, не переставая говорить. — А репертуар… я просто не знаю, что делать! Я строго-настрого запретила моей Хоупи разговаривать с этой девицей! Да даже смотреть в ее сторону! Гувернантке так и сказала. Вы, мисс Пэддингтон, должны следить за моей малышкой! Эта американка — сущее наказание и я не желаю, чтобы Хоупи брала с нее дурной пример.

Леди Фэйр слушала в пол-уха. Беседа, вполне привычная и обыкновенная, вдруг перестала быть интересной. Какое Джорджианне дело до этой, незнакомой в сущности, девицы, которую Летиции пришлось взять в дом? Никакого. И до самой Летиции тоже: меньше тратиться надо, тогда и не придется протекцию составлять всяким там…

— А недавно, представляете, заглядываю я в буфет, а там…

…мышь повесилась от тоски.

— …все замки на бутылках открыты! И эта девица, глядя мне в глаза, наглейшим образом заверяет, что людям следует доверять, и эти замки — признак неуважения.

— А я не закрываю, — вяло заметила Оливия, которая уже устала жевать и теперь просто сонно таращилась на подруг.

— Конечно, — взвизгнула Летиция, — ты ведь… такая доверчивая.

…точнее сказать глупая. И ленивая. И еще денег у тебя хватает, чтобы тратить их на кормежку слуг. Несказанное читалась в тускло-красных глазах Летиции. Но сжатые губы прочно запечатывали слова.

— Мне кажется, — Черити нарушила неловкое молчание. — Тебе следует отослать ее. Напиши кузену, что девушка…

— Еще не готова выйти в свет, — подсказала Джорджианна, страстно желая, чтобы этот бессмысленный разговор поскорее закончился.

— Именно.

— Не могу. Кузен расстроится. Он так обеспокоен судьбой этой девушки…

…скорее состоянием ее отца, которое может поспособствовать улучшению состояния самого кузена, да и Летиции тоже. Или не поспособствовать. И тогда замечательная Хоупи — тусклая девица с идеальными манерами и напрочь отсутствующими мозгами — останется в старых девах.

Сложные ныне времена.

— …он надеется, что сумеет устроить ей партию с каким-нибудь приличным человеком…

…если слухи о состоянии американки не преувеличены, то из желающих выстроится очередь.

— …но я право слово не уверена, что справлюсь, — завершила монолог Летиция и коготком сняла слезу с ресницы. Снова наступило молчание. Ну нет, Джорджианна не собиралась откликаться на эту, молчаливую, но тем не менее явную, просьбу. Другие найдутся.

И нашлись. Эгимунда, вздохнув, предложила:

— Хочешь, я и для нее приглашение отправлю? Правда до бала всего-то неделя, но…

— Боже, благослови твое милосердное сердце! Ты не представляешь, как ты меня выручила.

Представляет. И пусть породистое, хотя и несколько заплывшее жирком лицо Эгимунды выражает лишь искреннюю радость, но кому как ни Джорджианне знать: дело не в милосердии. Дело в кузене.

И ведь все всё понимают: девица получит породистого мужа. Он — богатую жену. Летиция — благодарность и приданое для своей дуры. Эгимунда — возможность спровадить бедового родственничка за океан.

Так какой смысл во всех этих играх?

Господи, да что с ней сегодня такое? Джорджианна сжала зубы, чтобы не застонать от боли и раздражения. Жилка на виске вдруг задергалась, мелко и часто, и биение это породило огненные точки в глазах. Точки рассыпались, разлетались, оседая на белоснежном фарфоре и винно-красной обивке кресел. Расползались по ковру и паркету, по панелям, расписанным под розовое дерево, и по складкам необъятной юбки Эгимунды. Точки блестели на клыках Черити, в серьгах Оливии и в глазах Летиции.

Точки были повсюду.

Как мошкара.

И зудели точно также, за этим зудением исчезали прочие звуки.

— Джорджианна, милая, тебе дурно? — прикосновение Летиции — ледяные пальцы, даже через перчатку чувствуется — привело в чувство.

— Ты так побледнела!

— Просто ужасно!

Ужасно. Та девица тоже была бледна. И пятна на шее. Как вообще Джорджианна могла забыть про те пятна?

— О нет, все замечательно.

Все отвратительно!

— …просто эта погода так часто меняется…

Леди Фэйр говорила с нарочитой бодростью, думая лишь об одном: если и вправду девушку убил вампир, то почему расследованием занимается полиция, а не клирикал?

И окна запечатывать не стали. И двери. И… и неужели права была мадам Алоизия, когда сказала, что жертва случайна, а убить хотели Джорджианну?

Эта мысль неожиданно прочно засела в голове леди Фэйр, отравив остаток вечера. И Джорджианна совсем не удивилась, когда Черити — она всегда уходила последней — вместо прощания сказала:

— Бедняжка. Как я тебя понимаю! Мой Патрик тоже грезил об этой девице, но к счастью, она его отвергла…

— Какая девица?

Девиц сегодня было что-то многовато.

— Она называет себя мадмуазель Лепаж. Якобы француженка. Но на самом деле, если хочешь знать, из французского у нее только имя и это по?шло!

Имя это Джорджианна слышала. Где? Не помнила. Она стала забывчивой в последнее время. И голова опять болит, а мошкара прыгает-плещется перед глазами. Дразнит.

— Ох, дорогая, сразу видно, что ты давно не была в театре. Оно и к лучшему. Зачем себя расстраивать? Хотя не спорю, она весьма хороша и голос сильный… Патрик ценит красивые голоса. Но зачем ей мой Патрик, если есть Джордж?

И Черити мило улыбнулась, сделавшись похожей на свою крысу.

— Глава 15. В которой Дориан Дарроу посещает почту и зверинец, а также берется чинить единорога

И как я позволил уговорить себя на эту авантюру? И речь шла отнюдь не о предрассветной прогулке, а о девице, сидевшей в опасной близости.

Американка, чему я охотно верю. Богата, сколь можно судить по наряду. Избалована. Не слишком красива, если не сказать больше. Она была довольно высока, пожалуй, даже слишком высока для девушки, при том напрочь лишена какого-либо изящества. Элегантный наряд невообразимым образом лишь подчеркивал широкие плечи, мускулистую шею и излишне полные руки. В широких ладонях ридикюль казался совсем уж крохотным, а сбившаяся чуть набок шляпка придавала Минди весьма лихой вид. Лицо ее отличали крупные черты и веснушки, обильно усеявшие и нос, и щеки, и лоб, и даже шею. Волосы имели тот особый, морковно-рыжий оттенок, свидетельствовавший о вспыльчивости и непостоянстве натуры.

Так может она сама передумает?

Ох, вряд ли стоит на это рассчитывать.

— А знаете, мне уже нравится! Я и представить себе не могла, что все будет так интересно! — сказала Минди и, сняв шляпку, кинула на обитое бархатом сиденье. — Я до последнего момента была уверена, что вы мне откажете.

Я и должен был отказать.

— Ну а вы оказались таким милым…

Скорее временно потерявшим ясность мышления.

— Вы себе представить не можете, до чего здесь тоскливо. Я только и слышу, что нельзя, невозможно, неприлично…

— Юной леди…

— Вот! И про юную леди тоже. Хотя посмотрите на меня, разве я похожа на этих ваших леди?

Ничуть. Леди приличествует скромность, сдержанность и доброта. Насчет последнего не знаю, но первые два качества у Минди отсутствуют напрочь. Она настойчива, навязчива, нагла. И лучше бы мне сделать так, чтобы она сама убралась из мастерской.

Я отвернулся к окну. За толстым стеклом чудесного густо-лилового цвета проплывала улица.

— Я папеньке так и сказала, что ничегошеньки не выйдет из этой его затеи. А он вдруг заупрямился. Я знаю, что это Сиби во всем виновата…

Дома цвета пармских фиалок. Редкие экипажи и уже почти погасшие фонари. Бледно-лиловый туман и отражение нашего экипажа в стеклах случайных витрин.

Правильно ли я сделал, согласившись на эту поездку? Экипаж выглядел вполне надежным, саквояж с плащом и маской я захватил, но…

— …но теперь Сиби знает, что для меня лучше!

…но смутное ощущение неудобства не отпускало.

— Я думаю, что она попросту хочет избавиться от меня и…

И впереди показалось здание третьего почтового отделения. Я узнал старого льва на постаменте-кубе из которого вырастал стебель газового фонаря, кованую ограду и две престарелые колонны. Совпадение? Если так, то удачное. Я постучал в стенку, и Минди замолкла.

— Будьте добры остановиться, — попросил я, когда заслонка, отделяющая нас от кучера, приоткрылась. — Я быстро.

— Плащ накиньте, — посоветовал Адам. — Уже почти светает.

Совет разумный и своевременный. Минди же, встрепенувшись, спросила:

— А вы куда? Можно я с вами?

— Нет?

— Почему?

Отвечать я не стал: выбрался из кареты, поежился — снаружи и вправду ощущалось приближение рассвета — и направился к зданию. Проходя мимо льва, привычно поклонился — приятно увидеться со старым знакомым — и ускорил шаг. Вот и колонны с цветочными капителями, почти вросшими в древний портик. И медная табличка, натертая до блеска. И приоткрытая дверь ночного отделения.

Прежде, чем войти, я перехватил трость и повернул, высвобождая клинок.

Но внутри было тихо, пусто и спокойно. Стояли столы, лежали бумаги, горели масляные лампы и вяло жужжали мухи. Сухонькая леди в старомодном платье с рукавами-буф что-то объясняла клерку, который слушал, кивал и с трудом сдерживал зевок.

Второй служащий подремывал над газетой, и рука его, лежащая поперек листа, позволяла прочесть заголовок: "Кровавое убийство на Сэмпти-стрит"

Я постучал пальцем по столу, человек встрепенулся, поправил съехавшие с хрящеватого носа очечки и сиплым голосом спросил:

— Чего надо?

— Будьте добры. На мое имя должен был быть оставлен пакет. Антуан Анси, Шелли-роуд три.

Сонный взгляд стал еще более сонным, движения ленивыми, а голос сиплым.

— Сейчас…

Отсутствовал он довольно долго, а вернувшись, небрежно бросил на стойку конверт.

К карете пришлось возвращаться бегом. Солнце, еще не поднявшееся над горизонтом, уже успело пропитать воздух жаром лучей.

— А мне папенька почти не пишет, — сказала Минди, помогая забраться в уютное и безопасное нутро экипажа. — А когда пишет, то лучше бы и не писал. Твердит, как заведенный — будь послушной, веди себя достойно и… и раньше ему все равно было, раньше он меня и так любил, а теперь вот…

Я закрыл глаза, уговаривая себя набраться терпения. Письмо от Эмили жгло карман.

Цирк мэтра Марчиолло вырос на пустыре. В центре расправил полотняные крылья огромный шатер, окруженный цветастыми горбами более мелких палаток. Надрывно звенела карусель. Гремели голоса зазывал. Орали осёл и запертые в золоченой клетке павлины. На тугой струне каната выплясывала девица в балетной пачке. Увидев нас, она приветливо помахала рукой, и Адам с гордостью произнес:

— Моя дочь!

Минди глазела по сторонам, охала, ахала и взвизгивала, то и дело дергая меня за рукав. Ей было интересно буквально все и, надо сказать, что в иной ситуации я с удовольствием разделил бы ее восторг. Однако сейчас я испытывал одно желание — убраться поскорее с открытого пространства. И Адам, видимо понимая, насколько неуютно мне под солнцем, шел быстро. Правда, направился он отнюдь не к цирковому куполу, но к квадратному строению, собранному из щитов, поверх которых висели полотна с намалеванными мордами всяческих сказочных существ.

— Наш зверинец, — пояснил он и, хитро улыбнувшись, добавил. — У нас совершенно особый зверинец, мистер Дарроу. Ручаюсь, такого вы еще не видели.

Ну если им понадобился не ветеринар, а механик, то я предполагаю, что увижу нечто в высшей степени занятное. С этой мыслью я нырнул в блаженную темноту прохода и запер дверь на засов. Адам помог избавиться от плаща, принял маску, заверив:

— Уж не извольте беспокоиться, Бакстер тут все правильно сделал…

В лицо пахнуло паром и характерным ароматом разогретого железа. Следом докатились запахи смазки и керосина, свечного сала и оловянного припоя.

Пожалуй, мне здесь уже нравилось.

Еще одна дверь и…

— Добро пожаловать в Великолепный и Удивительный Зверинец Синьора Марчиолло! — хорошо поставленным голосом произнес длинный субъект в твидовом пальто. В одной руке он держал белоснежный цилиндр, в другой — трость, тоже белую. В свете редких ламп тускло поблескивало серебряное навершие, и куда ярче сияли золотые зубы субъекта. — Адам, ты свободен. О, синьорита, Марчиолло рад видеть вас!

Он весьма ловко поклонился, и Минди изобразила ответный реверанс. Она оказалась еще более неуклюжей, чем я предполагал.

— Дориан Дарроу? Механик? Магистр? Вы не представлять себе, сколь велика нужда в ваших умениях! — синьор Марчиолло — а я предположил, что вижу именно его — снова поклонился и, воздев трость к низкому потолку, заговорил речитативом. — Единорог сломаться! Сломаться, представьте себе! Он застыть! Он недвижим! Он извергать пар и масло! И это расстраивать Лукрецию! Лукреция в слезах! Вечернее представление быть сорван! Мы нести убытки, а негодяй Бакстер…

Пока он говорил, я осматривался. Узкий проход между двумя рядами клеток. Лампы, свет которых был приглушен, полагаю, чтобы не тратится на керосин. Звери. Правильно было бы сказать — куклы. О да, они были великолепны, и мастер, сумевший сотворить подобное, заслуживал всяческих похвал и восхищения, но…

— Он двигается! Он двигается! — Минди подпрыгнула, снова дергая меня за рукав. Надо будет сказать, что подобный жест неприемлем. — Посмотри, он двигается!

Они все двигаются.

Раскачиваются на ветвях мартышки, перебрасываясь стеклянным шаром. Их движения точны. Механичны. Напрочь лишены жизни.

Павлин разворачивает расписанный цветной эмалью хвост, словно веер, и складывает точно также. На каждый третий разворот птица вытягивает шею и издает сиплый звук.

Меряет шагами клетку механический леопард, и выгравированные на шкуре пятна глядятся язвами. Вот он поворачивает голову, встречается со мной стеклянным взглядом и скалится беззвучно.

— О да, сеньорита! Чудесато, неправда ли? Но это малость! Малость! Идемте!

Он идет, приплясывая на ходу, говоря и показывая, гордясь тем, что удалось собрать под полотняной крышей. И я иду следом, пытаясь понять, почему же все увиденное — великолепное, почти совершенное — пробуждает во мне ужас.

— Это гарпия! Делать Бакстер. Тех делать мой отец, а эту — Бакстер.

Птица с лицом прекрасной девы расправляет крылья. Медленно запрокидывает голову — и я слышу как шелестят стальные пластины на горле — поет. Ее песня прекрасна, и я на долю мгновенья забываю обо всем…

— Бакстер не знать, что поют сирены. Бакстер не знать, чем сирена друга от гарпия. А вот сфинкс. Я его придумать… и грифон…

Сколько же их? И с каждой клеткой куклы становятся все более и более совершенными.

— Вот последний. Я говорить Бакстер, что не интересно. А он все равно делать.

Лев. Самый обыкновенный лев, какие есть в каждом зверинце. Косматая грива, широкие лапы, желтые глаза… стеклянные глаза. Я моргнул и понял — кукла. Еще одна кукла, но уже неотличимая от настоящего зверя.

Вот она встала, прошлась по клетке…

— Удивительно, правда? — шепотом спросила Минди, прочно вцепившаяся в мою руку.

Отвратительно. Нельзя мешать живое и мертвое. Это противно воле Божьей.

Или я просто завидую чужому мастерству?

С единорога успели снять и шелковую шкуру, и чехол из плотной ткани. Последний, уже постиранный по случаю, сох на брусьях. Сам же зверь стоял, понурив голову и как-то неестественно раскорячив задние ноги. Сверкали золоченые копыта и витой рог, поблескивали маслом литой череп, лопатки и крыловидные наросты на ребрах, прикрывавшие хитросплетение пружин и шестеренок.

— Вы ведь спасете его? — с надеждой спросил Марчиолло, прижимая обе руки к груди.

Не знаю. Прежде мне не доводилось сталкиваться с подобным. Но тем интереснее.

— Инструмент! Свет! Помощь! Только скажите, что надо и я тут же сделать! Лукреция в слезах!

Для начала, верно, следует разобрать экзоскелет.

— Вот ключ! — Марчиолло достал из кармана пальто ключ с длинной шейкой и шестью бороздками, который вставил в отверстие между лопатками куклы. Повернул. Еще раз повернул. И еще. — Видите? Ничего! Пробовать!

Я попробовал. Ключ поворачивался с подозрительной легкостью, внутри же характерно пощелкивало. Что ж, если проблема только в этом, то я справлюсь.

— Пружина слетела, да? — поинтересовалась Минди, стягивая перчатки. — На папенькином мобиле тоже такое случилось… Так, здесь придется снимать все это. Отвертка на четыре?

Без нее знаю. Стоп. Эта женщина не собирается же в самом деле… она собиралась.

— Ты левую, я правую. Так будет быстрее, — сказала Минди, разглядывая мой инструмент. — Надеюсь, ты не против?

Против. И очень против. Но кто меня послушает?

— Тяните! Сильнее! Ну еще немного… а теперь держите. Да, вот так. И пожалуйста, уберите локоть.

— Пожалуйста.

— Не тяжело?

— Ничуть. Подтянуть надобно будет, и я бы еще парочкой винтов закрепила.

— Закрепим.

— И масла, масла лить больше! Оливковый. Самый лучший итальянский оливковый масло!

— Нет! Не смей!

— Минди, держи!

— Держу я, держу. Между прочим, устала уже. Закручивай быстрее, а то возишься… — она всхрапнула как лошадь и, перехватив клещи левой рукой, правой убрала с глаз рыжий локон. Синьор Марчиолло громко застонал, точно я не в единорожьих, а в его собственных внутренностях копался.

— Нельзя оливковое масло лить! — сердито повторила Минди. — Нель-зя! Оно сбивается. Комочками. Если этот идиот лил сюда оливковое масло, тогда понятно, почему…

Она ворчала, а я думал о том, что теперь точно не смогу избавиться от нечаянной компаньонки.

— Я не идиот, синьора, я директор цирка! Великолепного и Удивительного цирка Марио Марчиолло! — Белый цилиндр взлетел к низкому потолку, а на пол опустился уже темно-лиловым, с алой атласной подбивкой. Красиво.

Вот только оливковое масло в машины лить не следовало.

— Смотрите, — я продемонстрировал руки, покрытые черной пленкой масла, источавшего премерзостный аромат. — Масло сбивается. Образует катышки. Они затрудняют движение деталей. И в результате единорог сломался.

— Лукреция в слезах! — охотно подтвердил факт поломки Марчиолло. — Ты чинить.

Куда я денусь. Сама поломка была пустяковой, а работа весьма интересной — я получил великолепную возможность заглянуть внутрь куклы — но тем обиднее было видеть, как удивительное творение гибнет от людской глупости.

— Не оливковое. Техническое.

— Техническое! — повторила Минди, протягивая мне полотенце. — И теперь твоего единорога мыть придется. А потом наново смазывать. Это долго. И дорого.

Марчиолло что-то залопотал на итальянском, Минди, итальянского не знавшая, но четко уловившая тональность речи, принялась возражать, накидывая цену. Марчиолло ответил… Минди возразила… Марчиолло замахал руками, попутно вернув цилиндру исходный белый цвет…

Я вернулся к работе. Разобрать. Разложить. Помыть. Собрать. И помолиться, чтобы треклятая кукла заработала.

— Синьорита, вы меня убивать! Грабить!

— Лукреция в слезах, — резонно заметила Минди, указав на единорога.

Лукреция в слезах, да и я вот-вот зарыдаю. Пальцы на правой сгибаются плохо, работы до вечера, если не дальше, а в кармане лежит письмо от Эмили…

Закончив торг, Минди присела рядом и тихо спросила:

— Помочь?

Я кивнул.

— Глава 16. В которой говорится о замужестве, театре и негодном материале

Тетушка придирчиво разглядывала приглашение на гербовой бумаге. Будь оно золотой монетой, тетушка непременно попробовала бы ее на зуб, а после и в кислоту макнула бы, желая убедиться, что золото и вправду золото. Она и бумагу мусолила пальцами, прощупывая глубину тиснения, скребла ногтем серебряные виньетки букв и, приложив обратной стороной к длинному носу, шумно дышала. Видимо, подозрителен ей был этот нежный фиалковый аромат.

— Ты еще слишком слаба, — наконец, соизволила сказать тетушка, откладывая приглашение на серебряный поднос. — Тебе не следует вставать.

— Следует, — ответила Эмили, чувствуя, как начинает злиться.

Когда она злилась, внутри словно бы сверчок заводился. Неприятно.

— Нет.

— Да. Доктор разрешил. Доктор сказал, что перемены и новые впечатления будут мне полезны, — и Эмили решительно встала. Давно следовало это сделать, но она до последнего надеялась договориться с тетушкой по-хорошему. Все-таки старуха могла быть полезной.

Кому?

Эмили не знала.

Тетушка нахмурилась. Пошевелила губами, примеряясь к непроизнесенным еще словам.

— Этот доктор совершенно не внушает мне доверия.

— Этот доктор — самый модный доктор в Сити. Он пользует баронессу Гогенцорген. И графиню Бэйр. И…

— И дерет кучу денег за бестолковые советы. Эмили, деточка моя, ты же еще слишком слаба! Ты так впечатлительна…

— Не настолько впечатлительна, чтобы отклонить приглашение будущей княгини.

Стоять на полу холодно, а Мэри, глупая курица, не спешит подать домашние туфли и уж тем более платье. Надеется, что Эмили никуда не поедет? Ну уж нет!

Она должна поехать…

Почему? Просто. Так надо. И правильно.

— Как я найду себе мужа, если буду прятаться здесь? Или ты думаешь, что женихи сами проложат сюда дорогу? — Эмили подошла к туалетному столику и, присев на пуф, взглянула на свое отражение. Обыкновенное. И как тетушка не понимает, что в этом вся беда?

— Милая…

— Посмотри. Я не слишком красива. Я не слишком богата. Я не слишком знатна. Я одна из многих дебютанток, которые съезжаются в Сити каждый год.

— Ты очаровательна!

Боже мой, ну почему тетка такая дура? Кому нужно очарование? Лишь тому, кому нечего больше предложить.

— Я не хочу остаться старой девой, тетя.

Как вы. Не сказано, но ясно. Неприятно. Двойственно, как будто… как будто кто-то другой — сверчок внутри? — думал это за Эмили.

— Ольга просто хочет помочь мне. И я приму эту помощь.

Сверчок внутри радостно застрекотал, заглушая тетушкин ответ. Да и какое Эмили дело до тетушки? Никакого. Эмили главная.

Эмили точно знает, что нужно делать.

Скальпель, коснувшись кожи, замер, затем резко и как-то нервно скользнул вдоль позвоночника. Тончайшая линия разреза набухла кровью, темные струйки которой расчертили кожу, чтобы увязнуть в мягком пухе копры.

Скальпель же, достигнув ягодиц, прочертил изящный полукруг и двинулся вверх, к шее. Второй разрез лег параллелью первому.

Женщина на столе даже не шелохнулась, и хирурга это вполне устраивало. Кинув скальпель в оцинкованный лоток, он взял в руки нечто, весьма напоминающее змеиный язык. Концы инструмента загибались двумя острыми крючками.

Они легко вошли в кожу. Сели. Потянули, отделяя кровавый лоскут.

Его хирург отправил в ведро, стоявшее под столом.

Фло отвернулась. Все-таки ей было слегка не по себе. Нет, конечно, раскаиваться она не раскаивалась — глупости какие! — просто мерзостно это. И грязно. А пол отмывать придется ей, и хорошенько отмывать, потому как он грязи не любит.

Что до Сью, то она все равно б померла. Может быть даже завтра. Или послезавтра. Или на той неделе. На улице помереть легче легкого. Тут или перо в бок, или камень в затылок, или удавку на шею. А если люди побрезгуют трогать, то сифилис не пощадит.

Язык сменили тончайшие иглы на ручках из слоновой кости. Орудовал он ловко. Воткнул, повернул и рука Сью повернулась. Или нога дернулась. Или…

— Подай, — он указал на флакон с белесой крупой внутри. На соль похожа, только пахнет иначе. Фло подала, сама удивляясь, отчего руки дрожат.

Не разбить бы…

Пара крупинок на широком языке шпателя. Падают, словно снежинки в черные гнезда ран. Шипят, прижигая. И ничего не происходит.

Фло выдыхает и набирает воздуха — влажного плесневелого — в легкие, когда Сью вдруг шевелится. Сначала сжимаются и разжимаются кулаки, порождая волну мышечной судороги, которая от запястий катится на предплечье и плечо, ввинчивается желваками мускулов под кожу…

Сью поднимает голову. Открывает глаза. Хрипит.

— Мусор, — лезвие скальпеля входит в основание черепа, обрывая мучения. — Рефлексы десинхронизированы, что свидетельствует о нарушениях в структуре нервной ткани…

Хрупкие лапы паукообразного аппарата скользят по бумаге, облекая слова вязью букв. Два рога-раковины медленно поворачиваются, чтобы не упустить ни звука.

— …предположительной причиной которых является сифилис на третичной стадии…

Точно бы померла. И аппарат, словно соглашаясь с Фло, кивает всеми восемью лапами. По глубоким желобкам передних темными каплями стекают избытки чернил.

Человек же, перевернув тело на спину, вспорол живот и вывернул сизую требуху в ведро. Вытер руки о халат — а стирать-то Фло придется! — и снова сунул в дыру.

— Вместе с тем визуальный осмотр внутренних органов не выявил внешних следов повреждений, что указывает на скрытый характер течения болезни, в связи с чем изъятие образцов тканей представляется…

Фло подала заготовленные загодя банки с жидкостью цвета янтаря.

— …к сожалению, матка и придатки слишком изношены…

В лицо смотреть страшновато. Фло никогда не любила мертвых.

— …встает вопрос о получении чистого материала…

Бледная рука ненароком коснулась юбок, и Фло отпрянула, взвизгнув. Хорошо, банку с сердцем из рук не выпустила, но и то он так глянул, что собственное, пока живое, сердце в пятки ухнуло.

Нет, мертвые точно неприятны. Холодные. И прилипчивые. Вроде и не страшно, но… неприятно. Фло так и сказала матери, что не хочет сидеть с мертвой сестричкой, и снимок с ней делать тоже не хочет. И вообще зачем ей, уже неживой, новое платьице? А мать надавала пощечин и заставила целый день с мертвячкой провести.

Над ней еще мухи кружились. Хорошо, что в подвале мух нету.

Сцена была далеко внизу, крохотная, словно игрушечный кукольный домик, где ожившие куклы играли ненастоящую жизнь. Эмили смотрела на них и удивлялась — как так можно?

Неужели вон тот человек в шлеме, которому все рукоплещут, и вправду знаменитый Эдди Кин?

А хрупкая девушка с тонким голоском — мадмуазель Лепаж? Она очень неестественно умирала. И мертвой смотрелась жалко.

Эмили хотела сказать об этом тетушке, но та была слишком увлечена зрелищем, чтобы увидеть правду.

Правда скучна. В ней нет места чуду, но есть каменное тело Дрори-Лейн, и снаружи, и изнутри укутанное душной вуалью газового света. Вместо берегов белоснежных — стены, невидные за бархатными гнездами лож, в которых прячутся люди-ласточки. Расписной потолок притворяется небом, меж тем он похож на яичную скорлупу, на которую щедро плеснули красками, почти не оставив места исконному белому цвету… Пылает огнями искусственное солнце, щедро делится жаром, заставляя тетушку то и дело прикладывать к подбородку платок. Да и веер кружевной в ее руках ни на секундочку не замирает.

А вот Эмили совсем не жарко. Только сверчок внутри скребся и просился на волю.

Он подталкивал Эмили смотреть не вниз, на сцену, а прямо.

Ложи, ложи, ложи… женщины и мужчины. Мужчины и женщины. Женщина. Увидев ее, Эмили замерла, и сверчок тоже затих.

Эмили подняла бинокль, ручка которого стала вдруг скользкой. Зачем бинокль, если Эмили и так все видит?

Темные с медным проблеском волосы уложены в высокую прическу, от которой лицо незнакомки кажется более длинным, чем есть на самом деле. Особенно длинен нос. Глаза же узки и чуть вздернуты к вискам. А губы сжаты, словно сидящая в ложе чем-то недовольна.

Эмили разглядывала ее со странным наслаждением, чувствуя, как растет в груди, расплывается восковой комок чего-то, возможно, даже сердца.

Эмили запоминала.

Гамлет умирал.

Долго, невыносимо долго, выталкивая из себя слова давным-давно наскучившего монолога.

Эмили перевела взгляд на спутника дамы. Не слишком молод и совсем некрасив. Изрядно лысоват и ко всему порчен оспой. Обрюзг, пусть костюм отчасти и скрадывает раннюю полноту. Богат.

Смотреть на него неприятно. И Эмили снова принялась разглядывать даму. Вот та вздрогнула, словно ощутив прикосновение чужого взгляда, повернулась, не отнимая от глаз театрального бинокля. Замерла.

Стеклянно блестели линзы, а лицо дамы оставалось неподвижно. Вот она едва заметно кивнула и коснулась указательным пальцем губ. И Эмили повторила жест.

Встреча состоялась. Сверчок был доволен.

Джентльмен шел по улице, насвистывая под нос песенку. Тонкая тросточка в его руке плясала. Отталкиваясь от грязной мостовой, она взлетала, описывая кульбит, и снова падала, почти выскальзывая из цепких пальцев. Но джентльмен держал крепко.

Мальчишка с газетами, завороженный этаким зрелищем, застыл, позабыв о работе. Но после опомнился, кинулся следом, громко вопя:

— Газеты! Свежие газеты! Только в вечернем выпуске! Мясник вернулся! Полиция бездействует! Кровавое убийство…

Джентльмен остановился, резко развернулся и, перехватив трость так, словно собирался ударить, сказал:

— Кого убили?

— Ш… шлюху, — честно ответил мальчишка, пятясь и проклиная себя за излишнюю расторопность.

— Это плохое слово. Это очень плохое слово, — веско повторил джентльмен. Затем полез в карман серого сюртука, вытащил монетку и сказал: — Давай уж. Торговец.

Мальчишка дал. Он отдал бы все газеты и задаром, лишь бы в этот момент очутиться где-нибудь подальше. Или хотя бы на другой стороне улицы, там, где нежился в ярком свете каменный зверь Дрори-Лейна.

Позже, когда джентльмен скроется в зыбком тумане, мальчишка, сунув полученный шиллинг за щеку, скажет себе, что все привиделось.

И будет в чем-то прав.

— Глава 17. В которой говорится о крысах, людях, преступных планах и разбитых мечтах

Почтовая карета летела по проселочной дороге, взрезая широкими ободьями колес землю. Хрипели лошади, скользя на глине. Свистел соловьем кнут в руках озябшего возничего. Щелкала зубами, подпрыгивая на крыше экипажа, крыса.

Небо, только-только очистившееся от туч, хитровато щурилось, обещая солнце. И крыса, вымокшая, продрогшая, пристально следила за небом, куда как пристальнее, чем за дорогой.

— Н-но! — заорал кучер, и кончик кнута шлепнулся о тюк возле самой крысиной морды. — Пшли!

Вдали в сыроватой мгле, что распотрошенным перьевым одеялом накрыла болота, виднелась деревня. Крыши домов выныривали из тумана сказочными рифами. Острым зубом торчал шпиль колокольни. Блуждал в предрассветной тишине колокольный звон.

Карета вылетела на главную улицу, и кучер, наконец, убрал кнут, позволяя лошадям перейти на шаг. Те сами остановились возле весьма древнего на вид здания с дряхлой вывеской, которая ко всему и скрипела преотвратно.

Крыса забилась поглубже в щель между тюком и чемоданом, дожидаясь, пока люди не покинут карету. Затем ловко цепляясь за веревки, соскользнула на землю, огляделась, зашипела на ленивого серого кота и юркнула в дыру водостока.

Дальше придется пешком.

Крыса мужественно преодолела поле из высокой ломкой травы, тощую щетку леса, задержавшись у широкого и быстрого ручья. Она несколько минут не решалась сунуться в воду, то и дело оглядываясь, точно раздумывая — не повернуть ли назад? Не повернула.

На том берегу крыса долго отряхивалась, еще дольше вылизывалась, и только высохнув — солнце все же соизволило выйти из-за туч — продолжила путь.

Цель была близка.

Цель перекрыла широкий тракт чугунной решеткой причудливого плетения. Мертвые лозы прочно держали щит с кораблем и тройкой огурцов.

Дорри объявился сам. Не то, чтобы Персиваль так уж беспокоился: клыкастые — народец живучий; но все ж таки подумывал спуститься в мастерскую. И тетушки настаивали. Да что там, едва душу не вынули, объяснений требуя.

Врать пришлось. Врать Персиваль не любил, потому как в итоге тетушки про вранье дознавались и переживали. А им нельзя. У них сердце.

Такое сердце, что даже вампиру в нем местечко нашлось. И вот он, тварь клыкастая, сейчас стоял на пороге, нагло разглядывая Персиваля.

— Доброго вечера, — сказал Дорри. Выглядел он, к слову, препаршиво. Весь какой-то взъерошенный и глаза запали. — Прошу простить меня за беспокойство, но обратиться мне не к кому, и я подумал…

Запнулся и замолчал. Подумал он. Думать — дело нехитрое. Прежний-то лейтенант тоже все время думал. И стихи читал. И верил наивно, что все зло в мире — от недопонимания, что если быть добрым и понимающим, то зла не останется.

Только не помогла ему доброта.

А Персивалю — вера.

— …что мы снова можем быть полезны друг другу…

Вот это уже любопытно.

— …и если мое предложение представляет для вас хоть какой-то интерес, то предлагаю обсудить его более детально. К вам не напрашиваюсь, но осмелюсь пригласить к себе.

К себе. Уже прямо таки и к себе. Пообжился, мать его за ногу. Но поглядеть на мастерскую снова, на свежую, так сказать, голову, хотелось. Да и предложеньице послушать можно, с Персиваля не убудет.

Спустились.

— Ты ведь пока не нашел работу? — Дорри указал на кресло, кое-как влезшее между двумя ящиками. Они возвышались над Персивалем, сияя белизной свежей доски, и приятно пахли сосной. Кресло оказалось узковатым, а пространство — маловатым. В таком захочешь — не развернешься. Или клыкастый нарочно? Боится?

Ну так сам пришел, Перси его не приглашал и не пригласит, потому как суеверия суевериями, а вампира в своих комнатах он видеть не желал. Хватит, насмотрелся уже на всю оставшуюся жизнь.

— Полагаю, дело в том, что у тебя нет денег на взятку, — Дорри кое-как смахнул пыль с круглого столика, достал из ящика бутылку темного стекла и пару бокалов. — И нет рекомендаций, чтобы получить место иным путем.

Ну надо же, какие мы прозорливые.

Персиваль не стал отвечать. Он молча отобрал бутылку, зубами вытащил пробку и наполнил стаканы.

— Я могу помочь. В том, что касается рекомендаций. Я мог бы пообещать и место, но честно говоря, не уверен, что сдержу слово. А с рекомендациями от "Восточной компании" ты без труда сумеешь…

Виски хороший. Односолодовый шотландский, небось. Такого в местной лавчонке не купишь, да и если бы можно было, то стоило ли тратиться? А поет Дорри славно, прям как тот, другой Дорриан, который давным-давно исчез из жизни Персиваля. Он тоже сделку предложил, правда, на стол ставил не виски, и вообще не было стола, а был задний двор, плоский камень и жестяная банка. А в ней, вперемешку, печенье, конфеты и мраморные шарики. Как он тогда сказал? Я тебе плачу, а ты меня не трогаешь?

— От меня чего надо? — Персиваль отодвинул стакан. Выпить хотелось. Когда выпьешь, оно легче становится. Правда, только поначалу, потому как после совсем уж тошно.

И спина болит зверски. Особенно вчера. Всю ночь спать не давала. И день тоже. И вот опять…

Дорри не спешит пить, как не спешит и говорить. Не нужно соглашаться. И тогда не нужно было, но прошлое не исправить, а тут все наново.

Клыкастые хорошего не предложат.

— Мне нужно, чтобы ты помог мне проникнуть в один дом, — сказал Дорри и залпом осушил стакан.

Совсем интересно.

В центре комнаты горели свечи. Три стеариновых колонны на шатком постаменте древнего канделябра — слишком мало, чтобы и вправду принести свет. Зеркала жадно ловили осколки огней, множили и делили на искры, а те тонули в чернильных глубинах.

Ночь же, наглея, расправляла крылья, норовя смахнуть дерзкое пламя, и огоньки гнулись, и распрямлялись, вспыхивая с новой силой. И ночь отступала.

Девушка не видела ни тьмы, ни света.

Она сидела, глядя в зеркала, но не видела и их. Лицо ее было неподвижно, и лишь слезы на ресницах да дрожащие губы выдавали, что девушка жива.

В руках она держала китайскую шкатулку. Но вот пальцы скользнули по чеканным драконам, то надавливая, то поглаживая золотую чешую. Шкатулка щелкнула, приоткрывая пасть.

— Это будет правильно, — сказала девушка, смахивая слезу.

Она достала из шкатулки пачку писем, перевязанных розовой ленточкой.

— Несомненно, это будет правильно.

Огоньки на свечах вытянулись, ожидая подачки. И с готовностью лизнули желтый бумажный лист.

"Моя прекрасная принцесса, прости, что вновь осмелился написать тебе. Я искренне пытался бороться с собой, но кто я, чтобы победить любовь? Мое сердце задыхается от боли. Моя душа, о которой ты говорила, что ее нет, стонет.

Лучше бы ее и вправду не было, тогда я…"

Лист, занявшись, съежился и рассыпался пеплом.

"…почему ты так жестока со мной? Я мог бы понять и принять, мог бы смириться, если бы знал, что ты его любишь. Но я знаю — ты любишь меня. Так почему же?

Нет, я не смею настаивать на ответе. Я на коленях умоляю тебя заглянуть в сердце. Неужели ты готова убить свою любовь? Ради чего?"

Пламя летело по словам, стирая одно за другим.

"Твой отец говорит тебе о будущем. Но разве это твое будущее? И не стала ли ты пленницей чужих надежд? Чаяния его убивают тебя, делая похожей на иных мертвых женщин этого мира. Загляни в их лица. Разве они люди? Куклы! Не становись такой же. Позволь мне помочь…"

Черные пепел оседал на белой ткани муслинового платья. Девушка не пыталась стряхнуть. Она читала следующее письмо, спеша опередить огонь.

"…ты все еще умоляешь меня молчать, как будто недостаточно лишь слова. Я пленник твой, и сколь бы тягостен ни был мой плен, я все еще живу надеждой.

Поверь мне.

Твой отец назвал меня нищим сумасбродом? Пускай. Очень скоро я стану богат. Богаче, чем кто бы то ни было в Сити или целом Королевстве.

Мне недостает родовитости? О да, он слишком хорошо помнит низость своего происхождения, чтобы перестать замечать сей недостаток в других. Но если ему нужны титулы, то я получу титул. Скажи лишь, кем мне стать? Баронетом? Виконтом? Графом? Герцогом?

Сейчас ты, верно, думаешь, что я обезумел. И ты права: я обезумел, узнав о твоей помолвке, которая была невозможна! Я обезумел, получив удар в самое сердце свое. Я обезумел настолько, что готов последовать примеру Париса, хотя сам я в этой истории — несчастный Менелай…"

Пламя лизнуло пальцы, выгрызая последний клочок бумаги, и жадно потянулось к следующему.

"…скажи, что произошла ужасная ошибка, и то объявление о твоей помолвке — ложь от первого до последнего слова! Как возможно подобное, если…"

Девушка с особым тщанием сожгла этот лист.

"Я больше не могу так. Прости, я искренне верил, что найду в себе силы отпустить тебя, но ошибся. Ты — мое сердце и мои легкие. Ты — свет моего разума и надежда моей души. Ты — все. Без тебя эта жизнь лишена всякого смысла.

Так стоит ли винить умирающего за то, что сделает он, чтобы продлить существование свое?"

— Пожалуйста, прости, — прошептала девушка, скармливая последнее письмо.

Вовремя. Из темной трубы коридора донеслись шаги. Торопливые и шаркающие, они заставили девушку вскочить, поспешно стряхнуть пепел и поправить платье.

— Ольга? Ты здесь, Ольга? Опять прячешься? Ну сколько можно! — Вошедший в комнату мужчина был изрядно сед, слегка полноват и весьма благообразен. Оплывшее лицо его из-за неестественной белизны кожи казалось напудренным. Топорщились куцые щетки бакенбард, а вялый подбородок почти скрывался в цветастых складках шейного платка.

— В этом наряде, папа? вы походите на дворецкого. — Девушка раздраженно захлопнула шкатулку. Мужчина лишь хмыкнул и, сыто срыгнув, ответил:

— Ничего страшного. Главное, чтоб ты в своих походила на княгиню.

Молодые плети винограда расползались по стенам, затягивая дом кружевом живого корсета. Нырнув в мягкую листву, крыса ловко взобралась по толстому стволу до балкона, оказавшегося запертым. Пришлось вернуться и карабкаться выше, цепляясь коготками за все более хрупкий стебель. Было сыро, мокро и кирпич крошился, оседая на шерсти рыжей грязью. Но вот виноградная петля зацепилась за крышу. По рыбьей чешуе черепицы бежать было легче. А уж взобраться на квадратную трубу — совсем просто.

Крыса долго сидела на краю, вглядываясь в черный зев дымохода. Усы ее трепетали, уши нервно подергивались, силясь уловить хоть какой-нибудь звук. Наконец, крыса решилась.

Спустя минуту она выкатилась на потемневшие кирпичи очага. Отряхнувшись и от пыли, и от сажи — дымоход давно не чистили — крыса проскользнула через прутья каминной решетки и осмотрелась. Комната была пуста. Укрытая под чехлами мебель возвышалась пыльными сугробами, тускло поблескивал паркет, силясь сохранить остатки былого лоска, колесом висела люстра.

Это не то, что нужно.

И крыса продолжила поиски.

Коридор. Кабинет. Комната. Пустая. Еще комната. Зал с мертвыми глазами зеркал. Библиотека и раздражающая кошачья вонь, от которой шерсть дыбом становится.

Много комнат. Нужная прячется.

Нужная пахнет лавандой и розой, сушеные лепестки которых щедро устилают пол. В бельевом шкафу запах становится невыносим и крыса, чихнув, отступает. Озирается.

Комната огромна. Стены ее обтянуты плотной тканью с узором из листьев папоротника. Дубовые панели сияют лаковым глянцем, и багеты многочисленных картин добавляют блеска, но уже обильной позолотой. И совсем скромно в этом великолепии смотрится камин, выложенный речным камнем.

Он отражается в двух зеркалах, как и массивные вазы китайского фарфора…

Вазы и привлекли внимание крысы. Сначала она принюхивалась, прислушивалась, постукивая хвостом по тонкой стенке. Затем забралась на массивную кровать и попыталась заглянуть в широкое горло, а когда не вышло — разбежалась и прыгнула, опрокидывая вазу.

Брызнули мелкой дробью осколки, мешаясь с пылью, мелким песком и парочкой полотняных мешочков, на которые крыса набросилась с несвойственной ей прежде яростью. Но в мешочках оказались все те же лепестки.

Вторую вазу постигла судьба первой. Правда, на сей раз в одном из мешочков оказалась бумага. Она правильно пахла воском и елеем.

Теперь крыса была почти счастлива.

— Глава 18. О том, что незаконное проникновение в чужое жилище чревато непредвиденными последствиями

Человек, занявший мое любимое кресло, смотрел выжидающе. Он явно надеялся на объяснения. Но что я мог объяснить? Что боюсь ловушки? Что перестал доверять той, которой прежде верил безоглядно? Что страхи мои смутны, а подозрения заставляют краснеть от стыда?

— Ну? — Персиваль сложил руки на животе. — И на кой оно тебе надо?

— Не знаю, — честно ответил я. — Все очень странно.

Более чем странно.

Я думал о письме весь день. Думал, разбирая единорога. Думал, протирая каждую растреклятую деталь спиртом. Думал, собирая и смазывая. Слушая Минди. Отвечая невпопад. Принимая деньги и стопку приглашений от синьора Марчиолло. Забираясь в карету. И даже придремав по дороге, не сумел выбросить мысли из головы.

Что мне мешало просто взять и прочесть? Не знаю. Возможно, подспудное ощущение грядущей беды, каковая случится, стоит открыть конверт. Или боязнь чужого любопытства, которому придется противостоять, а силы на исходе? Или же иной страх — прочесть слова, которые оборвут и эту нить, оставив меня наедине с Минотаврами моей души.

Я цеплялся за нить Ариадны, истязая сам себя. И лишь добравшись до дома, приняв ванну, решился.

И вот теперь решался снова. Этот человек не стоил доверия, но довериться мне было некому, и потому, вместо ответа на его вопрос, я протянул письмо.

Он читал очень медленно. Сморщив нос и брови, шевелил губами, явно проговаривая слова, и мне вновь стало стыдно — на что надеюсь я? Чем он мне поможет? Разве что предложением напиться, поскольку сам явно привык решать проблемы подобным образом.

Но вот Персиваль дочитал. Аккуратно сложил бумагу и, протянув, спросил:

— А не та ли подружка пишет, к которой ты на днях в гости заглянуть пытался?

— Та.

Кивок. Корявые пальцы уперлись в подбородок, сбивая кожу на щеке в толстые складки. Персиваль думал столь же тяжело, как и читал. Глубокие трещины прочертили лоб, надбровные бугры стали четче, а веки словно бы набухли, скрывая прорези глаз.

— Не суйся туда, — наконец, сказал Персиваль.

— Не могу.

— Ну да… не можешь… кто она тебе?

— Какая разница?

— Да так, никакой. Интересно стало, что за птичка так красиво поет, что у тебя мозги отключаются. Умный-умный, а дурак… — Персиваль взял-таки стакан, повертел, понюхал содержимое и поставил на стол. Не доверяет? — Да тут же прямым текстом, считай, написано: приди и спаси. И пойдешь ведь!

Пойду.

— …и напорешься на кой-чего посерьезнее Печатей.

Вполне вероятно. Более того, я почти уверен, что Эмили заставили написать это письмо.

— А еще тебя могут арестовать. И меня заодно. Там, глядишь, и суд, и каторга. На каторге весьма, я тебе скажу, погано, — Персиваль определенно задался целью отговорить меня. Но ему не стоило беспокоиться: наш арест мог обернуться разве что скандалом.

Хотя как по мне, так лучше каторга.

— Так ты согласен? — задал я вопрос, ответ на который во многом определит мои шансы на успех. Если Персиваль откажется, мне придется идти одному. А что-то подсказывало, что этот вариант обречен изначально.

— Согласен? Ну… в общем-то да. Только делать будем по-моему. И руку тебе жать я не стану.

Последнему обстоятельству я был даже рад.

На этот раз через стену перебирались в старой части сада. Сложенная из кирпича, она успела одеться в зеленую шубу плюща, и обзавестись многими щербинами, на которые весьма удобно было опираться.

Персиваль, пока полз, тихо матерился, но очутившись внутри периметра, замолчал. Он и дышать стал тише, а двигался, держась в тени, почти сливаясь с нею. И куда только подевалась его прежняя неуклюжесть?

Добравшись до задней части дома, он придирчиво осмотрел окно, мотнул головой и двинулся к следующему. Впрочем, и этим остался недоволен. Равно как и третьим.

— Запечатаны, — шепотом пояснил он, пробуя раму на прочность.

Сегодня я и сам видел. Тусклые, в лунном свете Печати вспыхивали злым серебром и снова гасли, стоило луне уйти за тучи.

Мы шли вдоль стены, и отголоски беззвучного эха заставляли меня вздрагивать и стискивать кулаки в бессильной злобе. Этот дом, когда-то бывший убежищем и другом, вдруг переменился, и я, не понимая причин перемен, начинал его ненавидеть.

Вдруг Персиваль остановился, качнулся, почти выпав из спасительной тени, но тотчас вернулся в нее же. Правая его рука вцепилась в мое плечо, а палец левой указал на ближайший прямоугольник стекла.

Он был чист.

Я даже моргнул, решив, что ошибаюсь. Но нет. Черная гладь стекла в багете рамы была свободна ото всяких печатей, и эта ее свободность внушала подозрение.

— Ловушка, — одними губами произнес Персиваль. Я кивнул.

Знать бы, что делать дальше. Отступить? Но я готов был поклясться всеми Ангелами, что это окно — единственный доступный мне путь в дом. Уйти? А как же Эмили?

— Уходим? — спросил Персиваль, как мне показалось, без особой надежды на согласие.

— Нет.

— Ты-таки идиот.

Он поправил зубами перчатки из буйволиной кожи, поднял воротник, прикрывая широкую полосу клепаного железа, больше похожую на ошейник, чем на настоящее "стальное горло", и сказал:

— Ну давай. Лезь. Я следом. Прыгнешь и на пол сразу. И в угол. Если кто будет — бей и так, чтоб отключить.

— А если…

— Все "если" — на потом.

В данный момент наставления моего нечаянного соучастника показались мне совсем не такими забавными, как прежде.

Я подходил к окну, как греки подходили к Трое. Сердце бешено стучало, требуя действия. Разум умолял об осторожности. Низменные инстинкты уговаривали убраться подальше от этого места.

Приоткрытые ставни — и почему я не удивлен? Чернота за ними. Сколько ни вглядывайся — все равно чернота. Дыхание Персиваля щекочет шею. Палец, упертый между лопатками, подталкивает. Мне кажется, что человек сейчас смеется над моей слабостью, но я готов простить этот смех.

Я действительно слаб.

Створки беззвучно распахнулись, и я, вцепившись в жесткое ребро подоконника, подпрыгнул, замер на долю мгновенья, пытаясь разглядеть хоть что-то, и нырнул в комнату. Ковер смягчил падение, острый угол шкафа вписался в плечо, разворачивая. Что-то звякнуло, полетело, мелко дребезжа. Затихло.

Персиваль перевалился огромной тенью, которая тотчас растворилось в родительской темноте. Я слышал его дыхание, обонял его запах — острый и резкий, почти заглушивший другой, куда более опасный аромат. Он щекотал ноздри, дразнясь и ускользая.

Он требовал внимания и…

Черным щитом на окно упала заслонка, и в тот же миг раздалось шипение.

— Твою мать, — сказал Персиваль в полный голос.

Миндаль. Тертый миндаль и немножечко серы. И третья компонента, от которой в горле стало сухо и горько.

— Уходим. Не дыши.

Если нам позволят уйти. Они не идиоты, в отличие от меня. Ведь предупреждал же Персиваль… и теперь на моей совести будет и его труп. Два трупа, считая собственный. И еще Эмили…

Воздух со вкусом миндаля. Мутит.

Дверь найти. Быстрее. Вот. Руки шарят по полотну. Дергают ручку. Заперто. Конечно, заперто. На что я рассчитывал?

Выбить. Выбраться. Немедленно.

Персиваль, отодвинув меня в сторону, пнул дверь. Бесполезно. В этом доме двери хорошие, я-то знаю.

Он отошел настолько, насколько сумел, и ударил с разбега. Захрустело. Выдержало. Персиваль повторил маневр. С третьего удара дверь разломилась надвое, и в лицо пахнуло свежим стылым воздухом. Перебравшись через порог, я закашлялся и кашлял, кажется, целую вечность. А где-то далеко уже заливались тревожным звоном колокольчики. Их голоса утонули в реве трубы, звук которой заставил дом вздрогнуть и пробудиться.

Захлопали двери. Загомонили, выбираясь, люди. Скоро их станет много…

— Бежим, — я толкнул замершего было Перси. — За мной.

Этот коридор помню. Должна быть лестница. Или две. Первая наверх, но наверх нельзя. А вот вторая… ну да, вот и вторая. Перси свернул за мной. В узкий коридорчик ему пришлось протискиваться боком. Тупик. Старый шкаф с резными дверцами, где львы и лилии смешались в причудливом узоре.

— Задница, — выдохнул Персиваль.

Не совсем, но объяснять некогда. Успеть бы вспомнить.

Так, сначала перевернуть лилию, сохранившую следы белой краски. Теперь надавить на третьего снизу льва. Одновременно повернуть и потянуть на себя ручки, сжать крепко, чтобы раззявленные пасти закрылись.

Шкаф открылся.

— Если ты думаешь, что…

— Иди. Быстро.

Спорить он не стал, нырнул в дыру, из которой отчетливо тянуло плесенью. Я забрался следом. Сухо скрипнули двери, в стене зашуршало, застонало, вздрагивая, и каменный блок медленно вернулся на место, запечатав проход.

Все. Кем бы ни был тот, кто поставил ловушку, но это место ему вряд ли удастся найти.

Теперь можно было отдышаться и сказать Персивалю спасибо.

— Слушай ты, придурок, — рука легла на шею, сдавив. — Рассказывай давай, во что мы влипли.

— Глава 19. Про шлюх, гадалок и благородных леди

Здорово смердело рыбой. Орали бродячие кошки и извозчики, скулила собака в канаве или, быть может, пьяница, какового выследили да припечатали свинчаткой по глупой его башке, прибрав остатки денег.

Холодно. Сквозь китовые туши кораблей тянет ветром и сырым речным духом, который, может, и получше городского смрада, да только зябко от него становится.

Мэри поправила платок на плечах, постучала по щекам, покусала губы, чтоб стали попышней, покрасней да грудь поправила. Грудь у нее хорошая, сдобная, лежит красиво, что твои пироги на подносе. Только сегодня не розовая — белая, мертвяцкая.

Может, потому вечерок и не задался? В кармане пусто. В животе гулко. Кот лютовать станет, пинаться да орать, что продаст Мэри и не в приличное место, как обещался поначалу, а Грязной Берти, в ее бордель, откуда одна дорога — на кладбище…

Мужчина вынырнул откуда-то из закоулка. Шел он, покачиваясь, тросточка в руке вихляла, а ноги заплетались. По всему видно — пьян. Но пока при кошельке и цилиндре даже, а значит — само тот клиент.

Мэри кинулась к нему, подхватила заботливо под ручку и гортанным голосом, как Софка учила, поинтересовалась:

— А не потерялись ли вы, мистер?

Пьяный остановился, смерив Мэри взглядом. Ощупывал, как кухарка свежую вырезку. Уткнулся в грудь и захрипел, пустив изо рта ниточку слюны. Руку протянул, погладив.

Вот и хорошо, вот и ладно.

А что клыкастенький, так эти не хуже и не лучше иных будут.

— А тут неподалеку местечко тихое есть, — прошептала Мэри на самое ухо и повернулась, половчей грудь под руку подставляя. — Я покажу.

Клиент кивнул и позволил утянуть себя в другой закоулок. Там, у старых складов, которые если и охраняли, то слабо, а кабаков так вовсе почти не было, место и вправду было подходящим. Мэри старательно хихикала, нащупав в юбках платок, с завернутыми в него мелкими камушками. Конечно, свое она отработает: Мэри — честная девушка; но коту обычной платы мало… а этот пьян. Ничегошеньки не запомнит.

— Кр-р-красивая, — сказал он и внутри чего-то булькнуло. Вот только бы блевать не начал, Мэри еще прошлое платье не совсем отстирала.

— Красивая. Твоя. Вся твоя.

Неловкие пальцы его запутались в шнуровке корсажа, и Мэри охотно помогла.

— П-платье тоже.

Платье? Холодно ж без платья. А этому и так сойдет. Зачем снимать, когда достаточно юбки поднять.

— Платье, — велел пьяный уверенным голосом. И тросточку свою в руках повернул, выпуская стальное жало. Оно-то и уперлось в горло, расцарапывая кожу. — Снимай.

И Мэри торопливо принялась раздеваться. Он смотрел. Причмокивал губами, совсем как тот старый дед, купивший Мэри в самый первый ее раз. Тогда хотя бы тепло было. И свечи горели. И все казалось очень страшным, а на деле вышло еще страшнее…

— Пощадите, пожалуйста, — голос со страху осип, но так даже жальче вышло. Только этот жалости не знал, мотнул башкой, снял цилиндр, аккуратненько пристроив на платье, и отдал новый приказ:

— Ложись.

А может еще обойдется? Ну извращенец, ну так их в порту полнехонько. Поглумиться и уйдет, а там Мэри домой, в тепло, согреется и поплачется, и кот пожалеет. Он всегда жалел, когда она напарывалась…

Камень леденющий. Небо же черное, в горошинах звезд. Когда-то Мэри любила на звезды смотреть, мечтала все, как в город поедет и наймется в какой-нибудь хороший дом, где хозяйка добрая и умная…

Лезвие коснулось живота, выводя ровную линию от пупка до грудей. Остановилось. Уперлось. Страшно. Мама-маменька, спаси…

Поворот. Хруст. Больно. Горячие губы прижимаются к ране, хлебая кровь. А небо все краше и краше. Звезды хорошие. Колючие только.

Приникнув к ране, убийца жадно пил кровь, лишь изредка отрывался, переводя дух. И поднялся с колен лишь когда ручеек стал совсем тоненьким. Достав из кармана платок, он вытер губы и руки, после плеснул на них из фляги спиртом и снова вытер. Провел тряпкой по ране и, присев на корточки, аккуратно надавил на живот сначала с одной, потом с другой стороны.

Удовлетворившись результатом пальпации, убийца извлек из кармана плоский пенал с инструментом и приступил к вскрытию. Работал он быстро, но аккуратно. Свежий разрез перечеркнул старую рану. Тело раскрылось, как шкатулка, выставляя теплую сырую требуху.

Вот умелые пальцы извлекли бурый комок сердца в скользкой сумке перикарда. Положили рядом. Добавили нежно-розовую долю легкого. Уравняли с другой стороны парой почек и, в довершение картины, возложили между раздвинутыми ногами шлюхи матку со вздутыми шарами яичников.

После этого убийца аккуратно протер инструмент. Надев цилиндр, он склонился над жертвой, пытаясь усадить в разверстой шкатулке живота бумажную бабочку. А когда получилось — исчез в одной из многочисленных припортовых улиц.

— Мне кажется, что я схожу с ума, — мадам Алоизия нервно расхаживала по кабинету. Сейчас, в строгом сером платье на узком кринолине, с гладко зачесанными волосами, она походила на гувернантку. Лишь тройная нить жемчуга и бляха золотого медальона выдавали в ней даму если не знатную, то во всяком случае состоятельную.

— Мне кажется, что ты меня используешь! Да, используешь! О, сколь наивна я была, когда поверила, что ты способен кого-то любить. Тебя ведь интересуют лишь…

— …деньги, — подсказал ей мужчина. Он сидел у камина, настолько близко к огню, что при желании мог бы коснуться почерневшей решетки. Мужчина был довольно молод и весьма хорош собой. Настолько хорош, что всякий раз, когда взгляд Алоизии останавливался на нем, ее сердце сбивалось с ритма.

О как хотелось ей прикоснуться к темным волосам, нарушив идеальный порядок прически. Разгладить крохотные морщины на лбу. Ласково тронуть ресницы…

Заглянуть в глаза и увидеть правду. Нет, правды Алоизия не хотела.

В правде не было места любви, зато был долг, который придется возвращать. Про любовь же думать интереснее, да и шанс оставался: вдруг да поверит?

— Деньги?

— Ну конечно деньги, — мужчина поднял бокал с вином. — Я люблю деньги. И ты их любишь. Все их любят. А когда не любят, то это ложь и притворство. Но мы с тобой не лжем. И не притворяемся.

Намекает? Или издевается?

Глаза у него темно-винного цвета, как обивка кресла. Случайно вышло? О вряд ли. Он не любит случайностей. Он не позволит отвернуться, пока не выпьет все страхи Алоизии, а потом, насытившись, вернет их сторицей. Не следовало сюда приходить.

— Садись, милая, — неожиданно ласково предложил он. — Садись и мы поговорим.

И это кресло слишком близко к огню. Серый пепел, вырываясь из плена каминной решетки, норовит приклеиться к платью. Жар заставляет тончайшее кружево трепетать, а саму Алоизию тянуться за веером.

— Скажи, разве ты получаешь недостаточно?

— Достаточно.

Как будто все дело действительно в деньгах.

— Тогда чем ты недовольна? Тебя любят. Тебя принимают. Тебе открыты двери всех домов, вне зависимости от титула или богатства их обитателей. Подумай, Алоизия. Перед тобой и твоим даром трепещут те, кто, узнав правду, и не глянул бы в твою сторону.

— Но…

— Но может быть, ты их жалеешь? — его глаза темнеют, и это нехороший признак. Веер замирает в руке, хрупкой стеной страусиных перьев загораживая Алоизию. — Ты их жалеешь? Скажи?

— Н-нет.

Да. Иногда. Редко-редко. Алоизия знает, что эти люди недостойны жалости. Они себялюбивы. Эгоистичны. Лицемерны. Они запираются в башнях из добродетелей и плюют оттуда на тех, кто менее свят. Они знают, что кроме них святых не существует.

Они заслуживают всего, что случилось или случится.

Но ведь дело не в них! Дело в надежде, которая не хочет умирать.

— Я ведь люблю тебя, — Алоизия отвернулась, чтобы не видеть его. Так легче говорить. — И ты говорил, что любишь меня.

— Люблю. Конечно же люблю. Создатель не может не любить свое творение, тем паче когда оно столь совершенно.

Вот и все. Создатель. Создание. Пигмалион и Галатея, которая навсегда останется лишь ожившей статуей. Алоизии хотелось иного.

Но ее желания давно не имели значения.

— Лучше расскажи мне, о чем сейчас говорят, — его пальцы скользнули по руке, делясь теплом сквозь кружево перчатки. И сердце Алоизии затрепыхалось, пойманное в сети его лживой ласки. Нельзя верить.

Невозможно не верить.

— Я слышал про американку. Она и вправду богата?

— Да. Минди Беккет. Двадцать два года отроду. Безнадежно страшна и бессовестно состоятельна. Манеры отсутствуют напрочь, здравый смысл, впрочем, тоже. Ее вежливо называют эксцентричной, а на самом деле считают ужасом ходячим, и лишь делают скидку на ее состояние.

Он кивнул.

— Формально она пребывает под опекой Летиции Фаренхорт, которая не слишком рада данному обстоятельству. Однако финансовое состояние ее семьи в последнее время весьма и весьма шатко, поэтому Летиция и взялась устроить судьбу девицы Беккет. В свете врет о том, что поддалась на просьбы кузена.

Они всегда врут. Сочиняют сказки, в которые охотно верят сами и заставляют верить других. И эти другие соглашаются, хотя и видят правду. Как ее не видеть-то? Она столь же явна, как шрамы на руках Алоизии. И скрыта, как другие шрамы, изуродовавшие сердце.

— Родные? — его вопросы всегда точны. Порой Алоизии кажется, что ему известны и ответы. Но тогда зачем она?

— Отец, Дункан Беккет. Его супруга полтора года тому скончалась от чахотки. Из детей выжила только Минди. Надо сказать, что разбогател Беккет на Калифорнийском золоте и не так давно, однако показал деловую хватку и за последние пять лет удесятерил состояние. Часть его он перевел на имя дочери, благо их закон позволяет женщине распоряжаться деньгами…

Алоизия постаралась сдержать вздох. Если бы и в Королевстве был подобный, то… то вся ее жизнь могла бы стать другой.

Сидящий в кресле мужчина расценил паузу по-своему.

— Он не вернется, Ильзи. Он больше не вернется и не причинит тебе зла. Никто из них. Ты мне веришь?

— Да.

Верит и не желает говорить об этом, равно как и вспоминать. Все в прошлом. Страх. Боль. Бедлам. Беспомощность. Ненависть, которой нет выхода. Желание умереть. Желание выжить и отомстить. Пусть не ему, тому, кто запер Алоизию, но другим таким же.

— Сейчас Минди — единственная наследница всего состояния, однако полгода назад Дункан Беккет повторно сочетался браком.

— И его жена поспешила избавиться от падчерицы. Что ж, нам это вполне на руку. Как ты думаешь, Минди Беккет достаточно обижена?

Откуда Алоизии знать?

— Что еще?

— Ходит слух, что Эгимунда имеет на девчонку планы. Ее кузен Уолтер — подходящая партия для…

Дальше он слушал молча, лаская пальцами стекло бокала. Смотрел лишь на огонь, и Алоизия с каждым словом чувствовала себя все более одинокой и ненужной.

А днем снова приснился Бедлам.

После похода в театр Эмили преисполнилась какого-то странного волнительного ожидания. Совсем как в детстве, в предрождественскую ночь, когда нужно притворяться спящей, но сон не идет. Время же тянется медленно-медленно. А потом утро наступает сразу и вдруг. И нянюшка лишь улыбается, не упрекая за то, что Эмили бежит к елке босая и в ночной рубашке.

Нянюшка знает, каково это ждать подарка.

Эмили ждала.

И ожидая, вдруг вспоминала что-то странное и почти уже забытое, но, несомненно, очень важное. Люди. Люди? Нет, не совсем. Тени.

Женщина в тяжелом платье алого бархата, которое пахнет пылью. В ее руках четки. В ее глазах, черно-вишневых, печаль. Она смотрит на Эмили с упреком, даже когда Эмили ведет себя очень-очень правильно.

Мальчишка. И еще мальчишка. Этот злой. У него волосы черные-черные, и глаза тоже темные, как у женщины. Он вечно крутится рядом и норовит сделать больно.

Он наловил кузнечиков, крупных, зеленых, с толстыми брюшками и длинными иглами-яйцекладами, а потом выпустил их в гардеробную Эмили.

И смеялся, когда Эмили кричала. А потом ябедой обзывал. Эмили не ябедничала…

Почему это так важно?

Еще воспоминания пахнут печеными яблоками и корицей. В них есть место сморщенным ягодам барбариса, который заливают паром и заставляют дышать. А потом пить. Кислый. Жарко от него. Настолько жарко, что Эмили тает. Сколько же в ней воды! Достаточно, чтобы пропитать и простыни, и тяжелую перину. Она плачет. И успокаивается, когда видит на столике возле кровати железную бабочку. Бабочка машет крыльями и скрипит…

Как труба. Звук вырвал Эмили из полудремы. Она сперва растерялась, потому что снова забыла, когда легла спать, а потом испугалась — простыня и перина были мокры, как и ночная рубашка. Острый запах пота заглушил лавандовую воду, которой сбрызгивали белье по тетушкиному настоянию.

Эмили с раздражением содрала рубаху, скомкав, вытерлась и швырнула в угол. Надо переодеться.

А труба сипит. И в доме как-то шумно для столь позднего времени.

Эмили, накинув халат на голое тело, выглянула в коридор. Голоса стали звонче и громче, а у лестницы вытягивала шею, пытаясь разглядеть происходящее внизу, Мэри. Завидев Эмили, она всплеснула руками и застрекотала:

— Мисс Эмили! Мисс Эмили! Воры! Ужас какой! Сюда залезли! Прямтки в дом! Вот говорила я…

— Эмили, девочка моя! — по коридору, задрав юбки выше приличного, неслась тетушка. — С тобой все в порядке?

— Жарко очень.

— Боже мой, Эмили! Ты вся горишь! Ты заболела! А я говорила, что тебе рано еще выходить! И этот твой доктор… новомодные веяния. А я скажу, что все беды от таких вот веяний. Переволновалась, ярочка моя. Что стоишь, дура? Вели подать молока с медом! По-моему эта девка совершенно распустилась. Пойдем, милая, ляжем в кроватку и…

— В доме воры? — Эмили позволила себя увести.

— Воры? Ну что ты милая, какие воры? Здесь совершенно безопасно! Просто кому-то показалось, вот панику и подняли. Тебя подняли. Разволновали…

Она говорила и говорила, щупая, заглядывая в глаза, покрикивая на сонных служанок, менявших белье. Тетушка сама поднесла стаканчик с лауданумом, и Эмили послушно выпила.

Быть может, во сне она вспомнит еще что-нибудь приятное.

Ей бы очень этого хотелось.

А на следующий день случилось долгожданное чудо: Эмили нанесла визит та самая дама из театра, маркиза Джорджианна Фэйр, супруга лорда Фэйра, министра внутренних дел.

— Глава 20. В которой Дориан Дарроу рассказывает трагичную историю собственного бытия

Свечи лежали там, где и положено было. За прошедшие пять лет они изрядно заросли пылью, частью поплыли и слиплись, но все же с горем пополам зажглись. Хрупкое пламя потрескивало, жир таял, истекая на подставку крупными прозрачными каплями.

— Внизу должна быть лампа, — пояснил я Персивалю, от души надеясь, что лампа и вправду не исчезла. Он хмуро кивнул и, отобрав свечу, двинулся по ступеням.

Я на всякий случай захватил и остальную связку.

Впрочем, надежды мои оправдались, и тайная лаборатория моего деда так и осталась тайной. Здесь было куда теснее, чем я помнил. И грязнее. Сырая кладка кормила плесень. С низкого сводчатого потолка свисали клочья паутины, затянувшей отверстие вытяжки, и старая лампа. Масла в ней не было ни капли. Под черными дырами труб-воздуховодов образовались лужи.

В воздухе витал отчетливый запах прокисшего молока. Он был смутно знаком, как и эти крупные малахитово-зеленые пятна колоний, светлеющих к ободку. Аспергиллум? Пеннициллум? Что-то родственное?

— Ну и что это за хрень? — Персиваль постучал кулаком по табурету и лишь потом попробовал присесть. — Куда ты меня притащил?

— В лабораторию.

В слабом свете плесень масляно поблескивала, но на ощупь была бархатистой и нежной. Она оставила на пальцах зеленоватую россыпь спор и все тот же кисломолочный аромат.

— Я вижу, что не в бордель.

Персиваль был зол и имел полное право злиться, как и упрекать меня в случившемся. Он ведь предупреждал, что следует погодить и присмотреться к дому, но я требовал немедленных действий. А в результате едва не погубил нас обоих.

Мне следует благодарить и Господа, и Ангелов, прощенных Его милостью, за то, что Персиваль был со мной. И теперь меньшее, что я мог сделать для него — вытащить нас отсюда и добыть обещанные рекомендации. Ну и ответить на закономерные вопросы, разумеется.

Открыв рот, я чихнул. И чихал долго. Оставалось надеяться, что плесень безвредная, потому как теперь споры точно разлетелись по всей лаборатории.

— Будь здоров, — буркнул Персиваль.

— Мой дед был химиком и весьма талантливым, однако увлечение его не слишком радовало мою бабушку. И потому, когда строился этот дом, дед сделал две лаборатории. Одну открытую, другую тайную.

Я наткнулся на нее, разбирая записи. И надо сказать, не раз и не два благодарил деда за такой подарок. И теперь, кажется, следует поблагодарить снова.

— Твой дед, значит? — Персиваль рукавом стер пыль со стола и подвинул лампу ближе к себе. — И твоя бабушка. И дом, стало быть, твой?

Мой. Точнее когда-то был моим, но теперь по праву принадлежит Эмили.

— Отобрали?

— Нет. Просто… так получилось.

Он хмыкнул, окинул взглядом комнатушку, задержавшись на ряде винных бутылок, которые дед мой использовал для хранения реактивов. Провел пальцем по столу. Понюхал. Сморщился — наверное, тоже кислым молоком завоняло. Надо сказать, чтобы прекратил, а то еще надышится.

Персиваль же спросил:

— А тайного лаза отсюда нету?

— Увы. Вход один. И он же выход.

— Вот это и вправду хреново.

Здесь я был всецело согласен с Персивалем. Наше положение нельзя было назвать завидным. И если поначалу лаборатория показалась мне идеальным убежищем, то теперь она выглядела идеальной ловушкой. Стоит запечатать вход, и мы с Персивалем окажемся замурованными заживо. Перспектива не из приятных.

Гроб с зеленой обивкой из плесени неизвестного вида.

— Я дурак, — я сел на пол, прислонившись к старому шкафу. Он заскрежетал, проседая на один бок. — Какой же я дурак…

— Охренительный просто, — согласился Персиваль. — Я ж тебе говорил, что бабам верить нельзя. А уж тем, которые заботливыми прикидываются — и подавно. Но ты давай, чеши языком…

Рассказать? А почему бы и нет. Что случиться, если Персиваль узнает? Ничего. Он право имеет. А я устал молчать. О Ангел Света, ты один знаешь, до чего я устал молчать.

— …должен же я знать, во что вляпался.

Конечно. В историю, начавшуюся задолго до моего рождения. Уж не знаю, кого стоит винить в происходящем ныне. Французскую ли революцию, ставшую причиной некоего ужасного происшествия, о котором в семье если и говорили, то шепотом и с оглядкой. Моего ли деда, что столь неразумно взял в жены беглую француженку, оскорбив сим браком всех достойных девиц Королевства. Моего ли отца, повторившего дедов подвиг и заключившего союз с Эмилией Дарроу, каковая отличалась безусловной красотой и свежей краской на гербовом щите.

Вполне возможно, что в отдельности события сии весьма малозначительны, однако в совокупности своей они привели к некоему затруднению. Если уж точнее, то затруднением оным являлся я.

Боюсь представить, что испытал мой отец, когда ему сообщили о таком наследнике. И порой мне кажется, что матушка моя добровольно оставила этот мир, чтобы развязать ему руки и тем самым смыть позор со своего имени.

Выдержав положенный срок траура, отец женился вторично, на сей раз подойдя к выбору супруги со всей положенной ответственностью. И наградой за благоразумие стал мой младший брат, которому, по справедливости, следовало бы родиться старшим, а то и вовсе единственным из детей.

Мы оба ощущали неправильность произошедшего, но мирились, поскольку на то была воля Всевышнего. И когда три года тому отец мой и мачеха погибли вместе со "Владычицей ночи", князем Хоцвальд-Страшинским стал я. Вряд ли можно было найти кого-то менее пригодного на сию роль.

— Погоди-ка… — сказал Персиваль, обрывая рассказ. — Это не тебя недавно хоронили?

— Меня.

И пустой гроб занял причитающееся место в семейной усыпальнице, раз и навсегда закрыв болезненный вопрос.

— То есть ты тот самый, который с корабля и в море?

— Да.

— Ну ты даешь! — Персиваль загоготал, и от смеха его содрогнулись старые стены. А у меня уши заложило. — Был князь. Нету князя!

Причин для веселья не вижу. Я между прочем, не каждый день душу раскрываю. Хотя… с его точки зрения ситуация выглядела иной. Пожалуй, мое мнимое самоубийство и вправду было единственным забавным эпизодом во всей этой истории.

— Ты говори, говори, — Перси вытер слезящиеся глаза и, перебравшись с ненадежного табурета на пол, поинтересовался: — У тебя тут подушечки нигде нету? А то спину ломит.

Увы. Сам бы не отказался. Ни от подушечки, ни от одеяла, ни от кофею с сэндвичами.

Что до истории, то все переменилось в тот день, когда я встретил ту единственную, ради которой стоит жить. Теперь мне кажется, что встреча эта была предопределена свыше, дабы разрубить гордиев узел наших с Ульриком затруднений. Но в тот миг я думал лишь о том, что не встречал женщины, более красивой.

Один взгляд, и тысяча стрел амура пронзила мое сердце. Одно слово и я потерял голову…

— Попал, короче, — резюмировал Персиваль. — Бабы — они такие. Хвостом вильнут и кранты, крышу напрочь сносит.

Ну, можно и так сказать.

— Знал я одного, у которого любовь в штанах заиграла да так, что остатки его мозгов потом на блюде прислали. На серебряном, — зачем-то уточнил он.

Начинаю радоваться, что в моем случае не все так критично. Да, я был влюблен, но отнюдь не безумен. Я долго думал, прежде чем решиться. Взвешивал возможности. Отговаривал. Убеждал себя… бесполезно. Кто я такой, чтоб победить любовь?

И эта часть истории закончилась там, где и положено: в кабинете Ольгиного отца, который принял мое предложение весьма благосклонно и обещал ответить в скорейшем же времени. Я знал, что не получу отказа. Как знал и то, что совершаю подлость.

— Сейчас запла?чу, — все-таки у Персиваль удивительнейшим образом наловчился сбивать меня с мыслей. — Дай-ка угадаю. Дальше папашка обрадовался, как бабуин, нажравшийся виски, а девица совсем наоборот. Ей-то не с титулом жить, а с тобой. А ты — зануда. Хотя говоришь красиво.

Персиваль извлек из внутреннего кармана уже знакомую мне флягу, ловко обезглавил и, хлебнув, протянул мне.

— На, а то околеешь.

В чем-то он был прав. Точнее во всем прав: во-первых, в подвале с каждой минутой становилось все холоднее. Во-вторых, моя избранница совершенно не обрадовалась перспективе стать княгиней. О нет, она была вежлива, как подобает хорошо воспитанной девице ее происхождения и положения. Но за вежливостью этой было отчуждение и с каждой нашей встречей все более ощутимое.

Со свадьбой мы не торопились. Нет, точнее Ольга делала все возможное, чтобы максимально отодвинуть дату. Уже тогда я прекрасно понимал, что нелюбим, и что вряд ли когда-нибудь Ольга взглянет на меня иначе, чем на досадную помеху, на существо, сломавшее ей жизнь.

И потому я совсем не удивился, когда однажды Ольга не выдержала и, презрев приличия, появилась в моем доме. Она пришла одна, оставив служанку у дверей.

Она говорила и плакала, а я, глядя на слезы любимой женщины, испытывал одно-единственное желание: пустить пулю в лоб.

— То есть она попросила тебя сдохнуть, а ты и рад стараться? — Персиваль поднялся и, подхватив табурет, хряснул им стену. Затем ухватившись за ноги, словно за клешни, потянул, раздирая.

И в этом почудилось мне сходство с тем, как нежные Ольгины ручки разорвали в клочья душу. О да, в тот миг я почти решился покончить со своим никчемным существованием…

— …но в твоей пустой башке завалялась-таки крупица здравого смысла…

— Не перебивай!

— Я не перебиваю. Я это… — Персиваль щелкнул пальцами, выхватывая из воздуха нужное слово. — Комментирую.

Пусть так. Однако здравый смысл был ни при чем. Остановила вещь куда более банальная — в тот вечер я не сумел придумать подходящего способа.

Пуля в голову? Грязно.

Грудью на шпагу? Чересчур театрально.

Веревка? Обыденно.

Перерезанные вены или доза опия? По-женски.

Мне хотелось умереть так, чтобы обо мне вспоминали со светлой грустью и восхищением… я даже стихи написал. С посвящением "Жестокосердной".

— Слушай, — Персиваль, закончив ломать табурет, весьма рьяно принялся за старый комод. Выдрав дверцы, он кинул их на пол, забрался сверху и принялся сосредоточенно месить ногами. Высоко поднимая ноги — брючины ехали вверх, обнажая красные подвязки для носков — он опускал их с раздражением, метя каблуком по расписным фасадам. Фасады хрустели. — Так слушай. Я чего спросить хотел. Лет тебе сколько?

— Двадцать два.

— А… тогда понятно.

Не знаю, что именно понял он, но я понял, что должен исчезнуть. Я написал Ульрику. Был разговор, не самый приятный, но в конечном итоге он согласился с моими доводами. Был план. Подготовка. Исполнение, на мой взгляд, весьма удачное.

И вот я здесь. Точнее там, на Эннисмор-Гарден. Ну и здесь, конечно, тоже.

Все-таки моя разговорчивость ненормальна. Или я просто устал тайну хранить? Тайны утомляют.

Персиваль, соорудив из щепы некое подобие индейской хижины, каковые я видел в Королевской Энциклопедии, теперь старательно обкладывал ее более крупными кусками дерева.

— Знаешь, — сказал он, не поворачиваясь в мою сторону. — Я две вещи не понял. Первая — за каким таким хреном мы этот домишко ломанули…

— Из-за Эмили.

— Эмили, значит. А была Ольга. А теперь Эмили. Понятно.

— Ольга — моя невеста. Бывшая. А Эмили — сестра.

Близнец, отраженный зеркалом судьбы. Мы связаны узами крови и ею же разделены.

Если бы не Эмили, я уехал бы в Америку. В Китай. В Россию или даже Австралию. Да куда угодно, но…

— Но твою сестричку посадили под замок, — Персиваль взял свечу и, послюнявив пальцы, принялся вытягивать фитиль. — Забавно складывается. А теперь вторая вещь, до которой не допер. Вот скажи ты мне, Дориан-как-тебя-там…

— Дарроу.

Персиваль кивнул, подсаживая на хвост фитиля рыжее пламя.

— Скажи, Дориан Дарроу, чем ты так всем не угодил-то?

И меня поразило то, что в вопросе этом не было насмешки. Персиваль смотрел в глаза и ждал. Я могу не отвечать — второй раз он не спросит. И я не могу не ответить, потому что Персиваль имеет право знать, с кем оказался рядом:

— Я — квартерон.

— Глава 21. О квартеронах с точки зрения религии, естественных наук и здравого смысла

Дорри произнес это с таким видом, что Персиваль растерялся, не зная смеяться ему или плакать над чужой дуростью. И ведь по физии видать, что на полном серьезе говорит. Сказал и замолк, глядя виновато. Только губы покусывает, того и гляди насквозь клыком проткнет. Клыки у него острые, даром что вымесок.

А щепа-то сыровата, такая с ходу не займется. Можно, конечно, керосинчику плеснуть, тогда костерок и полыхнет сразу, но и погаснет быстро. Так что лучше по-стариночке. Хрен его знает, сколько еще тут торчать.

— Ты знаешь, кто такие квартероны? — осторожно осведомился Дорри. Видать, совсем уж допекло, если языком чесать неймется.

Ну и пускай себе почешет. Говорит-то он складно, такого и послушать не грех.

Главное, что когда он говорит — тишины не слышно.

— Без понятия, — Персиваль попытался зажечь костер. Затрещало, выплюнуло белесый дымный клуб и погасло.

— Иногда случаются противоестественные связи между людьми и нами…

Еще как случаются. В некоторых веселых домах так и вовсе с завидным постоянством. И не сказать, чтоб совсем уж противоестественные, педики — они похуже будут. Не говоря уже про скотолюбов. Хотя вот сам Перси клыкастенькой бы побрезговал.

Неприятные они.

— Конечно, это нарушение всех законов, и Божьих, и человеческих…

Сказал бы он это Веселому Генри, когда тот за Аннушкой Болейн ухлестывать стал. Ну оно, конечно, Генри — король, и проблемку по-королевски решил, но так не о том же речь.

— …но иногда от связей подобных появляются дети, — Дорри замолчал, обдумывая очередную умную глупость, а когда заговорил, то говорить стал медленно и отчего-то шепотом. Плохо. Где один шепот, там и другой, местечко-то для него подходящее.

Не надо думать. Не надо вспоминать. Авось и обойдется.

— Раньше считалось, что свет и тьма не могут одновременно проявиться в одном теле, и потому верх берет какое-то одно начало. Но недавно мой друг Чарльз прислал крайне любопытную работу… Один монах из Брюнна изучал горох. Очень дотошно изучал. Он хотел понять, как получается, что дитя берет что-то от матери, а что-то от отца. И почему если скрестить желтый горох с зеленым, то будет только зеленый. А если этот зеленый скрестить между собою, то откуда берется желтый? Этот монах говорит о том, что в каждом из нас, в тебе, во мне, во всем живом в этом мире есть некая частица сути этого живого. И когда две частицы смешиваются, они порождают третью. Понимаешь?

Не очень, зато костерок, наконец, ожил. А монахи вечно чего-нибудь понапридумывают. Монахам вообще верить нельзя, врут хуже бабья.

— И вот я думаю, что может случиться так, что у одной из частиц витальность будет выше. И тогда она не разрушит, но подчинит себе вторую, — Дорри вошел во вкус рассуждений. Он сидел, скрестив ноги по-турецки, говорил с жаром и рукой размахивал. Вторую же сунул подмышку. — И вот в нашем случае так и выходит. Появившееся дитя неотличимо от нормального, будь оно человеком или вампиром.

Это точно. Знающий человек говаривал, что Рыжуха Бетти, великая девственница, с физии совсем не такова была, каковой ее в книгах рисовать принято. И что из-за кровушки Болейновской буйной, которая королевскую задавила, матушку на плаху и спровадили. Будь в ней чутка поболе человечьего, глядишь, и уцелела бы шальная Анна.

Хотя, конечно, кто его знает, как было тогда?

— Однако свет и тьма, либо же две изначально различные сущности, мешаться не могут. И потому природа делает полукровок бесплодными. Жаль, что иногда ошибается.

Он вздохнул так, что захотелось в ухо дать, раз и навсегда избавив от этой его великосветской манеры в трагедии играть.

Вместо этого Персиваль хлебнул виски — если не особо налегать, то еще на пару часов хватит. Потом, конечно, хреново станет, но уж как-нибудь.

— И вот когда выпадает встретиться двоим, каковые кажутся нормальными, но таковыми по внутренней своей сути не являются…

— Наступает конец мира, смерть и разрушения. Выпей лучше.

Выпил, но от сказок своих отступаться не стал.

— Нет, тогда ничего не случается. В большинстве случаев не случается. А если случается, то этот… слушай, у меня, кажется, язык заплетаться начал. Но в общем, если вкратце, то либо детей нет, как у двух мулов, либо появляются квартероны.

Как несчастный ублюдок великой английской девственницы, которого вроде как никогда не существовало. Может и не существовало. Может, врал все старый пьянчужка Анхель, сказками о тайнах клирикала плативший за выпивку. А может, врал, да не все.

Какая разница?

— Какая разница? — спросил Персиваль уже вслух.

— Как это какая разница?

Дорри пересел-таки поближе к огню, вытянул ладони, растопырив пальцы. Кривоватые, ломкие с черными загогулинами когтей. Когти подпиленные, и от этого как-то спокойнее становится.

Все-таки местные клыкастые — дело иное.

— Ты не понимаешь. В семье Хоцвальд-Страшинских не может быть квартеронов!

— Но ты ж есть.

— Да! И если кто-то об этом узнает, то… это скандал! Это пятно на чести рода.

— Так не ты ж его поставил, — вот никогда Персиваль не понимал этих заморочек.

— Это не имеет значения, смотри, — Дорри ловко схватил за запястье, нажал на тыльную сторону ладони, заставляя раскрыть руку. — Это — род. Старинный род. Славный. Мой прапрапрадед пришел в королевство с королем Вильгельмом. А другой, который тоже пра, очень много пра, он помогал Камелот строить. А моя прапрабабка приходилась кузиной Анне Болейн… а бабка была родственницей французского короля…

…только почему-то когда с человеком на сеновале кувыркалась, об этом не очень помнила. Бывает.

— Да каждый чем-то славен. И тут я. Проклятый, если исходить из толкования библейского. Или уродец, если верить Чарльзу и Менделю. А я им верю! Не знаю, как Бог, но наука не может ошибаться!

…похоже, пить ему больше нельзя, а то совсем заговорится.

— Представь, что один из этих пальцев поражен страшной болезнью. И не проще ли тогда избавиться от него, чем рисковать всей рукой? И не правильно было бы пальцу пожертвовать собой ради спасения всего организма?

Руку он-таки отпустил и, скукожившись, словно мокрый лис, уставился на огонь. Пламя же, разгоревшись, весело хрустело деревом. Изредка выплевывала куцые снопики искр и придирчиво перебирало доски, выбирая те, что повкусней.

— И сестричка твоя такая же?

Кивнул, добавив:

— Только наоборот. Поэтому ее как бы совсем не было. Точнее была, но не как часть семьи, а как сирота, которую из приюта взяли… ты не думай, нас никто не обижал. Я понимаю, что все могло быть много хуже.

Ну да. Например, подкинули б выродка в приют или на ферму младенческую. Или нищим отдали. А то и тихо схоронили б в семейном склепе, чтоб чин по чину. Много ли младенцу надо? В воде стылой искупал, на сквознячке оставил, и нету проблемы. Дети — они ж хилые.

Дорри в его голову такое и не придет.

Ну и ладно. Там и так дури полно, чтоб еще добавлять.

Клыкастый вдруг дернулся, вывернув голову, словно пытаясь сам себе за спину заглянуть.

— Чего?

Персивалю жутко не хотелось драться.

— Тише, — Дорри приложил палец к губам. Потом вдруг встал на четвереньки и быстро пополз к противоположной от Персиваля стене. Через каждые полфута он останавливался и прислушивался, порой прижимаясь ухом к склизковатому полу.

На всякий случай Персиваль достал ножи.

Добравшись до стены, Дорри пошел вдоль, точно гончак, на след ставший. И ползал, пока не уткнулся лбом в старый шкаф.

— Помоги. Пожалуйста.

Сдвинуть получилось не сразу. Шкаф кряхтел и цеплялся разбухшими от влаги лапами за камень, но после поддавшись, отполз-таки на дюйм.

Правда в спину стрельнуло так, что Перси выругался. Дорри же мотнул башкой и снова палец к губам прижал. Затем он вовсе лег на землю и, протянув руку к щели между камнями, тихонько засвистел.

О нет! Только не это. Уж кого Персиваль от души ненавидел, так это крыс. Может, свезет и не отзовутся?

Зашуршало. Заворочалось громко. Засвистело в ответ, как-то жалобно. И у Дорри от этого свиста натуральненько волосы на затылке дыбом встали.

— Она вызывала крысолова! Она не могла так поступить! Не могла!

Крысюк выползал из норы медленно. Сначала показалась черная изрубленная шрамами морда, затем покатые плечи с розовыми проплешинами голой шкуры. Бесконечно длинная спина с горбиной. И задние лапы, что волочились, как и огрызок хвоста.

— Посмотри, ты только посмотри, что с ним сделали! — Дорри, подхватив тварь на руки, осторожно провел когтем по свежим рубцам шрамов. Крыс зажмурился и, как почудилось, вздохнул.

Вот крыса жалеть Персиваль точно не станет!

— Оставь ты его, — Персиваль попробовал на прочность дверцу шкафа. Длинная. Плоская. Конечно, не перина, но все лучше, чем на голом камне лежать.

— Я однажды был там, где крысолов работал. Это очень страшно.

Мало он страхов видел, чтоб настоящих, чтоб до косточек и поджилочек пронимало. Страшно в деревню входить, в которой тхаги лютовали, переступать через обескровленные тела и выискивать в кучах трупов своих. Страшно подходить к истукану Кали-Тысячерукой, шкурой чувствуя насмешливый ее взгляд. И снимать с ее шеи ожерелье из голов тоже страшно, как и думать, что когда-нибудь и сам можешь попасть на алтарь.

А хуже всего — сходить с алтаря, потому что спасение это — не взаправду.

— …их дудки приносят безумие…

…ноют по ночам, сипло, надрывно, выматывая остатки души и веры. Сколько бы ты не выпил, а все равно слышишь, как зовут. Поговаривали, правда, что опиум заглушает голоса, но он же отнимает разум. Так какая разница?

— …и заставляют убивать друг друга.

Глаза у них с крысюком одинаковые, бубинами красными. И взгляды тоже — обиженные и удивленные.

А чему удивляться-то? Жизнь она такая, чаще задницей, чем лицом поворачивается.

— Глава 22. О долгах, обязательствах и сделках, которые бы совершать не следовало

В этом месте города река, перетянутая многими мостами, раздавленная широкими днищами барж и пароходов, вырывалась-таки на волю. И разливаясь широко и мелко, она подтапливала грязные юбки берегов, норовя слизать остатки зелени. При мелком ветре морщилась рябью, при крупном — плескала куцые языки волн, выплевывая мелкий сор и дохлую рыбу.

Торчали над водой мостки. Колыхались лодки. И некоторые дома, осмелев, подбирались к самой кромке, вгоняя в земляную зыбь деревянные костыли опор.

Старая лодка медленно ползла вверх по течению. Черный ее силуэт почти сливался с черными же горбами островов, а добравшись до полузатонувшей баржи, вовсе исчез в тени.

Уткнувшись носом в разлом, лодка крутанулась, скрежетнула бортом о гнилые доски, и остановилась. Сидевший на веслах человек выругался вполголоса и велел:

— Помогай.

Женщина, дремавшая на носу, встрепенулась, засуетилось, раскачивая лодку, но успокоилась быстро. Вдвоем с гребцом она подняла длинный сверток, неуклюже перевалив за борт. Хлюпнула вода, принимая подношение, истошно заорал козодой, и женщина, вздрогнув, перекрестилась.

— Давай убежим? — гребец ткнул веслом в молочную дорожку на воде.

— Куда? — ее голос прозвучал сипло и почти растворился в шелесте ветра.

— Куда-нибудь. Главное отсюда. От него… я его боюсь. Он же безумен!

— И что?

— И тебе не страшно? Вот вправду не страшно?

— Страшно.

— Тогда давай… сразу же. Он занят. И до утра не хватится, а может и позже. А когда хватится, то что сделает? Что? — мужчина горячился и брызгал слюной, а весла стучали по воде мелко и часто. Подхлестываемая их ударами, река тянула лодку по водяной жиле течения.

— Он — ничего. А вот Джованни голову свернет. И тебе. И мне. Поздно отступать, — женщина зачерпнула горсть тухловатой воды и плеснула в лицо спутнику. — Раньше думать надо было! Когда деньги из кассы брал. Когда играть шел! Когда…

— Ну прекрати… я о тебе думаю.

— Когда на каторгу попадал, то не думал, — договорила она, вытирая слезы мокрой ладонью. — А теперь, значит, думаешь. Заботливый… мы должны ему! И про этот долг нам не позволят забыть. Ясно?

Мужчина кивнул. До самого берега он не произнес ни слова.

Совсем в другой части города другой мужчина в старом плаще, наброшенном поверх мышастого сюртука, стучал в дверь. Три сильных и медленных удара. Россыпь мелких, едва слышных. И снова — сильные, оставляющие на грязном полотне полукруглые вмятины дверного молотка.

Открыли. Хрупкая женщина в китайском халате поклонилась и протянула лампу.

Мужчина вошел.

Миновав еще две двери и короткий коридор, украшенный двумя пропыленными гравюрами весьма пикантного содержания, он попал в просторную комнату, обставленную богато, но безвкусно. В синих шелках тонули зеркала, в которых отражались многочисленные свечи и вызолоченные статуи. Душно воняло благовониями и маслами. Задыхались в клетках канарейки, дребезжал клавесин. На сцене танцевали шлюхи, сонно, лениво, изредка встряхивая толстыми задами.

— Выбирайте любую, все девочки хороши, — мадам подошла сама. Постаревшая, она отчаянно боролась за остатки красоты, скрывая морщины и увядшую кожу под толстыми слоями пудры. Щедро рассыпала по лицу и шее мушки. Утягивалась корсетом. Рядилась в шелка.

Была отвратительна.

— Мне сказали, что у вас можно получить особый товар, — он заглянул ей в глаза, привычно отметив пустоту. Выгнила. Все в этом городе выгнили.

— Особый? У меня есть шведки. И мулатки. И дикарки из…

— Девственница, — он достал из кармана один из трех заготовленных загодя кошельков. — Мне нужна девственница.

Денег мадам не взяла, лишь поманила пальцем. Он двинулся следом. Он изо всех сил старался не смотреть по сторонам, но все равно видел.

Вот на кушетке развалилась старая толстая шлюха. Запрокинув руку за голову, она словно бы дремала, а пьяный старик старательно вылизывал складки ее брюха.

Вот молодчик в офицерском мундире на голое тело нахлестывает стеком двух черных девиц, а они хохочут и прыгают вокруг.

Вот тощая и плоская, запутавшаяся в черных ремнях, путана, тащит на поводке человека, и тот скулит, идет следом, норовя прижаться щекой к ее высокому сапогу…

Зачем он пришел сюда? Можно ведь было поручить…

Щелкнув, одно из зеркал, сдвинулось. За ним обнаружилась комната, не очень большая и обставленная тесно. Массивный стол у низкого окна. Высокий шкаф, на полках которого теснятся гроссбухи. Узкая кровать с тонким матрацем.

Двойной крест, мертвый, как и все в этом доме.

Мадам также молча указала на стол, и мужчина высыпал деньги. Считала она медленно, придирчиво вертела монеты над пламенем свечи, разве что на зуб не пробовала.

— Настоящие, — наконец не выдержал он.

— Верю. Но это не значит, что не буду проверять. Я вас вижу впервые. И полагаю, что встреча эта будет единственной.

— Почему?

— Вы не похожи на тех, кто приходит в мой дом. И вам он не по вкусу. Не лгите, шлюхи быстро учатся видеть ложь.

Он и не собирался лгать. Ему хотелось побыстрее завершить дело и убраться из этого места.

— Мне нужна девственница.

— Это я поняла. И у меня есть подходящий… товар. Даже трое. Семь. Девять. И одиннадцать лет. За эту сумму, — она тронула мизинчиком монеты, — вы можете провести ночь с любой.

— Не ночь. Совсем.

— Забрать?

— Да.

Молчание. По напудренному лицу нельзя понять, о чем она думает. Но мужчина и так знал: считает. Судя по хранящимся в борделе книгам, мадам очень хорошо считает.

— Я готов заплатить столько, сколько вы скажете. Это был задаток.

Брови, подчерненные углем, чуть приподнялись.

Если старая шлюха не согласится, он вырвет ей глотку.

— Зачем вам девочка? — спросила она, заглядывая в глаза. — Вы ведь не собираетесь с ней спать? Конечно, нет… тогда зачем?

— Какое тебе дело?

— Никакого. Я даже знаю ответ. Мне уже приходилось встречаться с такими как ты… с теми, кто устал следовать Закону Примирения. Правда, они были не столь придирчивы. Двести гиней.

— С ума сошла?! — сумма на треть превышала запланированную.

— Я помогу избавиться от трупа. Поверь, опыт имеется.

— Уж как-нибудь сам…

— …и буду молчать еще об одном вампире, которого тянет к живой крови. В последнее время вас стало очень много…

Молчать она будет в любом случае. Стоит раскрыть рот об одном, как клирики вытянут информацию обо всех. Но ему на это плевать. Просто, похоже, мир на проверку оказался еще более мерзким, чем виделось издали.

— Хорошо, — сказал мужчина, вынимая оставшиеся кошельки. Добавил сверху пару толстых перстней с черным гагатом.

На этот раз хозяйка считала быстро. И убрав деньги в железный шкаф, попросила:

— Только здесь не убивай. Мне лишнее внимание ни к чему. И с девчонкой сам говорить будешь. Строптивая она…

— Вы вампир? Наш сосед, мистер Фингли тоже вампир. Только очень старый, — сказала девочка, глядя снизу вверх. — А вы совсем не старый. Вы заберете меня отсюда?

Конура, расположенная под крышей дома, не имела окон. Зато одну из стен черной пилястрой прорезала труба дымохода. От нее тянуло теплом и гарью.

Два на два шага. В одном углу старый таз и кувшин. В другом — ведро. На полу соломенный тюфяк и крюк, за который и крепилась цепь с ошейником.

— Мне нужна одежда для нее, — сказал мужчина, разглядывая приобретение.

Пожалуй, удачное.

Невысокая, плотно сбитая, пока еще по-ребячьи угловатая, но уже видна широкая кость бедер и плеч, что свидетельствует о высокой витальности. Непорочность тела и видимое спокойствие разума поспособствуют удаче в эксперименте.

Когда хозяйка вышла, мужчина присел перед девочкой, заглянул в глаза, отметив, сколь ярки они, и спросил:

— Ты хочешь отсюда уйти?

Кивнула.

— Тогда я заберу тебя. Но ты должна пообещать, что пойдешь спокойно. Не станешь убегать или звать на помощь. Если станешь, то мне придется тебя побить. А я не хочу бить такую хорошую девочку.

Кивнула, но на сей раз очень медленно.

— Тебе не нужно меня бояться. Я не сделаю с тобой ничего, о чем тебе тут рассказывали. У меня есть жена, которую я очень сильно люблю. И она меня любит. Когда-нибудь мы будем вместе, но сначала…

— Что? — шепотом спросила девочка.

— Сначала я должен найти способ одолеть тех, кто нам мешает. Ты ведь поможешь мне? — сняв перчатку, он протянул руку. И девочка коснулась пальцами когтей.

— Какие большие… и клыки тоже… зачем такие большие?

— Затем, чтобы можно было загрызть плохих людей.

— Таких как мадам Лозе?

А почему бы и нет? Не сейчас, но потом. Это будет даже интересно.

— Я подарю тебе совсем другую жизнь, — пообещал он, сжимая хрупкую ладошку. — И новое имя. Я назову тебя Суок…

Спустя четверть часа по улице шел мужчина, крепко держа за руку маленькую девочку. Она весело подпрыгивала и без умолку болтала.

Мужчина задумчиво улыбался.

На другом конце города другой мужчина лег на узкое ложе из нагретого камня. Старая китаянка с пожухшим лицом сноровисто избавила его от одежды и, подняв голову, поднесла к губам трубку.

Она позволила сделать три вдоха, а после резко надавила на грудь, выталкивая из ноздрей и рта сладковатое белое облако. И снова поднесла трубку.

— Я больше… я не… уйди… уходи! Оставь!

Китаянка ловко накинула на беспомощные, шарящие в воздухе руки, браслеты и снова сунула в губы трубку, заставляя дышать.

Наконец, курильщик успокоился.

Он лежал с открытыми глазами, глядя в пустой потолок. Он улыбался собственным мыслям и время от времени начинал шептать, но слова были неразборчивы.

Китаянка присела рядом и, положив перед собой луковицу часов, уставилась на стрелку.

Время шло.

Когда большая стрелка коснулась малой на цифре три, китаянка поднялась и бесшумно вышла. Вернулась она с ведром раскаленного песка, в котором черными рыбками грелись камни и длинные иглы. Она ловко поддевала их кривыми когтями и втыкала в мягкое тело. После игл, наступил черед камней. Каждый нырял в блюдце с черной жидкостью, которая при прикосновении к коже начинала шипеть и дымить.

Старуха запела. Мужчина заулыбался шире, пустив по щеке нить слюны. Руки его вдруг сжались, когти со скрежетом скользнули по камню, а тело, схваченное судорогой, переломилось едва ли не пополам.

Пение стало громче.

Конвульсии усилились.

Слюна сменилась бело-розовой пеной, и в конце концов мужчину стошнило. Старуха, не прерываясь, повернула голову на бок, чтобы лежащий не захлебнулся рвотой.

Когда стрелки на серебряных часах вновь сошлись, уже на цифре пять, она замолчала, сноровисто сняла иглы и собрала присохшие к коже камни. Затем тщательно омыла лежащего, сняла браслеты и отвесила пощечину.

Он закрыл глаза, а когда открыл, улыбнулся:

— Ты чудо, матушка Ци.

— А ты зверь, — ответила она без малейшего акцента. — Зверю со зверями жить. Уезжай.

— Скоро, — пообещал он, садясь на лежанке. Оба знали — врет.

Домой он возвращался пешком. Спешил. Потом бежал, перепрыгивая через лужи и грязь, наплевав и на приличия, и на благоразумие. Слетело кепи. Порыв ветра поднял плащ, разгладив складки, и теперь казалось, что это не плащ вовсе, а нетопыриные крылья.

Плевать. Тело ломило, ныло, стонало. Мышцы звенели. Кости грозились сломаться, не выдержав давления. Кожа на лице и та словно бы стала бумажною, чуть тронь — прорвется.

Хорошо. Плохо и хорошо сразу. Внутри пустота. Она сожрала страхи и желания. Она сковала безумие путами небытия и вернула соскользнувшую было маску на место.

Она освободила. Пусть ненадолго, но все же.

Он остановился, поняв, куда пришел.

Чугунная ограда. Штыки и лилии. Знакомый герб и знакомый сад в седых предрассветных сумерках. И расплывчатая тень-особняк.

Пустота вдруг схлопнулась, и чей-то такой знакомый голос сказал:

— Убей.

— Нет, — мужчина вцепился в прутья изгороди, сдерживая рвоту. — Нет!

Слишком быстро. У него должен был быть день в запасе. Или два. Или месяц, если совсем повезет… надо увеличить дозу. Опасно, но… это просто способ. Один из немногих оставшихся.

— Убей, — продолжал уговаривать голос. — Убей ее и будешь свободен.

— Глава 23. О разговорах и не самых приятных воспоминаниях

Эта ночь оказалась очень длинной. Я хотел было покинуть наше убежище, однако Персиваль запретил, сказав, что пока выходить рано и по-хорошему следовало бы переждать несколько дней, но столько он в моем обществе точно не выдержит, поэтому будем тянуть до следующей ночи.

По-моему, он пребывал в похвальной уверенности, что личность, устроившая ловушку, решит, будто нам удалось скрыться. И пожалуй, в его словах имелся резон, однако ожидание оказалось делом весьма и весьма непростым.

Во-первых, мое прежнее беспокойство возросло в сотни, если не в тысячи раз.

Во-вторых, в подвале было сыро и холодно.

В-третьих, очень хотелось есть, выбраться и выяснить, наконец, что здесь происходит. А вместо этого приходилось сидеть, пялиться на огонь и гадать. А еще старательно гнать мысли о том, что сделала Эмили.

Не могла она позвать крысолова!

Но искореженное тельце Ратта, уснувшего в моих руках, было лучшим из свидетельств.

Я чувствовал биение крысиного сердца и вместе с ним отголоски воспоминаний, которые мешались с кисловатой вонью плесени. Острые запахи: стая, люди, много людей-которые-появились-вдруг. Легкие шаги. И песня ветра, которая смывает другие звуки. Боль. Вой. Приказ убить. Кого? Всех и сразу? Стая… нету стаи. Чужаки!

Много-много. Больно. И шкура трещит.

Ветер требует крови…

Ветер ласково поет, стирая все, что было до и будет после. Ветер знает, что в мире нет ничего, кроме ветра. И я, кем бы ни был, согласен с ним.

— Чего с тобой? — Ладони Персиваля ложатся на плечи, дергают, вырывая из крысиных воспоминаний. И я слепну, до того резким выходит обрыв.

— Положи ты эту тварь, ничего с ней не станется. И к огню садись. Тебя ж трясет…

На языке вкус прокисшего молока.

Пересаживаюсь, но Ратта не отпускаю. Раньше крысы не хотели со мной говорить, только Элджри снисходил иногда. Наверное, тоже чувствовали нечистую кровь.

Персивалю не понять. Я объяснял, уж не знаю зачем, а он не понял. Ему просто не интересно было. Никому не интересно слушать чужое нытье.

— На вот, пей. — Он силой сунул в руки фляжку с остатками виски, заставив сделать глоток, и обрывки крысиной памяти оставили меня. А что трясет, так просто холодно.

Внизу всегда было холодно, особенно зимой.

— Значит правда? — Персиваль, вытащив из кучи обломок дерева, широкий и гладкий, положил его на колени и, смачно плюнув, принялся тереть. — Ну, что вы с крысами говорить умеете? Я думал, что это так… байки. У нашего лейтенантишки крысы не было. А вот у полковничка была. Такая же скотина, как и он.

— Это не совсем разговор. Ну точнее не столько разговор, сколько проникновение. В память или в мысли… только в крысиные! — на всякий случай уточнил я. По-хорошему следовало бы добавить, что не всякая крыса в эти мысли пустит.

Кивок. Кусок угля на широкой ладони. Пальцы касаются его осторожно, мнут, пробуют на крохкость.

— Она вечно ему доносила… гадостливая тварь была, но любил. Больше, чем жену свою любил. Даже сдохли в один день. И жена с ними.

Движения Персиваля становятся быстрыми и точными. Я не вижу, что он рисует, просто наблюдаю за процессом. Удивительно. А у меня с рисованием никогда не ладилось. С музыкой, впрочем, тоже.

— И что с ними случилось?

Персиваль на миг оторвался от доски, но посмотрел не на меня, — на огонь.

— Другие крысы сожрали. Ихние. Понимаешь? В портах всегда много крыс. И дервишей. У дервишей дудки, как у крысоловов, только другие. А может и такие, хрен их знает-то? Однажды дервиши вышли на улицы и заиграли… не люблю крыс.

И почему-то в этот миг я увидел его мысли и воспоминания столь же ярко, как воспоминания Ратта. А Персиваль снова рисовал и даже насвистывать песенку начал, ту самую, про крошку Боббса.

— Сказали, что сипаи виноваты, они восстали. Но я-то помню, что первыми были дервиши.

Минут через пять Перси швырнул уголек в костер и, облизав с пальцев черную пыль, повернул доску ко мне.

— Похож?

Ломаные линии. Тени и полутени. Единственное светлое пятно — костер. Рядом с ним сидит взъерошенный юноша с крысой на коленях.

Неужели я и вправду выгляжу таким?

Не дождавшись ответа, Персиваль швырнул доску в костер и пробурчал:

— До ночи околеем. А если не околеем и выберемся, я сам сверну твою тупую башку.

В угрозу я не поверил. Зато спросил:

— А где ты рисовать научился?

— Я не учился.

— Тогда как?

— Каком кверху. — Кое-как устроившись на досках, Персиваль закрыл глаза. Сначала я подумал, что он притворяется, не желая продолжать разговор, но когда подобрался ближе, увидел — Персиваль и вправду уснул.

Я же еще некоторое время сидел, глядя на то, как рыжие ладони огня ласкают доску, стирая нарисованный мир и нарисованного меня. Чернота, расползаясь с углов, в конце концов, сошлась в центре, и я провалился в сон.

— Вы невнимательны, лорд Дориан, — мистер Схимвелл кривится и хлопает губами, как зеркальный карп из нашего пруда. — Вы в высшей степени невнимательны и ленивы. Неряшливы.

Клякса. Когда только успела сесть на мою тетрадь? Расползлась жирным лиловым пятном, подтопив буквы.

— И мне не остается ничего, кроме как снова побеспокоить вашего отца.

Надо что-то сделать! Попросить. Мистер Схимвелл лишь кажется суровым, на самом деле он добрый и тюльпаны разводит. Он подолгу говорит о них с нашим садовником и приносит ему табак.

Но у меня получается выдавить лишь:

— Я старался.

Я и вправду старался, но…

— Старание — похвально, однако вам требуется не старание, но старательность, — он подходит к окну, поворачиваясь ко мне спиной. Черные фалды сюртука чересчур длинны и похожи на ласточкин хвост. Ульрик считает, что Схимвелл нарочно притворяется странным, потому что изображает из себя гения, а гениев без странности не бывает. Я же думаю, что ему просто нравится такой сюртук, как нравятся тюльпаны.

Может быть, он создаст новый сорт и назовет его как-нибудь…

— … и снова! — с упреком произносит мистер Схимвелл, шлепая меня линейкой по руке. — Лорд Дориан, вы снова позволили себе увлечься! Так дальше продолжаться не может.

Пороли вечером. Отец позволил себе рассердиться, вслух выразив неудовольствие моими успехами, точнее полным их отсутствием, и в связи с данным обстоятельством рука его была тяжелей обычного.

Я же старался не плакать. Получилось. А вот заснуть нет. Все болело, а в голове, несмотря на все чаяния мистера Схимвелла, царила пустота. Наверное, я был совершенно не обучаем.

Потом я стал думать о том, как однажды сбегу. В Африку. Или в Индию. Сначала, конечно, в Дублин, а там уже на корабле в Индию. Я буду прятаться в трюме, и корабельные крысы наверняка обрадуются, что теперь им есть с кем разговаривать. Они принесут мне галеты и покажут тот бочонок, в котором хранится ром…

— Ди? — Эмили появилась, когда корабль, на котором я плыл, прочно оседлал рифы и теперь тонул. Но утонуть он сможет и в другой раз. — Ты не спишь?

— Нет, — шепотом ответил я.

— А он очень сердился?

Эмили никогда не называла отца по имени. Не потому, что нельзя, но потому, что обидно, что нельзя. Это сложно объяснить, но я понимал.

— Не очень. А вот миссис Беата рассердится, если увидит, что ты сбежала.

— Не увидит. И она добрая. Добрее, чем этот твой, — Эмили скорчила рожицу и, забравшись под одеяло, велела: — Подвинься. Я замерзла. Ты замечал, до чего холодные тут полы?

Она зевнула, прикрывая рот сразу обеими ладонями.

— Тебе нельзя засыпать.

— Нельзя. Я не буду. Я просто полежу немного с тобой. Это так глупо, что мне нельзя с тобой быть! А миссис Беата сегодня читала про греков древних. Интересно. Особенно одна история, про Нарцисса…

От Эмили пахнет молоком и медом, и в животе урчит, но к счастью слабо-слабо. Она не слышит. Эмили увлечена пересказом, а мне просто нравится, что она здесь.

Нельзя. Если кто-нибудь увидит…

— …у него была сестра, которую Нарцисс очень сильно любил. И однажды ее убили. Представляешь, ужас какой? Он очень тосковал!

И я тоскую, когда Эмили нет рядом.

— И вот однажды Нарцисс увидел в воде отражение, и узнал, что это — его сестра. Глупо, конечно, я смотрела в зеркало, но я — это я. А ты — это ты.

— Тебе пора уходить.

— Скоро. А Нарцисс от тоски умер… если бы тебя не стало, я бы тоже умерла. А ты?

— И я.

Я все-таки заснул. А проснулся от крика. Эмили визжала и вырывалась из цепких рук толстухи Джен. А та только повторяла:

— Плохо, мисси, очень плохо…

Насколько плохо — я понял лишь стоя у дверей отцовского кабинета. Предстоящий разговор — и не только разговор — приводил меня в ужас, но то, что я услышал, поразило до глубины души:

— Ничего ужасного не произошло. Они лишь дети, Стефан. Просто-напросто дети… — моя бабушка картавила, а значит, сильно волновалась. — Им восемь и в этом возрасте…

— В этом возрасте пора понимать смысл запретов. И учиться отвечать за последствия своих поступков. И ты это прекрасно знаешь.

Отец говорит громче обычного, и голос его заставляет меня цепенеть.

— Нельзя их разлучать…

— Нельзя было их оставлять. Почему я и Ульрик должны платить за твои ошибки?

— Не только за мои!

— Да, прости, матушка. Я плачу за ошибки всех и сразу. И плачу так, как велят честь и разум. Надеюсь, ты не упрекнешь меня в несправедливости к нему?

— К твоему сыну.

— К одному из моих сыновей. К наследнику. К будущему князю. К тому, на чьи плечи ляжет ответственность перед всем родом. И я делаю все возможное, чтобы эти плечи выдержали подобную ношу.

Неуютно. До того неуютно, что стена, к которой я прижимаюсь, начинает давить на затылок и лопатки. Нельзя сутулиться. Отец будет недоволен.

— Мы не можем его отослать… — голос бабушки звучит совершенно иначе. — Если кто-то поймет…

— Значит, нужно сделать так, чтобы не поняли. Девочке нужна опека. А для него и Мэйфилд сойдет.

Я не знаю, где находится Мэйфилд. Я не хочу туда. Я не смогу жить без Эмили.

Меня не слушают. Отец сердит и брезглив. Его супруга, леди Анна, смотрит с жалостью и обещает, что Эмили станет мне писать. Мистер Схимвелл молчит до самого города.

А я в первый день по приезду нахожу самое большое зеркало и сажусь перед ним. Всю ночь и день я всматриваюсь в отражение, пытаясь увидеть ее. Не получается.

Я — это я.

Просыпаюсь. Костер почти погас. Холодно. Тело затекло так, что даже затылок сводит судорогой. И воспоминания не отпускают.

Тогда тоже все затекало, но я сидел. Кричал. Требовал оставить меня в покое. Отбивался. Бесполезное занятие. Сладкое молоко с опиумом, ласковые лезвия скарификатора, темная кровать и несколько дней навязчивой тишины.

Все почти прошло. Только вот зеркало… кажется, через месяц оно тихо исчезло, а мистер Схимвелл, вдруг ставший совсем-совсем другим, показал мне механического соловья.

— Глава 24. Кое-что о выборе правильного платья, мужа и маски

Леди Джорджианна пристально разглядывала девушку. Определенно, она ждала чего-то другого, более необычного, что ли? А Эмили была вполне обыкновенна. Не красавица, но и не сказать, чтобы страшна. Бледна чрезмерно и несколько нервозна. Но леди Джорджианна и сама нервничает. Там, в театре, ей на секунду показалось, что…

— Вы очень добры ко мне, леди Джорджианна, — прошептала девушка, потупив взгляд. Все-таки старовата она для дебютантки.

— Джорджианна. Просто Джорджианна. Я думаю, милая, нам найдется, о чем поговорить с тобой…

Во всяком случае, леди Фэйр очень на это надеялась, поскольку совершенно не представляла, что делать дальше. Как и чем эта девушка, чужая в Сити, сможет ей помочь?

Но ведь птица… и предсказание. Золотая цапля хитро подмигнула сапфировым глазом. А если так, то следует подождать.

— Вы ведь приглашены на бал к Баксли?

— Да, но… тетушка считает, что я недостаточно здорова…

— Глупости какие. Вы здоровы. Нет такой девицы, которая оказалась бы недостаточно здорова, чтобы посетить бал Баксли. Этак, милая, и без мужа остаться можно, — леди Джорджианна засмеялась и удивилась, до чего усталый и нервный у нее смех. Над ним определенно следовало поработать, но…

Но в последнее время у нее ни на что не оставалось сил. И еще эта лоретка Лепаж… Кто мог предположить, что она окажется настолько красивой? В тот вечер после театра Джорджианна поднялась к себе, прогнала горничную и пристально, по-новому, изучала свое отражение. Она была красива! Была!

Давно.

И возраст, несмотря на все усилия, наложил печать на лицо. Эти морщинки вокруг глаз, эти припухлые щеки, которые уже начали обвисать и еще через пару лет съедут брылами. Эта поплывшая линия подбородка с уже наметившейся складочкой.

И грудь уже не так упруга. И живот дрябл. И… и просто Джорджианна вдвое старше Лепаж, а время не повернуть назад. Так что же осталось? Молчаливо мириться с происходящим? Мучится кошмарами, гадая, как именно Джорджи поступит с надоевшей супругой? Отошлет ли с глаз долой? Или отправит в клинику, якобы нервы успокаивать? Или убьет, как убил ту, рыжеволосую девку?

О, Джорджианна попыталась заговорить с ним об ужасном происшествии, но Джордж, ее всегда мягкий и уступчивый Джордж, вдруг приказал замолчать и забыть обо всем. И в театр он долго отказывался идти, а после, когда представление началось, глаз не спускал с Лепаж…

Вздыхал, морщил лоб и постоянно тер шею платком, будто бы воротничок рубашки стал ему тесен. Джорджианна хорошо знала эти признаки. И старательно их не замечала. И совсем уж разболелась, когда вдруг почувствовала, что на нее смотрят. Она уцепилась за этот взгляд, как тонущий за протянутую руку. И тончайшая нить на долю мгновенья связала Джорджианну с девушкой, на корсаже которой неестественно ярко сверкала золотая цапля.

Узнать имя девчонки оказалось легко. Несколько фраз, неозвученных вопросов и Джорджи, счастливый, что вопросы эти не являются неудобными, мигом все выяснил.

Эмили Спрингфлауэр. Двадцать два года. Родители погибли во младенчестве, но в старушенции Хоцвальд вдруг проснулось христианское милосердие, которое и подвигло на опеку над девочкой. Конечно, поговаривали, что милосердие это оказалось весьма выгодным для Хоцвальдов, но… но какая разница, если хорошо было всем? Правда, конечно, странно, что старуха столько тянула с представлением Эмили свету. Ну да Хоцвальды все с причудами.

— Итак, милочка, на бал вы, вне всяких сомнений, идете. И раз уж вышло так, что ваша опекунша не может представить вас свету, то я возьму этот труд на себя. Не стоит благодарностей, мне будет даже интересно, но…

Джорджианна поднялась и, захлопнув веер, велела:

— Покажите мне ваше платье.

— Платье?

О нет! Пусть только она не будет полной дурой. С ними так сложно.

— Платье. Надеюсь, ваше платье уже готово? Вы должны были позаботиться о том, чтобы ее платье было готово!

Тетушка, полноватая женщина сонного вида, закивала. Отложив вышивку, на которой за время разговора не добавилось ни стежка, она поспешила заверить:

— Готово! Мы его с собой привезли.

Джорджианна подавила вздох. Час от часу не легче. Небось, шила местная портниха по журналам двадцатилетней давности, полуслепая, но уверенная, что количеством оборок платье не испортишь.

— Показывайте. Эмили, милочка, правильное платье — это очень важно!

О, на первом балу на Джорджианне было ужасное платье, и она чувствовала, что в этом наряде напоминает швабру, обернутую в несколько слоев белого шелка. А еще тот бант на груди, который все норовил съехать…

На том балу Джорджианна жалась к стене и умоляла Всевышнего, чтобы ее не заметили. А потом ее пригласили на танец, и пригласивший был столь неуклюж, что Джорджианне сразу стало легче.

Кто бы мог подумать, что та давняя встреча обернется ныне такой болью!

На деле платье оказалось не таким и ужасным.

— Так плохо? — тихо спросила Эмили. Джорджианна лишь пожала плечами: во всяком случае обошлось без кринолинов, размером с циферблат Большого Бенни. Скорее платье было слишком уж просто. Невыразительно, как форменный наряд сиделки.

— Нужно другое. Собирайтесь. Нам следует нанести визит Ворту. Конечно, уже поздно, но мне он не откажет. Определенно.

— Леди Фэйр, но ведь это очень дорого!

— Конечно, дорого, милочка. А что вы хотели? Профессиональная охота на мужа — занятие не из дешевых. Между прочим, радуйтесь, что ваш статус позволяет явиться без драгоценностей. Поиск приличных украшений за три дня до бала столь же безнадежен, как и стремления гувернантки стать герцогиней… вы, к слову, надеюсь, не рассчитываете на герцога? Конечно, заманчивая добыча, но они либо прочно женаты, либо помолвлены, либо отвратительно стары. Хотя… — леди Джорджианна смерила подопечную придирчивым взглядом. Нет, все-таки, пожалуй, что нет. Девица слишком простовата для Хэйеса. И старовата.

Все-таки Хоцвальдам следовало вывести ее в свет на пару лет раньше.

Эмили собралась с похвальной быстротой, а Джорджианна вдруг подумала, что вся эта суета, которая вот-вот начнется, будет забавной.

И вдвойне забавно, если Эмили сделает лучшую партию, чем американка Летиции. А почему бы нет? Конечно, у американки приданое, зато Эмили — образец чистоты, нравственности и хорошего воспитания.

А воспитание — это уже немало.

Джованни ступал медленно и аккуратно. Согнувшись едва ли не пополам, он обеими руками придерживал ящик, не доверяя широким лямкам, что врезались в кожу.

— Аккуратнее, аккуратнее, — лопотал карлик, бежавший рядом. Он вытягивал ручонки и охал, когда Джованни случалось наклониться. — С дороги, с дороги! Груз для доктора…

Джованни вздыхал. Сиделки, растеряв прежнюю сановную неторопливость, разбегались, уводя редких по полуденному времени пациентов, единственный же из врачей, которого случилось встретить на пути, замер, разглядывая Джованни с профессиональным интересом.

Карлик даже расслышал, как доктор прошептал в спину:

— Просто поразительный экземпляр! Просто поразительный.

Джованни заурчал, пришлось срочно сунуть ему леденец, каковых осталось едва горсти две. А еще в подвал спускаться. И карлик, вздохнув, сказал привычное:

— Осторожнее!

Их уже ждали, не в самом подвале, но в комнатушке над ним. Прежде здесь собирали грязное белье, каковое раз в две недели поручали прачкам, и карлику казалось, что прежняя вонь прочно въелась в каменные стены. Почти также прочно, как плесень по ободу окна.

Заставив Джованни стать спиной к столу, карлик аккуратно перерезал постромки, охнул, когда показалось, что в ящике-таки звякнуло, и перекрестился.

— Ну и как все прошло? — Следовало ожидать, что этот явится незамедлительно, но карлик все равно вздрогнул.

— Х-хорошо, д-доктор Дайвел. Все прошло хорошо. Груз доставлен и я…

— Не нашел ничего лучшего, как притащить его сюда посередине дня. — Доктор Дайвел снял маску и перчатки. Достав из кармана тюбик с мазью, он принялся неторопливо покрывать толстым слоем покрасневшую кожу.

Карлик ждал. Гигант-Джованни тоже.

— Ладно. Я всегда знал, что мозгов в тебе также мало, как роста. Открывай. Мне не терпится.

— Джо…

— Нет, только испортит. И по-моему, я тебе говорил, чтобы ты убрал его с глаз долой.

— Но ящик…

— Можно было нанять грузчиков. Трезвых хороших грузчиков. Или Фло с Эгинсоном поручить. Но ты предпочел доверить ценную вещь кукле. Несовершенной, безмозглой кукле. Ко всему и приметной. Ну? В чем дело? — Доктор Дайвел провел ладонями по крышке, стряхивая пыль.

— Лукреция… она очень привязана. Она будет скучать и… я ведь исчез. Пойдут разговоры. А если и он исчезнет, то… — карлик говорил очень тихо. — Джованни не тупой! Он полезный. И если бы он тогда был со мной, он, а не крыса-Эгинсон, то мальчишка не сбежал бы! А я, между прочим, предупреждал, что он может уйти! Что всякое случается и…

Крохотная ладошка легла на кучерявые волосы и Джованни блаженно зажмурился.

— И теперь он точно больше не сунется в дом.

— Сунется, — доктор Дайвел говорил совершенно спокойно. — Голубок и горлица никогда не ссорятся. Поэтому сунется. Но ты мне врешь. А я не люблю, когда мои люди мне врут. Кому угодно, но не мне.

— Я не… — Карлик заглянул в темно-красные глаза доктора и, съежившись, признался. — Это всего пару раз было! Он же… и никто ничего не понял! Я хотел просто посмотреть! Вы же сами говорили, что мы должны наблюдать. Собирать информацию.

— И деньги.

— Нет-нет… ну, то есть да, только их совсем немного! Это сначала на него не ставили, а потом только на него и ставили. Он же сильнее. Всех сильнее.

Гигант заурчал и выдал:

— Джванни хрший.

— Хороший, хороший. На конфетку. Джованни — лучший из бойцов, потому что…

— Потому что кукла. Ненужная и опасная кукла. Избавься от него. Слышишь?

Карлик поник.

— Слышишь?

— Д-да.

Мысленно он проклял тот день, когда заключил сделку, которая изменила все. О да, Дьявол честно выполнил все свои обещания, но тем горше отдавать душу.

И Лукреция расстроится…

— Открывай, — доктор соизволил проявить нетерпение. И карлик достал из-за пояса связку ключей. Четыре замка, четыре щелчка и четыре слетевших дужки. Крышку столкнуть не вышло — силенок не хватило — и пришлось звать Джованни.

Гигант с легкостью переставил доску к стене и вернулся в угол. Ну зачем от него избавляться? Он тихий. Спокойный. Конфеты любит. И Лукрецию бережет. И времени на него самую малость уходит: завел, смазал и все. А что бои, так с ними и покончено.

— Ну разве она не совершенна? — Доктор Дайвел, запустив руки по локти в солому, вытащил из ящика фарфоровую голову размером с мяч. — Просто чудо!

Жуть. Как есть жуть, даже жутче того, что в подвале видеть случалось. Голова выглядела почти как настоящая. Вот только кожа чересчур бела да отливает глянцевой пленкой лака. И румянец рисованный, и глаза каменные. А вот волосики, те как есть настоящие, золотом мягчайшим, живым отливают, закручены в локоны, убраны под сетку.

— Я назову тебя Суок, — прошептал доктор на фарфоровое ухо.

Карлик пинком заставил Джованни подняться и, взяв за руку, потащил наверх. Там, под угасающим солнцем, он долго стоял, вглядываясь в небо, а гигант рядом приплясывал да смачно грыз леденец.

После Вогта Джорджианна велела ехать к себе. Визит несказанно ее утомил. Ну кто знал, что маэстро окажется столь упрям? Но тем дороже победа. А побеждать Джорджианна любила и теперь, уверившись в собственных силах, с энтузиазмом думала о деле.

Дело скромно пило кофе и помалкивало. В высшей степени благоразумное поведение.

— Бал — это первое знакомство. Представление вас. Все будут смотреть. Сравнивать. Обсуждать, — Джорджианна вдохнула волшебный аромат свежезаваренного чая.

О, она хорошо помнила это ощущение, когда вызолоченные двери распахиваются, пропуская в душную бальную залу, уже битком набитую людьми. И все замирают, оборачиваются разом, щупают настороженными взглядами, а после, столь же быстро утратив интерес, отворачиваются.

Пожалуй, последнее было хуже всего.

Шум. Гам. Музыка. Запахи, от которых кружится голова, и одиночество.

— Тебя, милочка, будут обсуждать с особой любовью. И тут уж ничего не поделаешь. На вопросы отвечай вежливо, но не особо распространяйся, иначе переврут и пустят сплетни. В прошлом году девица Стардайл обмолвилась, что ее гувернантка почитывает французские романы. Ты не представляешь, что говорили! Ну не о гувернантке, конечно. Кому она интересна? А вот Стардайлам пришлось уехать из города. Думаю, и в этом году им историю припомнят! — леди Джорджианна с наслаждением откинулась на спинку кресла. Еще бы корсет снять… или хотя бы не шнуровать столь туго…

Пишут, что у Лепаж талия семнадцать дюймов. На два меньше, чем у Джорджианны.

— Конечно, совсем дичиться не стоит. Поговорите о музыке или поэзии, лучше заранее почитать критические статьи в "Литературном салоне", дабы не попасть в неудобное положение. Или еще о театре. К примеру, можно смело говорить, что Кин великолепен, а Лепаж внушает некоторые надежды…

Эмили кивнула и заморгала часто-часто, будто вот-вот заплачет.

— А по-моему она отвратительна. Манерна. И переигрывает.

Эти наивные слова глубоко тронули Джорджианну. Правильно говорила мадам Алоизия о друге. О настоящем друге, с которым можно поделиться бедой, не опасаясь, что беда станет новой сплетней.

Но Джорджианна заставила себя улыбнуться и продолжила:

— Согласна. Лучше говори о надеждах. И веди себя скромно. Приглашения принимай, но навязываться не пытайся. Это дурновкусие. Если случиться быть представленной, присматривайся. И помни, что не все то золото, что блестит. Хороший муж как французский плащ с соболиной подкладкой. Внутренние достоинства с лихвой окупают внешнюю невзрачность. И выбирать его нужно столь же придирчиво, как и плащ. Чуть недосмотришь, и вместо соболя кошку крашеную подсунут. Чуть отвернешься, и моль поест.

Шестнадцатилетняя моль с голосом сирены и лицом ангела. Против такой ни один соболь, более того полинявший, не устоит.

Эх, Джорджи…

— Вы так умны, — сказала Эмили и осторожно прикоснулась к левретке. Собачонка, до того дремавшая, вдруг вскочила, вздыбила шерсть и зарычала, прижав уши к голове. Вот глупое создание!

— Извини, милочка, — Джорджианна спихнула левретку с софы, и та с готовностью забилась под стол. А рычать не прекратила. — И я не умна, я опытна…

И достаточно стара, чтобы давать кому-то советы.

— …я знаю, что в этом мире женщина сама по себе ничего не значит. И единственный ее шанс достичь хоть чего-то — составить удачную партию.

— А как же любовь?

Никак. Любовь приходит и уходит, состарившись как-то и вдруг.

— Любовь, милочка, чувство ненадежное. Не строй иллюзий.

Иначе, когда они станут рушиться, тебя погребет под завалами.

— И не пытайся подражать этим овечкам в белых платьицах. То, что мило в шестнадцать, в двадцать два нелепо. Не стоит забывать о возрасте. Стоит пользоваться его преимуществами…

…пока они есть.

— Постарайся не показаться глупой. Дурость отпугивает почти также, как чрезмерный ум. Смело спрашивай мнений, советов, интересуйся взглядами и не забывай повторять, сколь полезен для тебя был разговор, даже если говорила ты со старым Пэттисоном о разведении коров. Он очень странный, но с его титулом и состоянием это простительно.

Джорджианна вздохнула. Оказывается, быть наставницей не так и просто. Зато от мыслей отвлекает. К примеру почти не хочется знать, где сейчас Джорджи.

Раньше ей было все равно.

И сейчас все равно. Почти. Он вернется домой. Обязательно вернется.

Вернулся лорд Фэйр глубоко заполночь. От него крепко пахло виски и сигарами, но за завесой этих запахов Джорджианне мерещился иной, сладковато-приторный. Или горький? Горечь нынче в моде.

— Я рад, что ты не спишь, — сказал Джорджи. Он заявился к леди Фэйр даже не потрудившись переодеться. И теперь она придирчиво, пусть и исподволь, разглядывала его.

Полноватый. Он и прежде был склонен к полноте, но в последние годы особенно раздался, и даже корсет не в силах был скрыть природного неудобства фигуры. Лысый, но с прежним упрямством отказывается носить парики. Некрасивый.

Близкий.

Надо просто сказать Джорджи, насколько он ей дорог. И что она любит. Да, любит и, наверное, уже давно.

— Я тебя ждала. — Джорджианна почти доплела косу. — Я хотела тебе сказать, что…

— Что?

Какой у него цепкий взгляд. А на сюртуке предательской змейкой волос белый лег.

— Что решила поучаствовать в судьбе одной девушки. Она весьма мила и из хорошей семьи, — Джорджианна говорила, проглотив обиду. Только пальцы вдруг вместо того, чтобы заплетать, косу расплели. — Эмили. Эмили Спрингфлауэр. Воспитанница Хоцвальдов.

— И кто тебя об этом попросил?

Почему он смотрит в зеркало? Почему пытается поймать ее взгляд? И почему так жестоко поступает с нею?

— Никто. — Маленькая ложь в ответ на большую. — Просто… просто девушка в городе и совсем одна. Хоцвальдам не до нее, у них траур и свадьба, и старуха, поговаривают, почти на грани. А Эмили уже двадцать два. И как знать, не вышвырнет ли Ульрик ее после бабкиной смерти? Что ты делаешь?

— Расчесываю. Ты же знаешь, что мне нравится расчесывать волосы.

Знает. Как и то, что не так давно гребень в его руках скользил по соломенным кудрям мадмуазель Лепаж. Наверное, они были мягки. А у Джорджианны стали жесткими и ломкими. Но если перестать краситься, все увидят седину, а с нею и старость.

— Девушка тебе нравится?

— Очень, — совершенно искренне ответила Джорджианна. — Знаешь, ей также одиноко, как и мне. Я соскучилась по детям. Давай уедем?

— Уедем? — Джорджи удивился. — Из Сити? В начале сезона?

Да, в начале сезона. И пусть извечная бездна проглотит этот город вместе с балами, театрами и наглыми молоденькими стервами, норовящими умыкнуть чужого мужа.

— Ты же сам хотел.

Гребень больно дергает волосы, а голос Джорджи становится жестким:

— Если хочешь, я могу устроить твой отъезд. Но мне придется остаться. Работа.

Врет. И Джорджианне придется принять вранье, если она не желает потерять все.

— И я бы хотел, чтобы ты тоже осталась. Чтобы помогла мне.

Косу он заплетает с прежней ловкостью.

— Я хочу, чтобы ты пригласила в свой салон мадмуазель Лепаж. И будет очень хорошо, если ты устроишь ей ангажемент у Баксли или у Фаренхортов.

Это… это просто возмутительно! Да как он смеет?! Нужно сказать, что Джорджианна ни за что в жизни не станет помогать наглой девке. Наоборот, она устроит все, чтобы перед разлюбезной мадмуазель Лепаж закрылись двери всех мало-мальски приличных домов в Сити.

— Чем больше, тем лучше. Ты же согласишься со мной, что девочка очень талантлива?

Чересчур даже.

— Конечно. Я буду рада помочь ей. — Леди Фэйр подала супругу ленту. — Мы должны поддерживать настоящие таланты.

Оставшись одна, леди Фэйр осмелилась взглянуть в зеркало. Волновалась она зря: маска леди сидела идеально.

— Глава 25. В которой снова предаются воспоминаниям, готовятся к балу и спорят с собою

От вида этих стен Персиваля уже мутило, почти также, как от крысы, что осмелев, все ерзала и ерзала, скребла передними лапами, подползая к костру. И жрать хотелось до одури, а паче всего свернуть одну светлую клыкастую башку.

Но Персиваль мужественно боролся со своими желаниями.

— Сколько уже? — спросил он, поглядывая на часы в руке Дорри. Хорошие. С виду, конечно, не самые богатые, без камушков и чеканки, но у Персиваля и таких нету.

— Столько же, сколько пять минут тому. До заката еще три часа.

За это время Персиваль с ума свихнется. Уже свихнулся.

Шепоток в ушах нарастал. И тени подобрались к костру, вот-вот прыгнут.

— Значит, ты тут рос? — уточнил Персиваль, хотя оно и так понятно. Ну да понятие — одно, а ждать, молча пялясь в костер — другое.

— Тут. Некоторое время. Потом в Хантер-Холле. Это когда Эмили в школу для девочек отослали. Ее даже на каникулах селили тут, а меня держали там. Отец считал, что нам не стоит видеться. Что если Эмили убрать, то я про нее забуду.

Какой откровенный. Прям на слезу прошибает.

— И как? Забыл?

— Ты руку себе отпили, а потом постарайся забыть. Посмотрим, как выйдет, — неожиданно огрызнулся Дорри, отползая в тень.

Фу-ты, ну-ты, какие мы нервные. И крыс скалится, защищая

— А ты? Как ты стал таким… таким как сейчас? — клыкастый вежливо обошел скользкий вопрос. Да уж говорил бы прямо: неудачником. Или дерьмом собачьим. Нет, такой, конечно, обзываться не станет, но Персиваль и без слов понимать научен.

— Думайте сами, — сказал тот лейтинантишка, поигрывая стеком. — Ваше будущее зависит от вашего же выбора, но мне кажется, что вам стоит подыскать себе другое занятие, более подходящее такому… такому человеку как вы. В противном случае я буду вынужден доложить об инциденте. И дело будет передано в клирикальный совет.

Он так в глаза глянул, что Персиваль сразу поплыл. Ну и, конечно, в ногах подразмяк, представивши, как этими ногами на чурбан залезать придется, да шею под петлю подставлять. И ведь тоже, словами не сказано, а яснее ясного.

Как у них получается?

— Ты не подумай, что я в душу лезу, — поспешил оправдаться Дориан и взгляд отвел. Не просто отвел, но вперился в стену, словно увидев вдруг что-то важное. — Просто ждать тоскливо. И тихо очень.

Прав он: тоскливо. И очень тихо. А тишину Персиваль не любит, потому как к тишине и непривычный вовсе.

Первым, что Персиваль помнил, был крик.

Кричал отец, грохоча кулаками по стенам и дубовому столу, прорезанному многими трещинами. Кричала матушка, швыряясь словами, как гнилыми яблоками. Они, попадая в цель-самолюбие доводили отца до бешенства, и тогда столу случалось быть перевернутым, тряпью, ютившемуся в древнем комоде, вывернутым, а Персивалю битым.

Но крик жил и за пределами комнатушки. Кричали коты, приветствуя март. Кричали торговки на улицах и шлюхи, споря за клиента. Кричали клиенты и торгаши, торгуясь с надрывом и охотой. Люди, которым случалось забрести в забытые Всевышним доки, быстро приспосабливались, учась говорить криком. Здесь и море орало, билось гневно серыми горбами волн о корабельные туши, качало стапеля и норовило хлестануть соленым по ногам.

Тогда ноги, разбитые и растресканные, не заживающие даже зимой, пекло.

Кроме крика помнились запахи. Солено-гнилой, квашено-капустный, рыбный и человечий.

Помнились люди.

Старая шлюха с гнилыми зубами, которая с прежним упорством выбиралась на улицу, садилась у фонаря и пялилась седыми от катаракты глазами на проходивших мимо людей.

Пьянчужки, одинаковые, что цыплята, которых матушка однажды задумала вывести, но отец, вновь надравшись, передавил.

Матросы. Солдаты. Джентльмены в чистых нарядах и глянцевых колошах. Иногда дамы, которых привозили на дилижансе к старому приюту Раскаявшегося Ангела.

Дамы Персивалю нравились. Да и сам мир тоже. Чем-то напоминал он пойло, которое подавали в местных кабаках, мешая пополам прокисшее пиво и тухлую воду.

И как любое пойло, оно закончилась.

— Одного дня папашка навернул больше обычного и в драку полез. Ну схлопотал пером в брюхо. И ладно бы сразу помер, как приличный человек. Нет, еще неделю матушка последнее выгребала, чтоб врачу заплатить. Заплатила. А потом и на похороны, очень уж ей хотелось прилично все сделать. Ну а как сделала, так и поняла, что все, конец. Тогда и вспомнила про папашу своего…

…ехали три дня, да еще половину шли. Пробирались крысиными ходами улочек, протискиваясь сквозь разношерстную толпу, которая то и дело взрывалась криками.

Задержались на площади, глядя, как вешают. И Персиваль подумал, что неплохо бы палачом стать, тогда его все бояться будут. А матушка поволокла дальше.

За площадью начались совсем другие улицы. Широкие и почти чистые, со стеклянными озерами витрин и резными вывесками, на которых буквы были подрисованы краской. Иногда попадались вывески кованые и даже золоченые.

Люди на этих улицах не кричали. Они степенно шествовали, раскланиваясь друг с другом, и Персиваль прям остолбенел от этакого чудодейства. А матушка, вдруг разозлившись, в ухо вцепилась и закричала, что Персиваль — неблагодарная тварь, из-за которой все и случилось.

Тогда он не очень понял, что из-за него случилось, точнее не сумел подобрать подходящий случай из сотворенного за последние дни, а потому скоро повинился и пообещал, что больше так делать не станет. А матушка заплакала и начала говорить про любовь и Гретна-Грин. И про то, что теперь жизнь у них пойдет совсем-совсем иначе.

Права оказалась. Только сначала был превысокий забор с кованой калиткою. Дорожка из плоских речных камушков. Дом, огромный, как один из кораблей на верфях, только чище и красивей.

И пахнет приятно, а чем — не понять.

Пустили не сразу. Сначала привратник долго выспрашивал, выглядывал, косил желтушным глазом, становясь похожим на старого бойцового петуха. Потом старуха в черном накрахмаленном до скрежета платье повела на кухню. Там Перси дали молока, щедро разбавив водой, и сунули ломоть хлеба с маслом.

Было вкусно.

А потом страшно. Огромная комната пыхала жаром. Металось пламя за начищенной решеткой камина. Пылали свечи — дюжины две — в золоченых канделябрах. И в светозарном мареве этом скрывался старик.

Тощий. Рябой, как грязное куриное яйцо. Лысый. Кривой. Повязка сбилась, выставляя розоватый зев пустой глазницы. Выточенное из слоновой кости глазное яблоко старик ловко перебрасывал из руки в руку. Яблоко норовило выскользнуть из сухих пальцев и подмигивало Перси рисованным глазом.

— Пришла, — скрипучий голос. — Всего шесть лет и ты пришла.

— Да, папа.

— Вспомнила! Наконец ты соизволила вспомнить, что у тебя есть отец!

Руки матушки, до того дрожавшие, вдруг становятся деревянными и толкают Персиваля к старику.

— Иди, — шепчет в спину.

Он бы пошел, но страшно. Глаз в руке останавливается, упирается черным зрачком в живот, и тот отзывается злым урчанием. Выпитое молоко подкатывает к горлу, но Перси сцепив зубы заставляет себя проглотить кислый комок.

— Об отце ли ты думала, когда бежала из дому с первым попавшимся проходимцем? О нем ли печалилась, разрывая помолвку? Или о нем болела душой, навлекая гнев и грязь позора?

— Прости.

— Простить? Сказано было: родителей почитай наравне с Богом! Сказано было: что ты сделаешь для родителей своих, того же ожидай и себе!

Хрустнули суставы, когда старик вдруг наклонился, почти сложившись пополам.

— Ты! — его дыхание смердело тухлой рыбой и чесноком. — Ты привела сюда своего выродка, выставила его передо мной доказательством собственного позора? Думаешь, пробудить во мне жалость?

— Это твой внук!

— Нет. Мои внуки мертвы. Мои внуки умерли в тот день, когда ты, моя единственная дочь, опозорила меня.

Желудок вдруг прыгнул к горлу, выплескивая из Перси бело-зеленую, мелкой крупой разбавленную жижу. Она попала на штаны и на ковер, на блестящий паркет и даже на ботинки старика.

— Мэгги! — заорал он. — Мэгги! Черти бы тебя побрали, тупая корова! Вечно ее не дозовешься…

— Прости, прости, — стенала матушка, не решаясь приблизиться. А Персиваль так и стоял, глядя на испачканный ковер, пока его не взяли за руку и не потащили куда-то.

На кухню. Жар от печи. Запахи. Корыто с водой и кувшин.

— Нужно умыться, — строго говорит леди в платье цвета копченого лосося. — Только вода вот холодная. Но ты же не боишься холодной воды?

— Я ничего не боюсь!

Кроме старика со стеклянным глазом в руке.

— Мой берейтор тоже одноглазым был. И я его жуть как боялся, хотя на самом деле он очень хорошо ко мне относился. Терпеливо. И лошадей любил. А глаз ему при Ватерлоо выжгло. Он еще шутил, что этот глаз Императора видел, и потому больше не захотел видеть ничего и никого… — сказал Дорри и глянул сочувственно. Как будто Персивалю это сочувствие нужно.

Давно все было, так, что и не припомнишь.

Да и, раз на то пошло, охоты особой припоминать нету.

— Он вас прогнал? — любопытный мальчишка не думал отцепляться. Поднявшись, он прошелся вдоль стены, собирая пальцем зеленую плесень. Понюхал. Лизнул. Затем подошел к остаткам досок и принялся в них копаться. Он точно и не слушал Персиваля. А может и точно — не слушал? Но Перси все равно ответил.

— Нет. Оставил.

Лучше бы прогнал. Крику в новом доме было ничуть ни меньше.

Старик вечно был недоволен. Матушкой? потому что сбежала и потому что вернулась. Женой, которая обманула ожидания и не родила детей. Персивалем, который ожиданий не обманывал, но просто существовал. Прислугой. Соседями. Почтальоном. Погодой. Властями. Страной.

Он выливал недовольство, словно помои, на всех, кого угораздило оказаться рядом, и потому Персиваль даже обрадовался, узнав, что его отправляют в школу.

Правда, радость продлилась недолго.

— Доставалось? — Дорри как всегда умудрился влезть с ненужным вопросом.

— Не мне. Я ж здоровый. И тупой.

Дорри хмыкнул. Зря не верит. Или думает, что Перси про себя не знает. Очень даже знает. Он сразу-то понял, что тупой и что вся эта наука в голову не полезет. Совали, щедро сдабривая розгой и поучениями. Вздыхали. Отступали. Разводили руками и, принимая оговоренную плату, морщили носы.

А дед, верно, клял и учителей.

И Перси заодно, усматривая в его тупости Божью кару.

Может, оно, конечно так, да только где теперь другие, умные которые? Издохли на радость червям. А Перси живой, хоть бы и в полной заднице.

И вообще, если разобраться, то не такой уж полной. Случалось и похуже.

Хуже крика только тишина. Это Персиваль понял, когда не сумел закричать.

Тишина была вязкой, что патока. Залепив глотку дымом, она медленно выедала глаза.

И скалилась темнолицая Кали, протягивала руки, предлагая черепа. Открытый рот ее сочился кровью, которая текла по голой груди, по животу, по поясу из человечьих рук. Кровь омывала широко разведенные ноги и капала со ступней на ладони старика-джемадара.

Нагая богиня, женщина Шивы.

Темная мать, жена Шивы.

Возлюбленная темная богиня.

Мир — твой, страдания — твои.

Слова рождались внутри Персиваля, он открывал рот, чтобы выплюнуть их, но вместо слов вываливались осклизлые комки рвоты. И шакалы, собравшиеся вокруг джемадара, поворачивали морды.

Голая танцовщица, победительница времени.

Кали, приди и явись паучьей нитью.

Мир есть страдание.

Братья сошлись во имя Кали, дочери гор, великой матери всего.

Я утолю твой голод, жующая мясо.

Младшие тхаги помогли старику снять одежду и размазали кровь по коже, старательно втерев в морщины. Капрал рядом заскулил, и звук прошел сквозь мышцы и шкуру, приглушив слова.

Богиня пылающих погребальных костров,

Выдвини к нам своих преданных воинов.

Бледные духи возводят защиту.

Хайль, Хайль! Хамунда-Кали, богиня властная во всем.

Мы упиваемся твоим танцем, когда твоя нога касается земного шара.

Руки старика опустились, и кровяные струи беспрепятственно полетели на землю. Упали на брюхо шакалы, закрутилась, словно обезумев, пантера, и тускло заблестели глаза богини.

Нектар мертвых. Колокола громов. Королева гор.

Джаграта Калика, Кали-ма.

Заткнись! Заткнись! Были бы руки свободны, сам бы сердце выдрал, только бы оно заткнулось.

Стучит. Требует присоединиться к песне. Ставит клеймо на Персивале, отделяя его от прочих.

Дергается лейтенантик, шлепает губами, а Персиваль его не слышит. Только не слыша, все равно понимает:

— Сделай что-нибудь! Ты же клирик! — на белой щеке пылает клеймо, алое, как глаза лейтенанта. И Персиваль, не желая глядеть в глаза, пялится на клеймо.

В Персивале не осталось веры, а значит и силы. Ее и не было никогда. Умение было. Притворство. Везение. Все закончилось. Жизни и той на пару строк всего.

Чего теперь плакаться?

Чего дергаться?

— Прими… — шепчет кто-то сквозь строки песни. — Признай. Ты мой.

У Кали-Хамунды лик Богоматери.

Тхаги поднесли джемадару череп-чашу. Он выпил и тут же повалился на спину, судорожно хрипя.

Первородный поток обновления,

я призываю богиню разрушения.

Старика подняли за ноги и быстрыми движениями вскрыли яремные вены. Черная кровь расплавила камень, и джемадар раззявился в беззвучном крике. Клыки его были желты, а язык — черен.

О Хере Махакали, Хайль!

Капалина.

Капрала забрали. Вздернули и тоже по горлу полоснули, смывая черное алым.

— Сделай же… — визг лейтенанта ударил по ушам. И клеймо на щеке вспыхнуло третьим глазом, ее меткой, ее благословением.

Каласамкарсини,

Дурга,

Лейтенанта забрали. Подвесили вверх ногами и отступили. Тхаги окружили дохлого старика, вставили в дыры на шее длинные трубки, которые протянули к лейтенанту. Тот ерзал, что гусеница над костром, да только Персиваль знал — ни хрена у него не получится.

Она не позволит.

Махадэви,

Бхавани,

И у Персиваля не получится.

Все сдохнут.

Бхаирави

Плясал лейтенантик на нитке-веревке, лилась кровушка по трубкам, набухал соком новой жизни джемадар.

А в груди Персиваля клокотала песня чужих слов, и тишина вокруг не оставляла шанса ее не слышать. Уже и слова непонятны, но не отпускают.

Sa etan panca pasun apsyat —

purusam, as'vam, gam, avim, ajam…

Взмах, и голова лейтенанта полетела аккурат между растопыренных ляжек богини… и благословенный выстрел разломал тишину.

И выстрелом же хрустнула, раскалываясь, доска в костре.

— Тебя спасли? — идиотский вопрос, но чтобы не вернулась тишина, Персиваль ответил:

— Как видишь.

— Они… те жрецы… они были… вампирами?

Еще один идиотский вопрос.

— Были.

Дорри замолкает. Ну какого он молчит? В кои-то веки его болтовня нужна Персивалю.

— Они другие, — наконец, произносит Дорри со скорбной физией. — Они не знают Бога.

Зато знают Богиню. У нее черное лицо с красными губами, три глаза и четыре руки. Ей служат тхаги и крысы. Она меч. Она яд. Она чума. Она судьба, а от судьбы не спрятаться за океаном. Персиваль это знает. Но чем знать, лучше пить. Иногда становится легче.

— И тот жрец… это не чудо. Обыкновенное переливание крови. Со старой вышел яд, а новая вернула жизненные силы.

Конечно. И полковой врач то же самое твердил. Да только повторять что-то не брался, поговаривали, что уже пробовал. Видать, не вышло.

И Дженни стояла перед зеркалом. На ней было новое платье — просто чудо до чего хорошее — и новые башмачки. Даже чулки и те новые! Серая горничная со скучным лицом, расчесав волосы — ох и пребольно же она их дергала! — закрепила локоны черными шпильками, и шляпкой соломенной прикрыла.

Ради шляпки Дженни готова была терпеть. Ну и конечно ради господина доктора, который ее спас. А в том, что он спас, Дженни не сомневалась. Она и раньше много слышала о девочках, что уезжали в Сити и там пропадали, или хуже того продавали свою честь, поддавшись на сладкие посулы, и становились теми, о ком приличные люди не упоминают.

Мама Дженни была очень приличной. И папа тоже. И Дженни сама. Она на посулы не поддавалась, ей, если можно сказать, вовсе никто ничего не сулил. Просто на вокзале, когда Дженни ошалевшая от шума, гама и дымной вони вагона, вывалилась на перрон, ее встретила миссис Лозе…

— Ты очень мила, — сказал доктор и, присев на корточки, поправил выбившийся локон. — Ты просто чудо как мила.

— С-спасибо, — Дженни до сих пор робела, встречаясь с ним. Нет, конечно не потому, что он вампир. Дженни не дурочка какая, чтобы вампиров бояться, просто… просто страшно вдруг становилось, что он передумает. Или что Дженни сделает чего-то не того и подведет доктора.

— Спасибо, сэр. Правильно отвечать так. Не волнуйся, ты научишься. У тебя есть целых две недели, чтобы научиться. Ты ведь постараешься? Для меня?

Дженни кивнула. Конечно, она постарается!

— Ты должна очень-очень постараться, чтобы стать настоящей маленькой леди, Суок.

— Да, сэр.

— Видишь, у тебя уже получается. — Он провел мизинцем по щеке. — Но я вижу, ты хочешь что-то спросить?

— Д-да, сэр. Вы сказали, что две недели…

— Что у меня есть две недели. Повтори.

— Что у меня есть две недели. А что потом? Сэр? — подумав, на всякий случай добавила Дженни.

— Правильно говорить "что будет потом". Но ты права, ты должна знать. Потом будет большой бал. Главный бал сезона.

— Настоящий?

— Конечно, настоящий. И я тебе обещаю, что ты попадешь на него. И даже встретишь принца… правда, потом начнется совсем другая сказка, моя Суок.

Доктор поцеловал Дженни в щеку. Пахло от него неприятно, больницей, но запах — такая мелочь! И не нужен Дженни никакой принц. Ей доктор нравится. Очень.

— Безмерно рада, что ты, наконец, обо мне вспомнил. — Старуха сидела, опершись на подушки. Скрещенные на груди руки ее были неестественно смуглы, выбившиеся из-под чепца пряди отливали синевой, а пробитая клыком губа кровоточила. Сиделка то и дело прикладывала к губе шарик корпии, смоченной в уксусе, старуха отмахивалась, но не прогоняла сиделку.

Молодой человек поклонился и молча указал на дверь.

— Иди, иди, Нэнси. Я уж как-нибудь и без тебя проживу, — сказала старуха, отбирая шарик.

Сиделка присела в реверансе и вышла из комнаты, юбки ее шелестели весьма неодобрительно.

— Как ваше здоровье, бабушка? — юноша поставил стул напротив кровати, но садиться не спешил. Он стоял, опираясь локтями на высокую спинку и весьма нахально разглядывал старуху.

— Если боишься, что я умру назло тебе…

— С вас вполне станется.

— …успокойся, я не настолько выжила из ума. Когда свадьба?

— В воскресенье.

— Торопишься.

— Обстоятельства таковы, что лучше поспешить. — Юноша извлек из кармана часы на цепочке и выразительно постучал когтем по циферблату. — Время порой любит пошутить…

Старуха хмыкнула и, сплюнув кровью на корпию, просипела.

— Не волнуйся, я проживу еще достаточно долго, чтобы увидеть, как ты раскаешься в этой глупости. Подумать только…

— Не думайте. Говорят, женщинам это вредно.

— Ульрик, порой ты слишком уж забываешься. Садись.

Ослушаться юноша не посмел. Но сел он в позе вольной, закинув ногу за ногу, положил на колени белоснежную тросточку.

— Я хотел узнать, не было ли…

— Не было, — неожиданно резко отозвалась старуха. — Ничего не было.

— Я просто подумал…

— Думать вы оба не умеете. Это ж надо было выкинуть подобный фортель?! Я умираю, а в это время один мой внук исчезает, второй сходит с ума. Из-за чего, Ульрик? Из-за какой-то девки? — Она закашлялась и кашляла долго, выплевывая на одеяло красное. Юноша, мигом потеряв былое безразличие, кинулся к кровати, крича:

— Нэнси! Нэнси, бабушке плохо…

Вбежавшая сиделка оттеснила Ульрика от старухи. Некоторое время он стоял, глядя на то, как ловко Нэнси управляется, но дожидаться окончания приступа не стал: бесшумно вышел из комнаты.

Десятью минутами позже, Ульрик сидел в опустевшем кресле и вертел в руках часы. Одежда на нем была прежней, сильно испачканной кровью, но Ульрик этого, казалось, не замечал. Устремив взгляд на песочные часы, он думал о чем-то своем.

Возможно, о грядущей свадьбе, а возможно, о чем-то совсем ином.

— Убей ее, — настойчиво требовал голос. — Убей… убей-убей-убей!

— Глава 26. О том, что любые приключения имеют обыкновение заканчиваться

Если Персиваль догадается, он меня убьет. Я даже знаю как: возьмет голову в свои ручищи и сожмет, как заводской пресс сжимает лист железа. Или резко дернет, чтобы шея хрустнула.

Но я все-таки надеялся на лучшее: Перси не настолько хорошо разбирается в химии, чтобы понять причину нашей с ним откровенности. Да и я сам, признаться, не сразу сообразил, в чем суть дела.

И чем так знаком мне этот едва ощутимый, кисловатый аромат, исходящий от досок.

Нет, конечно, может статься такое, что мы с Персивалем, оказавшись в ситуации вынужденного соседства, прониклись друг к другу симпатией и оттого поделились сокровенными и полузабытыми даже воспоминаниями. И наново пережили неприятнейшие моменты из прошлого. Совпадение? Или зеленая пыльца, осевшая на стенах, мебели и досках, которыми Персиваль костер подкармливал? Зеленая пыльца появилась давно. Более того, я точно знал, откуда она взялась!

Значит, тогда у меня все-таки получилось!

Нужно было лишь подождать, но я был нетерпелив. И весьма неаккуратен.

И следовательно, если Персиваль все-таки догадается и свернет мне шею, то в собственной смерти буду виноват я сам. Но кто бы мог подумать!

Aspergillum somniferum все-таки существует! И вовсе не зря я извел ту партию "особого" табака.

Выбрав колонию поярче, я стер ее платком, который затолкал в пыльную пробирку с трещиной. Конечно, вариант сомнительный, но все лучше, чем в кармане таскать.

— Чего творишь?

— Да так… крайне интересный штамм Аспергиллума, который я пробовал… — пытаясь заткнуться, я прикусил язык. Помогло. Но выбираться отсюда надо и побыстрее. А то ведь разболтаю.

Истинно разболтаю.

Потому что неправ был учитель, дело отнюдь не в табаке, а в том, что на табаке проросло!

Пробирка в ладони предупреждающе хрустнула. Но Персиваль, поднявшись, уже зажигал свечи. Костер он затоптал и мрачно предупредил:

— Наверху пойдешь за мной. Постарайся не шуметь. Не высовывайся. И крысу свою убери куда-нибудь, а?

Я снял Ратта с плеча и сунул во второй карман куртки. Он зашипел и заерзал, пытаясь выбраться. Пришлось щелкнуть по носу: терпи. Я же терплю.

И самое главное — помалкиваю.

Дверь из тайника открылась со скрипом. Оттеснив меня, Персиваль выбрался из шкафа. Отсутствовал он недолго, а появившись, шикнул:

— Идем. Быстро.

И мы пошли.

Из коридора в коридор, прячась в вуалях теней и избегая света. Дом еще лишь готовился ко сну. Визгливо спорили горничные. Деловито перебирала столовое серебро экономка — в приоткрытую дверь мне даже удалось разглядеть вечно сутулую спину ее и руки, ловко щупавшие вилки. Громко орала кухарка, и голос ее, искаженный дымоходами, казался воем ветра.

На миг я решился: нельзя уходить! Я ведь так и не встретил Эмили! Не спросил! Не выяснил! Не…

— Не дури, — Персиваль сжал локоть, пригрозив. — А то руку сломаю.

— Не сломаешь, — также шепотом ответил я.

— Тогда просто не дури. Если нас увидят — поднимут крик. А коли и вправду все так, как я думаю, то тебя тут без полиции пришибут. И меня с тобой.

Персиваль вдруг зажал мне рот и придавил к стене. Мимо медленно и важно прошествовала тетушка Беата. Она прошла так близко, что я мог бы коснуться ее юбок. За ней на почтительном отдалении следовал дворецкий, на лице которого была привычная маска равнодушия.

— Постарайтесь сделать так, чтобы леди Фэйр ни в чем не испытывала неудобств… — говорила тетушка, постукивая веером по раскрытой ладони.

— Да, миссис.

— Ее покровительство весьма важно для Эмили…

— Да, миссис.

— И я не хочу, чтобы нас сочли излишне… провинциальными. Это может помешать леди Эмили найти подходящую партию. Понимаете?

— Да, миссис.

— Сегодняшние розы были слишком мелкими…

— Это такой сорт, миссис.

— Завтра извольте лично проследить, чтобы…

Их силуэты растворились в тени коридора, а голоса, смешавшись с иными звуками, стихли.

— Я не могу вот так взять уйти, — сказал я в ладонь Персивалю.

— Можешь. И уйдешь. А потом накалякаешь бумажку с приглашеньицем. Коль ты им так сильно сдался, то на свиданку припрутся. Там уже глянешь, сообразишь чего и как.

— А Эмили?

— Твоей Эмили ничегошеньки не грозит. И грозить не будет, пока до тебя не доберутся. Потерпит.

Ратт, высунувшись из кармана, тонко свистнул. Кажется, он был всецело согласен с Персивалем, а потому и мне не оставалось ничего, кроме как подчиниться.

Из дома выбрались с поразительной легкостью, через то же окно, через которое попали. Комнату уже успели привести в порядок, да и само стекло заменили, но к счастью, не запечатали. Вывалившись в сад, я с наслаждением вдохнул тяжелый и сырой воздух.

Шел дождь. Мелкий и нудный, он беспокоил розы и заставлял мелко вздрагивать широкие листья гортензий. Он застревал в густой траве россыпями серебристых бусин. Он пробирался вдоль дорожек ручьями и разливался озерами…

Я стоял в тени старой ивы и, запрокинув голову, ловил ртом капли.

— Идем, — наконец, не выдержал Персиваль, развозя по лицу грязь. — Тетки, небось, изошлись уже.

И Минди тоже.

Странно, я только сейчас о ней вспомнил. И огорчился, что она, должно быть, волновалась или, хуже того, решила, будто я обманываю и нарочно скрываюсь.

Улицы Сити, вылизанные дождем до седого блеска, казались бесконечно длинными. От моего предложения нанять экипаж Персиваль отказался и просто ускорил шаг. Он так спешил добраться домой, что я еле-еле поспевал следом.

Молчали. Делали вид, что не знаем друг друга.

— Ты это, — добравшись до горбатого мостика, за которым начинался Гарден-Мьюс, Персиваль остановился. Вымокший до нитки, грязный, он был страшен. Я, пожалуй, тоже. — Забудь. Обо всем, чего слышал — забудь.

Внизу, расшибаясь в брызги о каменные опоры, летела вода. И гул напоенного дождем потока скрывал слова. Я мог бы сделать вид, что не расслышал, а вместо этого сказал:

— Ты тоже.

В моем кармане лежала пробирка. Если вдруг однажды я сойду с ума и соскучусь по общению, то всегда смогу повторить эксперимент.

А в доме на Эннисмор-Гарден-Мьюс нас ждали. Окна его были светлы, трубы грели ночь клубами дыма, и стоило коснуться дверного молотка, как дверь открылась.

— Персиваль! — воскликнула мисс Пэгги, всплескивая руками.

— Дориан?! — в ужасе прошептала миссис Мэгги.

— О Божечки ты мой! Вы выглядите ужасно! — совершенно искренне сказала Минди, оттесняя обеих тетушек. — Прямо как мой папенька, когда еще на шахтах работал. Целый-целехонький день в забое, придет весь чумазый, ведро воды на себя вывернет и смеется, когда маменька его ругать начинает…

Наверное, я был рад, что она здесь.

— …ваше исчезновение нас очень…

— …Персиваль, негодный мальчишка, как ты мог так поступить? Сгинул и с концами…

— …мы уж подумали, как бы не случилось беды какой…

— …мой папенька, когда вымокать доводилось, пиво горячее пил. С медом. Ну или винцо на худой конец. В доме есть винцо?

Мы с Персивалем переглянулись. Не знаю, как он, но я был почти счастлив оказаться дома.

— Глава 27. О случайных встречах и неожиданных прозрениях

Мелко моросил дождь. Капли собирались озерцами в широких листьях репейника, чтобы скатываться к корням старого дуба. В переплетении их, забившись в глубокую нору, пряталась крыса. Изредка она высовывала нос, нюхала воздух и, вздохнув, снова исчезала в укрытии.

Дождь зарядил надолго.

Крысе это не нравилось, но в конце концов она смирилась и принялась раскапывать подстилку из прелых листьев. Сожрав несколько жирных дождевых червей и сочную жужелицу, крыса улеглась и закрыла глаза. Но даже во сне ее уши продолжали чутко вслушиваться в шорохи дождя.

Рядом с крысой лежал конверт из плотной промасленной бумаги, с одного конца его виднелась веревочная петля со следами зубов.

Мэри-Джейн дождь не любила. И не оттого, что стоило зарядить дождю, как в комнатушке ее селилась сырость, от которой даже камин не спасал. Скорее уж потому, что становилось невыносимо грустно.

А главное, вспоминался тот день, когда Мэри-Джейн едва не сделали предложение.

Тогда ведь тоже шел дождь, и капли шелестели, словно шелковые юбки ее воображаемого свадебного наряда. И белая муть тумана вуалью прикрыла небо. Капли собирались на цветных витражах, романтично горели свечи — Мэри-Джейн сама расставила их, украсив комнату созвездием огней.

Он обещал приехать.

Она ждала. Она слушала дождь, сочиняя свое будущее. Она изо всех сил не обращала внимания на время, и лишь когда сквозь шум и шелест донесся стук копыт да звон сбруи, поспешно взяла книгу.

Читать Мэри-Джейн не очень любила, но заметила, что женщины с книгами смотрятся весьма изящно. Вот постучали в дверь. Открыли. Голоса не слышны, но…

Шаги по лестнице. Какие уверенные, какие тяжелые.

Харпи открывает и кланяется, пропуская посетителя.

— Мисс Пингви? — сухо осведомляется тот, разглядывая Мэри-Джейн, как верно, разглядывал лошадей на Тэттерсолз. И сердце замирает, потому что меньше всего Мэри-Джейн хочется видеть этого человека. Но он не собирается уходить. Наоборот, он устраивается в кресле, закидывает ногу за ногу, демонстрируя пренебрежение к ее особе. На сапогах для верховой езды блестят капли, а на ковре остаются вмятины от квадратных каблуков.

— Я приехал, чтобы поговорить с вами, мисс Пингви, о моем сыне.

Но приехать должен был именно Вальтер!

— Который успел совершить достаточно глупостей, но все же вовремя остановился.

Мэри-Джейн уже понимает, что произошло, но надежда отказывается умирать.

— Брак с вами был бы ошибкой, надеюсь, вы-то это понимаете?

Ошибкой? О нет! Это было бы шансом на новую жизнь! Для обоих…

— Или нет? Пожалуй, вы чересчур молоды. В этом беда нынешней молодежи, они слишком много о себе воображают.

Мэри-Джейн вцепилась в книгу, словно та могла помочь.

— Итак, при всем моем уважении к вам и вашему отцу, я вынужден буду просить его съехать во избежание дальнейших инцидентов, которые бы могли бросить тень на доброе имя Вальтера. Я готов в некоторой степени компенсировать причиняемые неудобства, однако вам следует помнить, что все произошедшее — ваша и ничья боле вина. А теперь прошу, — он сунул руку за отворот сюртука и извлек примятое письмо. — Там сказано все.

И вправду сказано. Мэри-Джейн хранила это письмо и, когда ее обуревала-таки меланхолия, перечитывала, щедро орошая каждое слово слезами. Обычно, после этого ей становилось легче.

И вот теперь она согнала с колен кошку, отмахнулась потрепанным веером еще от двух и, добравшись до секретера, открыла заветный ящик. За пять прошедших лет бумага поистерлась на сгибах, грозя развалиться на отдельные фрагменты, и Мэри-Джейн всерьез подумывала о том, чтобы наклеить письмо на картон, украсить высушенными лепестками белых роз и, заключив в рамочку — непременно с печальными ангелочками — повесить на стену.

Ее затянувшееся девичество и разбитые надежды требовали достойного обрамления. Возможно, когда-нибудь, она напишет роман о прекрасной деве, чье сердце разбил коварный соблазнитель…

И жаль, что до соблазнения все же не дошло, тогда Мэри-Джейн могла бы настоять на свадьбе.

Кошки вдруг насторожились и заурчали слаженным хором. А затем в дверь раздался стук.

— Кто там? — спросила Мэри-Джейн, сетуя, что старуха Джилл уже спит, а значит, дверь придется открывать самой.

А вдруг это Вальтер? Он понял, что несчастлив или что любил лишь ее одну и теперь…

Кошки завыли. Черный Бес, вскочив на стол, выгнулся дугой.

— Брысь пошел! — внезапно очнувшаяся надежда полностью завладела Мэри-Джейн. Подхватив юбки, она торопливо спустилась и открыла дверь.

— Вам письмо, — сказал толстяк в плаще, протягивая мокрый прямоугольник с расплывшимися буквами.

Всего лишь письмо?

От Вальтера?

Мэри-Джейн протянула руку, а толстяк вдруг схватил за запястье, дернул к себе, одновременно прижимая к лицу пропитанную чем-то вонючим тряпку.

Голова закружилась, а голос дождя стал оглушительно-громким.

Теперь Мэри-Джейн дождь ненавидела.

Он шел за ней давно. С того самого момента, когда случайный взгляд, скользнув по толпе, вдруг зацепился за шляпку с пучком увядших незабудок на белой ленте. Девушка повернулась, и он понял, что не сможет отступить.

Она ведь так похожа…

Узкое лицо с непристойно ярким румянцем. Соломенные волосы, прядка которых, выбившись из-под шляпки, щекотала шею. Белый воротничок дешевого кружева. Колокол юбки и узкая талия.

Он смотрел, пока девушка не скрылась в толпе, и, поняв, что почти потерял, кинулся следом. Он распихивал толпу локтями, огрызаясь и порой орудуя тростью.

Визжат? Плевать!

Запомнят?

Плохо. Не страшно. Опишут маску и одежду, а в одежде примечательного мало. И маски такие есть у каждого…

Нет, нельзя. Осторожность. Отец учил, что превыше всего — осторожность. И значит… ничего не значит. Он должен ее догнать.

Девушка стояла у лавки бакалейщика, придирчиво разглядывая витрину. И он вздохнул, прижал руку к груди, пытаясь унять колотящееся сердце. Заставил себя пройти мимо, пусть и шел медленно, мучительно борясь с желанием коснуться ее шеи.

— Полфунта сахару, пожалуйста, — сказала девушка, и он вздрогнул, поскольку не мог не узнать этот голос. Неужели…

— Убей, — прошелестело ветром в ушах.

— Нет.

Сказал вслух, и грязная нищенка, что тянулась за ним от самого моста, нудно клянча подаяние, отпрыгнула.

— Я не буду. Не здесь. Не сейчас. Люди. Время.

— Убей.

— Я не хочу. Это все ты. И только ты. Но еще ведь рано? Рано, конечно. Я знаю. Я…

— Убей.

Прогрохотала карета, заглушая его ответ, и звон подков о мостовую смешался со смехом, которого, правда, не существовало. Пора было уходить.

Дождь давным-давно прекратился. Солнце, разгораясь, топило туманы, и молоко их стекало в грязную воду реки, подкрашивая ее желтым. И каменные крылья Регентского моста тяжко проседали под весом домов, а те глядели на воду узкими окнами и рисовали длинные тени.

Серые, как платье незнакомки.

Корзинка в ее руке была полна, и девушка неторопливым шагом направилась к Байчер-Роуд. Она то и дело останавливалась, словно желая поддразнить его, и когда замерла у очередной витрины — со шляпками и лентами — он тихо заскулил.

Солнце жглось. Он почти уже решился спрятаться, но голос велел:

— Стой.

Пришлось подчиниться.

Но вот девица — жестокосердная! — наконец, изволила поспешить. Теперь каблучки ее туфель звенели весело и бодро, юбка колыхалась, а незабудки на шляпке подпрыгивали, пока вовсе не вывалились из-за ленты.

Он поднял. Мертвые цветы воняли духами. И запах этот был чудесен.

Девушка исчезла в дверях доходного дома, что одним боком выходил на Кассон-стрит, а другим подпирал унылую громадину торгового дома.

— Я вернусь, — пообещал он голосу и, получив согласие, вскинул руку. Извозчик отыскался сразу. Повезло.

До подвала сырость добралась лишь к вечеру, когда кости старого дома, напитавшись дождевой водой, разбухли. Сквозь раскрывшиеся поры вяло сочилась черная жижица, и Фло приходилось то и дело подтирать ее, не позволяя скопиться в лужу.

Как будто у Фло иных занятий не было. Хорошо хоть девка, которую притащили, все еще не прочухалась, а значит лежала тихо и спокойно. А вот вторая наоборот заволновалась, задергала головой и цепью затрясла. Потом вдруг глянула на Фло мутными глазами и четко произнесла:

— Мама…

Фло со вздохом кинула тряпку, вытерла о передник замерзшие руки и подошла к безумной.

— Мама, — повторила та, протягивая сложенные лодочкой ладошки. — Ма-ма…

— Нет.

— Да.

Второе слово удивило больше первого, потому как гляделось сказанным не случайно, но в ответ на фразу Фло. А такого не могло быть.

— Кушать хочешь? Сейчас покушаем.

Девушка прижала голову к левому плечу, открыла рот и задышала часто, по-собачьи. Даже язык розовый вывалила.

Тьфу ты. Сумасшедшая и есть сумасшедшая.

— Д…

— Дать? Чего тебе дать? На вот, — Фло вытащила из кармана передника катушку для ниток и сунула в холодную ладошку. Сама сжала пальцы, заставляя взять нехитрую игрушку, и уже собиралась отойти, когда девушка четко произнесла.

— Дориан.

— Кто, милая?

— Дор-р-риан… Дор-Дор-Дориан!

— Успокойся, милая, все хорошо… — Фло вцепилась в плечи, не позволяя сумасшедшей подняться. — Все хорошо…

Девушка замотала головой, разбрасывая нити вязкой слюны. Затем вдруг выгнулась, а из раскрытого рта вырвался бело-желтый вонючий поток. И разом потеряв силы, сумасшедшая ослабла и растянулась на соломе.

Уж не приболела ли? Нельзя ей болеть. Никак нельзя.

Лоб девушки был холоден и мокр, руки вялы, а пульс на шее едва прощупывался. Фло плеснула в чашку молока, разбавила водой и, зубами открыв склянку с опиумными каплями, отсчитала необходимое количество. Подумав, добавила еще три.

Девушка пила жадно, и уснула быстро. Фло некоторое время сидела, разглядывая собственные руки. Красные. Не от крови — от работы.

А что она могла? Ничего. Долги следует возвращать.

Трава подсыхала. Капли воды стекали по узким листьям злаков, чтобы исчезнуть в паутине корней. Гудели шмели, покидая подтопленные гнезда. Отряхиваясь, распускал желтые метелки кострец и кланялись ветру желтые султаны лисохвоста.

Воздух, прогреваясь, полнился звуками, многие из которых заставляли крысу нервно вздрагивать. Однако она не спешила покидать убежище. И только когда полуденное солнце совсем уж разошлось, вылизав листву досуха, Элджри решился. Вцепившись в веревку, он нырнул в душистое море, и спустя четверть часа вынырнул на другом его берегу.

Элджри спешил. Он очень хотел успеть к вечернему дилижансу на Сити. И почти получилось.

Ястреба он заметил слишком поздно. Хлопнули крылья, и волна воздуха прокатилась по хребту, заставляя прижиматься к земле. Но когти-ножи уже продрали шкуру, и твердый клюв обрушился на череп.

Элджри, выпустив веревку, завизжал. Дернулся, оставляя на когтях куски мяса. Извернулся, пытаясь ухватить за крыло, но резцы лишь скользнули по жестким перьям. Второй удар ястреба довершил дело.

— Глава 28. Снова о матримониальных планах и нежелании отдельных личностей устраивать свою судьбу

— По-моему, он очень милый, — Минди кормила Ратта сыром. Отламывая куски размером с ноготь, она подсовывала их к самой морде. — И аккуратный. Я не думала, что крысы могут быть такими аккуратными.

Ратт, прежде чем есть, тщательно обследовал каждый кусок.

— Вы не боитесь?

— Нисколечко, — Минди протянула руку, чтобы погладить, но в последний миг передумала. И правильно: Ратт вздыбил шерсть. — Знаете, еще раньше, когда мы жили в Прити-Саус, это такой городишко и даже не городишко, поселок для шахтеров, так там было полно крыс. Даже больше, чем собак. А потом случился голод и крыс ели…

Ратт зашипел, выплюнув кусок сыра, и Минди поспешила его успокоить:

— Я не ела. И вообще крысы тоже ели, особенно если мертвяков. Ну и крупу конечно. Если уж доберутся, то все…

Я машинально кивнул и вернулся к занятию, коему предавался уже часа полтора: уставился на лист, уже изрядно исписанный и исчерканный.

Написать письмо Эмили или тем, кто удерживает ее, оказалось не так и просто. Я начинал. Останавливался, понимая, что пишу не то и не так, как следовало бы. Зачеркивал. Снова начинал, чтобы спустя несколько предложений остановиться.

— К слову, мистер Марчиолло просил передать, что единорог работает. И еще что он приглашает вас на представление. И меня тоже. И будет рад, если вы согласитесь стать его штатным механиком, но мне кажется, что вам не следует принимать это предложение и…

И напиши я все-таки письмо, что с ним делать? Воспользоваться советом Персиваля и услугами королевской почты? Снова проникнуть в дом? Нанять кого-нибудь, кто проникнет и передаст послание? Ни один из способов не выглядел в достаточной мере надежным.

— …и понятия не имею, что мне там делать! — воскликнула Минди, ловко поднимая Ратта за шкирку. Тот попытался вывернуться, но Минди держала крепко. Пальцы второй руки прошлись по позвоночнику, ощупали огрызок хвоста и неподвижные задние лапы, после чего уперлись в лысый живот. — Его нужно искупать. И блох вывести.

— Его нужно оставить в покое, — ответил я, откладывая перо.

— У старика-Джинглса, это давнишний папенькин товарищ, ноги отнялись, после того, как медведь его помял. Так мы с папенькой тележку сделали. На колесиках… он сначала ругался и не хотел, а потом ничего, попривык.

Минди вернула Ратта на место и почесала за ухом. К моему удивлению он лишь вздохнул, принимая внимание как неизбежность.

— Так я сделаю? — спросила Минди. И я снова кивнул: пусть делает. Пусть делает, что хочет, лишь бы оставила меня в покое хоть ненадолго! Мне нужно сосредоточиться, дописать письмо, найти способ его отправить, а после подумать, как устроить встречу с Эмили и не попасться в очередную ловушку.

Неплохо было бы узнать, кто их устраивает и зачем.

У меня-нынешнего нет врагов. У меня-прошлого — и подавно.

— А ты очень милый. Жалко, что вампир. Был бы человеком, я бы за тебя замуж вышла.

От подобной откровенности я несколько растерялся.

— Ты не занудный, в обмороки не падаешь, не пытаешься меня учить и даже разрешаешь тут работать… — Минди широким жестом обвела мастерскую, едва не смахнув на пол колбу с глицерином. — И тебе было бы хорошо. Денег-то у тебя нету, а у меня есть… только деньги и есть.

Она вдруг вздохнула и закрыла лицо руками. И жест этот был совершенно ей несвойственен.

— Ты извини, ладно? Я понимаю, что веду себя… неприлично. Я всегда веду себя неприлично. И вообще американка. А еще богатая. Как будто это преступление быть богатым!

Ратт сердито засвистел и уставился на меня. И что я? Я тут каким боком? Минди же вскочила, естественно, задев при этом стойку с тубами. К счастью, последние были хорошо закреплены.

— Я… я пожалуй пойду… мне еще к балу готовится. Господи ты мой, я только и слышу, что про этот бал! Какая честь для меня и все такое!

— Какой бал?

— Баксли! — выкрикнула Минди и губу закусила, как будто желая остановиться. И уже тише, спокойнее, произнесла: — Я не хочу туда идти.

Баксли? Ну конечно, как я мог забыть о Баксли! Бал Лилий, ярмарка невест, которая собирает дебютанток со всего Королевства. И Эмили ее не пропустит.

Никто в здравом уме и твердой памяти не пропустит бал у Баксли.

— Вы приглашены? — уточнил я, не смея поверить подобной удаче.

— Два дня назад. Они думают, будто я слишком дика, чтобы не понять, что в последнюю минуту в гости не зовут, — Минди снова присела. — Это тетушка Летти расстаралась. Папенька ей заплатил и еще заплатит, если меня прилично замуж пристроят…

Ее глаза подозрительно заблестели.

— Вам не хочется туда идти?

— А тебе бы захотелось? Я в этом платье выгляжу полной дурой. И они тоже так думают. И еще, что у меня манер нету, и… и я знаю, что все будут пялится и говорить друг другу: посмотри на эту американку! Она же дикая совсем. Она и того не умеет, и этого тоже! И как она сюда попала? Ах мужа ищет!

У Минди очаровательно получилось передать хорошо знакомые мне интонации.

— Это все Сиби. Зачем папенька на ней женился? Нам ведь было хорошо вместе. Он говорил, что никогда-никогда меня не бросит, а сам женился…

Слезы делали Минди еще более некрасивой. Веки ее моментально набрякли, нос распух и покраснел, а щеки полыхнули румянцем. Но когда она начала громко, с придыханием, всхлипывать, я окончательно растерялся.

— Минди, замужество — это… это не так ужасно.

— Отвратительно!

— …и вам повезет встретить кого-нибудь…

— …кому настолько нужны деньги, чтобы жениться на мне…

— …кто оценит вас по достоинству…

— …в пятнадцать тысяч фунтов годового дохода! И долю в серебряных рудниках! — сказала она, размазывая слезы по лицу. — Это ты хотел сказать? Да?

— Вы настолько богаты?

— Да!

— Тогда вам следует быть крайне осторожной. Не хотелось бы вас пугать, но и среди людей высшего света встречаются личности, которые… которым не следует доверять.

— Знаю, — Минди последний раз всхлипнула. — Только такие и встречаются. Встречались. И встречаются, потому что ты не человек. И не из этого их…

Она помахала мокрым платком, словно веером и сердито фыркнула.

— Идиоты. Думают, что я идиотка, а сами… только все равно замуж идти придется. И на бал тоже.

Раздумывал я недолго. Конечно, использовать Минди для разрешения собственных затруднений было несколько неэтично, но уж очень удачно все складывалось.

И строки письма сами собой в голове появились, словно ждали этого момента.

А Минди согласилась сразу же. И вопросов задавать не стала, за что я был ей несказанно благодарен. И как-то решив этот вопрос, я занялся иным.

Менахем Шмуэль, как подобает всякому спасенному еврею, в ночь третьей субботы месяца работал. У дверей его конторы вытянулась очередь из просителей, каковые входили по одному и задерживались недолго. Одни выходили опечаленными, другие — злыми, третьи старательно прятали счастливую улыбку.

Взяв у сонной девицы с неправильным прикусом номерок, я пристроился в конец очереди, приготовившись ждать. Однако не прошло и четверти часа, как из крохотной дверцы за конторкой появился Ноам. Скользнув взглядом по собравшимся, он указал сначала на меня, после на дверь. Очередь же, было загомонившая, вмиг успокоилась, стоило Ноаму укоризненно покачать головой.

Признаться, мне было несколько неудобно, о чем я и сказал Менахему. Но он, всплеснув руками, поспешил уверить, что ничего неудобного нету и напротив, было бы неудобно, если бы он, позабыв о давней дружбе наших семей, оставил меня на улице.

Его лицо было столь искренне, что я почти поверил.

Сложно не верить Менахему.

Мы прошли через контору, где Ноам и три его брата принимали посетителей и минули помещение, сплошь заставленное шкафами. Одни из них ломились от гроссбухов, другие хранили на полках престранного вида коробки и тючки, третьи и вовсе блестели стальными листами, словно латами. Следующая комнатушка была невелика и довольно грязна. Обои на стенах ее выцвели и почернели, камин был давно не чищен, а на огромном столе возвышалась груда серебряной посуды.

Менахем молча указал на дряхлое кресло, сам забираясь в другое, побольше и поновее с виду.

— И таки я не одобряю вашу выходку, сэр Дориан, — сказал он, надевая на нос окуляры. — В высшей степени неблагоразумно! В высшей!

— Увы…

— Ах, оставьте. Ваше сожаление будет притворным. Но это лишь пока. Поверьте старому еврею, очень скоро вы начнете жалеть по-настоящему, но будет поздно. Да, да, поздно… — Менахем картинно вздохнул и, сцепив руки, иным, деловитым, тоном поинтересовался: — Таки чем обязан чести лицезреть вас? Желаете получить ссуду?

— Отнюдь, — я замолчал, прикидывая, как бы изложить просьбу и при том избежать всех тех вопросов, отвечать на которые у меня не было ни малейшего желания. Менахем ждал. — Мне нужны рекомендации. Не для меня. Для одного очень хорошего человека…

— Человека?

— Человека. В обоих смыслах. Ему требуется работа, однако вы сами знаете, что без рекомендаций…

— Имя.

Я назвал. Больше всего в тот момент я опасался, что Менахем откажет. Конечно, причин для отказа не было, но ему и не нужны причины. Его крупный, хрящеватый нос достаточно чуток, чтобы уловить грядущие неприятности, а я был уверен, что без неприятностей Персиваль не обойдется.

Но Менахем просто сдвинул груду серебра в сторону и достал шкатулку с письменными принадлежностями. Писал он быстро, почти не задумываясь, и с каждым словом, перенесенным из мудрейшей головы Менахема на бумагу, я чувствовал себя все более и более свободным.

— А вы знаете, сэр Дориан, что ваш братец собрался жениться? Да, да, жениться… — Менахем отложил перо и осторожно подул на лист. — Весьма, я вам скажу, поспешно…

— В таком случае мне остается лишь пожелать ему счастья.

Нельзя сказать, чтобы эта новость совсем не взволновала меня. Скорее стало немного грустно, ведь в нынешнем положении я не смогу присутствовать на торжестве, равно как и просто поздравить Ульрика.

Менахем же, приложив печать к письму, протянул бумагу мне. Но отдал не сразу.

— Порой мне кажется, что вы достаточно блаженны, чтобы стать пророком. Да простит меня Господь за подобную вольность. Но ваш брат, получив ваш титул, теперь собирается жениться на вашей же невесте, а вы, сэр Дориан, желаете ему счастья…

На Ольге? Он собирается жениться на Ольге?! Этого я не знал.

— Пока еще не поздно все вернуть, сэр Дориан. Послушайте Менахема, который дает совет не потому, что его просят, а потому, что он знал и вашего отца, и вашу мать. Вернитесь.

Во взгляде его были искренняя забота и сочувствие, от которых становилось вовсе не по себе. Он ждал ответа, и получил его, единственный, который я мог дать:

— Не могу.

К счастью, Менахем не стал меня уговаривать. А я не стал затягивать визит и, со всей вежливостью поблагодарив за услугу, покинул контору.

Сложно сказать, какие чувства овладели мной. Злость. Обида. Одиночество, острое как никогда. Желание вернуться и… и желание исчезнуть навсегда. По-настоящему.

Персиваль был у себя.

— Чего? — буркнул он вместо приветствия.

— Вот. Возьми. Я обещал, — я протянул ему бумагу, несколько измявшуюся в кармане сюртука, но нисколько не утратившую ценности. Персиваль развернул, скользнул взглядом и, сложив, поинтересовался:

— Чего случилось?

— Ничего.

— Ну да, конечно… выпить хочешь?

— Пожалуй. Только лучше у меня. У меня хотя бы виски нормальный.

Двадцатипятилетней выдержки. Взял на память о Хантер-холле… но с памятью следовало распрощаться как можно быстрее.

Проклятье, а ведь такими темпами я и сопьюсь скоро. Хотя… чем не способ расстаться с жизнью? Во всяком случае относительно приятный.

— Глава 29. В которой основное место отведено чувству долга

Ольга не желала этой встречи, но разве к ее желаниям хоть когда-нибудь прислушивались?

— Это твой долг, — сказал отец и неодобрительно нахмурился. Ему все казалось, что Ольга желает избежать долга, но ведь она сделала выбор.

Она не подведет семью снова.

Для этой встречи Ольга долго выбирала наряд, остановившись в конце концов на простом платье из коричневой шерсти. Скромно и вместе с тем изящно.

Из украшений — жемчужные серьги, кольцо, надевать которое было мерзко, и медальон. Его Ольга долго вертела, раздумывая, не будет ли сие действие расценено как излишняя вольность. Но вспомнив о сожженных письмах, она решилась.

Пускай.

Она шла, заставляя себя не думать о том, кто ждет ее в гостиной. Несомненно, он уже утомился ожиданием и злится, но воспитание не позволяет ему выказать недовольство. А несчастный отец, пытаясь быть гостеприимным, не понимает, сколь смешон в глазах своего высокого гостя.

— Добрый вечер, лорд Хоцвальд, — Ольга присела в низком реверансе. — Я бесконечно рада, что удостоилась чести видеть вас и умоляю простить за то, что заставила вас ждать.

— Ох уж эти женщины! — воскликнул отец, с трудом выбираясь из чересчур низкого кресла. Судя по цвету лица и диковатому взгляду, он уже изрядно выпил и теперь пребывал в том состоянии безудержной веселости, каковое обычно подталкивало к поступкам неосмотрительным.

— Доброго вечера, леди Пуфферх. — Ульрик ответил изящным поклоном и, коснувшись губами пальцев Ольгиной руки, отступил. — Удовольствие видеть вас всецело искупило бы неудобства ожидания, если бы таковые имелись.

Странно. Он моложе Дориана, а выглядит старше. И ведет себя так, словно ему не девятнадцать, а все тридцать или больше. И это пугает Ольгу, равно как сама мысль о грядущей свадьбе.

Чтобы не смотреть на Ульрика, она принялась разглядывать комнату. Стол из черного дерева с золочеными медальонами. Стулья с подушками из винного бархата, расчерченными сеткой золотых нитей, и такая же софа. Хрустальная люстра в виде корабля. И хрустальные же колпаки на газовых рожках. Дубовые панели сияют лаком… Дурновкусие, но папеньке нравится.

Он вообще любит все блестящее.

— Я, пожалуй, выйду. Чего уж мешать молодым? Поговорите тут, обсудите… — Папенька кривится в улыбке, и за дверь выползает боком, словно краб. Ольге немного жаль его.

Становится тихо. Ольга слушает, как гудит в камине ветер, и думает о том, что, возможно, ошиблась с выбором.

— Вы весьма привлекательны, — говорит Ульрик иным тоном. — И вижу, что вы искренне печалитесь о моем несчастном брате.

— Что?

Он взглядом указывает на медальон, и Ольга понимает, что все это время сжимала его в ладони. Глупость какая.

— Смею вас заверить, что безумие, подвигшее Дориана на сей поступок, никоим образом не скажется на нашем с вами будущем или детях.

— Я рада.

О чем он говорит? О детях. Ольга попыталась представить детей, но к горлу подкатила тошнота. Господи всеблагой, что она делает?

Исполняет долг перед семьей.

— Вы весьма бледны. Надеюсь, это не следствие болезни? — теперь в голосе Ульрика искреннее беспокойство. А может и вправду? Сказаться больной и лучше болеющей долго? Или невзначай проговориться о якобы безумной бабке со стороны матери? И о том, что батюшкины кузены все как один дурны собой и малодушны?

— Я просто немного волнуюсь, — ответила Ольга, заставляя себя улыбнуться. — Замужество — весьма ответственный шаг, тем более, что обстоятельства его весьма… специфичны.

— Не стоит думать об обстоятельствах. Уверяю, больше вам беспокоиться не о чем.

Ольга присела, скрыв дрожащие пальцы в широких складках юбки.

— Конечно, свадьба будет весьма скромной…

— Я понимаю…

— …а свадебное путешествие коротким…

— …всецело с вами согласна.

— …но в остальном я всячески постараюсь не обмануть ваших надежд и чаяний. Признаться, мне следовало бы раньше навестить вас. Но этот разговор… — Ульрик развел руками и, глубоко вдохнув, выдал: — весьма меня смущал. Однако теперь я убедился, что мой несчастный брат сделал верный выбор.

А он мало похож на Дориана. Выше. Крепче. Жестче. И страшно подумать о том, что будет после свадьбы. Наверное, он разозлится. И быть может, потребует развода. Имя Ольги будет опозорено, а папенька не перенесет скандала.

Еще есть время. Достаточно написать лишь слово и свадьбы не будет.

— Вы ведь не любите меня? — тихо спросила Ольга, глядя в темно-вишневые глаза жениха.

— Признаться, не ожидал от вас, леди, столь странного вопроса. Боюсь, ответ мой будет утвердителен. Я не люблю вас, как и вы, смею полагать, не любите меня. Однако и вы, и я понимаем, что любовь — не та основа, на которой следует строить будущее. Любовь — суть помутнение разума. Она заставляет совершать ошибки, платить за которые придется даже не тем, кто их совершает, но их детям… — впервые Ульрик говорил искренне и даже страстно.

И он был прав. Ольга сделала верный выбор, ибо ее дети, пусть и нерожденные пока, заслуживали лучшей участи, чем та, которую мог бы предложить Френсис.

— Мы не принадлежим себе, — слова дались с трудом, и пальцы, терзавшие медальон, вдруг резко дернули цепочку, разрывая. Ульрик не заметил. Он был возбужден. Схватив Ольгу за руки, он упал на колени и воскликнул:

— Верно! Мы не принадлежим себе. Нас нет, но есть лишь долг и честь.

Долг, который не исполнен.

Честь, уже потерянная.

— И я бесконечно рад, что вы, милая Ольга, понимаете это!

— Вы ведете себя…

— Простите, — но выпускать ее руки Ульрик не собирался. Пальцы его сквозь перчатки были жесткими и сильными. — Но лишь теперь я понял, что… не ошибся, соглашаясь на предложение вашего отца. Изначально оно показалось мне совершенно безумным.

Ольга улыбнулась, привычно смахивая ресницами слезу.

— Он порой весьма… эксцентричен.

Ах папенька, ну почему ты снова все испортил?

— Не стоит волноваться, — уверил Ульрик, наконец, поднимаясь с колен. — Мне доводилось иметь дело и с более эксцентричными особами.

Это он про Дориана. Наверняка про Дориана. Тот был забавным и где-то даже милым. И Ольгу любил, что бы там ни говорили.

Жаль, что вышло столь нелепо.

И вдвойне жаль, что прошлое не изменить.

— Теперь, когда я имел честь увидеть вас воочию и убедиться в том, что вы не только красивы, но и в высшей степени благоразумны… — заложив руки за спину, Ульрик прошел вдоль стены, разглядывая выставленный на полках фарфор. — Я смею потревожить вас просьбой.

— Буду рада помочь.

Оглянулся. Какое странное выражение лица, словно он сейчас борется с собой и оттого нерешителен и даже слаб.

— Возможно, вы слышали, что у моей бабушки, дамы, как вы успеете убедиться, весьма своеобразной, есть воспитанница.

— Эмили. Ваш брат рассказывал о ней. Кажется, он был к ней привязан.

Легкая тень неудовольствия и снова улыбка.

— О да, на мой взгляд даже чересчур.

Какое вольное заявление! Неужели Ульрик настолько ей доверяет?

— О нет, смею заверить, никаких любовных историй! — он притворно рассмеялся, вскидывая руки. — Но Дориан и Эмили вместе росли. Пожалуй, он считал ее сестрой, хотя это, признаться, сущий вздор. Но суть в ином. И бабушка, и Дориан всячески откладывали момент расставания, каковой был бы неизбежен, случись Эмили выйти замуж.

Наверное, ее и вправду любили. А папенька? Он любит Ольгу? Говорит, что любит и желает лучшего. Но отчего тогда любовь эта причиняет столько мук?

— Но теперь, как вы понимаете, ситуация изменилась. И бабушка возжелала вдруг устроить судьбу Эмили. Она отправила бедняжку в Сити… — Ульрик вдруг запнулся, уставившись на собственную тень. И стоял так секунд десять, а отмерев, заговорил быстро и сбивчиво. — Ей нужны подруги. Кто-нибудь, кто будет рядом. Поможет с советом. Выслушает и… и я слышал, что вы отправляли ей приглашение в театр… огромное вам спасибо за заботу! Но будет просто замечательно, если вы познакомитесь с Эмили поближе.

Определенно, Ульрик не просто странный. Он очень странный!

— Буду рада помочь вам.

— Завтра… нет, послезавтра, верно? Послезавтра состоится бал у Баксли. Вы ведь собираетесь его посетить?

— Если только вы не сочтете, что подобное поведение не совсем уместно в сложившихся обстоятельствах…

— Отнюдь! — Ульрик вытащил из кармана бархатную коробочку и, снова бухнувшись на одно колено, протянул Ольге. — Я думаю, что вам обязательно следует появиться у Баксли.

Красная ткань, изящная защелка и совершенно нет желания заглядывать внутрь.

— Возьмите, — велел Ульрик, сам открывая футляр. — Мне будет приятно, если вы примете этот скромный дар…

Не такой и скромный. Подвеска-бабочка с двумя крупными аметистами на крыльях. Камни полыхают лиловым, и в злом их свете меркнут россыпи мелких алмазов.

Но откуда он узнал про платье? Ведь аметисты выбраны не случайно… и бабочка тоже… Конечно, папенька расстарался. Хотел приятное сделать, но снова вышло больно.

Он такой неуклюжий, папенька.

— Вы слишком добры, — прошептала Ольга, принимая подарок. Тотчас захотелось швырнуть его в камин и смотреть, как плавятся, рыдают алмазными слезами, золотые крылья. И как исчезает в алом мареве крохотная корона Хоцвальдов. — Не знаю, могу ли я…

— Вы моя невеста. Мне будет приятно, если вы наденете это на бал. И Эмили… вы ведь не забудете про Эмили, правда? Не оставляйте ее одну. Пожалуйста.

Ульрик поклонился, прижав руки к груди, резко развернулся и вышел. Ольга же еще долго сидела, разглядывая подарок. Бабочка была красива.

Хоцвальд мил.

Вот только никаких приглашений Эмили Спрингфлауэр Ольга не отправляла.

— Глава 30. Где все спешат, а некоторые торопятся

Когда Фло вернулась, девушка уже не спала. Она лежала, раскинув руки, и шумно дышала ртом, хотя и не была простужена. На лбу ее и на шее проступила обильная испарина, а короткая рубашка сбилась, обнажив худые ноги и живот. Рубашку Фло поправила, и подушку под голову сунула — специально ведь волокла.

— Ты… ты не… да… уходи! Уходи! — рот безумной кривился, выпуская пузыри и слова. — Не хочу… пожалуйста… Д-дай!

— Нельзя. Он сказал, что больше нельзя. Его нужно слушаться.

Фло положила ладонь на лоб. Горячий и скользкий. А в груди, если прижаться ухом, хрипит да булькает. И значит, дело худо.

Скорей бы пришел уже. Еще никогда Фло не ждала его с таким нетерпением. Но вот скрипнула дверь, качнулось пламя на колоннах свечей, и сухо застучала трость по камню.

— У-уходи! Уходи! — взвыла сумасшедшая, откатываясь в угол. Вцепившись обеими руками в цепь, затрясла. И головой тоже, разбрызгивая розоватую слюну.

— Ей плохо, — сказала Фло, приседая в реверансе. Он протянул высокий цилиндр. Снял фрак. Разулся. Сунул ноги в поднесенные домашние туфли и только после этого спросил:

— Давала ей что-нибудь?

— Молоко с опием. Как вы велели.

— Хорошо, — он протянул запонки и, сняв рубашку, накинул другую, рабочую. — Готовь.

— Ее?

— Ну конечно, ее, дура! Кого еще? Ах эту… Мисс старая дева подождет. Не думаю, что в ней есть что-то интересное. А с нашей маленькой девочкой мы должны спешить. Верно?

Фло вздрогнула. Ну не выносила она этих его долгих взглядов. Все чудилось, что он не глазами — ручонками своими холеными в душу лезет, ворошит-бередит, ищет гнилое.

А потом вытянет и будет разглядывать, как разглядывает потроха человечьи. Искать, чем изнутри шлюха от старой девы отличается.

— Поторопись, Фло, — мягко сказал он. — Пожалуйста. Мы очень спешим. Погоди.

Откупорив темную склянку, он прижал к горловине ветошь, опрокинул, пропитывая сладковатым эфиром, и протянул Фло.

Тряпка была холодной и мокрой, как жаба, случайно выловленная в крынке с молоком. Фло проглотила тугой комок в горле и двинулась к безумице, которая, забившись в угол, дрожала и пялила круглые дикие глаза.

— Не бойся. Я тебе не сделаю больно. Я друг. Друг. Я тебе помогаю, — Фло говорила тихо и ласково, и приближалась медленно, спиной ощущая насмешливый взгляд. — Смотри что у меня есть. Хочешь потрогать? Бери!

Нащупав в кармане катушку, Фло протянула ее.

— Не хочешь? А может это? Смотри как пахнет. Хорошо пахнет… — Тряпка легла на лицо девушки, закрывая и рот, и нос. — Тише… тише, сейчас все закончится.

Она была сильной, хоть и хрупкой с виду, эта безымянная девушка. Она почти вывернулась. Он же, наблюдавший за Фло, не попытался помочь и лишь, когда жертва затихла, буркнул:

— В другой раз постарайся побыстрее. На стол.

Привязывал сам, аккуратно закрепляя ремешки на запястьях и щиколотках. Сам же мыл, а после покрывал кожу желтоватым жиром, поверх которого странным узором раскладывал куски шелка, закрепляя иглами.

— Тушь.

Фло подала китайскую чернильницу и кисточку с длинным волосом. Предваряя приказ, подвинула низкий столик с разложенным инструментом. Подала таз. Тряпки. Снова таз. И только когда взялась за ванну, он сказал:

— Нет.

И хорошо. Ванну бы Фло не сдвинула.

Он сам наполнил ее водой, а после высыпал из банки белый порошок, похожий на соль. Только порошок не растворялся, а разбухал, прорастая в воде тончайшими нитями, пока вода не исчезла вовсе.

Он пальцем опробовал плотное желе и удовлетворенно кивнул.

— Помоги.

Девушку поднимали вдвоем. Фло держала за узкие щиколотки, изо всех сил стараясь не коснуться измаранной кровью и чернилами кожи. Он поднимал под мышки, придерживая голову. Укладывал сам. Опускал нежно, словно на брачное ложе, крепил руки, выводя прозрачные трубки, закрывал нос ватными шариками, и пальцами раздвигал рот, позволяя желе проникнуть внутрь.

А закончив, сухо велел:

— Иди.

Фло и ушла. Нет — убежала, подхватив юбки. Она не хотела видеть того, что произойдет дальше. И выбравшись из подвала, забилась в нишу между двумя старыми пилястрами. Она сидела, дышала и думала о том, что пора бежать.

И поскорей.

Девочка стояла перед зеркалом, сосредоточенно разглядывая отражение. Вот она, решившись, коснулась платья, провела пальчиками по складкам крашеного сатина, захватила неуклюжей щепотью, приподнимая слишком высоко. Сама же присела в реверансе.

Нахмурилась. Упрямо мотнула головой — из прически тотчас выпала шпилька — и повторила упражнение.

— Уже лучше, миссис Льюи?

— Много лучше, Дженни, — солгала мадам Алоизия, сжимая кружевной платок.

— Миссис Льюи, меня зовут Суок.

— Конечно, Дженни, тебя зовут Суок.

И голос предательски дрогнул. Мадам Алоизия отвернулась к окну, но проклятая девчонка и на стекле отражалась.

Из-за нее кошмары вернулись…

— Миссис Льюи, вы думаете он будет доволен?

— Очень. Ты ведь стараешься, правда?

Кивок. И снова реверанс. Будет повторять до изнеможения… и также будут повторяться кошмары.

Человек в черном сюртуке. Горячие пальцы на запястье. Сосредоточенное, жадное лицо супруга. Кубок с лекарством. Сон. Забавно спать во сне.

Забавно во сне сквозь сон слышать обрывки чужого разговора.

Забавно смотреть со стороны.

Вот ступеньки, которые ведут вниз. Пролет за пролетом, словно задались целью добраться до самого сердца мира. И Нейтвил, старый и дряхлый, ведет за собой. В руке его свеча.

Вот Нейтвила сменяет муж, и свеча горит ярче.

— Ты больна, — говорит он, протягивая руку. — Я помогу тебе!

Страшно. И Алоизия не больна. Она просто… просто забыла что-то важное. Потеряла. Конечно! Шляпку! Ту белую шляпку, отороченную кружевом, с поясом из атласной ленты. Шляпку жаль… но вот же она, в руках мужа! Он держит ее за края ленты и, улыбаясь, отпускает. Шляпка летит вниз.

Долго.

— Это была не шляпка. Совсем не шляпка! — муж сердится. — Дай руку, Алоизия!

На ней розовые перчатки, которые муж ловко стягивает и тоже кидает в пропасть. Зачем он делает это?

— Мы должны поспешить! Бежим!

Алоизия бежит. Туфельки громко звенят в пустоте, и кажется, что они смеются. Но ведь это глупость, туфли не могут смеяться! Хохот крепнет, перерастая в вой, и от звука этого лестница дрожит.

— Помоги! — Алоизия хватается за руку мужа. А он вдруг с силой отталкивает ее.

— Ты была плохой женой! Ты не исполнила свой долг!

Алоизия падает. Долго. Как шляпка. И пока она падает, платье сжимается, лишая возможности двинуться, а стены башни закручиваются каруселью. Все быстрее и быстрее… быстрее и быстрее…

— Миссис Льюи! Миссис Льюи! С вами все хорошо? — воспоминание о кошмаре растворилось в испуганных глазах Дженни.

Надо взять себя в руки. И решить, что делать дальше.

— Да, милая, все в порядке.

Бежать бессмысленно. Найдет. И другую девочку, и другую гадалку. А карты предвещают смерть, но смерть — не всегда гибель. Ведь можно иначе…

Мадам Алоизия, ласково улыбнувшись воспитаннице, сказала:

— Продолжай. Мы должны стараться.

И спешить. Еще есть время. И есть надежда.

Секретер, инкрустированный слоновой костью, ревниво берег сокровища хозяйки. Графитовая доска, стопка листов черной бумаги, белые чернила в прозрачной склянке с крышкой в виде грифона, запас перьев и несколько ножей.

Над текстом письма мадам Алоизия думала недолго. Сердце в груди ее бешено колотилось, почти как в тот день, когда она решилась сбежать из Бедлама…

Тогда получилось. Получится и теперь.

"…лорду Джорджу Фэйру.

Спешу уведомить Вас, что обладаю крайне важной информацией по интересующему Вас делу. Умоляю о встрече и защите. Взамен обязуюсь рассказать обо всем, что знаю, а знаю я много больше Вашего. Более того, могу уверить, что ищете вы не там и не того…"

Лист хрустнул, переломившись пополам, чтобы исчезнуть в конверте. Его мадам Алоизия подписывала дрожащею рукой. И не дожидаясь, пока высохнут чернила, выбежала из комнаты.

Дженни оглянулась. Прислушалась. Подошла к столу и, вглядываясь в тающие тени букв, прочитала. Всего одну строку, но она показалась ей важной.

Достаточно важной, чтобы поделиться знанием с тем, кого Дженни любила очень сильно.

Он торопился. Нынешняя ночь была расписана по минутам, и он уговаривал себя, что следует обождать. И днем еще казалось, что справится.

Нет. Желание наплывало волнами. И он задыхался. А потом понял, что сопротивляться бессмысленно. Встал. Принял ванну и сидел в воде, пока не остыла. Выбравшись, долго растирался полотенцем, и долго же выбирал наряд, оттягивая момент, когда придется выйти из дому.

Город встретил ранними сумерками, щедро разбавленными светом газовых фонарей. Вяло грохотали экипажи, громко орали газетчики, ночные почтальоны спешили доставить корреспонденцию, и а на углу клевал носом старый полицейский.

Увидев его, очнулся и, раскланявшись поспешно, предложил поймать кэб.

Плохо. Запомнит. Расскажет. Возвращаться.

— Нет, — возразил голос. — Идти. Сегодня.

Чем дальше от центра, тем грязнее. Улицы вихляли, прерываясь узкими полосами канав. От них тянуло гнилью и тухлятиной, и запах этот прочно въедался в серые полотнища простыней, вывешенных прямо на улицу.

Иногда его останавливали, чаще всего шлюхи, молодые да наглые или старые и голодные, но одинаково неинтересные этой ночью. Он отвечал одинаково: "Нет". И улыбался так, чтобы клыки были видны. Не помогало.

Очнулся в Мэйфилде, у самой ограды. Стоял долго, дыша и успокаиваясь, пока голос не спросил:

— Может все-таки…

Нет.

— Тогда торопись.

И он, перестав хитрить, двинулся к цели. Поворот. И еще. И дома выше второго этажа срастаются аркой. Узкий клин чугунной клумбы с вялыми ростками герани. И снова улица, идет параллельно реке. От запахов мутит, ожидание невыносимо.

Вот ее дом, девушки, которая сегодня умрет.

— Я не хочу, — он сделал последнюю попытку, лишенную смысла, как и все предыдущие. — Пожалуйста, я не хочу…

Не ответили. Жажда стерла разум. Она толкнула в тень, заставила красться, обходя желтые пятна света. И стоять, прижимаясь к выщербленному кирпичу.

Кто-то ругается. Кто-то играет на скрипке. Кто-то декламирует стихи.

Ее окно на третьем этаже. Взобраться несложно.

— Нет.

— Да.

Старый дом изрядно поточен ветрами и кислыми дождями, которые все чаще накрывают Сити. Его стены хрупки, но в то же время достаточно прочны, чтобы выдержать вес хищника.

И узкий парапет с парой грязных горгулий, что брезгливо уставились на него, становится хорошей опорой. Окна забраны решетками, и сердце радостно ёкает: он не сможет проникнуть внутрь!

Но он хотя бы может посмотреть на ту, которая разбудила безумие.

По парапету идти легко. В нужных окнах дрожит золотое марево свечей.

Не спит. В домашнем платье, с распущенными волосами она прекрасна. Девушка расхаживает по комнате, дирижируя пером. Замирает. Оглядывается. Бросается к чему-то, скрытому за шкафом. Исчезает.

И до стоящего на парапете доносится россыпь щелчков. Печатает? Она машинистка?

Пора уходить. Скоро его хватятся, но еще минута… просто послушать. Подумать. Успокоить голос, пообещав вернуться. Завтра или позже. Или никогда.

Стук прекращается, и девушка вновь появляется в поле его зрения. Сейчас она задумчива, грызет перо, а взгляд ее блуждает по комнате. Останавливается на окне.

Уходить, пока она не увидела!

Поздно. Девушка решительно идет к окну, скидывает засовы на раме и распахивает створки, говоря:

— Проходите, прошу вас.

Нет!

— Да, — ласково прошептал голос, толкая в окно.

В ее комнате пахнет духами и чернилами.

— Извините, что не сразу вас заметила, — она вынимает перо изо рта и прячет за спину. — Я просто не думала, что такое и вправду возможно!

— Какое?

Белая шея. Ключицы. Кружево, стыдливо прикрывающее грудь. Два ряда мелких пуговиц по лифу. Снять будет тяжело.

— Мистическое! — восклицает она и, схватив за руку, тянет за собой. — Я слышала о подобном, но не думала… о Господи, это просто чудесно!

Она сумасшедшая.

— Какая разница? — голос щекочет уши. — Главное, ты посмотри, до чего она похожа!

— Скажите, что вы чувствуете?

За шкафом закуток. Крохотный стол, массивный короб печатной машинки, стопка листов, частью исписанных, частью пропечатанных, но одинаково исчерканных и мятых.

— Ваша страсть сжигает вас изнутри, верно? И вы не силах совладать с собой?

— Да, — просто отвечает он, поднимая одну из страниц. Почерк у нее неразборчивый, и читать не интересно, но он все еще продолжает тянуть время.

— Это чудесно! Я так и знала… скажите, что это значит для вас?

— Все, — он бросает лист и берет ее за руку, дергает, разворачивая спиной. Обнимает. Одна ладонь ложиться на живот, защищенный броней корсета, вторая — на горло.

— Ой, — говорит девушка. — Вы… вы должны понимать, что я лишь…

Она не пыталась вырваться. Безумцы странные, но тем и легче. Уснула легко, доверчиво, и ему снова стало не по себе.

Он не стал выносить ее из дому. Раздел — на третьей пуговице терпение иссякло, и он просто разорвал упрямую ткань. Чехол корсета вспорол ножом, да и сам корсет тоже. Нижняя рубашка пропиталась по?том, и он долго прижимался к ней лицом, вдыхая аромат той, которую должен убить.

Место готовил тщательно. Листы бумаги укрыли старенький ковер. Десяток свечей окружил тело — на стенах виднелись газовые рожки, но девушка все равно предпочитала свечи, а он уважал ее предпочтения.

Он дождался, когда она очнется и, заглянув в глаза, ударил.

Кровь была сладкой, а тело податливым. Он резал очень аккуратно и, беря в руки очередной орган, пристально разглядывал его, прежде чем положить на отведенное место. Одна свеча оказалась лишней — сердцем он украсил пишущую машинку.

И это было правильно.

А голос молчал. Может быть, сейчас он успокоится?

— Глава 31. О подозрениях, подозреваемых и эпистолярных экзерцициях

Пружины кресла-качалки сжимались едва ли не до хруста, а распрямлялись со скрипом, который весьма действовал на нервы. В очередной раз качнувшись, Персиваль не без сожаления выбрался из кресла, сказав:

— Тесновато будет.

Ну естественно, ни размеры, ни механизм не рассчитаны на кого-то столь крупного. Дорабатывать надо. Кресло согласно завибрировало, повернулось и застыло боком, демонстрируя искореженный поршень.

— Извини, — Персиваль пожал плечами. Раскаявшимся он не выглядел.

— Да ничего.

Я достал из шкафа бутылку, стаканы — на этот раз приличные. Раскатал по столу чистый лист, который готовил… не знаю, для чего готовил, ведь отныне все приготовления не имеют смысла.

— Что-то ты совсем квелый, — Персиваль с легкостью задвинул кресло на прежнее место и, отобрав бутылку, сказал: — Давай, выкладывай.

Я выложил. Он выслушал. Вместе выпили.

— Интересно выходит, — сказал Персиваль, занюхивая виски графитовым карандашом. — То есть ты добровольно убираешься, а твой братец получает титул и невесту. Так?

Пожалуй. Нет, я не ревновал Ольгу к Ульрику, скорее стало понятно ее нежелание связывать судьбу со мной. Наверное, она очень сильно его любила. Но почему не рассказала? И он молчал.

— Твою сестричку садят в клетку, а тебя пытаются прибить. Очень интересно.

Скорее лишено смысла.

Все в этом мире лишено какого бы то ни было смысла.

— А самое интересное тут то, что ты уже помер, — Персиваль задумчиво давил пальцами карандаш, и графитовая крошка сыпалась на белый лист. — Знаешь почему?

Не знаю и знать не хочу.

— …потому, что ты на людях в воду сиганул. Самолично. И все это знают. Имечко твоего братца чисто, как тетушкин фартук.

— Прекрати.

— Неа, — Персиваль качнулся на стуле, и тот затрещал. — Не прекращу. Уж больно все в тему… кто знал, что ты не умер?

— Эмили. Ульрик. И…

И все.

— Кто знает, что она — твоя сестрица? И кто знает, что ты скорее сдохнешь, чем бросишь ее в беде? На, выпей-ка, тогда думаться будет легче.

Неправда! Его домыслы — всего-навсего домыслы. Конечно, в какой-то степени Ульрику выгодна моя гибель, но он знал, что в любом случае получит титул.

— Ждать надоело, — возразил Персиваль, подливая. — Такое частенько случается.

— Нет!

У него жалостливый взгляд, от которого мне становится жарко. Он же и вправду думает, будто Ульрик мог…

— Кто, если не он? У тебя есть враги? Нету. Ты чистенький и славный мальчик, который всегда со всеми дружил. Даже вон с крысами.

Ратт презрительно фыркнул и отвернулся. Он был согласен со мной, что выводы Персиваля излишне поспешны. И пусть на первый взгляд они выглядят логично и убедительно, но я-то знаю: Ульрик не желал моей смерти!

— Почему?

— Потому… потому что он мой брат.

— Каин тоже был братом Авелю, — тихо возразил Персиваль. — Порой родство значит очень мало. Ты, главное, помни, Дорри: того, кто уже умер, легко убить. Слушай, а что это за хреновина у тебя там болтается? Ничего, если гляну.

Пожалуйста. Все, что угодно, лишь бы остановить этот разговор.

В конце концов, я слишком мало знаю, чтобы адекватно оценить происходящее. И если у Минди получится передать письмо… если у Эмили выйдет сделать то, что я прошу… если разговор наш состоится, то…

Персиваль снял модель и теперь держал на весу за цепочку, прикрепленную к кабине пилота. Он разглядывал ее, но не решался прикоснуться, хотя видно было, что прикоснуться хочется.

— И чего это? — равнодушие в голосе меня не обмануло. Персивалю было до смерти интересно, и его интерес грел мне душу.

— Орнитоптер. Положи на стол. Сейчас.

Я достал шкатулку с мелким инструментом и шелковым шнуром. Отрезав четыре куска примерно равной длины, я продел их в петли на крыльях. Собрал крестовину. Уравновесил модель. И только после этого закрепил цепочку. Теперь крылья шевелились, кабина же пилота с крохотным человечком — и намаялся же я его вырезать — оставалась неподвижной.

— Забавно, — оценил Персиваль, нежно касаясь модели. — Дай? Я не знал, что ты и игрушки мастеришь.

— Это не игрушка, это модель. Люди могут летать.

— И летают, я слышал. И видел.

— Цеппелины? Это совсем другое! Это как… как ехать на почтовом дилижансе, хотя можно и верхом.

— Верхом быстрее, — согласился Персиваль, принимая модель.

Да не в одной быстроте дело! А в том, что можно подняться в воздух самому. Попробовать на вкус ветер. Поглядеть на землю с высоты птичьего полета. Да и вообще ощутить свободу, которая невозможна в привязке к тверди земной.

Персиваль лишь хмыкнул, поднимая модель над столом.

Великий итальянец с одобрением смотрел на то, как прототип моего орнитоптера летает по мастерской. Персиваль входил во вкус. Он заставлял аппарат шевелить крыльями то быстрее, то медленнее, и тогда устремлял его к полу, имитируя падение. В последний миг спасал, выводя в крутой вираж, и тогда крылья распрямлялись и выгибались парусами.

Пожалуй, следует подумать о том, как упрочить конструкцию.

— Ты смешной, — сказал Персиваль, останавливая орнитоптер над бутылкой. — Ты хочешь сделать летательную машину, и не хочешь поверить, что твой брат тебя убьет.

— И почему я смешной?

— Потому, что нормальные люди или не люди легко бы поверили во второе, а первое назвали бы невозможным.

— Значит, хорошо, что я ненормальный.

— Пожалуй, что так, — Персиваль, широко улыбнувшись — пары зубов у него не хватало — протянул модель. — Держи, а то поломаю.

Я покачал головой.

— Оставь себе.

Эмили нравилось то, что я делаю, хотя орнитоптер даже она считала безумием.

— За фантазии? — предложил Персиваль, поднимая стакан.

— И за беспочвенность подозрений.

Ульрик не стал бы желать моей смерти. Наверное.

Тот вечер закончился закономерно, точнее я так предположил, проснувшись около полудня с больной головой и дурным вкусом во рту. Кто-то — полагаю, Персиваль — заботливо укутал меня покрывалом, причем так, что освободиться получилось не сразу. У кровати стоял кувшин с водой, а из-за рамы зеркала выглядывал сложенный вчетверо лист, из которого вывалился еще один лист, несколько более грязный и ко всему украшенный отпечатком большого пальца.

Прочесть получилось раза с третьего.

"Твая американка сказала что верно до бала не паявится. Письмо отдаст.

П.С. Бабу мог бы не впутвать.

Еще П.С. Учись пить.

Персиваль"

Второе послание было неряшливей и бессмысленней первого.

"Последнее П.С. Теткам сказал что бурбон спер ты. Не сдавай.

Персиваль"

Наверное, в этом месте я должен был испытывать муки стыда, но вместо этого испытал муки жажды и острое желание вернуться в постель. Что я, собственно говоря, и сделал. И снова засыпая, подумал, что уже не горюю по Ольге. Ну или почти не горюю.

Во сне я получил еще одно письмо. Оно источало аромат нарциссов и упорно сопротивлялось прочтению. Я вглядывался в желтую бумагу до ломоты в глазах, но мог разглядеть лишь одно слово: "Дориан". Оно вдруг растянулось, выплеснув лиловые нити чернил, и заполонило собой весь лист.

До-ри-ан. Дориан. Дориандори-андориандо…

А потом письмо сложилось, превращаясь в бабочку с кружевными крылами. Бабочка заглянула мне в глаза и сказала:

— Помоги.

Я слетел с кровати.

— Глава 32. О балах и встречах

Минди всей душой ненавидела балы. Нет, конечно, оно и забавненько, ежели со стороны поглядеть, но только со стороны! И хорошо, если сторона эта будет далеко-далехонько, и плохо, когда приходится стоять посеред залы, отчаянно давя зевки — вот же приспичило в самый-то не подходящий момент — и веером вертеть. У кузин самоназваных оно на раз получается, ну так их с детства дрессировали, а у Минди руки большие, неуклюжие. И с клавесином у нее не выходит.

И вообще жизнь не задалась.

Неприятности начались еще вчера, когда тетушка Летиция — какая она к прощенным ангелам тетушка? — заявилась в комнату и принялась выговаривать. Дескать, не положено приличной девушке пропадать из дому, да еще и без гувернантки… Она зудела и зудела, как комар над жабой, и вздыхала, и приговаривала, а сама-то глазенками так и шарилась по комнате, выискивая чегой-то.

А уйдя, дверь заперла. Сумасшествие какое-то!

Минди не стала пинаться и кричать, равно как и замок вскрывать — простенький, за пару минуточек управилась бы — но послушно разделась и легла в кровать. И лежала, глядя в расписанный ангелочками и розами потолок, и думала о письме, которое до поры до времени спрятала в тайное отделение шкатулки. Интересно было не столько содержание — вскрыть письмецо еще проще, чем дверь — сколько та, которой оно предназначалось.

Подруга… конечно, папенька своих девиц тоже подругами величал и не краснел, но… но то папенька, а Дориан другой. И Эмили тоже. Небось, шлюх, пусть и самых дорогих, на балы не пускают. А жаль, с ними хотя бы весело.

Дамочка на постаменте надрывалась по-французски. Ее голос перекрывал визгливый вой скрипок, а особо звонкие трели заставляли заткнуться и благообразных старух у ломберных столиков. Старухи все как одна поворачивали головы, приставляли к глазам блестящие стеклышки лорнетов, неодобрительно хмурились и отворачивались, видимо, обсуждая непристойное поведение дамочки.

Шныряли по залу лакеи с подносами, толклись у стены дебютантки, бросая друг на дружку оценивающие взгляды. Изредка распахивалась дверь, впуская еще парочку.

Душно. Духами воняет и белыми лилиями, которыми зал украшен щедро, словно это не бал, а похороны. Лица сплошь незнакомые, но одинаково брезгливые. И как тут найти Эмили?

— Слушай, — Минди пробилась к кузине, которая с томным видом обмахивалась веером. — Ты Эмили Спрингфлауэр не знаешь?

— Чего? — глаза кузины были направлены на молодого джентльмена в черном фраке. Фрак был хорош, джентльмен — не очень.

— Эмили Спрингфлауэр.

— Мы не были представлены друг другу. А тебе зачем? — кузина перестала мусолить взглядом потенциального ухажера и уставилась на Минди.

— Да так…

С этой овцы толку не будет. У тетушки спросить, что ли? Но тетушка непременно поинтересуется, на кой Минди понадобилась Эмили Спрингфлауэр. Придется врать. А врать у Минди не очень получалось.

— Слушай, ты бы не могла отойти в сторону? — попросила кузина, разворачивая веер. — Меня сейчас приглашать будут.

И спохватившись, заботливо поинтересовалась:

— А ты бальную книжку не забыла?

— Нет.

Провалиться им всем! И дамочке на помосте в особенности. Это ж какой голосище иметь надо, чтоб так орать? У папеньки и то не получалось.

Но Минди отошла, потом еще немного отошла, отбиваясь от стада дебютанток. Подобравшись к стене, она сделала вид, будто любуется шпалерами — те и вправду были хороши, почти как папенькины, но папенькины богаче, с золотом.

— Скучаете? — раздался сзади вкрадчивый голос. Минди вздрогнула и уронила веер. Естественно, его подняли и протянули с извинениями за то, что напугали ее.

Господи, до чего пошленько вышло!

— Вовсе вы меня не испугали, — Минди крепко сжала веер и уставилась на типа. Похоже, кузина так и не дождалась приглашения. Ох и бесится она, наверное…

Ну и пускай.

— Что ж, не могу не порадоваться, — поклонившись, кавалер приложился к ручке, и в кои-то веки у Минди не появилось желания руку выдернуть и спрятать за спину.

А вообще не такой он и страшненький, каким вначале казался. Невысокий, но осанистый, а что лицо в оспинку да нос чуть набок свернут, так оно интересу больше, а блеску меньше. Хотя блестел новый знакомец изрядно: гладкие волосы отливали бриллиантином, тускло мерцали отвороты фрака, сверкал крупный камень в перстне.

— Надеюсь, вы удовлетворены осмотром? — поинтересовался он, и Минди почувствовала, что краснеет. А он еще добил: — Увы, полагаю, что я не столь очарователен…

…ну сейчас затянет про очи и ланиты, Венеру с Амуром и стрелы, каковые прям-таки в сердце бьют.

— …как вон та картина. Сзади. Чуть левее. Видите? Нет-нет, не стоит глазеть столь откровенно.

Минди поспешно отвернулась, сдерживая смех: вальсирующая парочка выглядела преуморительно. Ее, невысокую и полнотелую, шелка и кринолины делали еще толще; ему, худому, дурно сшитый костюм придавал сходство с жуком древоточцем.

— Уолтер, — представился кавалер. — Уолтер Баксли из Девоншира к вашим услугам.

— Минди Беккет, — Минди кое-как изобразила реверанс и, подумав, что выглядит ничуть не менее нелепо, нежели та девица в розовом, хмыкнула. — Из Америки.

Сейчас он скажет, что сразу догадался, и глянет так, с презреньицем и чувством собственного превосходства. А после извинится и найдет предлог свалить. Вот кузина-то порадуется.

Минди попыталась найти кузину взглядом, но та словно растворилась в молочно-розовом море дебютанток.

— Я слышал, будто американки весьма храбры и независимы. Быть может, у вас достанет смелости принять мое приглашение к вальсу? Но предупреждаю сразу, я не тот партнер, о котором можно мечтать.

— Я тоже, — с облегчением призналась Минди.

— Тогда мы нашли друг друга?

Минди рассеянно пожала плечами и, в очередной раз обведя зал взглядом — мама-мамочка, сколько тут народу! — спросила:

— А вы не знаете, кто тут Эмили Спрингфлауэр? Мне очень надо с ней повидаться.

Письмецо, засунутое в корсаж, царапало кожу, напоминая об обещании.

От самого поворота улицу заполонили экипажи. Ржали лошади, ругались кучера, лакеи выкрикивали титулы и колотили по дверцам карет, привлекая внимание к экипажам. От этого шума у Эмили тотчас заломило в висках. Захотелось уйти, ведь главное — то самое ради чего она, Эмили, живет — уже исполнено.

Да, но не совсем.

— Помните, — глухо сказала леди Фэйр, — что бы ни случилось: улыбайтесь.

Лорд Фэйр что-то проворчал, кажется, соглашался с супругой, и углубился в бумаги. Выглядел он несколько раздраженным и, кажется, совсем не рад был предстоящему балу.

На него Эмили старалась не смотреть. Она вообще если и глядела, то на собственные руки, затянутые в тончайшее кружево перчаток.

Все будет хорошо. У нее получится. Уже почти получилось.

Наконец, карета остановилась. Выбравшись из нее, Эмили замерла в удивлении и восторге: двухэтажный особняк, умело подсвеченный, словно бы парил над землею. Мерцал россыпью китайских фонариков сад. Заглушая гомон улицы, неслась музыка, и чудесным проводником из-под земли появился мальчик-паж в золотой ливрее.

В самом же зале — непостижимо огромном — было несколько душновато. И людей как-то чересчур много собралось. И все словно бы в один миг повернулись к Эмили, уставились, ощупали, оценили и разом потеряли интерес. Ужасно!

— Спокойно, — шепнула леди Фэйр, приседая в реверансе. — Лорд Баксли, безмерно рада видеть вас! Эгимунда, вечер просто прелестен! Особенно эти лилии… весьма оригинальны! Позволь тебе представить мисс Эмили Спрингфлауэр, мою протеже.

Чрезвычайно полная женщина в строгом наряде воззарилась на Эмили сквозь стекло монокля. И смотрела она так долго, что у Эмили почти остановилось сердце. Наконец два подбородка дрогнули, и дама сказала:

— Очень рада.

Нельзя было понять, рада ли она на самом деле, но Эмили снова присела, чувствуя, как чешутся бока под корсетом: сегодня его затянули туже обычного, добиваясь заветных семнадцати дюймов. Дышалось с трудом, зато по словам леди Фэйр лицо обрело приличествующую бледность.

Дальше все завертелось.

Она с кем-то разговаривала. Улыбалась. Вежливо смеялась над шутками. Танцевала. Снова разговаривала… леди Фэйр куда-то исчезла. Лорд Фэйр тоже. И вообще, кажется, не осталось ни одного человека, с которым Эмили была бы знакома.

Плохо.

— Вы Эмили? — поинтересовалась рыжеволосая девица, почесывая веером кончик носа. — Эмили Спрингфлауэр? Я Минди Беккет.

И что? Девица нескладна и платье на ней ужасное. Кринолин колоколом, кружево белой пеной, которая лишь подчеркивает неприятный смуглый оттенок кожи. И еще веснушки эти… бедняжка. Тяжело, наверное, с веснушками жить.

Минди же, оглянувшись по сторонам, махнула кому-то, кого не получилось разглядеть, и прошептала:

— Нужно поговорить. Идем в сад.

Эмили хотела было отказаться от столь необычайного предложения, но девица уже ухватила за локоть и потащила за собой. Ко всему она оказалась сильна. И что делать? Вырываться? Звать на помощь? Устраивать скандал? Леди Фэйр не одобрила бы.

Леди Фэйр изо всех сил старалась выглядеть счастливой. Ну и еще не глазеть на мадмуазель Лепаж, которая, выступив, изволила подняться на галерею, якобы желая выразить благодарность хозяевам. Выразила. Но убраться не спешила. И ведь хороша! Весьма хороша. Сейчас, без этой пудры и румян, еще лучше чем тогда, в театре. И платье индийского шелка с турнюром и низким декольте весьма ей к лицу. Высокая прическа подчеркивает изящную линию шеи, и обнажает крохотную родинку за левым ушком.

То-то Джордж с этой родинки глаз не сводит. Да и вообще следует за лореткой, как гончак за зайцем. И выражение лица знакомое: виновато-растерянное.

— Не переживай, милая, — сказала Эгимунда, вздыхая всеми телесами. — Все они одним миром мазаны…

— О, я нисколько не переживаю, — солгала Джорджианна и повернулась к залу. Перед глазами стояла пелена. — Ты не видела Эмили?

— Видела. Она в сад вышла.

— Зачем? — нужно говорить, если замолчать, обида заполонит весь мир и погасит даже те огоньки свечей, которым удается пробиваться сквозь туман.

Эгимунда пожала плечами и ответила:

— Понятия не имею. С ней еще девица Беккет была… она не так и ужасна. И Уолтеру понравилась. Как ты думаешь, если он сделает предложение через две недели после знакомства, это не будет казаться слишком поспешным?

А Джордж на другой день после того бала прислал цветы. И записку, в которой пространно излагал свои намерения. Джорджианна тогда смеялась, но записку никому не показала.

Она и сейчас хранила, вместе с высушенной розой. Господи, ну до чего пошло! И до чего мило…

— Я, пожалуй, спущусь.

Эгимунда рассеянно кивнула и, заслонившись веером, зевнула.

Внизу шумно и людно, и запах лилий кружит голову, а музыка рвет нервы. Мигрень начнется. И меланхолия. И Джордж посоветует съездить на воды, а сам…

С Джорджианной раскланивались, она дарила взамен улыбки. С кем-то обменялась шуткой. Получила комплемент. Ответила любезностью… у двери в сад ее догнал лакей и, протянув поднос с конвертом, сказал:

— Леди Фэйр, вам просили передать.

В конверте оказалась записка:

"Если желаете узнать правду о вашем муже, жду Вас послезавтра на Таум-Гарден, 7.

М-ль Лепаж.

P.S. Будет просто замечательно, если вы оставите вашу горничную дома. Слуги бывают болтливы. Подруги также"

— Глава 33. О неких поспешных действиях, разговорах и обидах

Я стоял, глядя на дом, окутанный дымкой золотистого света. Я пытался убедить себя, что давешний сон — лишь сон и ничего более, однако беспокойство, им вызванное, росло с каждой минутой. И наконец, решившись, я надел маску и вклинился в полноводную реку людей и экипажей.

Если меня узнают, будет скандал.

А если меня заметят, то скорее всего узнают. Однако сейчас скандал был меньшим из зол. Я должен был убедиться, что Эмили в порядке.

И удача сопутствовала моим намерениям. Не без труда, но мне удалось проникнуть в сад, но ровно затем, чтобы подобно Минотавру оказаться в зеленом лабиринте лорда Баксли. Безусловно, его садовник был весьма хорош и, пожалуй, чересчур изобретателен.

Поворот. Узкое жерло коридора. Украшенное фонариками деревце в кадке. И снова поворот. Арка, увитая цветами, и белое платье мелькает впереди. За стеной раздается смех и тут же гаснет, заглушенный музыкой. А внезапный порыв ветра доносит аромат роз и обрывки голосов.

— …я не понимаю, что вы хотите от меня!

Эмили? Эмили! И облегчение, которое я испытываю в тот момент, не поддается описанию. Эмили жива и здесь, рядом, за узкой полосой кустарника, который я просто проламываю.

Ветки цепляются за одежду и рвут, но мне уже плевать.

— Эмили!

— Дориан! — взвизгивает Минди, подпрыгивая.

— Дориан? — девушка, стоящая рядом с американкой, недоверчиво щурится. Она всегда плохо видела в темноте. — Это ты? Что ты здесь делаешь, Дориан?

— Мне приснился сон и… я рад тебя видеть.

Я не видел тебя тысячу и один день. И если это не вечность, то где-то рядом. Я готов любоваться тобой нынешней и тосковать по тебе прошлой. Я хочу услышать твой рассказ и прикоснуться, понять, что стоящая передо мной девушка в великолепном муаровом платье — не миф и не сказка.

Минди отступает в тень, и я благодарен ей за неожиданный такт.

— Я тоже рада, — говорит Эмили как-то глухо и совсем не радостно. — И ты прав, нам следовало поговорить. Мисс, вы не будете столь любезны постоять здесь? Если вдруг кто-то станет искать меня или вас…

— Я свистну, — пообещала Минди, присаживаясь на лавочку. Я не сомневался — она и вправду свистнет.

Мы с Эмили снова оказались в лабиринте. Я ощущал ее руку на своей и думал, о том, что уже ради этого стоило рискнуть.

— Ты понимаешь, как рискуешь? Ты о чем думал, придя сюда?

О ней. В последнее время я думаю только о ней.

— Если кто-нибудь узнает, то… Господи, Дориан, когда же ты повзрослеешь?

— Я пытался поговорить с тобой.

Узнать, почему в доме окна закрыты печатями. И зачем приглашали крысолова. И почему пытались убить меня…

— Мне казалось, ты должен был понять, что я не хочу разговаривать с тобой, — сказала Эмили. Веер в ее руках развернулся с шелестом и закрылся. Снова развернулся, отгораживая ее от меня.

— Я решил, что тебе угрожает опасность…

— Нет, — сухое, короткое слово.

— Но письмо…

— Я надеялась, что получив его, ты уедешь.

— Почему?!

Она не спешит с ответом, а я разглядываю Эмили, пытаясь понять, когда и куда исчезла та девушка, которую я знал и любил. Эта старше. Она, безусловно, прекрасна. Ей к лицу этот сизоватый муар, отливающий то серебром, то зеленью. Изысканная простота прически лишь подчеркивает совершенство черт лица Эмили, как изящный турнюр подчеркивает хрупкость фигуры.

— Я устала от тебя, Дориан, — говорит она. — Устала от той жизни, которую ты и бабушка для меня определили. Устала играть в приемыша и… и хочу получить, наконец, свой собственный шанс.

Без меня?

— Прости, но… твой план был безумен. Я писала тебе об этом, но ты не слушал. На самом деле ты никогда не слушал ни меня, ни кого бы то ни было.

Неправда!

— Не нужно, Дориан. Пожалуйста, не прикасайся ко мне, — приподняв подол платься, Эмили отступила. — Всегда был только ты. Ни я, ни Ульрик, но ты! Твои болезни, твои мечты, твои капризы, которые так и остались, несмотря на то, что тебе уже двадцать два. Пора повзрослеть.

— Эмили…

— Стой. Молчи. Уходи. Не втягивай нас еще и в этот скандал! Хватит. Уже и так все запуталось и… и я желаю тебе удачи в твоей новой жизни.

Жизни без нее я не представляю. Я стоял, не столько оглушенный, сколько растерянный. Я смотрел как она уходит и понимал, что должен остановить. И не знал, как остановить.

— Эмили… просто скажи, что с тобой все в порядке.

— Со мной все в полном порядке, — она даже не обернулась. — Я счастлива. И надеюсь, что у тебя хватит силы духа смириться. И будь добр, если тебе в голову взбредет очередная блажь и потянет на подвиги, сначала подумай о последствиях своих приключений.

— Это Ульрик, да? Ты его боишься? Кого-то еще? Тебе угрожали и…

Бесполезно. Она ушла, и я остался наедине с собой. Вот только зеркала, чтобы глядеть на свое отражение, не было. Подошла, заглянула в глаза и исчезла Минди. Кто-то прошел близко, спросив о чем-то, и я ответил. Надо было уходить. Я не нужен. Я прошлое, а там, в доме, полном огней, будущее.

Свадьба. Муж. Дом.

Разрыв, который должен был когда-то произойти, и я знал, что он неминуем, оказался слишком неожиданным.

В моей руке письмо, то самое, которое я сочинял для Минди. Запечатанный конверт пахнет духами. Буквы вдавлены в бумагу. Выбросить? Оставить. Как напоминание о собственной глупости.

Уйти. Остаться.

Решить хоть что-нибудь.

Я уже решил и не стану менять это решение. Я ведь хотел, чтобы Эмили была счастлива? Мое желание исполнилось. Так чего же я медлю? Застыл над кустом белых роз, в третий раз кряду пересчитываю бутоны и в каждом вижу ее лицо.

Осталось сочинить прощальный сонет и можно всецело отдаваться черной меланхолии.

— Вот это бражник или Hemaris fuciformis, каковой именуют также шмелевидкой жимолостной, — мой наставник протягивает лупу. И я склоняюсь над бабочкой. Ульрик вертится рядом, ему тоже хочется заглянуть в коробку, но наставник полагает, что Ульрик слишком юн, чтобы постигать сложное искусство аурелиании.

Искаженное стеклом, тело бабочки уродливо. Его покрывают зеленоватые волоски, свернут жгутом хоботок, тусклы глаза и крылья.

Вырастающая из тельца булавка выглядит огромной и толстенной, как ствол дерева, проросший сквозь плоть.

И я сочувствую бабочке. Мне чудится, что это меня прошили насквозь, продели тонкую иглу сквозь сердце, намертво приковав к долгу и обязательствам.

— Обратите внимание, Дориан, что крылья бабочек весьма хрупки, поэтому, дабы сохранить их блеск и красоту, умелый коллекционер использует цианид. Всего одна капля творит чудеса, — наставник подвигает вторую коробку, и я замираю, до того прекрасно существо, в нее заточенное. — Brenthia hexaselena, редчайший экземпляр, стоивший мне трех гиней.

Ульрик ерзает и тянет шею. Я разглядываю черный бархат крыльев, разрезанный белыми полосами. В этом рисунке чувствуется некая высшая гармония, но я пока не в состоянии уловить ее.

— Овечка, которая примеряет волчью шкуру, — говорит наставник, поворачивая коробку так, чтобы и Ульрик мог видеть. А я мне обидно. Мне хочется одному любоваться чудесной бабочкой. — В минуты опасности она складывает крылья определенным образом и прыгает, отчего ее принимают за паука…

Ульрик хохочет. Ему кажется глупым, что можно спутать бабочку и паука.

Я на рассвете пробираюсь в кабинет наставника. Я знаю, где он хранит коробки. Мне хочется сложить мозаику из крыльев, но те ломаются в руках.

Запоздалые стыд и раскаяние не спасают. Я собираю обломки мертвой бабочки в коробку, а ее подбрасываю в вазу рядом с комнатой Ульрика.

Там ее и находят при уборке. Ульрик твердит, что он не прикасался к коллекции, но ему не верят. Я же радуюсь, что избежал наказания.

Уже тогда я был испорчен и безответственен. И Эмили права — мне следовало хотя бы раз в жизни подумать о ком-то, кроме себя.

Например, о ней. Или о белых розах, что кивают, поддакивая мне.

— Дориан? Мне Эмили сказала, что ты здесь, — Ульрик вынырнул откуда-то сбоку. Схватил за плечи, тряхнув, выбивая из ступора. — Ты с ума сошел?

Да, наверное.

— На кого ты похож? О Всевышнего ради, пойдем!

Пойдем. Стены из кустов становились выше и выше, пока не сменились кирпичными, с рядом острых пик поверху.

— Рад видеть тебя, Ульрик, — сказал я, потому что молчать дальше было неприлично.

— А я совсем не рад. Ты понимаешь, что будет, если тебя узнают?

— Поздравляю тебя с помолвкой. Когда свадьба?

— Скоро. Тебя, значит, задело?

Раньше казалось, что да, но теперь я понимаю — нет. А была ли любовь? Я вообще способен любить?

— Хочешь вернуться, так? — Ульрик толкнул меня и, прижав к стене, оскалился: — Очередная игрушка надоела? Потянуло домой?

— Нет.

Просто с Эмили беда. И еще меня пытались убить. Зачем кому-то меня убивать? Я спросил у Ульрика.

— Думаешь, это я? — он понял сразу и вцепился в горло, продавливая когтями кожу. — Давай, скажи. Ты же всегда думал, что я мечтаю оказаться на твоем месте. Что только и жду, когда ты загнешься. А теперь мне ждать надоело, так?

Его злость передалась мне. Я оттолкнул Ульрика и, глядя в глаза, спросил:

— А разве тебе это не выгодно?

— Выгодно. Знаешь, я ведь не раз и не два об этом думал, — Ульрик пригладил волосы и надел перчатки. — Ты же мог умереть. От скарлатины или холеры. От краснухи. От пневмонии. От чего угодно. Все говорили, что ты слабенький. Берегли. И ты выжил. Счастье какое!

Наверное, если бы этот разговор состоялся немного раньше, мне было бы больно. Теперь я просто слушал, а когда Ульрик замолчал, переводя дыхание, задал вопрос:

— Значит, это все-таки ты?

— Я?! Придурок! О Светоносный, ты так ничего и не понял! — Ульрик вцепился в волосы, дернул, выдирая клок, как делал всегда, когда пребывал в состоянии, близком к бешенству. — Если бы я хотел тебя убить, Дориан, я бы убил. Это просто. Проще, чем ты думаешь. Ты ведь помнишь шлюп, который тебя подобрал? А теперь представь, что этого шлюпа могло бы и не быть.

Я представил. Я запутался.

— Если ты вернешься, — глухо сказал Ульрик, — я приму. Если скажешь, я уеду. В Индии, говорят, много возможностей для тех, кто готов рисковать. В Америке не меньше.

— Что ты такое говоришь?

— Я говорю, Дориан, что ты мой брат. И я скорее сдохну, чем причиню тебе вред. А теперь, если позволишь… — Ульрик резко поклонился. Сейчас он тоже уйдет, как ушла Эмили.

— Стой. Прости. Пожалуйста.

Не то. Не так я должен извиняться за то, что вытворил. Ульрик ждал. Он поправил манжеты, коснулся шейного платка, несколько примявшегося в результате нашей недавней стычки. А я молчал. Проклятье, я должен был извиниться, но не находил слов. Более того, я не чувствовал себя виноватым! Я сказал то, что следовало сказать. И услышал то, что хотел услышать.

— Я здесь из-за Эмили.

Ульрик вздрогнул.

— Мне показалось, что ей угрожает опасность.

— Н-неужели? Ты ошибаешься.

Я ошибаюсь. Я знаю, что часто ошибаюсь, но тем не менее мучившее меня предчувствие не исчезло.

— Она не хочет меня видеть, Ульрик. Но я…

— Волнуешься.

— Да.

— Я присмотрю за ней, — Ульрик прикусил губу. — Обещаю.

— Спасибо.

Рассеянный кивок. Взгляд, скользнувший по каменной стене и сухой тон:

— Бабушка умирает. Я поэтому со свадьбой тороплюсь, чтобы до траура и… чтобы она знала: род не прервется. И это не моя была идея. Барон сам пришел. Предложил. А я подумал, что это предложение, оно очень кстати.

Ульрик оправдывается? Передо мной? Это я должен оправдываться перед ним, а лучше и вправду исчезнуть из их с Эмили жизни.

— Я буду хорошим мужем. И опекуном.

Гораздо лучшим, чем я.

— Знаю, — ответил я, протягивая руку. Его пожатие было крепким. — Ты всегда делал то, что должен.

На его лице мелькнуло странное выражение, словно Ульрик хотел что-то сказать, но не решался. Но вот выражение исчезло, сменившись привычным холодно-отстраненным. Мой брат поклонился и, получив ответный поклон, исчез в черноте лабиринта.

Кажется, я начинаю ненавидеть сады в классическом стиле.

— Глава 34. О том, что случайные встречи в саду чреваты неслучайными разговорами

Минди сразу поняла, что разговора не будет: уж больно криво глядела на нее эта девица. И Дориана увидев, совсем даже не обрадовалась. Вон как губки поджала. А веер в руках заплясал, что хвост собачий.

Фифа. И чего в ней хорошего? Нет, она, конечно, прехорошенькая, что крендель сахарный, и платье сидит превосходно, и вообще сразу чувствуется порода. Отчего-то стало грустно, и Минди вздохнула.

— Не стоит печали, — сказал кто-то, выходя из темноты лабиринта. Минди от неожиданности вздрогнула и снова растреклятый веер выронила.

Ну что за день такой!

Правда, на сей раз поднимать пришлось самой.

Джентльмен наблюдал. Был он обыкновенен, как ворон в стае воронов. Лоснился черным нарядный фрак, сияли белизной манжеты, воротник и шелковые перчатки, тусклым багрянцем отсвечивали галстук и глаза. А лицо скучное, правильное. Разве что верхняя губа чересчур длинна, но зато клыки прикрывает.

— Здесь не самое лучшее место для игры в прятки, — сказал джентльмен, предложив руку. — Вас непременно найдут.

И станут выговаривать, что юной девице чего-то там не положено делать, а если и положено, то не так, как делает Минди, и что своим поведением она как пить дать репутацию погубила, и ладно если бы только свою…

— Вы ведь Минди? — осведомился джентльмен. — Минди Беккет, американка, о которой все говорят.

Что говорят, не уточнил. Ну да оно и понятно: ничего хорошего про Минди не скажут.

— Мне, наверное, пора возвращаться, — Минди оперлась на его руку. Возвращаться совсем не хотелось. В саду хорошо. Тускло светят бумажные фонарики, словно звездочки, в ветвях запутавшиеся. И настоящие звезды мигают в ответ. Небо чистое, ясное, луна воздушным шаром зависла…

— О да, вас несомненно хватятся. Уже хватились. Тот милый юноша, который уделял вам столь повышенное внимание, разочарован. Вы обещали ему танец, но вдруг исчезли.

— Уолтер?

— Уолтер. Мистер Уолтер Баксли. Игрок. Повеса. Разгильдяй. Человек без чести.

— Вы… вы кто такой? — Минди остановилась и руку убрала. А джентльмен, тихо рассмеявшись, поклонился:

— Простите. Забыл представиться. Доктор Дайвел. Во всяком случае здесь я известен под этим именем, хотя не стану отрицать, что оно фальшиво. Фальшивое имя для фальшивого мира. По-моему, вполне справедливо. А вы как думаете?

Минди не знала.

— Вы писатель? Или актер? — спросила она, пытаясь загладить неловкость.

— Писатель. И режиссер. В некотором роде. Еще немного художник. И самую малость ученый.

А еще врун и клеветник!

— Вы чудесны. Еще более чудесны, чем я предполагал, — он глядел сверху вниз, что редко кому удавалось. Разве что папеньке. И ведь глядел без насмешечки или там презрения. — Вы не успели освоить ту науку лицемерия, которой все здесь владеют в совершенстве.

Он коснулся щеки, и Минди отодвинулась: прикосновение было неприятно.

— Не стоит бояться. Не меня, милая Минди. Я желаю вам добра и только добра.

Ха, все ей добра желают, только пожелания эти кривые какие-то. Нет, надо возвращаться. Минди оглянулась, поразившись тому, как далеко находится дом.

— И потому прошу: будьте осторожнее.

…и не гуляйте по саду с сомнительными личностями. Это не только неприлично, но еще и опасно. Вон как щерится. И клыки у него здоровущие.

— С неосторожными девушками часто случаются неприятные истории. Пойдемте, я провожу вас.

И снова прогулка, уже к дому, который сиял вдали, словно огромный костер. Юбки шелестели по влажной траве, похрустывал гравий под ногами, а холодный голос доктора Дайвела очаровывал.

— Женщина в этом мире не принадлежит себе. Отцу, брату, супругу… кому угодно, но не себе. Ее передают из рук в руки, как ценное имущество, вещь, с которой можно сделать все, что угодно. Осторожнее, здесь ямка.

И Минди аккуратно переступала через ямку.

— К примеру, можно забрать приданое себе. Потратить на собственные прихоти и невозможные прожекты, а супругу запереть в доме. В лучшем случае. В худшем — вовсе от нее избавиться. К примеру, объявить сумасшедшей. Отправить на лечение. А спустя год-два похоронить… Правда, чудесная статуя? А была бы еще чудеснее, если бы скульптор, копировавший ее с оригинала, не стал скрывать великолепие тела под одеждами.

Минди рассеянно пожала плечами. На статую ей было плевать. Она стояла, смотрела, но видела только расплывчатое белое пятно. И таким же пятном было лицо доктора Дейвила. А он все говорил и говорил.

— Наша медицина во многом весьма способствует сокращению продолжительности жизни. Чаще всего в результате вопиющей безграмотности врачей. Но в отдельных случаях… в отдельных случаях кажущаяся безграмотность позволяет скрыть убийство. Я вас не напугал?

— Н-нет.

— Жаль.

— Почему? — Минди высвободила руку и, забежав вперед, остановилась. — Давайте. Говорите прямо. Чего вы хотели?

— Предупредить, — с легким поклоном ответил доктор Дейвил.

— О чем?

— О том, что Уолтер после свадьбы скорее всего упрячет вас в некое заведение, славящееся консервативностью подходов в лечении.

— Но я не больна!

— Вы порывисты и эмоциональны, а это свидетельствует о скрытой нервозности, каковую, безусловно, постараются убрать. И убирать станут со всем тщанием…

Ветер, скользнув по саду, ожог щеку горячим языком, кинул в лицо смесь цветочных ароматов и исчез, будто и не было. Лишь широкие листья вяза слабо шелохнулись.

— Тогда… тогда я просто не выйду замуж за Уолтера! — ответила Минди, выдохнув с облегчением.

— Не уверен, что у вас получится, но даже если так, то вы выйдете замуж за кого-нибудь другого. И не думаю, что он так уж сильно будет отличаться от Уолтера Баксли.

— Но по закону я…

— В Королевстве действуют законы Королевства, — доктор Дейвил достал портсигар. — И вы об этом знаете. Вы не глупы, в противном случае я не стал бы тратить на вас свое время. Поверьте, у меня и без того предостаточно забот. И упреждая ваш ответ: сомневаюсь, что вам позволят остаться старой девой. Вас прислали… или услали?

Щелкнула зажигалка, и в саду запахло табачным дымом. Папенька тоже курил, не спрашивая разрешения. Папенька никогда и ни у кого не спрашивал разрешения. Папенька и вправду услал Минди, потому что появилась Сиби.

— Вы не падаете в обморок. И слез я не вижу. Это хорошо.

Врезать бы ему. И убежать. И найти тетушку. И заглянув в глаза, задать вопрос, ответ на который известен: Минди придется выйти замуж.

Если Минди откажется, то… то Сиби сама отыщет жениха, и папеньку уговорит. Она же хитрая, как змеюка, и лаковая, точно одна из здешних леди. Будет шептать про будущее и про счастье женское, и еще много про что, пока папенька, одурев от шепота, не пригрозит Минди лишением денег.

— Вас предали однажды. Предадут и еще раз. Быть может не один и не два, — сказал доктор Дейвил, стряхивая пепел в мраморную чашу фонтана.

— И что мне делать?

— Искать друзей. Вот, — в его руке появилась карточка. — Если вам захочется поговорить, приходите.

— Зачем вы это делаете?

Карточку Минди спрятала в ридикюль.

— В фальшивом мире слишком мало настоящего. Пытаюсь беречь. Увы, получается не всегда. А теперь, если позволите… — отвесив очередной поклон, доктор Дайвел исчез.

Если бы не запах сигарет и окурок, плавающий вместе с золотыми рыбками леди Баксли, Минди решила бы, что никакого доктора Дайвела и не было.

Леди Фэйр отчаянно сражалась с мигренью. Несколько раз она доставала флакон с ароматической солью, но тут же прятала, уговаривая себя потерпеть. Всякий раз пальцы касались проклятой записки, которую следовало бы выкинуть, а лучше — сжечь.

Прикосновения эти отзывались в висках, поднимались к макушке, растекаясь по ней вязкой, мучительной болью. Та свивалась в клубок, оседая в затылке. Голову не повернуть.

— С вами все в порядке? — шепотом спросила Эмили. И леди Фэйр, улыбнувшись по привычке, ответила:

— Нет.

— Тогда нам следует уехать.

Рано. И лорд Фэйр куда-то исчез. И мадмуазель Лепаж… при мысли об этих двоих появлялось желание завыть.

Леди не воют.

— Иди потанцуй, — велела леди Фэйр, прикрывая веки. Господь всеблагой, дай силы. Еще час. Или полтора. Раньше уходить неприлично. Все решат, что Джорджианну расстроило поведение супруга, и будут, конечно, правы, но правота — еще не повод давать почву для сплетен.

Эмили ушла. И вернулась. Так скоро? Или время, смилостивившись над Джорджианной, пошло быстрее?

— Ольга пригласила меня на вечернюю прогулку…

— Как мило.

— …и Ульрик настоял, чтобы я приняла приглашение…

— Замечательно.

— …но мне совершенно не хочется!

— Превосходно.

— Леди Фэйр, вам дурно? Здесь слишком жарко.

— Ужасно.

Мигрень выжгла Джорджианну изнутри, оставив всепоглощающую жажду. Шампанского! Где проклятое шампанское?!

— Леди Фэйр, нам лучше уйти.

Хорошо. Но еще бокал. Или два. Лучше сразу три… от шампанского легче. Мигрень отползает. Она змея. Мигрень. И Лепаж тоже. Опустевшая голова кругом идет.

— Ступеньки. Леди Фэйр, я велела подать экипаж.

Уже можно уехать? Великолепно! А Фэйр где? Он негодяй! Он клялся в любви и предал. Предавал часто-часто, но Джорджианна терпела его адюльтеры. Хватит с нее.

— Конечно, — поддержала Эмили. — Он поступил с вами отвратительно.

Цокают копыта, ночь за окном розовеет… уже рассвет? Так скоро? Джорджианна совсем потеряла чувство времени.

И хорошо. Ей бы еще все остальные чувства потерять, тогда она станет истинной леди. А леди не горюют о неверных мужьях.

— Вы любите его?

Эмили, милая девочка. Такая наивная. Такая светлая. Джорджианна рада, что рядом есть кто-то, кому не все равно. И да, она, пожалуй, любит этого негодяя Фэйра.

— И хотите вернуть?

Эмили сегодня настойчива. Это непристойно. Но Джорджианна ответит. У Эмили хорошие глаза, побуждают говорить.

— Хочу, — голос тонет в пустоте кареты, и бледно-розовый рассвет норовит заглянуть в окна. Он покрывает лицо Эмили меловой пылью, и подкрашивает губы красным. И зубки, такие остренькие, но ровные, хорошие, блестят.

— Тогда вам надо рассказать о вашей любви… или показать, — Эмили заставляет смотреть на нее. Джорджианне хочется отвести взгляд, да и больная голова мешает сосредоточиться на разговоре, но острые пальчики упираются в подбородок. — Вы должны сделать нечто особенное.

Но что?

— Вы ведь всегда были вместе?

Всегда. Джордж и Джорджианна. Это казалось таким милым совпадением. А теперь… как зовут ту девицу? Лепаж — не имя, и даже не фамилия. Псевдоним, надетый, как чужое лицо.

— Вы будете вместе, — пообещала Эмили. — Если сделаете так, как я скажу. Скоро состоится большой бал…

…в честь десятого дня рождения герцога Олбани Леопольда.

— …по случаю тезоименитства младшего из сыновей королевы Виктории, — голос Эмили упал до шепота. — Вы ведь будете присутствовать?

Несомненно. Кто пропустит подобное событие? Только не Джорджианна.

Она будет прекрасна в платье из тафты оттенка лавальер с нефритовыми ирисами по подолу. Непременно высокий турнюр и очаровательный воротничок. Из украшений тот гарнитур с желтыми индийскими алмазами и жемчужная фероньерка к нему…

— А подарок? Вы же приготовили подарок? — поинтересовалась Эмили, мешая мыслям.

Какая глупая девочка. О подарке лорд Фэйр подумал в первую очередь. И часы были великолепны. Швейцарский механизм в сочетании с мастерством лучших ювелиров Королевства.

— Часы — это скучно, — заметила Эмили.

Зато достойно и весьма мило.

— И бесполезно. Я уверена, что у Леопольда не одна и даже не две пары часов. Двадцать? Тридцать? Сто?

Это не имеет значения. Скорей бы доехать. Разговор изрядно утомил леди Джорджианну, как и необходимость смотреть в глаза Эмили.

— …подарок, действительно достойный…

Глаза желтеют, становятся похожими на полупрозрачный янтарь.

— …и королевство долго будет помнить…

Не янтарь, но мед. Жидкий, сладкий, с игривыми стайками пузырьков шампанского. Джорджианне хочется поймать один, а лучше два или три, но она не способно пошевелиться.

— …кукла… механика… Леопольд… кукла… обязательно… Суок. Ее зовут Суок, — разрушая медовое спокойствие говорит Эмили. — Ее сделал Дориан. Вы ведь поможете?

Леди Фэйр моргнула, пытаясь понять, где она и что происходит. Карета стоит, дверь распахнута, лакеи ждут, вытянувшись в струнку. Их лица пусты.

— Прости милая?

Кажется, Джорджианна заснула. Не следовало пить шампанское, тем более при разыгравшейся мигрени. Бедняжка Эмили испугалась и расстроилась, хотя тоже выглядит утомленной. Балы — нелегкое испытание, даже если ты молод…

— Дориан фон Хоцвальд, — напомнила Эмили. — Механик. Кукла.

Кукла, которую зовут Суок. Самая чудесная кукла в мире. Подарок, который нельзя не подарить… Стоп, Джорджианна, как-то это неправильно.

— Дориан фон Хоцвальд, — повторила Эмили, касаясь руки. Теплые пальцы ее растопили остатки сомнений. — Ее сделал Дориан фон Хоцвальд.

Наверное, это очень важно. Если так, то Джорджианна постарается запомнить. У нее хорошая память.

И чудесная подруга.

Золотая цапля на корсаже Эмили подмигнула синим глазом, словно говоря, что отныне все будет хорошо. Просто замечательно будет!

— Глава 35. В которой идет речь о закономерных последствиях неосмотрительных поступков

Мадам Алоизия не могла уснуть. Она расхаживала по комнате, прислушиваясь к происходящему в доме. Скрипит лестница, вымеряя шаги экономки. Шелестят жесткие платья горничных. Звенит серебро и щетка скребет решетку камина.

Звуки, словно капли ледяной воды, падающие на макушку. Пытка ожиданием.

Все будет хорошо.

Он не подозревает. Он доверяет Алоизии…

— Ужасное убийство молодой талантливой писательницы! — визгливый голос пробился и через щиты на окнах, и через бархат портьеры.

— Кровавая трагедия!

— …только сегодня!

— …только в утреннем нумере…

— …с лучшими рисунками…

Слушать их стало невозможно, и мадам Алоизия раздраженно дернула за ленту колокольчика, а прибежавшей горничной велела:

— Прогони. Нет. Стой. Купи газету, а потом прогони. Обе газеты. И вели подать молока.

Мелькнула мысль о том, что стоит переодеться и навестить Дженни, но мадам Алоизия себя одернула: не следует проявлять излишний интерес к девочке. Он может заподозрить неладное.

У него острый нюх.

Принесли газеты и молоко. Мадам Алоизия пригубила и тут же сплюнула: горькое! Нет, оно лишь кажется горьким. Это давние страхи выбираются на свободу, искажая восприятие мира. Следует успокоиться. Следует выпить.

И не молока.

Мадам Алоизия подошла к комоду, открыла верхний ящик, неприятно поразившись количеству пыли на нем, извлекла плоскую флягу с изящной чеканкой. Судя по весу, крови оставалось где-то на четверть. Надо будет сегодня же отрядить кого-нибудь в лавку.

Молоко Алоизия вылила в ночную вазу, ополоснула кубок, прежде чем наполнить кровью. Вязкая. И с черными комочками слипшихся кровяных телец. Видать, несвежую подсунули, да еще и постояла денек.

Ничего. Для успокоения нервов и такая сойдет, а уж вечером… рот наполнился слюной.

Осторожнее. Медленнее. Держать флягу, сцеживая все до последней мутной капли. Снова вернуться к тайнику в комоде. Достать шелковый мешочек с бумажными катышками. Выловить один. Развернуть.

Руки дрожат все сильнее.

Сейчас все пройдет… уже сейчас.

Белый порошок растворился в крови, а бумажку мадам Алоизия, воровато оглядевшись, облизала. Зажмурилась, наслаждаясь сладостью. И в два глотка осушила кубок.

Хорошо. Безумно хорошо.

По телу пролетела волна жара, выжигая и страх, и неуверенность, и память. Мадам Алоизия затаила дыхание, запоминая мгновение счастья. И когда то истаяло, сменившись привычной зябкой дрожью, поплотнее запахнула полы халата и вернулась в кресло.

Конечно же, все будет хорошо… Лорд Фэйр умен и влиятелен.

И весьма обеспокоен.

Он будет благодарен за помощь.

Сердце успокаивалось, переваривая жар чужой крови, и мадам Алоизия, пытаясь отвлечься от мыслей, развернула газету.

"Ужасное убийство на Тарми-Роуд!

Нынешней ночью трагично оборвалась жизнь молодой талантливой писательницы мисс Софии Тейер, автора десяти великолепных романов, потрясших умы и сердца жительниц королевства…"

Печально. Ее романы были весьма забавны в своей наивности.

"…даже опытные сотрудники Скотланд-Йарда были потрясены небывалой жестокостью преступления. Однако старший инспектор Лоусон решительно опроверг слухи о том, что к данному убийству причастен Мясник.

— Все жертвы Мясника — падшие женщины, тогда как мисс Тейер по словам ее друзей и знакомых была дамой высоких моральных принципов и убеждений, — поведал инспектор в доверительной беседе с корреспондентом нашей газеты. — В данном случае совершенно ясно, что следует искать того, кто был возмущен содержимым книг мисс Тейер…"

Дрожь проходила, сменяясь удивительной расслабленностью. Еще немного и мадам Алоизия вернется в постель. Сон ее будет крепок и спокоен.

"…и многие факты подтверждают правоту инспектора. Так из достоверных нам источников стало известно, что кровавое преступление было совершено на листах новой рукописи "Мятежная луна", каковая уже изъята издателем. Надо полагать, в скором времени милые дамы получат возможность насладиться этой последней и, безусловно, трагичной книгой мисс Тейер. Во-вторых, маниак с удивительной точностью воспроизвел ритуал, описанный в предыдущей книге "Гостья полдня", окружив тело двенадцатью свечами…"

Ангелов прощенных ради, это же чушь полнейшая! Мадам Алоизия зевнула, дав себе зарок больше не читать глупых книг и не менее глупых газет.

Вот только эту статью.

"…а сердце ее возлежало на пишущей машинке…"

— Дамочка заслужила за свою писанину, — сказал он, закрывая за собой дверь. Алоизия вскочила. И недавнее спокойствие исчезло без следа. Он знает? Конечно. Иначе зачем бы явился днем? Он же, сняв маску и шляпу, пригладил волосы, которые и без того лежали аккуратными волнами. Лениво поднял с пола газету, сложил и хмыкнул:

— А рисовальщик неплох. Ты только посмотри сколько трагизма в этой картине!

— Я… я не хочу.

— Или в этой? — он словно не слышал ее, с искренним интересом разглядывая иллюстрации. — А самое интересное здесь то, что они все смотрят не туда.

— Кто?

— Инспектор. Полиция. Репортеры. Наш мальчик может быть спокоен, его кандидатуру уже отмели… но ты посмотри, до чего похожа! Просто одно лицо.

Пришлось подойти, второго отказа он бы не принял.

Ничего он не может знать! В конце концов, мадам Алоизия письмо отнесла сама и уж точно никому не упоминала о своем желании сбежать. Он думает, что Алоизия верна. И она была бы верна, но…

— Дженни делает успехи, — он протянул газету. — Она весьма мила, ты не находишь?

— Она не готова, — мадам Алоизия постаралась, чтобы голос звучал сухо и даже раздраженно.

— Ну… совершенство по умолчанию недостижимо, а судьба учит нас довольствоваться малым, правда? Ты опять пила? Ты слишком много крови пьешь.

Подняв кубок, он перевернул, провел по краю пальцем и, облизав его, заметил:

— И морфином злоупотребляешь. Мы ведь, кажется, договаривались?

— Д-да… просто… просто эти сеансы столько сил забирают! Я чувствую себя совершенно разбитой…

Под его взглядом холодно.

— Я больше не буду. Клянусь!

— Ты уже клялась. Раз десять. Или двадцать. Или сто? И верила, что говоришь правду. И сейчас веришь, — он вернул кубок и коснулся щеки. — Дело твое. Наверное. Или мое? Я ведь вытащил тебя. Ты забыла?

— Н-нет…

— Помнишь Джанго? То, как он продавал тебя, заставляя отрабатывать кров и еду? Или как бил, когда приносила мало? Или как угрожал вернуть в больницу, если ты попытаешься сбежать?

— Помню.

Костры. Кибитки. Заунывные песни и показное веселье, когда приходят чужаки. Звон монист, шелест карт и разноцветные ворохи юбок. Дети, грязные как собаки. Собаки, несчастные как дети. Холеные кони и мужчины. Дикие женщины, с ножами отстаивавшие свое право на мужчин.

У Алоизии ножа не было. У нее тогда ничего не было, даже имени.

Ее подобрали и дали кров, а после выяснилось, что это — не за просто так.

— Я отдал сто фунтов. И после много раз по сто, возвращая тебя к себе прежней.

Уродуя. Разрезая душу, как резал тела, вытягивая жилы и сшивая наново, пока Алоизия сама не забыла, кто она.

— И разве теперь я могу смотреть на то, как ты уничтожаешь мною созданное?

— Я…

— Тихо, — он пальцем запечатал губы. — Не надо слов, в них нет правды. Лучше выпей.

Простая фляга в чехле из бычьей кожи. Запах крови и чего-то еще, что заставляет морщиться и отодвигаться.

— Я не хочу.

— Тогда мне придется убить тебя, — спокойно говорит он. — Морфинисты не отвечают за свои действия. Совершают ошибки. А за твои ошибки придется платить мне. И что мне делать, если создание подводит создателя?

— Но ты без меня не справишься!

…справится. План перешел на ту стадию, где мадам Алоизия не нужна. У него есть деньги. У него есть информация. У него есть возможность действовать, не прибегая далее к ее помощи.

— Не бойся. Это всего лишь лекарство.

Горчит сквозь кровь, и Алоизии приходится заставлять себя глотать. Лекарство? Пускай. Пусть думает, что ее можно вылечить, хотя она и не больна. Пусть пытается. Пусть даст время, а там уже…

— Умница, — он платочком вытирает ей губы. — А теперь ложись в кровать. Тебе нужно выспаться. Пара часов крепкого сна и будешь как новенькая! Это я тебе обещаю.

Он помогает лечь и заботливо накрывает одеялом. Сам садится в кресло, берет газету и снова перечитывает статью. А дочитав, снимает сюртук и широкий кожаный пояс. Разворачивает. Пробегается пальцами по рукояткам инструментов, останавливаясь на скальпеле.

Но сначала свечи. И кипа книжных страниц, устилающих пол. Пишущую машинку заменяет пара пухлых томов, обнаружившихся под кроватью. Черные обложки их выгодно оттенили печальный пурпур сердца…

Работал мужчина быстро. Менее чем через час он вышел из дому, так и оставшись незамеченным. Во всяком случае, служанки будут клясться комиссару, что никого не видели. Им поверят. Маленькую девочку, которая исчезнет в день убийства, объявят в розыск, но безуспешно.

А лорд Фэйр, проведя ночь в бессмысленном ожидании, под утро направился к дому мадмуазель Лепаж. Однако антрепренер мадмуазель, отдышливый мужчина неопределенного возраста, заикаясь, сообщит, что мадмуазель в срочном порядке покинула Сити.

И сей прискорбный факт лишь укрепит Джорджа в подозрениях.

— Глава 36. В которой Дориан Дарроу сражается с меланхолией и анализирует события

Я мучился. И бессонницей, и в принципе. Я мерил комнату шагами, считая их то вслух, то про себя. Я пытался отвлечься, хотя понимал, что попытки мои бессмысленны.

Два шага до стены. Сухая ткань гобелена и скользкие шкуры гербовых львов. Лилии желтые. Львы красные. Отражение в зеркале белое. Это не мое лицо. Это кто-то другой, притворившийся Дорианом.

Дарроу?

Хоцвальдом?

Кто я? Кем я вообще хотел быть? Механиком? Магистром математики? Тем, кто ремонтирует цирковых единорогов, часы и маслобойки? Берет деньги у женщины и делает эту женщину компаньоном?

Я ведь иного хотел. Мечтал. Планировал. Вот только планы эти были подобны рисункам на пыльной крышке рояля — достаточно взмаха тряпки, чтобы изменить.

Я сам тряпка. Нытик, не способный ни на что. Я ведь хочу вернуться! Всего-то и надо, что воспользоваться любезным предложением Ульрика. Титул снова станет моим. И Хантер-Холл. И Ольга… и Эмили, что бы она ни говорила.

Князь Хоцвальд имеет больше возможностей, чем механик Дарроу. И только такой безнадежный глупец, как я, мог думать иначе.

В конце концов, это справедливо.

Предопределено.

Невозможно.

Бесцеремонный стук в дверь прервал мои метания, и я совершенно не удивился, увидев на пороге Персиваля. О да, клирик-неудачник, тихий пьяница и, вероятно, игрок — вот компания, достойная меня. И я сам выбрал этот путь, так чего уж тут?

— Громко топаешь, — сказал Персиваль, разглядывая меня. А я в свою очередь разглядывал его.

Оба неудачники. Отщепенцы, только я — добровольно, а он — вынужденно. Еще несколько месяцев, и мы окончательно сроднимся в своем брюзгливом недовольстве жизнью. И будут ежевечерние посиделки, жалобы и тихая ненависть друг к другу.

— Видел я как-то кошака, которому скипидару под хвост плеснули, — сказал Персиваль и поскреб щетинистый подбородок. — Ты на него похожий. Чего опять?

Ничего. Ровным счетом ничего, что заслуживало бы внимания.

— Уйди, — я попытался говорить спокойно, но голос все же дрогнул.

— Неа, — ответил Персиваль и, зайдя, аккуратно закрыл дверь. — Давай, дружище, выкладывай.

Дружище. Как далеко эволюционировали наши отношения.

— Ты мне не друг, — отчетливо произнес я, чувствуя, как нервно трясутся руки. — И я тебе не друг. Мы друг другу — никто.

— Кто бы сомневался.

Персиваль пошел на меня. Движения его приобрели нарочитую медлительность и некую текучесть, каковая предупреждала об опасности.

— Ты мне не друг. Никто никому не друг. Друзей вообще не бывает, дружище Дориан, — тяжелая ладонь легла на плечо. — Дружище — это так, словцо такое. Не мудаком же тебя называть? На мудака ты точнехонько обидишься.

Его улыбка была страшна.

— Отпусти. Я не хочу с тобой драться.

Не сейчас и не здесь. Господь всеблагой, ну почему сегодня все решили высказать свое нелицеприятное мнение на мой счет?

— А мы и не будем драться, — ласково заверил Персиваль. — Зачем оно нам?

Не знаю. Я уже ничего не знаю.

— У тебя бывало так, что… что тебе казалось, будто ты знаешь другого человека, как себя или даже лучше чем себя, а на проверку выходит, что…

— Что хрена ты не знаешь, а все, чего ты там себе знал — придумка.

Именно.

— С сестрицей свиделся, а она тебя послала и далеко?

Что ж, порой Персиваль был до отвращения прозорлив. К счастью, удовлетворившись кивком, он не стал выяснять подробности и, отпустив меня, прошелся по комнате. Тронул львов, он ковырнул пальцем поблекшее золото гербовых лилий, у зеркала застрял надолго, напряженно вглядываясь в собственное нескладное отражение.

А я вдруг понял, что злость, меня терзавшая, отступила.

— Бывает, Дорри. Со всеми бывает.

— И с тобой?

Невнятное пожатие плечами: мол, понимай, как знаешь. А я не хотел сегодня копаться в загадках чужих душ, ведь собственная саднила неимоверно.

— Только странно все это, — заключил Персиваль, поворачиваясь ко мне. — Сначала тебя на помощь кличут, и помощь эта боком выходит, а после выясняется, что ничего она и не нужна была. Так?

— Она… она просто пыталась сделать, чтобы я уехал.

— Неужто? Твоя сестрица так плохо тебя знает? И не подумала, что получив посланьице, ты в момент ломанешься ее спасать? И уж точно знать не знала, что в той комнатушке засада будет? И про окна запечатанные ни сном, ни духом? И про крысолова?

Ратт сердито засвистел из своего угла.

— Раньше ты обвинял Ульрика.

— Где один, там и двое, — парировал Персиваль, пробуя на прочность кресло. Сесть он все-таки не решился.

— Ты… ты вообще не веришь в людей?

— В людей. В вампиров. В честь и совесть. В благородство до последней капли крови. Очнись, Дорри, разлупи глаза и погляди на этот долбанный мир во всем его великолепии!

Теперь злился он, и злость эта была совершенно мне не понятна.

— Твой брат может хотеть твоей смерти. Твоя сестрица может тихо тебя ненавидеть. Твой друг может оказаться совсем не другом, а человеком, который просто тебя нанял. Купил за конфеты и три мраморных шарика. И все годы помнил про эти самые шарики, потому что папаша его — бакалейщик. Деловой человек. И сынка таким же деловым научил быть. Помнить о том, сколько и за что уплочено.

— Какой бакалейщик?

— Да так. Никакой, — он тряхнул головой и, зажмурившись, потер глаза ладонями. — Лады, проехали. Забудь. Я сам дураком был. И ты теперь дурак, если ищешь сложных объяснений, там где сойдут простые.

Еще пара кругов по комнате и пинок дубовому комоду.

— Твой братец подговорил твою сестричку помочь в решении проблемы.

— Это невозможно.

— И почему же?

— Да потому, что если бы Ульрик хотел меня убить, он бы это сделал! Он помогал инсценировать самоубийство. И он привел шлюп к "Лунному страннику". А если бы не привел, то…

Персиваль застыл.

— …то наше знакомство вряд ли бы состоялось.

— Резонно. Но если не он, тогда кто?

Кулак уперся в раскрытую ладонь. Хрустнули суставы.

— Она? Тогда понятно, отчего все криво. Бабьи придумки… а смысл какой? Или она сначала от тебя избавится, потом от братца твоего и…

Я ударил Персиваля. Точнее попытался, потому как он, ловко отклонившись, перехватил руку. И вторую тоже. Заставил опустить, сдавив лапищами, что клещами, и сказал:

— Ша. Не кипиши.

Не могу. И вырваться тоже. Хватка у бывшего клирика железная, хотя и держит он аккуратно. И его явное нежелание причинять мне боль лишь доводит до бешенства.

— Оказывается, ты у нас не только страдать умеешь. Спокойней, дружище Дорри, я просто думаю. За тебя, между прочим, думаю.

— Ты ошибаешься.

— Если это не твой братец, и не твоя сестричка, тогда кто?

— Не знаю!

— Узнай.

— Как?!

— Ну ты ж у нас умный, придумай, — Персиваль толкнул меня так, что я, пролетев через всю комнату, врезался спиной в злополучный комод. — Перестань сопли на кулак наматывать и вспомни, кому дорожку перешел. Знаешь, бывает ведь и так, что наступил на человечка, раздавил и дальше пошел, не заметивши… Только я тебе вот что скажу. Не копай далеко. Оно все обычно близехонько зарыто.

Он был прав. И не прав.

Кому я мог перейти дорогу? Ольга? Но она получила желанную свободу.

Ульрик? Нет, этот вопрос закрыт раз и навсегда. Я верю брату моему.

Эмили? Ей-то уж точно незачем желать моей смерти.

— А если не ей, то… — снова начал было Персиваль, и слова его заставили меня вздрогнуть.

Не ей!

— Помолчи, — попросил я, и он послушно замолчал. Я же, закрыв глаза, попытался воскресить в памяти встречу. Я стирал слова, сосредотачивая внимание на деталях.

Платье. Жемчуг в волосах… в детстве Эмили не любила жемчуг, потому что его надевают на похороны. Это еще ничего не значит. Веер в ее руках. Сами руки. Движения.

Выверенные. Точные. Слишком точные для живого человека.

И эта неуловимая странность позы. Вот Эмили говорит со мной. Я любуюсь ее лицом и не замечаю, что голова, шея, плечи неподвижны. Умение держать осанку в любой ситуации?

Возможно. Я ошибаюсь. Лучше было бы, чтобы я ошибался.

Вот она поворачивается ко мне спиной. Уходит. Ее локти прижаты к торсу, ее руки опущены, ее ладони прячутся в складках платья.

И это тоже неправильно!

И знакомо.

— Тот итальянец, помнишь? С которым ты дрался?

— Ну? — Персиваль был рядом. Я слышал дыхание и характерное поскрипывание пластин медицинского корсета, обонял запах перегара и табака.

— Что ты о нем знаешь?

Итальянец ходил точно так же, как Эмили, выпрямившись и прижав локти к бокам.

— Да я как-то с ним чаев не пивал, — голос Персиваля звучал неуверенно. И я испугался, что он не знает вообще ничего, и даже эта, вероятно несуществующая нить, оборвется. Но Персиваль продолжил: — Его карлик привел. Бат… Бот… на "Б", короче, его звали. И сказал, что итальяшка — циркач.

Цирк. Удивительный зверинец мэтра Марчиолло.

Мартышки с хрустальным шаром. Леопард в металлической чешуе. Сломавшийся единорог и лев, который не интересен, потому что слишком похож на живого.

Бакстер. Пропавшего механика звали Бакстером. И вполне вероятно, что человек в зеленом — служитель цирка, который хотел меня о чем-то предупредить!

Стоп. Все это слишком дико. Невозможно.

Но я видел льва и видел Эмили.

Резкие духи. Она изменила привычке, но это ничего не значит. Она… она просила меня больше не вмешиваться, но если все и вправду так, как кажется, то я не имею права не вмешаться.

Думай, Дориан. Думай!

Но единственная, пришедшая в голову мысль, была столь же бредовой, сколь и предыдущая.

Я смотрел в крысиные глаза. Я старался не моргать, и Ратт, почувствовав важность момента, старательно пялился на меня. Белые усы его чуть подрагивали, кончик носа шевелился, но больше ничего не происходило.

Но ведь там, в подвале, я сумел увидеть случившееся его глазами! И сейчас у меня получится.

Не имеет права не получиться.

Ничего.

От крысы пахнет сыром и хлебом. Передние лапы нервно царапают ладонь, задние по-прежнему неподвижны. Огрызок хвоста застрял между пальцами, но Ратта сие обстоятельство не беспокоит.

Его волную я. Ему кажется, что я безумен и, вероятно, в чем-то он прав.

— Не выйдет, — не без сожаления я положил крыса на стол.

Но ведь выходило же. Тогда, в подвале. Значит, там было что-то, чего нет здесь. Что-то, послужившее стимулом. Вспоминай, Дориан!

Плесень? Зеленая плесень, из-за которой я был чрезмерно разговорчив? Или ранение? Или страх? Но сейчас я ничуть не менее испуган. Значит, все-таки плесень.

Склянка из толстого темного стекла была доверху наполнена камнями, на дне плескалась вода, где-то в середине банки скомканной тряпкой лежал платок. Чтобы добраться до него, камни пришлось высыпать. Они уже обрели приятную осклизлость, но вместе с тем еще не успели покрыться зеленым пухом.

Будем надеяться, что на платке сохранилось достаточно материала.

Теперь собрать аппарат для спиртовой дистилляции. Руки действуют сами, стыкуя детали, замазывая моментально отвердевающим составом, корректируя и поправляя. Паутина трубок. Жирное тело толстостенной колбы. Плотная каучуковая крышка, сквозь которую прорастают стеклянные нити. Платок. Спирт. Огонь.

А если плесень ядовита?

Бурно закипает спирт, и пары его устремляются в стеклянные тенета змеевика. Я убавляю пламя, наблюдая, как жидкость в колбе постепенно окрашивается в мутновато-зеленый колер.

В узкую пробирку текут первые слезы. Прозрачные и со знакомым резким запахом.

Убираю. Жду.

Следующая порция менее прозрачна. А третья имеет характерный малахитовый оттенок и кисловатый аромат. Набирается едва ли треть пробирки.

— Только не говори, что ты это выхлебаешь, — Персиваль поднимается. Его намерения вполне ясны, а побуждения благородны, и вероятно, мои действия несут на себе печать безумства, но я должен рискнуть.

— Это не яд. Это… другое, — я опрокидываю пробирку залпом, морщась от горечи, и закрываю глаза. Прислушиваюсь. Горечь, попав в пустой желудок, вызывает спазмы, но я лишь крепче стискиваю зубы.

Если это яд, то… глупо получится.

Беру в руки Ратта. Заглядываю в глаза. Прислушиваюсь.

Тук-тук-тук.

Крысиное сердце стучит под тонкими ребрами. И мое ускоряется следом. В ушах шумит.

Тук-тук-тук.

Уже не сердце — каблуки.

Шелест юбок. Скрип половиц. Черные ботинки с острым запахом ваксы. Другие запахи. Железо. Масло. Капканы. Машины.

— Хорошая девочка, — голос доносится издали, но заставляет меня сжиматься в комок. Чьи-то руки не позволяют. Держат. Теплые.

Те, другие, пахнут холодом и ржавчиной.

Светло. Высоко. Сырой мел потолка оседает на шкуре. В зубах огрызок сальной свечи, старой — зубы вязнут. Выплюнуть. Вычистить. Замереть. Внизу люди. Двое. Она сидит на полу, разведя руки, а он стоит сзади. Стоит-стоит, а потом раз и снимает голову.

Резче пахнет маслом.

Эмили!

Не голова — кусок головы. Внутри нити-нити. Неживое. Пугает. Неживое не может как живое. Длинные щипцы в руках человека вытягивают паутину. Пальцы ковыряются внутри. Человек поет. Неживое молчит. Свеча вкусная. Ждать долго. На языке вкус крови.

Больно.

— Дорри, мать же твою! Псих несчастный! — меня трясут. Свеча вкусная.

Мокро. Задыхаюсь. Захлебываюсь. Ратт пищит, пытаясь перевернуться на спину. Персиваль крепко держит одной рукой за шиворот, второй размазывает воду по моему лицу. А я не могу сказать, чтобы он прекратил.

Но он сам оставляет меня в покое, лишь встряхивает напоследок и, заглянув в глаза, расплывается в улыбке:

— Очнулся? Очнулся… да я тебя сам прикончу.

Наклоняясь, Персиваль поднимает Ратта и аккуратно укладывает на стол. Руки вытирает о мой сюртук, и мне смешно.

Я падаю на пол и катаюсь со смеху.

Моя сестра — кукла!

— Глава 37. О решениях простых и сложных

Эмили проснулась после полудня. Некоторое время она просто лежала, разглядывая пыльный балдахин. Внутри было как-то нехорошо, и Эмили решила было сказаться больной, но после передумала. Сев на кровати — что-то скрипнуло внутри — она позвонила в колокольчик.

Ужасно тяжелый.

И голова кружится.

— Моя девочка уже проснулась? — вместо горничной в комнату вошла тетушка. В руках ее был поднос, на котором возвышался серебряный кофейник и несколько блюд, прикрытых салфетками. — Как ты себя чувствуешь?

Отвратительно.

— А бледненькая какая! Беленькая! — тетушка, водрузила поднос на комод. — Сейчас покушаешь…

Она суетилась, накрывая стол прямо в комнате, и Мэри, все-таки объявившаяся, помогала тетке. Какие они неуклюжие. Медленные. И любопытные.

Эмили умылась, позволила расчесать волосы и, наконец, села за стол. И тетушка, налив изрядно подостывшего кофе, наконец, сказала:

— Тебе с утра доставили пять букетов!

Всего лишь пять?

— Один от виконта Эшли и…

— …чудесные цветы, просто чудесные! — поддакивала Мэри.

У цветов есть запах. Запах вызывает головокружение и обморок. Кажется, Эмили не совсем здорова.

— И еще визитных карточек одиннадцать! — с триумфом завершила рассказ тетушка и уставилась, ожидая одобрения.

— Это хорошо, — Эмили заставила себя съесть гренку. Запила молоком, у которого был отчетливый металлический привкус. От запаха кофе ее едва не вывернуло. — Принеси.

Мэри вихрем унеслась, а вернулась с резной шкатулкой. Эмили откинула крышку, задумчиво провела пальцем по жестким ребрам карточек и закрыла.

— Ванну приготовь. Тетушка, вы идите, я скоро спущусь в сад. Погода замечательная, — Эмили понятия не имела, какова погода на самом деле, но твердо знала: тетушка должна уйти.

И Мэри тоже.

Но избавиться от них оказалось не так просто. Пришлось принять ванну, позволить вытереть себя, надеть нижнюю рубашку, корсет, который жестко зашнуровывать не стали. Синий чехол. Узкий кринолин. Юбку и, наконец, сатиновое платье, отделанное белой кружевной лентой.

Волосы Мэри заплела в косу, которую уложила вокруг головы. Голове стало тяжело и неудобно.

Странное внутреннее ощущение неправильности росло, и когда подали перчатки, терпение Эмили лопнуло.

— Вон поди.

И Мэри каким-то внутренним чутьем сообразив, что лучше не перечить, выскользнула за дверь. Теперь можно было заняться и визитными карточками. Их Эмили вытряхнула на стол.

Жесткие прямоугольники. Острые края. Одинаково изящные и скучные вензеля. Имена. Титулы. Должности. И снова имена.

Нужная отыскалась не сразу. Квадрат плотной сероватой бумаги с плохо пропечатанными буквами. Значение имеют лишь два слова: "Доктор Дейвил". Адрес нацарапан сзади чьей-то нервною рукой.

Карточку Эмили спрятала в корсаж, остальные же аккуратно сложила.

Пожалуй, теперь можно было и спуститься.

— Все получилось замечательно! Просто замечательно! — отец как всегда бурно выказывал свои эмоции, и сейчас, не удержавшись, вскочил и сдавил Ольгу в объятьях. От отца разило духами, притираниями и чесноком. Но Ольга смолчала и лишь голову повернула, подставляя щеку под поцелуй.

— Моя девочка блистала! — сообщил отец, и выстроившиеся вдоль стены лакеи слегка поклонились, выказывая радость за хозяина.

Ольга чувствовала спиной их насмешливые взгляды, но держалась прямо.

Рассчитать. Если не всех, то половину. И без рекомендаций, поскольку явно те, каковые были представлены при найме на работу, подделка. Эти слуги безалаберны и нахальны. Они мнят о себе многое, на самом же деле…

На самом деле слуги не виноваты в том, что отцу хочется шика.

Подали первое блюдо, выставив на стол тарелки литого серебра.

— А Ульрик? Правда, он хорош? — отец ковырнул вилкой в зубах. — Признай, что тебе повезло…

Мил. Обходителен. Вот только то его исчезновение удивило безответственностью. И некоторая нервозность, каковая ощущалась за маской спокойствия. Ольга замечательно научилась заглядывать под маски.

Ульрик тоже имеет тайну. Но это нормально. Тайны есть у всех.

Завтрак шел своим чередом.

— …и ко всему он сметлив! Весьма сметлив! Не то, что прочие хлыщи! — отец пролил соус на куртку, но от лакея с полотенцем отмахнулся, увлеченный собственной речью. — Он сразу понял, что с золотыми приисками связываться поздно, а вот алмазы — дело другое…

Ольга бросила взгляд на скромное колечко.

— …братья Биры — еще те пройдохи, но увидишь, мы сумеем договориться.

Он всегда умел договориться. С Дорианом. С Ульриком. С кем угодно, кроме Ольги. Неужели ему настолько безразличны ее чувства?

Или дело в том, что чувства ненадежны?

Отец желает ей добра. И следует покориться его воле, ибо таков удел женщины.

Мужчины завоевывают мир. Ищут алмазы на берегах Желтой реки. Покупают земли и женщин вместе с этими землями. И только это в их глазах имеет смысл.

— Что-то ты бледна, деточка, — отец отложил вилку и нож, который держал в кулаке, но не пользовался. — Может, тебе стоит прилечь? И я доктора вызову.

— Не надо, папа. Это просто слабость. Бал был утомителен.

Ольга вышла из-за стола и присела в реверансе.

— Но ты прав, я, пожалуй, прилягу.

— Конечно, конечно! Но может все-таки врача? — он испугался. За нее? Или за то, что, если Ольга серьезно заболеет, то брак расстроится, и внуки Пуфферхов не будут князьями?

— Не стоит. Со мной все хорошо. Если мой жених, — произносить вслух его имя было выше Ольгиных сил, — если он появится, то я спущусь. И вели подать молока.

Отец все-таки проводил ее до комнаты, долго мялся на пороге, и ушел лишь когда уверился, что Ольга не собирается падать в обморок.

Она же, сняв с полки книгу, устроилась на софе. Раскрыла. Вытащила сложенный вчетверо лист бумаги, от которого исходил нежный аромат незабудок.

"Милая Ольга, пишу тебе, пребывая в немалом душевном расстройстве. Просьба твоя была ничуть не обременительна, тем более, что я сама собиралась наведаться в поместье, поскольку испытываю желание обосноваться там на лето. Ты знаешь, что нынешнее положение мое, хотя является состоянием благословенным, но представляет немалое число неудобств. Наиболее мучительным оказалась моя внезапная чувствительность к запахам. Я и предположить не могла, что город настолько вонюч! По сравнению с Сити, отцовский дом — благословенное место тишины и покоя. Как раз зацвели ирисы, и ты бы видела, до чего они прекрасны! Особенно тот новый сорт, который я выписала в прошлом году.

Но возвращаясь к просьбе твоей. Как ты могла быть настолько неосмотрительной! Тебе сразу следовало уничтожить бумаги! Ибо теперь я боюсь подумать, где они могут оказаться! И что будет со всеми нами, если эти бумаги попадут в чужие руки?

Скандал будет даже ужаснее, чем тогда, когда юная Флинни сбежала в Гретна-Грин с тем актеришкой!"

Будет. Но в кои-то веки мысль о скандале не пугала. Скорее Ольге даже хотелось, чтобы он, наконец, случился и перестал мучить ее призраками расплаты за грех.

Все ведь ошибаются?

И сестричка дражайшая не исключение. Она еще помнит, каково это — любить безнадежно. И в память о той, первой, любви, о которой теперь предпочитает не заговаривать, согласилась помочь.

"Но если рассказывать все, как есть, то прибыли мы перед самым рассветом. Путешествие до того вымотало меня, особенно наши дороги, оказавшиеся до невозможности колдобистыми, что я едва нашла в себе силы дойти до дома. И хотя Марджери, весьма удивленная нашим визитом, приготовила легкий ужин, я не смогла проглотить ни кусочка".

Ольга перевернула лист, опуская подробное описание ужина и неудобной кровати, матрац в которой не успели заменить.

"…и пред глазами моими предстала ужаснейшая картина разгрома. Обе вазы были разбиты, что чрезвычайно расстроило Марджери, которая клянется, будто неотлучно пребывала при доме и никак бы не пропустила вандала. Однако же, когда по моему настоянию и в моем присутствии, черепки собрали все до единого, я получила возможность убедиться, что бумага исчезла!

Милая моя Ольга, я умоляю тебя: расскажи все! Сейчас, пока не поздно!"

Сестра ошиблась: поздно. Дориан, возможно, понял бы, но Ульрик — другой. Совершенно другой.

Он брел по городу, не пытаясь прятаться, натыкаясь на людей и стены. Иногда останавливался, оглядываясь, словно пытаясь понять, где находится. И осмотревшись, продолжал путь.

— Эй, мистер, вы не заблудились? Или может ищете чего? — девушка руками приподняла грудь, но он бегом пересек улицу и, нырнув в щель между домами, прижался к стене.

Не сегодня! Никогда. Хватит с него.

— Кого ты хочешь обмануть? — вкрадчиво осведомился голос.

— Никого. Я сдамся. Я расскажу все…

— …и остаток жизни проведешь в Башне клирикала.

— Не важно!

Серая крыса выползла из норы. Она вздыбила шерсть и зашипела на голос.

— Не важно. Как просто. Раз и перечеркнуть свою жизнь. Возможности вернуться не будет.

— Пускай.

Рядом с первой крысой появилась вторая, угольно-черного окраса, с красным, точно обваренным, хвостом. Подобравшись к ботинкам, она запрыгнула на них и вцепилась лапами в штанину.

— А имя? Что станет с именем рода?

— Застрелюсь.

На миг выход показался идеальным. Дуэльный пистолет изящных линий. Тепло накладок из слоновой кости и холод дула. Скользкий курок. И кусочек свинца, проламывающий тонкую височную кость.

Может быть, получится услышать выстрел.

— И сам род исчезнет. У него не может быть детей.

— А мои будут чудовищами! Такими же, как я сам.

Пальцы сжались, словно пытаясь нащупать отсутствующую рукоять. Сегодня же. Вернуться. Запереться в кабинете. Написать письмо для Дориана. Оставить инструкции. И… в висок ненадежно. Дуло лучше засунуть в рот, направив на заднюю стенку черепа.

Крыса вскарабкалась на плечо. А внизу уже толклись иные, числом не менее десятка. Они лезли друг на друга, огрызались, шипели и визжали, касались ног и норовили взобраться по щербатому кирпичу.

Наверное, крысы тоже слышали этот голос.

— Чудовище? Что чудовищного ты сделал? — теперь он был мягок. — Ничего, что противоречило бы натуре. Тебе ведь так долго твердили о том, кто ты на самом деле… только недоговаривали. Вспомни.

Воспоминание подсовывают. Но это же сон! Такой красивый правдоподобный сон.

— Настолько правдоподобный, что ты до сих пор его помнишь?

…руки в крови. Запах ее лишает Ульрика воли, заставляя покинуть укрытие. Он идет, медленно, борясь сам с собой, и останавливается лишь у самой кровати.

Женщина в ней слишком поздно замечает Ульрика и не успевает набросить простыню на тело.

— П-простите, — говорит он, глядя на ее руки.

— Зачем ты здесь? — этот голос непривычно хрипл, а глаза блестят ярко, как никогда. — День на дворе, а тебе не спится?

Да. И нет. Ульрик хотел пробраться в оружейную залу, но окна в ней оказались открыты, и Ульрик испугался и убежал, спрятавшись в ближайшей комнате.

— Непослушный мальчишка, — качает она головой и встает, такая большая и страшная. — Сильно обжегся?

Не очень. И уже не болит. Ну разве что самую-самую малость.

— Ничего, сейчас мы тебя подлечим. Стань в угол. Отвернись.

Ульрик подчиняется. Он думает лишь о том, что в комнате очень вкусно пахнет, и что ради этого запаха можно будет перетерпеть порку, которой точно не миновать. Бабушка не любит, когда ее беспокоят.

Бабушка разрешает повернуться и протягивает кубок.

— Пей. Давай, милый, одним глотком. Надеюсь, тебя-то не стошнит?

Ульрик пьет. Кровь вкусная. Много вкуснее той, которую ему подают за завтраком. Он пальцем выбирает все до последней капли, и бабушка не делает замечания.

Наоборот, она обнимает Ульрика и шепчет:

— Ты настоящий Хоцвальд. Ничего, мы постараемся справиться с этим. Правда?

Ульрик кивает. Ему хорошо. Ему еще никогда не было настолько хорошо. Он засыпает. А проснувшись, удивляется тому, сколь ярок и правдоподобен был сон.

— Этого не могло быть на самом деле! Не могло!

— Могло. Не веришь — пойди спроси. Теперь старуха скажет правду. На пороге смерти не лгут.

— Прекрати. Пожалуйста.

— Нет. Ты должен признать, что ты просто следуешь зову натуры. Волк может притвориться овечкой, но вряд ли он способен есть траву.

Крысиный писк стал невыносим, и Ульрик, сорвавшись с места, кинулся бежать. И бежал, не разбирая дороги, пока путь не преградила темная заводская ограда. Упершись обеими руками, он стоял, пытаясь отдышаться, глотая сдобренный золою воздух, сквозь горечь которого явственно проступал вкус крови.

— Эмили… почему Эмили?

Ответа не было. Но он и так знал: Эмили — ключ. Если ее убить, все изменится.

Он станет свободен.

— Глава 38. И снова о решениях, каковые требуют немалой силы духа

— Где ты был? — леди Фэйр изо всех сил старалась, чтобы голос ее звучал ровно. Джордж молча передал камердинеру цилиндр, перчатки и трость; отстранил Джорджианну, словно она была помехою и поднялся к себе. Леди Фэйр, наплевав на приличия, бросилась следом, но лишь затем, чтобы услышать, как в замке поворачивается ключ.

Несправедливо!

— Джордж! Я хочу поговорить! Я… — Джорджианна смолкла, поймав удивленный взгляд горничной. Следует взять себя в руки.

Сплетни пойдут. Сплетни уже ходят, обрастая подробностями. Скоро расцветут притворно-сочувствующими взглядами, выпустят шипы якобы случайных фраз, оплетут безысходностью, от которой средство одно — спрятаться.

Прятаться Джорджианна не умела. Вернувшись к себе, она достала из тайного отделения шкатулки письмо и, перечитав, фыркнула: лоретка была нагла.

Интересно, чего она хочет? Зачитать пафосный монолог о высокой любви? Или сразу потребует, чтобы Джорджианна исчезла? Станет грозить? Умолять? Насмехаться?

Головная боль, неотступная в последние дни, полыхнула в висках, а на шелковую перчатку упала капля крови.

Джорджианна поспешно запрокинула голову и, сунув лист в шкатулку, дернула за шнур.

— Льда принесите, — велела она горничной, зажимая переносицу пальцами. — И побыстрее.

Принесли. Препроводили в кровать. Раздели. Уложили, окружив заботой, от которой Джорджианна почувствовала себя соврешенно обессиленной. А кровь из носу все шла и шла, марая один платок за другим. Потом все-таки остановилась, но дышать стало тяжело и неудобно.

И Джордж не заглянул, хотя ему, наверное, доложили.

Конечно, доложили. Джорджианна сама посылала горничную.

А раньше он всегда приходил и сидел у кровати, иногда читал вслух, смешно запинаясь и перевирая слова… с этой мыслью Джорджианна заснула. И проснулась от ощущения присутствия. Лорд Фэйр стоял у кровати, глядел, и выражение лица его было престранным.

Увидев, что Джорджианна открыла глаза, он спросил:

— Как ваше самочувствие?

— Благодарю. Уже лучше.

Кивок. И сухое, отстраненное:

— Возможно, для тебя лучше будет покинуть Сити. Скажем, отправиться на воды…

— Нет! — Джорджианна не позволила договорить. — Я останусь. Я обещала… обещала Эмили свою помощь. Ко всему будет весьма неразумно игнорировать приглашение Ее Величества.

— Ах да, конечно, как я мог забыть о бале. В таком случае, не смею вас больше тревожить, — поклонившись, Джордж удалился.

Леди Фэйр удалось не заплакать. Она позволила себе немного полежать, слушая бессмысленную трескотню личной горничной, которая вдруг решила заполнить неловкую паузу. Затем Джорджианна решительно велела девице убираться, и та не посмела перечить.

Наступившая тишина была оглушающей, даже пламя в камине горело бесшумно, только где-то в стене стрекотал сверчок.

Смеялся над участью глупенькой Джорджианны.

Леди Фэйр села в постели. Стянула чепец, пальцами выдрала ленты из кос, и сама косы расплела. Мизинцем выскребла из носу кровяные сгустки. Продышалась. Встала.

Подошла к шкафу.

Окинув внимательным взглядом содержимое, леди Фэйр принялась вытаскивать шляпные коробки одну за другой, бросая их на пол. Николь вертелась под ногами и скулила, требуя ласки, но в кои-то веки своего не добилась и обиделась. Она села в шляпку из итальянской соломки и заскулила…

Добравшись до задней стенки шкафа, леди Фэйр сняла навесную панель и вытащила шкатулку. Вернувшись к столику Джорджианна тщательнейшим образом протерла шкатулку от пыли, после чего некоторое время разглядывала, но в конце концов, решившись, откинула крышку.

Внутри, почти сливаясь с черным бархатом подложки, лежал прадедов шотландский пистолет.

Джорджианна никому не позволит смеяться над собой.

Фло почти дошила платье. Жесткие пальцы ее мяли ткань, расправляя и натягивая, проверяя крепость шва, хотя никакой надобности в том не было. Однако работа эта помогала Фло отвлечься от мыслей и сомнений, что час от часу крепли.

Вот навощенная нитка обмоталась вокруг мизинца, растянулась и треснула, выпустив распушенные хвосты, которые Фло ловко скрутила узлом. Лишнее — откусила.

— Встань, — велела она, и девчонка, до того моменту сидевшая тихо-тихо, поднялась. Также послушно она сняла измаранное платье и надела новое.

Оно сидело замечательно.

— Вы очень хорошо шьете, мисс…

— Миссис, — поправила Фло, поворачивая девчонку. Сердце ухало: грех! Великий грех она, Фло, творит. И пусть натворила уже многое, но этот…

А чего ей делать? Бежать? Вон, Алоизия попробовала бежать, и чего теперь? Теперь все газеты только и орут, что про второе убийство. Про Мясника и того позабыли.

— Белые или розовые? — спросила Фло, вытаскивая из корзинки ленты. Девочка задумалась, наморщив лобик, потом решительно ткнула пальцем в розовые. Пожалуй, правильно. Белое с белым сольется, а розовое — красиво будет.

Об этом думать надо. И только об этом.

И о бусинах стеклянных, которые поверх лент нашить предстоит. И о шляпке. И о перчатках. И о чулках, купить которые он, естественно, не подумал.

А не надо думать о подвале под больницей Святой Бригитты. И о том, что в этот самый момент он тоже занят, собирает одна к одной высеребренные косточки-детали, создает скелет будущей куклы. После разожжет спиртовку, смешает в толстостенной чашке осколки белого стекла и кобальтовой смальты, и будет калить, пока не получить густо-синий, нарядный цвет.

Бусы отливал молочно-белые, но каждую расписывал.

Он сумасшедший. Бежать надо…

Скрипнула дверь, и мысли о побеге исчезли. Фло дернула подол, проверяя, крепко ли пришит, и приказала:

— Раздевайся. И ты тоже. Где только тебя носит? — Фло с удовольствием позволило страху и гневу выплеснуться на супруга. Это он виноват! Он проигрался, попал под суд, а после на каторгу. Он оставил Фло один на один с кредиторами, каковым плевать было, что по закону с Фло взять нечего.

Взяли без закона.

И брали, пока не появился тот, кто предложил помощь. Он сдержал слово и даже вернул Эгинсона. Он заслужил право на верность.

Фло с яростью вонзила иглу в ткань и та, пройдя насквозь, вошла в палец.

— Больно? — робко поинтересовался Эгинсон, обнимая девочку.

— Есть идите, — буркнула Фло, облизывая палец. А шитье бросила: потом.

Закончила она незадолго до рассвета. Эгинсон и девчонка давным-давно спали. Она тихо. Он — ворочаясь во сне и бормоча. Беспечные. Живут, не думая о том, что будет завтра. Перекладывают свои заботы на плечи Фло, а плечи те того и гляди треснут под тяжестью. Или спина переломится.

С каждой минутой раздражение крепло. Платье в корзину Фло запихивала с яростью, едва сдерживаясь, чтоб не заорать.

Выбежала, накинув на дверь засов. По улице понеслась, словно молодая. И в подвал проклятущий бегом скатилась. Кинула корзину на стол и прямо таки в лицо сказала:

— Не хочу больше!

Он закрепил на подставке тончайшую трубку с прозрачной синей каплей на конце и, встав из-за стола, спросил:

— Из-за Суок?

— Она же… она же ребенок! Совсем ребенок. И ни в чем не виноватая! И ничего-то не сделала! И… — Фло плюхнулась на скамью, закрыв лицо руками. — Я смотрю и думаю, что не смогу. Вот хоть убейте, не смогу!

— Почему ты не убежала?

Он остановился в шагах трех.

— Я думала. Бежать глупо. Да и куда? И не честно. Мне всю жизнь врали. Все. Ты не врал. И я не хочу. Неужели нет другого способа?

С ответом не спешит. Возвращается к капле, нагревает на спиртовке и осторожно дует, растягивая стекло, пока оно не превращается в шар. Он дает шару остыть, а после разглядывает сквозь массивную лупу, выискивая трещинки или неровности.

— Нет, иного способа не существует, — лупу он прячет в карман халата. — И нынешняя кажущаяся жестокость — лишь малая доля жестокости иной, каковая творится каждый день. Да, девочка умрет. Но смерть ее будет легкой. Иди сюда.

Фло сглотнула, но не подчиниться не посмела.

— Я делаю кукол из людей. И люди делают кукол из других людей. Но мои куклы не чувствуют боли. Им не дано испытать чувство унижения. Или страха. Они не томятся ожиданием смерти. И не тяготятся жизнью, какая бы ни была определена им. Они счастливы. Смотри, Фло. Хорошенько смотри.

Отлитые из металла кости тусклы, на поверхности их видны мелкие царапины, а в местах соединений — наплывы металла. Зато ярко блестят натянутые струны сухожилий. Покрыты маслом шестеренки. Взведены пружины.

— Тебе страшно за Суок. Но подумай, что было бы с ней без меня? Публичный дом. Жизнь шлюхи, полная мучений. Ранняя смерть.

— Не такая.

— Не такая, — соглашается он, проверяя, как двигаются суставы рук и ног. — Долгая. Мучительная. Бессмысленная. Та смерть ничего бы не изменила. Эта — покачнет мир. И я воспользуюсь шансом. Ты веришь мне, Фло?

Она очень хотела поверить. Она старалась не смотреть в лицо кукле, все еще безглазое. Как и на синий шар стекла, уже застывший и хрупкий, но в достаточной мере совершенный, чтобы из него сделали глаза.

— Я не обману твое доверие, — сказала она, возвращаясь к корзине.

В конце концов, он прав. У девчонки в этой жизни не было шанса. Так может после ее смерти у других появится? И если не появится, то… то он — единственный человек, который был честен с Фло. И если не ему верить, то кому тогда?

— Ты и вправду замечательная швея, — он осторожно принял платье. И похвала была приятна, а искреннее восхищение в его глазах — приятно вдвойне. Да, руки Фло еще помнили дело.

— Девочку приведешь завтра, — он аккуратно повесил платье на плечики. — Ты ведь приведешь ее?

Фло присела в неуклюжем реверансе: она приняла решение.

— И еще. Если ты вдруг увидишь Бакстера… сделай так, чтобы он не увидел тебя.

— Но как же…

— Никак. И видел я мертвых, малых и великих, стоящих перед Богом. И судимы были они сообразно делам своим… Всему свое время, Фло.

— Глава 39. В которой Дориан Дарроу тщится догнать тень

Цирк уехал!

Это было невозможно, но это было. Передо мной лежало грязное поле, по которому ветер носил клочья бумаги. Кое-где из земли торчали колышки, к которым некогда крепились палатки, и два столба подпирали чернеющее небо. Меж ними натянутой струной пролег канат. Вот только акробатка не плясала.

— Спокойно, — Персиваль огляделся и поманил кого-то пальцем. Затем сунул руку в карман, достал монетку и снова поманил. На блеск серебра из темноты выполз грязный мальчишка, при ближайшем рассмотрении оказавшийся и не мальчишкой, но стариком в детской одежде.

Старик поспешно сгорбился и протянул сложенные лодочкой ладошки.

— Где цирк? — спросил Персиваль, знаком велев мне молчать.

— Уехали, госпдн, уехали.

— Когда?

— Вчра. Сбрались быстрнько и уехали. Раз-раз и нетушки. Мшенники! — старик с осуждением покачал головой и пояснил: — Блты прдали и фьють!

Я плохо понимал его речь. Я вообще плохо понимал, что происходит вокруг, в пустой голове осталась одна мысль: цирк уехал!

— Куда они ушли?

Дед требовательно протянул руку и, получив монету, выдал:

— На север. Еще стлько и скжу куда.

— Нарываешься, дед.

Я достал деньги. Пусть забирает хоть все, но ради прощения души, скажет, куда направился этот растреклятый цирк!

— Саптн-Хлл, — сказал дед, запихивая деньги за щеку. — Бстро пойдете, то дгоните.

— Догоним, догоним, — пообещал Персиваль и, повернувшись уже ко мне, велел. — Пошли. Ты верхом ездить умеешь?

Умею. Но видит Бог, нам лучше пойти в полицию.

— И что ты им расскажешь? Что твоя сестрица, про которую никто не знает, что она сестрица, ибо ты вампир, а она — человек, на самом деле кукла? И что ты узнал это от крысы, дернув рюмашку какой-то зеленой пакости?

Персиваль говорил негромко, но каждое его слово заставляло меня вздрагивать. Он прав, мне не поверят. Я и сам бы не поверил в подобную историю.

И говоря по правде, не верил.

Слишком все алогично. Видения? Так у курильщиков опиума тоже видения бывают. Походка? Манеры? Бегство циркачей? Мой недавний сон? Не аргументы.

Во всяком случае, не те аргументы, к которым имело смысл прислушиваться.

Конюшни были открыты. Персиваль тщательнейшим образом осмотрел лошадей, выбрав для себя вороного, с дурным глазом, жеребца. Я остановился на мышастом мерине охотничьих статей. Заплатил, не торгуясь.

В пригороде взяли в галоп. Подковы зашуршали по щебню, и дробь эта заставила замолчать редких соловьев и горластых жаб. Пахло сиренью и болотом. Невысокие дома заглядывали друг другу в окна. Дымили трубы.

Эта чужая спокойная жизнь доводила меня до безумия, заставляя крепче сжимать бока коня, понукая несчастное животное.

Вот пригород сменился темно-сизой равниной. Дорога пролегла между полями, и в наступившей неестественной тишине удары копыт разносились далеко по округе. Конь хрипел. С шеи его срывались клочья белой пены и оседали на влажных метелках манника.

— Да стой же ты! — долетело в спину.

Не могу.

— Идиот!

Я обернулся. Вороной, встав на дыбы, месил копытами воздух. Персиваль висел на его спине, натягивая поводья в попытке обуздать животное.

— Коней запалишь! Да угомонись, скотина! — привстав на стременах, он опустил кулак на голову жеребца, и тот успокоился.

А я хлестанул коня. Быстрей. И еще быстрей. Шпоры раздирали лошадиные бока в кровь. И я чувствовал отголосок боли, но имел права остановиться.

Впереди показался лес. Черная кайма на темно-лиловой юбке ночи, вобрала в себя дорогу. У самой кромки конь оступился и упал. Я вылетел из седла и покатился, сбивая росу и паутину, считая ребрами камни.

Живой? Живой. Луна смеется. А дышать больно. Встать надо. Встаю. Осматриваюсь. Конь жив, отбежал и косится недобро. Весь в пене и крови. Прости, но другого способа не было и…

— Что, доездился, Дорри? — Персиваль осадил жеребца. — Жалко, шею не свернул, глядишь, ума бы прибавилось. Что стал, давай, лови своего зверя. Или дальше пешочком вознамерился?

Помогать Персиваль не собирался. Кажется, он считал, что я сам виноват и в этом была доля истины. Но до ближайшего поселения пришлось ехать шагом. Приняв лошадей и компенсацию, конюх успокоился и рассказал, что видел пару цирковых фургонов.

— Ничего, Дорри, догоним, — пообещал Персиваль. И я кивнул. Говорить сил не было.

Лошадей менять пришлось еще дважды. Ехали даже днем, и солнце, пробиваясь сквозь ткань плаща, вызывало нестерпимый зуд. Маска быстро прикипела к коже, и пресловутая мазь, которую я решился использовать, послужила клейстером. Очки то и дело запотевали от дыхания, отчего окружающий мир гляделся мутно, сказочно.

Но вот, наконец, показались идущие цугом фургоны. Их бока были разрисованы картинами из цирковой жизни, на длинных шестах трепетали лоскуты ткани, а над передним парил воздушный змей.

— Ну вот, а ты боялся, — сказал Персиваль, и свистнул. Его конь — здоровенная скотина с препакостным характером — взял в тяжелый галоп, и моя кобылка потянулась следом.

— Эгей! Стойте! Именем Святого клирикала!

Крик Персиваля вспугнул стаю куропаток, а фургоны заставил сбиться в пестрое стадо.

Спустя четверть часа я беседовал с маэстро Марчиолло, который изрядно поутратил эпатажности. Теперь на нем был старый сюртук поверх мятой рубахи, шею украшал рябой платок, а на голове, съехав на одно ухо, сидел котелок.

— Да что вы, мистер, какое преступленье? Мы честные циркачи! — и говорить он стал чисто, вмиг избавившись от акцента. — Марчин я. Мартин Марчин. И отец мой, Дункан Марчин, циркачом был. И дед. И прадед…

Все обман. Надо же, а я и вправду поверил, будто он итальянец.

— Иностранщину-то у нас любят. К своим не идут, а к этим запросто. Вдвое, а то и втрое больше собирали, — продолжал Марчин-Марчиолло. Персиваль не спешил задавать вопросы, я тоже молчал, потому что теперь, добравшись до цели, вдруг растерялся.

— Мы ж ничегошеньки плохого не сделали! А что билеты, так я антрепренеру своему и сказал: возьмешь денег и вернешь людям! И что, неужто эта каналья не вернула? Ох беда!

— Не финти, — Персиваль ногой подвинул табуретку и оперся на нее коленом. — Нету у тебя никакого…

— …антрепренера, — подсказал я.

— Вот. Нету. Зато есть повод сбежать из Сити. И нам любопытственно, мистер Марчин, что ж это вы, такой славный циркач…

— …потомственный…

— …потомственный циркач, взяли и бросили сытную кормушку. А ведь поистратились, небось?

Он кивнул и дернул за хвосты платка так, словно собирался себя удушить.

— Поистратился. Ваша правда. Этому дай. Тому дай. За то заплати. За се заплати. И единорог, чтоб ему прокляту быть, сломался! А без единорога как? Никак! Все Лукреция, идиотка треклятая. Бакстер ей масло оставил, а она забыла, куда положила и другое взяла. Она-то забыла, а платить мне?

Персиваль почти ласково похлопал Марчина по плечу. Тот согнулся еще больше и заскулил совсем уж жалостливо.

— А вот про Бакстера своего ты, дружочек, давай подробнее. И не дергайся, не дергайся. Ты же не хочешь, чтобы эти же вопросы тебе в Клирикале задавать начали? Вот и я думаю, что не хочешь.

— Лу… Лу-лукреция, — выдавил циркач, бледнея. — Она з-знает. Она виновата. У нее с-спрашивайте.

— Спросим, — пообещал Персиваль. — Всенепременнейше спросим. И таки где твоя Лукреция?

— В Сити.

— В Сити?

— В Сити, — Марчин заговорил торопливо, и глядел на меня, словно прося защитить. — Сначала Бакстер вернулся. И сказал, что мне из города убираться надо. Что скоро там такое заварится, что небеси вверх тормашками полетят. И что если я хочу поберечься, то уходить должен, и лучше, когда б далеконько.

Мы с Персивалем переглянулись.

— Я думал, что Бакстер совсем умом ослаб. А он только денег кинул и велел убираться. И еще добавил, что зря из цирка уходил. И что он хотел только самым лучшим стать, а вышло… по физии его судя, плохо все вышло.

Марчин вздохнул и, вытащив из кармана сюртука трубку, сунул в рот. Набивать табаком не стал, просто грыз чубук и задумчиво пялился перед собой.

Персиваль не выдержал:

— Знаешь, где эту твою бабу искать? Или сразу Бакстера?

Рассеянное пожатие плечами, еще один вздох и виноватое:

— Трактир "Свиное ухо".

— Пойдем, — велел Персиваль уже мне. А выбравшись на улицу, сплюнул и раздавил сапогом сухое конское яблоко. — Мрази. Гнилье, куда ни плюнь.

— Нужно возвращаться, — я побрел к коню. Бессмысленность проделанного пути обессиливала. Я чувствовал себя не обманутым — беспомощным перед судьбой. Как если бы, поднявшись в воздух, я убедился, что небо — твердое.

Отвязав кобылу, я кое-как взобрался в седло. Все же столь длительные путешествия были непривычны мне, и постепенно беспокойство вытеснялось усталостью. От бессонницы кружилась голова, и совершенно неприличный в нынешних обстоятельствах голод окончательно путал мысли.

Персиваль с хаканьем запрыгнул на конскую спину и скривился, потянув поясницу.

— Староват я стал для таких-то походов.

Ну да, он не обязан был меня сопровождать. И этот новый долг был неприятен:

— Рассчитаюсь, — пообещал я, направляя лошадь вдоль повозок. Теперь в них, покрытых толстым слоем пыли, многожды латанных и каких-то неряшливых, не осталось ничего чудесного. Даже несчастный леопард, которому выпало ехать на крыше, гляделся бедно.

Небо зарябило тучами, хлестануло по лицу ветром, и Персиваль, перекрикивая внезапный гул бури, сказал:

— Рассчитаешься, рассчитаешься, куда ж тебе деваться-то?!

Персиваль был прав. Деваться некуда.

Я должен найти Эмили.

— Глава 40. О новых старых знакомых

Минди сбежала из дому. Она терпела два дня, выслушивая нытье тетушки, каковое дополнялось молчаливым презрением кузины. Та никак не могла простить порушенных надежд и если открывала рот, то лишь затем, чтобы напомнить, как драгоценный Уолтер искал Минди и не нашел.

Сбегать в сад от женихов было неприлично.

Вообще сбегать от женихов было неприлично. А из дому тем паче. Но обстоятельства требовали от Минди решительных действий.

Обстоятельства явились на второй день после злосчастного бала, вооруженные букетиком цветов, блеском штиблет и тетушкиным суровым взглядом, в котором читался приговор, вернее договор. Брачный. Уже составленный и подписанный.

Сумма в договоре по всему стояла немалая, и сие обстоятельство оказало на тетушкин паскудный характер самое благотворное действие

— Почему бы вам не прогуляться в саду? — спросила она, отчаянно обмахиваясь веером. И Минди обеими руками ухватилась за предложение. В саду хотя бы не слышно, как Хоупи несчастный клавесин мучает.

Вышли. Догуляли до стены и назад. Минди молчала, Уолтер, начавший было беседу весело, скоро тоже стушевался и, вздохнув, присоединился к молчанию. Нагло орала кошка, приторно воняли розы.

— Я вас чем-то оскорбил? — поинтересовался Уолтер, когда Минди, обогнув куст азалии, взяла курс на беседку.

— Нет.

— Тогда… кто-то другой вас оскорбил?

— Тоже нет.

На круглом лице отразилось недоумение. Впрочем, отражалось оно недолго.

— Полагаю, что тот, с кем вы имели встречу в саду, взял на себя труд рассказать обо мне? И надо полагать, говорил он вещи не самые приятные?

— Да, — Минди решила быть краткой. И еще порадовалась, что веер на прогулку взяла собственного изготовления, со стальными спицами. Обмахиваться им было тяжеловато, но вот бить удобно.

— Что ж, — Уолтер, наклонившись, сорвал розу и протянул Минди. — Смею вас заверить, что бы там ни было рассказано…

…вот только врать и оправдываться не надо! Минди терпеть не может оправданий. И вранья.

— …но на самом деле все гораздо хуже. И конечно, смешно было надеяться, что вас оставят в неведении. Возьмите цветок, он не кусается.

Минди взяла. Ну и дальше что? Он встанет на колено и начнет петь о любви, которая вернула свет заблудшей душе? А ей придется слушать?

Уолтер запрыгнул на перила беседки и, глядя с насмешечкой, сказал:

— Вы некрасивы. Дурно воспитаны. Напрочь лишены чувства вкуса и меры. Титула также не имеете…

Вот сволочь!

— …что оставляет вам одно-единственное достоинство: состояние вашего отца. Как по мне, это достоинство с лихвой искупает все недостатки. Паче того, они не столь и серьезны. Немного усилий, хорошего наставника и из вас получится вполне приличная супруга.

Определенно сволочь. И наглая. И веер надо перехватить поудобнее.

— Вы всегда будете эксцентричны, хотя бы в силу роста и натуры, каковых не исправить, но в остальном я готов помочь.

От злости у Минди потемнело в глазах.

— Вы смотрите так, будто собираетесь меня пристрелить.

К сожалению, пистолет остался в будуаре. А вот веер был при Минди.

— Зато со мной будет весело, — выдвинул последний аргумент Уолтер и, вытащив из кармана носовой платок, шумно высморкался. — Тетушка считает, что мне следует за вами поухаживать. Но я вижу, что вы не глупы, именно поэтому предлагаю договориться полюбовно. Хотя цветы я вам подарил. Дважды.

— Ты…

— Можно и на "ты".

— Я тебя ненавижу!

— Ну это еще не повод отказываться от брачного предложения. Милая моя, рано или поздно тебе придется выйти замуж. Так стоит ли противиться? В конце концов, именно в этом смысл жизни женщины…

Она все-таки не ударила, пусть и очень хотелось. Подхватив юбки, Минди опрометью бросилась к дому, взбежала по лестнице, едва не сбив овцеокую Хоупи, и с чувством огромного облегчения закрыла дверь, для надежности подперев ее комодом. Комод был тяжеловат, но злость придала сил. Да что он о себе думает? Павлин щипаный! Идиот! Сволочь!

В дверь стучали. Тетушка сначала уговаривала, потом пыталась угрожать, а утомившись, сказала, что рано или поздно, но Минди придется спуститься.

Не на ту напала!

И ведь что самое отвратительное, этот гусь лощеный был прав: замуж идти придется. За Уолтера ли, за кого другого, но сомнительно, чтобы тот другой, пока не появившийся на горизонте, был чем-то лучше Уолтера. И Минди решилась.

Нет, она не собиралась убегать насовсем, ей просто требовалось время, чтобы подумать.

Минди вытащила из-под кровати ящик, порадовавшись, что, несмотря на все уговоры, не позволила убрать его на чердак. Откинув крышку, она принялась изучать содержимое. Револьвер новейшей системы Кольта, которую Минди еще немного усовершенствовала. Веревка. Перчатки. Башмаки на удобной толстой подошве. Старая амазонка, расстаться с которой было выше сил Минди. Чековая книжка. Стопка наличных. Что-то около тысячи фунтов, но на первое время хватит.

Жаль, что сам сундук тяжеловат.

Вещи Минди перекладывала на простыню, которую свернула индийским способом, превратив в компактный узел. Переодевшись и переобувшись она, сунула за пояс кольт, а в сапог — крохотный дамский пистолетик, подаренный папенькой — ох, он точно не обрадуется выходке!

Тяжелее всего было дождаться рассвета. А по веревке в сад спуститься — дело плевое. И стену здешнюю перемахнуть даже дурак сумеет. Или дура.

Оказавшись на улице, Минди с облегчением вздохнула, поправила платье и шляпку и, воровато оглянувшись, закинула тюк на плечо.

Мобиль стоял на углу улицы.

— Не хотите ли прокатиться, леди? — спросил водитель. Лицо его было скрыто за маской, но Минди узнала голос.

— Что вы тут делаете?

— Ну, я подумал, что вам, возможно, пригодится помощь. Позволите ваш багаж?

По указанному адресу обнаружился склад. И леди Джорджианна, с трудом сдерживая злые слезы, разглядывала темную громадину, к боку которой жался дощатый домик конторки. Дверь была запрета. Все двери были заперты.

Кажется, над Джорджианной сыграли дурную шутку.

Леди Фэйр, подняв юбки, решительно переступила через лужу, шикнула на драного кота и постучала в дверь. Прислушалась. Снова постучала. И разозлившись, изо всех сил эту дверь пнула.

А та вдруг взяла и открылась. Из-за двери на Джорджианну смотрела темнота.

Нужно уходить отсюда! И немедленно… сейчас же… Джорджианна сделала шаг назад, и уперлась спиной во что-то жесткое.

— Не стоит так спешить, — ласково пропела мадмуазель Лепаж. — Мы ведь хотели побеседовать. И будьте так любезны, вашу сумочку. Меняю на лампу. Она вам пригодится.

Вот тварь!

Но лампа и вправду пригодилась. Она была старой и тяжелой, Джорджианна обеими руками держала за гнутую ручку, испытывая острое желание швырнуть лампу в Лепаж. Лампа желание чувствовала, скрипела и качалась, расплескивая тени по узкому проходу.

Слева и справа возвышались ящики. Нижние заросли коростой пыли и грязи, на верхних виднелись печати и иногда — надписи. Среди ящиков что-то шуршало и попискивало, и Джорджианна старалась не думать о крысах. Наверняка, есть. И вряд ли эти крысы похожи на ту, что таскает с собой Черити.

— Уже совсем скоро, милая Джорджианна, — Лепаж держалась в трех шагах сзади. И пистолет она держала уверенно, но почему-то не спешила стрелять.

О, как глупа была Джорджианна! А ведь мадам Алоизия предупреждала! И следовало быть осторожнее, теперь же эта шлюшка убьет Джорджианну, а лорд Фэйр поможет убийство скрыть. Должность у него для подобных штучек подходящая весьма.

Ящики вдруг расступились, освобождая квадрат пространства, который, впрочем, был занят комодом, столом и парой кресел.

— Прошу вас, садитесь, — мадмуазель Лепаж указала на одно из кресел. — И перестаньте дрожать, я не имею намерения вас убить.

Джорджианна не поверила. В кресло она садилась не без брезгливости, а масляные следы на перчатках лишь усилили раздражение.

— Я рада, что вы решили придти, — мадмуазель Лепаж ловко зажгла свечи. — Нам давно следовало поговорить, но… когда-то мне казалось, что будет проще наладить контакт с вашим супругом.

И не столь она молода, каковой казалась. Сумрак подчеркивал тени и морщины, пока мелкие, едва заметные, но выдающие возраст.

— Молчите? Надеюсь, вы не настолько напуганы, чтобы потерять дар речи.

— А что вы хотели бы услышать? — леди Джорджианна решила быть вежливой.

— Ну для начала ваш голос.

Она заняла второе кресло и положила пистолет перед собой. Следующий вопрос ударил в самое сердце:

— Вы ведь любите своего супруга, Анна?

— Какое это имеет значение?

— Я надеюсь, что любите, поскольку тогда вы сможете понять меня. И не только меня.

Мадмуазель Лепаж расстегнула воротничок, поддела мизинцем цепочку и вытащила медальон. У нее не сразу получилось снять, потому что руки ее дрожали, хотя она и скрывала дрожь. И в этот миг можно было вскочить, схватить пистолет и…

— Вот, — медальон лег перед Джорджианной. — Откройте. Поверните против часовой стрелки.

Украшение было сделано в виде двух шестеренок. Они легко повернулись, и внутри щелкнуло. Медальон раскрылся, словно устрица, и на вогнутых половинках блеснули зеркала. Мадмуазель Лепаж подвинула свечу, и отголосок пламени, пойманный зеркалами, вдруг распустился между половинками медальона.

— Сейчас.

Голос мадмуазель Лепаж был странно глух, а пятно света таяло, превращаясь в портрет.

— Вам ведь знакома эта девушка?

Личико-сердечко, пухлые губки и острый носик. Рыжие волосы и длинная шея. Вот только красных пятнышек на ней нет.

Леди Джорджианна попыталась коснуться изображения, но пальцы прошли сквозь облако света.

— Не стоит, — мягко попросила мадмуазель Лепаж. — Просто скажите, вам когда-нибудь доводилось видеть эту девушку?

— Кто она?

— Моя соратница. И подруга. Так вы видели ее?!

— Она мертва, — леди Джорджианна выпрямилась. — Убита. В моем доме. И могу я, наконец, получить объяснения?

— Можете. Если согласитесь помочь мне.

Это предложение было поистине неожиданно. Мадмуазель Лепаж накрыла медальон ладонью, гася изображение.

— Для начала прошу простить меня за то беспокойство, которое я вынуждена была вам доставить.

Щелкнули створки.

— Меня зовут Вивьен, и я представляю в Королевстве интересы Французской республики, вернее будет сказать той части граждан, кто не равнодушен к судьбе страны.

О Боже! Джордж придет в ярость, если узнает об этом разговоре…

— И смею заверить, что на сей раз в интересах короны будет мне помочь. Тот, кого я ищу, опасен. Он умен, если не сказать — гениален. Он зол. И он одержим желанием уничтожить монархию (ага). И пусть я согласна, что наивысшей формой общественной организации является Республика, но методы его могут спровоцировать войну, каковая повредит Франции. Следовательно, мой долг его остановить.

— А я здесь при чем?

— Возможно, я снова ошиблась, но… просто выслушайте. Вы вряд ли знаете, что сейчас моя родина находится в сложнейшем положении. Слишком много вокруг тех, кому не по нраву наш уклад жизни. И пытаясь выжить, мы создаем оружие. Кровью за кровь!

Ее крик потонул в пыльных глубинах склада, лишь громко завозились крысы.

— Народ имеет право восстать против угнетателей. И право защитить обретенную свободу. Мы не агрессоры, каковыми нас пытаются выставить, но лишь скромные труженики на ниве Свободы и Равенства. И мы рады принять тех, кому близки наши идеи. Как приняли и его.

— Кого? — уточнила Джорджианна, потому как окончательно перестала понимать что-либо.

— О, мне не известно его настоящее имя. Эта история началась четыре года тому, когда один из наших агентов написал о талантливом юноше. Механик. Изобретатель. Возможно, один из тех гениев, что рождаются раз в столетие. Агент переслал и некоторые чертежи. Признаться, они поставили в тупик наших специалистов. И тогда было принято решение, которое… которое принесло нам многие выгоды, но может принести и многие проблемы. Их я и пытаюсь предотвратить.

Крысы все не успокаивались.

— Он был одержим. Две страсти — к науке и к женщине — терзали его душу. Работая сутками, созидая вещи невозможные, он думал лишь о возвращении. Он продавал нам свои изобретения, свой талант, голову и руки, взамен собирая золото, чтобы кинуть его к ногам той, которая не желала связывать жизнь с бедняком.

Какая милая, трагичная история. Она почти искупает неудобства, испытываемые Джорджианной.

— Но около двух лет тому он получил письмо, после прочтения которого впал в неистовство. О, я помню разгромленную лабораторию, разрушенный… механизм. И безумине Дайтона, переросшее в мозговую горячку. Он бредил. Он требовал вернуть жену, взывал то к милосердию, то к справедливости. А очнувшись, исчез. Поверьте, мы искали его и во Франции, и в Королевстве, но он словно сквозь землю провалился. Спустя месяц поиски прекратили, решив, что несчастный покончил с жизнью.

Шелест крысиных лап мешал Джорджианне сосредоточиться. Вивьен же глядела прямо перед собой, и ничего будто бы не замечала. И тень, мелькнувшая в проходе, не заставила ее насторожиться.

— А месяц тому Лаура написала о случайной встрече. Было решено попытаться восстановить контакт. Поверьте, мы были готовы исполнить любое его требование. Гениями не разбрасываются.

— Он отказался?

В проходе вновь мелькнула тень, но явно не крысиная. Джорджианна с трудом заставила себя не смотреть в ту сторону.

— Второе письмо было очень коротким и очень странным…

Тени крались по проходу. Джорджианна не видела, но чувствовала их присутствие.

— … Лаура была напугана… моя Лаура ничего не боялась, но вынуждена была пойти на сделку…

Мадмуазель Лепаж вскочила, вскинув пистолет.

— Это ты? Ты пришел? Выходи!

Из темноты выступил человек в черном сюртуке. За ним второй. И третий. А следом раздался такой родной и любимый голос:

— Мадмуазель, бросьте оружие, — попросил Джордж. — И отпустите мою жену. Она уж точно ничего не знает.

Леди Фэйр с ужасом ощутила, как дрожат руки. И сердце в груди колотится быстро-быстро, а перед глазами пелена стоит. Это не слезы, конечно, это не слезы.

Леди не плачут.

— Вы… вы не понимаете, — сказала мадмуазель Лепаж, направляя оружие на Джорджа. — Вы ничего не понимаете!

— Я понимаю, что вы планировали покушение на Ее Величество.

Какой ужас!

— Нет!

— Сдавайтесь, Вивьен, — Джордж почесал кончик носа и сделал шаг к пистолету. — Ваш заговор…

— …заговор кукол! Лаура писала о заговоре кукол!

Джордж протянул руку:

— Ваше оружие, мисс.

— Лаура писала, что нужно опасаться кукол… помните, Анна. Кукол!

Дуло прижалось к виску. Грянул выстрел.

Леди Джорджианна закрыла глаза и попыталась представить, что мокрые капли на ее лице — просто роса… всего лишь роса…

— Анна, с тобой все хорошо? Аннушка?! Пожалуйста…

Он снова прежний.

Нет, Джордж никогда не будет прежним. Теперь леди Фэйр знала правду. Она все-таки открыла глаза. Попыталась улыбнуться. Позволила вытереть лицо. Приняв флягу с коньяком, сделала несколько хороших глотков.

— Мы… мы можем уйти? — она спросила, потому что испугалась, что если промолчит, то разучится говорить. — Теперь мы можем уйти?

— Конечно. Скоро. Совсем скоро. Потерпи, Анна. Ты умница. Я всегда знал, что ты особенная. И что ты исполнишь мою просьбу…

Какую? Джорджианна не помнит. Она бы хотела не помнить еще больше, но вряд ли получится.

— …и будешь носить с собой крест.

Крест? При чем здесь крест? Бояться надо не креста, но кукол.

— Если бы с тобой что-то случилось, я бы умер.

Он произнес это шепотом, но Джорджианна поверила. Ей очень хотелось верить, потому что если Джордж врет, то жизнь не имеет смысла.

И все-таки, чем же так опасны куклы?

Минди сложила руки на коленях и для надежности вцепилась в юбку. Слишком много было вокруг нового и интересного. Взять хотя бы букет рычагов с навершиями всех форм и размеров. Или россыпь циферблатов по передней панели. Или вот эти ручки, нависающие прямо над головой Минди.

Этот мобиль совсем не походил на папенькин. Низкий и длинный, с колпаком из толстого стекла, он даже двигался иначе: быстро и мягко.

Не удержавшись, Минди потрогала посеребренную трубку. И тотчас одернула руку: трубка была ледяной.

— Вижу, вы увлекаетесь механикой, — бросил доктор Дайвел, передвинув вперед три рычага. Мобиль запыхтел, днище его ощутимо нагрелось, а справа от Минди раздался оглушительный свист.

— Осуждаете?

— Ну что вы, напротив. Мне импонируют люди, которые имеют увлечения. С такими проще договориться, всегда знаешь, что им предложить.

— И что бы вы предложили мне? — Минди попыталась вытянуть ноги, но в кабине было несколько тесновато.

— Знание.

— Знание о чем?

Жаль, маска не позволяла увидеть выражение лица.

— Для начала об устройстве этой машины. Потом, быть может, об устройстве других машин. Или о принципах, позволяющих эти машины создавать. Или о принципах, на основе которых можно создавать принципы созидания машин.

За толстым стеклом розовел город. Мобиль, разогревшись, несся на немыслимой скорости. Мелькали дома. Шарахнулась в сторону лошадь в повозке молочника. Погрозил кулаком полицмейстер…

— В этом мире не так много тех, кому интересно устройство мира, — продолжал рассуждать доктор Дайвел. — Большинство предпочитает пользоваться благами, каковые создает меньшинство. И при том глядит на созидающих свысока, с презрением. Веллингтон воюет с Пилем, но на самом деле в этой войне нет смысла, ибо оба — два лица одного бога. Вы меня понимаете?

— Пожалуй, — осторожно ответила Минди, пытаясь затолкать тюк с вещами под сиденье.

— Вряд ли. Я сам, признаться, плохо понимаю, как изменить этот мир. Но давайте лучше не о мире, а о вас. Например, о том, куда вас доставить?

А и вправду куда? Вариант был лишь один, и Минди назвала адрес.

Дориан, несомненно, разозлится. И выговаривать будет. Потому что он, Дориан, часть того мира о котором говорит доктор Дайвел. И если даже не будет выговаривать, то уж точно станет глядеть с неодобрением, как до того Хоупи.

Или Лукреция.

Или Сиби.

Мобиль пыхтел, внутри капсулы становилось душновато и жарковато, на стекле оседали капли воды.

Нет, конечно, выставить ее из мастерской Дориан не посмеет, потому что он, во-первых, вежливый, а во-вторых, Минди — полноправный его компаньон. А раз так, то имеет право оставаться в мастерской столько, сколько захочет.

— Простите? Вы говорили вслух, — доктор Дайвел вновь передвинул рычаги, и в приоткрывшееся оконце ворвался поток свежего воздуха. — И безусловно любопытство с моей стороны будет несколько неуместно, но вы упомянули одно имя в весьма интересном контексте. Позвольте уточнить, этот человек — механик?

— Механик. Только не человек.

— Тоже весьма любопытно. Скажите, Минди, а вы верите в совпадения?

— Глава 41. О тайнах новых и давних

На условленный стук Эмили открыла дверь женщина хмурого вида в наряде строгом и даже чопорном. Женщина протянула руку и, получив визитную карточку, закрыла дверь.

Эмили приготовилась ждать.

— Мисс Эмили… Мисс, мне здесь не нравится, — Мэри озиралась, обеими руками вцепившись в сумочку. — И тетушке вашей не понравится…

Наверное. Но уже все равно.

— Господи боже ж ты мой, мисс Эмили…

Крохотный двор в грязи и копоти. Бродячий пес лежит под порогом, смотрит недобро желтым глазом, второй же мутный, слепой. Щербатые стены. Заколоченные окна. Полуголый человек, поглядывающий на Эмили и Мэри с интересом.

Надо бежать.

Нельзя. Надо дождаться.

Вот дверь снова открывается, неспешно, словно дразня Мэри, которая и без того готова была в обморок упасть. Следовало оставить ее дома, но тетушка воспротивилась.

— Идем, — говорит та же женщина, накинувшая поверх платья грязноватую шаль. Она спускается по ступенькам, и под взглядом недобрых глаз ее исчезают и пес, и человек.

Мэри крестится, но на предложение Эмили вернуться в экипаж, мотает головой. Подобная преданность заслуживает награды.

И доставляет многие неудобства.

Идти недалеко. Скрипит очередная дверь, пропуская в темный коридор с осклизлыми стенами.

— Мисс… — стонет Мэри, пытаясь схватить за локоть.

— Заткнись, — отвечает ей женщина, добавив. — Или проваливай.

Коридор заканчивается ступеньками, к удивлению чистыми и довольно ровными. И снова дверь. На сей раз женщина — лицо ее было смутно знакомо, но Эмили точно знала, что никогда прежде не встречала ее — долго перебирала ключи. Прежде чем открыть тяжелый замок, она велела:

— Девка останется тут.

Мэри отчаянно замотала головой, и Эмили пришлось пригрозить:

— Слушайся. Или уволю. Без рекомендаций.

— Ничего с тобою не случится, — буркнула женщина, поворачивая ключ.

Щелкнул отчего-то не замок, но сама дверь, разломившаяся надвое. Половины прилипли к стенкам, а изнутри брызнуло желтым ярким светом.

У Эмили задрожали руки. И ноги. Женщина подхватила под локоть, вталкивая в комнату.

Что было дальше, Эмили не помнила. Она пришла в себя в каком-то экипаже, рядом сидела Мэри, непривычно молчаливая и весьма напуганная.

— Мисс… мисс Эмили, с вами все в порядке?

Конечно. Разве с нею может что-то быть не в порядке?

— А… а что там? — еще тише спросила Мэри, указывая на ящик, что лежал на противоположном сиденье. Ящик был велик, заботливо перевязан веревками, на которых выделялись бурые бляшки сургучных печатей.

— Там? — Эмили улыбнулась и успокаивающе погладила горничную по руке. — Там самая замечательная вещь в мире. И мы должны ее доставить. Сегодня же.

Она постучала в стенку кареты, и молчаливый кучер подхлестнул лошадей.

Времени оставалось в обрез.

Старуха цеплялась за жизнь с отчаянной злостью. Она ела, пусть тело ее и отвергало любую еду. Она лежала с закрытыми глазами, пусть и не могла больше спать. Она говорила, пусть и каждое слово было мучительно.

Сейчас помутневшие глаза глядели прямо в Ульрикову душу. И видели ее, израненную, насквозь.

— Ты должен разорвать помолвку, — прохрипела старуха, и молчаливая сиделка поправила подушки.

— Это невозможно.

Ульрик указал сиделке на дверь, и та вышла. Неужели, наконец, признала за Ульриком право отдавать приказы?

— И вы это прекрасно понимаете.

— Да.

— И Пуфферхи — не самый худший вариант.

— Деньги?

— Деньги, — отрицать очевидное бессмысленно. — Но я осмелился побеспокоить вас не из-за помолвки, хотя видит Бог, не понимаю, почему вам столь не по нраву Ольга! Она весьма приятная молодая девушка, хорошо воспитана и…

— Она врет, — старуха заерзала по подушкам. Сейчас, ослабевшая, иссохшая, она нисколько не походила на ту женщину, которая вызывала у Ульрика безотчетный страх.

…молодой человек, вы никогда не должны забывать о том, кто вы есть. Равно как и о том, что есть ваш долг…

— Ульрик, прости, если когда-то я была чересчур строга к тебе, — ее голос вдруг изменился, стал мягче, и болезненные хрипы почти исчезли. — Все, что я делала или говорила, было подчинено одной цели — защитить тебя, Дориана и Эмили. Я боялась, что мой сын… или твоя мать… взрослым свойственно отравлять своей ненавистью детей. Или надеждами. Желаниями.

…я не желаю больше слышать подобного, Ульрик. Ты должен любить свою сестру. Ты должен уважать своего брата. Ты должен…

— Я понимаю, бабушка.

— И я прошу у тебя прощения за новую боль, которую собираюсь причинить.

А может, она вовсе не больна? Притворяется, стремясь отсрочить неизбежное? Ульрик запутался.

— Ольга не может вступить в брак. Ольга уже замужем.

— Что?!

Старуха подняла руку, и Ульрик, подчиняясь, сел.

— Около четырех лет тому… шестнадцать — возраст глупостей. Иные можно простить, я знаю. Другие — слишком… серьезны. Сядь рядом. Тяжело говорить.

Ульрик снова подчинился. Ее близость пугала. И пытаясь перебороть давний страх, Ульрик нашел иссохшую и какую-то влажную ладонь.

…руки в красных перчатках будто в крови. Щелкает веер пастью сказочного зверя. И пластины слоновой кости подобны зубам.

— Молодой человек, мне сказали, что вы вели себя недопустимо дерзко.

— Простите, бабушка.

— Вы и в самом деле раскаиваетесь?

— Нет.

Внутри Ульрика все сжимается, потому что теперь его точно выпорют. И он перестает дышать, когда ее рука касается волос. Шелк холоден, а рука тепла. Пальцы скользят по волосам, и эта нежданная ласка пугает больше ожидаемого наказания.

Ульрик осторожно сжал пальцы, неестественно тонкие, со вздувшимися суставами и поседевшими когтями.

— Ты хороший мальчик. И Дориан. И Эмили. Вы — все, что осталось от рода Хоцвальдов.

Ульрик кивнул: он помнит.

— Тот мальчик тоже был хорошим. У них с твоим отцом были дела… кажется, Сэдди его учил. Еще говорил, что мальчик очень талантлив. И рекомендации писать собирался. А он вдруг исчез. Ненадолго. Когда же появился, они с Сэдди поссорились. Кричали. Громко. Я слышала. Поняла.

Она закашлялась, разбрызгивая кровь. И Ульрик понадеялся, что захлебнувшись кровью, старуха умрет, избавив его от необходимости принимать решение.

— Тот мальчик и Ольга сбежали в Гретна-Грин. И обвенчались. Пуфферх опоздал.

Это неправда! Ольга бы сказала.

— Он не пожелал смириться. Забрал дочь. Заплатил священнику, чтоб уничтожить запись в книге. А мальчику велел исчезнуть. Пригрозил убить. Пуфферх думал, что никто не узнает…

…никто бы не узнал, если бы не одна болтливая старуха, которая слишком задержалась на этом свете.

— …мальчик искал помощи. Получил отказ. Исчез.

…и Пуфферх решил, что затея удалась. Он долго ждал, прежде чем выпустить Ольгу в свет. И ожидание оправдалось. В мире довольно титулованных дураков.

— Он мог погибнуть. Тогда Ольга вдова, — сказал Ульрик, глядя в глаза той, которую снова ненавидел.

Или нет?

— Мог. Или затаится. Он выйдет и потребует вернуть жену. И суд встанет на его сторону. А ты, Ульрик Хоцвальд, будешь выглядеть смешно.

Весьма возможно.

— Ольгу обвинят в двоемужестве. Твой брак признают незаконным. А детей назовут бастардами. Разорви помолвку.

Почему она молчала? Почему не сказала раньше?

Потому, что Ульрик тоже молчал. А еще раньше молчал Дориан.

И что теперь? Пуфферх поймет и… и скажет, что та история умерла. Что четыре года — достаточный срок. А положение Хоцвальдов весьма и весьма шатко. Кредиторы ждут свадьбы, и сообщение о разрыве помолвки весьма их огорчит.

— Ты думаешь о деньгах, — старуха высвободила руку и коснулась щеки.

— Да.

— Мы тратили много?

Слишком много. Дед. Мать. Отец. Дориан. Эмили. Вексель к векселю, долг к долгу, шаг за шагом к пропасти долговой. Остался последний, и Ульрик не собирается его делать.

— Ульрик, деньги — это просто деньги. И честь — лишь слово. Я не хочу, чтобы ты сошел с ума, живя с женщиной, которую презираешь.

Поздно. Он уже безумен, и слова старухи ничего не изменят. Что до Ольги, то… вправе ли Ульрик судить кого-нибудь?

— Все будет хорошо, — Ульрик поцеловал руку. — Имя Хоцвальдов…

— Я не про имя говорю! Я говорю про тебя, Ульрик. Попробуй хотя бы раз сделать что-то для себя.

Ульрик делает.

Для себя он убивает и пьет живую кровь.

Для Хоцвальдов женится на Ольге. Все замечательно. Вот только вопрос, ради которого он пришел, так и не задан.

— Бабушка, если вы еще не очень устали, то мне нужен ваш совет ином в деле. Если вдруг… если вдруг мне случится испытать надобность… если случится испытать надобность в живой крови, что мне делать?

Сейчас она его ударит. Старуха ведь умна, она понимает, о чем Ульрик спросил. И почему. Ее ладонь, прижавшаяся к щеке, дрожит, и Ульрик готов принять приговор.

— Быть крайне осторожным, — говорит бабушка, закрывая глаза.

Леди Фэйр молчала. Ей казалось, что стоит открыть рот и случиться непоправимое. Она не очень представляла себе и даже понимала, что все ужасное, что могло с ней произойти, уже произошло, но продолжала цепляться за молчание.

Ехать было далеко. Служебный экипаж подпрыгивал и скрипел, опасно кренясь то влево, то вправо. Узкое окошко прикрывала вуаль грязноватой занавески, за которой мелькали тени. И леди Фэйр старательно любовалась их танцем, не желая поворачивать голову влево, поскольку там — совсем-совсем близко — сидел такой родной и такой чужой человек.

Он тоже молчал, лишь алмазная пилочка скользила по ногтю с противным звуком.

В какой-то миг тишина стала невыносимой, и из груди Джорджианны вырвался нервический смешок. Господь всеблагой! Еще не так давно она желала убить эту несчастную женщину, и вот теперь, когда та мертва, жалеет.

— Тебе плохо? — встрепенулся Джордж, роняя пилку. — Не молчи, пожалуйста! Скажи. Накричи. Пощечину дай, только не молчи!

— Почему она убила себя?

В бледном свете лампы лицо лорда Фэйра, министра внутренних дел и члена Тайного совета Королевства, желто, как приболевшая луна.

— Не думай об этом.

— Не могу.

Как не думать, когда человек говорил-говорил, а потом раз и убил себя?

Джорджианна сказала и эту мысль, и удивилась тому, до чего жалобный у нее голос. И не оттолкнула мягкие руки Джорджа.

— Она хотела сохранить государственные тайны. Или не хотела оказаться в тюрьме. Или испугалась, что не выдержит допросов.

Какие ужасные вещи он говорит! И так спокойно, как будто… как будто точно знает, что в тюрьме плохо, а допросы выдерживают не все. Государственные тайны… какая глупость! Какая ужасная непоправимая глупость умирать из-за каких-то государственных тайн!

— Она умерла. И больше не причинит тебе зла, — продолжал шептать лорд Фэйр.

— Она не собиралась. И не угрожала. Мы просто говорили. — Джорджианна поняла, что ей удобно сидеть вот так, положив голову на плечо мужа. И что на самом деле ей все равно, чем он занимается в своем министерстве: бумаги перебирает или допрашивает пойманных шпионов.

— И о чем вы говорили?

— Джордж, я тебя никогда не спрашивала, но… скажи, ты любишь меня?

От него пахнет почти также, как от кареты: крепким дешевым табаком и еще духами.

— Конечно.

— И будешь любить?

— Всегда. — В этом признании нет бахвальства. Джорджианна закрывает глаза, потому что то, о чем она собирается спросить, разрушит тишину момента.

— Тогда… тогда почему ты использовал меня?

Плечо напряглось, руки сжались, больно сдавив пальцы.

— Крест. И твое равнодушие. И… все остальное. Ты же подталкивал меня к мысли о том, что эта девушка — твоя…

Колючее, как старый еж, слово застряло в горле. А Джордж молчит.

— Из-за моей ревности? Или из-за Лауры? Ты знаешь, что ту рыженькую звали Лаурой? Красивое имя. И сама она была красивой. Плохо, когда такие, как она умирают.

— Плохо, — эхом отозвался лорд Фэйр.

— И совсем плохо, когда такие как ты врут. Ты же не станешь мне лгать? Если и вправду любишь.

Джорджианна сама не понимала, почему с таким упорством доискивается правды. Виной ли тому мерзкое чувство причастности к чужой смерти, обида на Джорджа, или нечто третье, чему пока нет объяснения.

— Это государственная тайна.

Снова тайна, но на сей раз Джорджианна не отступит. И лорд Фэйр не выдерживает взгляда.

— Не так давно некий молодой человек, работающий на благо Королевства, доложил о предложении, которое исходило от Лауры Селье, торговки пряностями. И купить Лаура желала отнюдь не мускатный орех. Она пообещала кругленькую сумму за чертежи "Владычицы морей", которая должна сойти со стапелей в следующем году. С чертежами ее и взяли. Молодой человек оказался неплохим актером…

Рыжая Лаура, обрадовавшаяся случайной встрече. И некий молодой человек, который работал сначала на Республику, потом на Королевство. Или это разные люди?

— Тебе и вправду интересно все это?

— Безумно.

Джордж хороший рассказчик. Даже его обычное легкое заикание куда-то исчезло. И Джорджианна готова слушать вечность, хотя эта история ей не нравится.

Леди Фэйр не любит историй с печальным финалом.

— Ее допросили, конечно, но Лаура знала немного. И то, что она говорила было… странно.

Снова молчание. Лорд Фэйр повернулся к окну и, отодвинув занавеску, сказал:

— Посмотри.

Карета проезжала по мосту. Ниже, по широкому полотну реки, скользили лодчонки, медленно ползла баржа, и парой древних гончих шли за ней полицейские катера.

— Что ты видишь?

Город. Дома, протянувшиеся одной сплошной стеной. Черные трубы завода. Узкую колею дороги с каретами. Седую спираль тумана, что вот-вот развернется, накрывая все и вся белой мглой.

— Город, — эхом повторил Джордж. — Просто город. Просто сотни тысяч людей, собравшихся в одном месте. Одни умирают, другие убивают, третьи только хотят убить, но им недостаточно, как Мяснику, вырезать у шлюхи сердце. Нет, они хотят вырезать сердце у Королевства. И зная, что это их желание преступно, они осторожничают. И в том снова уподобляются безумцу…

Джордж никогда прежде не говорил с ней так. О сезоне. О нарядах. О детях. О здоровье матушки и о самочувствии самой Джорджианны. Иногда о лошадях и аукционах.

— Я ошибся, решив, что смогу использовать Лауру. Я зря привел ее в наш дом, и за это прошу простить меня. А крест… его мне дали на всякий случай. Никто не думал, что эта сумасшедшая девица решит похитить тебя.

— Скажи… — Джорджианна смотрела на город, который впервые повернулся к ней тысячей лиц. Некоторые были измождены голодом и чахоткой, другие несли печать злобы, третьи глядели равнодушно, четвертые презрительно. Их было слишком много, чтобы запомнить каждое, и Джорджианна поспешила задернуть шторку. — Скажи, а Лаура знала, кто ее сдал?

— Конечно, нет. Ты думаешь?.. Нет, Анна, это глупо.

— Почему?

— У того молодого человека есть все, что он пожелает. А будет еще больше. Ее величество к нему благоволят. Уже готов указ о присвоении рыцарского звания…

Рыцарь — это много. И ничтожно мало для того, кто хочет большего.

— Второй раз я ошибся, когда слишком долго приглядывался к Лепаж.

Кольнуло ревностью и запоздалой обидой.

— Ты заставил меня… меня ее… представить.

— Я хотел посмотреть, как она поведет себя там, где есть за кого зацепиться. А она исчезла и ударила в мое самое больное место.

Наверное, следовало бы порадоваться, но у леди Фэйр осталась пара вопросов:

— Тот, кто стоит за всем этим, ты же не знаешь его имени?

— Нет.

— Он вампир? Лауру ведь убил вампир?

— Да.

В коротенькое слово Джордж сумел вложить многое. И свое нежелание продолжать разговор. И раздражение от неудачи. И затаенный страх, который Джорджианна почувствовала и поняла, хотя прежде никогда не думала ни о чем подобном.

Покушение на королевскую чету приведет общественность в ужас.

Покушение на королевскую чету, устроенное вампиром, приведет общественность к войне. Вспомнятся старые обиды, чтобы переродиться в ненависть.

— Люди и вампиры давно живут бок о бок. Вопрос в том, достаточно ли длится это "давно", чтобы не случилось раскола, — Джордж озвучил мысли Джорджианны.

Но все-таки странно, при чем здесь куклы?

— Глава 42. О том, что боги бывают разными

Мы въехали в деревню, и Персиваль сказал:

— Баста. Ты или передохнёшь, или сдохнешь. Выбирай сам.

И он был совершенно прав. Но разве мог я остановиться?

— Эмили.

— Что "Эмили"? — передразнил он, сползая с конской спины. Расставив широко ноги, Персиваль потянулся, наклонился и с громким стоном разогнулся.

— Я должен найти Бакстера.

— Найдешь. И гордо плюнешь в его наглую харю. А знаешь почему? Потому что на большее у тебя силенок не хватит. Так что кончай дурить, Дорри. Глядишь, пару часов здорового сна спасут твою задницу. Или голову.

И снова я вынужден был признать его правоту. Последние несколько миль я держался в седле на одном упрямстве, но рано или поздно и оно иссякло бы.

Уже иссякло.

Я позволил Персивалю взять лошадь под уздцы, сам же шел рядом, держась за стремя. Мышцы ног закаменели, и каждый шаг отдавался в спине резкой болью.

Солнце, зависнув над старым амбаром, вылизывало меня шершавым языком, грозя оставить новые следы на моей изрядно попорченной шкуре.

В гостинице, которую Персиваль, как пес, нашел по запаху бекона, отыскался номер и для меня. За плотно задвинутыми ставнями царила блаженная темнота, источавшая тонкий аромат лаванды и свежего белья. Скинув плащ, маску и перчатки, я сел на пол и кое-как стянул сапоги. На это ушли последние силы. Я даже не заснул — я отключился, а после очнулся, как был, с сапогом в руке, но лишь для того, чтобы переползти на кровать.

Второе пробуждение принесло ломоту во всем теле и зверский голод, который, впрочем, нашлось чем утолить. На столике рядом с кроватью стоял поднос с парой тарелок и кувшином. Молоко оказалось свежим, хлеб тоже, а что было до того, я не понял, но все равно съел.

Записка лежала в сапоге.

"Прочухаешься, возвращайся домой. В трактир не лезь. Спугнешь".

Писано сие послание было на обрывке газеты и куском угля. При прикосновении буквы стирались, оставляя на пальцах черную пыль.

Сложив лист, я сунул его во внутренний карман сюртука. Затем поправил одежду, привести в порядок которую не представлялось возможным, обулся, хотя треклятые сапоги не желали налезать на опухшие ноги. Спустился.

Рассчитался с хозяйкой и забрал оседланного коня.

Почему-то поступок Персиваля меня не удивил, хотя и несколько задел, в очередной раз ярко продемонстрировав собственную мою беспомощность.

Собирался ли я последовать совету? Пожалуй, да.

Но сначала я собирался добраться до Сити.

Я въехал в город вместе с предрассветным туманом. На мучнистых крыльях своих он нес смрад сточных канав и истошные кошачьи вопли. Хруст мелкого щебня под копытами моего уставшего коня растворился в белизне.

И солнечный свет увяз в этой перине, словно мир вдруг сжалился надо мной, предоставив короткую передышку. Она закончилась за порогом мастерской на Эннисмор-Гарден-Мьюс.

Наверное, это было честно.

Он сидел в моем кресле, разглядывая мой чертеж с выражением удивленным и слегка презрительным. На колене его лежал толстый том "Истории" Геродота, формат которого делал книгу весьма удобной подставкой, чем он и пользовался.

Мне был виден край листа, и карандаш в руке гостя. Второй был заткнут за ухо, а третий валялся на полу вместе со сломанной линейкой и моим любимым циркулем.

— Дориан Дарроу? — спросил гость, завершая рисунок. — Или правильное будет сказать Дориан Хоцвальд-Страшинский?

— Да. И снова да. С кем имею честь?

Я сразу понял, что он здесь не просто так. И еще понял, что он опасен. Гость же, отбросив карандаш, поднялся.

Он не спешил назвать свое имя, разглядывая меня. Я же разглядывал его. Строгое лицо. Широкий лоб свидетельствует о незаурядном уме. Массивный подбородок говорит об упрямстве. Резко очерченные надбровные дуги выдают склонность к насилию. Уши чуть оттопырены. Нижняя губа находит на верхнюю, прикрывая заодно и кончики клыков.

— Дайтон. Френсис Дайвел Дайтон к вашим услугам, сэр.

— Мы не знакомы?

— Нет. Но это обстоятельство не мешает мне тебя ненавидеть.

Легкое движение руки и в ладони его появляется пистолет.

— Думаю, беседу нам стоит продолжить в ином месте. Если вы не возражаете, сэр Хоцвальд.

Я не возражал. Я думал лишь о том, что будет, если в мастерской появится Персиваль. Или Минди. Или миссис Мэгги…

— Тогда прошу на выход. И без глупостей.

— Там солнце, знаете ли.

Можно попробовать выбить пистолет. Или позвать на помощь. Или швырнуть в него склянку с соляной кислотой. Можно придумать тысячу и один вариант, каждый из которых даст мне шанс.

Но что в этом случае произойдет с Эмили? И откуда взялась уверенность в том, что Френсис Дайвел Дайтон знает, где она?

— Мой экипаж до некоторой степени устранит сие неудобство, — ответил он, поднимая плащ. При этом дуло пистолета осталось неподвижным. — А в остальном… вы ведь джентльмен. И ради прекрасной дамы совершите подвиг терпения.

— Эмили у вас?

— Да.

— Тогда уберите оружие. Я не буду убегать.

Он ничего не ответил, но пистолет исчез в рукаве.

— Я тебе подарок оставил. Если вдруг случится так, что ты вернешься, — Френсис сложил лист пополам и сунул в книгу. — Все ошибаются в одном и том же моменте.

Книга легла на стол. Плащ — на плечи Дайтона.

— Крылья не должны двигаться относительно оси. Воздушный поток поднимет одну плоскость, но сломает две.

Маска у него из осколков зеркала склеена, и кажется, что на меня смотрю я же, расколотый на тысячу лиц, каждое из которых чуть отличается от прочих.

Мы ехали довольно долго. Я смотрел на город через темное стекло мобиля, на котором серебряными прожилками выделялась проволока. Я слушал журчание воды в патрубках, сухой шелест цилиндров. Я чувствовал нарастающее давление пара, который вырывался со свистом и оседал на стекле же каплями грязной росы.

Пусть это покажется странным, но я не испытывал ни страха, ни злости, скорее томительное любопытство. Оно и вынудило меня нарушить паритет молчания вопросом:

— Как вы меня выследили?

— Никак. Случай помог. Случай знает, кому помогать, и в этом мне видится некое высшее одобрение. Хотя я в Бога не верю. И предваряя вопрос: в прогресс я не верю тоже. Вера создает богов, поэтому лучше я поверю в себя. Тогда, возможно, и я когда-нибудь стану богом.

Маска скрывала выражение его лица, а тон был ровным и равнодушным. И я не мог понять: издевается надо мной Френсис или говорит вполне серьезно.

— А ты поклоняешься прогрессу, мой старый недруг. Приносишь в жертву идеи, раскладывая чертежи на жертвенниках кульманов; пытаешься строить храмы и когда-нибудь во имя Его совершишь подвиг. Например, отдашь Ему и людям, именем Его, воздух. Землю. Воду.

— Разве это плохо?

— А разве это хорошо?

— Прогресс приведет к счастью.

Он рассмеялся и смеялся долго. А после сказал:

— Прогресс никуда не приведет. Тем более к счастью. Ты счастлив?

— Я?

— Ты, Дориан. Именно ты. Ты живешь во время своего Бога. Значит, ты должен быть счастлив. Но выражение лица твоего говорит об обратном. А знаешь почему?

Я не стал задавать вопрос, но он все равно ответил.

— Сила духа, сила ума — не суть важно. Если есть сила, то кто-то будет сильнее. Угоднее.

— Но вы же сказали, что не верите!

— Не верю. Однако отсутствие веры никогда и никому не мешало стоять у алтаря. Блаженны неверующие, ибо поведут они за собой нищих духом. И приведут к вратам Царствия Его, и скажут: вот ваш Бог. Посмотрите, разве он не таков, как вы заслужили?

Френсис играл со мной, как кошка с мышью, а несся по путаным улочкам Сити.

— Эмили… она жива?

— Пока да. А если нам удастся придти к соглашению, то живой и останется. Голубок и горлица никогда не ссорятся, так?

И снова смех, в котором мне чудится отчаяние, что удивительно и невозможно: из нас двоих именно я пребываю в положении жертвы.

Голубок и горлица… бабушка так говорила.

Надеюсь, Ульрик сумеет придумать правильную ложь. А еще надеюсь, что он доберется до этого ублюдка, чье лицо определенно было знакомо мне.

— И все-таки, зачем я вам нужен?

— Ну должен же кто-то совершить покушение на Ее Величество Королеву Викторию. Уверяю, методы будут самыми прогрессивными.

— Глава 43. В которой Персиваль пытается разговаривать вежливо, а Минди вымещает злость на ведре…

Трактир "Свиное ухо" ютился под мостом. Задней стеной он прирос к опоре, а сбоку выкинул осклизлый язык мостков, по которым кухарки бегали за водою. Вода воняла тиной и изредка — блевотиной, однако же хитрая смесь травок Мамаши Джу глушила запах. Правда пиво, которое разбавляли водой, после отдавало привкусом мяты, но завсегдатаи находили в том свою особую прелесть.

С другой стороны к трактиру примыкал грязноватый домишко, куда Персиваль и направился. Горбуна, попытавшегося было заступить путь, Перси схватил за шиворот и, хорошенько тряхнув, поинтересовался:

— А не подскажете, милейший, вы тут карликов не видали?

Фразочка сама с языка слетела, и Перси восхитился тому, до чего ладною вышла.

— К-карликов? — переспросил горбун, зеленея собою. — К-каких к-карликов?

— Любых. Одного. Бакстером звать.

Перси достал из кармана монету и прижал к носу горбуна, уповая, что здравый смысл вкупе со златолюбием возьмут верх над упрямством, и бить морду не придется.

Перси слишком устал, чтобы морды бить.

— В-видал, — ответил горбун, кося на монету. — В… в домике он. С девкой. И еще с одним. Здоровый. Здоровей тебя будет.

Ну это навряд ли.

Уродца Перси выпустил, а черному ворону, устроившемуся на крыше, пригрозил кулаком. Ворон раззявился и хрипло каркнул:

— Неве-Р-мо-РР!

— Это мы еще посмотрим, — ответил ворону Перси, пинком вынося дверь. — Стоять! Именем Святого Клирикала!

Хлопнуло ветром, опрокинуло свечу. А следом в Персиваля полетела лампа. Еле-еле уклонился. Лампа ударилась о стену и разбилась, выплеснув масло.

— Стоять!

Что-то ударило по ногам, норовя опрокинуть, и завизжало, когда Перси отвесил пинка.

Масло занялось. Полетели синие хвосты пламени, заплясали, цепляясь за стены.

— Сгорите нахрен! — предупредил Персиваль, отступая к порогу. — Или выползайте, или я…

Грохнул выстрел. Пуля вошла прямехонько над головой, выбив из стены щепу и мелкую искру. Перси присел и попятился к двери. И остановился, когда сзади на плечи легли чьи-то руки.

— Не дури, — тихо сказал Перси, чувствуя, как уходит из-под ног земля. Шея захрустела, а жесткие пальцы промяли горло, норовя переломить кадык.

Вот же…

Перси попытался вывернуться или хотя бы пнуть того, который сзади. Не дотянулся. А он и вправду здоровущий урод! И сейчас задушит Персиваля.

Или шею свернет.

Тетушки расстроятся. А Дорри один не справится.

Дорри не понимает, до чего все серьезно.

На синие хвосты пламени легло покрывало. Откуда-то издали донесся хриплый вороний хохот, а Персиваль понял, что умирает. Было обидно.

— Нет! Джованни нет! Брось! Фу!

Поздно, милочка. Кажется, все.

Минди вымещала раздражение на ведре. Пустое, оно было поставлено в каморку для естественных надобностей, однако же годилось и для пинания. Ведро подпрыгивало, позвякивало и скребло днищем о камень.

Дура! Какая же она дура! Распелась соловьем, расхвасталась. А этот слушал, кивал, поддакивал, да еще фразочки свои то и дело вворачивал, по которым выходило, что Минди все верно делает.

А она и делала!

Вот только в мастерскую его приглашать не следовало.

— Знающим людям надо держаться вместе, — в который раз передразнила Минди, пнув уже не ведро, но толстенный прут. И женщина, что-то писавшая в углу подвала, обернулась, пригрозив Минди пальцем.

— Угомонись.

— Меня искать будут! — предупредила Минди, понимая, что врет.

Кто будет? Летиция Фаренхорт? Да она, небось, уже написала папеньке гневливое послание с подробненьким рассказом о побеге Минди. И значит что? А то, что Минди сама виновата!

Дура!

— И выкуп… если вам нужен выкуп, то… скажите сколько.

Женщина обернулась. У нее усталое лицо с глубокими морщинами и мертвые глаза. А в глазах слезы и это странно, потому что мертвецы не умеют плакать.

— Я долг отдаю, — сказала она. — Другой долг. А деньги… деньги он возьмет. Он всегда получает то, чего хочет.

И Минди ничегошеньки не поняла. Она села на лавчонку, вытянула ноги и уставилась на сапоги. В каблуке левого был тайник с отмычкой. Вот только отмычкой, пока на тебя смотрят, не воспользуешься.

— Скажите, он меня убьет?

Женщина повернулась спиной, показывая, что не желает разговаривать.

— А можно мне тогда хотя бы книгу какую-нибудь? Или газету? А то скучно.

Она молча встала, взяла газету, которую Минди заприметила уже давно, и сунула сквозь прутья. А сама-то стала хитро, так, что и захочешь — не дотянешься.

— Спасибо. А… а давайте вы меня отпустите? Я вам денег дам. И убежать помогу, если вы его боитесь! В Америку! В Америке он точно вас не найдет, и мой папенька — он очень важный человек и…

Женщина ткнула в статью на первой полосе и сказала:

— Она тоже сбежать хотела. И деньги были. И чего теперь? От него не убежишь. И не дергайся даже.

Ага. Как же. Не дергайся. Это что, Минди вот так запросто и помереть приказывают? Ну уж нет, господа хорошие, на такое она не согласная. И дергаться будет, нравится это кому или нет.

Но газетку Минди почитала, с особым вниманием — ту статейку, на которую надсмотрщица показала. Статейка была так себе, кровавенькая, но видно, что без души писалась.

А прежде-то все больше про Мясника…

— …что явно говорит о ненависти убийцы к женщинам, чье поведение выходит за рамки принятого обществом, — продекламировала Минди, пытаясь голосом перекрыть журчание желтой жижи. Прямо перед клеткой протянулась жила патрубка, и содержимое ее пульсировало в такт биению невидимого сердца. — И бросает вызов общепринятым семейным ценностям. А он и вправду бросает вызов? Эй, ты же знаешь!

Женщина молчала. Только спина ее выпрямилась.

— Почему он женщин не любит? Он не похож на ретрограда! Скажи!

В углу заскрежетало, и жижа вдруг на мгновенье замерла, а после дернулась, побежала быстрее.

— Эй! Поговори со мной! Пожалуйста.

Минди скомкала газету, но лишь затем, чтобы вновь развернуть.

— Он и тебя так зарежет!

— Нет.

— Зарежет! Сейчас ты помогаешь, а потом станешь опасная и…

— …и дамы нашли общий язык? — вкрадчивый голос оборвал нить новой беседы. — Надеюсь, дамы не будут против, если к вашей беседе присоединятся джентльмены. Фло, посылка доставлена?

— Да, — голос женщины не изменился ни на йоту.

— Замечательно. Я нисколько не сомневался в тебе, моя милая.

Он подал плащ и цилиндр, а когда Фло повернулась спиной, выстрелил.

Минди, закрыв уши руками, завизжала.

Умирать было погано. Оживать — погано вдвойне. Воздух драл придавленную гортань, и голосовые связки в ней скрипели, точно струны на дрянной скрипке.

Персиваль попытался откашляться, но едва не захлебнулся собственной вязкой слюной.

Ну дерьмо.

— Не выражайтесь, — сказал кто-то, пиная в бок. — И не дергайтесь, иначе во второй раз я не стану останавливать Джо.

Хрен на вас всех. Сесть бы. И выпить. Хоть бы воды.

Сесть получилось, заодно Перси обнаружил, что руки его связаны, а стену подпирает треклятый итальяшка. Вот же свезло! Из всех ублюдков долбанного города напороться на этого… эту… Слов не хватило, и Персиваль сплюнул. Правда, слюна повисла на подбородке, ну да день сегодня, видать, такой. Неудачственный.

— Ты не клирик, — сказал карлик в лиловой рубахе и ярко-желтом жилете. В руках он держал бумажник Персиваля и, скривив рожу, перебирал банкноты. — Не действующий клирик.

— И что?

— И ничего. Чего надо?

— Руки развяжи.

Карлик покачал головой и, сунув бумажник в карман жилета, упер палец в нос Перси.

— Ты расскажешь, чего тебе надо, или Джованни свернет тебе башку. Хочешь?

Итальяшка заурчал и тяжело хлопнул в ладоши.

Вот же скотство. И надо было так влипнуть? А все из-за чего? Из-за доброты душевной, дури неизбывной и запашка мерзости, каковым тянуло от дома на Мэйфилде. Погеройствовать захотелось? Искупить добрым делом все дела прочие, не особо добрые. Таки и вот результат.

— Ты Бакстер будешь? — спросил Персиваль, глядя в глазенки карлика. Хитрющие. И сам похож не то на торгаша, не то на шулера.

— А если я, то что?

— Ничего. Привет тебе от хозяина твоего…

Карлик дернулся и посерел.

— …Марчиолло.

— Ты… ты… — он махнул рукой и затрясся, словно в горячке. — Марчиолло… он не Марчиолло никакой.

— Знаю. А чего тебя перекорежило-то так? Испугался?

Лезвие выскользнуло из рукава и прижалось к шее.

— Я, может, испугался, — прошипел карлик. — А ты сейчас сдохнешь. Кто тебя послал? Дайвел? Как он меня нашел?

— Ша! — Персиваль попытался отодвинуться, но лезвие потянулось следом. — Кто такой Дайвел?

— Сам знаешь!

— Бакстер! — тонкий женский голос заставил карлика отпрянуть, и ножик исчез. — Ты же обещал, Бакстер, что сдашься!

— Ему?! Лукреция, ты не понимаешь! Его послали, чтобы убить меня! И тебя! И Джо, хотя ему уже все равно.

— Не кипиши, никого я убивать не буду.

— Заткнись! — лезвие вновь нырнуло под горло, и рука, его державшая, крепко подрагивала.

Глядишь, и обойдется еще?

— Видишь, он не будет убивать! — из темноты выступила девочка в кружевном платьице. И только когда она подошла совсем близко, Перси понял — не девочка. Женщина, только крохотная. Небось, такую и ведром накрыть можно. — Он просто…

— …просто, милая леди, будет, если ваш дружок угомонится и расскажет все, как оно есть. И тогда, быть может, получится вытащить и его, и вас. И куколку вашу.

Последнее Персиваль сказал наугад, но по тому, как переменился в лице Бакстер, сообразил — в точку. Вот то-то же! С нормальным человеком Перси, глядишь, и управился бы. А как управится, когда человек этот изнутри и не человек вовсе?

— Что ты еще знаешь?

— Что девица Эмили из дома на Мэйфилде — кукла. И что родичи ее крепко нервничают… только, сдается, не совсем о том они нервничают. Угадал?

Молчит. Пялится. Желваки на щеках так и ходят.

— Меня наняли, — продолжил Персиваль.

— Кто?

— Князь Хоцвальд.

Поверит? Скользкий моментец, неприятственный. Но вот карлик убрал нож и буркнул:

— Допустим. Развязывать не буду. Чего хочешь?

— Найти девушку. Она жива?

Бакстер скривился и неловко пожал плечами.

— Лучше скажи, что жива.

— Он… он хотел сохранить матрицу. Некоторое время. Только… — карлик замолчал и попятился. Но подружка толкнула его в спину и прошипела:

— Ты же клялся, что никого не убивал!

— Я и не убивал! Я… я лишь помогал ему. Мы случайно встретились. Наверное, случайно, хотя теперь я и не знаю. Помнишь, мы выступали в Бресте? Ты на сцене. Я в зверинце. Вот в зверинец он и пришел. Сначала просто глядел. Потом заговорил со мной… он умеет разговаривать. Умеет слушать. Находит слабое местечко, а потом вгоняет в него крюк.

— И что же он тебе пообещал?

Бакстер кривится еще сильнее, и лицо его становится похожим на мятый лист бумаги.

— Знание. Столько знания, насколько у меня духу хватит.

— Глупый маленький человечек! — женщина обняла себя, словно ей вдруг стало холодно. — Вот он кто. Глупый маленький человечек, который думал, что если будет много знать, то станет большим и важным!

— Я хотел научиться!

— Старый Марчин тебя учил. Он любил тебя. И всех нас. И берег, а ты… он пошел за тем господином, как крыса за дудкой крысолова. Он совершенно утратил разум! Только и говорил, что о куклах. Только и делал, что кукол!

— Я их делал для тебя!

— Для меня нужен был ты, а не твои проклятые куклы! А потом я убила Джо…

— Не надо, Лукреция, — взмолился Бакстер, но женщина упрямо продолжила наговаривать на срок. И вот оно совсем стало не понятно, кается она или попросту треплется, потому как определила уже Перси в расход.

Итальяшка же сосал большой палец и пялился глуповато. Ну вот как его за человека-то принять можно было?

А лилипутка все рассказывает и рассказывает, ручки заламывает, взглядом потолок мозолит, дескать, случайно оно вышло. Дескать пьян был Джо и руки распускал, и бить порывался, за что и отгреб по пустой своей башке молотком. Башка же возьми да тресни. И конец настал бы цирковому великану, когда б добрейший Бакстер не очутился рядом и не переделал злодея в куклу.

Небось, тоже случайно получилось.

— Я хотел попробовать, выйдет ли с человеком. Со львом вышло, вы же видели…

Перси на всякий случай кивнул: мол, конечно видел. Надо будет потом и вправду глянуть.

— А человек, он посложнее.

Потому как у человека душа имеется. И на душу эту карлик покусился, и знает о том, как и знает о другом: не спустит святой клирикал этакого бесчинства. Ладно бы клыкастые, с них всякой пакости ждать можно, но вот чтоб человек и с человеком…

— Иди сюда, Джо. Сядь.

Итальяшка — хотя, какой он к бесовой маме итальяшка? — подошел и неловко бухнулся на колени. Упершись волосатыми ручищами в пол, наклонился, а после неловко перевалился на зад.

— Он не человек. Он лишь кажется человеком, но простой… видите?

Перси видел. Плоскую харю с ниткой слюны, мутные глаза под тяжелыми заслонками век, щетину на подбородке и побитую оспой щеку.

— Я просто засунул куклу, пусть и очень сложную для куклы, в шкуру Джо. А Дайвел… Дайвел делает наоборот. Он создает куклу, которая неотличима от человека, а после берет душу и засовывает в эту куклу. Вот только удержать не в состоянии. Если человек, настоящий человек, умрет, то кукла станет куклой. Как Джо.

— А если умрет кукла?

Бакстер развел руками и очень тихо сказал:

— Я не знаю, сумеет ли душа вернуться.

— Бакстер, он… посмотри на Джо!

Поднявшись, итальяшка — все-таки привычнее считать его итальяшкой — вытянул руки в стороны и принялся раскачиваться. Губы его растянулись в улыбке, рот приоткрылся, а в следующий миг мир вдруг разлетелся на тысячу горячих осколков…

— Глава 44. О любви, ненависти и иных чувствах

Я никогда не видел, как умирает человек. Я никогда не думал, что убить так просто. Один выстрел, одна пуля, одно тело на камне. Я смотрел на лежащую женщину, но видел лишь бурое пятно на ее спине. Пятно расползалось, а в воздухе, перебивая пороховую гарь, разлился аромат свежей крови.

— Хочешь? — поинтересовался Френсис, и голос его вывел из ступора. — Если хочешь, то пей. Ей уже все равно… да и тебе тоже.

Затошнило.

И еще кричит кто-то. Громко-громко.

А та, которая на полу, мертва. Мертвые не кричат.

— Милая леди, хватит уже. Мне казалось, что нервы у вас покрепче будут.

— Ублюдок, — ответила леди, и я, наконец, узнал Минди. — Долбанный ублюдок! Да мой папенька…

— О вашем папеньке мы обстоятельно поговорим немного позже. И в обстановке более располагающей к беседе. Дориан, вы не могли бы положить тело на стол?

Дуло пистолета смотрело в лоб. Но подчинился я не оружию, а голосу, который словно лишил меня воли. Тело оказалось неожиданно тяжелым и еще неудобным. Я чувствовал сквозь ткань остатки живого тепла и неприятную кровяную мокроту.

— Дориан! Не слушай его, Дориан!

Нельзя.

— Теперь раздень.

— Это лишнее. — Голос мой сух. А вот руки дрожат. От запаха крови тошнота становится невыносимой.

— Отнюдь, — возразил Френсис. — Не стоит играть в благородство, в тебе его нету. Раздевай и бери инструмент.

Пистолет указывает на столик с двумя рядами инструментов. Сталь сияет.

Я могу взять скальпель и ударить Френсиса в горло. Или в живот. Или по руке полоснуть.

Я беру ножницы и начинаю разрезать одежду. Липкая. Грязная. Старая. Ткань сухо трещит, скорее рвется, нежели режется, и лезвия ножниц путаются в размочаленных нитях.

— Дориан, что ты делаешь?!

Я поворачиваюсь к Минди спиной. Это по моей вине она оказалась здесь, следовательно, мой долг — сделать все возможное, чтобы она выбралась из этой передряги. Но я не знаю, что делать, поэтому продолжаю раздевать труп.

Надеюсь, Бог меня простит.

Отложив ножницы, я сгреб ткань юбок и рванул со всей силы.

— Злишься? — поинтересовался Френсис, отходя куда-то вглубь подвала. Остановившись у ряда колоннообразных сооружений, укрытых простынями, он велел. — Но раз уж ты закончил, то подойди сюда. Будь так любезен.

— Дориан!

— Минди, все будет хорошо, — сказал я, не особо веря в сказанное. И Минди поняла. Она замолчала, вздернула подбородок и прижалась к решетке.

Все будет хорошо. Для кого-нибудь.

— Сними покрывало, Дориан. Все покрывала.

Он не улыбался. Он следил за мной жадно и не стесняясь этой своей жадности, в которой мне виделся еще один признак безумия.

Первая простыня держалась крепко. Я дергал, с каждым разом увеличивая усилие, и она, наконец, треснула, рухнула, грозя накрыть меня же.

От простыни пахло эфиром и скрывала она огромных размеров стеклянную колбу. Пустую. В толстых стенках отражалось мое испуганное лицо, и внимательное — Дайтона. И клетка с Минди. И стол с телом. И прочие простыни покровами чужой тайны.

— Смелее, Дориан. Ты уже почти нашел.

Вторая. Третья. Четвертая заполнена густой жижей цвета янтаря.

На дне пятой виден черный ком, в котором я не сразу, но узнаю еще одно тело. Отворачиваюсь.

— Знакомся, Дориан, это Мэри-Джейн. Старая дева, чья жизнь была бесполезна, но смерть принесла науке пользу. Теперь я могу со всей определенностью сказать, что затянувшееся девичество столь же противно природе женской, сколь и развратность. Но ты продолжай, продолжай.

Шестая. В янтаре парит муха-человечек. Руки-крылья распахнуты и почти касаются стенок колбы. Из плеч и живота ее выходят тончайшие жгуты проводов, которые пробивают крышку и выползают наружу, свешиваясь, словно плети винограда.

И нервы мои сдают.

— Это же… это же ребенок! Господи, да вы безумец!

Обритая голова кажется неестественно маленькой. Глаза закрыты. А из сомкнутых губ выползает прозрачная жила. Девочка жива. Я вижу ее дыхание и едва заметную рябь, которая идет от гулких ударов сердца.

— Ребенок. Один из многих детей. Вам ее жаль?

И снова ни тени насмешки. Френсис серьезен также, как пистолет в его руке.

— Тебе кажется чудовищным такая ее… жизнь? Ты готов пожалеть эту конкретную девочку, наплевав на всех других девочек, которые умирают ежедневно и ежечастно. От дифтерии. От голода. От нищеты. От сифилиса. От угольной пыли… ты когда-нибудь был на шахтах? Конечно, нет. А в борделе наверняка был.

— Замолчите!

— В молчании нет смысла. Беда подобных тебе, Дориан, в том, что вы готовы жалеть тех, кого видите, но умудряетесь закрывать глаза, чтобы не видеть слишком уж много.

— И поэтому вы убили ребенка?

— Еще не убил, — поправил Дайтон. — Но убью, и не только ее. Уже скоро.

Он достал из нагрудного кармана хронометр и, повернув циферблатом ко мне, произнес:

— Еще два часа. Мы постараемся провести их с пользой. Но сначала — последняя завеса. Мне, право, удивительно, почему ты медлишь.

Потому, что знаю, кого увижу там, в жидком янтаре. От догадки до уверенности — один жест. Простыня держится плохо, тронь и соскользнет.

— Ну же, Дориан. Ты ведь так искал ее. Помнишь? Голубок и горлица никогда не ссорятся…

Моя рука коснулась ткани. Скомкала. Потянула. Отпустила, позволяя соскользнуть к подножию стеклянной колонны. Пальцы легли на стекло.

По ту сторону его стучит сердце Эмили.

Она жива. Самое главное, что она — жива!

— И может живой остаться, — сказал Френсис, в очередной раз заглянув в мои мысли. — Если ты окажешь мне помощь в моем небольшом деле.

— Дориан, не слушай его! Не слушай!

Эмили выглядит спящей. Веки ее неплотно сомкнуты и мне хочется заглянуть в глаза. Или ударить по стеклу, чтобы треснуло, чтобы выплеснуло желтизну утробы и позволило добраться до проводов. Я буду рвать их, как паутину и…

— Не дури, князь, — мягко произнес Френсис. — То, о чем ты думаешь, вызовет коллапс. И смерть. Ты же не хочешь, чтобы она умерла?

— Почему… за что вы так меня ненавидите?

В его глазах пустота. Это как глядется в бездну, надеясь поймать в ней хоть тень человечности.

— За то, что ты есть. Но в одном не прав — ненавижу я не только тебя. Весь ваш мирок, такой нарядный и такой лживый. Ты садись, Дориан. Время еще есть. Минут пятьдесят.

Его хронометр, должно быть, очень точен.

— Однажды я влюбился. И девушка, которую любил, ответила взаимностью. Ты вряд ли представляешь, какое это счастье, быть любимым. И какое горе, когда оказывается, что любовь — это одно, а чувство долга — совсем другое.

— Она отказала тебе?

— Нет. Согласилась. Мы сбежали. Мы были так молоды и надеялись, что если обвенчаемся, то нас оставят в покое. А оказалось, что венчание ничего не значит. Священник получает кошелек и отрекается. Запись в церковной книге исчезает. Брачный договор с нею. Моя молодая жена после разговора с отцом твердит, что долг ее — повиноваться воле родителя. И она по-прежнему меня любит, она будет ждать, она верит, что… проклятье!

Дайтон пнул железяку, которой угораздило попасться на его пути. Кажется, собственный рассказ привел его в бешенство.

— Знаешь, что я сделал? Я пошел к твоему папаше. Он ведь учил меня. Любил приговаривать, что я талантливый, а у тебя и братца твоего нет и десятой части моего ума. И я подумал, какого дьявола? Если так, то помоги! Ты ведь сам называл меня третьим сыном!

И мы все-таки встречались. Я вспомнил бледного юношу с диковатыми повадками, с которым однажды довелось провести два часа в отцовском кабинете. Юноша пытался втолковать мне основы алгебры. Я думал о том, что Эмили тоже в Сити, и снова был невнимателен. Кажется, тогда меня обозвали тупицей.

— А твой папаша ответил мне, что я, безусловно, надежда и опора страны… когда-нибудь в будущем. И я не должен до наступления этого будущего хотеть чего-то, что выходит за пределы дозволенного. Смирись, сказал он. И будет тебе счастье!

Выражение лица девочки меняется, глаза открываются и рот тоже, выпуская стаю пузырей. Они летят к крышке капсулы и липнут к стенкам.

— Вам следовало… — начала Минди, и Дайтон, дернувшись, подскочил к клетке, ударил рукоятью по пальцам. Минди с визгом отпрянула.

— Прекратите!

— Иначе что? — он повернулся ко мне. — Ты меня остановишь? Благородно станешь под выстрел и умрешь с чувством выполненного долга? Или станешь уговаривать? Скажешь, что надо было послушаться. Стоило поработать во благо правительства и Королевы. Лет пять и мне присвоили бы рыцарские шпоры. А еще через десять даровали бы право на титул наследуемый…

— Долго? — я говорил и смотрел ему в глаза, больше всего опасаясь, что протянувшаяся между нами нить порвется, и тогда Дайтон вновь вспомнит о Минди.

Или об Эмили.

Сколько уже отмерил его хронометр?

— Скорее бессмысленно. Ее отец имел весьма определенные планы. Мне оставалось надеяться, что я успею раньше. Тогда я еще не думал про все это. — Френсис взмахнул рукой. — Я лишь хотел быть рядом со своей женой. Я отправился туда, где мог быстро и дорого продать единственное, что имел — свою голову. И у меня получалось. Я работал. Мне платили. Пожалуй, это было хорошее время.

Я не должен испытывать жалости к Дайтону. Он — убийца. И та несчастная, что лежит на препараторском столе, — одна из многих.

— Я писал ей письма. Она отвечала. Редко — ведь за ней следили. Прятали. Только вот прятали ненадежно, если она встретила тебя!

Тычок дула в грудь выбил зарождающуюся жалость. И дальнейшие объяснения потеряли смысл.

— Если вы говорите об Ольге…

— Да, чтоб тебя! Я говорю об Ольге. О моей Ольге. И о том, — он вдруг изменил голос, передразнивая распорядителя, — что князь Дориан Фредерик Курт фон Хоцвальд-Страшинский имеет честь объявить о своей помолвке… Ты ведь даже не спросил, нужен ли ей!

— И весьма сожалею об этом, поскольку…

…найдись во мне смелость задать вопрос и выслушать ответ, который я читал при каждой встрече в Ольгиных глазах, все сложилось бы иначе. Для нее. Для меня. Для Дайтона.

И для многих иных людей, случайно втянутых в воронку его ненависти.

— Ты ведь хуже, чем ничтожество. Ты — посредственность. Серое пятно на серой стене. Ни желаний, ни мечтаний, ни талантов. Ничего! Я превосхожу тебя во всем, кроме треклятого титула, который даже не твоя заслуга!

Он шагнул влево, и я вынужден был сделать шаг вправо. Этот танец рано или поздно закончится, но пока можно потянуть время.

И Минди определенно что-то задумала. Я ее не видел, но молчание ей было не свойственно.

— Я понимаю, насколько вам было больно. Но почему Эмили? Вы могли бы убить меня.

— Я хотел, — Дайтон остановился у стола с телом. — И хочу. И убью, но позже. Еще слишком рано. Полчаса.

Полчаса — это целых тридцать минут жизни. И хронометр в руке Дайтона выглядит более опасным, чем пистолет.

— Насколько я знаю, тебе доводилось посещать врачебные курсы. Потому прошу, инструмент все еще ждет. А час — не так и много.

— Зачем?

— Затем, что все должно быть достоверно. Вот последняя жертва твоих чудовищных экспериментов. Знаешь, сначала я ненавидел лишь тебя.

Если я откажусь вскрывать, что будет? Ничего хорошего. Этой женщине уже все равно, а Минди жива. И Эмили. И безымянная девочка, похожая на муху в янтаре.

Инструмент был великолепен.

— Так почему Эмили?

Лезвие рассекает кожные покровы, погружаясь в ослабшую массу мышц. Разрез, пожалуй, несколько небрежный, но с учетом ситуации, простительно.

— Ты так ничего и не понял? — Дайтон наблюдает за мной.

Хорошо. Что бы ни делала Минди, пусть она делает это быстро.

— Не в тебе дело. Сначала было в тебе. А потом я стал наблюдать за твоей семейкой. И не поверишь, оказалось, что ты — не самое большое в ней дерьмо.

Второй разрез выходит более аккуратным. И тело раскрывается, вываливая сизоватую требуху. В нос шибает вонью, и меня едва не выворачивает.

— Дело в вашем кукольном мире. Вы дергаете друг друга за веревочки и пляшете, пляшете до одури! И я решил, что почему бы мне тоже не подергать за эти веревочки? Может, тогда я придам этому танцу хоть какой-то смысл?

Вытащив сизое в черных крапинах язв легкое, я аккуратно положил его в лоток. Руки в липкой пленке крови скользили. Полагаю, и на моей одежде осталось изрядно следов.

— Ваш план ненадежен, — я принялся за второе легкое, стараясь оттянуть момент, когда придется прикоснуться к развороченному куском свинца сердцу. — Найдутся те, кто подтвердит мою непричастность.

— На своего дружка уповаешь? Если не ошибаюсь, личность весьма сомнительную, да моя леди?

— Пошел ты!

Я позволил себе посмотреть на Минди. Она стояла, повернувшись спиной, и с нервозной тщательностью расправляла юбки.

— Вы не правы, Персиваль — хороший человек.

— Пускай. Его слово против вещественных улик.

— Циркачи.

— О которых никто не знает. Зато все слышали о самоубийстве Дориана Хоцвальда на почве несчастной любви. Чем не доказательство сумасшествия?

— Ваши пособники…

— …будут мертвы к тому времени, как до них доберутся. Вы будете весьма старательно заметать следы.

Сердце было твердым, аорта — упрямой. Лезвие раз за разом соскальзывало, оставляя зарубки на стенке, но никак не могло разрезать до конца.

— Вы неуклюжи, сэр Дориан, — произнес Дайтон менторским тоном. — Но поспешите, у вас осталось минут десять.

— И что потом? — мне все-таки удалось отделить сердце, которое легло в очередной лоток. Те, кто заглянет сюда в поисках злодея, получат достаточно доказательств моей вины.

И весьма кровавые воспоминания.

— Потом случится взрыв, который должен был бы уничтожить все августейшее семейство, однако по счастливой — или несчастной? — случайности произошел раньше. Скажем… вашу куклу повредили при перевозке. Женщины порой бывают так небрежны.

Громкий хлопок заставил меня вздрогнуть и выронить черный ком печени.

— И очень упрямы, — договорил Дайтон, поворачиваясь к Минди. — Что ж вам, леди, спокойно-то не сидится?

— Глава 45. В которой происходят события, вносящие дополнительную сумятицу в и без того запутанное дело, а леди Фэйр снова падает в обморок

Карета остановилась на набережной, и хмурый кучер помог Эмили спуститься. Мэри выбралась сама и, оглядевшись, вздохнула: определенно, с хозяйкой сегодня творилось неладное.

— Мисс… мисс… нам лучше домой пойти, мисс. Ваша тетушка…

Словно и не услышала. Она шла вдоль торговых рядов, изредка останавливаясь, но глядела не на товары — на витрины.

Эмили искала свое отражение и, находя, удивлялась, потому как отражение это было немного неправильным. Почему? Она не знала. Как не знала и того, куда идет.

Слегка кружилась голова, и звуки внешнего мира лишь усугубляли общую растерянность.

Сзади сопела Мэри. Она недовольна и сверлит затылок злым взглядом. Сказать, чтобы домой шла? Пожалуй. Эмили нужно остаться одной.

А еще нельзя возвращаться.

Ее ждут в другом месте.

В совсем-совсем другом.

— Я вас не оставлю, — сказала Мэри и, решившись, схватила за руку. — Вы опять заболели! Вот тетушка расстроится-то! Но домой надо. Слышите? До-мой!

Зачем так кричать? От крика у Эмили голова кружится-кружится и тренькает, как карусель. Когда-то у нее была карусель с крохотными лошадками и кусками разноцветного стекла на крыше. Карусель заводили латунным ключиком, и она крутилась-крутилась, звенела…

А еще бабочка была.

Идти надо в другую сторону.

— Мисс, пожалуйста! Я не хочу звать полицию!

Полицию нельзя. И Эмили решительно направилась к черной дыре переулка. Если повезет, там не будет фонарей.

— Сейчас, — сказала она Мэри. — Дойдем и сразу назад.

Та закивала, но в глазах ее виднелось недоверие. И еще одно отражение Эмили, но тоже неправильное.

Запястье кольнуло, в перчатку потекло что-то горячее, но это было неважно. Одной рукой придерживая юбки, Эмили развернулась и воткнула острый штырек в точку на шее Мэри. Та дернулась, а потом стала оседать. Подхватив тело, Эмили прислонила его к стене, вытерла штырек и задумалась. Как убрать его обратно в запястье, она не помнила.

Но наверное, это тоже не имело значения.

Короб стоял в малой гостевой зале, и сбившийся набок бант обвис алой тряпочкой. Короб был выполнен из полированного дерева и украшен затейливой росписью, в которой кое-где проблескивали серебряные пластинки.

Леди Фэйр закрыла глаза, надеясь, что короб исчезнет. И открыла глаза. Короб остался на месте.

Она чувствовала тонкий аромат сандала, почти перебивший масляную вонь, и слышала доносившееся изнутри жужжание.

— И что это значит?

Лакей протянул поднос с конвертом и ножом для бумаг. Но лорд Фэйр перехватил послание. Разорвав конверт, он вытряхнул тонкий листок и пробежал взглядом по тексту, после чего молча передал Джорджианне.

"Умоляю простить меня за назойливость, однако же предвижу, что иного шанса написать Вам у меня не будет. Вы, верно, знаете, что в этой жизни все порой складывается совершенно не так, как оно виделось прежде. И что мечту разбить проще, чем фарфоровое блюдо.

Я благодарна Господу за встречу с Вами, каковая подарила мне передышку и надежду. И даже теперь, когда стало понятно, что надежда сия — обман, я с величайшей признательностью вспоминаю Ваши мудрые советы и Вашу заботу.

И с тем смею потревожить Вас напоминанием о просьбе и данном Вами обещании, которое Вы, полагаю, сдержите или постараетесь сдержать.

В коробке находится одна из кукол, сделанных Дорианом фон Хоцвальдом. Нужен лишь взгляд, чтобы убедиться, сколь совершенно это творение…"

— Занятно. Весьма занятно, — сказал лорд Фэйр, разглядывая короб.

Прижавшись ухом, он постучал в стенку, затем повторил маневр с другой стороны и, присев на корточки, поскреб лак.

— Более чем занятно.

Джорджианна пожала плечами и вернулась к письму.

"…и потому мне так важно исполнить последнее желание Дориана. Пусть оно станет и моим, ибо отныне мне нечего больше желать и не к чему стремиться.

Пусть не пугают Вас сии строки, ибо я не мыслю лишить себя жизни, но чаю лишь покинуть Королевство и найти тихое укрытие в…"

— Глупая девчонка! — не сдержалась Джорджианна. — Ей замуж надо, а не в укрытие. В укрытие — всегда успеется.

Лорд Фэйр рассеянно кивнул и, взявшись за шелковую петлю, что выступала из центра коробки, потянул. Раздался легкий щелчок, и узорчатая панель отошла в сторону.

— Анна, тебе лучше выйти.

Ну уж нет! В конце концов, это послано ей, а не Фэйру, и потому Джорджианна имеет полное право хотя бы взглянуть на это чудо механики.

Жужжание усилилось, к нему добавился неприятный, щелкающий звук, а из коробки, изнутри обитой белым бархатом и оттого неприятно напоминающей гроб, вышла кукла.

И Джорджианна не сдержала вздох восхищения.

— По-моему…

— Она чудесна! — перебила леди Фэйр и, вытянув руки, сказала: — Иди сюда, дорогая.

И кукла шагнула навстречу.

На фарфоровом личике ее застыла улыбка, щеки сияли рисованным румянцем, кудряшки подпрыгивали в такт неловким шагам. Кукла опустила руки, захватывая пальчиками подол платья, и присела в реверансе.

— Я — Суок, — пропела она дискантом.

— Я — Джорджианна, — ответила Джорджианна, глядя в незабудковые глаза куклы. В уголках сияли капельки алмазных слез.

— Анна! Выйди!

— Я умею танцевать. Я очень хорошо умею танцевать.

Фарфоровые губы неподвижны, и голос исходит откуда-то изнутри, отчего к восхищению примешивается толика жути.

— Хотите посмотреть, как я танцую?

Джорджианна кивнула.

— Анна, немедленно…

Кукла сделала крохотный шажок. И еще один, и третий, выплетая сложный узор венского вальса. И постепенно движения ее обретали уверенность.

Прелестна! Почти как настоящее дитя, только немного более неуклюжа, но и сей недостаток лишь придает прелести.

Нельзя верить куклам!

У нее глаза живые.

Нельзя.

Два зеркала из незабудок. Но что прячется за стеклом?

Верить.

Руки приподняты, кончики средних пальцев касаются друг друга, а большие прижаты к ладони.

Куклам.

Нельзя! Господи, она ведь предупреждала!

Танец ускорялся, и жужжание внутри куклы усилилось. Оно почти как настоящая музыка!

— Джордж! — леди Фэйр схватила супруга за руку. — Идем, Джордж, скорее.

Кукла повернулась спиной. Застыла.

До выхода из комнаты пять шагов. Юбки мешают! И Джордж упирается. Ну неужели хотя бы раз в жизни он не может просто взять и послушать.

Четыре. Три.

На пороге Джорджианна обернулась. Кукла стояла, воздев руки к потолку, и улыбалась. Незабудковые глаза смотрели спокойно и обреченно.

— Я рада была познакомиться с вами, ваше высочество.

Внутри куклы что-то оглушительно хрустнуло, и лорд Фэйр, вдруг споткнувшись, упал, потянув за собой Джорджианну. А спину лизнуло жаром.

Определенно, куклам доверять не стоило.

Огонь смачно хрустел деревом, срыгивая жаром и искрами. Суетились пожарные, подливая воды. Причитала, заламывая руки, хозяйка. Докторишка в черном склонился над Перси и что-то спрашивал. Перси слышал его, но вот понять, как ни пытался, не мог.

Голова гудела.

Наконец, доктор протянул руку и выразительно потер пальцами. Денег? Перси вытащил кошель. Раскрыл. Протянул.

Надо сказать чего-то. Чего? Кому? Вокруг толпень. Пялятся-пялятся. И глаза у них мутные, намозоленные бедами.

С кем беда? Где? Перси не помнил. Он встал, держа бумажник в горсти, и побрел прочь от догорающего дома. Люди расступались, тыкали пальцами в спину и разевали рты. Какого хрена им всем нужно?

И как Перси вообще очутился тут.

Пришел. Точно пришел. Искал карлика циркового и нашел. Еще ворон был, издевался, скотина. А потом рвануло. Хорошо так рвануло. И видать взрывом-то вынесло.

Повезло.

Тогда повезло и теперь тоже. Перси вообще везучий. Корсет помог, сберег и ребра, и нутро. Только голова гудит и из носу кровь хлещет. Проходивший мимо вампир вздрогнул, остановился и, жадно втянув ноздрями воздух, покачал головой. После поднял руку, подзывая кэбмена, а Персиваля подхватил за локоток, точно Перси — девица немощная.

Вампир чего-то втолковывал, разевая рот, а Перси глядел на клыки и думал, что если этот решит кинуться, то будет конец. Не решил. Помог забраться в экипаж и платок дал, чтоб, значит, было чем нос заткнуть.

Спасибо.

— Эннисмор-Гарден-Мьюс, — сказал Перси то ли вслух, то ли про себя, но кэб тронулся. Значит, все-таки вслух. Если бы Перси обернулся, а лучше посмотрел вверх, то увидел бы черного ворона. Птица тяжело перелетала с крыши на крышу и по всему старалась не выпускать из виду экипаж.

Только вот смотреть никуда не хотелось. С половины дороги Персиваль поняв, что сидеть не может, сполз на пол и лежал, скрутившись улиткой и желая одного: сдохнуть.

Довезли живым.

Вытряхнули, и кэбмэн, выцепив из бумажника банкноту, посоветовал по-дружески:

— Вы б аккуратнее были, мистер.

Типа Перси нарочно так.

Домой пробирался крадучись и через мастерскую: тетушкам долго объяснять придется, что да почему, а вот Дорри, глядишь, быстро сообразит. Дорри — головастый.

Дверь была открыта, а внутри, на ящике восседал джентльмен в желтом сюртуке и коричневых брюках. В одной руке он держал котелок, в другой — трубу, ощетинившуюся разноцветными стеклышками.

— Прошу простить меня за вторжение, — сказал джентльмен, спрыгивая с ящика. — Но здесь было открыто. И позвольте представиться, Уолтер Баксли к вашим услугам.

А Дорри где?

У типа круглая хомячья харя и золоченые окуляры добавляют ей мерзковатости. Зализанные волосы сияют бриллиантином, а в галстуке просверкивает алмазная булавка.

Богач.

Незнакомый.

Какого хрена он тут делает? И все-таки где Дорри?

— Знаете, вы выглядите несколько… помятым, — сказал тип, поправляя окуляры. — Смею предположить, что не так давно вы побывали в некой переделке. Не бойтесь, выспрашивать подробности не буду.

Можно подумать, Перси ему бы сказал.

— Дорри где? — эхо собственного голоса мозжит голову. Каждое слово — как удар молота.

— Дорри?

— Дориан. Дррроу. Х-хоцвальд.

Вышло как "хцвльд". Джентльмен отложил трубу и котелок, куда-то исчез — шея не поворачивалась, и поглядеть, куда исчез, не вышло — но вернулся с фарфоровой кружкой, которую сунул в руки.

— Выпейте. И присядьте. Знаете, сказанное вами интересно. Хотя я заглянул сюда совершенно по другому вопросу и, может статься, вы мне поможете? Я ищу девушку.

Вода холодная. Вкусная. Она провалилась в Перси, прочистив глотку, и аж дышать стало легче.

— Минди Беккет.

— Зачем?

— Ну… пожалуй, затем, что чувствую себя несколько виноватым, ибо имею все основания полагать, что побег ее был спровоцирован моим поведением. Порой я бываю невыносим. И следовало предположить, что девушка с ее характером…

— Короче.

— Короче, она исчезла. А поскольку Летиция Фаренхорт категорически не желает обращаться в полицию, я взялся за дело сам. Одну минуту.

Хоть бы он совсем сгинул со своими словесами. Зудит и зудит. С мыслей сбивает, а они и без того тугие, точно новые сапоги. Правда натирают не ноги — голову.

Вернулся. Сунул под нос газету и пальчиком ткнул, точно сомневался, что Перси разглядит объявленьице. Хотя разглядеть-то разглядел, а вот читать не выходило. Перси сдавил голову, опасаясь, что черепушка вот-вот разломится изнутри. Ох и крепко ж его приложило-то!

— Признаться, я решил, что если объявление выделено, то Минди здесь была.

— Была, — подтвердил Персиваль.

— Замечательно! Когда?

— Давно. Дорри с ней письмецо передать хотел. Потом сам полез.

— И?

— И все.

Отрадно было видеть, как рожу перекосило, аж очки с уха съехали.

— Ты Дорри не видел?

Кажется, Перси это спрашивал, но ответа не помнил.

— Здесь никого не было, — сухо произнес Уолтер, отбирая кружку. — А вам все-таки следует привести себя в порядок.

Конечно. Всенепременнейше. Как только, так прямо и сразу, лишь бы отцепился.

— И попытаться понять, о чем я вас спрашиваю. Если с девушкой что-то случилось или случится, то вашему приятелю грозят серьезные неприятности.

— Точно, — радостно согласился Перси. — Неприятности. У него сестра — кукла. Наверное, она тоже взорвется. Джо взорвался. Голова болит.

— Почему Джо взорвался?

— Потому что кукла.

— Ну-ка, посмотрите на меня.

Уолтер вдруг оказался рядом, вцепился в разбитый подбородок и дернул вверх, запрокидывая голову. Во второй руке появился золоченый диск на цепочке.

— Смотрите. И не моргайте. Сейчас все будет…

…будет-будет-будет. Эхо окружило Персиваля, ткнулась горячим носом в ухо, протискиваясь внутрь головы. Там оно распустилось, раскинула щупальца, выбирая боль до капельки.

Это было чудесно.

А когда нажравшееся эхо полезло назад, Персиваль закрыл глаза. Вокруг сияло солнце, и сквозь теплый-теплый свет доносился чей-то голос:

— Расскажите обо всем. С самого начала и подробно…

В доме смердело дымом. Едкая вонь всенепременно впитается в обивку, обои и тяжелые шторы, уничтожив даже то немногое, что уцелело после взрыва.

Леди Фэйр стояла на лестнице и смотрела, как суетятся люди, собирая и раскладывая на полу остатки того, что некогда было куклой.

Блестящий пальчик с розовым ноготком. И золоченая ладошка. Осколки белого фарфора и синий глаз, уцелевший и теперь взиравший на закопченных купидонов.

— Дорогая, тебе лучше будет прилечь, — в который раз повторил лорд Фэйр. И сам же схватился за голову, сморщившись.

Его задело, и теперь на щеке алела царапина.

Бедняжка.

Сама леди Фэйр чувствовала себя почти нормально. Разве что была странно равнодушна и к тому, что произошло, и к тому, что происходило.

Отстраненно думалось об испорченных коврах. О треснувшем потолке и люстре, что раскачивалась и скрипела, грозя рухнуть. Вот дым — да, раздражал.

— Дорогая!

— Я в порядке, — ответила она и, наклонившись, коснулась губами щеки мужа.

— Джордж! Джордж, скажи… господи, с тобой все в порядке? — молодой Баксли влетел в дом, оттолкнув лакея. Люди в сером, заступившие было путь, разглядели, с кем имеют дело, и отошли. — Я тут наткнулся на кое-что… кое-кого. Шел к тебе и тут говорят — взрыв! Бог ты мой, это ужасно!

— Ужасно, — эхом отозвалась леди Фэйр, вымучивая улыбку. Наверное, все же стоило подняться к себе. Она не в том виде, чтобы принимать гостей, пусть это всего-навсего Баксли.

Джорджианна хотела уйти, но оказалось, что руки ее прикипели к перилам лестницы. Это хорошо. Если убрать руки, леди Фэйр упадет в обморок.

— Как вы думаете, если вместо обоев положить шпалеры розового дерева, не будет ли это слишком вызывающе?

— Полагаю, что ваш совершенный вкус, леди, подскажет вам верное решение. — Уолтер переглянулся с Джорджем и указал пальцем куда-то в сторону дверей. О нет, им не следует уходить.

Джорджианна не справится одна!

— Пойдем, милая, — сказал Джордж, разжимая пальцы. — Пойдем в…

— …малую гостиную?

— Конечно.

— Пусть подадут чай.

— Обязательно.

— И бренди.

— Да, милая.

Уолтер исчез, а появился вновь с человеком, чей вид привел Джорджианну в изумление. Разве бывают люди настолько огромные? И эта обритая голова, расчерченная мелкими шрамами выглядит… странно. А нос у него распух, и верхняя губа тоже, а на лбу виднелась красная ссадина.

Просто кошмар!

Но вот сюртук на госте был поразительного нежно-лилового оттенка, удачно гармонировавшего с заплывшим левым глазом.

— Добрый день, — сказала Джорджианна новому гостю, раздумывая над тем, что знакомые Уолтера Баксли чересчур уж эксцентричны.

Она хотела протянуть руку, но вдруг покачнулась и поняла, что падает. Поймали.

— Куда нести? — осведомился человек и добавил вежливое: — Сэр.

Что ответил лорд Фэйр, Джорджианна не слышала. Она думала о новых обоях: нежно лиловых с серебряным узором. Павлиньи перья. Определенно.

— Глава 46. О непредвиденных последствиях неожиданных поступков и пользе сюрпризов

Оно, конечно, глупо было думать, что с замком выйдет незаметненько, хотя Минди и сама не предполагала, что штучка, сделанная наспех, настолько громко хлопнет. И дымом потянуло едким, пороховым. От дыма Минди расчихалась, а сволочь Дайтон вежливо так пожелал:

— Будьте здоровы, леди. И будьте так любезны сесть.

Фигу ему, а не сесть! Он хоть и мужик, и с пистолетом, но щуплый. А Минди — девушка очень даже крепкая. И рисковая. Папенька когда-то так и сказал, что, мол, во всей Калифорнии не найдется второй такой же авантюрщицы.

И Минди, вооружившись ведром, шагнула навстречу злу.

Зло хмыкнуло и спустило курок. Громыхнуло. Из потолка пырснуло каменной крошкой и белой пылью.

— Не стоит, леди, — предупредил Дайтон. — Вы имели возможность убедиться, что я спокойно выстрелю в женщину.

Вот уж точно ублюдок! Да только какая разница, сейчас помирать или опосля? Сейчас даже бы лучше, потому как Минди вот уж совсем не желала бултыхаться в одной из этих стеклянных бочек, точно дохлая селедка.

Конечно, вообще было бы лучше, если б Дориан приложил этого урода по черепушке чем-нибудь… ну хотя бы лотком с печенкой.

Мерзость какая!

Дориан стоял, выжидая. Дайтон целился. Минди прикидывала, как бы половчее ведром кинуться.

— По-моему, нынешняя ситуация отдает пошлым фарсом, — прокомментировал Дайтон, опуская пистолет. — Знаете, леди, мне действительно жаль, что…

Минди с визгом кинулась вперед, метя ведром в голову гада. Он же сделал шаг в сторону и, схватив Минди за волосы, дернул так, что слезы из глаз сыпанули. Вторая рука сжала запястье, и Дайвел гораздо более жестким, чем прежде тоном, произнес:

— …что вы настолько несговорчивы.

— Отпустите девушку!

— Бросьте ведро, — рявкнул Дайтон. — А вам, Дориан, лучше отойти. Уж извините, но я вам не доверяю.

Минди сцепила зубы. Не будет она реветь и о пощаде умолять. И ведро не выпустит, потому что… а просто не выпустит и все!

— Френсис, ваше поведение…

— …не соответствует канонам изящности?

Отпустив волосы, Дайвел вывернул руку, заставляя наклониться.

— Брось, Дориан. У нас с тобой не так много времени осталось.

Минди все-таки закричала, не от боли в плече, которое точно вот-вот выломается, а от злости и беспомощности. Она дергалась и пиналась, но каблучки скользили по ткани, а хватка Френсиса только жестче становилась.

И все-таки у Минди получилось вывернуться.

Почти получилось.

Пальцы вдруг разжались, отпуская, а на голову упало тяжелое. Наверно, потолок.

Минди всхлипнула и комом осела на пол. Дайтон же, перекладывая пистолет в другую руку, заметил:

— Для девушки же лучше будет просто полежать.

Наклонившись, он прощупал пульс.

— Жить будет.

Рваная рана на голове сильно кровила, заливая щеку, шею и плечи девушки. Френсис, взяв со стола полотенце, прижал.

— К слову, почему ты не стал нападать? Испугался?

— Нет. И да. За нее — да. За Эмили — да. За себя — нет.

Надо же какая самоотверженность. Вопрос, надолго ли ее хватит. И Дайтон, указав пистолетом на тело, попросил:

— Положи ее… куда-нибудь положи, чтобы не мешала.

Дориан поднял тело осторожно. Несмотря на кажущуюся щуплость, он был довольно силен. Неприятно. Почти также неприятно, как и его спокойствие, какового не должно было быть.

Френсис смотрел на то, как Дарроу устраивает подружку на скамье, нежно стирает кровь с виска и руки складывает на груди. А после становится между девицей и револьвером.

Жаль, что он не сволочь. Было бы легче. А хронометр в руке щелкал, отсчитывая секунды чужой жизни.

Почему-то все было не так, как должно бы.

— Итак, Дориан, у нас есть минута-две, чтобы обговорить условия нашей сделки.

— Девушки должны остаться в живых.

Сглотнул и вцепился в пуговицу как в спасательный трос.

— Идет, — ответил Френсис, вглядываясь в лицо того, кого старательно ненавидел. Пожалуй, слишком уж старательно, чтобы оно было правдой.

Дориан, видимо, не ждавший согласия, растерялся. А на хронометре стрелка подобралась к заветной цифре. Уже скоро… совсем скоро.

Эхо взрыва донеслось ударом ладоней о стекло. Ноготки скользнули в тщетной попытке вцепиться в гладкую стену. Голова запрокинулась, губы раскрылись и вспухший язык выдавил трубку из горла. Нить пузырей устремилась к крышке.

— Господи! — Дориан, забыв обо всем, метнулся к капсуле, прижался, пытаясь сдвинуть с места.

Это он зря. Френсис в свое время позаботился о том, чтобы прочно закрепить оборудование.

Девочка достигла дна, сложилась вдвое и, оттолкнувшись в судорожном порыве, поплыла вслед за пузырьками. Прощай, Суок-золотая рыбка. И прости за ложь: ты так и не добралась до бала.

— Да помогите же! — отчаявшись опрокинуть капсулу, Дориан ударил по ней кулаками, затем ногами, но толстое стекло держало удары, лишь желтый мед раствора дрожал.

— Успокойся, — приказал Френсис, но впервые его приказ был проигнорирован. Безумец-Хоцвальд метнулся к столу, схватил молоточек и принялся лупить им капсулу.

Хрустальный звон заполнил помещение.

— Успокойся, Дориан, она уже мертва.

Матрица еще дергалась, но вот из ушей, рта и прочих телесных отверстий хлынула кровь. Точно чая в молоко плеснули. И бурый цвет скрыл очертания фигурки.

— Помогите! Пожалуйста!

Он так ничего и не понял.

Френсис подошел и, одним ударом выбив молоток из рук, отвесил пощечину.

— Успокойся, дурак. Она очнулась уже мертвой. И даже если бы ты вытащил ее, ничего не изменилось бы. Резкое отключение сжигает мозг.

— Зачем? — Дориан прислонился спиной к капсуле и закрыл лицо руками. Вечно они прячутся от мира, но на сей раз не выйдет: мир будет настойчив в своем желании побеседовать с князем.

— Я хочу все изменить. Для этого я должен подняться очень высоко. И ты мне поможешь. Ты ведь не хочешь, чтобы твоя сестра умерла? И уж точно не хочешь, чтобы она умерла вот так?

Кивок.

Маленькая Суок опустилась на дно и выглядела очень мирно. Пожалуй, поза ее — колени прижаты к груди, руки сложены — растрогает тех, кто будет обыскивать это место.

— Мне нужна твоя жизнь, а не ее.

Еще один кивок. И ломкое:

— Мне написать признание? Давай бумагу. Перо. Диктуй. Я готов.

Смешной маленький мальчик, который мечтает подняться в воздух и не желает видеть того, что по земле ходить куда сложнее, чем по облакам.

— Слишком прямолинейно. — Френсис вернулся к столу с инструментами. Скальпель? Ланцет? Троакар? Пожалуй, последнее. — Отсутствие прямых улик скажет о твоем уме. Совокупность косвенных — о виновности.

— Ты… ты сам кукла.

Беспомощно. И простительно.

Присев рядом с Минди и убедившись, что она все еще пребывает в глубоком обмороке, Френсис перетянул руку жгутом.

— Что ты делаешь? — Дориан поднялся и кулаки сжал. Никак воевать собрался. Вот это — совершенно лишнее.

— Всего-навсего беру толику крови.

Френсис опустил руку девушки и пристроил крупную ладонь ее в чашу. Вышло неплохо. Троакар легко пробил кожу и стенку сосуда, а когда вышел, из аккуратного отверстия вытекла бурая ленточка крови. Френсис убрал жгут, и крови стало больше.

Пахла она просто очаровательно.

Черная карета с гербом князей Хоцвальд-Страшинских остановилась на мосту. Возница причмокнул, шлепнул поводьями по широченному крупу вороного коня, но тот остался неподвижен, лишь голову опустил, точно норовя дотянуться до белых копыт.

Возница вздохнул и, воровато оглянувшись, сполз с козел.

К счастью, улица была не многолюдно.

Скрывшись в карете, он вытащил широкий фартук, пару рукавиц и гнутую железяку, один конец которой расходился двумя лопастями гигантского ключа.

— Сейчас поправимся, — сказал возница коню и, ухватившись за уздечку, резко дернул вверх.

Раздался взрыв.

— Одного не пойму, Уолтер, как ты в это ввязался? — лорд Фэйр потер виски пальцами и недобро глянул на Персиваля. Глазки у его были светлости колючими, что штыри, которыми тхаги черепушки долбят. А в черепушке Перси за нынешний день и без того дыр набралось преизрядно.

Уйти бы… нельзя. Сидеть велено. Перси и сидит. Да только тошно вовнутри, кажется, будто сидением этим он опаздывает.

Баксли, небрежно развалившийся в кресле, пояснил:

— Я же говорю. Пытался отбиться от очередной невесты и переборщил. Обычно девицы от моего предложения изящного сбегают под защиту родственничков, а эта взяла и из дому. Фаренхорты в ужасе. Тетушка моя рвет и мечет. Ну и пришлось.

Персиваль сидел тихонечко, вжимаясь в угол между камином и стеной. Камин был горячим, а стена наоборот. Любое движение Персиваля порождало звуки и привлекало внимание, совсем уж ненужное.

И ведь не сбежишь же: от Тайного совета бегать — себе дороже. Перси не помнил, как оно вышло и почему, когда он открыл глаза, перед ними болталась нумерная бляха с серебряной печатью.

— Придется нам, любезный Персиваль, навестить одного достойного человека, — сказал тогда Уолтер Баксли, поправляя очечки. И добавил, пряча бляху в потайной карман: — Вы только себя в порядок приведите, уж будьте любезны. И поскорее.

Перси только и смог, что кивнуть.

— Интересно выходит. Эмили Спрингфлауэр. Минди Беккет. Дориан фон Хоцвальд и он же Дориан Дарроу.

Лорд Фэйр задумчиво уставился на бокал в руке. И Перси закусил губу, затыкая себе рот.

— Вы, подите сюда. Сядьте. Уолтер…

— Может, я так расскажу? — предложил Персиваль, присаживаясь на низкое креслице. Руки легли на подлокотники, пальцы сдавили львиные головы, а ноги уперлись в паркет. — Сам?

— Уолтер!

Золоченый диск мелькнул в ловких пальцах Баксли и, вывернувшись, повис на цепочке.

— Смотрите, Персиваль. Хорошенько смотрите, и не стоит сопротивляться…

Диск бешено завертелся, рассыпая блики. Они множились, окружая Персиваля облаком золоченой пыли, сквозь которое пробился голос:

— …на удивление легко внушаемая личность…

Это он про кого?

Прежде, чем Персиваль успел додумать, перед самым носом щелкнули, и тот же голос произнес:

— …уверяю вас, подделать эти воспоминания невозможно. Поэтому либо нашего друга дурили, либо Хоцвальд ни при чем…

— Хоцвальд сделал куклу, — ответил голос другой и неприятный. От него глаза жутко зачесались, а в голове закултыхался давешний звон. От же пакость!

— Это вам сказали, что куклу сделал Хоцвальд. Прежде, чем делать выводы, я бы выслушал самого Хоцвальда. А лучше всех Хоцвальдов.

— Уже послали…

Пахло табачком и бренди.

— …и выяснили, что девица так и не вернулась домой. А она — его сестра, если верить этому типу. Извините, Уолтер, но при всем моем к вам уважении, источник информации видится сомнительным.

Сука он, говоривший.

— Следите за выражениями, любезный! — жестко одернули Перси, а первый из голосов поспешил оправдать: — Выход из гипнотического транса чреват весьма неожиданными…

— Дорри не при этих делах, — заявил Перси и глаза потер, чтоб хоть как-то прочистить. — И какого хера вы мне в голову полезли? Это незаконно.

— Законно все, что в интересах Королевства. А вас снова прошу следить за тем, что вы говорите. Мое терпение не безгранично. Следовательно, вы искренне полагаете, что ваш товарищ не имеет отношения…

Лорд Фэйр прервался, чтобы выслушать серого человечка, прошмыгнувшего в комнату. Человечек шлепал губами у самого уха его светлости, а тот лишь кивал, все больше мрачнея лицом.

— Еще взрыв, — сказал он, знаком отсылая человечка. — Замечательно. Просто великолепно!

Уолтер, сняв окуляры, принялся остервелено тереть стеклышки. Пальцы его двигались шустро, а вот на физии застыло выражение постное и скучное.

— Три взрыва, одно самоубийство, одно убийство и одно похищение.

— Дорри не при чем! — Персиваль хотел подняться, потому как понятно, до чего эти двое додумаются.

Интересы Королевства — хорошее выраженьице, за ним много крови пролито и еще больше прольется, и любое дерьмо этой парой словес прикрыть можно. А что запашок пойдет — так он и со временем повыветрится.

— Сядьте! — рявкнул Уолтер, но Перси встал.

Они ему не хозяева!

— Хорошо. Слушайте стоя. Возможно, ваш товарищ и вправду не виноват. Но также возможно, что вам просто ловко задурили голову. Мозгов в ней, извините, не так и много. В любом случае, вы пока являетесь свидетелем, а потому мой долг — позаботиться о сохранности вашего столь объемного, но все равно бренного тела. И потому прошу вас вести себя благоразумно… В интересах Королевства.

Быть благоразумным? Прочитать. Подписать. Отвернуться. Отступить. В интересах Королевства.

Только в них и дело.

— Нет. Извиняйте, — сказал Персиваль и в два шага добрался до двери. На пороге столкнулся со взъерошенным клыкастым брюнетом, с физии — чисто копия Дорри. Спустился, чувствуя, как мозолят спину любопытствующие взгляды.

Задержат? Должны. Сейчас лорденыш свистнет своре и навалятся…

У подножья лестницы веер лежит, яркий, как крыло бабочки. Это той маленькой леди, которая совсем заболела и упала в обморок. Персиваль поднял веер и передал кому-то, сказав:

— Отдайте.

Взяли. И уйти позволили.

А что филер на хвосте повис, так и хрен с ним: лишь бы под ногами не мешался. Правда, что делать дальше, Персиваль не знал, и потому просто двинулся вниз по улице.

Черная птичья тень вновь заскакала по крышам, а потом, решившись, свалилась вниз. Острые когти впились в ткань сюртука, седой клюв долбанул в шею, и ворон проорал:

— Бакстер-р! Смерть! Покар-р-рать вр-рага!

Персиваль, удержав занесенную для удара руку, спросил:

— Адресок знаешь?

Птица, перебравшись на предплечье, качнулась и пообещала:

— Пр-р-роведу!

Эмили шла и шла. Улицы ложились под ноги, сменяя одна другую, но при том в глазах Эмили оставаясь одинаковыми. С этими глазами вообще творилось нечто неладное. Они вдруг превратились в желтое стекло, сквозь которого и мир гляделся желтым.

Как будто созданным в янтаре.

Это было забавно.

И увлекательно. Но вот очередная улица уперлась в высокий забор, поросший плющом и трещинами. Не без труда Эмили отыскала крохотную калитку, ключ от которой лежал под третьим камнем влево от верхней петли. Она вошла и вновь уперлась в стену, на сей раз дома. И снова обнаружила дверь.

Все желтое-желтое.

Мутное.

И ступеньки как в тумане.

Голова болит. А перчатка мокрая, и не желтая, как все вокруг — бурая. Некрасиво.

Последняя дверь. Скрип.

Голос:

— Эмили?

Конечно, Эмили. Именно так ее и зовут. Эмили — хорошее имя.

— Глава 47. Об определяющей роли выбора

— Почему именно яд? — спросил я, глядя в чашу. Белые кристаллы порошка лежали на поверхности крови и медленно таяли, растекаясь белыми же лужицами.

— А почему нет? — вопросом на вопрос ответил Френсис. Взяв чашу обеими руками, он осторожно наклонил, позволяя крови добраться до края. — Яд — изящно. И вполне подходит тебе, как личности.

Да? Я в свое время едва не остановился на пистолете.

Проклятье! О чем я думаю?

Об Ульрике и скандале, который раз и навсегда смешает имя Хоцвальдов с дерьмом.

И даст повод отцу Ольги разорвать помолвку.

Пусть не расчистит, но облегчит путь тем, за чьей спиной нет вереницы предков. И быть может он, мешающий в серебряной чаше с гербом Хоцвальдов, кровь со смертью, получит долгожданный титул, власть и право голоса. Он будет в системе и немного над ней, потому что так легче управлять.

Кукольник. А я — лишь одна из кукол.

— У яда есть еще одно преимущество, — сказал он, отставляя чашу. — Ты сможешь убедиться, что я играю честно.

Наверное, в этом тоже имеется свой интерес. Игра в благородство, которое пародия на то, во что я верил. Хотя… верил ли я хоть во что-нибудь?

— Садись, — велел Френсис, указав, куда. Низкий стул с высокой спинкой до омерзения похож на трон, и старый герб в растрескавшемся медальоне — тоже часть картины, смысл которой мне не понятен.

Стул стоит в дальнем углу. Отсюда видны и капсулы, и стол с телом несчастной, чье имя мне не известно, и дверь. Шаги я услышал задолго до того, как она открылась.

Я знал, кто идет, но все равно не смог сдержаться и позвал:

— Эмили!

Не Эмили!

Повернувшись ко мне, она улыбнулась, так беспечно и радостно, что сердце мое заныло от боли. Кукла присела в реверансе и таким родным голосом спросила:

— Мы разве знакомы?

Знакомы. Но не с тобой. Ты та, кого не должно быть.

Френсис наблюдал за мною и за ней, и не было во взгляде его торжества. Тоска, пожалуй.

— Знаете, — сказала кукла, синхронно прижимая пальчики к вискам. — У меня жутко болит голова. И мир желтый. Это так странно для мира!

Ее руки в крови, и мне не хочется думать, чья это кровь.

— Правда, она милая? И не стоит говорить, что она — не твоя сестра.

Не моя.

— В какой-то мере она — Эмили. И я имею в виду не физическое сходство.

Эмили не стала бы никого убивать.

— Я оставляю им достаточно свободы воли, чтобы сделать выбор. — Френсис снял перчатки с куклы и продемонстрировал торчащий из запястья штырь. — Не только маска тела, но и личности. Иначе кого бы вышло обмануть?

— Скажите, а вы тоже слышите этот звук? Он весьма неприятен.

— Скоро исчезнет, — пообещал Дайтон и, протянув ей чашу, попросил: — Будьте так любезны передать вот это молодому человеку. Только осторожней, не пролейте.

Она шла ко мне, чеканя шаг. Качался колокол юбки, а руки были неподвижны. Большие пальцы куклы касались краев чаши, тогда как ладони смыкались у основания, и широкая ножка торчала из них стеблем диковинного цветка.

— Вот, — кукла протянула мне чашу. Пришлось коснуться ее рук, теплых, почти как настоящие. — Вы дрожите? Вы плохо себя чувствуете? Знаете, со мной тоже случается.

Я не дрожу. Я не дрожал, но едва не выпустил чашу. Кукла помешала.

— Вам следует прилечь. Моя тетушка всегда советует мне прилечь и приносит молоко. Но… вам, наверное, кровь привычнее?

— Видишь, Дориан, как она заботлива? А теперь, милая, отнеси ему и вот это.

Пистолет она взяла двумя пальчиками и несла с выражением крайней брезгливости. В руку же уронила. Я поймал.

Странно это. На одном колене смерть в серебре, на втором — в свинце. Я могу выстрелить в него, и тогда Эмили умрет. Я могу выпить яд, и тогда… может быть она останется жива.

Ему нравится играть в благородство.

— Возьми, Дориан, будь любезен.

И снова хронометр, на сей раз вложенный в руку куклы.

— У тебя тоже есть выбор. Ты можешь убить меня. И можешь умереть. Во втором случае, твоя сестра останется жива. И американка тоже. Я просто сделаю так, что она потеряет несколько часов памяти.

— Ты дашь слово?

— Ты проживешь достаточно, чтобы убедиться в моей честности. И в случае обмана успеешь выстрелить.

Запах крови щекотал нос.

Почему не вино? С вином мне было бы проще. С водой тоже. С чем угодно, но только не с кровью. Меня вывернет секунд через десять.

С другой стороны, это — шанс. И я, положив пистолет на широкий подлокотник, обеими руками поднял чашу:

— Я бы хотел, чтобы все сложилось иначе.

Френсис ничего не ответил. Он подошел к капсуле и положил руки на стекло.

Первый глоток дался легко. И второй. Третий застрял в горле, а четвертого не потребовалось. У этой крови сладковатый привкус, от которого вяжет рот и склеивает зубы.

Дайтон, наклонившись, нажал на что-то, и капсула с хрустом накренилась.

— Вам помочь? — заботливо спросила кукла.

Я закрыл глаза, принимая первую волну жара. Сколько времени у меня есть? Если очень постараться… Я постараюсь.

Стекло скрежетнуло о камень.

— Тебе совсем не интересно? — поинтересовался Френсис, и глаза пришлось открыть.

Пока не тошнит. Жарко очень.

Дайтон двумя ударами сбил стопора на крышке и отступил в сторону, позволяя желтоватой жиже выплеснуться на камень. Приливной волной вынесло и Эмили, но тело застряло в горле сосуда.

Надо встать. Надо самому ее вытащить. Надо просто постараться и… Комната качнулась, а ноги свело судорогой. И комок знакомый в горле застрял.

Френсис, сидя на корточках, срывал провода. Когда не осталась ни одного, он перехватил Эмили за талию и оттащил к столу.

— Н-не надо, — мне удалось говорить, не разжимая зубы. — Рядом с трупом. Испугается.

Ее тело, расчерченное странными узорами, было живо. Я слышал как бьется сердце, как сипят легкие, выталкивая остатки жижы, как гвоздят камень кукольные каблуки и как игла пробивает кожу.

Я судорожно сглатывал рвоту, и пытался дотянуть до момента, когда Эмили откроет глаза.

Кукла вдруг вздрогнула и рухнула на пол, забившись в судороге, совсем как та девочка.

Не надо ее жалеть. Она мертвая. Она — игрушка! Всего-навсего…

Тошнит.

Держаться. Сердцебиение Эмили ускоряется. Ресницы дрожат, и веки сухо царапают склеру.

— Вот и все, Дориан. Я честно сыграл.

И я… хотел бы… честно. Рук не ощущаю, и ног тоже. Все-таки меня выворачивает, но Френсису все равно. Он взваливает на плечо Минди и уходит.

Его шаги сталкиваются с другими, тяжелыми и торопливыми. Я слышу их также четко, как и все, происходящее вокруг.

Слышу гудение воды в трубах.

Слышу треск поленьев в топке и кипение воды в котлах.

Слышу звонкий цокот копыт и шорох босых ног по каменным плитам.

И снова шаги. Грохочут. Много. Быстро. Близко.

Вдох и выдох. Влажный клекот в легких. И выстрел, оглушительно громкий, выбивший иные звуки. С последней волной жара мне не справиться.

— Дорри, сученыш, не смей помирать!

Удар. Щеки немеют, губы горячие, чужие.

— Слышишь?

— Вызовите врача!

Не поможет.

— Отпустите моего брата! Уолтер, сделайте же…

Откуда здесь Ульрик?

— Не смей! Слышишь меня?

— Оставьте его. Ульрик, мои соболезнования.

Этого не знаю. Надо открыть глаза. Я жив. Жив? Ненадолго. Под сердцем холодно. Раньше жарко было, а теперь холодно. Если бы не стошнило, я бы уже умер.

Но я жив, и шанс есть.

Решение очевидно. Сказать надо.

— Священника звать надо…

— Пр-р-ридурки!

— Заткните свою птицу, Персиваль!

Персиваль. Очевидно все. Кали. Тхаги. Кровь. Переливание. Не получалось, потому что не было сродства.

— Он уже бредит!

Кровь — это жидкость. Жидкости имеют сродство друг к другу. Кровь тоже имеет сродство. Нельзя менять просто так, нужно…

— Я понял, Дорри.

Хорошо. Теперь мне нужен еще один шанс.

Холод-поземка, по рукам и по ногам, которые есть ли, нету ли — не знаю. Зато есть крылья.

Ветер разворачивает спицы, натягивая до предела плотную перепонку из китайского шелка. Шрамами на ней вощеные нити. Причудливыми узорами тросы управления.

Он играет на снастях, как на арфе. И я засыпаю под ласковую его мелодию.

Мне уже не больно.

Только холод не отступает даже здесь.

— Глава 48. О том, что чудеса порой случаются, но не всегда идут от Бога

— Вы с ума сошли! — Уолтер Баксли попытался было оттеснить Персиваля, но младшенький Хоцвальд быстро ткнул в харю пистолетом и рявкнул:

— Уйдите!

— Ульрик, ваше поведение не разумно, — заметил лорд Фэйр, стягивая перчатку. Он голой рукой коснулся жидкости, изгваздившей пол, потер пальчиками и, понюхав, сморщился. — Вашему брату уже не помочь. Мне, безусловно, очень жаль, но…

— Если хоть какой-то шанс есть, я его использую.

— Дело ваше. Эксперимент и вправду любопытный, только вот экспериментатор сомнение вызывает.

— Пр-р-ридурки, — тихо сказал ворон, потершись клювом о шею.

Одобрял? Птичка-то с характером. И все эти, подтянувшиеся к больничке, по следу Персиваля, ей крепко не по вкусу. Персивалю тоже.

Только делать-то нечего.

— Командуйте, — велел Ульрик фон Хоцвальд, стаскивая сюртук.

Как бы знать, чего командовать. Одну кровь надо выпустить. Другую влить. Только вот у Перси руки не заточены для этих штук. Он, конечно, попытается, но…

— Позвольте уж мне, — Уолтер Баксли снял окулярчики и, подойдя к столу с инструментом, быстро отобрал нужное. — Вы, уберите тело.

Двое в сером поспешно уволокли распотрошенный труп, и Уолтер, указав на тряпку, велел:

— Расстелите. Пусть хотя бы призрак гигиеничности будет. И положите его. Господи, во что я ввязался?

Дорри аккурат уместился на столе. Белый. Куда белее, чем все их племя. И дышит через раз. Сердце трепыхается, но как надолго его хватит?

А руки у Перси неуклюжими вдруг стали. И голова тяжелой.

Почти как тогда.

Уолтер, плеснув на руки смердючей пакости, подошел к столу и осмотрел тело.

— Определенно, это полное безумие! Ульрик, вашу руку. Лучше обе.

Нагая богиня, женщина Шивы.

Темная мать, жена Шивы.

Голос раздался внутри. Персиваль не хотел его слышать! Не мог его слышать!

Возлюбленная темная богиня.

Мир — твой, страдания — твои.

Жгуты перетянули руки Ульрика, и вены вспухли жирными червями. Они и шевелились, как черви, подпевая безголосому хору.

Голая танцовщица, победительница времени.

Кали, приди и явись паучьей нитью.

Мир есть страдание.

Братья сошлись во имя Кали,

дочери гор, великой матери всего.

Железные хоботки игл пронзили червей, и те задергались быстро, как в агонии, а после застыли, снова притворившись сосудами.

— Ну-с, помолитесь. Вдруг да случится чудо, — сказал Уолтер Баксли, пробивая яремную вену. Резко повернув голову Дорри, он проколол и вторую.

Я утолю твой голод, жующая мясо.

Богиня пылающих погребальных костров,

Выдвини к нам своих преданных воинов.

Бледные духи возводят защиту.

Кровь была бледной, как лаковая водица. Лилась на стол и со стола капала на пол, мешаясь с вонючей желтой жижей. Дымилась. И тени шакалов счастливо выли, пригибая морды к камням.

— Медленно. Слишком медленно, — голос Баксли перебил вой. — Персиваль, поднимите его за ноги. Сможете?

Сможет. Постарается.

Хайль, Хайль! Хамунда-Кали,

богиня властная во всем.

Мы упиваемся твоим танцем,

когда твоя нога касается земного шара.

Это не жертва! Это другое! Персиваля тогда спасли, и Дорри спасется. Обманет хитроумную богиню, чей рот сочиться кровью.

Она урчит и, поднявшись с постамента, протягивает все четыре руки к Персивалю.

Она помнит о нем.

Нектар мертвых. Колокола громов. Королева гор.

Джаграта Калика, Кали-ма.

Сердце останавливается. И младшенький из братьев заходится криком.

— Увы, это с самого начала не имело смысла!

Уолтер с раздражением отворачивается. Его руки тоже в крови.

Он участвует. Все участвуют!

Первородный поток обновления,

я призываю богиню разрушения.

Улыбается богиня, и третий глаз ее сияет алым камнем. Клыки ее белы, язык черен.

— Чего ты хочешь? — Перси спрашивает, хотя знает ответ.

— Пой, — говорит она. — Ты умеешь. Пой!

О Хере Махакали, Хайль!

Капалина.

Пялятся пустые глазницы черепов, дергаются мертвые руки, сплетаясь в причудливом танце, и черная нога с вызолоченными ногтями, касается земли.

Каласамкарсини,

Дурга,

— Ты мой, — говорит Богиня, и колени Персиваля подламываются.

— Ты наш, — подтверждают шакалы, отступая в тень.

— Я ваш.

Сопротивляться бессмысленно. Но можно попросить. И зло бывает милосердным.

— Пожалуйста.

Она смотрит в потерянную душу, и взгляд ее — клеймо.

— Пожалуйста. Спаси. Ты можешь.

Она отворачивается и идет к столу. Идет по крови, которой море, но словно по воде. И рябь стирает божественные следы.

Махадэви,

Бхавани,

Бхаирави

Богиня, наклонившись, проводит руками по волосам Дорри, вторая пара ныряет в грудь, вытаскивая сердце. Сжимаются украшенные перстнями пальцы и разжимаются.

Губы прилипают к губам.

Кровь мешается с кровью.

Sa etan panca pasun apsyat —

purusam, as'vam, gam, avim, ajam…

Славься, Кали чудотворная!

— Ты мой, — напоминает она, возвращая бьющееся сердце в грудь. — Помни.

Да о таком забудешь разве?

Ее прощальная улыбка прекрасна.

— …получилось…

— …чтобы эта идиотская придумка сработала? Да я скорее в чудо поверю! Ульрик, лежите, вы тоже потеряли немало крови. Думаю, следует послать кого-нибудь в лавку. А наш друг совсем расклеился. Господи, Фэйр, да он плачет! Вот уж никогда бы не подумал, что подобные особи столь эмоциональны…

Напиться бы. До беспамятства.

Или просто посидеть где-нибудь.

Минди пришла в себя от резкой вони, и отмахнулась, выбивая из рук Уолтера Баксли флакон с нюхательной солью. Флакон покатился, рассыпая мерзопакостное содержимое по полу, а Баксли понурился.

Интересненько, а он откуда здесь взялся?

И где это "здесь" находится?

В голове сумятица-сумятица, как в папенькином гардеробе, только вот никто не придет порядки наводить. Жаль. И гудение это еще, будто Минди шмеля проглотила.

Она закрыла глаза, сосчитала до десяти и снова открыла. Ничегошеньки не изменилось.

Уолтер Баксли играл с золоченой крышкой от часов, и цепочка свешивалась между пальцев хвостом дохлой крысы. За спиной Баксли виднелась стена и край окошка, мелкого и какого-то грязного.

— Вам лучше будет лежать, Минди, — сказал Баксли, когда Минди попыталась сесть. Вот уж нет! Должна же она понять, где находится и что вообще случилось!

Уолтер не стал упрямиться, протянул руку и поддержал.

— И где я?

Определенно, в комнате. Крохотной такой комнате и очень скудно обставленной. Кровать. Стул. Столик с кувшином и тазом для умывания. Ночной горшок, задетый случайно ногой, звякнул, как…

…как что?

Минди не помнила. Пнула еще разок. Прислушалась. Вздохнула.

— Больница святой Бригитты.

В больницах Минди отродясь не бывала.

— И боюсь, что именно мое непозволительное поведение стало причиной тех крайне неосмотрительных поступков, которые в конечном результате привели вас сюда.

Она что, в обморок грохнулась?

Руку жжет. Минди с удивлением поглядела на красное пятнышко, потрогала и хотела ногтем поскрести, но Уолтер не позволил.

Пальцы у него холодные и сухие, как шкура медянки. И глаза такие же, холодные, сердитые.

Совсем все непонятненько!

— И я надеюсь, что вы примете мои извинения и заверения в том, что… — он откашлялся, дернул воротничок рубашки, ослабляя узел шейного платка. — В том, что я не стану принуждать вас к браку даже…

— Что даже? — поинтересовалась Минди, заворожено уставившись на россыпь красных пятнышек на рубашке и сюртуке Уолтера.

Кровь? Его ранило? Или кого-то другого ранило?

— Даже с учетом ситуации.

— Я ничего не помню, — призналась Минди. — Совсем ничего.

— Что ж… — диск выскользнул из пальцев, но Уолтер ловко поймал его левой рукой. — Иногда это счастье.

Для кого как. Вот Минди дыра в голове нервировала почти также, как сам Баксли, слишком уж отличный от себя прежнего.

— Я был груб.

Это она помнила. И то, что веером его хотела приложить. И то, что из дому сбежала. А потом вот раз и пустота. Только звякает в голове что-то, как будто кто-то в ней по ведру лупит. И ведро это качается, выплескивает красное-вязкое на глаза.

— Вы — неосмотрительны. Вы потерялись. Перенервничали и… попали сюда.

Лжет. Красиво, почти также, как прежде, когда в саду разговаривал, только сочинил бы иную историю: что-что, а нервишки у Минди крепкими будут.

— Леди Фаренхорт весьма расстроилась.

— У вас руки в крови.

— Что? Ах это… просто пришлось провести одну операцию.

— Успешно?

— Да. Хотя это и странно. За сегодняшний день случилось много странного. Но главное, я нашел вас.

Если он встанет на одно колено и опять запоет про женитьбу, Минди точно чем-нибудь тяжеленьким приложит.

— Вы разрешите навестить вас?

Разрешит, конечно. Должна же она узнать правду!

— …безусловно, я всецело разделяю ваши гнев и возмущение…

Лорд Фэйр сидел боком к камину. Сполохи пламени скользили по правой стороне лица, левая же пряталась в тени, и массивный нос служил границей между ними. Ульрик смотрел на нос и еще на брови, куда угодно, лишь бы не в глаза.

Ведь если ты смотришь в кого-то, то кто-то смотрит в тебя. И как знать, что он увидит?

— …однако обстоятельства дела таковы, что при всем моем желании, я не позволю…

Вялые губы выплевывают слова. Прыгает кадык над шейным платком, узел и складки которого по-прежнему совершенны.

Будто не было вызова и краткого допроса, что прервался столь же неожиданно, как и начался.

Не было сумасшедшей скачки, во время которой Ульрик пытался понять, что происходит, но от его вопросов отмахивались.

Не было подвала. Безумца с девицей на плече.

Выстрела и пули, вошедшей в старый камень больничной стены в миллиметре над головой гиганта. А взъерошенный ворон на его плече не кричал:

— Никогда!

— …и вы должны радоваться…

Ульрик пытался радоваться, как пытался слушать лорда Фэйра. Впрочем, первое, в отличие от второго, было необязательно.

Внутри холодно. Дыра под сердцем, точно его вытащили, а потом сунули обратно, не слишком заботясь о том, чтобы зарастить рану.

Кровью пахнет.

Выпил уже пинты две, но мало. Это потому что кровь ненастоящая.

— Суда не будет, — Ульрик заставил себя повернуться к камину. Жар огня ощущался столь же четко, как холод древних стен. — Вы это хотите сказать? Ублюдок, который пытался убить…

— …но не убил!

— …моего брата…

— …и вашу сестру, о существовании которой вы предпочитали не распространяться…

— …останется безнаказанным?

Если говорить одновременно, огонь перемешает слова, как кости в кубке. И стоит ли ждать у судьбы хорошего сочетания?

— Да, — четко выговорил лорд Фэйр. — Суда не будет.

— Он преступник.

— Несомненно. Однако он гений. А Королевству гении нужны.

— И ради этого вы пойдете на подлость?

Губы лорда Фэйра выгибаются в улыбке. Ему, должно быть, надоело отвечать на подобные вопросы, но ради Ульрика сделает исключение.

— Ради блага Королевства я пойду на что угодно. И вы пойдете. Если в том будет нужда.

— Но я…

— И вы, и ваш излишне везучий братец будете молчать. Если не хотите, конечно, сами попасть под суд. Скажем, по обвинению в измене. Или по другому, куда более скандальному.

Трость скользнула по камню с противным скрежещущим звуком.

— Мне нет до вас дела, Ульрик, — мягко произнес лорд Фэйр, приглаживая бакенбарды. — Но ровным счетом до тех пор, пока вы не совершите чего-то, что действительно причинит вред Королевству. Помните об этом.

Поднявшись, он сбил с рукава серый листик пепла и добавил:

— С бароном фон Пуфферхом я сам объяснюсь. Вам же советую подыскать другую невесту. А лучше куда-нибудь уехать. В Индии, говорят, весьма много возможностей для юношей честолюбивых.

Лорд Фэйр направился к двери. И шел он, едва заметно прихрамывая на левую ногу, а на облизанной, разогретой пламенем щеке виднелась ссадина.

Все-таки сволочь он.

— На вашем месте я бы провел здесь денек-другой, — сказал лорд Фэйр на пороге. — Вы тоже нуждаетесь во врачебной помощи.

И да, и нет. Помощь нужна — дыра в груди разрастается, но только здешние врачи ее не залатают. Разве что сестры милосердия…

Нельзя убивать сейчас.

Нельзя.

И Ульрик сидел у камина, глядя на огонь и пытаясь представить, что ему тепло.

Холодно. Пальцы зябнут. И губы тоже. А во рту сухо и проклятая дыра растет. Ульрик проклят вместе с этим миром, где вот так просто перечеркнуть подлость и смерть. Во благо Королевства.

— Во благо, — повторил Ульрик, вскакивая.

Он выскользнул за дверь, смешавшись с тенями в узком коридоре. Он минул многие двери, за которыми прятались люди. От них остро пахло болезнью и страданиями, и запахи эти лишь подхлестывали. Добравшись до лестницы, Ульрик поднялся этажом выше. Замер, вслушиваясь в темноту.

Тихо.

Быстро успокоился древний монастырь бенедектинок, а ныне — больницы святой Бригитты. И придя в себя от шока, вызванного событиями столь странными и страшными, он заперся в спасительной чопорности привычного бытия.

Хорошо.

Нужная дверь была открыта.

Встрепенулась сиделка, поднялась навстречу и снова упала в кресло. Ульрик поправил чепец, прошептав:

— Спокойного тебе сна.

У ног сиделки стояла корзинка с рукоделием. Нашлись в ней и ножницы, к счастью, хорошо заточенные. Ульрик провел по лезвию языком, после не удержался, лизнул и запястье.

Пахло лавандовым мылом и немного опиумом.

Пробив грудину, ножницы вошли в сердце. Сиделка дернулась и открыла глаза. Плохо. Ульрик не любил смотреть в глаза мертвецам.

Отвернувшись, он закрыл веки. Глубоко вдохнул, успокаивая суматошный бег сердца. Сглотнул слюну и, вытащив ножницы — за лезвием протянулась красная нить — быстро облизал.

Спавшая не проснулась.

Ее лицо темным пятном выделялось на белой подушке. Черты были неразличимы, да Ульрик и не вглядывался. Он коснулся запястья, нащупывая слабую нить пульса, и вложил в ладони скользкие рукояти ножниц. Обняв, прошептал на ухо:

— Вставай.

Ее ресницы затрепетали.

— Вставай, Эмили.

Ее кожа была мокра от пота.

Убивать плохо. Но если очень хочется, то… он должен получить свободу! Он заслужил.

Она открывает глаза. До чего же медлительна! Хочется схватить за плечи и тряхнуть хорошенько.

— Т-ты…

Вопрос? Утверждение? Плевать.

— Я. Пойдем.

— Куда?

— Здесь близко.

Ульрик помогает подняться, поддерживает и ведет к двери, изнывая от желания вцепиться клыками в глотку. Глотка белая с полустертыми чернильными линиями.

Терли-терли, не оттерли.

Ножницы падают за порогом, и она, с удивлением посмотрев на руки, вытирает их о ночную рубашку. И это хорошо.

Достоверно.

Беззвучно скользит рама, впуская сырой ветер, и Эмили ежится.

— Я не хочу.

— Надо.

Если не сейчас, то… когда-нибудь Ульрик не устоит перед искушением и попробует крови сестры своей. Он возьмет ее душу и будет проклят. И дети его. И дети их детей. Их лица глядят из тумана на босые ноги и каменный парапет.

— Мне страшно, — сказала Эмили. Она качалась на ветру, но все не падала. И только грязная рубаха прилипла к телу.

— Мне тоже страшно, — честно признался Ульрик, отступая на шаг. — Очень страшно.

Еще шаг. Стена. И тяжелые шаги на лестнице. Идущая далеко. Она подволакивает ноги и мучается болями в пояснице, и именно боли разбудили ее в час столь поздний. На поясе ее висят ключи. Много. Звенят, предупреждают: берегитесь.

— Не уходи, — попросила Эмили.

— Не уйду.

— Ты здесь?

— Здесь.

Шаги все ближе и ближе. Слышны натужное дыхание идущей и скрежет суставов. Корабельными канатами тянуться древние мышцы, парусами шелестят тяжелые юбки, и бормочет голос песенку.

— Я тебя не вижу, — пожаловалась Эмили. — Совсем не вижу.

Господи, да что он такое делает?!

То же, что и прочие. Пусть и не во благо Королевства, но во благо рода.

Он клялся и сдержит клятву.

Ульрик протянул руку, касаясь кончиками пальцев влажной ладони, и легонько подтолкнул. А остальное сделал ветер. Он же подхватил и бумажную бабочку, закружил, протянул вдоль парапета и приклеил к соседнему стеклу.

Этим летом над Сити летали совершенно безумные ветра.

— Эпилог

Я выпустил бабочку в камин. Горячий воздух перевернул ее и бросил на угли. Крылья у бабочки почернели, а спустя миг и она сама вспыхнула.

Яркая-яркая искорка.

И нету бабочки. Смешно, да.

А я уже вырезал следующую. Я могу сделать много бабочек. Тысячу. Или две. Или двести. Бумаги хватит. Книги, и снова книги, и чертежи какие-то… линии плывут перед глазами, и значит, смысла в них нет. Его вообще нигде нет, поэтому лучше вырезать бабочек.

Щелкают ножницы, прихватывая кожу пальцев. Должно быть больно, но я не чувствую. Я дышу дымом, он белый и сладкий, как один из туманов, что остались за стенами этого дома. Я слышу их. Приходят. Скребутся в двери, ноют. Хотят чего-то.

Чего?

Поселившись в голове, дым успокаивает мысли, делая их ленивыми и текучими. И очередная бабочка слетает с ладони. А дверь вздрагивает от удара, от второго — хрустит, чтобы на третьем распахнуться. Я смотрю, как стремительно разрастается чернота по белым крыльям. Надо что-то сказать. Но я забыл, что принято говорить в таких случаях.

— Вставай, — приказал человек, присланный туманом. Он огромен и зол, но мне не страшно.

Бабочка догорает.

— Вставай, Дорри, хватит уже!

Нет. У меня еще много бумаги, а в ней живут бабочки, я должен их отпустить и тогда…

— …тогда опиум выжрет остатки твоих мозгов.

Его зовут Персиваль. Точно.

— Точно-точно, — подтверждает человек из тумана, прежде, чем отобрать ножницы и трубку. Они летят в камин и падают, взрыхляя пепел. А меня тащат прочь. Персиваль сильнее, только… в этом тоже нет смысла.

Как и в бадье с водой, в которую меня окунают. С другой стороны, больше не хочется пить. Вода кислая. Воды много.

— Хватит, — говорю я в какой-то момент, сам удивляясь тому, что умею говорить.

Меня отпускают. Швыряют полотенце, поймать которое не удается. А наклониться не могу — шатает. Руки ленивые, ноги подламываются. Упасть бы и заснуть. Но спать нельзя: я знаю наперед все свои сны.

Подвал. Кукла. Чаша. Сделка. Смерть, которую я решил обмануть, не зная, что ее не обманешь. Смуглая женщина с тремя глазами и кровью на губах, которую приходится глотать, потому что это — кровь моего брата.

— Твою сестрицу не вернуть. — Персиваль поднимает полотенце сам и набрасывает мне на плечи. Рубашка мокрая. С волос течет. Я слизываю воду с губ. — А если ты угробишь себя, никому легче не станет.

Мне станет. Наверное. Я не уверен.

— Я опоздал.

— Да.

Одно слово и опиумный наркоз слетел с души.

— Да? Да мне было весело! Я ведь не спешил особо. Сбежал в нору и сидел. Обустраивал. С тобой вот пил, плакался на жизнь свою, пока Эмили сходила с ума….

Подзатыльник заставил прикусить язык.

— Тебе было весело, — повторил Персиваль. — И ты не спешил. Ты пил, плакался и строил летательный аппаратик.

Его у меня тоже забрали, подарив правильное решение. Оказывается, так просто отобрать все!

— Только, Дорри, это жизнь. Всегда кто-то к кому-то опаздывает.

— И теперь я должен успокоиться?

— Нет. Просто вытрись. Съешь чего-нибудь. Покорми крысу. Поспи. А завтра поговорим.

И завтра действительно наступило, с жаждой и с желанием вернуться в опиумный кумар.

Я заставил себя встать. Я принял ванну и оделся сам, отослав излишне заботливого камердинера. Любое действие требовало усилий, но они же и отвлекали. Рубашка. Скользкие запонки на ладони Ульрика. Жилет. Шейный платок, с которым удалось справиться не сразу, но все-таки я сумел.

Сюртук.

— Теперь ты выглядишь намного лучше, — сказал Ульрик.

— Спасибо.

В этом зеркале отражается князь фон Хоцвальд. Наверное, это правильно, хотя напрочь лишено смысла.

— Тот человек сказал, что ты справишься. Я ему верю, пожалуй. Но все-таки будет лучше, если он останется при тебе. Скажем, телохранителем.

— Мне не нужны телохранители.

— Допустим, но ему ты жизнью обязан.

— Да. И тебе. Я помню.

Ульрик отмахивается.

— Ты же знаешь, что я не могу остаться! Если Пуфферха мучит совесть и желание замять скандал, я должен это использовать. Африканские алмазы поправят наши дела и…

Дело не в алмазах. Я чувствую боль Ульрика и понимаю — он хочет сбежать. И я не имею права его останавливать.

— Береги себя.

— Конечно, — обещает он. — Поверь, там мне будет гораздо безопаснее, чем здесь. А ты… ты должен перестать себя винить! Она была не в себе, когда убивала и умирала. И не она это была, а…

— Кукла.

Ульрик рванул шейный платок.

— Кукла, — глухо повторил мой брат. — Это он забрал у нее душу и разум. И он за это ответит.

Конечно, ответит.

Френсис — гений и куда бы его ни упрятали, он выберется. Тогда мы встретимся.

Просто нужно подождать и подготовиться ко встрече.

Пожалуй, в этой жизни все же есть смысл.

Content

Лесина Екатерина Дориан Дарроу: Заговор кукол

Лесина Екатерина Дориан Дарроу: Заговор кукол

— Пролог

— Глава 1. О том, как некий джентльмен прибывает в Сити и устраивается на квартиру

— Глава 2. Где леди Джорджианна получает очередное подтверждение мужского коварства, находит труп, а также принимает судьбоносное решение

— Глава 3. В которой Дориан Дарроу сталкивается с первыми трудностями новой жизни

— Глава 4. Где идет речь о крысах, поездах и куклах

— Глава 5. В которой Дориан Дарроу обустраивает мастерскую, пьет чай, а также заводит одно не самое приятное знакомство

— Глава 6. В которой леди Джорджианна получает предсказание и указание

— Глава 7. Где Дориан Дарроу оказывается в безвыходном положении, испытывает муки совести и ничего не делает

— Глава 8. В которой леди Эмили нюхает розы, читает газету и падает в обморок, что приводит к некоторым непредвиденным последствиям

— Глава 9. В которой Дориан Дарроу заключает сделку, пытается проникнуть в чужой дом и спасается бегством

— Глава 10. Где сначала бьют физии, а потом ведутся разговоры

— Глава 11. О ссорах, письмах и похищениях

— Глава 12. В которой в общем-то ничего важного и не происходит

— Глава 13. В которой юная леди проявляет настойчивость, а в цирке ломается единорог

— Глава 14. О том, что наличие и отсутствие клыков никоим образом не сказывается на женской натуре

— Глава 15. В которой Дориан Дарроу посещает почту и зверинец, а также берется чинить единорога

— Глава 16. В которой говорится о замужестве, театре и негодном материале

— Глава 17. В которой говорится о крысах, людях, преступных планах и разбитых мечтах

— Глава 18. О том, что незаконное проникновение в чужое жилище чревато непредвиденными последствиями

— Глава 19. Про шлюх, гадалок и благородных леди

— Глава 20. В которой Дориан Дарроу рассказывает трагичную историю собственного бытия

— Глава 21. О квартеронах с точки зрения религии, естественных наук и здравого смысла

— Глава 22. О долгах, обязательствах и сделках, которые бы совершать не следовало

— Глава 23. О разговорах и не самых приятных воспоминаниях

— Глава 24. Кое-что о выборе правильного платья, мужа и маски

— Глава 25. В которой снова предаются воспоминаниям, готовятся к балу и спорят с собою

— Глава 26. О том, что любые приключения имеют обыкновение заканчиваться

— Глава 27. О случайных встречах и неожиданных прозрениях

— Глава 28. Снова о матримониальных планах и нежелании отдельных личностей устраивать свою судьбу

— Глава 29. В которой основное место отведено чувству долга

— Глава 30. Где все спешат, а некоторые торопятся

— Глава 31. О подозрениях, подозреваемых и эпистолярных экзерцициях

— Глава 32. О балах и встречах

— Глава 33. О неких поспешных действиях, разговорах и обидах

— Глава 34. О том, что случайные встречи в саду чреваты неслучайными разговорами

— Глава 35. В которой идет речь о закономерных последствиях неосмотрительных поступков

— Глава 36. В которой Дориан Дарроу сражается с меланхолией и анализирует события

— Глава 37. О решениях простых и сложных

— Глава 38. И снова о решениях, каковые требуют немалой силы духа

— Глава 39. В которой Дориан Дарроу тщится догнать тень

— Глава 40. О новых старых знакомых

— Глава 41. О тайнах новых и давних

— Глава 42. О том, что боги бывают разными

— Глава 43. В которой Персиваль пытается разговаривать вежливо, а Минди вымещает злость на ведре…

— Глава 44. О любви, ненависти и иных чувствах

— Глава 45. В которой происходят события, вносящие дополнительную сумятицу в и без того запутанное дело, а леди Фэйр снова падает в обморок

— Глава 46. О непредвиденных последствиях неожиданных поступков и пользе сюрпризов

— Глава 47. Об определяющей роли выбора

— Глава 48. О том, что чудеса порой случаются, но не всегда идут от Бога

— Эпилог