Алексей Слаповский

Народный фронт: Феерия с результатом любви

С благодарностью ПВВ за искрометную художественную идею.

Двадцать Четвертого числа исполняющий обязанности Главврача Виталий Иванович Попченко собрал коллектив психиатрической больницы № 1 города С. и сказал:

– Нам спущена разнарядка создать клиническое отделение Народного Фронта в количестве не менее двадцати восьми человек.

Минутку, но я ведь не объяснил то, что Вас наверняка сразу же больше всего заинтересовало: почему он исполняющий обязанности? А потому, что настоящий наш Главврач подобен Богу: в него все верят, но его никто не видел. Он сидит где-то на третьем административном этаже, пьет чай, смотрит в окно и ничего не делает, потому что он умный человек и знает, что ничего сделать уже нельзя. Раньше я тоже так думал, теперь изменился, но об этом потом. Остальные в нашем отделении уверены, что от него все зависит. Они страдают, обижаются, плачут, просят показать Главврача, чтобы он все решил. И выходит вот этот самый Виталий Иванович Попченко и представляется Главврачом. Он выходит, он обходит палаты, он выслушивает и дает указания. И эти несчастные радуются: думают, он и есть Главврач. Но меня-то не проведешь. Главврач должен быть высокого роста, немного с животом, но не слишком, с короткими черными волосами и пронзительными черными глазами, он должен широко и решительно ходить, говорить твердо, но добросердечно. Со знанием дела. А Попченко – маленький, рыжеватый, конопатый, говорит тихо и сипло, будто всегда простыл, но основная улика того, что он не Главврач, – от него ничего не зависит. Я специально наблюдал: после его обходов ничего не меняется. Абсолютно. Вы можете представить, чтобы после пришествия Бога или его Сына, как это утверждает религия, ничего не изменилось? Нет? И правильно! Какие же еще нужны доказательства того, что Попченко – не Главврач? Не говоря уже о фамилии, которой не может быть у Главврача.

Итак, этот самозванец объявил о создании Народного Фронта. И я…

Наверное, сказываются волнение и отвычка связно излагать свои мысли: я даже не представился! Впрочем, вряд ли это имеет большое значение. Важно не мое имя, а то, что я Центр Вселенной. И это не мания величия, а простая констатация факта. Центр Вселенной находится там, где находится Человек, говорящий или думающий о Вселенной. Из чего следует, что в данный момент он совпадает с психиатрической лечебницей города С., потому что там нахожусь я, а я постоянно думаю о Вселенной. Логика безупречная, не правда ли?

Ведь без Человека никакой Вселенной вообще нет. Если о чем-то никто не думает, не видит, не слышит, если оно само по себе, то его будто и нет. То есть оно есть, но ему все равно, есть оно или нет, большое оно или маленькое, горячее или холодное. Атому наплевать, на сколько частиц он делится и делится ли вообще. А Человек тем и отличается от всего остального, в том числе от Вселенной, что ему не все равно.

Итак, Двадцать Четвертого числа, о чем можно бы и не говорить, потому что, кроме Двадцать Четвертого числа, все остальные числа условны, я ведь попал сюда Двадцать Четвертого числа, и время остановилось, – следовательно, Двадцать Пятое наступит тогда, когда я отсюда выйду. Двадцать Четвертого числа Попченко собрал коллектив врачей в конференц-зале и сделал заявление, о котором я упомянул выше. Я был там в углу, но меня никто не тронул, потому что я глухонемой. Это и есть моя болезнь: я не слышу и не говорю. На самом деле, конечно, я слышу и говорю, но они считают, что я не слышу и не говорю, причем именно в психозном плане, то есть не потому, что оглох и онемел, а потому, что сошел с ума. Я им с самого начала сказал, что они ошибаются:

– Вот же, я же говорю, я слышу, Вы что, не видите?

А они сказали:

– Нет, это Вам только так кажется, что Вы говорите и слышите, на самом деле Вы глухонемой.

– Как же я глухонемой, если я слышу, что Вы мне вот сейчас сказали, что я глухонемой? Вы же ведь это сказали, а не про то, что на улице плохая погода, которая действительно дрянь?

Они сказали:

– Вот видите, Вы пытаетесь говорить про погоду, хотя Вам говорили про другое, Вы симулируете слух, которого у Вас нет, и речь, которой нет тем более.

Я изумился:

– Какое же тем более? А что я сейчас делаю, если не говорю?

– Вы воображаете, что говорите!

– А как же Вы слышите?

– Это Вам кажется, что мы слышим. На самом деле мы ничего не слышим, потому что Вы ничего не говорите.

Тогда я догадался, что это всё отговорки. Взяли меня не за это, а за то, что я Центр Вселенной и от меня все зависит. Они меня взяли, чтобы я не изменил Вселенную к лучшему. Их можно понять. Больше того, я считаю, что они поступили правильно: дай мне волю, так я действительно изменю Вселенную к лучшему – и что им тогда делать? И всем остальным людям? Лучшее – враг Хорошего, значит Хорошее – друг Плохого. Почему? Потому, что враг моего врага – мой друг.

И я согласился, что, действительно, надо меня как-то изолировать. Трудно ведь удержаться самому от изменения Вселенной. Человеку вообще трудно самому отказаться от всего. От вина, курения, денег, работы, обжорства, Женщин и еще 1000 пунктов в алфавитном порядке, которые я бы привел, но Жизнь коротка. Самый легкий способ излечиться от вина, курения, денег, работы, обжорства, Женщин и других 1000 пунктов – изолировать от них Человека. Странно, что это так мало применяется. Я бы за один-два года вылечил всех от всего вредного.

Но даже если бы я слушал, меня бы, наверно, не убрали, потому что у наших врачей нет секретов от больных. Больные, считают они, все равно ничего не понимают, поэтому при них можно говорить что попало. И вести себя как попало: они при нас спокойно переодеваются, флиртуют, обсуждают личные интимные дела.

Правда, точно так же поступают на воле работники и работницы большинства тех учреждений, где толпится чего-то взыскующий народ, из чего следует, что они тоже считают Людей идиотами.

Вернемся к событию. Попченко Виталий Иванович созвал коллектив и сказал:

– Нам спущена разнарядка создать клиническое отделение Народного Фронта в количестве не менее двадцати восьми человек. Кто хочет вступить в Народный Фронт, поднимите руки!

Конечно, на моем месте любой бы другой больной Человек не понял бы Попченко. Что такое «спущена разнарядка»? Абсолютно бессмысленное выражение. Но я умею отделять главное от второстепенного. Я просто отбросил эти слова и сконцентрировался на других: «создать Народный Фронт». Мне эти слова понравились. Слово «Народ» твердое, крепкое, простое. Слово «Фронт» тоже твердое, крепкое, простое. Они идеально подходят друг к другу. К тому же, в отличие от врачей, ум которых стиснут и зажат профессией, я своим свободным, ничем не стиснутым умом сразу понял гениальность идеи создания этого Фронта. Как известно, Власть в нашей стране – Враг народа. Но она не дура, чтобы этого не понимать. До известного предела это даже нужно и выгодно, потому что Народ сам плохо понимает, чего он хочет. Но наступает момент, когда Народ перестает вообще чего-либо хотеть и понимать. Это опасно, он может перестать создавать Материальные Ценности, без которых, несмотря на первичность Духовных, никуда не денешься и без которых может прийти конец самой Власти. Выхода три:

– Власть объединяется с Народом, и они вместе творят Будущее, какое им по силам и какое им представляется хорошим (хотя я, конечно, знаю, что это очередное заблуждение).

– Власть усиливает свою власть, принуждая Народ продолжать создавать Материальные Ценности. Но Народ сейчас настроен на пассивное сопротивление, этим его уже не возьмешь.

3. Власть, не имея мужества и способностей уничтожить сама себя, призывает Народ объединиться, чтобы он ее уничтожил со стороны. Это похоже на то, как человек, захотевший покончить свою опостылевшую жизнь самоубийством, не может этого сделать и просит сделать это другого.

Третий вариант и был выбран. И это гениально. Разрозненные группы, т. е. фронты, противостояли друг другу. Лучший способ избавиться от противостояния – объединить их в один. Но ведь если Фронт, значит – война. А с кем? Внешний враг исключен, потому что Россия своими фатальными победами в мировых войнах навсегда деморализовала мир тем, что:

– Проигравшая сторона оказывалась очень скоро в выигрышном положении и получала мощный толчок к развитию. Германия, Япония.

– Победившая сторона попадала, наоборот, в положение тяжелое, из которого фактически до сих пор не может выбраться.

– Ergo, т. е. следовательно, как говорит латынь, которую я изучал в университете на факультете иностранных языков (английский) с тем, чтобы зарабатывать, сопровождая на английском языке иностранных туристов, но они к нам почему-то не начали ездить, несмотря на новые времена, редкий случай, когда мой социальный прогноз не сбылся, поэтому мне пришлось переквалифицироваться на аккордеон, по классу которого закончил когда-то музыкальную школу, я стал аниматором, то есть, говоря по-старому, массовиком-затейником на различных мероприятиях, хотя, к сожалению, мероприяторы все больше предпочитают живым музыкантам и живой музыке бездушные проигрывающие устройства. Ergo, получается – если нападать на Россию, то только с целью проиграть (победа ведь не принесет выгоды!), но этого никому не хочется.

Внешний враг исключен. Внутри страны у Народа два врага – Власть и он сам. Но себя он сам и так уничтожает без всякой войны, значит, все-таки это война против Власти, она готовит самосвержение, но врачи своим косным разумом никак не могли это осознать. Они начали задавать вопросы: нужно ли платить взносы, нужно ли получать удостоверения, нужно ли где-то расписываться?

А Катюшина Ольга Олеговна спросила: не шутка ли все это?

Она сама склонна пошутить, в том числе с больными. Например, когда она остается на дежурстве в нашем отделении, состоящем из единственной, но большой палаты, где четырнадцать коек в два ряда, когда ей скучно, Ольга Олеговна входит и говорит:

– Ну, кто хочет шоколадку?

Все, конечно, знают, что никакого шоколада нам никогда не давали и не дадут. Сахар мы получаем только в виде сахара, извините за смысловую тавтологию. Правда, разрешены передачи, и некоторым передают тот же шоколад и даже варенье, переложив его из стеклянной посуды в местную пластиковую, потому что в стеклянной нам нельзя, хотя есть у нас такой Саломодин, бывший грузчик с сильными руками, он умудрился порвать пластиковый контейнер и порезать себе пальцы, но что делать, не в бумажной же посуде все держать, – да и бумагой можно зарезаться до смерти, такой случай, мне рассказывали, тоже был, обычным листком бумаги человек сумел перерезать сам себе сонную Артерию.

Обязательно находится два-три глупца, которые, хихикая, бегут к Ольге Олеговне за шоколадом, выстраиваются в очередь и даже иногда дерутся. Но вместо шоколада натыкаются на шутливый кукиш Ольги Олеговны, сложенный из ее, к слову сказать, довольно красивых пальцев.

Она смеется, а больные обижаются, кто-то плачет, а кто-то начинает гневаться, но тут является огромный санитар Ленечка, хотя Ольга Олеговна и сама, без всякого санитара, может любого удушить двумя своими чудесными пальцами, как она часто говорит, показывая, как она это сделает, и все верят.

Я прекрасно знаю, что трюки Ольги Олеговны обман, однако тоже иногда подхожу за шоколадом. Почему я это делаю? Объясню.

1. Если Ольга Олеговна считает это унижением, я показываю тем самым, что Центр Вселенной унизить невозможно.

2. Я верю в Человека и надеюсь, что рано или поздно в Ольге Олеговне проснется Совесть и она все-таки даст настоящий шоколад.

3. Даже если она никогда не даст шоколада, мне просто, бывает, хочется сделать ей приятное. Я думаю, у нее мало хорошего в Жизни, иначе зачем ее тянет на складывание кукиша? Я могу доставить ей маленькую радость, почему бы не уступить этому желанию?

4. Если я буду все время отказываться, другие больные и врачи могут подумать, что я близок к выздоровлению, а я ведь принял их игру, я считаюсь глухонемым, хотя говорю и слышу, но всем говорю при этом, что я глухонемой. И меня выпишут, а это пока не выгодно ни мне, ни Человечеству, ни Вселенной.

5. После первого созерцания ольгиолеговного шоколада я, конечно, испытал тяжелое разочарование. Но, как ни странно, через какое-то время мне захотелось опять испытать разочарование. Почему? Это огромная человеческая загадка, которую я не в силах разрешить, этим должен был бы заняться серьезный Консилиум из докторов наук, потому что такая масштабная Личность, как я, мне самому не по зубам. Вернее, раз уж я упомянул зубы: человеку ведь трудно, например, самому себе лечить зубы, особенно под общим наркозом, как лечили, если не врет, бывшему очень богатому человеку Стюшину, потому что, если ты себя введешь в наркоз, то кто же будет тебе лечить зубы?

6. Мне иногда жаль Ольгу Олеговну, потому что бывают дни, когда почему-то никто не идет за шоколадом, она сердится, но сквозь сердитость я своим чутким умом просматриваю ее тотальное Одиночество. И тогда я подхожу и успокаиваю ее.

7. И, наконец, признаюсь, что созерцание пальцев Ольги Олеговны мне подчас доставляет эстетическое удовольствие. Они красивы, и не имеет значения, в какую комбинацию сложены. Человеческое тело и его части прекрасны, а то, что с ними можно сделать, дело второстепенное.

Итак, она задала вопрос: не шутка ли это?

Попченко ответил ей и другим, что это не шутка, что взносы платить не нужно, получать удостоверение не нужно, расписываться не нужно. Достаточно проголосовать, и тут же общие списки Народного Фронта, которые сейчас составляются, прибавятся на 28 человек. Проблема в другом: коллектив клиники насчитывает всего 17 человек. Можно, конечно, сообщить об этом, но ведь те, кто спустил разнарядку, и так это знают. Значит, говоря о количестве в 28 человек, они имеют в виду и больных. Не всех, а которые поздоровее, которые больны не самыми тяжелыми расстройствами и неврозами и не лишены в силу этого избирательных прав. Надо набрать 11 или даже 12 человек, на случай, если кто выпишется или умрет, чтобы они вступили в Народный Фронт. Учитывая сегодняшнюю справедливую борьбу с формализмом, нужно, чтобы вступление было добровольным – чтобы в случае проверки каждый вступивший мог осознанно и внятно объяснить, что он является членом Фронта от души и по совести. Подтасовки исключены.

Я пришел в окончательный восторг. Кто мудрый додумался до этого? Кто понял, что не надо формальностей, а достаточно самосвидетельствования? Ведь он тем самым почти приравнял Человека к Христу, у которого главным доказательством его Божественного Происхождения было именно самосвидетельствование, как объяснил забытый уже ныне Отец Мень, за что и погиб, потому что многим не нравился его упор на то, что Христос есть Сын Человеческий, рожденный Человеческой Матерью.

У меня даже слезы выступили на глазах от осознания величия момента. Я не удержался, выступил и сказал, что предлагаю свою помощь. Это будет хорошо уже тем, что отвлечет меня от замыслов по улучшению Вселенной и облегчит задачу по моему сдерживанию. Но самое существенное – больные не привыкли верить врачам, а вот своему товарищу поверят сразу.

– Если не хотите решать сами, скажите Главврачу, он наверняка одобрит, потому что он мудр и не может не одобрить того, что хорошо, – добавил я.

Попченко сделал вид, что не понял меня в этом пункте.

Врач Челышев крикнул мне, чтобы я заткнулся. Он кричит это всем больным. Наверное, его представление о здоровье и спокойствии именно такое: все должны заткнуться.

Попченко не согласился с ним и сказал, что идея этого сумасшедшего вполне здравая, но есть нюанс. Он сказал мне:

– Вы можете быть организатором, но при этом не должны сами вступать в Народный Фронт. Потому что Вы же глухонемой, если кто придет проверять, могут сказать, что мы принимаем глухонемых, это дискредитирует.

Я заверил его, что буду принадлежать Фронту только душой, без формальностей.

Меня неожиданно поддержал врач Синякевич:

– Пусть займется, – сказал он. – Дурацкое дело – дураку и поручить.

– Не такое уж оно дурацкое! – одернул его Попченко, но я сразу увидел его неискренность.

Новая догадка озарила меня. Попченко не хочет создания Народного Фронта. Ведь Попченко тоже власть, Фронт будет против него! Он не хочет, но вынужден создавать Фронт по велению времени и указанию свыше.

– Действуйте! – сказал мне Попченко.

А потом обратился к врачам:

– Но это не значит, что Вы отдыхаете. На психа полагаться нельзя, будете проводить работу параллельно.

Наивный! Уж я-то знаю Природу Человека: если ему сказали что-то делать, но он знает, что это уже кто-то делает, он ни за что этого не будет делать. Поэтому с самого начала я рассчитывал только на себя.

Меня смущало одно: слишком все открыто. А в России эффективно только тайное. Подумав, я понял, что создам среди своих товарищей две организации – явную и тайную. Это будет одна и та же организация, действующая в двух режимах. Еще подумав, я понял, что нельзя обойтись и без оппозиции – иначе будет выглядеть неправдоподобно. Само собой, создание оппозиции ляжет тоже на меня.

Я начал действовать.

Первым моим объектом был сосед по койке Саломодин, которого я уже упоминал. Бывший грузчик. Он таскал грузы, не подозревая о Вселенной и о многом другом, что сделало его угрюмым и мрачным. «Наше дело, – говорил он, – плоское таскать, круглое катать». Я не знаю, из-за чего он заболел, Саломодин не рассказывает. Наверное, ему велели катать плоское и таскать круглое, он впал в неразрешимый ступор, который кончился больницей.

Я сказал ему:

– Брат, не хотите ли Вы вступить в Народный Фронт?

Он молча вздрогнул. Что делать, слово «Брат» на многих так действует. Ведь наши санитары официально называются Медбратьями, а от них ничего хорошего ждать не приходится. Тот же самый Ленечка иногда подкрадывается сзади к Саломодину – кстати, я не знаю его имени, потому что врачи его по имени не называют, а сам он не признается. Он очень вообще подозрительный. Я неоднократно спрашивал его:

– Саломодин, как Вас зовут?

– Кто зовет? – испуганно озирался он.

Я поменял формулировку вопроса:

– Саломодин, как Ваше имя?

– А тебе зачем? – спрашивал он.

На этом контакт заканчивался.

Но я все равно всех называю Братьями, чтобы вернуть этому слову изначальный смысл, а не тот пугающий, который все видят из-за Медбратьев, что не лишено смысла, если вспомнить Каина и Авеля.

Я не отступал и повторил:

– Брат, не хотите ли Вы вступить в Народный Фронт?

Он опять вздрогнул и опять не ответил.

Что ж, придется слегка изменить свои установки. Что делать, Большая Политика невозможна без маленьких компромиссов!

– Саломодин, хотите ли Вы вступить в Народный Фронт? – спросил я третично, не употребив пугающее его слово.

– Нет, – ответил он.

Другого ответа я и не ожидал. Саломодин абсолютно на все вопросы отвечает отрицательно. Он считает, что в каждом вопросе подвох и провокация. К тому же, неразвитые люди – как дети, а детям свойственно отрицание. Я помню, когда в детстве Мама меня спрашивала: «Костя, хочешь кушать?» – я автоматически отвечал: «Нет!» – даже если хотел. И тут же после этого спрашивал: «А что?» Почему я так делал? Потому, что все дети обладают энергией сопротивления. Они знают, что Мир хочет подавить их и сделать одинаковыми, и инстинктивно упираются. Потом эта энергия сопротивления угасает или исчезает совсем. На самом деле детей не надо спрашивать. Надо говорить: «Иди есть!» – и все. Чтобы ребенок не мучился наличием вариантов, ведь самое сложное для ребенка – выбор. Он часто и капризничает из-за того, что есть выбор. На самом деле он этим просит, даже как бы требует насилия, а взрослые не понимают. Педагоги в школе умнее, они меня не спрашивали: «Костя, ты хочешь ответить?» Они прямо говорили: «Лунёв, иди к доске!» И правильно делали.

И тут меня осенило. Что ни говори, а гениальные идеи могут сделать гениальным того, кто их воспринял.

– Саломодин, хотите ли Вы круглое катать, а плоское таскать? – спросил я.

И он тут же вскинул на меня свои измученные глаза и ответил голосом, идущим откуда-то из глубины его существа:

– Да!

– Народный Фронт Вам это гарантирует. Присоединяетесь?

– Да!

Так я заимел первого соратника. В том, что теперь он никогда и ни при каких обстоятельствах не скажет «нет» вместо «да», я был уверен. Если уж Саломодин что скажет, он скажет навсегда и никогда не скажет по-другому. Когда Ленечка пытался заставить его изменить свое мнение насчет количества пшенной каши, тюкая его кулаком по темечку, то даже устал, а Саломодин уперся и не хотел признавать, что каши было столько, сколько надо.

Вторым кандидатом был сосед с другой стороны, Антон Липов, человек лет сорока, очень худой, которого Ленечка, по-своему остроумный, при его появлении окликнул:

– Эй ты, профиль, где твой фас?

Действительно, у Липова было такое лицо, что спереди его было почти не видно, а сбоку, казалось, при небольшом усилии воли, которое я мог бы применить, имея в виду мое могущество, но не хотел тратить по пустякам, можно было увидеть насквозь, особенно на просвет.

Липов – человек мерцающий. Месяцами и даже годами он каждый день ездит на работу в городское управление имущественного хозяйства (не помню точного названия) и с утра до вечера что-то подписывает. Он сидит, подписывает, а потом возвращается домой. Но наступает момент, и с ним что-то случается. Его задача – подписывать все, что дают, потому что решают, что подписывать, другие люди. И вот Липов вместо слова «Утверждаю» и подписи вдруг начертывает поперек всего листа: «А пошли Вы!». Или: «Ага, щас!». Или: «А ананасов с шампанским Вам не надо?». Или вообще что-то нецензурное. Это быстро обнаруживается, за Липовым приезжают и привозят к нам на полтора-два месяца, после чего он возвращается совершенно здоровым и продолжает подписывать что дают. Он говорит, что все сослуживцы ему завидуют, и я ему верю. Но нарочно с ума не сойдешь, а кто попробует, Попченко, хоть он и не Главврач, раскусит в две минуты. За исключением, когда в клинику ложатся по договоренности, для того чтобы избежать уголовного наказания. Так у нас находится Лев Борисович Диммер. Он финансовый гений.

Минутку, я не закончил про Липова. Липов был на стадии выздоровления, то есть уже почти готов подписывать что дают. И со всем соглашаться. Поэтому, когда я спросил его:

– Скажите, Антон, Брат мой, не хотите ли…

– Да! – тут же ответил он.

И я даже не стал вдаваться в подробности, чтобы не тратить время.

Диммер был финансовый гений, через него проходили большие деньги, он умел их увеличивать. Но гений всегда гоним, я сужу по себе. Диммера, Моцарта калькулятора, дебета и кредита, траншей, займов, кредитов и прочего, обвинили в махинациях и превышении полномочий. Последнее было ему особенно обидно.

«Вы даже не представляете, – делился он со мной, хотя с большинством не входил в контакт, – насколько меня это оскорбляет! Превышение полномочий! Но Вы вообразите, что я певец, так? Я стою на сцене и я пою, так? Я пою арию на три с половиной октавы! Заметьте, публика в восторге, все довольны! Да, они платят хорошие деньги за билеты, но получают удовольствие! И вдруг мне говорят: Вы превысили полномочия, у нас никто не поет шире двух октав, максимум две с половиной. Наступите на собственный голос и пойте как все!»

Я ему очень сочувствую – я люблю талантливых людей во всех областях. Поэтому, хотя он лежал за перегородкой вроде ширмы и не считался вполне нашим, я, улучив момент, подошел к нему и сделал свое предложение.

Диммер сразу же понял гениальность идеи.

– Молодцы! А то все твердят одно и то же: бей своих, чтобы чужие боялись! И что получилось? Бьют своих, а свои же и боятся. Одни в Англию сбегают, другие пьют беспробудно! Теперь будет равенство и братство, ни богатых, ни бедных, ни олигархов, ни чиновников. Фронт – куда ни глянь! Зачем баранов гонять? Собрать их в кучу и сказать: мы все братья! А брат брату, если по христианским заповедям, должен последнюю рубаху отдать. Вот и отдадут – сами! Ах, умницы!

Повосторгавшись, он свернул на привычные деловые рельсы.

– Финансировать нужно?

– Нет, – ответил я.

– Это плохо, – огорчился Диммер. – Без финансов кто наладит фронту тыловое обеспечение? Да и вооружаться тоже надо. Нет, это Вы что-то наверняка путаете. Надо выяснять.

И он пошел выяснять к Попченко. Не знаю, о чем они говорили, но после этого разговора Диммер еще больше повеселел.

Я насторожился. Мне показалось, что Диммер, поняв гениальность идеи, не так истолковал ее предназначение. И решил уточнить:

– Скажите, уважаемый Лев Борисович, понимаете ли Вы, что Фронт создается для борьбы с властью?

– Кто Вам сказал?

– Это очевидно.

– Бред! – ответил Диммер. – Не хотите же Вы сказать, что тот же, например, Попченко решил организовать местную публику, чтобы она его свергла или хотя бы укоротила?

– Именно это я хочу сказать, именно в этом парадоксальная сущность спущенной инициативы.

– Вы еще скажите, что власть – тот аппендикс, который хочет, чтобы его вырезали, – с циничным остроумием сказал Диммер.

– В каком-то смысле да. Иначе погибнет весь организм. Вместе с аппендиксом.

– А так аппендикс погибнет еще раньше! Нет, умри ты сегодня, а я завтра! – загадочно выразился Лев Борисович.

– Значит, Вы не хотите присоединяться к Фронту? – огорчился я.

– Почему? – удивился Диммер. – Вы идете к своей цели, я к своей, они к своей, но дорога у нас в данном случае совпадает.

Я надолго задумался.

Из раздумий меня вывела команда одеться и отправиться на уборку территории.

Это не такой простой процесс. Одеть наше относительно тихое отделение не составляет труда. Кто не оденется сам, придет Ленечка и оденет. И вывести на территорию тоже несложно. Но там мы не сразу беремся за метлы и грабли, чтобы сметать мусор и сгребать опавшие листья. Мы слишком заворожены той Природой, которая расстилается перед нами в виде нескольких диких яблонь и десятка каштанов, растущих среди густой травы. Многие больные, устав от клинического рациона, тут же идут к яблоням и начинают обрывать и есть кислые дички размером с грецкий орех. Причем каждый раз повторяется одно и то же: все плюются, кривятся, догадываются, что надо не рвать с дерева, а подбирать с земли, где яблоки пожелтели и стали сладковатыми. Образно говоря, эти яблоки оживают только умирая. Красиво сказано, как Вам кажется?

Неизменно появляются Ленечка, Ольга Олеговна и всегда охотный на расправу Челышев, начинают наказывать больных за самовольное поедание павших яблок. Казалось бы, намного проще раз и навсегда срубить эти три-четыре старые и корявые яблони, не представляющие особой Красоты, и избавить людей от искушения. Но, видимо, повторяется библейская история: как Господь проверял с помощью яблока вменяемость Адама и Евы, так и для наших врачей яблони служат чем-то вроде теста на степень выздоровления. Глупые! Разве они не понимают, что окончательно больной ко всему равнодушен, а вот нормальный как раз склонен искушаться, заблуждаться, вожделеть?

Впрочем, внимание больных быстро переключается на собирание каштанов. Сырыми их никто не ест, зато потом их жарят где-то на кухне, которая для нас недоступна так же, как и Главврач: никто ее не видел, мы только верим, что она есть. И клиника наслаждается этим чудесным сладковатым запахом. Врачи с удовольствием едят где-то там жареные каштаны, а у больных пробуждается аппетит, и это приносит пользу, потому что они готовы съесть все, что им предложат. Так что действия врачей я считаю в данном случае оправданными. Но подозреваю при этом, что им все-таки стыдно есть каштаны, не делясь с больными. Возможно, коллективный эгоизм заглушает этот стыд. Но он не исчезает, он живет, он требует какого-то выхода. Народный Фронт восстановит справедливость: каштаны будет жарить и есть тот, кто их собирает. Не думайте, я не обольщаюсь перспективой коммунизма, который, как выяснилось, исторически, увы, невозможен. Если кто хочет больше каштанов – пожалуйста, выращивай, ухаживай, собирай. И это будет владение по праву. А не так: одни даром работают, другие даром пользуются.

Я обычно не интересуюсь яблоками и каштанами. Наш корпус выходит одной стороной на пустырь, а другой на какую-то стену какого-то завода. Садик – с торца, где нет окон. Поэтому улицу можно увидеть только из садика. Я подхожу к металлической ограде. Напротив – остановка маршрутки. Я жадно смотрю на людей, которые едут работать, учиться, любить, жить. Я горжусь ими: то, что они делают, Прекрасно уже потому, что они могли бы этого не делать. Больше того, это, в сущности, опасно и чревато.

Не все понимают эту простую мысль, поясню.

Человек хочет жить разнообразно и интересно. Для этого он учится, работает, любит. Но впереди неизбежная Смерть. И когда она наступит, то, чем лучше жил человек, тем больнее ему будет расставаться с жизнью. Поэтому, чем интенсивнее люди учатся, работают и любят, тем страшнее финал они готовят себе, и я благодарен им за то Мужество, которое позволяет мне чувствовать причастность к самым Прекрасным созданиям во Вселенной, которых я знаю – потому что пока не знаю никаких других.

В тот день, о котором я рассказываю, то есть Двадцать Четвертого числа, люди на остановке казались мне особенно одухотворенными. Я догадался, что, наверное, они уже знают об инициативе создания Народного Фронта или даже являются его участниками. Или членами? Минутку, это важно. Член – партии. Участник – демонстрации. А Фронта – кто? Как кто, боец, конечно! Только боец и никак иначе! Мы все теперь – бойцы. За исключением командиров. Но мирные.

Эти размышления настроили меня на добрый Дух и я продолжил агитацию среди занятых сбором каштанов сотоварищей.

Я подошел к довольно пожилому Даниилу Петровичу Копырину. Даниил Петрович Копырин когда-то, в конце советского времени, был жгучим диссидентом против всего советского, правда, об этом никто не знал. Но он сам знал об этом, и этого достаточно. Когда советское время кончилось, он обрадовался и начал жить по-новому, хваля все новое. Его выгнали с работы, а он все равно хвалил. Его лишили льгот как ветерана труда, он хвалил. Ему дали мизерную пенсию, он хвалил. Потому что не мог поступиться принципами. Но однажды утром он проснулся, пошел в магазин – и ничего не понял. Его изумило обилие продуктов и еще больше изумили цены. Считая, что это все видение, Копырин мысленно прогнал наваждение, потребовал батон за шестнадцать копеек, кефир за двадцать восемь, колбасу любительскую за 2 руб. 10 коп., масло бутербродное за 3 руб. 20 коп. Над ним начали смеяться, он игнорировал. Но продукты ему все-таки выдали, он заплатил современными деньгами, как-то их пересчитывая в уме на прежние. Короче говоря, он теперь уверен, что живет в советское время. Но он уже не диссидент, а ярый сторонник советской власти. Поэтому я надеялся, что понятие Народного Фронта будет ему близко. И угадал. Я изложил ему идею, Даниил Петрович возбудился и начал выкрикивать:

– Единый блок коммунистов и беспартийных! Ты комсомолец? Да! Давай не расставаться никогда! Там, где партия, там успех, там победа! Новая историческая общность! Передний край науки и техники! Решительно бороться с проявлениями!

И т. д. Минут десять, не меньше, он выкрикивал лозунги, которых в его памяти сохранилось огромное количество, а я добавил его в свой список, который вел не на бумаге (ее не разрешают), а как бы виртуально, учитывая, что у меня память еще более объемная, чем у Копырина.

Продолжить работу мне помешали Женщины, которых в это время вывели из Женского корпуса. Мои товарищи не обратили на них внимания: одни вообще ни на кого не обращают внимания, кроме себя, других Женщины не интересуют из-за лекарств. Мое же восхищение перед Женщиной ничем не сбить: лекарства действуют на желание, а не на восхищение.

Но один из наших, Ганауров, очень жилистый и небольшой мужчина, сразу же пришел в неистовство при виде Женщин. Он замер, уставился на них своими огромными глазами, а потом бросился к той, которая оказалась ближе, крикнул:

– Я люблю Вас!

После этого он нарвал травы, считая ее цветами (и это, кстати, резонно – чем трава хуже цветов, она тоже растет из земли и бывает Прекрасной), упал на колени и повторил:

– Я люблю Вас!

Женщина посмотрела на него и сказала:

– Выйди из класса немедленно!

Врачи захохотали. Ради этой мизансцены они и выводят Женщин. Иногда Ганаурову попадаются пугливые, начинают кричать от страха. А иногда такие же любвеобильные, которые охотно падают в его объятья. В любом случае, после того как представление заканчивается, персонал загоняет мужчин обратно, ругаясь на Ганаурова и всех нас. Особенно негодует Машонкин, специальный специалист по сексуальным расстройствам. Он, кстати, лечит нас от сексуальных расстройств очень своеобразно. Приносит журналы с фотографиями обнаженных Женщин и актами совокупления, показывает фильмы с помощью компьютера и настенного экрана, при этом кричит: «Смотрите! Вот это, это, это и это – отвратительно! Поняли, психи? Если будете этим интересоваться, окончательно сойдете с ума!»

Завербовав в Народный Фронт четверых, я предупредил их, что мы будем пока все держать в секрете, однако это не означает, что не нужна агитация. Только вести ее нужно деликатно.

К сожалению, не все меня поняли правильно. Вчера, Двадцать Четвертого числа, я застал Копырина, который прижал в угол Дядю Мамина, самого из нас тщедушного, похожего на подростка.

По умственному развитию он вообще ребенок. Он живет на соседней со мной улице, я помню его уже лет сорок, значит, ему никак не меньше сорока, но выглядит он на пятнадцать-шестнадцать. Когда он учился в школе, после восьмого класса некоторые шли в девятый, чтобы получить среднее образование, а некоторые шли в училища или в техникумы. Но Саша Дорофеев (таково его настоящее имя) не хотел ни в девятый класс, ни в училище, ни в техникум. «Определись!» – требовали учителя. Он не определялся. «Ты уже вон какой вымахал, – говорил ему директор школы. – Ты уже дядя!» – «Я не дядя!» – «А кто же ты?» – «Я – мамин!» – ответил Саша. Об этом разговоре стало известно, бессердечные люди смеялись, так и приклеилось – Дядя Мамин.

Дядя Мамин и в самом деле был единственным сыном любящей матери. И та огорчалась, видя, как он растет, – он ей нравился голубоглазым кудрявым ребенком, которого надо кормить с ложечки. А Дядя тоже любил ее и тоже не хотел взрослеть. Он стал тормозить себя. Читал только детские книги, играл в детские игры, не хотел понимать и принимать ничего взрослого. С тех пор так и живет. Он ненормальный только с точки зрения своего настоящего возраста, а для пятнадцатилетнего он вполне нормальный. У него даже и голос остался подростковый – скрипучий, громкий и резкий, как у исполнителя корякских песен. Но врачи упорно хотят его вылечить, пользуясь тем, что мама Дяди умерла. Я этого не понимаю. Человек счастлив? Да, и очень. Зачем его лишать счастья? Ведь в данном случае больной, но счастливый лучше, чем здоровый, но несчастный.

Копырин загнал Дядю Мамина в угол, прижал пластиковым столом (тяжелой мебели у нас нет), сел перед ним и вел такую беседу:

– Ты, конечно, хочешь вступить в Народный Фронт?

Дядя Мамин, услышав подсказку в интонации и слове «конечно», по-детски послушно кивнул:

– Да, хочу.

– Чего ты хочешь?

– Вступить.

– Куда?

На глазах Дяди Мамина навернулись слезы – он успел забыть название.

– В Народный Фронт? – помог Копырин.

– Да.

– А ты понимаешь, что это такое?

Дядя Мамин виновато опустил голову.

Копырин снизошел и объяснил:

– Объединение лучших людей, болеющих за родину.

Дядя Мамин испугался:

– Я не болею за родину, я за нее здоровею!

– То есть ты не хочешь вступать?

– Наверно, нет, – признался Дядя Мамин.

– Что ж, у нас свобода. Но обоснуй, почему ты не хочешь вступить. Ты не хочешь оказаться в рядах лучших людей?

– Хочу.

– Значит, ты все же хочешь вступить в Народный Фронт?

– Хочу.

– Обоснуй. Мне ведь не нужно, чтобы ты это сделал формально и под давлением, я тебя не уговариваю, я только предлагаю. Обоснуй.

– Я… хочу… лучших людей… в рядах… болеть, – выговорил Дядя Мамин, заикаясь, и заплакал.

Я сделал Копырину строгое внушение о недопустимости таких старозаветных методов, попросил его удалиться, успокоил Дядю Мамина, который доверял мне, потому что знал меня очень давно.

– Саша, на самом деле все очень просто. Ты должен вступить в Народный Фронт для борьбы с тем, что тебя не устраивает. Понял?

Он кивнул.

– Вот и славно. А если тебя спросят, почему ты вступил в Народный Фронт, что ты скажешь?

– Я скажу, что… Меня не устраивает.

Я решил этим пока удовлетвориться и принять Дядю Мамина условно. Не забыть только с ним еще поработать.

Врачи тоже не сидели без дела, но, наверное, они уже догадывались о том, к чему все может привести – то есть к их уничтожению (конечно, моральному). Поэтому Попченко, который в последнее время стал как-то совсем тих и скромен, даже задерживался на работе до восьми часов вечера, хотя обычно удалялся в 3–4, а потом приходил на полчаса в 19.00, чтобы совершить вечерний обход и попить чаю или вина в обществе молодой Медсестры Ани.

Врачи делали все так, будто стремились нарочно испортить то, что делали, что человеку вообще-то свойственно.

Ольга Олеговна построила всех и сказала:

– Вы теперь все – Народный Фронт. А если кто против, получит вот это! – и показала хорошо всем известный шприц огромного объема, в котором мы уж знаем что, но я не скажу, чтобы другие не переняли.

Вообще это опасно – описывать в книгах и показывать по телевизору, какими способами можно мучить и губить Людей. Те, кто до этого не знал, начинают знать, у некоторых возникает желание использовать продемонстрированные приемы.

Показав шприц, Ольга Олеговна решила, что больше ничего не требуется.

А Синякевич, считающий себя великим гипнотизером, тоже нас выстроил и начал твердить:

– Вы участники Народного Фронта! Вы участники Народного Фронта!

О том, что у фронта не может быть участников, а бойцы, как я гениально догадался, он даже не подумал.

Поколдовав так полчаса, он ушел и через пять минут вернулся, напялив парик и бороду Деда Мороза, которые остались у нас от празднования прошлого Нового года. Я сразу узнал его, но многие впали в заблуждение. А Синякевич, меняя голос, спрашивал поочередно: «Ты кто?» Ему отвечали так, как привыкли: больной такой-то, страдаю тем-то! Некоторые сразу же пускались в рассказ о своей болезни: для многих это излюбленное занятие.

Синякевич расстроился, повторил сеанс гипноза. И опять ушел, и опять вернулся, на этот раз в Женской косынке, в юбке, в туфлях на каблуках, в которых я опознал Аню, то есть ее туфли. Он спрашивал тонким голосом: «Вы кто?» И получил те же ответы.

Тут он посмотрел на часы, увидел, что его дежурство кончилось, и удалился со спокойной совестью – не потому, что чего-то добился, а потому, что не добился ничего. Это очень простой силлогизм: Совесть не тех мучает, кто ничего не делает или все делает плохо. Она мучает людей половинчатых, которые чего-то не доделали, с кем-то не договорили, кого-то недолюбили, кому-то недодали добра. Так что, если не хочешь, чтобы тебя мучила Совесть, не делай ничего – или делай все до конца. Почему в таком случае большинство людей именно таковы, что все делают половинчато? Моя феноменальная догадка, извините за нескромность – впрочем, уместную: люди хотят мучиться Совестью! Иначе они просто не заметят, что живут.

Двадцать Четвертое, вечер. За окном моросит и ветрит. Мои предположения подтверждаются! Со стороны персонала, чующего опасность, проявлен уже не только саботаж, очевидный для всех, кроме его самого, а прибегнуто к прямому насилию в отношении меня со стороны Ленечки.

Конечно, Ленечка нашел повод. Обычно в его дежурство никто не ходит, за исключением туалета под присмотром персонала. Все лежат. Ленечке не нравятся передвижения по палате, это его раздражает. «Больные должны лежать!» – говорит он, исходя из того, что, действительно, о пребывании в больнице говорят: «лежать», равно как о пребывании в тюрьме: «сидеть», это всё условные слова.

И все лежат, даже те, кто страдает неуемной тягой к движению. Им приходится двигаться в кровати – шевеля ногами, руками, головой. Но не вставая.

Но я был облечен полномочиями, о которых знали врачи, и я надеялся, что они сообщили всему персоналу. Поэтому, когда с появлением Ленечки все легли, я остался у окна, пребывая в социальной задумчивости.

– Урод, ты чего стоишь? – удивился Ленечка.

Я приблизился к нему и шепотом спросил:

– Разве Вам не сказали?

– Чего?

– Я теперь организатор Народного Фронта!

– Ты у меня получишь такой фронт! – сказал Ленечка, и я действительно тут же получил.

Ленечка, кроме ударов по голове, использует заламывание руки с одновременным приподниманием тела в воздух. Это больно и действенно, иногда кончается вывихом. Я поспешил, не дожидаясь увечья, добраться до своей кровати. Ленечка успел заломить мне руку, но не успел поднять меня в воздух.

Меня это ничуть не обескуражило, я продолжил работу. В результате за неделю составился следующий список:

– Саломодин, бывший грузчик, о котором я уже упоминал.

– Антон Липов, подписыватель, о нем тоже рассказано.

– Лев Борисович Диммер, финансист.

– Д. П. Копырин, существующий в прошлом.

– Дядя Мамин, не выросший подросток.

Все они готовы были примкнуть к Народному Фронту.

Вскоре завербованы были и остальные:

– Ганауров, которому я пообещал, что после действий Народного Фронта ему будет позволено признаваться в любви всем Женщинам, и никто его за это не накажет.

– Стюшин, миллионер. Он, в отличие от Диммера, попал сюда не нарочно, а по причине подлинного заболевания. Стюшин рос в семье бедных родителей, которые больше всего боялись остаться без денег на так называемый Черный День. Но так получилось, что день этот настал, а деньги именно в этот момент кончились. Была череда унижений, трудностей, отец Стюшина рано умер, а мать заболела.

И Стюшин дал себе слово: стать богатым и никогда не бояться Черного Дня. И очень быстро стал подниматься ценой невероятных усилий, праведных и неправедных. Он считал, что вот заработает миллион долларов на Черный День, и успокоится, потому что на самом деле работать не очень любил.

Однако когда миллион был скоплен, Стюшин решил, что инфляции и кризисы могут обнулить его богатство за несколько лет. Он поднял планку: скопить пять миллионов. Вот тогда можно спать спокойно. И скопил. И действительно спал спокойно несколько дней, а до этого страдал хронической бессонницей. Но тут одного из его знакомых, у которого тоже в загашнике было около пяти миллионов, прижали к ногтю то ли криминальные структуры, то ли властные, то ли те и другие сразу. И человек в одночасье остался гол как сокол, с оставленной ему на бедность парой сотен тысяч долларов, которых, учитывая потребности, а потребности имеют особенность не только меняться, но и менять человека, всем известно, что трудно подниматься наверх, но еще более мучительно спускаться с покоренных вершин.

Дальше началось собственно сумасшествие: Стюшин стал одним из самых богатых людей нашего города, он поднимал планку до 10, 15, 20 миллионов, но все равно не мог спать спокойно. Вдобавок он по телевизору увидел интервью с кем-то из бывших граждан РФ, живущих в Англии, который сказал, что в России, даже имея десять миллиардов долларов, нельзя рассчитывать, что тебя ждет спокойная и сытая старость. Стюшин был обескуражен. Забрать деньги и уехать в Англию он не мог, потому что больная старая мама сказала: «Только через мой труп!» – а он ее любил. Да и родину любил. Понимая, что порог безопасности недостижим, он продолжал работать, стяжать, копить, не спал сутками и неделями. Сумасшествие было естественным результатом этой гонки.

В больнице Стюшина интенсивно лечат, применяя дорогие заграничные лекарства, но пока безуспешно. Стюшин не может видеть спокойно ничего, что плохо лежит, хотя у нас вообще почти ничего не лежит. Кусок мыла, зубную пасту, обломок печенья, огрызок яблока, чьи-то тапочки – всё он тащит к себе под кровать, несмотря на ежедневные наказания. Стюшин, нейтрализованный лекарствами, не буянит, он только прижимает руки к груди и говорит с тоской: «Это на Черный День!» При этом персонал хоть что-нибудь, да оставляет все-таки под кроватью, иначе, если там будет совсем пусто, Стюшин впадет в страшную депрессию, будет стонать, всхлипывать, вскрикивать, не спать ночами – и даже лошадиные дозы лекарств его не приводят в себя.

Я пообещал, что Народный Фронт гарантирует ему сохранность капиталов. Он не поверил, да я и сам сомневался. Тогда я гарантировал от лица Народного Фронта достойную пенсию. Он не поверил – причем так убедительно не поверил, что я и в этом пункте впал в сомнение. Тогда я, впав в азартное вдохновение, известное каждому убеждающему, сказал, что в таком случае Народный Фронт упразднит понятие Черного Дня. Это подействовало разительно. Стюшин весь засветился, до вечера ходил по палате просветленный и впервые за долгое время заснул спокойным сном. Правда, собирать всякие мелочи под кровать не перестал, приговаривая при этом: «Черного Дня, может, и не будет, но мало ли…»

8. Паутинин Эрнест Теодорович, человек, который ничего о себе не рассказывает (врачи тоже умалчивают), но свою болезнь скрыть не в силах, а она тяжелая: Паутинин в один прекрасный для всех, но не для себя, день разучился понимать, где право, где лево, где горячо, где холодно, что хорошо, что плохо.

Диммер шепнул мне как-то, что на самом деле Паутинин был руководителем какой-то довольно крупной организации. Метод руководства у него был своеобразный: довести всех до такого состояния, чтобы невозможно было честно жить и работать. Он сделал ставку на низменные инстинкты и преуспел. Все стали мухлевать, жульничать, мздоимничать, создалась система, которую кто-то метко назвал «паутининщина», действительно похожая на паутину: дернешь за одну ниточку – все остальные колыхнутся, ибо повязаны. Сам Паутинин действовал только через подставных лиц, зато всех остальных мог в любой момент прищучить, потому что всегда было за что.

И благоденствовал бы он, но, будучи страстным автолюбителем, ехал однажды сам за рулем в незнакомой местности, а навигатор ему диктовал: «Ехать прямо, через сто метров свернуть налево». И он вдруг понял, что не может сообразить, где оно, это лево.

И свернул вместо этого направо. «Неверный маршрут!» – бесстрастным голосом доложил навигатор, и Эрнест Теодорович немедленно его сломал, потому что терпеть не мог поучений.

Болезнь развивалась стремительно: он начал путать стороны света, засыпать днем и бодрствовать ночью, обжигаться горячим чаем, считая его чуть теплым, а однажды спросил жену: «Как ты думаешь, убить человека – хорошо или плохо?» Жена напугалась, но попыталась ответить логически: «Если на войне и врага, то хорошо». – «А если не на войне и не врага? То есть врага, но не на войне? То есть на войне, но которая как бы не война?» – «Тогда плохо». – «А почему?» Жена опять решила применить логику: «Потому что вдруг он хороший? А если плохой, то плохих у нас в тюрьму сажают». – «Сажают тех, кого надо, – сердито возразил Паутинин. – Как сказал классик, не помню, Достоевский или Толстой, вор должен сидеть в тюрьме». – «А если он не вор?» – «Кто не вор? – закричал Паутинин. – Кто не вор, если, как известно, у нас все воры?»

Кончилось тем, что он начал путать и даты, и времена года, а когда кто-то из подчиненных, сидевший на небольшой должности и имевший тайный посторонний бизнес, хорошо спрятанный, поэтому либеральный, на распоряжение, в котором значилось, что сегодня, такого-то числа, в такой-то день, таким-то людям идти налево, причем половине заниматься божьим даром, а другим яичницей, намекнул ему, что число сегодня другое, и день другой, и время на дворе другое, а лево на самом деле право, а яичница находится там, где Паутинин предполагает божий дар. Паутинин тут же пришел в неистовство и завопил, брызжа бешеной слюной, что день будет такой, какой он скажет, и лево будет там, куда он покажет, а если он назвал дар божий яичницей, то, значит, так оно и есть!

Его отпаивали водой, которую он выплевывал, крича, что горячо, пытались успокоить, убедить, гнев нарастал и кончился таким припадком, что пришлось вызвать «скорую помощь», которая и увезла занедужившего в скорбный дом.

Идею Народного Фронта Паутинин понял моментально, поскольку она показалась ему близкой, напомнившей родную паутининщину. Я уточнил, чтобы не было недоразумений, что не все так просто: паутина, то есть, тьфу, оговорка – но не по Фрейду, не надейтесь! – Народный Фронт создается как раз для того, чтобы порвать путы круговой поруки и коренным образом повлиять на власть.

– Не морочь мне мозги! – с апломбом ответил Эрнест Теодорович. – Паук в собственной паутине никогда не запутается!

– Но ведь не Вы же ее плетете, – возразил я.

– А я поближе к центру подберусь! – ответил Паутинин. – Чем ближе к центру, тем безопаснее. Центр тяжести любого тела есть самое устойчивое его место! – вспомнил он вдруг школьную физику.

Как бы то ни было, бойцом Народного Фронта быть согласился.

9. Согласился и юноша Дима Млеков, «косивший» в психушке от армии, куда ему светило идти, потому что во всем остальном он был здоров, причин для отсрочки и уклонения не имел. К нему несколько раз приходили посыльные из военкомата, но Дима говорил, что Дмитрия Млекова нет дома и неизвестно, когда будет, а он его брат, но ничего не знает. Кому-то в военкомате пришло в голову узнать, а есть ли в самом деле брат у Млекова. Оказалось – есть, но сестра. Тогда пришли с представителями правоохранительных органов. Млеков, парень с мгновенной реакцией на опасность, увидев людей в форме, пал на землю, забился в конвульсиях. Это было так правдоподобно, что пришедшие позвали мать Димы, которая была дома, велели подобрать сына и отвести на экспертизу. Естественно, Дима ни на какую экспертизу идти не собирался. Он посмеялся и пошел вечером к друзьям. Столкнулся на перекрестке с каким-то заурядным военнослужащим – и вдруг упал в обморок. Так и пошло: военные, полицейские, охранники и даже учащиеся железнодорожного колледжа, ходившие в единообразной одежде, тут же ввергали его в припадок, это стало реакцией на любую форму.

В клинике Млеков находится второй месяц, вылечиваться не собирается, ему и тут хорошо, учитывая подруг, которые навещают его через дыру в заборе, каким-то образом договариваясь с персоналам, если бы не издевательства соседа по койке, который. О нем сейчас, а с Млековым решилось так: слов «Народный Фронт» он напугался и стал отнекиваться. Но я его убедил, сказав, что это не служба в армии. Никуда не надо ехать, не надо надевать форму, вообще ничего не надо делать.

– Но что-то надо все-таки?

– Примкнуть.

– А дальше?

– Разделять убеждения.

– Легко! Это дозняк на троих разделить трудно, а убеждения – запросто!

Я его не вполне понял, но его юное воодушевление тронуло.

10. Сложно было с Денисом Фейгиным. Он до болезни работал психиатром – не в клинике, а при городском отделе здравоохранения, где была бесплатная консультация для социально неимущих слоев с хорошей зарплатой. Не у слоев, а у Фейгина. Постоянно выслушивая неадекватных людей, Фейгин и себя стал подозревать в неадекватности. Однажды он пытливо спросил любимую женщину (он еще молод и не женат): «Не кажется ли тебе, что я сошел с ума? Мне иногда кажется. Мне кажется, что мне только кажется, будто я психиатр. Это мое сумасшествие. Я псих, вообразивший себя психиатром».

Любимая женщина сказала, что он на самом деле психиатр, и у него есть диплом.

«Диплом можно подделать. Давай-ка вот что: как только заметишь, что я тронулся, обязательно скажи мне».

Женщина пообещала, но он ей не доверял. Он стал бояться сойти с ума. И это довело его до того, что он обратился к коллегам с просьбой, чтобы уложили в клинику и, как только он сойдет с ума, в чем Фейгин был уверен, тут же взялись лечить. Любую болезнь лучше лечить сразу же после ее возникновения.

Этот Фейгин и дразнит Диму Млекова: чужое сумасшествие убеждает его в собственном здоровье. Когда Млеков теряет бдительность, Фейгин достает из своей тумбочки, которую ему разрешают, в отличие от всех больных, у которых нет тумбочек, потому что в тумбочку легко что-то спрятать – при этом, конечно, всегда можно проверить, что спрятано, но это лишний труд, к которому персонал не склонен.

Фейгин спросил меня:

– Что же это за такой Народный Фронт, если туда берут психов?

– Психов не окончательных, – поправил я. – На то он и Народный, психи разве не народ?

– Резонно. Но если я сойду с ума, я автоматически буду считаться выбывшим?

– Полагаю, нет. Это навсегда.

– Или до первых выборов! – ехидно заметил слушавший нас Бушлак, человек довольно грубый.

Фейгин тут же насторожился. Он ведь чурался всего, что могло показаться и другим, и ему самому признаками сумасшествия. Он забеспокоился, не будет ли считаться то, что он записался в Народный Фронт, признаком сумасшествия, поэтому сначала отказался. Но тут же задался вопросом, не будет ли считаться признаком сумасшествия то, что он отказался от Народного Фронта? И поспешно выразил согласие. Но тут же засомневался, не будет ли считаться вступление признаком болезни? И отказался. Но тут же опять спросил меня и себя, не сочтут ли сумасшествием невступление? После часа таких разговоров у меня голова пошла кругом и я сказал:

– Скорее, признаком сумасшествия выглядит то, что Вы никак не можете решить. Нормальные люди все решают сразу и быстро.

– Я решил! – тут же выкрикнул он, даже побледнев от страха.

– Что решили?

– Все, что нужно.

– Вступить?

– Да!

– Ну и слава богу!

Фейгин тут же навострил уши:

– А чего это Вы про Бога? Быть верующим что, нормально, да?

– Вообще-то в последнее время это считается близко к норме. Государство верующих любит, основываясь на том, что верующие склонны считать, что всякая власть от Бога. Они не думают о том, что, когда придет время выбирать между Богом и Властью, верующие выберут Бога.

– Нет, но все-таки это ближе к норме или нет?

– Ближе.

– Тогда верую! – истово выкрикнул Фейгин и перекрестился.

Через день я увидел странную картину: Фейгин с утра молился на картонную иконку, которую ему принесла любимая женщина, потом бежал совершать омовение, возвращался, вставал коленями на пол и падал ниц перед восходящим в зарешеченном окне солнцем, бормоча: «Аллах акбар!» После этого он и вовсе ложился на пол, распростерши руки, взывая: «Слушай, Израиль: Господь Бог наш, Господь един есть! И люби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим и всей душой твоей, и всеми силами твоими!»

Врачи уже начали совещаться по его поводу, но я не беспокоился: в какого бы бога он ни верил, главное, что он теперь боец Народного Фронта. Да и зря врачи беспокоятся: отмолившись, Фейгин ведет себя вполне нормально – достает из тумбочки армейские погоны со звездочками, один майорский, с одной звездой, второй полковничий, с двумя, и пугает до дрожи бедного Млекова. Тот весь трясется, готовый грохнуться в обморок, и просит: «Не надо, господин майор-полковник!» Фейгину нравится, когда его так называют, и он, подурачившись полчасика, перестает.

11. Этот пункт я мысленно зачеркнул и сейчас объясню почему. Если Фейгин уверовал во всех богов сразу, то ехидный и грубый человек Петр Бушлак не верит ни во что, в этом и состоит его помешательство. Дома он не верил, что жена ему не изменяет, что дети ходят в школу, а не ошиваются по улицам, что в магазинах продают еду, а не суррогаты, что его работа ремонтника автомобилей нужна: «Если водитель дурак, то чини не чини – все равно гробанется!». Он не верил новостям в телевизоре, своим начальникам и хозяевам, служащим в банке, где жена уговорила его взять кредит, что, по-моему, служит как раз признаком вменяемости. Но не верить в элементарные вещи – что деньги, даваемые ему за работу, именно деньги, а не фантики, как он их называл, что жена ластится, а сама хочет отравить, и даже в то, что Земля крутится вокруг Солнца («Для дураков придумано!»), – это уже чересчур. Поэтому его лечат, а он продолжает не верить. Не верит, что чай с сахаром (и это близко к истине), что каша с маслом сливочным, а не машинным (вряд ли, но не исключено), что врачи действительно хотят его вылечить.

«Сейчас Вам будет хорошо, больной!» – говорят ему, подходя со шприцем. «Брешите больше!» – усмехается он. И такова сила его неверия, что ему действительно не становится хорошо даже от утроенной дозы успокоительно-релаксирующего препарата. «Тогда Вам будет плохо!» – сердятся врачи. «Идите на!» – отвечает он второй своей излюбленной фразой. Ему вкатывают тройную дозу аминазина или галоперидола, ожидая, что он впадет в ступор, но на Башлака и это не действует, он продолжает смотреть на мир иронично, но бодро.

Когда я предложил ему вступить в Народный Фронт, он ответил, как я и предполагал:

– Иди на! Нет никакого Народного Фронта!

– Есть. Это очевидный факт.

– Где он. Покажи мне этот факт.

– Факт нельзя показать, это слово, за которым подразумевается нечто реально существующее.

– Вот-вот, началось: нельзя показать, подразумевается! Иди на, сказано!

– Вы не верите во власть? – зашел я с другого бока.

– Само собой.

– Народный Фронт предназначен ее реформировать!

– А как можно реформировать то, чего нет?

– Я не так выразился.

– А ты вообще выражаться не можешь. Ты же глухонемой.

– Вы ошибаетесь. Да, официальный диагноз такой, что я глухонемой, считающий, что я не глухонемой, но истинный мой дар, который тут лечат и сдерживают: быть Центром Вселенной и произвести в ней изменения.

– Нет никакой Вселенной.

– Ну, это Вы загнули! Уж если что и есть, то Вселенная, особенно когда мы с Вами о ней думаем.

– Нет, но ты ее видел?

– Ее нельзя увидеть, но можно представить, она, к тому же, научно обоснована.

– А я обосную, что ты дурак и уши у тебя холодные!

Я пощупал свои уши, они были теплые.

– Они теплые, поэтому Вы не сумеете это обосновать.

– Я так и думал! Ты даже ушами врешь.

Этот крайне нелогичный диалог завел меня в тупик. Но тут пришло на ум, что не все же стопроцентно должны быть бойцами Фронта, нужна оппозиция, я ведь сразу это наметил. Кто же, как не Башлак, наилучшим образом подходит для оппозиции?

Так тому и быть.

Из 14 Человек, находящихся в нашей палате, я поговорил с десятью, плюс Бушлак, плюс я сам. Нужно было сагитировать еще двух: одного для набора необходимого количества (одиннадцать), а второго про запас.

Это оказалось легко.

11. Мыльников, учитель математики. Он преподавал в школе, любя математику, но не любя детей за то, что они бросали ему в спину скомканные бумажки и снятую со своих ног обувь, стреляли из пневматических и водно-струйных пистолетов. Как-то, решив отомстить классу, он поставил всем по пять двоек подряд из-за чего автоматически они оставались на второй год, не будучи допущены к экзаменам. Сделав это, он заперся в классе и начал решать гипотезу Пуанкаре, содержание которой, как известно, сводится к тому, что всякое односвязное компактное трехмерное многообразие без края гомеоморфно трехмерной сфере. Это было еще до того, как гипотезу доказал известный математик Перельман. Обиженные ученики, вернее ученицы – именно они предводительствовали этой бандой – взломали дверь и набросились на учителя с табуретками, электрошокерами и неизвестно откуда взявшимися бейсбольными битами.

«Не троньте моих чертежей!» – закричал Мыльников, закрывая своим телом доску. Чертежей не тронули, а ему досталось крепко. Тело он вылечил, а вот ум остался больным. Окончательно Мыльникова добило известие о достижении Перельмана. Здесь, в клинике, он решил обойти Перельмана и доказать истинность гипотезы Берча и Свиннертона-Дайера, которые, как тоже многим известно, предположили, что число решений определяется значением связанной с уравнением дзета-функции в точке 1: если значение дзета-функции в точке 1 равно 0, то имеется бесконечное число решений, и наоборот, если не равно 0, то имеется только конечное число таких решений (например, доказательство отсутствия целых решений уравнения x ^ n + y ^ n = z ^ n). Он с утра до вечера сидит на полу и чертит пальцем, а если кто приближается, падает и кричит: «Не троньте моих чертежей!»

Мое предложение он принял сразу, сказав: «Да, да, только отойдите, Вы мне свет загораживаете!»

12. Ну и, наконец, Иван Антропов, он же Жан Антре. Когда открылся Железный Занавес, Иван вместе с группой школьников каким-то образом угодил по модной тогда (и доказывающей уже наступившую в нашей стране демократичность) системе обмена во Францию, в Париж. И вдруг ему там все показалось родным и знакомым, что со всяким бывает в какой-то приглянувшейся местности, но Ивана перевернуло всерьез. Он догадался, что на самом деле он француз, родившийся во Франции и каким-то образом попавший в другую страну. Ему даже стало казаться, что он понимает по-французски и довольно сносно может говорить, хотя в школе изучал немецкий. Вернувшись, Иван бросил учебу, дождался совершеннолетия, назвал себя Жан Антре и ушел из дома, от чужих родителей. Он стал бомжем, называя себя, однако, клошаром, скитался где попало и с кем попало: собратья его недолюбливали из-за пристрастия изъясняться на непонятном языке, который он считал французским, заставляя их тоже говорить по-французски, и был по-своему элегантен, всегда носил изящное, хоть и грязное кашне, считая, что ни один уважающий себя француз без кашне из дома не выйдет.

Он ответил на мое предложение длинной фразой, где было много звуков, напоминающих французские, но ни одного внятного слова – а я, между прочим, французский немного знаю, он был вторым языком на факультете, где я обучался. Я ответил тем же, но осмысленно, сказав:

– Mon frere, a cree le Front National. Vous voulez devenir un combattant?

To есть:

– Брат мой, создается Народный Фронт. Вы хотите стать его бойцом?

Он не понял.

Тогда я сказал по-русски:

– Брат мой, Вы что, не понимаете французского? Я на чистом французском языке говорю Вам: создается Народный Фронт. Хотите стать его бойцом?

Он пробормотал что-то отрицательное.

– Мы французов тоже принимаем, – сказал я. – Вступайте в наши ряды, и мы устроим тут настоящую Францию!

– Уи, уи, натюрлих! – закричал он.

Так завершилось создание нашего Подразделения Народного Фронта.

Прежде чем сообщить Главврачу, а за неимением его – Попченко о создании Фронта, я решил закрепить успех. Я собрал всех в столовой во время ужина. Решил сделать это для начала тайно: подошел к каждому и предупредил, что у нас собрание. То есть со стороны кажется: люди просто ужинают. На самом же деле – Общественное Событие. Мои братья по Фронту делали вид, что заняты едой. Слышны были чавканье и тихий стук, потому что посуда, делаемая из пластика во избежание несчастных случаев, включая тарелки, ложки и стаканы (вилок и ножей не полагается), при этом посуда одноразовая, но мы знаем, что ее моют и подают опять, это можно приветствовать, помня, как засоряет природу пластик, если его все время выкидывать, а он будет разлагаться миллионы лет, даже когда человечества не будет, что неизбежно, и задача в том, чтобы сделать жизнь сносной хотя бы на то время, сколько ему осталось.

Первым делом я сообщил, что, как и положено в тайной организации, у каждого будут клички. У некоторых имеются, остальным я придумал сам, применив свою неистощимую фантазию. Получилось: Сало, Профиль, Финансист, Совок, Дядя, Казанова, Белый День, Паучок, Пацифист, Политеист, Перельман, Ретире (вместо Антре). Не забыл я и оппозиционера Башлака, который присутствовал тут же для конспиративного протеста, – я решил назвать его Фомой, поскольку ни во что не верит. Он не спорил, делая вид, что не слышал. Да, я говорил тихо, но просил братьев-бойцов передавать по цепочке.

Никто не был против, все выглядели довольными. После этого я вкратце описал задачи нашей тайной организации: изо всех сил делать вид, что нас не существует, при этом копить силы и обучаться главному, что должен уметь Боец нашего Фронта: воевать Словом. Именно Словом, потому что другого оружия у нас нет, да я и не признаю другого оружия, кроме Слова. Есть еще и Дело, но оно орудие, а не оружие, не надо путать.

Итак, если кто не запомнил, прилагаю

СПИСОК БОЙЦОВ НАРОДНОГО ФРОНТА – ПАЦИЕНТОВ ПСИХИАТРИЧЕСКОЙ КЛИНИКИ № 1

1. Саломодин, бывший грузчик (в тайном варианте – Сало).

2. Антон Липов, человек мерцающий (он же Профиль).

3. Лев Борисович Диммер, финансист, симулирующий сумасшествие (Финансист).

4. Даниил Петрович Копырин, человек советский (Совок).

5. Дядя Мамин, сорокалетний подросток (он же Саша Дорофеев, тайно – Дядя, это совпадает с его кличкой, но для конспирации даже хорошо: все будут думать, что его называют кличкой, и никто не догадается, что это тайное имя бойца Фронта).

6. Ганауров, изнывающий от неутоленных страстей (тайно – Казанова).

7. Стюшин, боящийся Черного Дня (Белый День – для контраста и опять же конспирации).

8. Паутинин Эрнест Теодорович, путаник (Паучок).

9. Дима Млеков, падающий в обморок при виде формы (Пацифист).

10. Фейгин Денис, бывший психиатр, уверовавший во всех богов (Политеист).

11. Мыльников, бывший учитель (Перельман – отчасти для утешения).

12. Иван Антропов, он же Жан Антре (тайно – Ретире).

ОППОЗИЦИЯ

Башлак Петр, ни во что не верящий (тайно – Фома).

Ну и я, Ваш покорный слуга из тех, о которых говорят: имя их неизвестно, подвиг их бессмертен.

На следующий день, уже днем, я провел открытое собрание открытого отделения Народного Фронта, уложившись в несколько минут между обедом и тихим часом, которые у нас являются в определенном смысле понятиями условными. Обед, как правило, дают, но не все его едят. И тихими в тихий час не все бывают, особенно в пору полнолуния.

Это собрание прошло еще успешней первого: я высказался, просил задавать вопросы, но все были настолько единодушны, что ни у кого не возникло никаких недоумений и сомнений. Правда, не выступила и оппозиция в лице Башлака, и это было неправильно.

– Брат мой, у Вас разве нет возражений? – спросил я его.

– Пошел на! – ответил он.

Это вполне можно было засчитать за краткое, но вполне оппозиционное выступление.

Таким образом, не только был создан Народный Фронт, но и началась полноценная политическая жизнь.

Только после этого я решил доложить исполняющему обязанности Главврача Попченко о достигнутом достижении. Двадцать Четвертого числа, когда он производил утренний обход, я поманил его пальцем с загадочным, но приветливым видом, в котором была доля гордости от осознания выполненного долга. Он слегка нагнулся, я прошептал:

– Брат мой, Виталий Иванович Попченко, исполняющий обязанности Главврача, хотя это Вам не к лицу, примите к сведению, что Народный Фронт создан в количестве двенадцати человек с одним резервным бойцом!

Вместо того чтобы пожать мне руку и просиять, Попченко поморщился:

– Какой еще Фронт?

О, я сразу разгадал его хитрость! Он хотел сделать вид, что ничего не помнит!

Я напомнил ему про разнарядку и про двадцать восемь человек, из которых недоставало одиннадцати.

– Ах, это, – сказал он с деланным равнодушием. – Не суетись, глухонемой, мы уже подали список!

Я был потрясен.

– Какой список? Кого Вы туда внесли?

– Вас всех и внес. Еще два дня назад. Как себя чувствуете-то? Вселенную будем изменять или нет?

– Есть дела поважнее! Как Вы могли подать ложный список? Вы вводите в заблуждение тех, у кого возник великий план! Вы и Вам подобные дискредитируют идею Великого преобразования! Или Вы испугались за собственную шкуру?

Его всего перекосило, и я понял, что попал в больную точку. Да! Я раскусил его! Он именно хотел дискредитировать эту идею, потому что она грозила ему уничтожением!

А еще меня глодала горечь оттого, что все мои труды пропали даром.

Я хотел высказать ее Попченко, но не успел.

Он кивнул кому-то, из-за его спин выдвинулись Ольга Олеговна и Ленечка. Ленечка обхватил меня руками так, что я чувствовал, будто скован цепями с головы до ног, а Ольга Олеговна приблизила к моему телу шприц с иглой. Глядя мне в глаза, она впервые исполнила то, что всегда обещала: взяла меня за горло двумя пальцами. Я почувствовал, что пальцы холодны как лед и сильны как железо. Он сдавила мне горло, я начал задыхаться, Ольга Олеговна свободной рукой вонзила в меня иглу, и я вдруг увидел в ее глазах любовь.

Я не поверил сам себе. Откуда Любовь у этой Женщины? Почему ко мне?

Или это особенная любовь Палача к Жертве?

Но нет, я видел, как она любуется мной по-женски, как-то очень интимно и даже, не побоюсь этого слова, сладострастно. Мне даже показалось, что хрустальная капелька влаги капнула мне на лицо – не слеза, нет, это была вожделеющая слюнка, это была ее оскомина желания, которое я и сам чувствовал когда-то по отношению к некоторым Женщинам. И, впадая в забытье, я шепнул:

– Я тоже!

Но, боюсь, она не поняла.

Двадцать Четвертое число, утро, в окнах свет.

Я проснулся с ясным сердцем, чистым разумом, страшной радостью и огромной печалью. Ничего удивительного, печаль и радость полнее уживаются, если по разному поводу. Радость была от любви к Ольге Олеговне – поэтому и страшная: я предвидел безнадежность наших отношений. А печаль из-за того, что нас обманули.

Не откладывая, я организовал во время завтрака два собрания, открытое и закрытое. На этот раз я решил не скрываться, говорить в полный голос.

– Братья! – сказал я. – Соратники, бойцы невидимого Народного Фронта! Довожу до Вашего сведения, что нас подло предали! Нас вписали в списки, не спрашивая нашего разрешения. Предлагаю выразить свое возмущение, но тайно, в соответствии с правилами конспирации!

На лицах большинства я увидел уныние, скорбь, хмурость. Но вслух никто ничего не сказал, всем хватило мужества не выдать своих подлинных чувств.

И даже Башлак промолчал – он в данный момент тоже находился на нелегальном положении.

Врачи Челышев и Синякевич, обедавшие за отдельным столом и употреблявшие отдельную еду, тоже сделали вид, что ничего не слышали. Видимо, Попченко дал указание персоналу в ответ на наши скрытные действия тоже действовать скрытно.

Получив такую поддержку, я тут же объявил о начале открытого собрания открытого Народного Фронта. Я сказал:

– Братья! Соратники, бойцы невидимого Народного Фронта! Довожу до Вашего сведения, что нас подло предали! Нас вписали в списки, не спрашивая нашего разрешения. Предлагаю выразить свое возмущение!

– Каши мало! – тут же отозвался Саломодин, и я понял, что он выразил мнение большинства – но не насчет каши, конечно, а насчет политической подоплеки.

Репрессии последовали немедленно. Возник Ленечка, неизвестно откуда взявшийся, и спросил:

– Кому там мало?!

– Мне! – ответил упрямый Саломодин.

Подобные дискуссии между ним и Ленечкой бывают часто, я об этом упоминал, но впервые Саломодин говорил по велению не желудка, а Души, наполненной новой идеей.

Ленечка стукнул его пару раз, но иного ответа не добился.

Я видел, что все на стороне Саломодина – то есть Идеи.

Ободренный этой поддержкой, я стал размышлять, что нужно предпринять, чтобы коварство Попченко обнаружилось. Решил для начала посоветоваться с Диммером – все-таки самый здравый человек у нас тут, исключая меня.

Проходя мимо него, я сказал сквозь зубы, чтобы не слышали другие (я существовал в это время в формате тайного Фронта):

– Брат мой, Лев Борисович, Попченко всех перехитрил. Он подал список! Сам!

Диммер хладнокровно, как и подобает при подпольных беседах, ответил:

– И правильно. Вас, что ли, дураков, спрашивать?

Тогда я перешел в открытый режим:

– Он хочет дискредитировать идею!

Но Диммер не понял моей открытости, продолжил в конспиративном духе:

– А кого это колышет? Дело не в идее, а в организации.

И тут, каюсь, я применил не вполне приличный в моральном отношении прием, на своем опыте еще раз убедившись, что политика требует во имя благих целей иногда неблаговидных поступков. Я помнил, что Диммер попал в эту больницу специально, чтобы получить официальное подтверждение сумасшествия, невменяемости и тем самым обезопасить себя от судов и тюрьмы. Самое для него страшное – если его признают здоровым. Ясно, что у них с Попченко сговор. Но если убедить его, что Попченко ведет двойную игру, он встревожится и станет моим сторонником.

И я, мысленно попросив прощения у Вселенной (которая правдива и бескорыстна, потому что ей ни от кого ничего не надо), сказал:

– Как Вы не понимаете, Брат? Это только здоровых можно записывать в любые списки. У здоровых всегда есть какой-то свой житейский интерес. Этот интерес требует спокойствия. Если к ним придут и спросят, бойцы ли они Фронта или нет, они, рассудив, что бойцом быть в условиях предложенной игры спокойнее, ответят: да, мы бойцы. И тут же об этом забудут. Но душевнобольные, какими нас считают, потому и называются душевнобольными: они не психи, у них просто душа болит. У каждого о своем. И житейский интерес им чужд. И если нагрянет комиссия и всех начнут спрашивать, они ответят от души, то есть кто во что горазд. Это теоретически. Потому что практически получается, что Попченко решил, что мы здоровые! Психами манипулировать сложнее, а здоровыми запросто. Понимаете? Он нас читает здоровыми – и вас в том числе! – нанес я последний выпад шпагой несокрушимой логики, и мне показалось, что я попал Диммеру в самое сердце и оно истекло кровью, потому что он весь побледнел.

– Быть того не может, – сказал он.

Я хотел тут же, используя его состояние, обсудить план дальнейших действий, но Диммер немедленно отправился к Виталию Ивановичу.

Вернулся через полчаса такой же бледный и сказал:

– Что-то он темнит, зараза! Не знает он меня, захочу – в два дня его снимут с главврачей.

– Он только формально главврач, – напомнил я.

– А будет не формально, а вообще никак!

И Диммер поделился со мной возникшим политическим проектом:

– Он позвонит Министру Здравоохранения нашей губернии и попросит явиться вместе с комиссией.

– Комиссия найдет кучу упущений.

3. Попченко снимут и поставят своего человека.

Я сначала не понял, как эти действия согласуются с задачами нашего Народного Фронта, который унизили, указав его в списках без его согласия, но потом догадался, что Диммер в целях безопасности не назвал настоящей цели. А настоящая цель в том, чтобы довести до сведения комиссия факт фальсификации: Попченко самовольно вписал всех в список Народного Фронта, а потом сказать, что Народный Фронт на самом деле существует, но подлинный, настоящий! Вот его и надо внести в список в полном составе, но это уже будет список истинный, безо всяких подделок.

Пожав руку Диммеру, я стал ждать.

Двадцать Четвертое, вечер. Моя душа разрывается между напряжением политической борьбы и любовью. Чувство и Долг – вечный классический конфликт.

Я знал, что вечером дежурит ООООО. Пять «О». Вы спросите, что это? Это секрет моей души, но я Вам расскажу, чтобы и Вы стали богаче Душой.

Ольга Олеговна Одинокая Обожаемая Отрада, вот как это расшифровывается.

Ну и, конечно, звучат тут пять возгласов восторга, ибо лучший эпитет для любой Женщины – слово «О!».

Только не надо говорить, что это не слово, а звук или буква, я гуманитарий, филолог. Поналетелось откуда-то хамов и наглецов, которые слово «продвигаться» упорно без мягкого знака пишут, но смеют при этом учить специалистов, как писать, говорить, думать, жить и дышать!

И вот она явилась, чтобы, по обыкновению, пройдя быстрыми шагами, которые подчеркивают стройность ее фигуры, хотя она и не улучшает ее каблуками, как некоторые, обманывая визуальное впечатление окружающих, не мажет также краской лицо, то есть не делает того, что делает большинство Женщин, которые, как я убедился, считают всех мужчин сумасшедшими: ведь только псих принимает желаемое за действительное, любой нормальный человек видит, где каблуки, а где подлинные ноги, где краска, а где естественное лицо; я вообще понял, что люди считают друг друга идиотами, иначе они не жили бы так, словно вокруг сплошные неадекваты, не видящие их ухищрений, особенно телевизор, этот дебилотранслятор, где хитрые сумасшедшие развлекают простодушных сумасшедших.

Я ждал ее, стоя у кровати и делая вид, что смотрю в сторону. Но, как только она приблизилась, я быстро повернулся и негромко попросил:

– Ольга Олеговна, придушите меня!

– Ложись спать! – ответила она.

Ответила грубо – если слушать звучание голоса, но я понял, что за этой грубостью скрывается иное. Она бы и рада придушить меня, но сопротивляется своему желанию, сдерживает себя, не хочет обнаружить свою Любовь, не видную никому, в том числе, возможно, и ей самой.

Я лег спать счастливый.

Двадцать Четвертое число, день.

Всесильный Диммер!

Комиссия действительно явилась – во главе с главой губернского Минздрава Робертом Петровичем Коврижным. Я видел его ранее: обаятельный, внимательный человек, как и положено тому, кто печется о здоровье двухмиллионной губернии.

О его появлении мы узнали косвенно, по разным признакам. Нам поменяли постельное белье, разрешили почистить зубы, дали на завтрак манную кашу на молоке, а не на воде, а также компот, а не мутный чай, который, предполагаю, варят в ведре, и стерли пыль на подоконниках (обычно этого не делают: больные к окнам подходят, о подоконники опираются, все вытирается само собой). Нет, нам и раньше время от времени меняли белье, разрешали чистить зубы и давали компот и молочную кашу – но не каждый же день! Вывод напрашивался сам собой, поэтому я провел экспресс-совещание, объединив для оперативности тайное и явное отделения Фронта, предупредил, что все должны говорить о себе правду: что они бойцы Народного Фронта. Таким образом мы в корне изменим унизительное положение, в котором оказались, когда всё решили за нас без нашего участия.

Возражений не было.

Но все с самого начала пошло не так.

Коврижный прибыл в сопровождении свиты, состоящей из многочисленных замов и помощников. Мы приготовились выложить чистую правду, но никого ни о чем не спрашивали. Коврижный осматривал палату и больных общим взором, иногда останавливаясь взглядом на тех больных, к которым его подводил Попченко. А подводил он не ко всем подряд. Вкратце излагал историю болезни, Коврижный с должностным интересом выслушивал и шел дальше. Изредка комментировал. О Дяде, глядящем открыто и весело, по-детски, отозвался: «Вот счастье – никогда не взрослеть! Все бы хотели, я думаю». И все заулыбались и кивнули, хотя я проницательно увидел, что они лукавят – не взрослеть никто не хотел.

О Стюшине, страдающем предчувствием Черного Дня, сказал: «Вот так гребем под себя, гребем – и к чему это приводит?» – и оглянулся на замов, и те опять закивали, каждый с таким видом, будто никогда в жизни не греб и крайне осуждает тех, кто гребет.

Бывшему психиатру Фейгину министр пожал руку как бывшему коллеге.

– Держитесь? – спросил Коврижный, имея в виду, что тот сопротивляется еще не наступившему сумасшествию.

– Аллах акбар! – выпалил Фейгин.

– Держится! – пояснил Попченко, как переводчик.

– Воистину воскресе! – Фейгин не оставил без ответа и его.

– Во дает! – простодушно рассмеялся Машонкин, который был в свите врачей.

Фейгин посмотрел на него в упор, вытянул руку и произнес:

– Изыди!

– Ну, ничего, ничего! – ободрил Фейгина Коврижный. – Держйтесь.

Спросил он еще о чем-то Жана Антре (он же Ретире), но тот ответил на своем неразгадываемом французском.

После этого министр направился было к закутку Диммера. Я понял, что акция срывается, и, сделав два решительных шага, встал на его пути. Тут же рядом с министром возник Ленечка с рефлекторно сжавшимися кулаками. А Ольга Олеговна достала шприц, и я ее понимал: Любовь Любовью, а Долг Долгом.

– Уважаемый Брат, министр здравоохранения Коврижный Роберт Петрович! – сказал я. – Я знаю, что по инстанциям наш исполняющий обязанности Главного врача Попченко Виталий Иванович доложил, что среди больных создан Народный Фронт. Должен Вам сообщить, что он на самом деле создан, но не на бумаге, каким написал его Виталий Иванович, а по правилам, то есть он существует в действительности! Уже одно это говорит о неполном служебном соответствии Попченко Виталия Ивановича!

Министр выслушал меня с нескрываемым удовольствием. Меня эта реакция удивила, я ждал возмущения и гнева. Ну, то есть, как после молнии ждешь грома, а его почему-то нет. Излишне пояснять, что молнией был я. Но Коврижный не захотел стать громом.

– Кто это? – спросил он Попченко.

– Лунев Константин Константинович, навязчивые идеи, маниакально-депрессивный психоз. Он глухонемой вообще-то, – ответил Попченко.

– А говорит вроде бы? – заметил министр.

– Это ему так кажется.

– Но мне-то не кажется? Или как? – не понял Коврижный.

– Вам не кажется, потому что вы ведь здоровы, – либерально пошутил Попченко. – А ему кажется, потому что он больной. Он и не слышит ничего.

– А по губам читать умеешь? – спросил Коврижный.

– Вас уводят в сторону, я все прекрасно слышу, повторяю: эти люди, чуя опасность, дискредитируют идею Народного Фронта.

– Вот видите! – сказал Попченко. – И всегда так. Ему говоришь одно, а он слышит другое. То есть не слышит.

– Прямо как моя теща! – пошутил Коврижный, и все рассмеялись.

Я упорно хотел продолжать свою миссию, хотя Ленечка показывал мне кулак, но тут Коврижный повернул в сторону перегородки-ширмы, за которой эксклюзивно обитал Лев Борисович Диммер. Тот вальяжно сидел в кресле возле приоткрытого окна и смотрел маленький телевизор. Возможно, он этим поведением не хотел выдавать министра, не хотел, чтобы все догадались, что именно он его вызвал.

Когда Коврижный и свита приблизились, Диммер соизволил встать и протянул руку министру.

– Здравствуй, Роберт Петрович! – по-свойски сказал он ему.

Но тут же Ленечка и еще один Медбрат подошли с боков к Диммеру и взяли его за руки, включая протянутую.

– К сожалению, состояние не улучшается, – вздохнул Попченко. – Больной находится в заблуждении, считая себя виртуозом финансов, хотя у него за душой ни гроша нет.

– Это у тебя нет! – огрызнулся Диммер. – А скоро и должности не будет. Роба, ты что? Я, когда звонил, только вкратце тебе обрисовал ситуацию…

– Минутку! – перебил его министр. И обратился к Попченко. – А разве здесь больным разрешены телефоны? И почему перегородка? Почему телевизор? Почему окно открыто?

Попченко только пальцами щелкнул – Ленечка с напарником за пару минут убрали и перегородку, и телевизор, забрали из-под подушки телефон, закрыли окно. Лев Борисович только рот приоткрыл, от изумления не имея сил вымолвить ни слова.

Наконец он обрел дар речи.

– Послушайте, Вы чего это… Да я губернатору…

– Губернатор Вами интересовался, – поспешил прервать его Коврижный. – Просил меня уточнить, зная, что я буду инспектировать клинику, нет ли с Вашей стороны симуляции. Если Вы здоровы, губернатор даст указание немедленно привлечь Вас к суду.

– Я… Я… Я болен! – выкрикнул Диммер.

– А если Вы больны, то, получается, Виталий Иванович прав, у Вас за душой нет ни гроша, потому что кто же позволит психически нездоровому человеку распоряжаться финансами? Все ваши счета заморожены.

Я думал, Диммер упадет без чувств: лицо его налилось бурой кровью, глаза выпучились.

– Нет! – закричал он. – Я здоров!

– Тогда тюрьма и суд, – улыбнулся министр.

– Я болен! – закричал Лев Борисович.

– Тогда никаких телефонов, телевизоров и прочих льгот.

– Я… Я… Я… – Диммер вдруг затрясся от рыданий и сполз по стенке, возле которой стоял.

Ольга Олеговна тут же подошла и милосердно сделала ему укол собственноручной рукой.

А министр направился к выходу, но перед дверью остановился.

– Да, кстати, насчет Народного Фронта. С численностью все в порядке?

Я услышал это и закричал ему издали:

– Я же только что Вам говорил, что Попченко приписал численность! Написал, что нас двадцать восемь плюс один резервный! А на самом деле нас двадцать восемь плюс один резервный, но не приписанных, а по-настоящему!

– Однако! – приподнял брови министр. – Как он искусно симулирует, что говорит. И что его беспокоит, не понимаю? И так двадцать восемь, и так двадцать восемь. Какая разница?

– Шизо! – влез Ленечка, нарушая субординацию, и покрутил пальцем у виска.

И никто его не одернул.

– Огромная разница! – кипел я праведной яростью. – Как Вы не понимаете?

Но министр уже скрылся за дверью.

А ко мне шла Ольга Олеговна со шприцем. И тут произошло странное. Я мог бы умолкнуть и имел шанс избежать укола. Но я продолжал буйствовать – потому что желал этого укола. Я желал боли от пальцев Ольги Олеговны, я ждал укола от моей ООООО.

Таковы парадоксы любви.

Двадцать Четвертое число, вечер. Деревья от ветра шумят и гнутся за окном. Как всегда, стихия природы разбуждает стихию и в наших душах, поэтому в палате беспокойно.

Недаром было запланировано, что один из нас может выбыть. Выбыл Лев Борисович Диммер, который находится в прострации и не реагирует ни на что. Он лежит целыми днями, его искусственно кормят через трубочку, остальное он тоже совершает несамостоятельно. За это его ненавидит персонал, за это на него ропщут товарищи, что несправедливо. Я подхожу к нему, чтобы утешить, но он не может меня видеть спокойно, на губах вскипает слюна, он бормочет что-то ругательное, невозможно разобрать.

Мне было не по себе, я бродил в каком-то сумеречном состоянии. Наверное, такое и бывает у настоящих сумасшедших, подумалось мне. Вот несчастье! Слава богу, что мой разум ясен и свеж, а настроение – это настроение. Пройдет. Проходя мимо двери, ведущей в коридор, оттуда потянуло сквознячком. Дверь была чуть приоткрыта. Я не поверил своим глазам: такое никогда не допускается! Видимо, чья-то оплошность.

Мгновенно мысль лихорадочно заработала.

Выскользнуть. Быстро по лестнице сбежать вниз, на первый этаж. К двери. Она обычно закрыта на засов. Даже если там сидит охранник (а он обычно сидит), я успею одним движением отодвинуть засов, выбежать – и Свобода! В сад, а там через ограду – к маршрутке, к свободным Людям, уехать вместе с ними – Жить, Работать, Смеяться, Любить! Стоп. А как же Ольга Олеговна? Ничего, я встречу ее там, на воле!

И я выскользнул в дверь, сбежал на цыпочках вниз. Охранник спал! Он спал, положив голову на руки. Я осторожно, по миллиметру, отодвинул засов, осторожно открыл дверь. Потянуло ветром. Я оглянулся на охранника. Тот не проснулся, лишь улыбнулся во сне: ветер приятно освежил его краснолицее лицо.

Прикрыв за собой дверь, я гигантскими шагами помчался к ограде. Полез по прутьям. В это время к ветру добавился дождь, который осыпал сначала мелким водяным орошеньем, как душ, а потом будто обрушился с неба водопадом.

Перебравшись через ограду и добежав до остановки, я успел весь вымокнуть. Сел под крышей на лавке, трясясь от холода, страха и счастья. Никого не было. Может, в такой поздний час маршрутки уже не ходят? Что ж, пережду, пока пройдет дождь – и пойду пешком. В свой родимый милый дом, туда, где жила моя мама, где каждая вещь пахнет запахом Отечества. Это именно так.

Я полагаю, поговорка англичан «Мой дом – моя крепость» неправильно переведена. Скорее всего они говорят: «Мой дом – моя Родина». Впрочем, возможно, все-таки крепость. У них с Родиной не было проблем, то есть были, но не такие постоянные. Россия же за свою не очень длинную историю была и под монголо-татарами, и под раздробленными князьями, ходя войной друг на друга, и под царями, и под самозванцами, а потом стала другой совсем страной, Советским Союзом, а потом опять Россией, то есть она все время была другой и разной, Родина же должна быть одна, как мать.

Поэтому и служит Родиной нам, русским, дом, квартира, а часто и просто комната, и мы в своем большинстве ее холим и лелеем, а на общее нам наплевать, оно как бы не наше. Запутавшееся историческое сознание словно бы навсегда застряло во времени монголо-татарского ига. Поэтому, кстати, если перейти на материально-финансовую сторону вопроса, и стоит жилье так дорого, как нигде в мире. Иначе и быть не может – это ведь не просто стоимость квадратных метров, это стоимость твоей настоящей Родины, где твои родители, братья и сестры, а не безмерное пространство, которое не способно ухватить даже такое всеохватывающее воображение, как у меня.

Поэтому и полюбить нашу Родину трудно. Сравним с ООООО: я ведь люблю ее всю, а если ее нет рядом, я легко могу себе ее представить. И весьма трудно представить, что я влюбился бы в руку, ногу или кусочек кожи, даже если на груди. Так и с Россией: по частям в нее влюбиться трудно, а целиком полюбить невозможно – ибо, если быть честным, моей душе все равно, есть у нас Владивосток или нет. То есть владивостокчанам это важно, а мне безразлично. Я дальше Уральского хребта в жизни никогда не бывал. Вы скажете, что я рассуждаю не геополитично, – а я и не обязан быть геополитиком, я всего лишь Человек.

Рассуждая мысленно об этом, мне стало стыдно. Неправда, я уже не просто Человек, я взял на себя ответственность за двенадцать Душ, даже если теперь не считать Диммера, но оппозиционер Башлак тоже под моим попечительством. Получается, я их бросил?

К тому же, я замерз и проголодался. Когда еще я доберусь до дома, согреюсь и приготовлю себе чаю, а тут рукой подать – вон светятся окна сквозь ветви. И дождь перестает. Перелезть обратно, незаметно войти, снять с себя мокрое, лечь в сухую постель, попросить Медсестру Анечку принести кружечку горячего чаю. Она может, если деликатно суметь похвалить ее внешность…

И я побежал обратно.

Перелез через забор, пошел к своему корпусу. Увидел, что на третьем этаже светится угловое окно – там, по слухам, сидит Главврач. И не спит, думая о тех, для кого он ничего не может сделать. Так ему кажется, а вот если бы мне поговорить с ним…

Правда, когда я подошел к корпусу, окно погасло.

Я приготовился к тому, что придется испытать череду неприятностей: охранник откроет дверь, увидит меня, доложит, и начнется то, о чем не хочется говорить. Но в результате я рано или поздно попаду в сухую постель и получу, возможно, кружку чаю.

Я позвонил в звонок. Охранник открыл не сразу. Он уставился на меня одним глазом, потому что второй ожесточенно протирал спросонья.

– Ты как вышел? – спросил он.

– Я… Случайно…

Охранник оглянулся.

– Быстро в палату – и я тебя не видел, понял?

Конечно же, я все понял. Охранник совершил промашку и не хотел, чтобы о ней узнали. Я и раньше мог бы это предположить.

Мимолетно я посмотрел на часы. И вспомнил, что, когда убегал, тоже неосознанно глянул на них. И было около девяти. А сейчас – пять минут десятого. То есть прошло примерно десять минут? А я-то думал – никак не меньше часа!

Поднявшись на второй этаж, я обнаружил, что дверь в палату по-прежнему приоткрыта. Скользнуть туда – и никто ничего не узнает.

Но проснувшийся во мне авантюризм (качество, в умеренных количествах не лишнее для политика) заставил меня пройти мимо двери и подняться выше. Я рассуждал просто: Попченко никогда не задерживается после девяти. Персонал тоже покидает административный этаж, остаются только дежурные на втором этаже, в палатах. Следовательно, открыт доступ к Главврачу. Уникальный, неповторимый шанс!

Не зная еще, что я ему скажу, но уверенный, что вдохновение меня выручит, я прошел полутемным коридором к кабинету, на котором висела синяя табличка с белыми буквами: «ГЛАВНЫЙ ВРАЧ». Без фамилии – и это понятно, какая у Такого Человека фамилия. Я прислушался. Какие-то неясные звуки. Что-то вроде вздохов. Наверное, это вздохи о сложности Человеческой Жизни.

Я постучал. Вздохи прекратились. Потом с той стороны раздался вопрос: «Кто?»

Этот вопрос поставил меня в тупик.

Я мог бы, конечно, ответить обезличенно: «Больной». Но это означало заранее признать себя не Человеком, а частью целого.

Я мог бы ответить и так: «Константин Лунев!» Но Главврач может и не помнить, кто такой Константин Лунев.

Я мог бы представиться полностью: «Больной Константин Лунев». Но мне претило в данный момент сопряжение слова «больной» с моим именем.

В конце концов, я мог бы просто ответить: «Я!» Но это было бы слишком нагло.

В результате я нашел идеальный с моей точки зрения ответ:

– Ваш Брат!

Воцарилась недоуменная тишина, потом послышался шепот.

Дверь открылась, в ней стоял Попченко. Я заглянул за его плечо и увидел в центре кабинета большой стол, за которым никого не сидело. Зато в углу на стуле сидела Медсестра Аня, поправляя волосы и одергивая халатик. Да и Попченко был какой-то встрепанный.

– Чего тебе, псих? – спросил Попченко.

– Мне Главврача.

– Устал я от вас. Я Главврач, тысячу раз тебе повторить? Аминазина тебе тройную порцию?

– Не надо.

– Иди в палату. И ты ничего не видел, понял?

– Да, я ничего не видел, – сказал я, и это было правдой, потому что, по сравнению с тем, что я хотел увидеть, все остальное было ничего.

И вышел из кабинета.

Я все понял. Попченко скорее всего убил Главврача, недаром он был такой взъерошенный и запыхавшийся. Возможно, Аня помогала ему, она ведь любит Попченко, а любящий помогает любимому даже в подлых делах. Все преступления мужчин за всю историю совершалась при поддержке и помощи любящих Женщин. Даже Гитлера любили, как известно.

Попченко тем самым уничтожил Последнюю Инстанцию, уничтожил в каком-то смысле Бога. Что ж, не он один, все страны и цивилизации постепенно идут этим путем. И ведь не для того они убивают Бога, чтобы восславить Человека, нет, как раз для того, чтобы окончательно его унизить. Нет Бога, остались Мы, как бы говорят они.

Это ведь просто: ребенка-сироту, не имеющего Отца, может повести за собой любой подлый человек.

И еще я понял: я ошибся, власть создает Народный Фронт вовсе не для борьбы с собой. Нет, тут цель иная: заманить в свои дебри, связать круговой порукой, как это успешно делал упоминавшийся Паутинин, и тем самым обессилить. Опаутинить, так бы я сказал, и без того опаутиненную и оплетенную страну.

Но я не впал в уныние. Я принял решение: Народный Фронт останется, но цели у него будут не те, которые придумала власть, а те, которые мне виделись изначально. Мы перейдем полностью на нелегальное положение, а легально станем смирными и послушными. Мы свергнем эту прогнившую Власть!

Двадцать Четвертое число, день.

Я сам не ожидал, насколько действенной будет реакция товарищей и Братьев на мое сообщение. Особенно все воодушевились, когда я сказал, что нужно заранее распределить роли – кто будет вместо Попченко, кто вместо Челышева, кто вместо Синякевича, кто вместо Машонкина (тут же выдвинулся Ганауров) и так далее. Для придания веса я назвал это будущим Правительством.

Люди, от которых ничего не требовалось, кроме приема лекарств и хорошего поведения, вдруг почувствовали себя нужными.

Больше того, они начали проявлять самостоятельность. Они не захотели быть вместо кого-то, даже если эти кто-то всесильные по отношению к нам врачи. Они решили, что Правительство будет полноценным – с Премьер-Министром и другими министрами. Тут же начался дележ портфелей.

Естественно, Иван Антропов, он же Жан Антре, он же Ретире, захотел стать Министром Иностранных Дел. Никто не был против и Антре первым делом объявил дни Франции в пределах нашего отделения.

Диммер, услышав о Правительстве, приподнялся, как труп с одра, и заявил, что он Министр Финансов. Финансы дело хлопотное, все согласились.

Грузчик Саломодин стал Министром Труда, учитель Мыльников Министром Образования, Антон Липов, подписывающий документы, пожелал стать руководителем Администрации Президента. Ему сказали, что нет ни Президента, ни Администрации. Он сказал, что это неважно. Его просьбу удовлетворили.

Советский человек Копырин стал Министром Социального Обеспечения, хотя называл себя Министром Справедливости.

Психиатр Фейгин стал Министром Здравоохранения.

Дядя Мамин стал Министром Детства.

Стюшин, боящийся Черного Дня, стал Министром Перспектив и Прогнозирования.

Ганауров, Мастер-Батыр, назначил себя Министром Любви, Эротики и Секса. На замечание, что такого министерства не бывает, он ответил: «А теперь будет!»

Дима Млеков, косящий от армии, неожиданно предложил себя на пост Министра Обороны. Возможно, он руководствовался известным высказыванием не помню кого, что только на Эйфелевой башне не видно Эйфелеву башню. Сам Дима объяснял свой выбор заботой о будущих детях: «Сроду не слышал, чтобы Министры Обороны своих детей служить отправляли!»

Поразил всех Паутинин, сказав: «А я буду Премьер-Министром. Кто против? Никого. Значит, единогласно!» То есть все и глазом не успели моргнуть, как его назначение обрело статус легитимности. Действительно, никто не успел высказаться против, следовательно, все были за.

И он тут же уединился со Стюшиным, почему-то выбрав его в конфиденты, для обсуждения насущных проблем.

А оппозиционер Петр Башлак, ни во что не верящий, забыв о своей оппозиционности, потребовал поставить его Министром Министерства Религии, считая, что это место может занимать только человек, не признающий никаких религий – иначе он будет необъективным, лья воду на чью-то одну мельницу. Что же, ему не откажешь в определенном здравомыслии.

Я же, подумав, решил стать Министром Человечности.

Такого министерства тоже нет, но я объясню.

Как известно, Россия давно уже тоскует о национальной идее. Видимо, дела идут не лучшим образом, вот и ищут идею – авось выручит. Это как пытаться заставить худую лошадь, не кормя вдосталь, не подковывая, не меняя прогнившей упряжи, натершей ей шею, не смазывая колес телеги, не помогая при подъемах, заставить ее бежать быстрее бодрым окриком: «Но, милая!». Лошадь такой идеи грустно не поймет. Придется применить кнут, вот тогда она, может, чуть прибавит, но, если перестараться, встанет намертво и не сдвинешь ее ни кнутом, ни пряником: к кнуту она уже нечувствительна, а куском пряника овса не заменишь. Извините за такую ретроспективную метафору.

Так вот, спешу обрадовать Вас: я нашел эту идею! Она никуда и не пропадала, ее надо только назвать. Называю: Человек!

Ибо нет никакой отдельной национальной идеи! И не может быть! Это гигантское заблуждение, ставшее причиной всех исторических катаклизмов – и грозящее новыми. Есть одна идея в любой стране, независимо от расы, национальности, религии, языка, менталитета и всего прочего: Человек! (В лучших своих проявлениях, конечно.)

Вы хотите доказательств? Пожалуйста. Допустим, мы придумаем другую идею. Назовем ее «Великая Россия», «Счастливая Нация» («Happy Nation», по выражению незабвенной музыкальной группы «Асе of Base»), «Сытый Народ», «Самодержавие, Православие, Народность», «Светлое Будущее» – и так далее, 1000 вариантов. Назвали? Хорошо. Представим, что мы побуждаем к добру преступника, вороватого чиновника, ленивца, развратника, пьяницу и т. п. Убедят ли его слова о необходимости помочь Великой России, Счастливой Нации, Сытому Народу и т. п.? Нет! Потому что все это для него пустой звук, абстракция. Абстракции же, если и действуют на массы, то очень недолго. Если же мы спросим: «Ты Человек?» – то самый последний негодяй ответит: «Да!» – если он не сумасшедший и не циник, говорящий это ради глумления. Тут же мы зададим второй вопрос: «Ты хочешь помочь Человеку?» Естественно, спрашиваемый ответит: «Да!» – потому что он поймет это как помощь самому себе.

Что и требовалось доказать.

Я иногда сам поражаюсь силе свой логики.

Двадцать Четвертое число, вечер.

За окном тихое вечернее солнце, а на душе моей грусть.

Размышляя о Человеке, я пропустил важные события. Правительство, едва возникнув, погрязло в склоках и дрязгах.

Во-первых, все потребовали себе двойную порцию каши. Когда персонал отказал, начали брать кашу у других, считая себя вправе. Возникли стычки.

Потом перестали ходить в столовую смирной чередой, как раньше. Дядя Мамин, добыв где-то синий пластиковый стаканчик, приставил его к голове и стал всех обгонять, пронзительно и противно визжа, изображая, что едет на правительственном лимузине. Он делал это в шутку, но остальные восприняли всерьез. Гениальный Диммер каким-то чудом раздобыл дюжину синих стаканчиков и начал продавать их по бешеным ценам.

Правда, деньги нашлись только у двух-трех человек – неизвестно, где они их прятали, но Диммер принимал и натурой: порцией каши, котлетой, стаканом компота. Смирившись с потерей капиталов, он не мог избавиться от привычки приумножать богатство и копить его, поэтому стал копить еду, складывая ее в себя за неимением других мест хранения. В считаные дни он чудовищно растолстел, но очень этим гордился.

Мыльников совсем забыл про свои научные занятия и занимался интригами. В результате этого он каким-то образом стал еще и Министром Культуры, соединив две должности. Вдобавок присматривался к должности Министра Обороны, уговаривая Млекова уступить ему ее под предлогом, что тот привык косить. Дима пока сопротивляется, но Мыльников что-то ему за это обещает. То есть, как в настоящем правительстве, у нас развелись коррупция, кумовство, групповщина, мздоимство и прочие прелести.

Я обратился к Премьер-Министру. Тот сказал:

– Я в курсе.

– Но надо что-то делать!

– Мы делаем. Ведем работу, боремся. Тот же Народный Фронт создали. Продумываем пути оптимизации и совершенствования как управления сверху, так и стимулирования инициатив снизу.

– Да при чем тут это? Шугануть зарвавшихся министров, да и все!

– Как у вас все просто. Они не спекулянты на базаре, а члены правительства все-таки. Да и смысла нет – другие придут, станут такими же. Система такая потому что.

– А кто ее создал? – изумился я.

– Ну не я же. Как говорится, не нами придумано, не нам и ломать. Работать надо. Заниматься своим делом!

И он так строго, так убедительно посмотрел на меня, что я даже устыдился.

Двадцать Четвертое число, день.

Я счастлив. Моя идея о Человечности и Человеке не давала мне покоя, но мои сотоварищи, занятые склоками, не слушали меня. Тогда я подошел к ООООО и сказал ей от всей души:

– Ольга Олеговна, я Человек!

– Поздравляю! – от всей души сказала она.

– И Вы Человек!

– Само собой! – подтвердила она с тайной горделивостью, не обнаруживая ее явно – из скромности.

– Значит, мы оба с Вами – Люди! – обрадовал я ее очевидной истиной, понимая, что не все очевидное бывает всем видно.

Она почему-то застеснялась и стала отнекиваться.

Улыбаясь, я сказал проникновенным голосом, не боясь, что она догадается о моих чувствах (и без того, наверно, догадалась!):

– Но ведь это противоречит логике, Ольга Олеговна! Я – Человек. И Вы – Человек. Значит, мы Люди!

– Ты псих! – возразила она.

– Не буду спорить. Но ведь от этого я не перестаю быть Человеком!

– Сейчас перестанешь! – сказала она.

И позвала Ленечку.

Они повели меня в маленькую комнатку без окон, эту комнатку персонал называет Кабинетом Перевоспитания.

Не буду описывать, что они со мной делали.

Главное: даже Ленечка выдохся, а ООООО продолжала. И тут я вспомнил, что любящий – неутомим. Именно Любовь двигала Ольгой Олеговной, а то, что любящий любит мучить любимого – так на этом все отношения мужчин и Женщин строятся от доисторических времен и во веки веков!

Поэтому я счастлив, хотя не могу от боли ни сидеть, ни лежать, брожу по палате и раздражаю Ленечку просьбами отвести меня в туалет, где мочусь кровью, но цвет крови тоже цвет любви, поэтому даже эта кровавая моча – свидетельство Любви ко мне Ольги Олеговны. Это мое причащение. Кому как повезет, кто-то причащается вином и хлебом, то есть телом и кровью, а я мочой – и что с того? В Человеке все свято!

Я близок к финалу моего повествования. Главное, о чем я хотел рассказать, свершилось: я полюбил и меня полюбили.

Все остальное – фон и пустяки.

Нет, конечно, сначала для меня это играло большую роль, но, увидев, во что превратился созданный мной Народный Фронт, я впал в уныние.

Удивляло только, что персонал равнодушен к тому бардаку, который царит в отношениях между больными. Потом понял: им наплевать, лишь бы не было слишком шумных скандалов. У них свои дела, свои заботы, свои семьи. К тому же, как мне известно, они, получая маленькую зарплату, все где-то подрабатывают. Кто по специальности, а кто иначе: Машонкин, молодой и мускулистый, будто бы танцует стриптиз в ночном клубе, Синякевич моделирует одежду для трансвеститов (у него талант, он и сам с детства шьет одежду, в том числе женскую, но на работу в ней не ходит).

Одно меня недоумевало: я перестал понимать, откуда и зачем была спущена эта инициатива, заведомо обреченная на провал?

В это трудно поверить, но я привык, что Вселенная любит шутить подобными совпадениями: не успел я об этом подумать, как появился человек, который все мне объяснил.

Нового больного звали Ульян Тихомиров, ему было всего двадцать с чем-то лет, но такого зрелого умом не по годам Человека я не встречал никогда. Входя в палату, он подошел к Ленечке и сказал голосом, который меня сразу поразил: это был негромкий, но настолько ясный и чистый голос, что его было слышно во всех углах, голос, в котором, с одной стороны, не было ничего личного, но с другой слышалась какая-то даже Сверхличность, он был загадочен и открыт одновременно, то есть загадочен именно своей открытостью, смелостью и улыбкой, которая меня поразила.

Ленечка, судя по виду, не мог поверить своим ушам.

– А если я тебя сейчас в пол вобью? – спросил он и поднял кулак.

– А я тебя уничтожу! – весело ответил Ульян.

И Ленечка ударил.

Он ударил так, что, казалось, Ульян действительно мог провалиться в пол по самую голову. Но он только упал. Полежав, встал и, отряхиваясь, сказал с улыбкой:

– Видишь, не вбил. И никогда не вобьешь. Хочешь еще попробовать?

– Убью! – зарычал Ленечка.

– Не убьешь. Это невозможно, – продолжал улыбаться Ульян.

И почему-то все вдруг поняли, что это правда. Велика власть Ленечки, но убить больного он при всем желании не может. Все-таки у нас не фашистский концлагерь, а государственная клиника, государство же наше намного улучшилось (я говорю это не шутя), оно давно уже открыто, без объяснения причин никого не убивает, только по закону или тайно, поручая это делать специальным людям. Это – признак того, что у государства есть Стыд, а раз появился Стыд, остальное рано или поздно приложится.

И Ленечка растерялся.

Ведь Ульян был на самом деле неправ: убить его можно было, но потом, тихо и спокойно, однако в тот момент, когда Ленечка стоял перед ним, публичное убийство было невозможно.

Забегая вперед, сразу скажу, что происшедшее повлияло на Ленечку очень сильно. Он отошел от Ульяна, задумчивый, а потом ходил и бормотал: «Убить невозможно… Почему?»

Он не находил разумного объяснения этому парадоксу и через две недели из Медбратьев превратился в больного. С нашим персоналом это не часто случается, но довольно регулярно. Как говорят в народе: с кем поведешься, от того и наберешься. Классический рассказ Чехова «Палата № 6» тому свидетельство.

Вскоре выяснилось, что Ульян был таким смелым не от храбрости, он просто не понимал, что опасно, а что нет. Это распространенная болезнь в наш компьютерный век среди тех, кто чересчур увлекается виртуальными играми и виртуальным миром вообще. Неоднократно убивая и будучи убитым виртуально в процессе игр, человек начинает думать, что у него, как у компьютерного персонажа, несколько жизней. Убьют один раз, два – не страшно, есть запасные жизни. Ульян давно бы погиб под колесами автомобиля или от рук хулиганов, которым он смело шел навстречу; спасло то, что он сутками, неделями и месяцами не отходил от компьютера, за ним ел, возле него спал и даже ведро поставил для оправки, чтобы не отвлекаться. Наконец родители поняли, что его надо лечить. И привезли к нам.

Но не это важно.

Узнав, что у нас создан и успел развалиться Народный Фронт, Ульян вдруг расхохотался и стал потирать руки:

– Идет дело! Мы молодцы!

Меня это заинтриговало.

– Брат Ульян, что Вы имеете в виду? Ведь это инициатива сверху!

– Это вирус, – ответил Ульян и отвернулся, занятый игрой.

Он ведь не мог жить без виртуального мира, а компьютера ему тут, конечно, не разрешили. Тогда Ульян нашел местечко на стенке в углу и с помощью мела и послюнявленного пальца нарисовал еле видный – чтобы не стерли – прямоугольник, то есть как бы экран. На этом экране он увлеченно играл в какие-то игры, раскачиваясь всем телом и быстро перебирая пальцами, как виртуоз-пианист, а иногда кому-то улыбался, что-то шептал: общался с кем-то по интернету. Я смог его отвлечь только через день, когда его отогнало от воображаемого экрана чувство голода: здесь ему никто еду к компьютеру не подавал. Он наскоро хлебал теплый суп (горячего никогда не дают во избежание ошпаривания кипятком себя или соседа), а я спрашивал:

– Брат Ульян, какой вирус Вы имели в виду?

– Мы назвали его ВДИ – Вирус Дискредитирующей Инициативы. Я и мои друзья по всей стране и по всему миру.

– Вот она, разгадка! – воскликнул я. – Ах я, неумный, – позволил я тут же осудить себя, что может сделать, как Вы понимаете, только мудрый человек. – Я сопротивлялся действиям Попченко, а их надо было приветствовать! Как я не догадался, что Власть сама не может додуматься до того, чтобы вредить себе! А цель, какова цель?

– Цель игры – игра, – рассмеялся Ульян. Но тут же стал серьезным и добавил: – Да нет, имеется и цель вообще-то.

И, забыв даже о своем настенном компьютере, объяснил мне, да так, что я невольно восхищен был рассуждениями этого юного философа.

Группа молодых людей, болеющих за Родину, с болью наблюдала за бесконечными унижениями своего Народа – ив историческом плане, и в плане современности. Он бесправен, безгласен, покорен и начисто удален как от управления, так и от самостоятельной деятельности.

Эта группа задалась вопросом: что делать? Звать на борьбу бессмысленно, да и противники они насилия, хоть и любят играть в кровавые игры. И тут их коллективный разум осенила идея. Надо унижение довести до того предела, когда люди поймут, что их считают полными придурками, и наконец опомнятся. Говоря другими словами, помочь достичь порога унижения. А порог унижения подобен болевому – перейдя его, человек либо перестает чувствовать, что его унижают, либо всеми силами стремится выйти из унизительного положения.

Поэтому и была вброшена в виде вируса инициатива создания Народного Фронта с тем расчетом, что она дойдет до тех интеллектуалов, что окружают Власть, а через них до Власти. Конечно, опасались, что подвох разгадают – уж очень странно звучит слово «Фронт» в мирное время. Но нет, Власть с радостью повелась, как выразился Ульян, и не только подхватила инициативу, но тут же начала ее внедрять и развивать. Фронт создавался стремительно, инициатива на глазах превращалась в самопародию. Уже во многих городах торопливые чиновники вывесили призывы и плакаты, сорвав к чертям собачьим частнособственническую рекламу. Уже идет повсеместное соревнование местных органов управления, кто больше завербует людей. Апогеем, рассказал Ульян, было то, но что они даже не надеялись: вступить в Народный Фронт стало можно через интернет, а уж интернетчики-то знают, насколько легко можно накрутить, выражаясь их сленгом, то есть зарегистрироваться и десять, и сто раз подряд, указывая подлинные данные своих знакомых и соседей, которые ни сном ни духом не ведают, что записаны в ряды сторонников нового движения.

– И не одного! – усмехнулся Ульян. – Не удивлюсь, если в стосорокамиллионной стране окажется сто пятьдесят миллионов записавшихся в Народный Фронт. И еще сто миллионов – в ополчение.

– Какое ополчение?

Он объяснил: вирус стоит только запустить, чтобы он пробился, дальше он сам работает, рождая клоны – один круче другого.

Ульян перечислил рожденные вирусом политические фальш-программы: Народное Ополчение (коммунисты), Народная Рать (патриоты-националисты), Народные Баррикады (оппозиция), Народная Сила (военные и полиция), Народное Дело (промышленники), Народное Слово (интеллигенты).

– Но ведь это уже порог! – сказал я. – Дальше уже некуда, это же насмешка над людьми и здравым смыслом – причем нестерпимая!

– Пока терпят, – хмыкнул Ульян. И мечтательно вздохнул. – Эх, если бы кто-то начал вступать целыми коллективами, министерствами, городами и республиками, вот тогда бы, может, доперло!

– Как это возможно?

В принципе, легко: решает министр, например, транспорта или торговли, что все, кто в этой отрасли занят, теперь считаются вступившими – сразу плюс миллион, а то и два. Решит глава какой-нибудь республики, что все ее население должно вступить – только пальцем кивнет, еще миллион прибавка. Идею такую мы вбросили, но слишком круто, могут не взять приманку. Мы им даже символ придумали.

И Ульян изобразил на стене корявый знак – что-то вроде галочки.

– Типично канцелярская закорючка. Типа: для чего создан фронт? Для галочки! Но тоже, думаю, не схавают – это совсем уже полными неадекватами надо быть. Как мой папа говорит: потерять представление об окружающей реальности.

Ульян задумался – видимо о том, что у него с представлением об окружающей реальности тоже не все в порядке.

Тут меня осенило.

– Послушайте, а в других странах, там же тоже правители чудесят – это тоже вирусы?

– Как правило. Иначе не наворочали бы столько глупостей. Но и по своей прихоти дурачатся, конечно. В идеале мы хотим добиться всемирного изменения гуманитарного климата: чтобы правители занимались делом, а не сколачивали себе фиктивные группы поддержки. А люди чтобы догадались наконец, как над ними измываются, больше думали и меньше разевали рот. Вот и все.

Я был в состоянии интеллектуального грогги.

Этот мальчик со складными и умными не по возрасту речами перевернул меня. Я понял, что вызрела некая новая сила, которая способна на многое, – и дай бог, чтобы это многое служило целям добра.

Это все так интересно, что, пожалуй, я подожду изменять Вселенную – хочу посмотреть, что произойдет на Земле без моего участия. То есть участие будет, но не то, какого ждут люди, действующие по велению вируса, думающие, что это их веление, это будет не послушное голосование и сование листков в избирательную урну. Я понял, что пора заняться собой с тем, чтобы использовать свои безграничные умственные ресурсы на пользу Человека, а не какого-то фантастического фронта, объединения или союза.

И это будет заодно доказательство моей безграничной любви к Ольге Олеговне. Потому что она тоже Человек, и не только мы с ней Люди, как я говорил ей, но в каком-то смысле она – это я.

…

Двадцать пятое число, осень.

Половина наших выписались, но пришли новые.

Я занят делом: продолжаю создавать Народный Фронт, а параллельно другие объединения.

Рано или поздно, когда все увидят унизительную абсурдность этого безумия, все изменится. Или Люди ужаснутся тому, что с ними сделала Власть, или Власть ужаснется тому, что она сделала с Людьми, или они ужаснутся одновременно, и перестанут морочить друг другу голову, и начнут лихорадочно искать пути к настоящему единению и взаимопониманию.

И тогда я скромно выйду перед всеми и произнесу только одно слово:

«Человек!»

И все поймут меня.

И больше мне ничего не нужно, потому что Любовь у меня и без того есть, а что еще нужно Человеку, даже такому гигантскому, как я?

Content

Алексей Слаповский
Народный фронт: Феерия с результатом любви