Карин Эссекс

Клеопатра

Книга первая посвящается памяти профессора Нэнси А. Уокер, а также моей матери. Без интеллектуального руководства первой и великодушия последней она никогда бы не была завершена.

Часть первая

АЛЕКСАНДРИЯ

ГЛАВА 1

Было что-то особенное в воздухе Александрии. Говорили, что над городом проносится дыхание морского бога Посейдона, который живет неподалеку от острова Фарос. Это Посейдон насылает разную погоду по своему желанию. Зимы в Александрии бывали такими колючими и сухими, что старики задыхались и мечтали о благотворной свежести весны. А летом воздух пропитывался морской влагой, он был густым и клейким, как камедь. Временами над Александрией поднимались тучи пыли вперемешку с мухами, а иногда жестокие ветры Африканской пустыни и вовсе изгоняли дуновения Посейдона прочь из города, на морские просторы. Но этим утром весна вступила в свои права. Легкое дыхание бога любовно овевало «Жемчужину подле моря», волнами накатывая на город, и благоухало ароматами жимолости и камфоры, лимонов и жасмина.

В самом сердце Александрии, на пересечении улиц Сома и Купола, стоял хрустальный гроб основателя города, Александра Великого. Царь Македонии покоился в нем уже более двух веков. Время не властно было над мумифицированным телом молодого полководца, поэтому любой мог взглянуть на него и отдать дань его гению. Иные египтяне даже запрещали сыновьям подходить к гробу великого воина, повторять молитвы Александру, которым их учили в школе, и вообще восхищаться знаменитым чужеземцем. Но как запретишь помнить о том, что Александрия, этот земной рай, была создана давно умершим греком, который мелом прочертил симметричную сеть городских улиц? Он построил дамбу Гептастадион, которая протянулась над сияющим морем, словно длинный жадный язык, и отсекла Великий залив от залива Счастливого возвращения. Преемники Александра, длинноносый грек Птолемей и его дети, возвели легендарный маяк на острове Фарос. Как скипетр огненного бога, пылал негасимый огонь на его верхней башне, направляя корабли в скалистую гавань. Они построили великую библиотеку, которая хранила все знания мира, и поставили портики вдоль мощенных известняком улиц, чтобы горожане могли прогуливаться в тени. И еще — большую часть городских театров, где каждый — грек, египтянин или иудей — мог посмотреть трагедию, комедию или послушать выступления ораторов. Конечно, все пьесы ставились на греческом, но любой образованный египтянин знал язык завоевателя.

Город до сих пор оставался истинным раем на земле, хотя сами Птолемеи выродились и стали другими. Они превратились в чудовищ. Внешне напоминая раскормленных в зверинце тюленей, они отличались хищными повадками и ненасытной жадностью. То были подхалимы, транжирившие египетские богатства, чтобы ублажить новых властителей мира, римлян. Не проходило и нескольких лет, как египетскому люду приходилось убивать очередного Птолемея, дабы напомнить им и себе, что пред вечностью все народы равны.

Но в такой погожий день, как сегодня, когда влюбленные гуляют тенистыми тропинками садов Пана, а весенние деревья тянут зеленые руки к лазурному небу, когда пенистые водопады бугенвиллеи низвергаются с балконов, словно бурные молочные реки, легко позабыть, что Дом Птолемеев давно уже не тот, что был когда-то. В это утро сладкое дуновение Посейдона выманило всех жителей на улицы, в рощицы и аллеи, и на базары, раскинувшиеся прямо под открытым небом. Наслаждаясь дыханием морского бога, все радостно улыбались друг другу. И какая разница, чей это воздух — греческий, египетский, африканский или римский. Он не принадлежал ни одной нации. Он просто наполнял легкие и делал всех счастливыми.

* * *

Царская семья, чьи предки сделали этот город великим, не замечала весеннего великолепия.

Дворец, который стоял у самого моря, был огражден от городской суеты и веселья. Плотно закрытые ставни не пропускали ни восхитительного дуновения весеннего ветерка, ни проблеска чудесного утра. Рабочие, спешащие по делам, проходили мимо дворца молча, низко склонив головы, словно боясь навлечь на себя гнев сильных мира сего. Мрачные комнаты заполнял густой аромат благовоний. Счастье оставило этот дом. Царица заболела, и самые знаменитые лекари цивилизованного мира объявили, что поправиться ей уже не суждено.

Клеопатра сидела в спальне матери, на полу, когда занавеси распахнулись и вошел царь. Он втащил за собой слепого армянского целителя. Когда девочка увидела молочно-белые бельма под бровями святого старика, ее глаза, обычно светло-карие, но сегодня зеленые, как молодая трава, удивленно расширились. Одежда целителя давно превратилась в лохмотья и более всего походила на растрепанные перья. Он ковылял на тонких кривых ногах и по пути едва не наступил на Клеопатру. Девочка увернулась, чудом не получив по голове сумкой старика, и направилась к дивану, где сидели, обнявшись, ее сестры — родная, Береника, и сводная, Теа. Они не шелохнулись, но Клеопатра почувствовала, как напряглись тела сестер, когда она присела на подлокотник.

— Не лучше ли маленькой царевне уйти? — спросил верховный лекарь у няни так, словно Клеопатра не понимала, что речь идет о ней самой. — Состояние царицы крайне тяжелое.

Ее мать, царица Клеопатра V Трифена, сестра и супруга царя Египта, лежала, безучастная, на постели. Несчастную женщину снедала странная лихорадка. Верховный лекарь, который изо всех сил цеплялся за свое место при дворе, приглашал самых известных врачевателей из Афин и Родоса. Царицу тепло укутывали, чтобы она пропотела, пускали кровь, остужали мокрыми тканями, натирали ароматическими маслами, поили настоями разных трав, пичкали едой, заставляли голодать и неустанно возносили над ней молитвы, но лихорадка не отступала.

— Она упрямый ребенок, — зашептала нянька. — Слышали бы вы, как она визжит, если что ей не по нраву. Настоящая язва. Девочке уже три года, а она не может и двух слов связать по-гречески.

Наверное, они думают, что она и слышать не умеет. Клеопатра заскрежетала зубами, как всегда, когда сердилась.

— Для своего возраста она слишком мала. Видимо, учение ей нелегко дается, — заметил лекарь.

Восьмилетняя Береника засмеялась, покосилась на Клеопатру и наткнулась на ответный взгляд.

— Если она рядом, жди беды. Я должен обсудить это с царем.

На последнее замечание лекаря отец Клеопатры ничего не ответил. Царь был толстый, мрачный человек, который мучительно переживал непонятную болезнь любимой жены.

— Дитя испытывает силу своей царской воли, — сказал он, глядя перед собой прозрачными, чуть выпученными глазами. — Пусть останется. Она — мое маленькое счастье.

Клеопатра одарила Беренику победным взглядом, отчего та немедленно пнула ее крепкой, бронзовой от загара ногой. Теа притянула Беренику к себе и дернула за длинную гриву медно-рыжих волос, усмиряя сестру. Лекарь пожал плечами. Отец Клеопатры, царь Птолемей XII Авлет, успел прогнать уже пятерых врачевателей. Остальных он просто обругал за то, что они не в силах исцелить его супругу. Если присутствие Клеопатры его радует, что ж, это к лучшему. Значит, сегодня никого не будут пороть, снимать с должности или бранить на чем свет стоит. Царь славился своим буйным и непостоянным нравом. Окружающие величали своего повелителя либо Авлетом-Флейтистом, либо Нотосом-Ублюдком, в зависимости от настроения и силы своих верноподданнических чувств. Естественно, сам царь предпочитал, чтобы его называли Авлетом, и даже официально принял это прозвище. Его настроение менялось каждую минуту, равно как и отношение к царю слуг и придворных. Но все знали: Авлет и вправду боготворит свою сестру и супругу. Говорили, что впервые за двести лет царская чета заключила брак по любви. И недуг царицы лишь усугубил непостоянный нрав правителя.

Жрец, который молился у постели царицы, поднял бритую голову, заметил слепого знахаря и живым щитом встал на его пути, пытаясь остановить это невероятное существо.

— Расступитесь, болваны! — воскликнул царь, расталкивая сгрудившихся у кровати служителей божества. — Этот человек выполнит за вас вашу работу.

— Но, мой повелитель, — возмутился жрец, — кто знает, какую нечисть может пробудить колдун?

— Вытряхните этого идиота из жреческих одежд и отправьте в каменоломни, — спокойно, даже весело приказал царь одному из своих телохранителей.

Жрец рухнул на колени, ткнулся лицом в пол и забормотал извинения в холодные и безответные каменные плиты. Авлет с довольным видом понаблюдал за тем, какого страху нагнала на жреца его угроза, после чего подмигнул Клеопатре. Сияющий взгляд ребенка был ему ответом.

Клеопатре хотелось, чтобы слепой целитель поскорее начал колдовать. Она не могла дождаться, когда царица снова встанет с постели, накрасит лицо и наденет блистающие одежды. А потом займет свое место рядом с царем в Главном зале дворца, куда иногда допускали и трех царевен. Дети наблюдали, как их родители принимали гостей из самых дальних уголков мира. Хотя Клеопатра видела мать только на таких приемах, девочку всегда чаровала ее неземная красота. И песни, которые она исполняла, аккомпанируя себе на лире. Прелестная и изящная, Трифена казалась дочери не человеком из плоти и крови, как она сама или ее сестры, а музой, спустившейся с небес, чтобы одарить окружающих счастьем.

Знахарь достал из сумы маленькие статуэтки обнаженных богов. Одна была без головы, вторая — с ужасными глазами и соколиным клювом вместо носа, третья — с кривым фаллосом. Клеопатра напряженно прислушивалась к таинственному шепоту колдуна. Из волшебной сумы появился пучок трав, каких-то сорняков, листьев и корешков — поди разберись, что там намешано. После чего целитель попросил слуг поджечь все это от одной из масляных ламп.

— Митра, Баал-Хадад и Асират, вы возвращаете и исцеляете, — начал перечислять колдун страшных западных богов, подняв факел над головой.

«Митра! Митра!» — в беззвучной мольбе вторила Клеопатра целителю, который принялся выплясывать вокруг ложа царицы, размахивая дымящимся пучком трав.

— Мать Астарта, — заклинал слепой знахарь, — ты создаешь и разрушаешь! Кибела, богиня всего, что было, есть и будет!

Внезапно он резко согнулся, словно от сильной боли, утробно зарычал и принялся колотить воздух, сражаясь с незримыми врагами — болезнями царицы. Клеопатре показалось, что эта пляска продолжалась довольно долго. Наконец колдун воздел руки над головой и бросился к постели, на которой лежала сгорающая от лихорадки правительница. Девочке так хотелось, чтобы мать открыла глаза, но прекрасное даже в горячечном поту лицо Трифены не дрогнуло.

Когда слуги увели слепца, царь только покачал головой. Потом приказал принести свою флейту и начал играть, внося последнюю лепту в общий хор молитв за выздоровление его супруги. Клеопатре захотелось прижаться к отцу, поэтому она неуклюже поползла по полу, поймав на пути большого зеленого сверчка. Царь перестал играть, и Клеопатра понадеялась, что теперь он возьмет ее на колени. А потом поняла: отец остановился, ожидая, что следом зазвучит лира жены. Они часто играли вместе, он — на флейте, а она — на лире, и посвящали этому досугу целые вечера. Но Трифена осталась недвижима, и царь продолжил свою партию.

Одна за другой вошли сиделки — родственницы Авлета, которым он позволил доживать век при дворе. Когда они проходили мимо Клеопатры, то печально глядели на девочку, гладили ее по голове, восхищаясь прекрасным цветом ее волос, и целовали в лобик. Ребенок знал, что отец не хотел, чтобы старухи сидели в комнате жены. Авлет поселил вдов через реку, в семейном дворце на острове Антиродос, чтобы они поменьше вмешивались в его дела. Но не выгонять же их из покоев умирающей царицы! Старухи принялись жечь травы и благовония, взывая к Исиде, Матери Творения, Матери богов. Четыре скорбные жрицы богини, облаченные в красные одеяния, явились молиться над постелью царицы, пока доктора пытались снять жар холодными компрессами, и слушали горячечный бред Трифены.

— О госпожа милосердная! — закаркала одна хриплым голосом.

— Госпожа целительная! Ты облегчаешь наши страдания! — подхватили остальные.

По мере того как состояние царицы ухудшалось, они принялись взывать к темным сторонам богини, чем напугали маленькую царевну, которая судорожно хваталась за колени отца при каждом новом обращении к божеству.

— Ты поглощаешь людей!

— Ты проливаешь кровь!

— Ты повелеваешь громами!

— Ты разрушаешь души человечьи!

— Повергни силы, что отнимают жизнь у нашей царицы и сестры!

Верховный лекарь вытер руки о фартук. Царь отложил флейту. Клеопатра уставилась на ноги двух мужчин, которые казались малышке великанами. Неужели, думала она, пальцы могут быть такими огромными, а кожа — такой грубой?

— Кровь царицы отравлена жаром, который сжигает ее тело, — сказал верховный лекарь.

После того как чужеземный колдун потерпел неудачу, он почувствовал себя увереннее.

Помощники врача печально отступили от кровати Трифены, унося пропитанные потом и засохшей кровью тряпки. Лекарь остановил их и показал царю окровавленные лоскуты. Клеопатра привстала на цыпочки и тоже увидела грязные, вонючие тряпки. Неужели эта гадость вышла из ее прекрасной матери?

Избегая смотреть царю в глаза, верховный лекарь опустил взгляд и обнаружил у своих колен маленькую царевну.

— Я пустил ей кровь, мой повелитель. Но побороть лихорадку не в силах. Нам остается только ждать, что решат боги — потеряем ли мы царицу. И если да, то когда это случится.

— О милосердная госпожа, — заголосили старухи, — ты могущественней восьми богов Гермополиса! Ты даришь жизнь! Ты приносишь исцеление! Не забирай нашу царицу Трифену!

Женщины принялись исступленно бить себя кулаками по пустым иссохшим грудям.

Клеопатра думала, что отец прикажет наказать верховного лекаря. Доктор упал на колени и с пылкостью юного любовника поцеловал руку Авлета.

— Прости меня, владыка, но я бессилен. Я с радостью отдал бы собственную жизнь за жизнь царицы.

Авлет молчал. Лекарь, видимо, удивился, что царь не велел казнить его на месте. Потому он смущенно кашлянул и продолжил:

— Мне нужно приготовить материал для бальзамирования. Владычица должна встретиться с богами достойно своего сана.

Доктор поспешно вознес молитву богам.

Авлет окаменел. Он стоял безмолвный и недвижимый. Клеопатра протянула отцу сверчка. Царь, казавшийся дочери печальным великаном, медленно покачал головой и закрыл глаза. Девочка села у его ног и прижала беспокойного сверчка к груди, не давая ему сбежать.

Пятнадцатилетняя Теа сидела на диване, держа на коленях сестру Беренику. Взгляд ее кошачьих глаз метался между царем и маленькой Клеопатрой у его ног. Теа была дочерью царицы Трифены от первого брака с сирийским принцем. Клеопатра зябко передернула плечами. Теа была похожа на мать, но казалось, что в этой девушке воплотилась темная, сумрачная сторона царицы. Черные волосы царевны блестящим водопадом ниспадали до пояса, она не любила собирать их в тугой узел — прическу, которую предпочитали носить взрослые женщины. Теа унаследовала от матери орлиный нос, ровные белые зубы и треугольную форму лица, но ее черты были более резкими. Если царица отличалась мягкостью и женственностью, то красота ее старшей дочери была почти демонической. Трифена, даже в добром здравии, казалась волшебным неземным созданием, далеким от грубости этого мира. А Теа была земной женщиной, созданной для обычной жизни. Хотя ее время еще не пришло, старшая царевна уже расцвела. Ее развитое тело не соответствовало детской одежде и неприбранным волосам. Юная женственность Теа уже проглядывала сквозь последние проблески детскости, от которых девушка спешила избавиться, словно змея, которая торопится сбросить старую кожу.

Теа сжала Беренику в объятиях и прошептала ей на ухо:

— Я всегда буду о тебе заботиться.

Для несчастной девочки эти слова были долгожданной песней, бальзамом на раны.

— Я так и не узнаю ее! — закричала Береника, которая только начала входить в возраст, когда стала интересна для матери.

До того как болезнь уложила Трифену в постель, царица проводила дни, играя на лире, читая книги и беседуя с софистами. Береника же любила охотиться на мелкую дичь со своим луком, играть с собаками и гоняться с пращой за детишками рабов.

Теа не разделяла занятий сестры, но всегда с восторгом выслушивала ее рассказы и хвалила за успехи с оружием. Береника мечтала о том дне, когда с ней перестанут нянчиться и разрешат встречаться с царицей. Вот тогда она покажет матери, как здорово умеет попадать в середину мишени! Но уже два месяца она не говорила с Трифеной, и ее воспоминания о матери начали меркнуть.

Теа шептала на ухо сестре слова утешения, но думала совсем о другом. Ее вела иная судьба. Царь не был ее отцом. Теа не могла бы унаследовать трон. Как только мать умрет, ее отправят в один из семейных дворцов, к противным старухам, которые сейчас толпятся в покоях царицы. И ей придется жить там, пока кто-то из окружения царя не предложит выдать ее замуж в далекие края. Или пока ее не отправят обратно к отцу, в Сирию. Эту страну недавно захватил Тигран, царь Армении, который воевал с римлянами. Если Рим победит — а Рим всегда побеждал в войнах, — Теа станет трофеем какого-нибудь военачальника, игрушкой для утоления его похоти. Девушка слышала, что именно так поступают римляне с пленными женщинами, пусть даже и высокого рода. Нет, будущего у нее нет.

— Рамзес кажется таким одиноким, — сказала Теа, показывая на любимого пса Береники, который лежал в углу, свернувшись клубком. — Наверное, ему грустно без тебя.

Она опустила Беренику на пол, подтолкнув ее к собаке. А сама подошла к опечаленному царю и взяла его за руку.

— Пойдем, отец.

Клеопатра попыталась удержать Авлета за ногу, но отец послушно пошел за Теа, и маленькие ручки царевны ухватили пустоту.

К удивлению почтенных старух, Теа увела царя от постели умирающей Трифены. Чувствуя осуждающие, злые взгляды морщинистых вдов, девушка увлекла Авлета в его личные покои. Они пришли, в любимую комнату царя, где располагались охотничьи трофеи. Уверенным голосом, чего она сама от себя не ожидала, Теа приказала слугам уйти. Те бросились прочь, разнося по всем углам дворца весть о происходящем.

Клеопатра осталась сидеть на полу, в отчаянии призывая отца вернуться.

— Прекрати ныть! — взвизгнула Береника. — Никто не поймет, что ты там лопочешь, дурочка!

Но Клеопатра не унималась, ей страстно хотелось, чтобы отец вернулся, чтобы взял ее на колени и прижал к себе. Береника встала над младшей сестрой. Ее высокие стройные ноги казались малышке двумя молодыми деревцами. Она раздавила сверчка сандалией и ушла, оставив Клеопатру с немым ужасом смотреть на жалкие останки бедного насекомого.

* * *

Теа усадила царя на ложе, устеленное пушистыми шкурами убитых животных.

— Я уже женщина, отец, — сказала она. — Разреши мне унять твою боль.

Теа распахнула белый хитон и позволила ткани соскользнуть с плеч. Авлет посмотрел в широко распахнутые глаза приемной дочери, так похожие на глаза его жены, и на темные соски, венчающие груди девушки. Царь потянулся и положил ладони на эти мягкие округлые холмы. Перед ним стояла живая земная женщина, похожая и одновременно не похожая на его небесную супругу. Он посадил трепещущую девушку на колени и закрыл глаза, позволяя ее горячим губам стереть память и наполнить его сердце покоем.

На следующее утро царь приказал подать завтрак на двоих. Теа возлежала на пушистых шкурах леопардов, львов, медведей и — самой мягкой — пантеры. Юная женщина тонула в роскошной груде дорогих мехов, ее окутывал крепкий и пряный аромат мускуса. Авлет встал с постели и отправился принимать ванну. Теа казалась сама себе Афродитой, разделившей ложе со смертным юношей Анхизом в шалаше, под гудение кружащихся над ними пчел. Конечно, пчел здесь не было, но голова девушки шла кругом и гудела. Лишь вчера она сокрушалась о своей горькой участи, а сегодня проснулась возлюбленной царя.

Когда он впервые, без единого слова, лег сверху, Теа почудилось, что сейчас его большое сильное тело раздавит ее. Утром Теа застала царя врасплох и опередила его, взобравшись на него сверху. Девушка страстно занималась любовью, невзирая на жжение внизу живота. Эту уловку она переняла от своей матери. Однажды Теа слышала, как Трифена жаловалась доверенной служанке на то, что Авлет слишком огромен для нее, и рабыня дала ей один совет: «Проснись пораньше, возьми его жезл в рот и укрепи его, а затем быстро оседлай мужа. Он примет подчиненную позу и уже не станет наваливаться на тебя». Трифена, как и ее дочь, отличалась хрупким сложением и с трудом выносила тяжесть своего супруга.

О ней пойдут пересуды? Ну и что с того? Теа верила в свою звезду. Она стала нужна царю, заняв место матери в его глазах, утешив его после смерти жены. И всем при дворе придется смириться с этим.

Когда ближе к полудню растрепанная Теа вышла из покоев царя, ее уже поджидала свора престарелых тетушек Трифены. Как свойственно только отцветшим женщинам, они ядовито и бесстрашно потребовали у девушки отчета — что она делала в спальне супруга своей матери.

— Я утешала царя, — отрезала Теа, отстраняя старух, и неторопливо спустилась по лестнице.

— Поспешила занять опустевшее место, дорогуша? — съязвила одна старая карга, когда девушка поравнялась с ней.

— Измарала кровью шкуры на царском ложе, милочка? — подхватила другая.

— Пропащая душа! Дочь Клеопатры Трифены стала царской шлюхой!

— Шлюха мужа своей матери!

— Наложница! Оденьте ее, как положено.

— Позор! Кому она теперь нужна?

Они ждали, что Теа обернется и начнет оправдываться, отвечать на упреки и обвинения, искать их поддержки. Но девушка, не обращая внимания на шепот и шипение, продолжала спускаться в главный зал.

— Твоя мать мертва. Она умерла час назад.

Теа даже не замедлила шаг. Старухи смотрели в спину девушке, которая спокойно уходила прочь, навстречу своему будущему. А потом, обескураженные ее спокойствием, они робко постучали в дверь, чтобы сообщить царю о смерти его супруги.

* * *

— Клеопатра, теперь ты должна называть меня мамой, — сказала Теа, обращаясь к маленькой царевне.

Девочка наблюдала, как старшая швея помогает Беренике облачаться в праздничное голубое платье. Богато украшенное одеяние окутало фигурку царевны, драгоценные камни ярко горели на великолепной ткани, словно зимние звезды на ясном ночном небе.

— Моя мать умерла, — ответила Клеопатра на чистом греческом, без малейшего акцента. — Она умерла пять месяцев назад. И погребена в царской гробнице у храма Исиды.

На это утро была назначена свадьба. Траур по усопшей царице носили недолго, недолго до неприличия. И теперь черные одежды сменились пышными праздничными нарядами, поражающими роскошью. Их достали из гардеробов, подновили по случаю торжества и заново украсили.

Потом настал черед Клеопатры, а наряжаться она никогда не любила. На манекене висело крохотное платье тяжелого льна, украшенное богатой золотой вышивкой. На вид оно казалось тяжелым и каким-то опасным.

— Милая Клеопатра, — склонилась над ребенком Теа, изо всех сил стараясь придать голосу заботливые интонации. — Будь хорошей девочкой в день свадьбы мамочки и делай все, что тебе велят.

— Моя мама умерла. Я видела ее тело.

Береника закатила глаза. Теа растянула губы в терпеливой улыбке. Старшая швея поморщилась, не сводя взгляда с булавок, которыми она скрепляла платье Береники.

— Наша сестра теперь нам мама, — заявила Береника, любуясь своим отражением в зеркале. — Разве тебе не понятно? В детстве мы с Теа часто играли, будто она — мама, а я — ее дочка. А теперь так и получилось.

— Тети говорят, что это неправильно. Они говорят, что папа не должен был так быстро жениться после маминой смерти, — тихим, упрямым голосом промолвила Клеопатра, понимая, что едва ли осмелится повторить эти слова. — Они сказали, что мама проклинает Теа за то, что она сделала.

— Да ну? — вскинулась Теа. — Что они понимают, старые клячи! Ты кому веришь — им или своей матери?

— Ты — наша сестра, наша мама умерла, — не отступала Клеопатра.

— Я тебя пристрелю, если не замолчишь, — пообещала Береника, приподнимая рукав платья и показывая Клеопатре мышцы. — И ты знаешь, что рука моя не дрогнет. Я — царевна-амазонка, а ты — девчонка, тебе всего четыре года.

Клеопатра смерила взглядом старшую сестру. Береника слов на ветер не бросала. Она прочитала древний свиток, где шла речь о воинском искусстве амазонок. Ее наставник, Мелеагр, потакал фантазиям ученицы, поскольку решил, что это единственный способ обучить девочку греческому языку. Береника твердо уверилась, что происходит из рода этих могучих воительниц, и налегла на тренировки — стрельба из лука, верховая езда и упражнения с мечом. Царевна стала такой же подтянутой и мускулистой, как и дворцовые мальчишки, которых она уже не раз вызывала на состязания.

— Я приняла имя нашей матери, Клеопатра, — не сдавалась Теа. — Отныне я — Клеопатра Шестая Трифена и твоя мама.

— Ты — Теа, — возразила Клеопатра, на этот раз на сирийском.

Этот язык Теа слышала в далеком детстве, но уже успела позабыть.

— Прекрати! — зарычала Теа. — Либо ты будешь говорить со мной на греческом, либо будешь молчать!

Возликовав, что ей удалось вывести Теа из себя, Клеопатра выдала в лицо сестре длинный монолог на сирийском.

— Заткнись! — закричала Теа. — Зачем ты бубнишь на этом языке? Какая муха тебя укусила?

Клеопатра только невинно улыбнулась. Она сама не знала, как ей удается понимать разные языки и диалекты, это было неким волшебным даром, снизошедшим к ней во сне. Не вслушиваясь в речь иноземца, девочка пристально смотрела ему в глаза и понимала значение произносимых слов. Заговорила она в три с половиной года, а через два месяца после четвертого дня рождения маленькая царевна уже могла повторять за рассказчиком целые предложения на египетском, эфиопском, троглодитском, нумидийском и арабском. На этих языках говорили рабы и слуги, привезенные во дворец со всего света. Девочка так и не осилила македонский вариант греческого, на котором изъяснялась царская семья, хотя любила подражать более изысканной речи ученых, которые беседовали с ее отцом. Слава о необычных способностях Клеопатры к языкам вихрем пронеслась по городу. Царевна знала об этом и радовалась, что сестры, считавшие Клеопатру недалекой, были вынуждены слушать восторженные отзывы о ней.

— Ты просто завидуешь, — спокойно промолвила девочка. — Тому, что я — особенная, а ты — нет.

— И в чем же ты особенная, чудовище? — процедила сквозь зубы Теа.

— Я — первая из Птолемеев, кто умеет говорить на языке египтян. Первая за триста лет, кто знает не только греческий язык. Так говорят сами египтяне. Они считают меня оракулом!

И, заметив, что Теа начинает закипать, малышка поспешила добавить:

— По-гречески каждый может!

Клеопатра знала все, что говорила о ней самой прислуга из египтян. То, что дитя греческих тиранов говорит на египетском, они трактовали самыми разными способами, в основном считая это зловещим признаком. Возможно, это знак, что греки усилят давление. Либо из Птолемеев выйдет новый правитель, который будет с виду любить египетский народ, а на деле еще сильнее притеснять его. Те, кто смотрел в будущее с надеждой, утверждали: это означает, что не Египет покорился греческой культуре, но ребенок тиранов наконец встал на сторону несгибаемого Египта. Клеопатра не знала, которое мнение на самом деле верное. Ей просто нравилось говорить на непонятном для сестер языке.

— Тебя терпеть не могут, паршивка, — вне себя бросила Теа. — Жаль, что ты не родилась рабыней! Тогда бы тебя пороли кнутом! С тобой только так и можно обращаться!

— Где мой няни? — заныла Клеопатра, испугавшись, что, поддразнивая Теа, зашла слишком далеко. — Я хочу к няням.

— Они ждут в соседней комнате, но я не выпущу тебя отсюда, пока ты не сделаешь все, что я велю. Ты — капризный, ужасный ребенок, ты всех нянь выводишь из себя, — выпалила Теа.

— А такая милая маленькая девочка, — миролюбивым тоном добавила старшая швея, чем разозлила Клеопатру еще больше.

Швея подошла к манекену, на котором ждало платье Клеопатры, и сняла его.

— Иди сюда, маленькая царевна — сказала она девочке. — Примерь это чудное платьице.

— Не буду, — стальным голосом ответила малышка.

— Видишь, какая она? — пожаловалась Теа. — Стоит оставить ее с няней, как эта змея норовит улизнуть или ругается с наставницей на чем свет стоит. А ведь ее даже высечь нельзя! Няньки просто счастливы, когда их выгоняют!

Сейчас за Клеопатрой приглядывала египтянка, тощая и сухая, как щепка, и двое шустрых рабов-африканцев, которые готовы были молиться на маленькую госпожу.

— Ты — ходячее несчастье, — подала голос Береника. — Сдается мне, это ты наслала на маму горячку, которая ее и сгубила.

— Неправда! — горячо воскликнула Клеопатра. — Египтяне говорят, что я одарена богами, что я вознесусь на небо и стану звездой.

На самом деле девочка надеялась, что как раз это предположение окажется неверным. Ей вовсе не хотелось стать какой-то там звездой, у которой всех занятий — висеть в небесах и светить.

— А теперь поторопись! — приказала Теа.

— И не подумаю! Если меня долго не будет, папа только сильнее соскучится. Он любит меня больше всех!

Это признавала даже нянька. Клеопатре были известны и другие слухи, которые о ней ходили. Например, что она — новорожденная богиня. Нет, она — освободительница египетского народа, она примет корону фараонов и изгонит греков с этой земли. Последний вариант, кстати, Клеопатре не нравился: что ж ей теперь, отца родного изгонять? Но малышка продолжала болтать на разных языках, поскольку сам Авлет признал, что это — дар божий. Моя дочь обласкана богами, сказал бы он, ведь именно владыка Дионис говорит с нами на всех языках земли. Так-то оно так, возразила бы Теа, но хорошо бы царевне Клеопатре научиться придерживать свой язычок!

Теа уперлась кулачками в бедра и поглядела на девочку сверху вниз.

— Сегодня моя свадьба. У меня нет времени играть в твои игры.

Она позвала двух служанок.

— Помогите ей надеть платье, не захочет — заставьте.

Женщины обеспокоенно переглянулись.

Швея приподняла наряд над головой Клеопатры.

— Надевай, — донеслось из-за платья.

— Ну же, Клеопатра, — сказала Теа. — Делай, как тебе говорят.

Маленькая царевна зачарованно смотрела на опускающееся платье, словно оно было чудовищем из кошмарного сна и готовилось проглотить девочку целиком. Она подняла руки, но, когда платье скользнуло по телу, Клеопатре показалось, что ее кожу опалило огнем. Решив, что сейчас все вспыхнет, девочка сорвала платье и отбросила его. Затем пнула старшую швею в колено, топнула по босой ноге одной из рабынь, плюнула на Теа и опрометью бросилась из комнаты.

— За ней! — завизжала Теа.

Рабыни кинулись следом за Клеопатрой. За ними поспешили Теа, Береника и швея. Теа на бегу крикнула слугам, чтобы ловили маленькую царевну. Береника, ругаясь, едва переставляла ноги — ей мешало тяжелое и узкое платье.

Девочка неслась по коридору, словно маленькая лисичка, убегающая от своры собак. Она слетела вниз по лестнице. Преследователи отстали — столпились у перил, толкая друг друга. Клеопатра добежала до закрытых на замок покоев царицы Трифены и колотила кулачками в дверь, пока не заболели руки. Высокий раб подхватил ее на руки и нежно прижимал к себе, пока малышка не перестала вырываться. Девочка вцепилась в густую поросль на его груди, словно в одеяло, и затихла.

По приказу Теа, Клеопатру напоили крепким настоем корня валерианы. Питье пахло омерзительно. Маленькая царевна стояла, чуть пошатываясь, пока ее обряжали в ненавистное платье. Береника наблюдала за этим с победной улыбкой на лице. Клеопатра заметила эту ухмылку, но промолчала. Она уснула еще до того, как швея зашнуровала платье. Потом, во время брачной церемонии, девочке так и не удалось исполнить задуманные загодя каверзы. Она спала в мягких объятиях толстой рабыни, которая сидела на полу в дальнем конце зала. Когда на следующий день Клеопатра проснулась, ее сестра уже была царицей.

ГЛАВА 2

— Клеопатра, почему ты явилась в тронный зал непричесанной? — нахмурилась Теа. — Хвала богам, наш гость еще не вошел. Что бы он подумал о царской дочери, которая разгуливает с такой лохматой гривой на голове? Он решил бы, что ты — настоящая дикарка и неряха.

— Он решил бы, госпожа, что у этой дочери есть занятия поважнее, чем возня с гребешками.

Клеопатру распирало от радости, так что язвительный ответ слетел с кончика ее языка прежде, чем она успела спохватиться и сдержать себя.

— Корону хотя бы поправь! — прошипела Теа.

Клеопатре уже исполнилось девять. Она презирала Теа. Девочке постоянно хотелось сорвать с головы царицы золотую диадему — корону их матери. Она с радостью вцепилась бы ногтями в это прекрасное лицо, которое Авлет так любил ласкать своими пухлыми пальцами. Клеопатра не могла находиться рядом с Теа долго, поскольку от нее разило маслом лотоса. Младшую царевну тошнило от крепких духов сестры, о чем она собиралась заявить при первом же подходящем случае. Но не сейчас, ведь рядом стояла ее новая наставница, Хармиона. Эта молодая гречанка была приставлена к Клеопатре — все надеялись, что она укротит буйный нрав царевны. Хармиона была молода, ее строгое лицо и вся фигура казались выточенными из камня. Она редко одергивала воспитанницу, ей удавалось гасить вспышки неповиновения одним холодным взглядом. Это вовсе не пугало Клеопатру, напротив, девочка готова была из кожи вон вылезти, чтобы заслужить одобрительную улыбку наставницы. Иногда, в порыве тайного обожания и гордыни, царевна пыталась держаться как Хармиона. Увы, безуспешно.

Царская семья восседала на возвышении в главном тронном зале, в самом сердце дворца. Этот зал выстроил сам Авлет и посвятил его богу Дионису. Над спинками сидений всех членов властительной семьи нависали двухголовые кобры — знак фараонов. У подножия престолов искрилась мозаика, которая изображала сцены земной жизни божества. Вверху, словно обнимая правителей Египта, распростер гигантские крылья бронзовый орел — символ основателя династии, Птолемея I Спасителя. Все, кто бывал при дворе, не могли не заметить, что носы царя и его младшей дочери напоминают орлиный клюв.

На одном из уроков истории отец объяснил Клеопатре, что означает этот орел. Обычно девочка занималась со своим учителем, но она всегда любила слушать истории о властителях Египта из уст самого царя. Он усаживал дочь к себе на колени и, потягивая вино, разворачивал перед ее восхищенным взором страницы сказания о Птолемеях. Такой чести удостаивалась только Клеопатра. Но девочке и без того многое позволялось — например, без спроса врываться в тронный зал и на глазах обескураженных придворных забираться к царю на колени.

Авлет строгим и серьезным голосом объяснял малышке, что она должна знать о своей семье все. Дочь царя обязана помнить, кто она такая и откуда произошел их род, чтобы никто не посмел сомневаться в их праве повелевать этими землями.

— Отцом Птолемея Первого был Лаг, поэтому именно Лаг считается родоначальником нашей семьи, — объяснял он. — Если тебе скажут, что ты из Дома Лагидов, не нужно возражать, что ты — из Дома Птолемеев.

Царь внимательно посмотрел на девочку сверху вниз.

— Я знаю, как ты любишь спорить, поэтому и предупреждаю. Спорь, но не выставляй себя невеждой.

Лаг, по словам Авлета, прослышал, что его жена, по слухам, сошлась со своим двоюродным братом Филиппом, царем Македонии. Решив, что Птолемей на самом деле сын Филиппа, Лаг приказал отнести ребенка на вершину горы в Македонии и бросить там. Но огромный орел спас мальчика и вернул в объятия матери.

— Мы стали правителями этой страны благодаря орлу, — заключил царь, после чего спросил у девочки, может ли она объяснить почему.

— Конечно, папа, — с готовностью откликнулась Клеопатра, которая обожала радовать отца своими познаниями. — Филипп Македонский был отцом Александра Великого. Птолемей стал другом Александра, его советником и полководцем. Может, они и вправду были сводными братьями и знали об этом!

Девочка обожала секреты и тайны.

— Александр покорил Египет и стал первым фараоном-эллином. Народ его любил, потому что он освободил страну от персов, которые плохо обращались с египтянами. А когда верховный жрец оракула Сивы напророчил, что Александр — сын самого Ра, народ провозгласил его фараоном и богом.

— И Александр правил Египтом до самой старости, вырастил много детей и умер во сне, в возрасте восьмидесяти лет, — закончил Авлет, поддразнивая дочку.

— Вовсе нет, ты меня хочешь запутать! Будто я маленькая и ничего не знаю. Александр отправился завоевывать весь мир и оставил Птолемея править Египтом. Но великий царь умер в Вавилоне от лихорадки, когда ему исполнилось тридцать три года. Поэтому Птолемей поехал в Мемфис и стал фараоном, ведь Египет не мог остаться без фараона.

— Прекрасно, малышка. Хотя я — царь и один из самых умных людей на свете, но провести тебя мне не удалось.

— И когда Птолемей понял, что египтяне хотят, чтобы мы следовали их традициям, он поженил сына и дочь. И после его смерти они стали правителями. Когда они умерли, править стали их собственные сыновья и дочери. И поныне, спустя почти двести пятьдесят лет, сыны и дочери Птолемея восседают на троне Египта! — выпалила Клеопатра на едином дыхании.

Маленькая царевна искренне гордилась своим родом и была готова доказать всем очернителям их неправоту. Она слышала ужасные сплетни, которыми делилась дворцовая прислуга, не подозревая, что ребенок может понимать их язык. Птолемеи, болтали они, на самом деле никакие не греки, а потомки диких краснорожих горцев Македонии. На это отец учил ее отвечать, что македоняне придали греческой изнеженности силу и гибкость.

— Погляди на Александрию — город, который превзошел Афины в развитии науки, искусства и красоты. Его построили не слабые южные греки, а сами македоняне. Наш Мусейон заставил бы покраснеть Платона с его Академией и Аристотеля и его лицеистов. Да, македоняне вдохнули жизнь в греческий мир! Этот мир погубили бы напыщенные сволочи, которые приговорили к смерти Сократа!

Лицо Авлета раскраснелось, он был уверен в правоте своих горячих слов.

— Александр, и никто другой, оживил мир греков!

— Я все понимаю, папа, — согласилась Клеопатра.

И призналась, что подслушала еще одну сплетню. Будто Птолемеи неверно истолковали закон фараонов, призывающий именовать супругу «сестрой», и положили начало ужасной традиции сочетать браком брата и сестру.

— Проклятые египтяне забыли собственную историю, — проворчал царь. И пояснил, что великий Птолемей, сам знаменитый историк, никогда бы не допустил подобной ошибки. Судя по всему, Авлета не задели эти сплетни, и Клеопатра впервые задумалась о том, что у ее отца не хватает гордости. Она только начала вчитываться в книги, написанные Птолемеем — ее предком, и была уверена, что они с Александром не стали бы терпеть подобных оскорблений.

Поговаривали, что Птолемеи выдумали всю историю с орлом, дабы связать свой род с Александром Великим, но Клеопатра не верила этому измышлению. Бюсты царя Филиппа и Птолемея I выделялись одинаковой формой носов, именно такие носы были у отца и у нее самой.

Авлету пришлась по душе уверенность, с которой дочь рассказывала легенду про орла. И он захотел, чтобы девочка повторила свой рассказ для гостей. Клеопатра надеялась, что сегодня ее снова попросят продекламировать легенду, поскольку посетитель был римлянином. Как и отцу, девочке нравилось производить впечатление на римлян. Они оказались не такими образованными, как греки, и их легче было поразить. Клеопатру щедро одаривали во время ее блестящих выступлений перед иноземцами. Правда, однажды Береника разыскала девочку после приема и, когда никто не видел, больно вывернула ей руку, обозвав грязной римской шлюхой. Девочка бросила на сестру косой взгляд, пытаясь угадать, в каком она настроении на этот раз.

Беренике недавно исполнилось четырнадцать. Угрюмая царевна сидела рядом с Теа, обливаясь потом под корсетом, который ее заставили надеть. Она мусолила длинный локон, будто маленькая. Правой рукой Береника поглаживала кинжал, который прятала под складками длинного платья. Обычно царевна ходила в коротком свободном хитоне — такой носили греческие подростки. Но Авлет и Теа, узнав о ценности Береники на рынке невест, больше не позволяли ей показываться в неподобающем наряде. По традиции полагалось, чтобы старшая дочь царя выходила замуж за брата, но Птолемей XIII лишь недавно появился на свет и лежал в колыбели. А поскольку нынешней царице шел всего двадцать второй год, неразумно было томить прекрасную Беренику в девичестве.

— Ты должна выглядеть как юная царица, — постоянно повторяла Теа.

— А я и есть царица, — отрезала Береника. — Я Пентесилея, царица амазонок!

Услышав ее слова, Авлет поморщился.

Мелеагр, придворный евнух, царский советник и наставник двух царевен, сидел рядом с Береникой, только на одну ступеньку ниже. Это был высокий гладкокожий мужчина средних лет, его талия уже начала расплываться, как у любого евнуха в его годы. Шептались, что Мелеагр изнурял себя диетами, каждый день занимался в гимнасии и любил устраивать оргии. Клеопатра терпеть не могла этого любезного хитреца, который всегда держался с царственным величием. Она чувствовала, что евнух воспринимал ее отца с покровительственным снисхождением. Мелеагр, который прекрасно знал историю царского рода, не мог простить Авлету, что тот был незаконнорожденным.

Отец сообщил, что сегодняшний проситель, родом из Рима, в молодые годы был одним из полководцев Красса. В настоящее время он — посол. Одновременно этот римлянин возит кое-какие товары из тех стран, куда его посылают.

— Мне сообщили, что он желает, чтобы ему разрешили провозить через египетские воды пряности из южных стран без обычной пошлины, — усмехнулся Авлет. — Возможно, я окажу ему такую услугу, но ему придется потом расплатиться.

Клеопатра знала, что царь часто уступает просителям за некоторую информацию о римских делах. Римляне опустошали соседние государства, наводняли окрестные земли, сажали своих жадных наместников и заставляли выплачивать Риму невероятные налоги. Чтобы не попасться в ту же ловушку, Авлет создал в Римской империи собственную разветвленную сеть доносчиков и шпионов. Он выведывал, что именно хотят получить римляне от богатых земель Египта, и тут же предоставлял это империи, пока Рим не успел выслать армию и захватить желаемое силой.

— Гораздо легче подкупить богача, чем бедняка, — наставлял царь свое семейство. — Богатый человек привык все делать ради денег. Бедняк же никогда не забывает о своей несчастной доле, потому более склонен к предательству. Богачу есть что терять, потому он умеет подавлять недобрые чувства к нанимателю. Богачом легче управлять.

— А что нам могут сделать эти римляне? — презрительно бросила Теа, как человек, твердо уверенный в своем положении.

— Моя милая супруга, неужели ты не видишь, что Рим угрожает нашей власти? Разве Марк Красе не вынес на обсуждение Сената предложение сделать Египет римскими владениями? Разве римляне не стремятся захватить наши запасы зерна, чтобы прокормить свою огромную армию?

Авлет глубоко вздохнул, утомившись объяснять молодой жене политические отношения Рима и Египта.

— Разве римляне не захватили все соседние страны, включая Сирию? И сегодня у нас в гостях — посол. Мне продолжать?

— Но мы же потомки Александра! — вздернула голову Теа, так что Авлет мог видеть, как раздуваются ее ноздри. — У нас довольно золота и серебра, чтобы снарядить армию и сразиться с римлянами. Почему мы должны склоняться перед ними?

Клеопатра покосилась на мачеху, недоумевая, как у той хватило ума возражать царю.

— Ты юна и наивна, моя дорогая Теа. Римляне сражаются потому, что уверены в своем праве управлять целым миром. Наемные войска никогда не сокрушат такой народ. Сейчас боги на стороне римлян. Не будем бросать вызов богам. С теми, кого избрали высшие силы, лучше торговать, а не сражаться.

— Кровь Александра течет в твоих жилах медленней, чем в моих, мой повелитель! — дерзко воскликнула Теа.

— Милая моя, твоя греческая гордость может стоить нам трона. Неужели ты считаешь, что римляне смирят свои притязания на наши земли из-за нашего прославленного предка? Мы в беде. Наш предшественник, полоумный сводный брат, перед смертью оставил завещание, согласно которому весь Египет переходит к Риму. На этом основании римский Сенат неоднократно пытался предъявлять права на эти земли.

— А народ вытащил его из гимнасия и перерезал ему глотку! — воскликнула Теа. — И никакой Рим его не защитил! Так будет и с Римом!

Авлет поднял руки, его пальцы заметно дрожали.

— Ему перерезали глотку потому, что ненавидели. И хвала за то богам, иначе мне никогда бы не бывать царем, а тебе, моя прекрасная супруга, не бывать царицей.

— Повелитель, — вмешался Мелеагр. — Это убийство было протестом против Рима. Жители Александрии — и греки, и египтяне — не хотят торговать с римлянами. По городу ходят слухи, что ты собираешься позволить Риму покорить Египет. Народ взволнован. Ни греки, ни египтяне не желают склоняться перед Римом. Мне кажется, что в словах царицы есть доля правды. Возможно, настало время бросить римлянам вызов.

— А ты слышал поговорку: «Кого римляне хотят возвести на трон, они возводят на трон; кого они хотят сокрушить, они сокрушают»? Я не хочу, чтобы меня сокрушили, — горячо возразил Авлет. — Я не хочу, чтобы меня выслали на какой-нибудь грязный островок в Эгейском море, пока жадный римский наместник будет запускать пальцы в сокровища, накопленные моими предками. Жизнь мне еще не надоела. Я люблю свое толстое тело. И расставаться с ним не спешу. Мне его будет так не хватать!

Авлет закатил глаза под лоб, прикидываясь мертвым.

Нарушив дворцовый этикет, Клеопатра сорвалась с места и прыгнула отцу на колени. Он обнял дочку, прижал к груди и отвел с ее лица длинные рыжие волосы.

— За год до рождения этой маленькой царевны, — продолжил царь, — римская армия подавила восстание рабов, которых возглавлял гладиатор Спартак. Их было шесть тысяч. Их тела висели вдоль всей Аппиевой дороги, на протяжении трехсот миль. Трупы оставались на крестах полгода, как предупреждение для остальных. Месть римлян страшна, моя любимая Теа. Мне бы не хотелось видеть, как твое милое личико гниет на столбе. А еще меньше мне бы хотелось болтаться на соседнем кресте.

— Позволь напомнить тебе, Владыка, что мы — не рабы, — заметила Теа.

— Папа, расскажи нам про Спартака, — попросила Клеопатра, зная, что это разозлит Теа.

— Сколько можно! — возмутилась та, прижав руку к животу.

Клеопатра исполнилась подозрений, что ее мачеха снова в тягости. Она уже дала жизни двоим детям — девочке Арсиное, которой исполнилось два года, и маленькому принцу.

— Полгода, — не унимался Авлет. — Ты видела когда-нибудь труп человека, который умер полгода назад? Не мумию, а непогребенный труп? Не слишком приятное зрелище.

— Ты расскажешь нам историю, папа? — снова попросила царевна.

— Клеопатра, мы лучше послушаем нашего гостя. Говорят, он тогда сражался вместе с Крассом.

Девочка спрыгнула с колен отца и села в свое кресло. В ее представлении эти проклятые римляне были невыразимо притягательными.

* * *

Клеопатра заметила, что римлянин украдкой улыбается ей, когда царь отворачивался. Ей польстило такое внимание, и девочка начала улыбаться в ответ. Как и все зажиточные римляне, посол был крепким мужчиной. На его тоге красовалась узкая фиолетовая полоса — знак его ранга. Хотя он не был патрицием, но, по словам Авлета, мог похвастаться крупным состоянием. Римский посол, представляющий свой народ при чужеземных дворах, держался с явным превосходством, хотя и явился сюда с просьбой.

— Мою дочь очень взволновала история о том, как был повержен восставший раб Спартак, — весело заметил царь.

— Повелитель, я прибыл сюда по срочному делу и предпочел бы тешить тебя рассказами после того, как мы все обсудим.

— Да, мои советники предупредили меня, что ты хотел бы провозить пряности без обычных пошлин. Я уверен, что мы сумеем найти решение, которое устроит нас обоих, — промолвил Авлет.

— Господин, я привез тебе письмо от Помпея.

— От самого Помпея, великого полководца? — переспросил царь, расправляя плечи.

— Я встретил его в Иудее. Он ведет войну с иудеями и просит, чтобы ты доказал на деле дружбу между нашими странами. Помпею нужны провиант и солдаты, дабы он принудил эту упрямую нацию к повиновению.

Римлянин протянул Авлету письмо. Царь молча прочел его. Клеопатра заметила, что Теа принялась теребить мочку уха. Это значило, что царица волнуется. С тех пор как год назад Авлет закатил пир в честь Помпея, царь с женой постоянно спорили о том, стоит ли водить дружбу с римлянами. Тогда Авлет долго ворчал, придирчиво выбирая кушанья для пира, и требовал, чтобы каждому из тысячи гостей меняли золотые кубки после каждой перемены блюд, каковых было семь.

«Неужели ты в состоянии праздновать его победу над Сирией? — возмущалась Теа. — Ведь это же твоя родня!»

«Могу, дорогая царица, чтобы ему не пришло в голову уничтожить нас, — ответил царь. — Нас — меня, тебя и наших драгоценных крошек».

Авлет свернул письмо.

— Дружба с Помпеем Великим — большая честь для меня. Можешь передать ему, что я немедленно вышлю и золото, и восемь тысяч солдат.

— Но, любовь моя, — вмешалась Теа, и в ее голосе зазвенели настойчивость пополам с мольбой, — как посмотрят на это жители города?

Она повернулась к послу.

— Видишь ли, господин, неприязнь александрийцев к правящей семье может выражаться весьма ужасными способами. Мятеж — нож острый у горла, когда его не ожидаешь. Ты ведь понимаешь, что мы должны действовать, учитывая желания нашего народа?

Клеопатра сидела неподвижно, но теперь ее терпение иссякло. Что эта Теа себе позволяет, как она смеет открыто противоречить отцу? Девочка знала, что сейчас не ее черед вмешиваться в беседу, но она хотела вступиться за отца.

— Госпожа, Помпей — самый могущественный человек в целом мире. Наш отец желает стать ему другом. Разве это не делает ему честь?

— По крайней мере хоть один человек в моей семье разбирается и в политике, и в дружбе, — заметил царь, бросая укоризненные взгляды на Теа и Мелеагра. — Даже девятилетнее дитя понимает, как важно сохранить добрые отношения с человеком, который усмирил пиратов Средиземноморья и победил царя Митридата Понтийского.

Посол поклонился Авлету.

— На это Помпей и надеялся, владыка. Он верил, что великий царь Птолемей оценит его вклад в политику Средиземноморья и откликнется на просьбу о помощи.

Клеопатра помнила, что отец всегда принимал в расчет мнение римлян. Ей хотелось, чтобы ни напыщенный евнух, ни глупая мачеха не помешали договору Авлета с грозным Помпеем. И прежде чем кто-либо успел вставить слово, девочка обратилась к послу:

— А теперь расскажи, прошу тебя, о Спартаке. Ты был там? Видел его?

— Да-да, — подхватил царь, — давайте послушаем рассказ про восставшего раба. Поведай нам, добрый человек, каким он был.

Судя по всему, римлянину не терпелось оставить разговор о делах, пока Авлет не передумал. Он расправил плечи и набрал в грудь воздуха.

— Спартак был высоким. Сильным. Гордым. По слухам, он был ионийцем. Еще поговаривают, что он родился во Фракии или Македонии.

— Отец, — просияла Клеопатра, — а вдруг Спартак был нашим родичем?

Береника поморщилась, впервые за все утро выдав свои чувства, а Теа с Мелеагром попросту расхохотались. Клеопатру задел этот оскорбительный и фальшивый смех, и царевна преисполнилась презрения к своим родственникам.

— Спартак — это вам не какой-то там простой раб! — воскликнула она с жаром, сжимая подлокотники кресла.

Римлянин спас девочку от неловкого положения. Он перебросил складки тоги через левую руку, а правую простер вперед и начал рассказ так, словно во всем огромном зале он был один:

— Нас было в десять раз больше, чем взбунтовавшихся рабов. Мы окружили их в горах Лукании. Красе предложил им сдаться, но они бросились на наши ряды, готовые сражаться и умирать, как гладиаторы.

Он перевел дыхание и продолжил:

— Тогда я и увидел его. Спартак был высокий, как титан, и бесстрашный, как Посейдон. Его грудь вздымалась, словно утес, а руки были сильными и крепкими, точно у Зевса. Этот демон пришпилил двоих моих солдат к скале. Он толкнул одного на другого и пронзил их одним ударом меча.

Царевна слушала рассказ, затаив дыхание.

— Трое моих людей набросились на него и поразили в грудь и под колени. Но чудовище продолжило сражаться, разя мечом моих солдат, хотя уже не могло сдвинуться с места.

Римлянин приподнял край тоги и показал зрителям старый шрам на бедре, который белел рваной молнией на загорелой обветренной коже.

— Сюда он ранил меня, — пояснил он с достоинством.

Воспоминания вдохновили рассказчика, и он, разгорячившись, поведал конец этой истории — как храбрый Спартак отказался сдаваться, как он продолжал биться, проливая благородную римскую кровь. Как римский центурион, не уступавший отважному рабу в силе и росте, сразил Спартака одним могучим ударом, разрубив его от горла до паха. Посол взмахнул рукой, показывая сокрушительность этого последнего удара, и замер перед Клеопатрой, словно салютуя ей мечом.

— Вот так, моя царевна, и погиб твой Спартак.

Клеопатра перевела дыхание. В зале воцарилась тишина. Потом Теа жестом приказала рабам обмахивать ее опахалами. Авлет вздохнул. Береника скучающе заерзала в кресле. Все молчали.

— Расскажи еще раз! — воскликнула Клеопатра, вскакивая с места.

Девочка задела головой за деревянную кобру на спинке трона и сбила на бок свою корону.

Хармиона, которая простояла все это время, не шелохнувшись, жестом велела воспитаннице сесть обратно. Одно дело, когда царевна восхищалась необузданной фантазией Гомера, и совсем другое — слушать враки о невероятной силе какого-то раба от человека, якобы видевшего все своими глазами.

— Господин, — начала она, — едва ли можно с уверенностью сказать, что этот раб и был Спартаком. Ведь его соратники никогда бы не выдали своего вождя, даже увидев его мертвым.

— Конечно, они все отрицали. Но мы-то сразу поняли. Спартака выдала его мощь.

Было заметно, что вопрос смутил посла.

— Отец, — нетерпеливо вмешалась Клеопатра, — можно, наш гость еще раз повторит свой рассказ? Ну пожалуйста!

Царь милостиво кивнул. И римлянин начал заново, на этот раз по очереди выступая в ролях всех участников — отважного центуриона, восставших рабов и самого Спартака. Под конец он театрально рухнул у ног царевны, распростершись на каменной мозаике пола, которая изображала Диониса.

— Жаль, что я не встретилась со Спартаком лицом к лицу, — сказала Клеопатра отцу, пока слуги помогали гостю подняться и расправить складки одеяния.

Римлянину поднесли чашу с вином, к которой он с жадностью припал.

— Неужели, царевна?

— Да, — серьезно, насколько это возможно для ребенка ее возраста, ответила Клеопатра и сдвинула брови. — Я бы научила его осторожности. Разве он не знал, что Рим нельзя победить?

Береника, которой надоело молча томиться, зло одернула сестру:

— Это почему еще? Что такого в Риме?

— Потому что Спартака поймали и убили. Вот почему, — ответила девочка. — Никто не может победить Рим. Так говорил отец.

— Но свобода значит больше, чем жизнь, — заметила Теа. — Я всегда так считала.

И со значением посмотрела на Авлета.

— Оставим эти вопросы философам, — примирительно промолвил царь, желая сменить тему. — Мне придется отправить вас на учебу в Мусейон. Раз уж тебе так понравился Спартак, скажи, что бы ты сделала, если бы он поднял восстание против нас?

— Я поступила бы так, как римляне, — ответила Клеопатра, к радости Авлета. А сама подумала, что они со Спартаком полюбили бы друг друга и основали бы собственное государство. — Так велит мой долг.

Царь обратился с тем же вопросом к Беренике:

— А ты, дочь моя?

— Я освободила бы греческого раба Спартака и прибила бы к крестам римлян, — усмехнулась она.

Черные глаза Авлета гневно сверкнули.

— Отправляйся в свою комнату, царевна Береника. Ты проявила неуважение к гостю и опозорила корону.

Клеопатра возликовала: отцовское недовольство обрушилось не на нее! Царь выпятил нижнюю губу, будто набрал полный рот воды.

— Два дня посидишь без еды. Ступай. А ты, наставник Мелеагр, пойдешь с нею и объяснишь, что думать надо головой, а не злым языком.

Береника гордо вышла из зала, даже не взглянув в сторону римлянина. Обиженный евнух направился следом за царевной. Клеопатра тихо злорадствовала. Она молилась про себя, чтобы отец выдал Беренику замуж за какого-нибудь противного чужеземца, который заставит ее бросить оружие и заняться воспитанием детей. А еще ей придется учить незнакомый язык, что Береника ненавидела больше всего на свете.

* * *

— Прошу простить мою дочь, — извинился Авлет. — Она сама не знает, что говорит. Боюсь, бедняжка страдает умственным расстройством.

— Горячая девушка, — заметил римлянин. — Чудесная! И очень красивая, если ты простишь мне мою смелость, владыка.

Царь замолчал и некоторое время пристально вглядывался в собеседника.

— Ты слышал когда-нибудь зов Муз? — спросил наконец он.

— Муз? — удивился гость.

И сосредоточенно нахмурился, словно ученик на трудном экзамене.

— Мне, как и Гесиоду, не дают покоя эти волшебные повелительницы. Особенно Эвтерпа. Богиня флейты преследует меня повсюду, даже во сне, увлекая меня в чудесный мир музыки. Она безжалостна и неутомима. Я — раб ее.

Тяжко вздохнув, Авлет склонил голову и уронил руки на колени. Темные кудри закрыли его лицо. Он отвел их рукой и промолвил:

— Вторая госпожа моей души — Терпсихора. Я люблю танцевать. По рождению я царь, а по призванию — артист. Меня тянет в разные стороны, страсти разрывают меня.

Римлянин слыхал, что царь Авлет немного не в себе, что иногда он неожиданно пускается в пляс или начинает петь, но и подумать не мог, что этот спектакль случится прямо на его глазах.

— Ты бы хотел, чтобы я сыграл на флейте? — промурлыкал Авлет, словно предлагая гостю не послушать его игру, а возлечь с юной девственницей.

— Да, отец! — захлопала в ладошки Клеопатра. — Пожалуйста, сыграй нам!

— Тебе пора на учебу, Клеопатра, — вмешалась Теа. — Мелеагр будет ждать тебя.

Царица бросила томный взгляд на посла и, раздвинув сочные алые губы, сверкнула великолепной улыбкой.

— Наш государь — великий музыкант, — промолвила Теа.

Авлет зарделся от ее похвалы. «Нет, — подумала Клеопатра, — она похвалила не мужа, а царя! И одновременно отвлекла внимание римлянина на себя. Она не в силах смотреть на мое счастье, а у меня нет власти просто выгнать ее из зала».

— Ты так добра, любовь моя, — проворковал Авлет и скромно добавил: — Моя семья потворствует моим капризам.

Они уже не раз разыгрывали этот спектакль перед гостями дворца.

— Разве Клеопатра не должна отправиться к своей сестре и Мелеагру? — осведомилась Теа у Хармионы. — Сегодня дети слишком долго находились в главном зале.

Не успела Хармиона проронить и слова, как вмешалась Клеопатра:

— Госпожа, разве я не получу здесь более важный урок? Наш гость — друг и доверенный человек великого римского полководца.

— Девочка права, — улыбнулся царь. — Мелеагр возносит гимны мертвому прошлому. А наш гость — живой свидетель настоящего.

«Победа, — подумала царевна. — Пусть маленькая, но победа».

Один из рабов принес флейту Авлета. Он держал эбонитовую трубочку с инкрустацией из слоновой кости и золочеными клавишами, словно священную реликвию.

— Жестокая госпожа, — воззвал Авлет к своей музе, — божественная и прихотливая Грация, осени меня своим даром, дабы я мог потешить Диониса своей игрой.

Царь прижал руку к груди и закрыл глаза. А потом начал описывать явившееся ему видение.

— Ах, вот она, витает перед моим взором и завлекает в волшебный мир. И в каждое мгновение может покинуть меня. Непостоянная возлюбленная! Останься, госпожа моя! Не улетай. Побудь со мной еще немного, чтобы я мог воздать хвалу Дионису и развлечь моего гостя.

Набрав в грудь побольше воздуха, Авлет извлек из флейты первый звук проникновенной мелодии, моля богов даровать ему свое расположение.

Выводя высокие ноты, царь закрывал глаза, трепеща ресницами, и сжимался в кресле. И расслаблялся, выпячивая огромный живот, когда заставлял флейту петь низким голосом.

Клеопатра мечтательно покачивалась в такт музыке. В эти минуты она любила отца еще сильнее обычного. Сердце девочки переполняла благодарность за все, что он сделал для нее.

ГЛАВА 3

Пение флейты растекалось по дворцу, поднимаясь все выше. Слуги — египтяне, ливийцы, эфиопы и нубийцы — забывали о делах и замирали, вслушиваясь в волшебные звуки. А в комнате, расположенной в конце коридора, бесновалась царевна Береника и молча злился ее евнух-наставник.

Его, хранителя традиций Птолемеев, выставили из зала, как щенка! Мелеагр предпочитал именовать себя именно так — хранитель традиций, поскольку он оставался придворным, пусть и потерявшим право называться мужчиной. «Мой род такой же древний, как и род Птолемеев, — говорил он сам себе. — Мы — жрецы храмов и святилищ, советники царей, регенты и наставники царских детей во всех поколениях, хранители истории правящей семьи и учредители дворцового церемониала».

В каждом поколении высокопоставленной семьи Мелеагра избирался мальчик, которому выпадала честь служить богине. Мелеагру было семнадцать лет, когда он постиг тайны Кибелы. «Ты станешь супругом богини, — сказала ему мать. — Ты будешь земным воплощением Аттиса, жреца Кибелы, ее слуги и возлюбленного. Нет чести выше. К тому же это самый верный способ занять высокое положение при дворе».

Всю жизнь Мелеагр мечтал быть избранным воплощением Аттиса, сына девы Наны. Аттис был прекрасным юношей, который пожертвовал своим мужским естеством, чтобы никогда не возлечь со смертной женщиной и принадлежать только богине. Он был богом-спасителем, который был принесен людьми в жертву, кастрирован и распят на кресте. Его кровь омыла и освятила землю. Плоть этого бога, ставшая хлебом, накормила людей. Самый величественный из всех богов, он восстал на третий день после смерти, явив миру могущество богини-матери. Их вместе перевезли в Рим после поражения Ганнибала, дабы воздать почести за дарованную победу.

Жарким летним вечером, много лет назад, юный Мелеагр надел на голову венок из фиалок — цветов, выросших из капель крови Аттиса, и выпил поданный жрецом напиток. И его захватили видения о жизни бога: любовные сцены между ним и богиней, его жертва, его кровь, брызнувшая на хлеба, и колосья, которые сразу же взметнулись до небес. Откуда-то доносился рокот барабанов, звон цимбал, звуки рогов и пение флейт, которые хором возносили хвалу великой богине. Эта музыка гремела в такт с его собственным сердцем, бурлила в его венах. Жрицы трясли головами, отдаваясь безумному ритму, а жрецы полосовали ножами свои руки и грудь.

Оглушенный и опьяненный, Мелеагр не чувствовал боли, когда взял левой рукой свои тестикулы, а правой — священный кинжал и оскопил себя.

И рухнул в агонии, которая превышала любую мыслимую боль. Очнулся он через два дня, и у его изголовья сидел лекарь. «Я умер и воскрес, — сказал себе Мелеагр, — как и бог Аттис». Его гениталии остались в пещере богини, как приношение, а сам он был направлен ко двору.

Мелеагр верил, что был избран во служение не семьей и не царским указом, а самой Матерью богов. Потому и не терпел насмешек и неуважения, от кого бы они ни исходили. «Я ужинал вместе с царицей и царевнами, — ответил бы он на издевательские намеки. — А где ужинал ты?»

Сам Александр однажды возлег с евнухом, напомнил бы он тем грекам, которых возмущала традиция кастрировать мужчин. Они думают, что выше его лишь потому, что у них между ног болтаются два лишних комочка плоти! Они наивно полагают, что мужественность и плотские радости заключены в мешочке с двумя шариками. Великий завоеватель Кир, которым восхищался Александр, ценил силу и преданность скопцов. Кир заметил, что мерины — смирные животные, но от этого сила их не умаляется. Напротив, в битве или на охоте в них просыпается дух соперничества. Кир обнаружил те же качества у евнухов, которые окружали его в сражениях и при дворе. У скопцов нет жен и отпрысков, они свободны от сентиментальной привязанности к семье и всю нерастраченную преданность дарят своему господину. Ну и пусть у евнухов нет такой впечатляющей мускулатуры! Как говорил Кир, в бою сталь уравнивает сильных и слабых. В Александрии — свои сражения, и оружие может быть каким угодно. Мелеагр избрал объект для поклонения, вооружился знаниями и изготовился к битве.

Только дураки могут рассуждать о том, что скопцы чем-то обделены в жизни. Мелеагр не считал себя обделенным. Царские родственники одаривали его за службу прекрасными драгоценностями. Он жил в великолепных покоях, рядом с комнатами самого царя. Из его окон открывался головокружительный вид на гавань. А еда, которую ему подавали, уступала лишь лакомствам царицы. Искатели приключений обоих полов восхищались Мелеагром и ценили его за моложавость, умение красиво говорить и приближенность к царской семье. Зрелые матроны приходили к нему по ночам, они жаловались на грубость своих любовников и искали более утонченных ласк. Юные и крепкие красавцы из царской родни искали с ним встреч, чтобы обучиться правильному поведению на приеме у царя, и часто заканчивали вечер в его постели. И даже могущественные вельможи из царского совета часто обедали у него, обсуждая политику и церемониал, а вечером скрепляли дружбу легкими любовными играми. Он знал, что такое страсть, и умел дарить наслаждение. И что с того, что у него никогда не будет детей?

У Мелеагра не было никаких прав на эту стройную девушку, которая в бешенстве металась по комнате, но в глубине сердца он знал, что она предназначена ему так же, как сам он предназначен богине-матери. Великая богиня избрала его для служения этой девушке, а та, в свою очередь, отдала Египет под его руку. К сожалению, они не могли стать любовниками, ибо девушки Птолемеев должны хранить невинность до самого замужества. У Мелеагра не было прав на ее руку, ведь в его жилах не текла кровь правителей. Но он знал: Береника должна была стать царицей Египта — и стала бы ею, если бы коварная Теа не совратила царя и не лишила сестру законных прав на престол. Все это открыла ему богиня. Но Мелеагр не мог рассказать об этом Беренике. Девушка с детства привыкла доверять Теа и принимала ее лицемерие за чистую монету. Нет, чтобы сохранить расположение царевны, евнух делал вид, что тоже предан царице. И ждал часа, когда сможет поведать Беренике слово богини и открыть ей глаза.

* * *

— Мой отец — глупец! — выпалила Береника, меряя шагами комнату. Она размахивала кинжалом, пластая воздух. — Надутый глупец, готовый лизать римлянам ноги!

Длинное платье с разрезами по бокам разлеталось от каждого шага, открывая длинные красивые ноги. Береника была выше Теа, хотя ее красоте не хватало мягкой женственности. Ее живые глаза блестели ярко и зло. Рот был слишком велик для полудетского лица, но Мелеагр знал, что пройдет немного времени — и эти губы станут украшением девушки.

— Твой отец — царь, — спокойно напомнил советник, который считал, что нельзя вслух высказывать свое недовольство правителем, какие бы глупости он ни совершал.

— Мужчины нашего рода — жирны и глупы. Говорят, это потому, что мы женимся на своих братьях, а такие браки губят мужчин. Мой отец — живое доказательство, не находишь?

Это было правдой. На протяжении последних поколений Птолемеи действительно порождали слабых, полоумных, истеричных мужчин.

— Я бы не стал поднимать свой голос против короны, царевна. Тем не менее, согласно историческим хроникам, в последние годы цари Птолемеи и впрямь отличались скорее телесной полнотой, нежели твердостью характера. Но браки между братом и сестрой никак не отразились на женщинах Птолемеев. Напротив, в каждом поколении рождалась царица, наделенная необыкновенной мудростью.

Царевна резко остановилась и угрожающе направила кинжал на Мелеагра.

— Ты будто рассказываешь о домашних животных! Не забывай, что женщины нашего рода — царицы древней династии. Нас не разводят, как охотничьих собак!

Он бы обиделся на вздорную девчонку, если бы не сам внушил ей эту непримиримую гордость.

— Царевна Береника, прости мою нетактичность.

— Ты и не должен быть тактичен со мной, наставник, — сказала Береника, не опуская кинжала. — Но никогда не забывай, с кем разговариваешь.

Царевна отвела переднюю полу платья, возвращая кинжал в ножны, которые были пристегнуты к бедру. Затем она села на диван и аккуратно расправила платье на коленях. Мелеагр достал пухлый и увесистый свиток.

— О нет, только не семейная история! Зачем тревожить мертвецов? Почему я не могу просто отправиться на охоту? — простонала Береника.

Мелеагр начал разворачивать длинный свиток, что оказалось непросто без помощи секретаря. Но сегодня лишние уши были ни к чему.

Папирус развернулся, являя семейное древо династии Птолемеев, где каждый член семьи был представлен небольшим портретом. Наставник закрепил свиток на специальной деревянной подставке, которая натягивала и удерживала папирус.

— Тебе понравится урок. Мы рассмотрим женщин вашей семьи.

— Тогда давай займемся самыми интересными, — попросила Береника, устраиваясь поудобнее. — Оставим тех дурочек, которых отравили советники.

Урок оборвал скрип двери. Хармиона ввела в комнату маленькую царевну.

— Царевна Клеопатра пришла на урок, — заявила Хармиона, провожая девочку до дивана.

Евнух и наставница маленькой царевны слегка поклонились друг другу.

— Останься со мной, — попросила Хармиону Клеопатра. Она всегда побаивалась своей старшей сестры.

— Какой ты несносный ребенок! — возмутилась Береника.

— Я не ребенок, — тотчас же возразила девочка. — Я младше тебя совсем чуть-чуть. И я скажу об этом папе.

— Весь мир с трепетом ждет его ответа на твое нытье, — сухо бросила Береника.

Хармиона поспешила удалиться. Клеопатра, хоть и была испугана, постаралась придать лицу самое решительное и злое выражение. Она успела заметить очертания ножен под платьем сестры и сейчас раздумывала, не собирается ли Береника ее убить? А если да, то станет ли Мелеагр защищать ее, Клеопатру? Но старшую царевну, похоже, больше донимала скука, чем гнев.

— Наставник рассказывает историю македонских цариц, — сообщила она. — Мы должны выучить ее на тот невероятный случай, если отец потеряет трон и я действительно стану македонской царицей.

Она повернулась к евнуху и велела продолжать. Мелеагр набрал в грудь воздуха и промолвил:

— Мы начнем с царицы Олимпиады, матери Александра.

— Ее все боялись, — перебила его Береника. — Она вплетала в волосы живых змей!

— Именно. Предполагается, что это дань Дионису. На самом деле она хотела запугать своего супруга, царя Филиппа Македонского. Он предпочитал полигамию и женился на всех варварках, до каких мог дотянуться, — из политических соображений. Таким образом на свет явилась целая толпа царских ублюдков.

Мелеагр поведал, что более всего на свете Олимпиада желала возвести своего любимого сына Александра на престол.

— Македонский двор пестрел возможными наследниками, и между ними постоянно шла борьба. У Филиппа была старшая жена по имени Эвридика, иллирийская воительница.

Евнух указал на портрет старшей супруги Филиппа.

— Вместе с дочерью Кинаной они отправлялись сражаться бок о бок с царем только затем, чтобы убивать жен-соперниц. Олимпиаде ничего не оставалось, как стать такой же сильной и свирепой, да поскорее.

— Неудивительно, что Александр влюбился в амазонку! — воскликнула Береника. История страсти великого полководца к воительнице была любимым местом царевны в жизнеописании Александра.

— Александр привык видеть рядом с собой сильных женщин. Он понимал, что именно мать возвела его на трон. Говорят, ей пришлось ради этого даже убить Филиппа.

— Правда? — вскинулась Клеопатра, впервые проявляя интерес к давно умершей царице. Девочка не любила выказывать любопытство к вещам, которыми увлекалась Береника, но сейчас не смогла сдержать удивления.

— О да. Такова была Олимпиада. Как и многие греческие царицы, — медленно и раздельно произнес Мелеагр. Он бросил эти слова прямо в глаза Беренике, словно зерна в удобренную почву. — Их кровь текла в жилах вашей матери. Когда царь правит неразумно или когда истинный наследник престола находится в опасности, именно царица обязана проследить за сохранением традиций и позволить свершиться правосудию богов.

— Значит, Теа должна направлять отца в политике, а если не удастся, то устранить его? — уточнила Береника.

— Ты думаешь, Теа может убить отца? — вспыхнула Клеопатра. — Папа — царь! Он сам ее убьет!

— Пусть сначала поймает! — рассмеялась Береника.

Мелеагр пожалел о своей несдержанности.

— Царевны, вы поняли меня неправильно. Царица не может просто так взять и убить своего супруга. Царица воплощает в себе мудрость, выдержку и духовную силу, которой боги наделили женскую часть правящей семьи. Лишь в крайних случаях царица может обратить свой гнев на своего владыку.

— А разве помощь Риму — не крайний случай? — уточнила старшая царевна.

Мелеагр замялся. Прежде Береника не задавала таких прямых вопросов. Он собирался рассказать ей одну легенду, которую приберегал для особого случая, когда его воспитанница сумеет провести нужные параллели. Все-таки ей всего четырнадцать лет. А наставник не хотел говорить при младшей девочке, которая обычно словно витала в облаках, но, бывало, выдавала такое, что все лишь диву давались. Хотя ей только семь лет…

— Царевны, вам известна история Птолемея Восьмого?

— Нашего предка, которого называли Брюханом? — спросила Береника.

Мелеагр кивнул, указывая на восьмого по счету царя Птолемея. Девочки подались вперед, чтобы получше рассмотреть портрет. Этот царь отличался огромным животом, который свисал до самых колен. Евнух смотрел на царевен и думал, что они совсем не похожи на сестер. Береника — высокая и красивая, как ее македонские предки, а Клеопатра унаследовала малый рост и оливковую кожу от бабушки-сирийки.

— По этому портрету нетрудно догадаться, откуда взялось его прозвище. Я хотел бы рассказать о его сестре и супруге Клеопатре Второй, замечательной и мудрой женщине. Она — ваша прапрапрабабушка.

Учитель пояснил, что сперва Клеопатра II была замужем за старшим братом, Филометором, и они правили страной вместе. Но когда Филометор погиб в бою, правящие круги решили, что царица должна соблюсти традиции и выйти замуж за своего второго брата.

— За этого ужасного Брюхана! — воскликнула Клеопатра.

— Такого гадкого, — скривилась Береника.

— Тем не менее она исполнила свой долг и продолжала править, в то время как Брюхан потакал своей невероятной невоздержанности.

Обе царевны широко распахнули глаза в ожидании пикантных подробностей, но достоинство и церемониал не позволили Мелеагру пуститься в описание всех похождений древнего царя.

— Довольно упомянуть, что весил он около четырехсот талантов и породил множество незаконнорожденных отпрысков.

Сестры поморщились.

— Вскоре после свадьбы Брюхан решил избавиться от всяких упоминаний о старшем брате, который когда-то выслал его на Кипр. Он убивал философов, художников, ученых и придворных, которые были верны его прошлому царю.

— Какой негодяй! — возмутилась Клеопатра, считавшая, что философы и художники — самые приятные и интересные люди при дворе.

— Это еще не все. Он изменил жене с ее дочерью — своей племянницей, Клеопатрой Третьей. Царь ли совратил девушку или девушка царя, нам это неизвестно, — продолжал Мелеагр, бросив пристальный взгляд на Беренику, которая даже бровью не повела. — Довольно упомянуть, что пока мать спасала головы своих сторонников, неверная дочь забралась в постель царя.

Мелеагр помолчал, чтобы Береника могла как следует обдумать этот намек. «Неверная дочь забралась в постель царя. Неверная дочь забралась в постель царя». Эта фраза эхом отдавалась у него в голове.

— И что сделала царица? Перерезала ему глотку, пока он спал? — поинтересовалась Береника, поглаживая спрятанный в ножнах кинжал. — На ее месте я бы зарезала эту жирную скотину!

Евнух подивился тому, что царевна выплескивает гнев на какого-то древнего царя, а в настоящей жизни не может найти достойную мишень. Младшая девочка молчала, склонив голову набок. Наверное, она тоже потеряла нить рассказа.

— Когда Брюхан уже считал, что справился со своей задачей, Клеопатра Вторая собрала верных военачальников и изгнала злого царя и царевну из страны. На самом деле позже она помирилась с этим чудовищем. По крайней мере, так было объявлено. Царица знала, что Брюхан долго не протянет. Он умер вскоре после возвращения в Египет, а Клеопатра Вторая правила долго и мудро, подчинив своей воле дочь-изменницу. Она правила пятьдесят семь лет. Неплохая награда за страдания, не так ли?

— Награда? — фыркнула Береника, разочарованная таким финалом. — Люди забыли ее. Зато помнят ее паршивого мужа. Разве кто-то сооружает алтари в ее честь? Никто. А про Брюхана ходят шутки и смешные рассказы.

— Потому что после ее смерти Клеопатра Третья, ее дочь, приказала разрушить статуи матери, вымарать ее имя из документов и хроник, перечеканить монеты с ее изображением и умертвить всех, кто ее помнит.

Клеопатра повернулась к сестре, которая привстала с дивана, словно была готова вскочить и убежать.

— Смотри, Клеопатра Третья совсем как Теа!

У Мелеагра мороз пошел по коже. Береника вскочила и развернулась лицом к сестре.

— Что ты несешь? Теа никого не убивала.

— Она отобрала отца у мамы еще до того, как мама умерла. Так все говорят.

Глаза Береники превратились в узкие щелочки, и Клеопатра сжалась в ожидании удара. Она лишь надеялась, что Мелеагр не даст ее в обиду. Просто девочке надоело, что Береника считает Теа чудесной, лучше их настоящей матери.

— Ты просто глупый ребенок! Ты слушаешь всякие сплетни наших слуг, которые еще глупее тебя! — зашипела Береника. — Если бы Теа не вышла замуж за отца, нас бы отослали отсюда. Разве ты не знаешь, что делают цари после смерти своих жен? Они приводят новых цариц, и те рожают новых наследников. А старых выгоняют или убивают. Ты находишься здесь только благодаря Теа. Она вышла замуж за отца ради нас, разве ты не понимаешь?

У Клеопатры из глаз брызнули злые слезы. Береника настолько глупа, что верит всему, о чем ей рассказывает Теа. И все же сестра старше ее. Может, ей что-то известно, чего не знает она, Клеопатра?

— Отец любит меня. Он никогда бы не отослал меня прочь.

— Это ты сейчас так думаешь, — бросила Береника. Затем встала ногой на стул сестры и достала кинжал.

Клеопатра вскинула руки, защищаясь, но старшая царевна только рассмеялась. Она принялась раскачивать стул ногой, заставляя девочку дергаться и смешно дрыгать ногами. После чего Береника выпрямилась, повернулась к папирусу и пронзила Брюхана кинжалом.

— Вот так! — подытожила царевна, любуясь поврежденным свитком. — На сегодня урок закончен.

ГЛАВА 4

— Когда Птолемеи ссорятся с народом, они начинают себя обожествлять. Это древняя, проверенная временем традиция, — объяснял Мелеагр главнокомандующему, прилаживая ему на макушку длинные, заостренные на концах уши.

Они находились в покоях евнуха и наряжались по случаю Большого Шествия — грандиозного представления, на котором Авлет собирался выступать в виде бога Диониса.

— Египтяне могут презирать Птолемеев, но они до сих пор верят, что правители происходят от богов и являются их воплощением на земле. Птолемеи уже три столетия используют эту традицию ради своей выгоды. Она не раз помогала им избежать смерти… и всего прочего.

— У меня не хватает фантазии, чтобы представить себе этого старого флейтиста в виде бога, — засмеялся воин. — Ведь Дионис никогда не весил двести талантов, даже после хорошего пира!

Евнух улыбнулся.

— Кстати, костюм Силена тебе к лицу.

— Неужели?

Главнокомандующему было всего тридцать лет, он был наполовину грек, наполовину египтянин. Должность досталась ему благодаря стараниям Мелеагра. За это молодой воин раз в неделю наносил ночные визиты в покои евнуха, причем нельзя сказать, что он оставался недоволен. Напротив, командующий даже уверял Мелеагра, что ему нравится проводить вечера вдали от шума и суеты казармы, засыпать в объятиях советника, слушать шум прибоя и ощущать на обнаженной коже легкое веяние морского ветерка.

— Я не выгляжу по-дурацки в этом костюме?

— Вовсе нет. Ты выглядишь очень величественно. Царь сатиров, спутник Диониса.

— Ну, тебе виднее, — проворчал молодой мужчина, принимая из рук евнуха роскошный алый плащ и набрасывая его поверх белой туники. Потом он поскреб бороду и сказал: — Наверное, не буду брить бороду. Неохота идти под нож этого мясника, нашего брадобрея. Удивительно, что в прошлый раз он не перерезал мне горло. Я всегда завидовал таким, как ты.

И он провел пальцами по гладкой щеке Мелеагра. Евнух залился краской.

— Давай я прилажу твой хвост, — предложил он, заходя командующему за спину.

Он прикрепил длинный пучок конских волос к поясу воина и вытащил его наружу через специальную прорезь в плаще. Затем Мелеагр принялся причесывать хвост пальцами, чтобы придать ему пышный вид.

— Забавно, мы поменялись местами. Теперь ты сзади.

Мелеагр промолчал. Постельные шутки хороши только во время занятий любовью. Евнух занимал подчиненное положение на ложе, но более — нигде. Командующий выпрямился и сухо произнес:

— Это большая честь для меня: такой благородный человек, как ты, помогает мне одеваться.

Евнух шлепнул воина по твердому заду.

— Так, теперь давай обуем тебя. Ах, как мне нравятся твои ноги! Они такие длинные, такие стройные!

— Зачем заставлять солдат обряжаться в эти тряпки? Неужели мы хуже смотрелись бы в обычной форме? Мелеагр, этот костюм страшно неудобный. Может, прикажешь принести вина? И для чего Авлет решил устроить это дурацкое шествие? Такими вещами уже лет сто никто не занимался.

Мелеагр любовно разгладил складочки белой туники на могучей груди командующего.

— Потому что он попал в переделку. Никому не нравится, что царь послал Помпею деньги и войско. Граждане готовы разорвать Авлета на части. Они считают, что царь продает страну римлянам, лишь бы только удержаться на троне. Потому-то ты, воин, будешь возглавлять процессию. Может статься, на улицах начнутся беспорядки.

Командующий обвил рукой талию Мелеагра и прошептал ему на ухо:

— Может быть, следует позволить толпе сделать свое дело? Ну, все ведь идет по плану.

Мелеагр вздохнул. Конечно, жаль упускать возможность, которая сама идет к тебе в руки. Тем более что Авлет допустил серьезную ошибку, оказав помощь Помпею. Таким образом он отдал Риму Палестину, на которую притязал сам Египет. Но время избавить страну от Авлета раз и навсегда еще не пришло.

— Мы пока не готовы. Законной наследнице царя, царевне Беренике, не исполнилось и пятнадцати лет. Боюсь, что нам поневоле придется удерживать Авлета на престоле еще некоторое время.

— Но сегодня такой подходящий случай, — зашептал молодой воин, оглядываясь через плечо. — На улицах будет полно всякого сброда. Нам ничего не придется делать, просто позволить царю самому надеть себе петлю на шею. Пока Береника не подрастет, страной будет править царица, а потом мы избавимся и от нее.

— Нет, она слишком непредсказуема. Кто мог подумать, что она решит совратить своего отчима? А ведь она была совсем ребенком, и ее мать лежала на смертном одре. Она вовсе не так проста, как может показаться. Эта девчонка способна найти себе нового супруга, причем не того, которого мы ей подберем. Лучше подождать, пока царевна не достигнет совершеннолетия, а потом избавиться от царицы, чтобы Береника стала законной наследницей Авлета. А уж тогда настанет наш черед.

— Наверное, ты прав, — проворчал командующий. — Прав, как всегда. Постараемся, чтобы день прошел гладко. Я знаю, ребята ждут не дождутся праздника. Ходят слухи, что вино будет литься рекой из каких-то огромных бочек.

— Это не слухи, а чистая правда.

— Нашему жирному царьку придется из кожи вон лезть, чтобы загладить свою вину. Конечно, проще всего накормить народ от пуза и как следует напоить. Вот самый надежный способ.

— Спасибо за комплимент. Это была моя идея. Царь спросил меня, как ему снова подружиться с народом. Я ответил, что нужно обратиться к истории и узнать, как с этим справлялись его предки. Большое шествие — эффектная демонстрация силы. Оно успокоит людей, по крайней мере на некоторое время.

— Друг мой, мне начинает чудиться, что ты все предусмотрел.

— Не все, милый. Кое-что случается само по себе. Я только надеюсь, что наши судьбы в руках богов.

— Но когда боги не сообщают нам своих планов, ты сам берешься устраивать судьбы людей, — заметил командующий.

— Боги капризны, я — предусмотрителен. Иногда приходится продумывать различные возможности.

* * *

Клеопатра вскинула голову и подставила лицо прохладному, пахнущему лимонами ветру, который наполнял легкие божественно-живительной силой.

День выдался нежарким, небо сияло чистой голубизной, отчего все вокруг казалось ярким и сочным. По крайней мере, так думала маленькая царевна, пытаясь устоять в колеснице. Еще ее заботил вопрос, хорошо ли она выглядит в новом платье. Она выбрала красный наряд Исиды. Иногда римлянки начинали так ревностно поклоняться этой богине, что их мужья находили это опасным и недостойным для гражданок Рима. Клеопатре нравилось быть опасной для Рима. Если она — земное воплощение богини Исиды, то ей будут поклоняться не в одной, а сразу в двух странах!

Девочка стояла рядом с отцом в колеснице, изукрашенной золотом, слоновой костью и драгоценными камнями. Авлет потребовал, чтобы рядом с поручнями сделали еще одни, поменьше — для дочери. Клеопатра будет держаться за них, прислоняясь спиной к огромному и надежному животу отца. Царь разрешил царевне ехать вместе с ним и показал, как правильно держаться, как сохранять равновесие на резких поворотах, как расслаблять тело и подаваться вперед при неожиданных рывках. Клеопатра заставила себя держаться прямо и не закрывать глаз, прислоняясь к могучему торсу отца, а вокруг все прыгало и дрожало, словно какой-то рассерженный бог наслал на город землетрясение. Из-за тряски во всем теле девочки зародилась странная дрожь, холодной змеей она скользнула вверх по позвоночнику и взорвалась в мозгу. «Не сопротивляйся, — сказал бы ей отец, — ибо тот, кто сопротивляется, терпит поражение». Казалось, еще мгновение — и она вылетит из колесницы.

Кони взволнованно приплясывали на месте, переминаясь с ноги на ногу. Клеопатра даже не шелохнулась. Во-первых, колесница остановилась, а во-вторых, нельзя показывать свою слабость на глазах у стольких зрителей. Авлет стоял, выпрямившись во весь рост, и его великолепный пурпурный наряд развевался на утреннем ветру. Дворцовый брадобрей сделал для него парик из длинных белокурых локонов греческих юношей, что принесли свои кудри в жертву Дионису. Светлый парик обрамлял толстое лицо Авлета, на котором резким контрастом выделялись косматые черные брови. Вместо короны на голове царя был венок из плюща, а в руке он сжимал, словно скипетр, золоченый тирс — неизменный атрибут Диониса. Задрав гордый орлиный нос, Авлет позволил светлым кудрям волной упасть себе на плечи, отчего стал походить на высокомерную юную девушку. В это время придворный живописец набрасывал его портрет, который позже станут чеканить на монетах.

— Они еще поставят мне статую, — заверил он дочку. — Пусть меня запечатлеют таким, каков я сейчас.

— Слон ждет, мой повелитель, — напомнил подошедший сатир.

Клеопатра отметила, что его остроконечные уши чуть обвисли, из-за чего он выглядел немного по-дурацки. Слуги ринулись помогать царю сойти с колесницы, но, к вящей радости зрителей, Авлет оттолкнул их ногой и соскочил на землю с изяществом, удивительным для такого тучного человека. Он протянул дочери руки, и Клеопатра прыгнула в объятия отца.

— Хватит, — заявила Хармиона, оттаскивая царевну от царя. — Так недолго и шею себе свернуть.

— Ты, Хармиона, похожа на злую кошку, — возмутилась девочка, пока наставница поправляла на ней платье. — Тебе всегда не по нраву развлечения. Ты — чистый разум без тела.

— Я — разум, который желает, чтобы тело было в целости и сохранности.

Клеопатра никогда не прислушивалась к предостережениям Хармионы, если они шли вразрез с ее желаниями.

— Сегодня я хочу быть всеведущей, как боги. Жаль, что нельзя быть сразу во всех местах! Что за кошмар — участвовать в шествии вместо того, чтобы любоваться им!

— Тебя разве не предупреждали, что сегодня это может быть опасным? Не отходи от меня ни на шаг. Ты все сможешь увидеть и отсюда, — твердо промолвила Хармиона.

— Не смогу! Я слишком маленькая.

Почему она не такая высокая, как Береника, которая унаследовала отцовский рост и красоту матери? Сестре досталось все самое лучшее, а Клеопатре — остальное. Это нечестно!

— Давай погуляем по большой галерее, пока у нас есть время. Сегодня там собрались все важные господа.

— Ну уж нет. Ты потеряешься в толпе. И что я скажу твоему отцу, когда начнется шествие, а тебя не будет?

— Пожалуйста, Хармиона! Обещаю, буду держать тебя за руку и вести себя хорошо.

На большой галерее собрались вельможи, богатые горожане и гости из чужих земель. Высокие ионические колонны поддерживали тент из ярко-алого полотна, который защищал знать от солнечных лучей. Клеопатра преисполнилась чувством собственной значимости, как только ступила на эту галерею. По всему портику стояли бронзовые, золоченые, мраморные фигуры богов востока и запада и обожествленных предков Птолемеев. Казалось, боги всего мира освятили своим присутствием этот праздник.

Царевна внимательно рассматривала гостей, которые веселились и вели беседы, принимая хорошо продуманные и эффектные позы. Женщины, смеясь, откидывали головы назад, выставляя напоказ великолепные ожерелья из матового жемчуга или блестящих красных гранатов. Любой мог видеть их изящные длинные шеи, щедро посыпанные пудрой. Словно крылья бабочек, трепетали ресницы на подведенных краской глазах, а кровавые губы привлекали большее внимание, чем слова, которые с них слетали. Клеопатра отпустила руку Хармионы и, закинув голову, попыталась повторить движения этих роскошных женщин. Увы, в результате у нее только разболелась шея.

— Сестра, тебе к лицу красный цвет! Ты выглядишь просто божественно, — раздался рядом ломающийся юный голос.

Клеопатра оглянулась и увидела своего двоюродного брата Архимеда, который восседал на спине черной лошади. Сбруя животного была двух цветов — алого и золотого, что указывало на принадлежность всадника к царской родне.

— Братик! Неужели ты стал родичем отца? Или ты просто украл эту лошадь? — спросила девочка, надеясь, что юноша не заметил ее кривляний.

— Сегодня утром к нам пришел посланник и сказал, что с этого дня я призван в царскую семью!

— Ты всегда нравился отцу, — улыбнулась Клеопатра.

Мать Архимеда была двоюродной сестрой Авлета, отец же был неизвестен. Царь всегда принимал близко к сердцу судьбы незаконнорожденных. Иногда Клеопатра рисовала себе в мечтах, что Архимед — ее сводный брат по отцу. Девочке очень нравился миловидный паренек, а будь он ее братом, они могли бы когда-нибудь пожениться.

— Скажи мне, что происходит в голове колонны? Мне отсюда не видно, — попросила царевна.

— Чудеса и ужас, сестренка. Воины наряжены сатирами в плащи алого и пурпурного цвета и увиты лозами. На ногах у них белые сандалии, и дамы судачат, что к концу дня они станут серыми. А ведет их красавец-военачальник, слишком молодой для этой должности. По мнению дам, ему определенно кто-то покровительствует.

— Откуда ты знаешь, что думают дамы, братец?

— Потому что Архимед всегда стремится туда, где дамы, — ответил юноша.

— Да ну их. Что происходит в начале процессии?

— Сатиры и менады, общим числом шесть сотен, несут священные реликвии, — продолжал Архимед развлекать двоюродную сестру. — Восхитительно! Сатиры перемазаны лиловой краской, а в волосах у них — грязь и листья, они ведь должны выглядеть дикими. Брадобреи остались без работы.

— А еще? Еще?

— Головы украшены козлиными ушами, а зады — хвостами. Ослы вырядились ослами. Эти ребята серьезно играют роль свиты Диониса. Они уже успели хорошо приложиться к вину и гоняются за менадами, которых трезвыми тоже не назовешь. Предсказываю: к полудню начнутся безобразия.

— Как я хочу это увидеть! — воскликнула разгоряченная Клеопатра. — Хочу! Хочу!

— Желание дамы — закон для воина, — произнес Архимед.

Он склонился с седла и протянул девочке руку, приглашая забраться на его лошадь. Клеопатра оглянулась, ища взглядом Хармиону, но увидела, что наставница оживленно болтает с одной из придворных дам. Всадник посадил царевну перед собой и тронул коня. Девочка вцепилась в лошадиную гриву и взволнованно завертела головой по сторонам, не обращая внимания на задравшийся подол своего платья.

— Ах, если бы у меня было много глаз, чтобы увидеть все-все! — воскликнула Клеопатра.

Чем больше подробностей этого праздника она старалась запечатлеть в памяти, тем больше новых картин разворачивалось вокруг — впереди, по сторонам, сзади. Архимед прикипел взглядом к трем высоким девушкам, нагим до пояса. У них на шеях блестели золотые ожерелья, спускающиеся в ложбинку между грудями. Девушки стояли перед колонной мускулистых молодых женщин с золочеными крыльями, которые символизировали Нику, богиню победы.

— Видишь тех трех красоток впереди? — спросила Клеопатра, неучтиво показывая пальцем на девушек. — Это наложницы моего отца.

— Хорошо быть царем, — вздохнул Архимед, не отрывая глаз от рыжеволосой девушки, что стояла посередине. Она перебросила волосы за спину, отчего ее левая грудь волнующе приподнялась. Рыжие кудри затрепетали на ветру, словно пышная осенняя крона юного деревца.

— О, они яростно сражались за честь возглавлять шествие богинь победы, и под конец отец сдался и разрешил это всем трем.

— Мудрец, — снова вздохнул юный всадник.

— Знал бы ты, сколько времени папа потратил на то, чтобы отобрать для них ожерелья, кольца и браслеты, — наябедничала Клеопатра, стараясь, чтобы ее голос звучал так же невинно и лукаво, как у дворцовых сплетниц.

— Они такие очаровательные, — восхитился Архимед. — Жаль, что я не видел, как они уговаривали царя.

— Давай поедем дальше, — недовольно отозвалась девочка.

Царевне было досадно, что ее двоюродный брат не сводит своих прекрасных карих глаз с рыжеволосой сирены. Поскольку Архимед даже не шелохнулся, Клеопатра сама ударила пятками в бока лошади.

— Где твои манеры, сестренка? — огрызнулся Архимед, когда они пронеслись мимо красавиц нимф. — Веди себя хорошо, на тебя смотрят служители божества.

Царевна гордо выпрямилась и бросила надменный взгляд в повозку, на которой неподвижными изваяниями высились жрецы и жрицы. Их белые одеяния лениво полоскались на ветру. Повозку окружали растрепанные менады, они держали в руках змей, которые яростно шипели и извивались.

Когда прошествовали менады, толпа зрителей утихла, поскольку следом двигалось зрелище необычайное и потрясающее — исполинский золоченый фаллос тридцати оргий высотой, увенчанный сияющей звездой в полторы оргии. Он был установлен на повозке, которую тащили несколько десятков мужчин. Взгляды зевак были прикованы к гигантской колонне. Тысячи голов поворачивались за проплывающим по улице фаллосом. Следом шли юноши, наряженные в костюм Приапа, похотливого сына Диониса и Афродиты. Между их ног раскачивались гипсовые пенисы, которые озорники поддерживали руками и угрожающе направляли на встречных девушек.

— Насмотрелась? — спросил Архимед. — Хармиона, наверное, уже скликает стражу. И мне придется провести первую ночь службы в тюрьме.

— В таком случае я позабочусь, чтобы там тебя хорошо кормили, — пообещала Клеопатра, оборачиваясь к брату и стреляя в него многообещающим взглядом.

— Ты так великодушна, сестренка? — усмехнулся он.

И пустил лошадь вскачь. А когда девочка от неожиданности ухватилась за его плащ, чтобы не упасть, Архимед весело рассмеялся.

* * *

Мелеагр проследил, чтобы последовательность и все детали шествия полностью соответствовали традиции. Одновременно он беспокоился о том, как бы в нынешнее просвещенное время все это помпезное представление не показалось слишком вызывающим. Послужит ли оно прямой цели — укреплению верноподданнических чувств к царской семье? Или, напротив, сослужит дурную службу? Боги часто смеются над тщательно обдуманными планами людей. Главный устроитель зрелища стоял и смотрел, как мимо него движется фантастическое шествие. Шли босоногие эфиопские вожди, которые несли на плечах слоновьи бивни и стволы эбенового дерева; шагала тысяча верблюдов, седельные сумки которых были набиты шафраном и фиалковым корнем; плыли клетки с павлинами, фазанами и прочими африканскими птицами… Все это яркое великолепие двигалось, качалось, блистало перед взором царского советника, словно странно отчетливое сновидение. Снежные барсы, жирафы, носорог… или даже пара? Мелеагр казался себе капитаном огромного ковчега из священной иудейской книги. Наверное, сегодня перед ним прошли все животные мира!

Сумеет ли юная царевна, четырнадцатилетняя Береника, затмить это пышное действо? Сумеет ли поразить толпу, опьяненную вином и блеском? Вот она, ошибка: он сам приказал разливать вино, чтобы всяк и каждый мог напиться вволю. Когда Авлет стал сомневаться, стоит ли платить такую цену за усмирение разгневанных подданных, Мелеагр ответил: «Разве Дионис не угостил бы почитателей своим любимым напитком?»

И теперь евнух смотрел, как шесть сотен рабов с чашами суетятся у неуклюжей конструкции с вином. По кругу стояли стальные шесты, на которые были натянуты львиные шкуры, а внутри плескались тридцать тысяч галлонов божественной влаги. Кому-то пришлось хорошо постараться, чтобы соорудить такую громадину. Но глядя на воплощение своего замысла, Мелеагр невольно позабыл о беспокойстве и проникся гордостью. Сорок мужчин и женщин топтались и плясали внутри огромного круга, они давили виноград, сок которого мешался с вином, и красный поток низвергался прямо на землю. Это только казалось, что винный водопад вот-вот затопит улицы города, но все равно зрелище было потрясающим. Когда струи вина ударили о землю, даже почтенные горожане не устояли и бросились туда, отталкивая локтями простолюдинов. Некоторым из них так не терпелось, что они смели с дороги рабов, разливающих вино, и сами подставили под струи большие кожаные фляги. В эти фляги поместилось бы достаточно вина, чтобы весело провести немало зимних ночей.

— Пошел, пошел! — поторопил какой-то сатир одного из пьянчужек.

Затем ухватил его за шиворот и отбросил в толпу. Незадачливый любитель выпить рухнул рядом с Мелеагром. Друзья несчастного приподняли его голову и влили ему в рот хорошую порцию добытого эликсира. Вино брызнуло во все стороны. Евнух почувствовал, как липкая жидкость стекает по его сандалиям и пальцам ног. И подумал, что к тому моменту, когда появится Береника, зрители уже перепьются до полного отупения.

Действительно, когда показался Авлет на слоне, его подданные были порядком навеселе. Царь сидел в беседке, закрепленной на спине огромного животного. Беседка была украшена виноградными лозами, фруктами, коронами, барабанами и масками греческого театра. Солнце стояло высоко, его лучи играли на золоте царских одежд, превращая толстого правителя в прекрасного и ослепительного бога. Авлета сопровождали всадники, среди которых гарцевал новичок — юный красавец с длинными волосами. Мелеагр уже решил пригласить сегодня юношу на ужин в свои покои.

При виде следующей повозки евнуха передернуло от отвращения. На ней стояла Теа, которая изображала Афродиту. Она, конечно, не была нагой, как богиня любви, выходящая из моря, но прозрачная зеленая ткань не скрывала изгибов ее тела. Крошечные морские ракушки прикрывали соски царицы. По обе стороны от Теа стояли золотые клетки с ласточками и голубями. Легенды гласили, что эти похотливые пташки вознеслись в небо вместе с Афродитой. Второй ребенок царицы, мальчик Птолемей XIII, сидел у ее ног, изображая маленького Диониса. Мелеагр долго спорил с Теа по поводу его костюма. Всем известно, что плодом любви Диониса и Афродиты стал Приап, и народ поднимет ребенка на смех, когда вспомнит об этом. Царица заявила, что евнух просто упрямится и что никто не посмеет смеяться над богами.

Символично, думал Мелеагр, что царица выбрала для себя образ самой развратной шлюхи Олимпа. Потом, устыдившись, евнух пожурил себя за то, что размышляет как невежда, ничего не смыслящий в древней религии. Судьба назначила Афродиту богиней любовных утех, в этом ее предназначение. К тому же богиня не соблазняла своего божественного отца, Зевса. Хотя имеется мнение, что он ее желал. Так что Афродита гораздо лучше Теа.

Толпу озарил яркий луч света. Все завертели головами, ища его источник, но тут же отвели глаза от слепящей точки. А потом Мелеагр увидел повозку, которую тащил слон. На повозке неподвижно, словно изваяние, стояла Береника. Над головой она держала щит, которым ловила солнечные лучи. Для шествия она облачилась в доспехи и являла собой Афину Палладу, богиню справедливой войны. Ее маленькая сестренка Арсиноя, первенец царицы Теа, сидела рядом, наряженная в козлиную шкуру. Арсиноя изображала великую богиню в детстве. На повозке лежали предметы, которые изобрела Афина: флейты, лошадиные уздечки, колеса со спицами, хомуты, цифры, маленькие модели кораблей и колесниц. Над головой Береники полоскалось знамя с девизом: «Афина времени не теряет». Десятки девушек в воинском облачении кружились вокруг повозки сияющей Береники и задорно вопили: «О-лу-лу!» Боевой клич эхом подхватывали маленькие девочки с крохотными щитами и легкими копьями. Малышки выступали стройными рядами, изображая воинство амазонок.

Царевна казалась настоящей богиней — грозной, неприступной и непостижимой. Ее непокорный нрав и стройное мускулистое тело хорошо соответствовали образу Афины. То ли под воздействием винных паров, то ли в порыве верноподданнических чувств, то ли в восхищении перед великой богиней народ воздел над головой кулаки и дружно заревел.

— О-лу-лу! — закричал Мелеагр, напугав окружающих вельмож, которые впервые увидели, как евнух, всегда невозмутимый, позволяет чувствам взять над собой верх.

Мелеагр заметил, что на него начали подозрительно коситься, но ему было все равно. В ушах звенели воинственные кличи, сердце трепетало от радости. Это знак, да, это знак богини — тот восторг, с каким люди приветствовали Беренику. Он верно угадал ее предназначение. Мелеагр закрыл глаза, вознося молитву божеству, и его вера в Беренику усилилась стократно.

Но советник недолго наслаждался своей победой. На улицу выплыла небольшая повозка в форме каменной лодочки Исиды, матери всех богов Египта. В лодке стояла младшая дочь царя. Ее багровое платье создавало неожиданный эффект по сравнению с длинными темными волосами и детским личиком. Рядом с повозкой шествовали два десятка жриц в черных париках гладкой копной и кроваво-красных одеждах. Улица заалела, багрянец резанул по глазам. В животе Мелеагра зашевелился ледяной ком, ему показалось, что еще немного — и его стошнит.

Клеопатра стояла на корме лодки, раскинув в сторону руки, словно хотела обнять свой народ, защитить его, как сама богиня-мать. Толпа взорвалась восторгом, захлопала в ладоши, а египтяне вскинули над головой тотемы в знак преклонения. Мелеагр не мог не отметить, что Береника подобной чести так и не удостоилась. Глядя на бушующий народ, Клеопатра уверилась в том, что вызывать подобные чувства в людях для нее не составляет большого труда. Это — особый дар, и она обладает этим даром.

Мелеагр тоже это заметил. И подумал, что девочка может доставить много неприятностей. У нее нет красоты мачехи или прав на престол ее старшей сестры. Она так мала, что все привыкли ее недооценивать. А напрасно. Хорошо, что она совсем ребенок. Потому что, в отличие от мачехи, у этой девчонки острый ум. Вот что всегда опасно.

* * *

Под вечер Мелеагр выехал за город, на стадион, чтобы посмотреть, как будут приносить в жертву быков. Их забьют посреди стадиона, зажарят на вертелах и подадут всем желающим — с фруктами и хлебом, а также остатками дармового вина.

Авлет слез со слона, женщины покинули повозки и колесницы, и царская семья разместилась на тронах, установленных на трибуне. Мелеагр и несколько избранных вельмож устроились под царским тентом. Евнух был рад, что ему не пришлось смотреть на состязание артистов, хотя обычно он любил театр. Его мутило, когда Авлет совался не в свое дело. В конце концов, это непристойно. Но сегодня, выступая от имени бога, царь не стал участвовать в соревновании на звание лучшего флейтиста. Победитель, занявший первое место, восседал сейчас рядом с правящей семьей, рука об руку с золотым Дионисом. Это был прелестный юноша с чудными карими глазами и золотыми кудрями, которые волнами падали на плечи. Сегодня ему придется сперва выслушать игру Авлета на флейте, а потом провести ночь в царской спальне. Мелеагр дал себе зарок отыскать потом парня и пригласить к себе на завтрак. Юноша явно приехал издалека, и ему наверняка понравится вид на море с балкона покоев Мелеагра.

Клеопатра сидела рядом с Архимедом и не знала, чем восхищаться больше — шествием жертвенных быков или рукой брата на ее запястье. Она затаила дыхание, когда на стадион начали выводить пять сотен быков. Это заняло полчаса, а то и больше. Время остановилось, пока огромные животные ступали по арене. Каждого вели трое рабов, а впереди вышагивал жрец с косой и четверо подручных с огромным серебряным сосудом для сбора жертвенной крови.

— Какое торжественное шествие, — прошептала девочка на ухо Архимеду.

— Кровь жертвенных животных нельзя расплескать, — ответил тот. — Когда люди едят их плоть и пьют их кровь, они причащаются божества.

Заходящее солнце озарило стадион золотым лучом. На арене появились жрицы. Они повернулись лицом к быкам и в один голос запели: «Снизойди, владыка Дионис, бог подземного мира, спасший мать из Аида. Снизойди, сын Зевса, державший в руках молнию. Снизойди, покровитель винных лоз, зерна и всего, что зеленеет. Титаны растерзали плоть твою. Сегодня мы приносим тебя в жертву, чтобы ты восстал вновь».

И жрицы упали ничком на песок.

— Спаси быков и убей царя! — раздался в тишине нестройный хор злых голосов в дальнем конце стадиона. — Спаси быков! Убей царя!

К первым выкрикам присоединились другие голоса, громче и ближе. Клеопатра поняла, что они пробираются к тронам. Девочка ухватилась за Архимеда, но юноша выдернул руку. Он вскочил, закрывая сестру своим телом. Остальные воины спрятали за щитами царя, царицу и Беренику.

— Бросьте римского нахлебника быкам! — ревела толпа. — Быкам! Быкам!

Забияки начали швырять на трибуну яйца, которые сочно разбивались о тела стражей. Скользкая скорлупа шлепнулась на сандалию Клеопатры. По ступеням скатилась волна родичей, которые размахивали оружием. Сметая все на своем пути, солдаты оттеснили бунтовщиков от царской трибуны. Авлет встряхнул плащ и поправил сбившийся парик. Командующий, все еще в костюме сатира, сообщил, что безопасней будет вернуться во дворец.

Архимед вывел Клеопатру, прикрывая ее своим плащом. Оглянувшись, девочка увидела, как к небу взмыли пять сотен кос, на которых играли лучи солнечного бога Осириса. Но так и не заметила тот мига, когда его брат Дионис, бог быков, безропотно подчинился своей судьбе.

ГЛАВА 5

Гнею Помпею, полководцу

От царя Птолемея XII Авлета

Мой добрый друг,

Боги дают тебе возможность воздать добром за мою последнюю услугу. Я выполнил твою просьбу, чем вызвал недовольство моего народа.

И сейчас крики толпы проникают за стены дворца. Люди требуют разорвать отношения с Римом. Мой народ боится нашего союза, боится, что я приглашу тебя на царствование. Моя семья заперта во дворце, надеясь только на верность стражи и родичей. Ворота поджигали уже несколько раз. Ходят слухи о заговоре.

Посему прошу тебя, добрый друг, прийти мне на помощь так, как пришел к тебе я, — решительно и быстро. Мы должны показать всем, что царя этой земли поддерживает сам Рим. Толпа мятежников не может сравниться с римским легионом, с воинами, которых воспитал ты. Торопись же на помощь своему верному союзнику.

* * *

— Мне уже десять лет. Меня тошнит от скучных уроков Мелеагра, — твердо объявила Клеопатра. — Пора изучать философию и математику. А еще я хочу лучше узнать римскую политику, чтобы помогать отцу при дворе.

Девочка стояла перед троном, скрестив руки на груди. Царевна знала, что уговаривать родителя проще, сидя у него на коленях, но сейчас она была не в настроении и миндальничать не собиралась. Отцу постоянно угрожала опасность, и ей необходимо подготовиться как следует, чтобы смело взглянуть в лицо беде. Клеопатра неплохо разбиралась в тайных рычагах римского управления, но этого мало, чтобы стать царским советником и послом. Теа — царица, Береника — старшая в семье, у царя подрастают двое сыновей, которым и достанется трон после его смерти. Но никто так не предан Авлету, как Клеопатра. К тому же она умнее всех их, вместе взятых.

— А еще, папа, — продолжила девочка, глядя в лицо обескураженному царю, — ты знаешь, что я давно мечтаю заниматься с учеными Мусейона.

Еще до того, как царевна осознала значение этого заведения для всего ученого мира, ей нравилось сидеть во дворе вместе с Хармионой и наблюдать за преподавателями и учениками. Словно хищные вороны, люди в черных одеждах кружили друг возле друга, обсуждая тайны мироздания. Последним приобретением Мусейона стал некий Деметрий, тощий философ-грек, который до этого преподавал в самом Риме. Он был неоплатоником и попутно преподавал римское право и литературу. Именно такой человек помог бы Клеопатре исполнить ее мечту.

— Ну, почему бы и нет? — вздохнул царь. — Я все равно им плачу. Видят боги, казна тратит немало средств, чтобы эти ученые были сытыми и довольными жизнью. Видимо, роскошь и образованность всегда идут рука об руку.

— Если маленькая царевна собирается изучать философию у самого Деметрия, он мог бы заниматься и с твоей старшей дочерью, — предложила Теа.

Клеопатра стиснула руками плечи и, затаив дыхание, выслушала ответ сестры:

— Еще чего! Я видела его. Он похож на летучую мышь, которая шныряет над могилами.

Так и вышло, что начиная со следующего утра ровно в девять часов Деметрия приводили во дворец. Хотя Мусейон находился в том же квартале города, что библиотека и дворец, царской семье было небезопасно появляться на улицах, даже с телохранителями. Черный наряд философа болтался на нем как на палке, короткие и редкие волосы реяли вокруг лысой макушки. Несмотря на внешнюю тщедушность, Деметрий был человеком упрямым и настойчивым. У него хватало терпения читать и обсуждать диалоги Платона с десятилетней девочкой. Клеопатра сказала ему, что хотела бы изучать римскую историю. Но учитель заверил девочку, что юный разум сначала должен впитать великие творения, несущие греческие идеалы добродетели, красоты, истины и знания, а уж потом погружаться в пучины и порочные омуты латыни, зарожденной в «этой выгребной яме».

Хотя Клеопатре не терпелось изучать политические дисциплины, которые могут помочь отцу, ей приходилось довольствоваться Платоном. Ее очаровал диалог «Мено» и вопрос о постижении добродетели. Девочка не могла понять, отчего Хармиона и даже этот старый ученый ворон, казалось, обладали врожденной добродетелью. Они всегда поступали правильно, в то время как остальные, в том числе и сама Клеопатра, постоянно вынуждены бороться с собой, чтобы достичь греческого идеала. Но она хотя бы лучше Теа и Береники, которые и не думали вступать в войну со своими пороками.

— А ты можешь научить меня добродетели? — спросила Деметрия царевна, когда они стояли возле дворцового пруда, в котором благоухающие белые лотосы манили прекрасными лепестками.

— Как доказал Сократ, добродетель даруется свыше. Все знание — а добродетель есть вид знания — заложено в нас бессмертной душою. Этому нельзя научиться. Можно только вспомнить.

— Не понимаю.

— Сократ сказал, что если бы добродетели можно было обучиться, все образованные люди были бы добродетельными. А этого не происходит.

Обтянутые кожей скулы Деметрия дрогнули, тонкая щель рта раскрылась в улыбке. Из-за худобы ученого его улыбка казалась мучительным оскалом. Царевна радостно улыбнулась:

— А ты можешь помочь мне вспомнить добродетель?

— А твоя царственная и бессмертная душа действительно желает и требует этого?

— Да, Деметрий, желает. Я вспомню знание и обрету добродетель.

Девочка крепко зажмурилась, пытаясь вспомнить это самое потерянное знание, но все, что она услышала, был далекий стрекот ласточки.

— Пока я ничего не обретаю, — призналась она. — Но обязательно обрету.

— Полагаю, для этого потребуется время и уединенные размышления, царевна, — предупредил Деметрий. — Крылья мудрости не всегда быстры.

— На сегодня довольно, — сказала Клеопатра, подняв глаза к чистому, безоблачному небу. — Жаль, что я не могу покататься верхом…

— Царевна, иногда ты с головой погружаешься в учение, а иногда поразительно рассеянна, — укорил девочку наставник и упер руки в бока — он всегда так делал, когда был чем-то недоволен.

— Я люблю учиться, Деметрий, но меня мучит… странное чувство.

— Какое? — спросил ученый, смерив царевну насмешливым взглядом.

— Знание что-то пробуждает во мне, но я не знаю, как это назвать.

Это странное чувство давно терзало Клеопатру, и девочка не представляла, что с этим делать. Но в последнее время, когда новые мысли и идеи будоражили ее сознание, она не могла усидеть на одном месте, ее постоянно куда-то влекло, звало к действию. Царевна томилась то ли неясной тревогой, то ли непонятным волнением, и избавиться от этого ощущения помогали лишь физические упражнения.

— Мне хочется все бросить и бежать куда-то, что-то делать.

— Я никак не пойму тебя, — нахмурился философ. — Нельзя бежать от знания. Ты никогда ничему не научишься, если всякий раз, постигая что-то новое, ты будешь мчаться к конюшням.

— Помнишь, как мы вчера дочитали пьесу Софокла «Филоктет»?

— Да. Не прошло и двух минут, как ты выскочила из библиотеки и бросилась к отцу, умоляя позволить тебе прокатиться верхом. Нетерпение — это интеллектуальное самоубийство!

— Просто я так обрадовалась, что все закончилось хорошо и Филоктету не пришлось до конца своих дней томиться на острове, что мне захотелось отпраздновать счастливый финал быстрой скачкой по полям.

— Странная логика, — заметил Деметрий.

— Мой дух бунтует. И мне приходится выплескивать чувства наружу.

Как объяснить этому аскету буйство ощущений, которые распирают ее маленькое тело? Как объяснить ему, бледному скелету с холодным сердцем, что она любит свободу и простор так же неистово, как и его занятия? И постоянно разрывается между этими двумя страстями. И все время заключения в дворцовых стенах она рвется на свободу, прочь из плена.

— В эти минуты я не владею собой, — зардевшись, призналась девочка. — Меня гнетут эти угрюмые стены. От них хочется удрать. К моему пони.

— Может, ты предпочла бы изучать великие творения прошлого в конюшне?

— Ты ничего не понял, Деметрий. Ты такой же, как Хармиона. Вами владеет чистый разум.

— Полагаю, все дело в крови, которая течет в твоих жилах, — вздохнул ученый. — Давай присядем на скамейку и отдохнем.

Он подождал, пока Клеопатра плюхнется на грубую скамейку из кипариса, после чего, медленно сложившись в поясе, устроился рядом.

— Какая еще кровь? — осведомилась царевна.

— Женщины твоего рода всегда обожали лошадей. Двести лет назад на Олимпийских играх царица Египта посрамила всех владельцев лошадей. Ее жеребцы были лучшими. Царицу и ее сестру признали первыми наездницами своего времени, к большому недовольству спартанцев, которые даже хотели снять их с соревнований.

— Ты говоришь совсем как Мелеагр, который сходит с ума по истории Птолемеев, — проворчала девочка. — Откуда ты это узнал?

— Я — ученый, чего никогда не скажут о тебе. К сожалению. А ведь ты обладаешь острым умом. Но тебе не дает покоя твой беспокойный дух.

— Ты меня обижаешь, Деметрий. Я хочу быть ученым!

— Благородное желание, — сухо улыбнулся наставник. — Царица-философ! Но боюсь, что твое предназначение — это действия, а не размышления.

* * *

— Шпионы дорого стоят, мой повелитель. Аммоний посадил Клеопатру на колени, понимая, что это усилит его позицию и ослабит волю царя. Аммоний был греком средних лет, весьма увесистым и плечистым. Он был одет в наряд из превосходного хлопка и благоухал духами, которые сделали бы честь самому царю. Этот грек сколотил целое состояние на жадности римлян, которым не терпелось наложить лапу на египетские богатства. По особому соглашению с Авлетом Аммоний по сниженным ценам закупал товары — а в Египте правящая семья владела монополией на производство многих вещей. Взамен он поставлял царю обильные сведения о римской знати, которая за деньги щедро делилась с ним информацией.

— А что я могу поделать? Римских сенаторов не подкупишь медяками или дешевыми побрякушками.

— Понимаю, — досадливо поморщился Авлет. — Но стоит ли проявлять излишнюю щедрость?

Клеопатре хотелось, чтобы отец пошел навстречу торговцу. Деметрий уже начал преподавать ей латынь, и девочка мечтала о том времени, когда Аммоний научит ее общению с римлянами — как выуживать у них полезные данные и передавать отцу. Вот тогда рядом с царем будет сидеть она, преданная дочь, а не жена-самозванка, и нашептывать ему в ухо мудрые советы.

— Настают опасные времена, владыка, — прогудел торговец. — Риму очень нужны деньги. Пока он вел постоянные войны по всему миру, его казна истощилась. Запасов зерна не хватает, чтобы прокормить армию. Римлянам необходимы деньги прямо сейчас. Еще немного — и всю империю захлестнут восстания.

— Знаю-знаю, Рим снова протянул жадные руки к сокровищам Египта, — запричитал царь.

— Можно подумать, у нас мало своих несчастий, — фыркнула Теа. — Разве новости из Рима помогут нам, когда горожане будут резать нас в постели? Лучше мы потратим деньги на то, чтобы вызнать день, на который заговорщики назначили покушение.

— Восстание в собственной стране — это важный довод в пользу шпионажа, — медленно и внятно, словно ребенку, пояснил царице Аммоний. — Усмирить непокорных можно только силой.

— Да-да, конечно, — пробормотал царь, изучая список издержек, который предоставил торговец. Теа неодобрительно повела носом в сторону папируса, но читать не стала. — И все-таки денег уходит слишком много.

— Повелитель, ты давно бывал за границей? Ты знаешь, как там все дорого? — зачастил Аммоний и от волнения начал качать Клеопатру на колене, словно младенца. — Думаешь, легко добиться встречи с каким-нибудь сенатором? Нет, хотя он прекрасно знает, что я хочу подбросить ему деньжат. К каждому требуется свой подход. Иногда я целыми днями торчу на Форуме, пока не сталкиваюсь с нужным человеком «чисто случайно».

Царь застонал. Царица отвернулась, давая понять, что не собирается заниматься этими делами. А Клеопатра незаметно перебралась на другое колено Аммония, которое не качалось.

— Говорят, новый союз между Юлией Цезарем, Помпеем и этим богатеем Крассом не за горами. Этот Цезарь не остановится ни перед чем. Необходимо заняться им и его людьми, иначе это может печально закончиться для нас. Если ты заключишь союз с проигрышной партией, то — при всем моем уважении к тебе и пожеланиях здоровья и благополучия — можешь остаться без трона.

Авлет подмахнул расписку и передал писцу, чтобы тот выдал деньги. Аммоний вышел следом за писцом, низко кланяясь царю и радуясь удачной сделке.

— Не знаю, кто быстрее опустошит казну, — проворчал царь, — римляне или мои шпионы в Риме.

Клеопатра вернулась в свою комнату, ее ждал обычный двухчасовый отдых. Считалось, что маленьким царевнам вредно бодрствовать в самое жаркое время суток. Клеопатра редко спала, чаще она просто сидела на постели и читала стихи или играла с собаками, обучая их разным забавным фокусам. Девочка не могла дождаться, когда ей наконец исполнится тринадцать лет и дневной сон заменят на получасовый отдых. Когда царевна пожаловалась Хармионе, что она не младенец и ей не нужно спать так долго, наставница посоветовала девочке, пока возможно, наслаждаться передышкой. Но спать днем Клеопатра все равно не могла. Она лежала на полу, обняв пятнистую борзую по кличке Минерва, и обводила пальцем продолговатые пятна на шкуре собаки.

Царевна знала, что имеет все данные для того, чтобы стать отличным шпионом. Она уже говорила на самых разных языках, включая египетский, который оставался загадкой для всех ее предков. Ее историям, как правдивым, так и выдуманным, верили даже самые закоренелые скептики. В седле она держится так же хорошо, как любой мужчина или ее сестра Береника. Ее не укачивает ни на корабле, ни в колеснице. Последнее, по словам Аммония, было очень важным качеством для шпиона. Царь не жаловал тех, кто подвержен приступам морской болезни. Более того, она обожает приключения. Правда, с нее никогда не спускают глаз, особенно Хармиона, которая без устали твердит об опасностях, поджидающих на улице. Царская семья вынуждена сидеть во дворце. Они боятся. Все, даже Береника, которая целыми днями возится с младшей царевной Арсиноей, обучая ее стрелять из детского лука.

У нее, Клеопатры, больше способностей, чем у них всех, вместе взятых. Какой толк от Береники или Теа в шпионаже? Или перед лицом восставших египтян? Теа разве что примется умолять их о пощаде. Береника будет сражаться и погибнет. И никакой пользы государству они не принесут. То ли дело Клеопатра! Она докажет отцу, что способна на большее, чем самовлюбленная мачеха или злобная сестра. И тогда Авлет поймет, что его дочь — единственная, кто достоин сидеть рядом с ним и править от его имени.

Одногодки Клеопатры, египетские девочки, которые выполняли мелкую работу во дворце, носили белые платья. Эти наряды им выдавали уже во дворце. Вчера царевне стало любопытно, как она смотрелась бы в такой одежде. Она насела на маленькую служанку Секки и долго описывала ей страшные пытки, которые ждут египтянку, если она тайком не принесет Клеопатре простое белое платье и цветастый шарф. Семья Секки служила при дворе с незапамятных времен, в течение многих поколений. Ее мать была старшей над дворцовыми прачками. А братья драили огромные медные котлы на кухне, одновременно обучаясь искусству разделывания мяса и дичи. Этим они будут заниматься, когда подрастут. Секки боялась, что ее застукают. Ведь мать постоянно повторяла, что на дворцовой службе нельзя допустить ни одной ошибки.

В двери трижды постучали условным стуком, и в комнату царевны юркнула Секки. Перед тем как войти, девочка осторожно оглянулась по сторонам.

— Я вознагражу тебя, — прошептала Клеопатра, когда египтянка протянула ей сверток с одеждой. — Я прослежу, чтобы тебя назначили ко мне в прислуги.

— А как же то, о чем ты говорила вчера? — насмешливо поинтересовалась девочка.

— А что я говорила вчера?

— Что меня будут мучить, а потом убьют.

— Я сказала, что тебя будут мучить и убьют, если ты не поможешь мне, — поправила ее Клеопатра, натягивая через голову платье из хлопка. — Но ты помогла мне, поэтому я вознагражу тебя продвижением по службе. Если я стану шпионом отца, ты станешь моим собственным шпионом. Понимаешь?

Секки неохотно кивнула.

— Ну, и как я выгляжу?

Царевна была уверена, что с такой золотистой кожей, умением прекрасно говорить на местном языке и с плетеной корзинкой в руках она похожа на обычную служанку. Секки достала из кармана несколько полотенец и заткнула их за пояс госпожи. Теперь Клеопатра действительно выглядела как девочка из дворцовой прислуги.

— Сойдешь за мою сестру, — храбро предложила Секки.

* * *

— В Риме только об этом и говорят.

Клеопатра опустила пузырек с гвоздичным маслом и бросила взгляд на соседний прилавок. Продавец книг, грек по происхождению, разворачивал какой-то свиток. Пробежав глазами текст, он презрительно глянул на человека, который предложил ему этот свиток. То был коренастый римлянин в белом облачении, заляпанном остатками завтрака.

— И ты называешь это поэзией? — снова возмутился грек и вполголоса зачитал: — «Пусть живет и здравствует со своими кобелями, по триста приемля разом, не любя, но лишь надрывая уды им то и дело…»

Он швырнул свиток торговцу, который обиженно прижал папирус к груди.

Катулл! Несомненно, это тот самый злосчастный римский поэт, произведения которого. Деметрий объявил неподобающими для маленьких девочек. Клеопатра рвалась хоть одним глазком взглянуть на его стихи, но наставник заявил, что Катулл — развратник и безбожник. И вот теперь, во время третьего выхода на базар, ей наконец повезло. Каждый четверг, когда дворцовая стража была занята тренировкой во дворе, девочка проскальзывала на кухню и убегала через заднюю дверь. Она дрожала, кланяясь стражнику у ворот и бормоча приветствие на египетском языке, но равнодушный солдат не обращал на малышку внимания и продолжал чистить ногти кинжалом. Наслаждаясь теплым солнцем и прохладным ветерком, девочка мчалась на рынок, в лабиринт прилавков и лотков, где можно было найти все на свете, в том числе такие штуки, о которых Клеопатра даже не подозревала, например чесалки для спины, мазь против вшей, зубочистки и средства для улучшения потенции. В надежде узнать что-либо важное царевна ходила хвостом за странствующими философами, знаменитыми возмутителями спокойствия. Философы размахивали руками, напыщенно излагая свои идеи стайкам молодых людей, которые толпились вокруг них. Девочка прислушивалась к неторопливым беседам мужчин, которые играли в шахматы и болтали о всякой всячине — сырости, пыли, мухах и налогах. И следила за торговцами, которые обсуждали политику и злободневные вопросы. Как она ни старалась, но пока ее добычей стали лишь слово «совокупляться» на эфиопском и наставления старого повара о том, как правильно срывать спелые дыни.

Владелица лотка с благовониями, дряблая старуха с лицом как перезревшее яблоко, подозрительно следила за тем, как Клеопатра отставляет пузырек с маслом гвоздики и тянется за экстрактом лотоса. Нюхая духи, девочка одновременно вслушивалась в разговор, который шел у соседнего прилавка.

— Покажи-ка, есть ли у тебя деньги, девочка, — потребовала торговка.

Царевна встряхнула кошель с серебряными монетами.

— А, тогда все в порядке, — сказала старуха с такой жадной ухмылкой, что любой покупатель со всех ног бросился бы прочь от ее прилавка.

— Грязь! Мерзость! Полная ерунда! Гадость! — продолжал возмущаться грек, разнося новую поэму Катулла в пух и прах. — И что с ним случилось?

Прижав руку в груди, он начал нараспев декламировать:

— «Сколько, Лесбия, надо лобызаний мне твоих, чтоб насытить и пресытить? Так огромно число песков Ливийских, в сильфеносной насыпанных Кирене, меж ораклом Юпитера пустыни и гробницей святой над Ваттом древним…» И это — поэзия? Дрянь это, а не поэзия!

— Мой друг, ты можешь полагать, что это — не стихи, но здесь идет речь о том, что будоражит весь Рим. Лесбия, муза нашего поэта, нашла себе нового любовника. Катулл объявляет, что она не лучше обычной проститутки. Его сердце разбито. Неудивительно, что он поливает грязью всех, до кого может дотянуться. Он обезумел. И не обошел вниманием даже Юлия Цезаря.

Торговец-грек снова отобрал у римлянина свиток:

— Дай взглянуть еще раз.

Юлий Цезарь! Снова это имя. Им нужно будет заняться как следует. Клеопатра знала, что этот человек покорил Испанию и стал ее правителем. А еще у него огромная армия. Аммоний сказал, что он состязался в красноречии со знаменитыми ораторами, его превзошел только сам Цицерон. Юлий Цезарь мог убедить кого угодно в чем угодно.

— Вот здесь, видишь? — показывал римский торговец. — Он называет Цезаря обжорой и развратником. Говорит, что он спит с другим любителем мужчин по имени Маммурино.

Грек начал перечитывать поэму про себя. Хотя его губы шевелились во время чтения, Клеопатра не уловила ни единого звука. Затем торговец поднял взгляд на римлянина.

— А я думал, что в Риме таким не занимаются.

— Цезарь занимается, — пожал плечами римлянин. — Во время первого своего морского похода он переспал с Никомедом, царем Вифинии. Легионеры до сих пор называют его за глаза царицей Вифинии. Я-то знаю, брат моей жены — центурион десятого легиона.

Он достал из сумы еще один свиток.

— А как насчет этого?

Грек прочел его сперва молча, затем вслух:

— «Я не горю желанием поддаться на твои уговоры, Цезарь, а также узнать, какой у тебя характер — веселый или мрачный».

Клеопатра не могла определить, о чем эти стихи. Судя по всему, торговец книгами — тоже. Он вопросительно посмотрел на римлянина и спросил:

— На латыни это, наверное, звучит лучше?

— Перевод отличный, не сомневайся. А если ты не хочешь брать, то Никий с радостью купит все, что я ему предложу.

— Нет-нет, я беру, — поспешно ответил грек, выхватывая свитки из рук собеседника.

Затем повернулся и позвал слугу:

— Мальчик! Отнеси к переписчику, закажи сто копий. И пусть не тратит времени на всякие завитушки на полях! Мне нужны эти копии как можно скорее.

— Сто копий? — поразился римлянин. — Тебе же не понравились эти стихи.

— Здесь сплетни о знаменитостях, люди это любят.

Грек отдал деньги, и слуга побежал к переписчику.

— Ничего нового я пока не могу сказать, — промолвил римлянин. — Сдается мне, дома начинаются беспорядки. Наверное, побуду пока здесь.

Клеопатре стало дурно от запаха лотоса. Она закупорила бутылочку восковой крышкой. Разговор книготорговцев показался ей жгуче интересным.

— Говорят, Цезарь и Помпей собираются объединять войска и возвращаться в Рим. Красе поддержит их деньгами. Такие суммы, какие нам и не снились. Чувствую, добром не кончится.

— Держись от всего этого подальше, друг мой. Власть имущие приходят и уходят, а нам, маленьким людям, нужно заботиться о том, как выжить.

— Ты прав, дружище. Кто знает, как долго продлится союз между Цезарем и Помпеем? Весь Рим в курсе, что прежде Цезарь захаживал к Муции, жене Помпея. Может, и сейчас там бывает. А собственную жену услал, когда застукал ее со своим другом Клодием. Сказал, что его жена должна быть выше подозрений.

— А сам-то водил шашни с царем и с этим мужеложцем, Маммурино, и с супругой Помпея. Вы, римляне, просто насмехаетесь над моралью!

— Мы научились этому у вас, греков.

Мужчины расхохотались, запрокинув головы, так что Клеопатра могла пересчитать, сколько зубов недостает у них во рту.

— Что ж, Помпею рога только на пользу, — сказал грек, отдышавшись. — Наш царь у него в кармане. Вместе с нашими деньгами.

Клеопатра вся превратилась в слух.

— Ты собираешься покупать это масло или нет? — заскрежетала старуха. — Плати денежку, сестрица!

Царевна бросила в нее монетой и снова замерла, стараясь не упустить ни слова.

— Флейтист послал вашему Помпею восемь тысяч египетских солдат, чтобы подсобить ему прижать иудеев, и целую гору золота. Народ просто взбесился, когда узнал об этом. Тут скоро такое начнется! На твоем месте я бы хватал свои денежки и бежал куда подальше.

— А с чего ты решил, что в Риме будет безопасней, чем в Александрии? Возмущенная толпа, которая бродит по вашим улицам сегодня, не идет ни в какое сравнение с тем сбродом, который наводняет Рим.

— Я просто хотел дать тебе дружеский совет, — ответил грек. — Народ волнуется. А когда начинаются волнения, то недалеко и до бунта.

* * *

От Гнея Помпея, полководца

Птолемею XII Авлету, правителю двух царств Египта

Мой друг и союзник,

К сожалению, моя армия до сих пор сражается в Палестине, каждый солдат на счету. Хотя я окружил врагов и держу осаду, иудейские племена продолжают упорствовать. Даже на поле боя они исполняют свои религиозные обряды, если сражение происходит в шаббат. Мне начинает казаться, что они смеются надо мной. Пока мы не покорим их, пусть наша дружба будет залогом того, что я приду тебе на помощь, как только смогу.

ГЛАВА 6

Клеопатра любила Дельту — устье реки, где Нил разветвлялся на много рукавов и казался длинными пальцами, цепляющимися за материк. Ей нравилось смотреть на тучи птиц, кружащихся в сером небе, или на грациозную белую цаплю, стоящую на одной ноге. Влажный северный воздух оседал на волосах туманом, мягко оглаживал кожу. Почва здесь была заболоченной и коварной, и усидеть на непослушном пони оказалось непросто. Клеопатра назвала Персефоной свою молоденькую кобылку, которая отличалась таким же норовистым характером, как и сама царевна. Но в этих краях Клеопатре нравилось далеко не все, например змеи, комары, пауки, множество мелких грызунов с острыми зубками, а главное — Береника. Старшая сестра гарцевала верхом на большом жеребце по кличке Ясон. Она пронеслась так близко от Персефоны, что пони испуганно дернулась, едва не сбросив наездницу в грязь.

— Эта мерзкая лошаденка когда-нибудь свернет тебе шею, сестрица, — бросила Береника, возвращаясь.

Клеопатра удержалась в седле. Но тут мимо проскакали две спутницы Береники, мускулистые ладные девушки-бактрийки, за плечами которых громко хлопали колчаны со стрелами. Их насмешливые взгляды полоснули по младшей царевне.

— Мохама! — позвала Клеопатра, оглядываясь в поисках служанки.

Она незаметно возникла рядом. Мохама была родом из пустыни, ее буйные черные кудри свободно обрамляли смуглое упрямое лицо.

— Видела? Если они хотели меня напугать, то сильно ошиблись, — возмущенно сказала Клеопатра, отважно пытаясь скрыть свой страх.

— Пусть эти твари нас не трогают, а то пожалеют, — кровожадно усмехнулась Мохама.

Греческий она выучила совсем недавно. Ее миндалевидные глаза мерцали мягким золотистым светом. Кожа Мохамы была темного цвета — не черной, как у нубийцев, и не светло-золотистой, как у египтян, а странного смешанного оттенка.

— Не волнуйся. Я слежу за ними вот этими двумя глазами и третьим, на затылке, — заверила служанка.

Клеопатра приметила девушку несколько месяцев тому назад, когда та зажигала лампы в главном зале. Мохама поднимала крышки ламп и наполняла светильники маслом из огромного кувшина. Завороженная высоким ростом и недюжинной силой рабыни, Клеопатра подошла к ней и робко спросила:

— Ты амазонка?

Макушка девочки едва доставала Мохаве до ключиц.

— Амазонки жили на востоке, а я с запада, из пустыни.

На ломаном греческом языке девушка объяснила царевне, что ее поймали в шестнадцать лет или около того, насколько она могла сосчитать по луне. Она с братьями напала на экспедицию царских картографов. Когда Мохама увидела, что враги хорошо вооружены, она начала кружить на лошади вокруг повозок, засыпая песком глаза солдат. За это время братья успели сбежать.

— Ты пожертвовала собой? — поразилась Клеопатра.

— Это была не жертва. Они везли добычу.

Несколько дней царевна наблюдала за Мохамой во время работы, размышляя о том, будет ли такая рабыня ей полезна. Хотя черная девушка не была амазонкой, она походила на них, если только изображения на вазах и кувшинах не лгут. Возможно, она также владела навыками воительниц, в которых настолько преуспели Береника и ее подруги. Береника была старше, выше и глупее Клеопатры, которая подозревала, что бактрийки могут быть подосланными убийцами.

Царевна поделилась своими страхами с Мохамой. На следующий день рабыня вытащила из складок своего хитона изогнутый кинжал с эбеновой рукояткой, инкрустированной кусочками слоновой кости.

— Я принесла царевне подарок, — сказала Мохама, протягивая девочке кинжал. — Это самаритянский нож.

— Я так и знала! — воскликнула Клеопатра, хватая оружие. — Ты настоящая амазонка! Самаритяне — потомки скифов и амазонок. Они сражались кинжалами лучше всех на свете.

— Я не самаритянка, я забрала этот нож у самаритянского солдата.

— Украла, ты хочешь сказать, — поправила Клеопатра, внимательно следя за лицом девушки, не обидится ли.

Та лишь пожала плечами.

— Нет, солдат кое-что хотел от меня, и я дала ему это в обмен на кинжал.

— А что ты ему дала?

— То, что можно давать каждый раз, не теряя ничего.

Клеопатра растерялась, а Мохама спокойно продолжала:

— Весь город бурлит. Царская семья в опасности даже здесь, в дворцовых покоях. Тебе угрожает твоя собственная сестра. Если позволишь, я буду спать на полу у твоей постели. А ты на ночь будешь класть кинжал под подушку. Если в комнату проникнет враг, ему придется сперва убить меня. Может, ты успеешь перерезать ему глотку, пока он будет бороться со мной. Я покажу тебе, как это делается.

— Прекрасно! — возликовала царевна.

Мохама велела Клеопатре взять кинжал, лечь на кровать и сделать вид, что борется с противником. Царевна опустилась на постель, осторожно сжимая оружие в правой руке. Свободной рукой Клеопатра вцепилась в одеяло, а кинжалом принялась кромсать подушки, помогая себе коленями. Внезапно чья-то нога прижала ее к кровати. У Клеопатры разжались руки. Мохама ухватила девочку за волосы и отвела ее голову назад. После чего нагнулась и медленно провела по горлу царевны пальцем. Затем шепнула ей на ухо, почти коснувшись кожи горячими губами:

— Вот так, враг короны! Твоя голова уже не твоя.

Сердце царевны бешено колотилось. Она не могла ни вздохнуть, ни пошевелиться. Ей казалось, что Мохама каким-то чудом сковала ее тело, вырвала волосы и свернула шею. У девочки не было сил, чтобы вымолвить слово. Наконец рабыня отпустила Клеопатру, помогла встать и поправила на ней одежду. Малышка обняла себя за плечи, пытаясь защититься неизвестно от чего.

— А теперь я буду врагом, а ты будешь сама собой. Ты придешь мне на помощь.

Но Клеопатра словно окаменела. Мохама подняла нож и протянула царевне.

— Раз пришлось сражаться, нужно быть смелой. Возьми кинжал, только не полосни меня.

Теплая рукоять вернула девочке силы. Словно она проснулась после долгого сна свежей и отдохнувшей и ей предложили новую игру.

— Да, я готова. Я зарежу любого врага! — воскликнула Клеопатра, взмахнув оружием.

— Царевна веселится. В убийстве нет ничего веселого. Лучше потренируемся без кинжала, пока ты не научишься. Я всего лишь рабыня, и моя голова многого не стоит, но мне она нравится.

Клеопатра рассмеялась и отложила нож. Когда Мохама опустилась на кровать, царевна наступила ей на спину, прижимая к постели. А затем уселась сверху. Мохама раскинула руки в стороны. Царевна попыталась схватить ее за запястья, но прежде чем она успела опомниться, обе девушки скатились с подушек и Клеопатра очутилась на холодном полу. Мохама поймала обе руки девочки и прижала их над головой царевны.

— Тебе еще многому предстоит научиться, царевна. К счастью, мужества тебе не занимать.

В тот же день Клеопатра явилась к дворцовому смотрителю и потребовала, чтобы рабыня Мохама стала ее личной служанкой.

* * *

Следуя совету Мелеагра, царская семья покинула Александрию перед рассветом, когда чернь спала и видела сны. Клеопатра знала, что путешествие будет не из легких, но не колебалась ни минуты, когда Авлет предложил «немного поохотиться» в районе Дельты. Ей хотелось убраться подальше от бунтующей толпы и Теа, которая снова была беременной и наверняка останется во дворце.

Кавалькада всадников и вереница повозок вытянулась длинной змеей, которая двигалась по болотам с шумом и гамом. Охотничьих собак везли в клетках. Борзые, натасканные на зайцев, и индийские псы, обученные искать и преследовать более крупную дичь, заходились лаем, будто старались перекричать друг друга. За царской свитой ехали двенадцать повозок: в трех размещалась личная прислуга царской семьи и их родичей, в двух сидели повара и их помощники, еще две были нагружены утварью и огромными кувшинами, а четыре везли тенты и спальные принадлежности для всей компании. В последней, двенадцатой повозке восседала наложница царя со служанками, на тот случай если Авлет пожелает развлечься во время путешествия.

Десяток родственников скакали рядом с царем и его детьми. Авлет путешествовал верхом на норовистом жеребце из породы, выведенной в Греции. Царь ценил лошадей этой породы выше арабских и ниссийских скакунов, которые пусть и были сильнее и выносливее, но для охоты не подходили: их крупные головы мешали как следует бросить копье. Оказавшись за городом, царь словно позабыл о всех государственных делах и неприятностях.

— Говорят, Александр предпочитал индийских собак. Из персидского дворца Дария он вывез тысячи псов, — громко сообщил Деметрию царь, стараясь перекричать собачий лай.

Философа пригласили с собой в награду за успехи младшей царевны в учебе.

— Деметрий, сегодня ты увидишь мою борзую Ауру в деле.

— Отец назвал ее так в честь собаки Аталанты, — пояснила Клеопатра.

— О богиня-девственница, великая победительница Калидонского вепря, будь благосклонна к нашему путешествию! — воскликнул Авлет. — О служительница Артемиды, освяти наше оружие, пробуди нюх наших псов, направь наши копья и стрелы в сердце добычи, и пусть ни человек, ни зверь не пострадают незаслуженно! Мы принесем жертву на твоем алтаре и возблагодарим тебя жертвенной кровью!

Тощий Деметрий заерзал в седле, вымученно улыбаясь. Клеопатра знала, что учителю были глубоко безразличны и прогулка на свежем воздухе, и пролитие жертвенной крови на алтарях.

— Это у меня от предков, друг мой! — засмеялся царь. — Птолемеи всегда были заядлыми охотниками, начиная с Птолемея Первого, который выезжал на охоту вместе с Александром.

— Да, Александр Великий был самым знаменитым охотником всех времен и народов, — кивнул Деметрий, который уже научился поддакивать правителю. — Не считая, конечно, бога Геракла.

— Все мои предки были славными охотниками. Ну, кроме Брюхана, который не любил охотиться. Он говорил: «Давайте лучше поохотимся за красивыми девчонками».

Авлет вскинул правую руку к небесам, словно желая охватить все необъятное болото, простирающееся до самого горизонта.

— Я тоже люблю красивых девчонок, — подмигнул он философу. — Но нет ничего прекрасней, чем помериться силой с разъяренным диким вепрем. Когда мне было десять лет, я прочитал, как Александр одной рукой свалил льва. И с тех пор охота стала моей страстью.

Клеопатра поспешила вмешаться:

— Отец, ты воспитал меня на тех же книгах, какие читал в детстве сам. Почему же ты не позволяешь мне познать радость охоты на крупную добычу?

— Царевну терзают недостатки, связанные с ее возрастом, владыка, — пояснил Деметрий.

— Но Александр в десять лет наверняка охотился вместе с отцом, — продолжала стоять на своем царевна.

— Потерпи, малышка. Ты скоро вырастешь.

* * *

Клеопатра стояла в чаще леса. На ней были светло-зеленый хитон и охотничьи кожаные сапоги. В руках она держала такой же лук, как у бактрийских соратниц Береники, а правое плечо оттягивал колчан, полный стрел. Узкая и грязная звериная тропа, к которой вышла Клеопатра, была истоптана следами копыт, причем каждое копыто — больше ступни царевны. Над тропинкой нависало большое сухое дерево, голый ствол казался похожим на могильный камень. Сиреневые пятна высохшей плесени на коре празднично блестели и выглядели как драгоценные аметисты на скелете. Девочке хотелось потрогать это природное украшение, но она не решилась.

Перепрыгивая из одного следа в другой, Клеопатра вскоре добралась до большого вяза, настоящего великана среди деревьев. Скрюченные корни впились в землю, словно когти диковинного дракона, раскидистые ветви закрывали собой небо. Под деревом гордо стоял лев, попирая лапами ловчую сеть. Его голова и лапы были несоизмеримо велики, бока раздувались и опадали, а злобные глаза влажно сверкали. Зверя окружали пятеро всадников и юноша с царской эмблемой на груди охотничьей туники. Сам царь стоял перед мордой льва, меряясь взглядами с огромным животным.

Царевна сразу узнала своего далекого предка. Это его мумия покоится в стеклянном саркофаге в центре города. Города, который назвали в честь этого человека. А рядом стояли его соратники — герои преданий и легенд, с детства дарившие повелителя своей любовью и верной службой: Селевк, Лисимах, старик Антипатр, флотоводец Неарх и горбоносый Птолемей. Александр был великолепен — мускулистый, гордый и прекрасный. Хотя высоким его не назовешь. Из-за этого Клеопатра прониклась к царю еще большим обожанием. Всю жизнь девочка мечтала попасть в древние времена и познакомиться с этим великим человеком. Клеопатре грезилось, что так и было, что Александр был ее верным и любящим другом, просто историки умело это скрывали. «Если бы он узнал меня получше, — мечтала царевна, — он навсегда стал бы моим, а я принадлежала бы только ему». Правда, Деметрий пытался развеять ее наивные фантазии, утверждая, что великий полководец чересчур любил женщин, чтобы хранить кому-то верность. Но сейчас он послан ей, Клеопатре, самими богами.

— Брат, — позвала царевна и встала между царем и львом.

Александр заговорил с ней любезно, словно знал Клеопатру всю жизнь:

— Отойди в сторону, сестра. — А потом обратился к зверю: — Лев, повелитель животных, чьи внутренности кентавр отдал Ахиллу, дабы умножить его силу, приготовься к смерти!

Александр поднял копье, и в этот миг лев прыгнул. Его брюхо закрыло небо над головой Клеопатры. Царь успел пронзить копьем живот чудовища, но был выбит из седла. Лев ударил противника когтями по лицу, оставляя кровавые царапины на щеках молодого воина.

— Друзья, помогите! — воскликнул царь, обагренный кровью зверя, которая хлестала из страшной раны в животе льва.

Клеопатра потянулась к своему колчану, но обнаружила, что он пуст.

— Дедушка! — взмолилась девочка. — Стреляй! Спаси царя!

Птолемей достал из своего колчана стрелу с золотым наконечником. Он наложил стрелу на лук и прицелился. Но не в зверя, а в Клеопатру. Девочка рванулась бежать, однако ее ноги словно приросли к земле. Когда стрела сорвалась с тетивы, царевна упала. Ее спина страшно хрустнула, и Клеопатра покинула тело.

Теперь она видела всю сцену сверху, причем ее поле зрение странным образом сузилось. Она смотрела словно сквозь красное стеклышко, но различала все детали с поразительной ясностью. Александр стоял под деревом, одной ногой попирая мертвого льва. Кровь все еще сочилась из раны в боку зверя. Птолемей вскинул лук, приветствуя царевну. Оглянувшись по сторонам, Клеопатра поняла, что она стала орлом.

* * *

Она проснулась. Во рту было сухо, сердце колотилось в груди. В первую минуту Клеопатра не могла привыкнуть к тому, что у нее нет крыльев. Затем она задумалась над своим сновидением. Что бы это значило? Она никому не могла рассказать о видении, кроме Деметрия, а ученый не верил в вещие сны.

Умывшись и позавтракав, царевна оделась. Ее наряд дополняли высокие кожаные сапоги и легкая накидка, поскольку утро было прохладным. Широкополая шляпа защитит лицо от солнца, которое скоро начнет припекать вовсю. Девочка ехала верхом на сонной и теплой Персефоне. Болота заволакивал утренний туман. Царь объявил, что женщины — Береника, Клеопатра и их спутницы — будут охотиться на зайцев в компании двух юношей, которые расставят ловчие сети. Еще с ними останутся два охранника. А мужчины и воины займутся крупной дичью, их ждет сражение с диким вепрем.

— Если, конечно, мы его найдем, — со смехом добавил Авлет.

— Царь и отец мой, — хрипло промолвила Береника, — мне уже шестнадцать. Я и мои женщины привыкли охотиться в любое время года. Позволь мне заметить, что стреляю я получше, чем даже ты.

Среди родичей послышалось хмыканье, бактрийки захихикали. Рослая, отлично сложенная Береника действительно превосходила отца в искусстве стрельбы.

«Если она поедет охотиться на крупную дичь, я тоже поеду», — решила про себя Клеопатра. Девочка разрывалась между двумя желаниями. Ей одновременно хотелось, чтобы отец отказал вздорной сестрице и чтобы он согласился — тогда будет легче напроситься вместе со всеми.

— Если царевна Береника желает заниматься делом по душе, пусть сперва заведет собственное царство. А здесь царь — я, и женщины будут делать то, что я прикажу. А сейчас вознесем молитву Артемиде, владычице…

— Богиня охоты — тоже женщина, — вмешалась Береника.

— А царевна Береника — не богиня, а смертная, — парировал царь.

Береника поспешила продолжить спор, пока отец не начал молитву.

— Как же так, отец, ведь ты называешь себя Новым Дионисом? Разве земные боги рождают смертных детей? Прости, я не очень хорошо разбираюсь в делах богов.

В наступившей тишине слышалось лишь фырканье лошадей, которые чуяли запах животных на звериной тропе, по которой им вскоре предстояло бежать. Придворные, родичи, слуги, рабы — все застыли в седлах. Боясь повернуть голову, они искоса посматривали на правителя.

Густые черные брови Авлета гневно сошлись над переносицей.

— Пусть госпожа диких зверей натравит на тебя Калидонского вепря, который разорвет тебя в клочья за то, что ты осмелилась дерзить царю!

Береника невозмутимо выслушала проклятие отца. Авлет поднес к губам рог из черепахового панциря и протрубил начало охоты. Все мужчины, не медля ни минуты, поскакали на запад. Лишь Деметрий, следуя за царем, оглянулся и приветливо посмотрел на Клеопатру.

Береника, Клеопатра, обе бактрийки с луками и колчанами, полными стрел, и рабы-ловчие проводили уезжающих завистливыми взглядами. Равнодушными остались лишь оба стражника. Шесть неугомонных псов толкались в клетке, которая стояла в отдельной повозке. Правил лошадьми старый киликиец, который до того, как его скрутила болезнь, был главным смотрителем гончих.

Береника оглядела всю компанию.

— Тот, кто ничего не убьет, не возляжет сегодня на пиру, — заявила девушка, глядя прямо на свою младшую сестру.

— У костра никто не ложится, сестра, разве что пьяные, — ответила Клеопатра.

Она ударила пятками в круглые бока Персефоны и поскакала к заросшей травой низине. Пускать пони в галоп она опасалась, поскольку никогда еще не ездила здесь верхом.

Первым взял след охотничий пес Фараон. Береника обогнала сестру перед спуском в неглубокую лощину. Сверху Клеопатра увидела маленького коричневатого зайца, который мчался во всю прыть, удирая от Фараона. Царевне показалось, что длиннолапый пес летит над травой, не касаясь земли. Это был самый изящный и грациозный зверь, какого она видела. Неожиданно Фараон резко затормозил, отчего его передние и задние лапы переплелись. Заяц обманул собаку, кинувшись обратно по следу. Теперь зверек скакал позади сбитого с толку Фараона, чудом вывернувшись из-под копыт Ясона, коня Береники.

— Вот он! — закричала Клеопатра, когда заяц пролетел мимо нее, выбравшись из низины.

Фараон снова взял след и теперь бежал перед Персефоной. Пони Клеопатры возглавила погоню. Девочка пригнулась к шее лошадки так низко, что чувствовала пряный запах ее шкуры и слышала тяжелое дыхание. Царевна любила неистовую скачку, когда всадник полностью отдается на волю коня, не помня и не ощущая себя. Перед глазами все кружилось, она становилась частью лошади, которая на полном скаку избегала больших камней и низких веток благодаря звериному чутью.

Заяц бросился под ствол наклонившегося дерева и попался в сеть, расставленную ловчими. Клеопатра натянула поводья и спешилась. Персефона, вся взмыленная, дрожала.

— Тихо, тихо, — успокаивала испуганную лошадку Клеопатра.

Когда девочка приблизилась к сети, Фараон угрожающе зарычал.

— Отойди, Фараон, — приказала царевна, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно тверже. — Назад!

Пес сделал два шага назад, продолжая скалиться.

— Ты не укусишь меня, — спокойно сказала Клеопатра.

Когда подъехали остальные, девочка доставала вымотанного гонкой зверька из сети.

— Он до сих пор дрожит, — сообщила она Беренике.

Одна из спутниц сестры вынула нож.

— Мы отпустим его, — сказала Клеопатра.

— Фараон — мой пес, — заметила Береника. — Я буду решать судьбу этого кролика.

— Это же игра, сестра. Кролик хорошо поработал. Он храбрый и находчивый. Пусть живет. Так велят поступать философы.

— Заяц — наш ужин, — ответила Береника, выпрямляясь в седле и являя окружающим всю стать и гордость юной царевны. — И философам он не достанется.

Клеопатра прижимала к груди маленький комочек меха. Мохама встала рядом с госпожой. Ловчие переглянулись. Бактрийки замерли за спиной Береники. Оба стражника еще не успели подъехать достаточно близко, чтобы слышать спор.

— Хорошо, сестрица, отпускай добычу. Я поймаю себе другого зайца, — засмеялась Береника, дернув поводья Ясона. — Этот уже отблагодарил тебя.

Клеопатра опешила, услышав, что сестра отступилась, а потом увидела, что кролик уронил несколько темных катышков на сгиб ее руки.

Старшая царевна развернула коня и увидела перед собой совсем иную добычу. Из лощины выбрался дикий вепрь и уставился на Беренику. Все четыре копыта спокойно и грозно стояли на земле. Береника так резко натянула поводья, что Ясон встал на дыбы.

— Не подходи, царевна, — приказал один из стражей. — Нужно уйти отсюда осторожно и медленно.

Не обращая на него внимания, Береника протянула руку к бактрийкам. Одна из них бросила копье, которое царевна легко поймала, не сводя глаз с кабана.

— Нет, царевна, — свистящим шепотом взмолился охранник, стараясь не раздразнить зверя.

Но Береника уже отводила копье. Ударив Ясона пятками, девушка поскакала к вепрю. Зверь неподвижно следил за ней, а когда Береника подъехала поближе, бросился вперед. От неожиданности царевна метнула копье так сильно, что упала с коня. Оружие ударилось о бивень кабана и отскочило в сторону. Бактрийки принялись всаживать в зверя одну стрелу за другой, но сильно повредить дикому вепрю они не могли. Береника откатилась в сторону. Кабан выместил ярость на беззащитном Ясоне. Вепрь пронесся под брюхом коня и выскочил из-под его задних ног. Жеребец рухнул на землю, неистово брыкаясь.

— Ясон! — завыла Береника, моля про себя безучастных богов спасти ее любимого коня, который бился на земле, истекая кровью.

Клеопатру замутило. Мохама обняла девочку. Бактрийки продолжали осыпать зверя стрелами, но, хотя одна стрела угодила ему в глаз, вепрь держался на ногах.

Один из ловчих ухватил топор, однако не осмеливался подойти к разъяренному животному. Бактрийка схватила копье и начала осторожно приближаться к упрямому вепрю. Уцелевший глаз зверя злобно оглядывал поле боя. Храбрая охотница потрясала копьем, дразня кабана. Она давала время своей спутнице прицелиться получше. Вторая бактрийка крикнула подруге на их родном языке:

— Под шею, любовь моя! Это его слабое место. Бей, когда я выстрелю. Нам помогут боги.

Нежное обращение удивило Клеопатру, которая одна из всех прочих понимала этот язык.

Стрела сорвалась с тетивы и ударила вепря в ухо, отчего зверь откинул голову, открывая уязвимую шею. Вторая бактрийка метнула копье. Кабан собрал последние силы и бросился на нее. Безоружная девушка упала на спину, не устояв перед бешеным напором. Мохама оттолкнула Клеопатру, вырвала из рук оцепеневшего ловчего топор и, громко закричав, разрубила вепрю спину. Раздался тошнотворный треск, и кабан упал. Бактрийка-лучница поспешила к своей подруге, которая в беспамятстве лежала на земле. Клеопатра не сводила глаз с поверженного и окровавленного циклопа. Мертвый кабан выглядел гораздо меньше, чем живой. Береника обнимала несчастного Ясона. Затем она встала, вскинула к небесам руки, обагренные кровью коня, и принялась проклинать богов.

Когда все успокоились и направились к лагерю, лучница-бактрийка спросила у Мохамы:

— Где ты научилась обращаться с топором, дикарка?

Клеопатре не понравились интонации, прозвучавшие в ее голосе. Девочка напряженно ожидала, что ответит рабыня, опасаясь, что на сегодня неприятности еще не закончились.

— Меня научил один охотник-перс, — спокойно ответила Мохама.

— Как же ты училась, когда у тебя был полон рот? — рассмеялась лучница, уже позабывшая, что эта дикарка спасла от смерти ее подругу.

— Не беда, когда рот полон, — усмехнулась Мохама, — беда, если голова пуста.

* * *

Клеопатра ела жадно и поспешно, не обращая внимания на жир, который стекал по пальцам и щекотал руки до самых локтей. Вепрь, зажаренный над костром, оказался сочным и восхитительным на вкус. Сидя под открытым небом, царевна самозабвенно набивала живот. Именно так и следует поедать свежедобытую дичь. Девочка подняла голову. Звезды усыпали небо, словно миллион серебряных монеток. Наверняка богам пришлась по душе сегодняшняя охота.

После ужина Авлет остался у костра вместе с родичами и друзьями. Клеопатру попросили заново рассказать о том, как был убит дикий кабан. Девочка краем глаза следила за Береникой, стараясь угадать, нравится ли сестре ее рассказ. Но Береника оставалась равнодушной. Наверное, до сих пор оплакивает своего любимого коня Ясона. Старшая царевна лениво прислонялась то к одной бактрийке, сидящей справа, то к другой, которая сидела слева, и было непонятно, слышит ли она хоть слово.

Когда Клеопатра закончила рассказ, пламя превратилось в жаркие уголья. Царь осушил остатки вина из кубка. После чего воздел руки и провозгласил:

— А теперь спать!

Но Клеопатре не хотелось уходить отсюда, прохладный ночной воздух так приятно холодил кожу.

— Отец, может, ты нам что-нибудь расскажешь? — попросила девочка.

— Боюсь, что Каллиопа, прекрасная муза сказителей, покинула старого бедного пьяницу. Она не любит, когда я слишком усердно возношу хвалу Дионису, — ответил царь, помахав пустым кубком.

— А ты призови эту непостоянную музу и попроси ее снизойти к тебе. Твои дочери и товарищи ждут.

Царь вздохнул.

— Каллиопа, спутница великого слепца Гомера, снизойди к твоему покорному слуге, поклоннику твоей сестры Эвтерпы!

Авлет вознес очи к небу, потом сокрушенно покачал головой.

— Бесполезно, я слишком много выпил.

— Все равно расскажи, отец, — не унималась Клеопатра, прижимаясь к толстому брюху царя. — Расскажи, как ты взошел на трон.

Она любила эту историю, историю возвышения своего отца. В ней шла речь о матери — Клеопатре V Трифене, которая родила Теа, Беренику и саму Клеопатру.

— Помогите мне, девочки, — попросил Авлет.

Клеопатра и Мохама ухватили царя за руки, больше похожие на медвежьи лапы, и помогли подняться. Правитель набрал полную грудь воздуха и оглядел слушателей, привлекая внимание всех и каждого.

— Я незаконнорожденный, — тихо и печально начал он. — Таково начало моей истории, но, если будет на то милость богов, далеко не конец. Моя мать была прекрасной сирийской царевной, в ее жилах текла кровь царей Македонии. Она вела свое происхождение напрямую от Селевка, великого соратника Александра. Мой отец, Латир, встретил мою мать, когда находился при сирийском дворе. Он не взял ее в жены потому, что уже был женат на нелюбимой второй супруге и второй своей сестре, Клеопатре Селене. Он любил мою мать и оставался с нею, пока его не призвали на египетский трон.

Авлет помолчал, затем продолжил:

— Я вырос в Сирии, в доме матери. Она не стала нанимать для меня учителей и сама обучила меня писать и читать. У нее был прекрасный голос, глубокий и трагический. Затем меня послали учиться в Афины. Именно там, друзья мои, я научился играть на флейте. Я и помыслить не мог о том, что когда-нибудь стану царем. Я был ублюдком, изгнанником и музыкантом, самым неподходящим правителем для царства Птолемея Первого Спасителя. Когда мой отец умер, на трон взошел мой безумный двоюродный брат, Птолемей Одиннадцатый Александр. Следуя традиции, он взял в жены свою старшую сводную сестру, а три недели спустя убил ее. И настал день, когда толпа ворвалась в гимнасий, где он занимался, и перерезала ему глотку. «Кто творит царей Александрии? Мы!» — кричали мятежники.

Авлет вздохнул.

— Так и вышло, что, кроме меня, не осталось наследников на царский престол. Однажды я сидел в саду вместе с моей дорогой матерью и читал ей моления Каллимаха. Прискакал изможденный гонец и сообщил, что я стал царем. Вот и все.

Все вежливо захлопали в ладоши. Авлет снова вздохнул и приложился к кубку с вином.

— А про маму? — попросила Клеопатра. — Расскажи, как ты женился на ней.

— Ах, чудная Трифена! Бывает, я слышу, как ее душа витает где-то рядом. Особенно в тихие звездные ночи, такие, как эта.

И царь понурил голову. Клеопатра прижалась к отцу и взяла его за руку.

— Ты думаешь, она сейчас с нами, отец?

— Может быть, — с надеждой в голосе ответил Авлет. — Она была как воздух, светлая и животворящая.

— Если бы она была с нами, разве она не захотела бы, чтобы мы вспомнили о ней? — стояла на своем Клеопатра. — Разве это не пришлось бы ей по душе?

— Да, — согласился царь. — Мне кажется, что и твоя маленькая душа возрадуется, когда мы поговорим о матери, правда?

— Правда, — прошептала царевна.

— А ты, Береника? — спросил правитель у старшей дочери, которая во время всего разговора даже не повернула головы.

— Как пожелаешь, отец, — ответила Береника, избегая встречаться взглядом с Авлетом.

— Тогда поговорим о Трифене. Она тоже была дочерью моего отца, но от первой жены, Клеопатры Четвертой. По политическим причинам отец выдал ее замуж за сына сирийского принца, и она уехала к мужу. Там я и познакомился с моей сводной сестрой. И сразу же воспылал к ней любовью.

Авлет ударил себя кулаками в грудь и зажмурился.

— Она была прекрасна! Прекрасней всех на свете. Как и моя мать, она была одарена многими талантами. Когда Трифена читала вслух, я плакал. Когда она играла на лире, я пел. Когда я увидел ее купающейся в бассейне, я воспылал страстью.

Царь лукаво подмигнул слушателям.

— Но что я мог поделать? Она была женщиной замужней и, к сожалению, очень благочестивой. По воле богов, господа, солдаты, охотники, повара и воры, как только я стал царем, супруг Трифены погиб на войне. Да упокоят боги его отважную душу. И несчастная Трифена овдовела, оставшись одна-одинешенька в далекой Сирии. Как только я об этом узнал, я направился в Совет и заявил, что желаю жениться. И старый Менандр сказал: «Знаешь, Авлет, подожди немного. Нужно убедиться, что люди не убьют и тебя тоже».

Все засмеялись. Царь протянул пустой кубок, и слуга быстро наполнил его вином. Клеопатра улучила минутку и отхлебнула из отцовского кубка, отчего Авлет расхохотался еще сильнее.

— А когда я дожил до весны — боги, за это время я едва не умер от любви! — я послал за моей возлюбленной. Она приехала вместе с маленькой Теа, которой было пять лет от роду. А на следующий год родилась ты, — сказал царь, обращаясь к Беренике. — Но потом боги отвернулись от нас. Пять раз моя прекрасная царица теряла детей задолго до их рождения. На десятый год нашего супружества Трифена отправилась к дендерскому храму Хатхор. Это было долгое и опасное путешествие, но, как я ее ни отговаривал, царица настояла на своем. Она сказала, что египетская богиня благословит ее чрево. Я уже было решил, что бедняжка спятила, и хотел запретить, но женщины нашего рода всегда добивались своего. Вернувшись из поездки, она тем же вечером попросила меня подарить ей ребенка. Я сказал: «Счастье мое, ты же знаешь, как я ненасытен в любви. Сперва отдохни от путешествия, а уж потом мы займемся любовью».

Родичи восторженно закричали, восхищаясь удалью правителя. Клеопатра насупилась. Ей не нравилось думать о том, каков ее отец в постели.

— Но Трифена упорно продолжала просить, чтобы я утолил свою страсть. Она верила, что богиня освятила эту ночь для зачатия. О чудо! Через семь месяцев царица подарила мне эту малышку.

Авлет встрепал волосы Клеопатры, которая не удержалась и заплакала.

Ее мать, Трифену, благословила сама богиня! Она была святой и благочестивой женщиной. Почему она умерла? Почему боги забрали ее? Как посмела Теа предать такую женщину? Клеопатра утерла слезы, стыдясь своих чувств. Теа! Как она могла позабыть об этой ненавистной гадине? Сегодняшний день был великолепен. Стоило покинуть эту злобную предательницу, и жизнь засияла красками.

— Отец, а что было бы с нами, если бы ты не женился на Теа?

— О чем ты спрашиваешь?

— Если бы у мамы не было дочери, ты женился бы на другой женщине?

— Наверное — чтобы не оставаться одному. Я же еще не старик!

Клеопатра посмотрела на Беренику. Сестра спокойно сидела, а одна из бактриек заплетала ее длинные волосы в тоненькие косички.

— Отец, а если бы ты не женился на Теа, Береника стала бы царицей?

— По закону, — пожал плечами царь, — старшая дочь становится соправительницей после своего восемнадцатилетия. Это если бы не было другой царицы.

— Хорошо, что Береника любит мачеху и не таит на нее зла, правда? — спросила Клеопатра у царя, в то же время глядя в глаза сестре.

Береника резко повернулась, вырвав локон из рук бактрийки. Под луной светлая кожа царевны казалась белее мела. Ее полные губы были бледными, как губы мраморной статуи. У Клеопатры мороз пошел по коже, и она прижалась к теплой руке отца. Неужели Беренике впервые пришло в голову, что Теа, соблазнив отца, лишила ее возможности править страной вместе с ним? Клеопатра поняла это много лет назад и до сих пор поражалась, как это укрылось от Береники, которая надышаться не могла на Теа. Но старшая сестра придумала себе собственную страну, где была единственной царицей. А что будет, если Береника, отгородившаяся от всего мира невидимой стеной, внезапно прозреет и узрит предательство Теа?

* * *

Царевне не спалось. От резкого запаха цитрусов, который отгонял летающих кровососов, Клеопатру тошнило. А Мохама, сладко посапывая, спала на подстилке у ее кровати.

Девочка не могла забыть пронзительный взгляд Береники, когда отец невольно открыл ей страшную правду. Что теперь будет делать старшая сестра? Отвернется ли она от Теа или обратит свой гнев против Клеопатры, которая ловко заставила отца произнести роковые слова?

Древние традиции воздвигли стену между царственными сестрами, две женщины не могут управлять государством, при царице обязательно должен быть мужчина-соправитель. Обычно старшая сестра выходила замуж за старшего брата и правила страной вместе с ним. Таков был закон на протяжении веков, и все, что оставалось женщинам, — это попытаться устранить одна другую. Если до такого дойдет, Клеопатра не сомневалась, что останется в проигрыше.

Маленькая царевна решила открыть Беренике свой план. Теперь, когда у Теа есть дочка и два сына, у мачехи появилась причина избавиться от дочерей Трифены, чтобы укрепить права своих детей на трон. Матери семьи Птолемеев уже триста лет так и поступали. Разве евнух Мелеагр не рассказывал об этом на уроках истории?

Неужели Береника настолько наивна или глупа, что думает, будто Теа станет поддерживать ее во вред собственным детям? Насколько Клеопатре было известно, за всю историю ни одна македонская царица так не делала. Клеопатра собиралась сделать Беренике предложение, от которого трудно отказаться: она поддержит сестру в борьбе против Теа.

Кровное родство — вот что на ее стороне. Сестры объединятся в общей борьбе. Между ними не будет особой любви, но их объединяет кровь. В их жилах течет кровь Александра и горбоносого Птолемея, который представлялся царевне величественным орлом, символом Дома Птолемеев. Они связаны друг с другом крепче, чем с Теа. Пусть Теа им родня — кровь сестры-мачехи разбавлена сирийской долей ее отца. Береника была орлом, а Теа получила лишь половину птолемеевского наследства. Разве Береника не доказала это сегодня, во время охоты?

Клеопатра откинула одеяло и поднялась с постели. Она осторожно переступила через спящую Мохаму и тихо приподняла полог шатра. Ночной воздух окатил девочку прохладой. Двое охранников, вытянув к костру босые ноги, мирно похрапывали. В соседних шатрах царила тишина, но вокруг звучали ночные песни созданий природы. Уханье совы, вылетевшей на охоту, стрекот цикад и прочих насекомых, крики неизвестных животных в далекой лощине — все это не испугало царевну, по крайней мере, она пыталась в этом себя убедить. Вознеся молитву богине ночи, девочка скользнула в темноту.

Лампы уже погасили, и шатер Береники встретил царевну тишиной. Клеопатра опустилась на колени и бесшумно проскользнула под полог. Несколько мгновений она постояла на четвереньках, чтобы глаза привыкли к полумраку. Сперва она увидела смятые одеяла и пустые матрасы, на которых, судя по всему, спали бактрийки.

А потом Клеопатра услышала тихий стон и замерла. Кому-то было больно. Не зная, что делать — звать на помощь или ползти дальше, девочка замешкалась. Снова раздался стон, на этот раз более громкий и отчаянный. Царевна вспомнила, как Мохама учила ее неожиданно бросаться на спину врагу и резать горло. Настало время испытать это в деле. Сумеет ли она убить человека ради того, чтобы спасти сестру? А может, пусть Береника погибнет? Если сестра умрет, она, Клеопатра, продвинется на одну ступень ближе к трону.

Девочка поползла в глубь шатра и увидела тени на белом пологе. Бактрийская девушка, спасшая свою подругу, стояла, удерживая руки второй бактрийки, которая лежала на кровати Береники, нагая, широко разведя ноги в стороны. Между колен девушки сидела Береника. Ее платье было разорвано, грудь обнажена. Рука Береники, спрятанная внутри тела бактрийской девушки, двигалась в чарующем ритме, приподнимая и опуская ее таз. Девушка повиновалась каждому движению руки Береники, изгибаясь дугой в такт ее касаниям. Всякий раз, когда она приподнималась, ее полные груди свешивались набок. Она громко стонала и непрестанно взывала к богам. Другая девушка, та, которая остановила вепря, поразив зверя метко пущенной стрелой, крепко держала ее руки. Береника приподняла платье и оседлала девушку, двигаясь вместе с ней. Голова царевны была запрокинута назад, глаза закрыты.

Клеопатра смотрела, замерев от восторга. Ее взволновало неожиданное ощущение в темной, непознанной еще области тела. Девочка не осмеливалась пошевелиться, хотя и поймала себя на том, что бессознательно повторяет ритмичные движения Береники. А тем временем бактрийки слились в страстном поцелуе и стали терзать друг другу губы, перемежая поцелуи вздохами и стонами. Береника принялась неистово дергать за соски лежавшую перед ней девушку, как будто хотела посмотреть, насколько далеко их можно оттянуть. Девушка выгнулась под Береникой дугой и пронзительно вскрикнула. Береника наклонила голову и стала очень медленно раскачиваться вперед-назад. Наконец она повалилась лицом вниз, на плечо бактрийки.

Нечаянная свидетельница развлечений сестрицы медленно выползла из-под тента. Клеопатра слышала о женщинах, которые доставляют друг другу наслаждение без участия мужчин. Говорили, такое в обычае у амазонок, которые ложились с мужчинами только для того, чтобы понести ребенка. Клеопатра слышала даже, что царю иногда нравится наблюдать за женщинами, которые ублажают друг друга, — женщинами из тех краев, где распространен подобный обычай. Наверное, этим занимаются многие взрослые женщины. Клеопатра точно не знала, хотя даже на вазах бывали рисунки с подобными сценами. Но теперь девочка поняла, что ее сестра действительно живет совершенно в другом мире. У Береники есть тайная жизнь — и совсем не такая, какая была у Клеопатры, когда она сбегала из дворца на рынок.

Клеопатра вернулась в свой шатер и порадовалась тому, что Мохама по-прежнему крепко спит. Девочка забралась в свою постель и натянула одеяло до подбородка. Впервые она заметила, как мало места занимает ее тело на большом матрасе. Маленькая, одинокая, Клеопатра свернулась калачиком, укрылась одеялом с головой и попыталась уснуть.

ГЛАВА 7

Весной того года, когда Клеопатре исполнилось одиннадцать, а Авлет отпраздновал двадцатилетие своего правления, в Риме, в доме на Священной улице, сидел высокий худощавый мужчина и разглядывал карту мира. Несколько месяцев тому назад его избрали консулом, возведя до вершины, на которую только мог подняться римский сенатор. К этому времени он уже был великим понтификом. Это высшее религиозное звание давало ему право на уютный особняк, который был расположен в нескольких шагах от его городского дома и Форума. Обстановка была скромной, поскольку новый хозяин не обращал внимания на вещи, которые его окружали. Он был непритязателен во всем — в винах, еде, мягкости ложа и великолепии мебели. Он не был создан для красивой жизни. Его друзья и сторонники привыкли окружать себя предметами роскоши, чтобы подчеркнуть свою власть, продемонстрировать, сколь многого они достигли в жизни. Он же относился к этому равнодушно. Он любил саму власть, а не ее атрибуты. Ему было все равно, что надевать и какую ванну принимать. Главное, чтобы тело было чистым, а одежда — свежей и удобной. А еще ему нравились тоги, отороченные пурпурной каймой, которые полагались ему по статусу. И то потому, что они подчеркивали его стройную фигуру.

В погоне за властью он хладнокровно шел по головам, но цель оправдывала средства. Он привык плыть против течения. И плевать, что об этом думают остальные. Год назад он заключил союз с невероятно богатым Марком Крассом и могущественным полководцем Гнеем Помпеем. И хотя он, Цезарь, был младше своих союзников, в конце концов он собирался их переиграть. Но пока они были нужны. Красе, да хранят его боги, привлек на его сторону всадников, Помпей — патрициев. Что до черни, то она давно уже сходит с ума по Цезарю.

Этот союз назвали Триумвиратом. Хотя Цезарь любил точные определения, он согласился с таким названием, поскольку в настоящее время другого подобного союза не было. На удивление все сложилось само собой. Помпей любезно простил Цезарю шашни с его женой Муцией, обозвал ее Клитемнестрой наших дней и развелся. Цезарь в это время благоразумно выехал в Испанию. Больше об этом речи не заходило. Это качество Помпея он ценил выше прочих: самовлюбленный и гордый полководец никогда не таил зла. Что оставалось Цезарю? Он отвернулся от Муции и женился на унылой Кальпурнии, дочери богача Пизона. А потом предложил Помпею в жены свою дочь, милую хохотушку Юлию. Дочь была его единственным светом в окошке, ребенком от любимой первой супруги Корнелии, которая умерла, когда Юлия была совсем малышкой.

Невзирая на тридцатилетнюю разницу в возрасте, Юлия с восторгом восприняла идею такого замужества. «О, папа, он такой красивый!» Все женщины, и юные и старые, обожали Помпея. С женщинами он держался старомодно, великодушно и строго, переняв эту манеру у своего наставника Суллы. А Цезарь предпочитал блеск и напор. Женщины не обходили Цезаря вниманием. Им нравилось, как он легко играет словами, знает поэзию, нравился его рост — женщины любят высоких мужчин, его холодное остроумие, его чистокровное происхождение и — последнее в списке, но не последнее по значению — его талант очаровывать. Цезарь имел успех у многих женщин по разным причинам, хотя едва ли мог считаться безупречным красавцем.

Юлия была довольна своей долей, а это главное. У него больше не было близких, кроме сестры, с которой они давно не поддерживали отношений. На свадьбе Помпей из кожи вон лез, давая понять, что постарается сделать Юлию счастливой. Цезаря это устраивало, ведь сам он собирался затмить его славу полководца и присоединить к римской империи больше земель, чем это сделал новоиспеченный родственник. Помпей уже устал, Цезарь был полон сил. Помпей покорил восток, Цезарь стремился на запад, в Галлию. Все, что ему было нужно, — это деньги.

Он знал, что представляет собой совершенно новый тип человека. Не novus homo — «нового человека», новичка в аристократических кругах, как Цицерон, — ведь семья Цезаря считалась старше самого Рима. Нет, он был человеком нового времени, новым человеком из старого рода, патрицием, представляющим интересы народа, просвещенным человеком с амбициями простолюдина. В нем бурлили новые идеи, а его противники закоснели в старых представлениях и не видели неожиданных путей. Цезарь не стремился разрушить прошлое — оно уже и так отжило свой век. А вот приверженцев старых традиций не жаловал — Катона, Цицерона и самого Помпея.

Но Помпей прекрасно сыграл свою роль, он поддержал нововведения Цезаря, когда его заставили это сделать. Разве он не улыбался медово, стоя перед Ассамблеей? Улыбался и говорил изумленным сенаторам, что да, поддерживает земельный закон Цезаря, поскольку он передает земли в собственность его верным солдатам. Помпей выстроил когорты этих солдат у здания Сената, показывая, насколько далеко готов зайти, поддерживая своего друга Цезаря. А затем — о прекрасный миг! — встал идиот Бибул, коллега Цезаря, и открыл было рот, чтобы возразить, но тут ему нахлобучили на голову корзину с отбросами. Незабываемое зрелище. Хулиганам удалось скрыться. А бедный дурачок Бибул спрятался в своем доме и носа не казал наружу, пока его не сместили с должности.

Но потом люди начали жаловаться, что Цезарь заходит слишком далеко. А Бибул пустил гулять по городу шутку, которую подхватили все горожане: мол, Помпей у них царь, а Цезарь — царица. Пусть смеются. Цезаря устраивала роль «царицы», коли «царь» не у дел. Кроме того, напомнил он клеветникам, женщины также способны управлять странами и народами. Семирамида была царицей Сирии, а амазонки властвовали над доброй половиной Азии. Пусть называют его женщиной, он еще попляшет на трупах врагов.

Какое-то время Цезарь изучал карту. Изящные пальцы скользнули по Иудее, где Помпей посадил своего царя, и замерли на землях Египта. Он провел указательным пальцем с юга на север страны. Говорят, так течет река Нил. Потом погладил, словно кота или другого домашнего зверька. Дорогого и священного зверька, зверька, которого он хотел получить для себя. Да, безумный старый царек в кармане у Помпея. Да, много лет назад Красе пытался присоединить Египет к Риму и получил по рукам от Цицерона и консула Катулла. Но Цезарь сделает по-своему.

Цицерон. Конечно, он не станет раскрывать рот, когда Цезарь выжмет Египет как лимон. Конечно, он не станет возражать против притока новых денег в казну. А когда он сообразит, откуда все это взялось, будет поздно. Цезарь и его люди, которых он наймет за египетское золото, будут уже далеко. И когда он вернется из Галлии — победителем, а как же иначе? — народ будет петь ему хвалу и всем будет безразлично, что по этому поводу думает Цицерон.

Катон — другой случай. Когда Цезарь взял в жены Кальпурнию и отдал Юлию за Помпея, Катон обвинил их в торговле дочерьми. Позор Юлии! Позор перед ликом Венеры! Позор благородной семье Пизонов! А потом Сенат возведет над собой царя, потому что так пожелает Цезарь! И всякий раз, когда Цезарь собирался пожинать плоды своих трудов, появлялся Катон и кричал о том, что он нарушает конституцию, ослабляет Республику и злоупотребляет сенаторской властью. Катон был благочестив сверх меры, как призрак давно отмершей морали. Этот призрак рыскал повсюду и провозглашал, что правильно, а что — нет. Катон был символом прошлого, старых методов и старой Республики, о которых многие вздыхают, но которых никто не желает вернуть.

Помпей и Красе согласны: настало время избавиться от Катона, осталось только сделать это. Никто не будет плакать, если этот правдолюбец исчезнет.

* * *

— Тебя желает видеть Публий Клодий Пульхр, — объявил слуга.

И поспешно отступил в сторону, давая дорогу нетерпеливому гостю.

— Ты занят, дорогой?

Клодий был чуть ниже ростом и чуть шире в плечах, чем хозяин дома. И происходил из рода, который был чуть древнее семьи Цезаря. Его ум был так же остер, но характер непостоянен. А еще он всегда стремился быть в центре внимания. Ему было мало спокойного уважения сограждан, он мечтал о восхищении толпы и пускался во все тяжкие, чтобы его завоевать. Цезарю доводилось видеть, как этот человек был неоправданно жесток с врагами. С ним предпочитали не связываться. У Клодия имелась собственная свора головорезов, по-другому их не назовешь. Эта банда несла горе и унижение всем, кто недолюбливал Клодия. Правда, было у него и слабое место, причем чрезвычайно уязвимое. Говорили, что он любит свою сестру, Клодию, самую красивую девушку Рима. Именно она была злосчастной и ветреной Лесбией из стихов Катулла. Ходили слухи, что между братом и сестрой завязался роман, из-за которого Клодий страдает до сих пор.

— Для тебя я всегда свободен, мой дорогой друг.

Какой неожиданный гость! Цезарь уже замечал за собой, что стоит ему пожелать с кем-нибудь поговорить, как этот человек внезапно попадается навстречу. Он подозревал, что унаследовал это качество по материнской линии, которая вела свой род от самой Венеры. Цезарь махнул рукой, отсылая секретаря.

— Я как раз размышлял о нашем друге Катоне.

— Я тоже думал о нем, причем дурно. Вообще-то от мыслей о Катоне мне всегда становится дурно.

И Клодий засмеялся над собственной шуткой, сверкая острыми зубами и ероша длинные, не по моде, кудри. У него были круглые щечки и маленькие голубые глаза, которые придавали бы Клодию невинное выражение, если бы резкий смех не выдавал его коварную натуру. Цезарь часто представлял себе Клодия в постели со своей бывшей женой Помпеей. Похотливая стерва и безумец, который во время праздника нарядился женщиной, чтобы соблазнить ее. Видимо, они здорово выпили, если настолько потеряли осторожность. Наверное, это было забавно. Как и Помпей, Цезарь не держал зла на бывшего любовника бывшей жены. Помпея была красива, она вышла замуж за Цезаря, а Клодию, как всякому мужчине, хотелось прикоснуться к власти другого мужчины хотя бы через влагалище его жены.

— Мне кажется, Катон надоел даже Цицерону, — заметил Цезарь.

— Но ведь они были союзниками.

— Цицерон сказал мне, что ему претит, когда Катон притворяется, будто живет не в настоящем мире, а в вымышленной республике Платона.

— Значит, Цицерон не станет поднимать шум, если мы избавимся от Катона?

— Думаю, нет. Ты уже продумал, как это сделать, брат?

Цезарь высоко ценил талант Клодия изобретать всевозможные уловки, не считаясь с законом и приличиями, тем более что делал он это с удовольствием. Именно Клодий нанял тех, кто опрокинули корзину с отбросами на голову Бибула. Но Бибул — дурак, его легко поднять на смех. А Катон, хотя и досаждает многим, все же человек уважаемый.

— Я все обдумал, — заявил Клодий, кокетливо поправляя прическу.

Клодий был из тех мужчин, которые не боялись вести себя подобно женщинам, потому что были слишком опасны. Эта особенность, одна из многих, тоже роднила двоих друзей.

— Я все время думаю о царе Кипра.

— А я полагал, что мы думаем о Катоне, — заметил Цезарь.

Но он знал, что планы Клодия никогда не бывают прямолинейны, они скорее похожи на паутину.

— Я презираю царя Кипра, ты знаешь об этом?

— Брат, это было двадцать лет назад, — покачал головой Цезарь.

Клодий всегда рассказывал эту историю, когда бывал пьян. Его похитили пираты с Кипра и потребовали от царя выкуп. Царь платить отказался. Клодий был так оскорблен, что пираты пожалели его и отпустили.

— Тебе следовало поступить, как я, — сказал Цезарь.

В юности, когда он служил царю Вифинии, его угораздило попасться в руки пиратов.

— Я пообещал себе, что они умрут за это, и сдержал свое слово.

Тридцать восемь дней Цезарь развлекался с пиратами, требуя, чтобы они вели себя тихо, потому что он пишет о них стихи. А сам мечтал, как потребует распять этих негодяев, когда освободится.

— Ты же спал с царем Вифинии! Ты знал, что он заплатит выкуп, — возразил Клодий. — А я не додумался совратить старого Птолемея с Кипра.

Царь заплатил, и Цезарь изложил ему свою просьбу. Юноша был таким веселым и покладистым, что пираты не поверили, что он способен на мщение. Они умирали на крестах в ужасе и боли, крича, что Цезарь не мог такого приказать, ведь он был их другом.

Но Клодий не утолил свою жажду мести. Цезарь понял, что правильно поступал, никогда не медля с расплатой. Он-то не вспоминал о пиратах уже много лет.

— Бедный Клодий! Не стоит так убиваться. Иначе можно заболеть.

— Я раздобыл один документ от моих старых друзей-моряков, где они пишут о том, что кипрский царь состоял с ними в сговоре. В сговоре с пиратами, которые грабили Республику! Там все описано — и захваченные грузы, и люди. Хорошая работа, очень грамотная.

— Мои поздравления!

— Я уже показал этот документ кое-кому. Многие, и Катон в их числе, считают, что Кипр нужно не просто наказать, но и присоединить к Риму. Если царю нельзя доверять, его следует взять под контроль. Конечно, мы заграбастаем Кипр со всеми его сокровищами.

— Кипр — территория Египта. Царь Кипра приходится родным или сводным братом царю Египта, — заметил Цезарь.

— Ну и что?

— А то, что мы должны получить согласие на захват Кипра. Что это нам даст?

— Царь Кипра богат, трижды богат! У него полно прекрасных и бесценных вещей, дорогой мой. Драгоценные камни, роскошная посуда из золота и серебра, статуи и картины. Мы покажем все это на Форуме, и люди будут в восторге.

— А Марк Катон?

— Кто, спрашиваю я тебя, будет лучшим наместником на Кипре, чем Катон? Я уже подтолкнул его к этой мысли. Ведь он единственный неподкупный сенатор, который может составить перепись сокровищ Кипра и не загрести их себе.

— Ясно.

Цезарю пришлось признать, что Клодий в своем роде гениален.

— Эта свинья Катон лучше всех подходит для того, чтобы портить жизнь царю Кипра. О, ему представится случай обучить Птолемея своим дурацким порядкам. Он будет грудью становится между царем и едой, царем и вином, царем и его любовницами. Да царь скоро спятит! Но ничего не сможет сделать. А мы приберем к рукам все его денежки. Катон будет сидеть далеко, на острове, и просидит там целый год, пока не закончится твой консульский срок и ты не отправишься в Галлию.

— Великолепно. Просто великолепно.

— Я придумал этот план сегодня утром, когда опорожнял кишечник. Завтра я посвящу свои мысли Цицерону.

Это была очень скользкая тема.

— Наверное, тебе покажется это странным, — сказал Цезарь, — но мне старик чем-то нравится. И я не хотел бы, чтобы с ним что-то случилось.

— Братец, что с ним может случиться? — хихикнул Клодий.

Он сжал Цезаря в объятиях так крепко, что тот едва не лишился чувств, потом подмигнул, развернулся и вышел из комнаты.

Вернулись секретари, и Цезарь принялся читать переписку, которую ему предоставил Помпей.

«Никто не может устоять перед твоими письмами, — подлизывался Помпей. — Никто, даже Цицерон».

Цезарь любил обмениваться письмами, поскольку они помогали достичь того же результата без долгих разговоров и утомительных поездок.

— Прочти мне письмо Помпею от царя Египта, — велел Цезарь своему помощнику, который занимался корреспонденцией.

Моему великому другу, Гнею Помпею.

Я был опечален, получив от тебя письмо из Иудеи, где ты пишешь, что не можешь направить ко мне солдат в благодарность за мою помощь. Я снова взываю к нашей дружбе. Недовольство среди моего народа растет. Моя семья заточена во дворце. Именно моя дружба с Римом вызвала гнев моих подданных. Нельзя ли прислать один легион, чтобы показать всем в Александрии, что их царь может рассчитывать на защиту великой Римской республики и личную поддержку Помпея Великого? Боюсь, что, если я не дождусь помощи Рима, мне придется бежать, в то время как противники Рима захватят власть над страной и армией. Я буду верен нашей дружбе до самой смерти. Жду твоего ответа.

Нуждающийся в тебе Авлет.

— А ведь бедняге приходится туго, — задумчиво пробормотал Цезарь. — Я верю, что Помпей собирался ему помочь. Это самое меньшее, что мы можем для него сделать, ведь мы отберем у него Кипр. Думаю, что он получал неплохие доходы с этого острова. Напишем ему письмо и разгоним его страхи. Пиши.

Царь Птолемей,

Я отвечаю на письма моего друга Помпея, который сейчас празднует медовый месяц с моей дочерью Юлией. Я обдумал твою просьбу. Ты получишь защиту Рима. Я заставлю Сенат признать тебя другом и союзником римского народа, ты заслужил это звание. Указ будет обнародован по всей империи и союзных странах. Но, как ты сам понимаешь, такая поддержка требует определенных затрат, которые необходимо возместить. Вышли мне, пожалуйста, шесть тысяч талантов. Если ты не можешь собрать все деньги сразу, я помогу тебе снестись с моим старым верным другом, банкиром Гаем Рабирием Постумием, который ссудит недостающую сумму. Если это предложение тебя устраивает, переведи деньги на наш счет в банке Рабирия. Он оформит необходимые документы, и все будут довольны, если, конечно, у тебя есть имущество, которое можно отдать под залог. Верю, что эта сделка решит все твои проблемы. Жду скорого ответа.

Гай Юлий Цезарь.

ГЛАВА 8

Царь — дурак, это ясно. Но он оказался из тех дураков, которых хранит судьба и которым боги помогают лишь потому, что они непроходимо глупы.

Мелеагр размышлял над этой незадачей, пока слуга массировал ему спину. Слуга трудился, а евнух вздыхал и пытался расслабиться под сильными пальцами умелого здоровяка.

Благодаря странному благорасположению богов Авлет сумел избежать бунта и отлично провел время на охоте. Проклятый царь удрал из города, отъелся на диких антилопах, разжирел еще больше и вернулся в Александрию, когда народ начал успокаиваться. Когда советник сообщил предводителям фратрий, что царь отправился на охоту, старший из них заметил: «По крайней мере, он некоторое время будет питаться не из городской казны».

Вернувшись, Авлет натворил новых ошибок, причем настолько серьезных, что Мелеагр уже начал задумываться, не настал ли час избавиться от этого жалкого неудачника. Он отказался прийти на помощь брату, царю Кипра, когда римляне захватили остров и принялись грабить накопленные Птолемеями богатства. А ведь с Кипра приходили отчаянные письма, молящие о помощи.

— Повелитель, народ не понимает, почему ты не выступишь на помощь брату Птолемею, царю Кипра, — заявил Мелеагр. — Кипр — египетская территория. Украденные римлянами деньги принадлежат Египту. Теперь мы вынуждены платить наместнику Катону, чтобы вернуть свои корабли. Рим грабит нас на каждом шагу.

— Что я могу поделать? Я советовал брату сделать так, как ему велели римляне, — отречься от трона и стать жрецом Афродиты в Пафосе. Пафос — чудесное место, причем находится на самом Кипре. Это не какая-нибудь голая скала посреди моря. Слепой певец Гомер верил, что богиня любила этот город, — горько промолвил царь. — Не такое уж плохое место для отдыха после трудов.

А затем, словно стремясь оттолкнуть от себя всех и каждого, Авлет отдал этому вымогателю Цезарю шесть тысяч талантов, почти половину годового дохода всей страны!

— Я вынужден заплатить. Иначе я окажусь на месте моего брата. И Катон будет стоять у дверей моего дворца и пересчитывать мою казну, которую затем отправят в Рим.

— Едва ли народ одобрит твое решение, повелитель, — заметил Мелеагр.

— Я спас мою страну, — возразил Авлет. — В отличие от наших соседей, Египет пока свободен.

И он отпустил советника, устало взмахнув царственной рукой.

Мелеагр узнал, что царь занял эту сумму у римского ростовщика Рабирия. Чтобы проследить, что Авлет уплатит долг банкиру, римский Сенат прислал в Александрию своих представителей. Царь решил подольститься и поселил их в роскошных городских особняках, прислал им толпу слуг, хорошую еду, посуду, украшения и статуи из старых египетских храмов. Римские гости отплатили царю тем, что принялись пьяными шататься по городу, оскорбляя жителей города и горланя о «могучем Риме». Дворцовых проституток они вконец измучили, поскольку отличались ненасытностью в любовных забавах.

Как раз когда Мелеагр решил, что царь зашел слишком далеко, Авлет задобрил народ, объявив амнистию всем, кто ждал наказания. Поскольку суды Александрии — и греческий, и египетский — были переполнены преступниками, многие вздохнули с облегчением.

— Я отменяю наказания моим людям, которые, как я знаю, чисты сердцем, — заявил царь во время последнего выступления перед народом. — Идите по домам! И благодарите богов за счастливую судьбу.

Они не стали благодарить богов. Они благодарили царя. Они простили ему все, даже то, что он повысил налоги, чтобы прокормить кредиторов. Жители Александрии вернулись к своим повседневным делам, сведя на нет, по крайней мере до некоторых пор, все старания евнуха, главного советника и главнокомандующего. Нужно было позволить толпе растерзать Авлета во время шествия. А теперь что? Ждать, что царь утратит свою популярность в народе через год, когда Беренике исполнится восемнадцать? Не труднее ли будет свалить его?

Жители Александрии не любили Авлета, но их любовь можно было легко завоевать. И царь прекрасно знал, как это сделать. Неужели это заложено в человеческой натуре? Неужели люди перестают думать обо всем, как только удовлетворяются их самые простые желания?

Евнух повернулся на спину, подставляя слуге ноги. Сегодня был тяжелый день. Он вздохнул и постарался расслабиться, в то время как слуга массировал смазанные маслом ступни.

Что же делать? Мелеагр никогда не рисковал, предпочитая поступать лишь по прямому указанию богов. Утром нужно будет сходить в храм и принести жертву Матери-богине. «Дай мне знак, Великая мать, — взмолился про себя Мелеагр. — Я сделаю так, как ты пожелаешь».

* * *

Две девушки стояли перед зеркалом. Одна была высокой, с кожей цвета полированного красного дерева, а вторая — маленькой и золотисто-коричневой. Они решили переодеться в джеллабу, серое прямое платье египетских крестьянок. Этот наряд был неприметен и не бросался в глаза, что и требовалось для маскировки.

Клеопатра скривилась. Ее тело было плоским, как у мальчишки, отчего она была похожа на простого погонщика верблюдов. А Мохама выглядела словно африканская богиня.

С плохо скрываемой завистью девочка смотрела на темные круглые груди рабыни, гадая, вырастет ли на ее тщедушной грудке такое украшение.

Мохама повязала волосы и себе, и госпоже цветными шарфами, как это принято у жительниц пустыни. Клеопатра сменила свои красивые кожаные тапочки на потрепанные тростниковые сандалии — такие носила дворцовая прислуга. Девушка задрала царевне подол платья и пристегнула к тощему бедру ножны с кинжалом. Сама она была вооружена двумя ножами: один спрятала под мышкой, чтобы легче было достать, а второй сунула в пояс.

Секки осталась в комнате и легла в постель, чтобы зашедший в комнату решил, что Клеопатра спит. А две хулиганки спустились по лестнице для слуг, выбрались в кухни, попетляли между развешенной дичью, миновали череду слуг, которые мыли посуду после обеда, и прошмыгнули в кладовые. Там девушки прихватили корзинки для покупок. Мохама шла впереди, а сзади семенила Клеопатра, стараясь копировать выражение лица и походку подруги. Во дворе работники разгружали повозки со свежими продуктами. Девушки ускорили шаг, торопясь пройти мимо двоих стражей из царских родичей, которые скучали у ворот.

— Мохама! — раздался позади повелительный оклик.

Царевна замерла на полушаге.

— Подожди, — прошептала Мохама.

Она повернулась и медленно двинулась к крепкому бородатому мужчине, в котором смешалась греческая и египетская кровь. Девушка склонила голову набок и улыбнулась, кокетливо подбоченясь. Царевна никогда не видела, как ее служанка любезничает с мужчинами, но, судя по всему, Мохама была настоящей мастерицей в этом деле. Они обменялись парой реплик, после чего бородач громко засмеялся, а Мохама вернулась к девочке.

— Он узнал меня? — с тревогой спросила Клеопатра.

— Нет, конечно. Это Демонтен. Он думает, что ты моя младшая сестра. Он верит всему, что я говорю.

— Почему? Ты такая умная?

— Он верит мне, потому что сам этого хочет, — загадочно ответила Мохама.

На сегодня у них не было определенных планов. Просто девушки хотели сбежать из дворца и провести такой славный денек в городе, который славился чудесным климатом по всему миру. Легкие облачка скользили по синему небу, их подгонял морской ветер. Позднее утро выдалось очень теплым. На улице Купола все благоухало сладким запахом жасмина. Свободная от всего на свете, даже от себя самой, Клеопатра вприпрыжку бежала рядом с Мохамой, которая шагала быстрой размашистой походкой. Время от времени девочка уворачивалась от торопливых египтянок, которые несли на головах огромные глиняные кувшины с водой.

Размахивая корзинками в такт шагам, девушки миновали Врата Солнца и направились к Иудейскому кварталу, затем свернули на мост и очутились в богатом районе города. Здесь возвышались роскошные особняки, которые выстроили для себя греческие аристократы. Эти дома были построены в эллинском стиле.

На улице Геракла собралась толпа, в основном состоявшая из мужчин. Они толкались возле одного из больших особняков. Облаченные в традиционные египетские одежды, встревоженные люди казались разозленным роем белых пчел. Некоторые из мужчин стояли прямо у ворот и что-то гневно кричали, остальные собирались группами и взволнованно переговаривались между собой. Вдоль улицы отдыхали лошади и верблюды, на которых эти люди приехали сюда.

— Наверное, кто-то умер! — воскликнула царевна и прислушалась, стараясь разобрать отдельные слова в общем гуле голосов.

Когда они подошли ближе, девочка услышала злобный выкрик одного из мужчин:

— Выходите, трусы!

— Они зовут тех, кто сидит в доме, — шепотом сообщила Клеопатра своей спутнице, которая не понимала языка поработивших ее людей.

— Убийство! Вы ответите за это! — с вызовом крикнул какой-то юноша на прекрасном греческом языке. На нем была красивая льняная туника, богато украшенный пояс и кожаные сандалии. Он был гладко выбрит, а лицо и руки блестели от масла — видимо, парень только что вышел от брадобрея. Его гладкая кожа светилась под полуденным солнцем. Юноша распространял вокруг аромат мирра. Клеопатра узнала его: это был сын Мельхира, управляющего всеми городскими общественными заведениями. Мельхир получил хорошее образование. Хотя он и был египтянином, греческий стал его вторым языком. Люди его круга нечасто появлялись в уличной толпе.

— Вот этот человек — сын городского управляющего, Мельхира. Наверное, он пришел сюда по делам отца, — зашептала Клеопатра.

— Здесь творятся другие дела. Давай уйдет, — тихо ответила Мохама.

Впервые Клеопатра увидела страх на лице рабыни.

— Нет, давай посмотрим, — уперлась царевна. — Может, мы узнаем что-то важное для отца, и он наградит нас.

— Если твой отец узнает, что мы шлялись по городу, тебя посадят под замок, а меня казнят. Ты же знаешь правила. Нам разрешено ходить не дальше конюшен.

— Я не дам тебя в обиду, — властно пообещала Клеопатра.

— Выходи, Кельсий! Выходи, римская свинья! — заревела толпа, все больше распаляясь.

— Выходи, римский прихвостень! — завизжала какая-то темнокожая старуха.

— Что случилось, господин? — спросила царевна у сына Мельхира.

Чтобы он ее не узнал, Клеопатра обратилась к нему на египетском.

— Не твое дело, девчонка. Иди, куда шла.

— Господин, я знаю тебя. Ты сын господина Мельхира. Моя бабушка Селинка была кормилицей твоего отца, — на ходу выдумала царевна, надеясь, что молодой человек понятия не имеет, как звали кормилицу его папаши.

Юноша фыркнул:

— Если ты так хочешь знать, внучка дойной коровы, то римский негодяй, который живет в этом доме и набивает брюхо на денежки, которые он получил за пот и кровь египтян, вчера убил ни в чем не повинную домашнюю кошку. И мы заставим его заплатить за это преступление.

То была благородная голубая кошка, привезенная из Персии, любимица местного повара, который каждое утро лично кормил животное.

— Вчера повар захворал, и кошка осталась без еды. Она вышла в обеденный зал и стала мяукать. Этот жирный римлянин, который ночью крепко загулял, утром, как водится, был зол как демон. Он ударил кошку о стену и убил ее.

Юноша отвернулся от Клеопатры, которая вкратце пересказала эту историю Мохаме. В родном краю рабыни кошки не считались священными животными.

Из-за угла донесся грохот копыт, и на улицу вылетел отряд городской стражи. Клеопатра вспомнила: царский указ запрещает собираться на улицах толпой, о чем позабыли разъяренные граждане. Присмотревшись, она поняла, что здесь толпились по большей части жители бедных районов, которые нередко объединялись в банды и творили беззакония. Случалось, они нанимались на службу тем, кто платил за грязную работу. Как же они очутились в богатой части города? Как сумели проскочить мимо стражников, которые стояли на часах у Врат Луны? Или горожане уже начали собираться в отряды, пренебрегая приказом царя?

От лошадиных копыт поднялись тучи пыли, и Клеопатра стянула с головы шарф, прикрывая нос. Ее длинные волосы свободно упали за спину, отчего девочка стала похожа на вдову в трауре. На всадниках была чистая белая одежда. Не похоже, что они прискакали с дальних концов города. Это были александрийцы, причем египтяне, спокойные и хорошо вооруженные. В греческом квартале они держались хозяевами. Бандиты или стража? Непонятно.

Мохама ухватила девочку за руку так крепко, что на запястье наверняка останутся синяки.

— Уходим отсюда!

— Со мной все в порядке, — заявила Клеопатра, выдергивая руку. — Если тебе страшно, уходи.

Толпа расступилась, давая дорогу конникам. Командир отряда подскакал к воротам и поднял коня на дыбы. Копыта жеребца ударили в створки ворот, едва не свалив деревянную ограду.

— Мы не в игры играем, римлянин! Открывай ворота и предстань перед народом Египта!

Командир снова заставил коня ударить копытами в ворота. Деревянные створки затрещали. Толпа угрожающе двинулась вперед, увлекая за собой и Клеопатру. Девочка растерянно огляделась по сторонам, но Мохамы рядом не оказалось. Царевне ничего не оставалось, кроме как поддаться напору толпы, чтобы ее не сбили с ног и не затоптали.

Оказавшись во дворе, горожане растерялись, не зная, что делать дальше. Неожиданно из дома вышли трое слуг-египтян. Они выволокли толстого Кельсия и бросили его под ноги командира отряда.

Римлянин оказался похожим на Авлета. Он был темноволосым и пузатым. Его густые черные брови от страха ползли на лоб. Бедняга пытался закрыться от бунтовщиков пухлыми слабыми руками.

— Вставай, римлянин! — приказал сын Мельхира. Его греческий и сейчас был безупречен.

Толстяк попытался заговорить, но лишь беззвучно открывал рот. По его лицу катился пот, все тело содрогалось в ужасе, дыхание со свистом вырывалось из груди. Говорить он не мог.

— Обыщите дом, — приказал сын Мельхира, потеряв всякий интерес к римлянину. — Заберите богатства, которые царь украл у своего народа и отдал этому злодею.

Все — мужчины и женщины, некоторые верхом на лошадях — ринулись в дом. Клеопатра застыла на месте, не сводя взгляда с Кельсия. Римлянин снова попытался заговорить, но схватился за грудь и рухнул как подкошенный.

— Вставай! — ледяным голосом велел сын Мельхира и пнул толстяка в бок.

Эта грубость испугала царевну. Ей хотелось защитить гостя своего отца, но нельзя было открывать свое имя. Что она могла сделать, одна против толпы? Отцу придется отвечать перед Римом, если этому человеку причинят вред. Но как же поступить? Объявить, что она — царевна, царская дочь?

Испугавшись, что солдаты сейчас убьют римлянина, девочка пошла в дом. Она услышала звон бьющейся посуды и крики слуг, часть которых спряталась под столами, а часть вступила в потасовку. Толстомордый горожанин прижал молоденькую служанку к двери, разорвал на ней платье и грубо захохотал, глядя на ее наготу. Царевна потянулась за ножом. Она едва удержалась, чтобы не всадить кинжал в спину негодяя-насильника. Но мужчина углядел, как его товарищ тащит бронзовую статую богини Хатхор, и бросился ему на подмогу.

Толпа разгромила кухню, выволокла в главный зал горшки с зерном и принялась крушить мебель. Какой-то старик, хохоча, принялся мочиться в большую вазу, расписанную сценами из египетских мифов. На диване расположились стражник и одна из кухарок. Женщина раскинула ноги, а мужчина неистово двигался, лежа на ней. Кухарка рычала, как дикий зверь, не обращая внимания на Клеопатру, которая уставилась на женщину, открыв рот. Девочка не понимала, как такое грубое нападение может вызывать у жертвы бешеный восторг.

Кто-то крепко ухватил ее за талию. Над ухом Клеопатры прошептал голос Мохамы:

— Ты еще налюбуешься на такое. Нужно бежать.

Взяв Клеопатру за руку, рабыня выскочила во двор. Там уже развлекались мужчины, они подбрасывали бесчувственное тело римлянина над головами, словно большой кожаный мяч.

— Отведем его к царю! — закричал командир отряда. — Пусть Нотос-Ублюдок узнает, что мы думаем о его римских дружках!

Толпа хлынула на улицу, волоча с собой несчастного толстяка. Его руки и ноги безвольно болтались. Он походил на марионетку, сорвавшуюся с ниток. Глаза римлянина закатились под лоб. Он не шевелился и не издавал ни звука. Когда взбудораженные горожане попытались втащить беднягу в ворота, тело ударилось о верхнюю перекладину и рухнуло в пыль. Командир стражи остановил коня и пригляделся к упавшему римлянину. Тот лежал без движения. Один из горожан наклонился и потряс толстяка за плечо. Кельсий остался лежать, как лежал. Его глаза были полуоткрыты, но совершенно безжизненны.

— Он умер!

— Умер? С чего ему умирать? Неужели римлянин умер от страха?

Никто не ответил на риторический вопрос сына Мельхира. Царевна уставилась на труп, беспомощно цепляясь за холодную сухую руку Мохамы.

— Бросьте его в дом, пусть царь оплатит его погребение. А мы пойдем во дворец жаловаться.

Всадники, окруженные толпой, двинулись в одну сторону, Мохама и Клеопатра — в другую. Остальные египтяне сели на своих лошадей и верблюдов и поскакали за процессией.

— Они идут к дворцу, — сказала Клеопатра рабыне, которая тащила ее прочь по улице.

— Да, нам тоже пора возвращаться. Нужно попасть домой, пока не начались беспорядки. Быстрее!

Мохама дернула девочку за руку, опасаясь, что та снова начнет сопротивляться. Но царевна больше не упиралась. Она просто не могла двинуться с места. Пыль, поднятая лошадьми, забила ей горло, не спасал даже шарф, прижатый к лицу. Затем в нос ударила едкая вонь, и желудок царевны свернулся узлом. Она случайно ступила в лепешку конского навоза. Девочка выругалась и стряхнула грязную сандалию с ноги. Мохама отпрыгнула в сторону, спасаясь от липких брызг навоза.

— Бежим! Плюнь на эту сандалию. Не время быть брезгливой.

Когда они отбежали от особняка на безопасное расстояние, Клеопатра оглянулась и увидела языки пламени, поднимающиеся над крышей дома.

* * *

Когда толпа добралась до улицы Купола, она разрослась почти вдвое. Клеопатра не могла понять: то ли недовольство народа политикой царя было таким сильным, то ли горожане присоединялись к бунтовщикам из обычной праздности. Может, им просто скучно, им надоела повседневная жизнь, а здесь что-то новенькое? Эти люди бесили царевну. Они ничего не смыслили в политике, экономике, сложных отношениях с Римом. Ведь отец всего лишь пытался спасти Египет от римского нашествия.

Девочка поспешно перебирала босыми ногами, торопясь за старшей спутницей. В процессию вливалось все больше граждан, и поодиночке и группами. Они выкрикивали угрозы царю и Риму. К тому времени как девушки добрались до дворца, они были окружены огромной толпой, которая пылала ненавистью к дому царевны и к ее отцу.

Возле северных ворот дворца Мохама и Клеопатра замедлили бег, пропуская жителей города вперед. Рабыня затащила девочку в олеандровую рощицу, где их не мог захлестнуть бурлящий людской поток. Они присели среди густых кустов и наконец смогли отдышаться.

— Как жители Александрии могут надеяться противостоять Риму? — промолвила Клеопатра. — Неужели они хотят навлечь беду на свои головы?

— Они надеются, что боги будут на их стороне, — пожала плечами Мохама.

— Историк Фукидид сказал, что надежда дорого обходится. Бессмысленно надеяться, если никакой надежды быть не может. И боги здесь ни при чем.

Мохама промолчала.

— Если римляне захватят Египет, я уговорю отца согласиться на все, что они предложат. Пусть станет жрецом, царем, нищим, кем угодно. Мохама, я не хочу, чтобы мой отец умер, как его брат. Я лучше отправлюсь с ним в изгнание на какой-нибудь пустынный остров.

И Клеопатра заплакала.

— Вытри слезы, — велела рабыня. — Если нам суждено изгнание, значит, мы с тобой будем пасти коз или охотиться в поле по ночам. Станем свободными, как жители пустыни, как кочевники. Это хорошая жизнь для умных людей. Теперь ты со мной, и я не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

— Мы будем бегать босиком по мягкой траве, — улыбнулась Клеопатра, вытирая слезы подолом платья.

— Правильно. Мы не станем собирать верблюжий навоз и грязь на улицах этого города.

— А я стану пастушкой и буду счастлива, — заключила девочка.

И подумала, что будет даже счастливей, чем надушенная царевна, окруженная охраной.

В сотне ярдов от их рощи солдаты начали строиться в фаланги, напирая на малочисленную, хотя и лучше вооруженную дворцовую стражу. К дворцу со всех сторон стекался народ. Видимо, кто-то пустил слух о начавшемся мятеже. Клеопатра поискала среди толпы греков, но не нашла ни одного.

— Кажется, мы видим тот самый народный бунт, которого так боялись все Птолемеи, — заметила она.

— Хорошо, что мы одеты так же, как они, — кивнула Мохама. — Я умею драться, а ты говоришь на их языке. Мы сумеем выбраться отсюда.

— Мохама, почему ты не убежала?

Девушка с подозрением уставилась на Клеопатру.

— Почему ты не сбежала? Я бы не смогла тебя остановить. Страна охвачена мятежом. Мой отец слишком занят спасением своей жизни, искать тебя не будут. Я бы ни слова не сказала. По крайней мере, пока ты не убежала бы отсюда подальше.

— Ты сошла с ума?

— Зачем тебе оставаться рабыней? Беги. Беги, говорю тебе. Пока я не передумала.

Мохама не тронулась с места.

— Даже не знаю, как нам поступить. Оставаться снаружи или попытаться пробраться внутрь? Твой отец будет беспокоиться, но, если ему угрожает опасность, лучше держаться от него подальше.

— Я приказываю тебе бежать. Ты можешь стать свободной, не упускай такую возможность. Просто уходи. Тебя не хватятся еще несколько дней.

Мохама огляделась по сторонам, потом придвинулась к царевне. Она схватила девочку за плечи и посмотрела ей прямо в глаза.

— Я должна тебе кое-что сказать. Не знаю, что сегодня может с нами произойти. Может, ты меня и не простишь, но, надеюсь, поймешь. Я твоя служанка, но я не рабыня. Я служу царю.

— Не понимаю.

— Я хочу сказать, что твой отец давно знает, что ты убегаешь из дворца. Он нанял меня, чтобы я приглядывала за тобой. Ради твоей безопасности. Поэтому я старалась оградить тебя от всего, что могло принести тебе вред. И поэтому я не сбежала.

Клеопатра посмотрела в холодные, расчетливые глаза бывшей подруги. Сердце ее запылало от негодования. Ее товарищ по проказам и шпионской работе, оказывается, служит отцу! Она предательница!

— Я тебя ненавижу, — выдавила маленькая царевна.

— Послушай меня, — тихо и бесстрашно промолвила телохранительница, не отпуская девочку. — Когда меня поймали в пустыне, то привезли сюда и сделали дворцовой проституткой. Хозяйка публичного дома научила меня разговаривать по-гречески, я ей почему-то нравилась. Она вышколила меня и целый год обучала доставлять удовольствие как мужчинам, так и женщинам. Она сказала, что придворные любят разнообразие и на всякий случай нужно быть готовой ко всему.

— Так ты шлюха? — удивилась Клеопатра.

Мохама лишь дернула плечом.

— В первый же день, как я вышла на работу, один мужчина попытался взять меня сзади, как мальчика. Было больно, и я попросила его прекратить. Он продолжал, тогда я вырвалась. Я сломала ему руку — вывернула кисть и ударила пяткой в плечо, как учил мой брат. А затем оставила у него на лице свой знак — укусила за щеку, вырвав зубами кусок мяса.

Клеопатра восхитилась яростью подруги, но тут же одернула себя и с трудом подавила улыбку.

— Меня заперли в маленькой комнате и три дня не кормили. Я уже приготовилась к смерти, когда два стражника привели меня к госпоже Хармионе. Она расспросила меня о том, где я научилась драться и владеть оружием, после чего отвела к царю.

— Но почему? Почему отец позвал тебя? Ты лжешь, я знаю!

— Оказалось, что мужчина, которого я ранила, был одним из царских родичей.

— И мой отец не приказал казнить тебя?

— Твой отец искал для тебя товарища. Он сказал, что у него есть дочь, бойкая и непоседливая. Он не желал сломить ее непокорный нрав, но опасался, что она может попасть в беду. Он приказал мне войти к тебе в доверие и сопровождать во время прогулок по городу.

Клеопатру захлестнула жаркая волна стыда. Значит, ей никого не удалось обмануть. Никого, даже Хармиону, которая всякий день ворчала на шаловливую царевну, но позволяла сбегать из-под надзора. И отец прикидывался дурачком, а сам просто играл свою роль, да еще втянул в этот спектакль всех остальных. Она не была ни шпионом, ни солдатом, она оставалась обычным ребенком, над которым потешались взрослые. И всякий раз, когда Клеопатре казалось, что она убегает на свободу, за ней следили внимательные глаза. Как дурочка, она играла в царского соглядатая, а ее отец подсылал к ней настоящих соглядатаев и знал о каждом ее шаге.

Царевна посмотрела на свою спутницу так, словно видела ее впервые. Эта девушка делала то же, что Береника и ее бактрийки. То же, что царь делал с Теа и с наложницами. Она больше не была ее союзником, она стала такой же, как и все.

— Изменница, — прошептала Клеопатра.

— Я знала, что ты обидишься, — спокойно ответила Мохама.

Она больше не притворялась, и голос ее приобрел повелительные нотки, как у Хармионы или как у царя, когда он разговаривал с подчиненными.

— Не время злиться или задавать вопросы. Мы в опасности. Каждый раз, когда мы уходили из дворца, за нами следили двое охранников. Сегодня они исчезли.

— Это заговор против отца, нас хотят убить, — выпалила Клеопатра.

— Может быть. Я знаю только, что мы остались вдвоем и нам необходимо вернуться во дворец. Но я не знаю, стоит ли туда возвращаться, если дворец собираются штурмовать.

Царевна посмотрела на оранжевые цветы олеандра. Она знала, что эти прекрасные цветы ядовиты, и задумалась, не стоит ли съесть их прямо сейчас. Все ее предали. Она никому не нужна. Она лишь ребенок, который всем доставляет неприятности. Ее едва терпят и никогда не поручат ей настоящее дело.

У дворцовых стен толпа напирала на царских стражей, которые пустили в ход копья, пытаясь сдержать бешеный напор, но солдат было слишком мало.

— Щиты! — крикнул командир.

Солдаты закрылись бронзовыми щитами, оттесняя от ворот особо ретивых.

— К нам идет подкрепление! — крикнул командир в толпу, которая бесновалась перед воротами. — Расходитесь по домам, иначе многие из вас не увидят восхода солнца!

— С дороги, грек! — закричал сын Мельхира. — Нам нужен царь, а не ты. Отведи нас к царю, римская подстилка, и мы не тронем тебя и твоих людей.

— Мы — люди царя, идиот, — ответил командир. — Мы умрем, защищая нашего господина.

Клеопатра и Мохама наблюдали за разговором с безопасного расстояния, прячась среди зарослей олеандра.

— Они хотят пробиться во дворец, — сказала царевна. — Они собираются убить отца.

Мохама обняла девочку, которая обезумела от горя и отчаяния и не стала вырываться.

— Выдайте нам царя! — потребовал сын Мельхира.

Толпа дружно подхватила его крик.

— А ты выдай нам твою сестру, — ехидно ответил командир стражи.

Сын Мельхира поднял руку. Это был сигнал. Из толпы кто-то выпустил горящую стрелу, которая перелетела через стену и упала в дворцовом саду. Еще одна стрела, еще, еще… Воины ответили градом метательных дротиков, целя в середину скопления людей, откуда летели стрелы. Толпа бросилась врассыпную. Стоявшие в первых рядах горожане попытались спастись от копий, расступившись в стороны, и стражники пошли в наступление. Не обращая внимания на удары, солдаты пробивались к тем, кто стрелял зажженными стрелами.

Царевна увидела, как двое воинов добрались до стрелков, двоих юношей, свалили их с ног и пригвоздили к земле мечами. Горожане попытались расправиться с солдатами, но те оказались опытными воинами. Мечами они проложили себе дорогу обратно, к дворцовым воротам.

Обезумевшие александрийцы подхватили трупы погибших и принялись неистово кричать:

— Смерть Авлету! Смерть Ублюдку!

Клеопатра видела, как люди поджигали от костра палки и копья и, размахивая страшными факелами, снова двигались к воротам.

— Сожгите его!

— Я хочу домой, — взмолилась девочка, пряча от Мохамы набежавшие на глаза слезы. — Я хочу к папе. Если он умрет, я умру вместе с ним.

— Иди за мной. Держись крепко за руку, — строго велела телохранительница.

Клеопатра, вздрагивая от криков кровожадной толпы, боялась оглянуться и увидеть, что происходит у ворот. Мохама повела девочку к восточным воротам, через которые ходили слуги. Она надеялась, что они свободны, но дворец оказался окружен со всех сторон. Лишь выходящие к морю ворота были пусты. Но радоваться было рано. Горожане ворвались во двор, переворачивая на своем пути повозки, на которых доставляли еду для кухни. Торговцы испугались и сбежали, побросав свое добро. Повсюду валялись пучки лука, охапки трав, зерно и фрукты.

Двери дворцовой кухни защищала горстка стражников, но толпа теснила их с каждым шагом. Охранники были перепуганы насмерть, они бросали отчаянные взгляды в сторону ворот, надеясь, что царские родичи вот-вот придут им на помощь. Бунтовщики выкрикивали знакомые уже угрозы и требования:

— Дайте нам царя! Тащите сюда этого ублюдка Авлета!

— Здесь не пройти, — заметила Мохама.

— Пройдем, — бросила Клеопатра, сама удивляясь уверенности, прозвучавшей в ее голосе. — Мы притворимся, что мы с ними. Пролезем в первый ряд и скажем стражникам, кто мы такие. Они пропустят нас. Там же твой Демонтен, он тебя знает. Ты нравишься ему. Он пропустит нас.

— Нет, слишком опасно. Давай вернемся в сад Пана и подождем, когда все успокоится.

— Мой долг — быть рядом с отцом. Я иду.

Протискиваясь сквозь толпу, Клеопатра чувствовала жар, исходящий от мужских тел, и запах дешевого масла, которым они смазывали волосы. Она глядела в землю, выискивая свободное местечко, чтобы сделать еще один шаг вперед. Оказавшись в первом ряду, она взобралась на крыльцо, где стояла охрана. Один из стражей ухватил девочку за плечо.

— Пошла отсюда, блоха! — рявкнул он.

— Демонтен, я царевна Клеопатра, — выпалила она.

— А я Александр Великий, — фыркнул солдат и собрался столкнуть девочку вниз, в толпу.

— Демонтен! — завизжала Мохама.

Стражник посмотрел на девушку.

— Не трогай ее! Пожалуйста!

Клеопатра надеялась, что телохранительница не станет называть ее имени, иначе толпа растерзает ее в клочья, а останки предъявит царю.

— Я сестра Мохамы, — запричитала царевна. — Прости, что я соврала. Я чищу серебро на кухне. Пожалуйста, не бей меня.

Демонтен оттолкнул Клеопатру. Девочка больно ударилась о каменный поручень лестницы. Солдат протянул руку Мохаме, помогая ей подняться на крыльцо, но один из горожан схватил ее за платье и затащил в толпу.

— Поглядите! — закричал его товарищ. — Это же царская девка! Кухарка, наверное. Или шлюха. Давайте покажем царю, что мы сделаем с его шлюхами!

Демонтен рванулся вперед и попытался полоснуть бунтовщика мечом. Он собрался спрыгнуть с крыльца, чтобы помочь Мохаме, но второй стражник ухватил его за плечо.

— Она того не стоит. Ты нужен здесь. Ей уже не помочь.

— Нет! — зарычал Демонтен, вырываясь из рук товарища.

Египтянин держал Мохаму за шею. Клеопатра увидела, как глаза ее подруги расширились от ужаса. Царевна оцепенела от страха. Она никогда не видела свою спутницу настолько напуганной. Жительница пустыни, которая пожертвовала собой ради спасения братьев, смотрела на царевну, как попавшийся в ловушку зверь. Клеопатра выпрямилась и стукнула второго стражника кулачком по спине.

— Спаси ее, я приказываю! — крикнула она.

Солдат отшвырнул ее.

— Заткнись, маленькая шлюха! Я не собираюсь терять моих лучших людей ради какой-то проститутки.

Мохама вцепилась в руки, которые медленно душили ее. Она не могла разорвать хватку мужских пальцев. Мужчина поднял девушку вверх, так что ей пришлось встать на цыпочки. Чем отчаяннее боролась Мохама, тем выше он ее поднимал. Казалось, что ее ноги вот-вот оторвутся от земли.

— Помогите ей! — завопила Клеопатра. — Помогите! Или я попрошу отца, чтобы вас всех казнили!

Но в это время бунтовщики предприняли новую попытку прорваться во дворец.

Клеопатра прижалась спиной к холодной гранитной стене. Мохама смотрела прямо перед собой выпученными глазами, ее лицо покраснело, а рот мучительно кривился. Тело девушки словно одеревенело. Казалось, все ее силы уходят на то, чтобы задержать дух в умирающей плоти.

А потом дочь пустыни медленно сунула руку за вырез платья. Клеопатра решила, что у Мохамы остановилось сердце.

В вечернем солнце блеснуло изогнутое лезвие ножа. И все вокруг застыло, движения сделались медленными и плавными, словно во сне. Мохама коротко взмахнула кинжалом и снизу ударила человека, который ее держал. Лезвие вспороло его пах, промежность и низ живота.

Царевна переводила взгляд с безжалостного лица Мохамы на лицо ее жертвы и успела заметить удивление в глазах горожанина, а потом и осознание своей гибели. Темная кровь хлынула на белые одежды. Пораженный мужчина отпустил Мохаму и посмотрел вниз, на свой живот. Оттолкнувшись от окровавленного мятежника, девушка бросилась вперед. Демонтен подхватил ее, помог взобраться на крыльцо и толкнул к дверям.

Раненый горожанин с криком упал на землю и вскинул к небу окровавленные руки. Толпа шарахнулась в стороны, беспокойно ища преступника в своих рядах. Минутной растерянности бунтовщиков хватило, чтобы Демонтен отворил тяжелую створку двери и втолкнул обеих девушек на кухню.

ГЛАВА 9

Клеопатра плелась за Мохамой через кухню. Они поднялись по лестнице для слуг. Девочка видела перед собой спину телохранительницы, платье которой промокло от крови и липло к ногам. Во дворце было непривычно тихо. Никто их не встречал, не радовался счастливому возвращению. Некому броситься на шею. Может, о ней все позабыли?

В комнате царевны их встречала угрюмая Хармиона.

— Купаться и переодеваться, — спокойно промолвила наставница. — Когда царь поговорит со своими советниками, он захочет увидеть тебя.

— Он в безопасности? — спросила Клеопатра.

— Пока да.

Девочка покорно позволила рабыням вымыть себя, расчесать, нарядить в чистую одежду и отвести к царю. Не говоря ни слова, он ударил Мохаму по лицу, оставив на коричневой щеке темный отпечаток пятерни. Клеопатра сама не знала, почему не вступилась за телохранительницу. Словно в тумане она слышала, как Мохама ровным голосом объясняется с наставницей. Девушка даже не прикоснулась к горящей щеке. Царевна наблюдала за всем происходящим со стороны, словно это не она бросилась в объятия отца, который всхлипнул и прослезился от облегчения.

Два дня Клеопатра провела в постели, отказываясь от еды. Она сжимала зубы так сильно, что ее не смогла накормить насильно даже Хармиона. В окно спальни влетали злые выкрики с улицы, на этот раз кричали по-гречески. Дни напролет от дворцовых ворот неслись вопли и лязг мечей.

— Теперь это греки, наш собственный народ, — пояснила Хармиона. — Проклятый философ по имени Дион повел их против твоего отца. Их потрясла участь царя Кипра и то, что остров теперь принадлежит Риму. Они боятся, что следующим будет Египет, и требуют, чтобы твой отец отрекся от престола.

Больная царевна не могла думать о таких сложных вещах. Она помнила философа из Мусейона, которого звали Дион. Это был софист, который болтал без удержу и вдалбливал кучу афоризмов в головы ленивых учеников. Девочка просто кивнула и снова задремала. Она не знала, куда подевалась Мохама, и не хотела спрашивать о ней. Наверное, царь дал ей какое-нибудь новое поручение.

На третий день Хармиона сообщила, что Авлет собирается ехать в Рим и требовать помощи у Юлия Цезаря за те шесть тысяч талантов, которые он отдал. Царь хочет попросить у Рима солдат или вернуть свои деньги обратно.

Царевна села, впервые за три дня.

— Мой отец отрекается от трона? Кто останется правителем?

— Он передает власть Совету, который будет состоять из царицы, Мелеагра и Деметрия.

— Он бросает нас на верную смерть, — испуганно выдавила Клеопатра.

Неужели отец принесет их всех в жертву своему честолюбию? Всех — жену и пятерых детей?

— Глупости! Ты рассуждаешь как ребенок. Если вся царская семья покинет страну, тогда народ решит, что царь отрекается от власти. Твой отец принял самое разумное решение. Люди не станут бунтовать против вашей семьи, если будут знать, что им угрожает римский легион.

Клеопатра ничего не ответила. Флейтист отдает свою семью на растерзание толпе, закладывает их, словно ягнят под нож мясника! Всех, и ее тоже.

Желудок подскочил к горлу. Клеопатру словно ударили кулаком в живот. Ей показалось, что все дело в колдовстве, ее прокляли. Царевна замерла, пережидая приступ боли. Когда девочка смогла шевелиться, она соскочила с постели, держась обеими руками за живот. Ее тут же вывернуло. В глазах у нее потемнело, и Клеопатра упала на пол, как тряпичная кукла.

Из темноты выступила желтоглазая Береника в воинских доспехах, над головой она занесла старинный меч. Рядом с ней стояла маленькая пухлая Арсиноя. На груди девочки сверкала медная пластина, в руках она сжимала кинжал. Береника распахнула тунику, открывая одну тяжелую грудь. Вторая исчезла, на ее месте остался уродливый и страшный шрам. Береника начала дразнить меньшую сестру мечом, как щенка, Арсиноя в ответ засмеялась и раскинула руки. Клеопатра видела, как горят ее глаза. Береника коснулась кончиком меча ее горлышка и надавила. Малышка не двинулась с места. По шее заструилась кровь. Арсиноя стояла, истекая кровью, и с улыбкой смотрела на мертвую Клеопатру, которая лежала у ее ног.

Когда Клеопатра пришла в себя, по ее щекам катились слезы. Хармиона тащила девочку в кровать.

— Я позову доктора, — сказала наставница, трогая ледяной рукой пылающий лоб царевны.

— Пожалуйста, не надо. — Девочка потерла глаза, чтобы лучше видеть. — Доктор не поможет, разве что колдун, святой или философ. Или солдат. Или шпион.

— Дитя, ты больна и бредишь. Я не хочу тебя слушать.

— Если ты позовешь доктора, я убью себя! — страстно воскликнула Клеопатра, хватая Хармиону за платье. — Я не хочу ссориться с тобой, Хармиона, потому что люблю тебя. Но мне не нравится, когда ты вмешиваешься в мои дела.

— Это мой долг. Я вмешиваюсь в твои дела, когда ты сама не можешь с ними разобраться, — ответила наставница, но не отстранилась.

Клеопатра не стала спорить. Она скрестила руки на груди и спросила:

— Что сказал Сократ о знании?

Хармиона испуганно уставилась на царевну, видимо решив, что девочка лишилась разума.

— Не время вести философские споры. Ты больна.

— Прошу тебя, Хармиона, позволь мне объясниться. Вспомни, что ты сама слышала на уроках. Что философ говорил о знании?

Хармионе не нравилось выступать в роли ученицы.

— Сократ сказал, что знание находится в ведении бессмертной души. Знанию нельзя научиться, его можно только вспомнить. Учеба — это воспоминание о том, что когда-то знала душа. Ты это хотела услышать? Тогда при чем здесь Сократ, если у тебя просто заболел живот?

— Послушай меня и постарайся понять. Не думай обо мне как о ребенке. Я знаю, что мне немного лет, но мне кое-что открылось.

— И что же? — спросила Хармиона, неумело притворяясь заинтересованной.

— Мне нельзя оставаться в Александрии. Если отец оставит меня здесь, я умру.

— Ты сошла с ума. Если ты хочешь поехать в Рим, просто попроси отца об этом. Без этих ужасных сцен.

— Я не могу объяснить, что это такое, Хармиона. Это как мой талант к языкам. Я понимаю речь чужеземцев. Я просто знаю, о чем они говорят, словно изучала эти языки давным-давно, в прошлой жизни.

— Так, ты и вправду бредишь.

Клеопатра села, поджав под себя ноги.

— Ты должна меня выслушать. Мне угрожает опасность, если я останусь без отцовской защиты. Когда мы были на охоте, царь напился, и я заставила его сказать Беренике, что Теа лишила ее законного права на престол. Если бы ты видела в этот миг лицо моей сестры! Как только Авлет уедет, она начнет бороться за власть.

— Ты больна, от лихорадки у тебя начались видения.

Хармиона одарила девочку жалостливым взглядом и повернулась, чтобы уйти.

— Нет, я запрещаю тебе уходить!

Обиженная Хармиона присела на постель, держа спину ровно, будто проглотила бамбуковую палку.

— Когда ты сказала мне, что отец собирается ехать в Рим, на меня что-то нашло. Это было как видение. Мне стало дурно. Мне будто открылась моя судьба. Она была так ужасна, что меня стошнило.

— И что же тебе открылось?

— Что Береника хочет убить меня.

* * *

Хармиона переодела царевну и заставила прополоскать рот сладкой водой. Она вытерла лицо девочки лоскутом, смоченным в холодной воде, расчесала ей волосы и за руку вывела из дворца. Они прошли по двору, через сад и сели в лодку у причала. И поплыли на остров Антиродос, где жили старухи из дворцовой знати. Клеопатра с наслаждением вдыхала свежий морской воздух, радуясь, что море спокойно. Она не сводила взгляда с весел, которые мерно рассекали синюю гладь, и гадала о том, что задумала Хармиона. Царевна не знала этих старух. Они не любили Теа и ухитрились так надоесть Авлету, что царь отослал их на остров. Они жили в роскошном особняке, куда им доставляли все необходимое. Единственное, что им не позволялось, — это вмешиваться в дела двора и государства. В старом дворце поднялся переполох, когда туда явились столь высокие гости. Клеопатру окружили сморщенные бабки, которые принялись причитать и ворковать над ней. И как она похожа на мать, и как она хороша, и все такое прочее. Девочку гладили по щечке, трепали ей волосы, целовали и сажали на коленки, словно ей было не одиннадцать лет, а всего годик. Она решила, что таким древним старухам все дети кажутся младенцами.

— Дитя боится за свою жизнь, — наконец объяснила Хармиона причину их появления на острове. — В видении ее об этом предупредил философ Сократ. Что вы на это скажете?

— Философ! Он приходит к нам во сне, — заявила крошечная старушка с трясущимися руками и сгорбленной спиной. Она походила на мышку, подбирающую крошки сыра.

— Ему не нравится то, что происходит в мире, — подхватила вторая. — Он предупреждает нас о грядущих бедствиях.

— У этого философа неспокойная душа, — поморщилась Хармиона. — Но если вы все время общаетесь с ним, то сумеете разгадать видение царевны.

Старухи принесли Клеопатре большую чашку крепкого горьковатого чая. Напиток был горячим, а чашка — настолько огромной, что девочке пришлось держать ее обеими руками. Едва ли стоило нагружать свой бедный желудок таким питьем.

— По запаху похоже на отраву, которая убила Сократа, — заметила Клеопатра, морща носик.

Но старухи стояли на своем, поэтому пришлось пить. К удивлению девочки, вкус чая оказался даже приятным. Когда она допила, бабки принялись разглядывать остатки чаинок на дне чашки. Они разом помрачнели. И пришли к выводу, что чайные листья пророчат недоброе.

— Тебе нужно уехать как можно дальше отсюда, дитя. Если ты задержишься в Александрии после праздника урожая, тебя ждет печальная участь, — промолвила темнокожая старуха с жирно подведенными глазами. — Твоя мать была мне внучатой племянницей. Ты должна верить мне.

— Но она совсем ребенок, и здесь ее дом, — возразила Хармиона. — Что же делать? Может, спрятать ее где-нибудь в другом месте, где о ней будут заботиться преданные слуги?

— Если любишь ее, спрячь подальше, — ответила старая тетка.

— Мой отец уезжает в Рим на следующей неделе. Не лучше ли мне отправиться вместе с ним? — спросила Клеопатра.

Старухи снова уставились на дно чашки. Рассмотрев листья, поворчав и покачав головами, они хором заявили, что царевна может, должна и просто обязана ехать в Рим.

Клеопатра победно взглянула на Хармиону. Пообещав привезти старухам богатые дары из столицы мира, они покинули особняк.

Вечером девочка побежала к отцу, который ужинал со своей наложницей Гекатой.

— Твой отец желает побыть один, — с кислым видом объявил один из приближенных слуг.

На голове у него была шляпа с широкими полями, украшенная перьями, которые были сколоты пряжкой с драгоценными камнями. Этот человек походил на большую возмущенную птицу.

— Мой отец сурово накажет тебя, если ты не допустишь к нему его любимую дочь, — сказала царевна.

Царские слуги всегда терялись в подобных ситуациях — Авлет вел себя в отношении своего семейства совершенно непредсказуемо. Однако было известно, что царь нередко потакал капризам юной царевны Клеопатры.

Клеопатра не испытывала неприязни к Гекате. В этот вечер наложница была одета в свободное платье из бледного шелка, которое выгодно оттеняло ее царственную шею и безупречную жемчужно-кремовую кожу на груди. Клеопатра решила, что Геката гораздо красивее царицы и держится с большим достоинством. От нее веяло сладковатым ароматом духов, напомнившим Клеопатре о лилиях. Духи Гекаты оказались тоньше и изысканней, чем удушливый запах неразбавленного лотосового масла, которым Теа обливалась, не зная меры. Геката была единственной наложницей Авлета, с которой царь появлялся на людях. Она обучалась в традициях гетер, признанных куртизанок для греческой знати. Сама Геката тоже происходила из некогда знатного рода и была очень изящна.

— Отец, — начала Клеопатра. — Ты должен меня выслушать.

Авлет и Геката обменялись снисходительными улыбками. В присутствии взрослых женщин царь обходился с царевной как с ребенком. Но когда они оставались наедине, Авлет относился к ее словам очень серьезно.

— Отец, — сказала Клеопатра со всем достоинством, на какое была способна в столь взволнованном состоянии. — Я желаю сопровождать тебя в путешествии в Рим.

Царь молча смотрел на царевну. Его лицо оставалось совершенно бесстрастным.

Клеопатра понимала, что должна найти к царю правильный подход, но отец ни единым намеком не подсказал, каким должен быть ее следующий шаг. Говорить о видениях не имело смысла, и о предсказаниях старух — тоже. Авлет не переносил подобных разговоров. Царевна не могла силой заставить отца взять ее с собой. Значит, надо проявить дальновидность и уговорить его — осторожно, но убедительно.

— Я пригожусь тебе, отец. Я знаю диалекты, на которых говорят в тех странах, куда ты едешь. В том числе и простонародное наречие римлян, которое ты так не любишь.

— Дитя мое, я возьму с собой толмачей, — сказал Авлет, рассеянно поглаживая шею Гекаты.

Почему он так увлечен женщиной, которой обладал уже много раз и будет обладать еще, если того пожелает?

Царевна прибегла к следующему доводу:

— Отец, ты полностью доверяешь своим толмачам и не сомневаешься, что они все переведут верно?

Авлет нахмурил брови, услышав, что одиннадцатилетняя девочка собирается защищать его от нерадивых слуг. Царевна догадалась: отец не прочь поскорее отделаться от нее, чтобы заняться более откровенными нежностями с Гекатой.

— Приходи ко мне утром, дитя.

Оставаться и продолжать спор было бессмысленно, когда царь так вожделеет белокожую красавицу, которая сидит рядом с ним. Но царевна все равно не ушла. Она не собиралась так легко сдаваться.

— Отец, если я останусь здесь, а в твоем войске найдутся предатели, то у тебя больше не будет наследников.

Это был ее самый сильный довод — не очевидный, но очень весомый и, как надеялась Клеопатра, высказанный в подходящий момент. Девочка развернулась и пошла к выходу.

— Ну хорошо, — раздался сзади голос царя.

Царевна остановилась, но не обернулась.

— Посмотри на меня, дитя.

Клеопатра повернулась к отцу. Лицо Авлета расплылось в самодовольной улыбке.

— Пусть Хармиона скажет распорядителю, чтобы приготовил для тебя багаж и прислугу в дорогу. Мы отплываем в Родос через два дня. Надеюсь, твоя прислуга и ты сама, моя маленькая царевна, успеете подготовиться к путешествию.

Часть вторая

РИМ

ГЛАВА 10

Гелиос, солнечный бог, лежал разбитый в мерцающих водах гавани Родоса. Колоссальная бронзовая статуя, одно из чудес греческого мира и защитник города Родос, упала, когда боги в последний раз обрушили на остров свой гнев. Ярость богов сотрясала землю до тех пор, пока все величайшие творения человеческих рук не были разрушены до основания. Со временем Родос отстроился, люди восстановили гавань, снова наладили торговлю и ремесла. Но солнечный бог так и остался лежать в воде у берега. Ласковые волны плескались о его обезглавленное тело, прекрасная бронзовая корона из солнечных лучей покрылась зеленым налетом и заросла водорослями.

— Почему они не поднимут своего бога? — спросила Клеопатра.

Ей было невыносимо такое непочтительное отношение к божеству. Позади поверженного бога, вдоль длинного песчаного берега, тянулись ряды лавок и мастерских. К замшелым утесам и поросшим дикими розами скалам, поднимающимся над городом, лепились маленькие выбеленные дома.

— Люди боятся, что, если они поднимут хранителя города, земля снова начнет трястись. Жрецы решили не трогать его, — ответил царь, высматривая на берегу приветственную процессию.

— Так печально видеть, как он лежит здесь, изуродованный, без головы… Отец, ты ничего не сможешь сделать? Тебя так любят в этих краях…

На Родосе очень хорошо относились к Авлету, как и ко всем прочим царям династии Птолемеев. Много столетий назад, когда город был осажден македонским тираном Деметрием Полиоркетом, Птолемей I вмешался и прогнал Деметрия. Отступление было столь поспешным, что македоняне даже не успели увезти свои осадные машины. Родосцы продали трофеи и на вырученные средства построили гигантскую статую бога Гелиоса. За оказанную помощь народ Родоса прозвал Птолемея I Сотером — Спасителем. Птолемей I очень гордился этим прозвищем и официально именовал себя так всю жизнь.

— Мы здесь для того, чтобы просить совета и помощи, Клеопатра. Не наше дело — давать указания жрецам, — сказал царь. — Правительство Родоса поддерживает добрые отношения с Римом. Мы прибыли, чтобы узнать, как нам самим добиться того же. Тебе придется удовольствоваться существующим положением дел. Будем наслаждаться красотами острова, но ничего не станем здесь менять.

После того как ее так отчитали, Клеопатра постаралась нащупать тему для беседы, которая вернет ей благосклонность царя. Царевна не хотела, чтобы ее отправили обратно домой или оставили на Родосе под присмотром вежливой и скучной гречанки, в то время как Авлет поплывет в Рим.

— Отец, а правду ли говорят, что на острове Родос больше бабочек, чем во всем остальном мире? — невинно спросила девочка.

— Да, и статуй тоже, — ответил царь. — Но не обманывайся. На этом острове полно змей. Поэтому не вздумай убегать куда-нибудь поиграть, как ты делала дома.

Эти слова предназначались не только царевне, но и высокой девушке, которая стояла рядом с ней.

— Не беспокойся, мой повелитель. Никаких игр не будет.

Мохама отвечала совершенно бесстрастно, и Клеопатра заподозрила, что они с Авлетом уже переговорили наедине после того, как царь ударил Мохаму по лицу в день бунта.

Несколько недель после того случая Клеопатра избегала свою прежнюю подружку, старалась не вспоминать о ней и в конце концов, через много дней упорных усилий, приучилась не скучать без нее. Но в утро отплытия Клеопатра все-таки чуть-чуть пожалела о том, что Мохама остается. Царевна вышла из повозки. Впереди нее выскочили собаки. Длинные мостки дрожали под ногами носильщиков, грузивших имущество царя на корабль. Клеопатра оглянулась и увидела одинокую темнокожую женщину, которая стояла на пристани и смотрела на море. Ее красный дорожный плащ темнел в сером утреннем тумане, как кровавое пятно. Царевна сердито поглядела на Хармиону, но служанка равнодушно встретила ее взгляд и не стала извиняться. Прошлым вечером Хармиона предложила взять Мохаму в путешествие, потому что те, кто оставался в городе, могли обойтись с ней дурно. Клеопатра вспомнила, как враждебно относятся к Мохаме бактрийские девушки Береники, но потом выбросила бунтарку из головы. Царевна все еще страдала от предательства Мохамы и не собиралась проявлять милосердие.

— Я больше не желаю ее видеть, — ответила Клеопатра. — Если хочешь меня порадовать, сообщи, что ее продали в рабство, избили или подвергли пыткам за то, что она подвергла опасности свою царевну.

— Однако твой отец, царевна, именно ей поручил уберегать тебя от опасности, — возразила Хармиона.

— Только не говори мне, что собираешься ее защищать! — рассердилась Клеопатра. — Если бы мы не спешили отправиться в путешествие, я настояла бы на том, чтобы отец приказал отсечь ей руки. А потом я вернула бы ее обратно в пустыню, в ее кочевое племя, где она уже не смогла бы даже воровать.

Хармиона ничего не ответила, только посмотрела на девочку с сожалением. Клеопатра разозлилась и пнула деревянный сундук. Она ушибла палец на ноге, и, взвизгнув от боли, как щенок, бросилась к Хармионе. Царевна спрятала лицо в подоле платья строгой наставницы и рыдала, пока не выплакала все слезы.

На следующий день царь со спутниками не спеша поднялся по мосткам и взошел на корабль. Авлета сопровождали эконом, семеро телохранителей, четверо родичей, жрец и жрица, повара и прислуга. С собой взяли также любимых собак и животных для жертвоприношения. Они больше походили на путешественников, отправляющихся в увеселительную поездку, чем на царя со свитой, спасающихся бегством от мятежников. Собаки Клеопатры весело подбежали к Мохаме, закутанной в красный дорожный плащ, и стали ее обнюхивать. Клеопатра пошла за собаками. Она собиралась настоять, чтобы Мохаму оставили. Высокая девушка рассеянно приласкала собак. Она испуганно смотрела на воду, шоколадная кожа посерела от страха.

— Я боюсь. — У Мохамы было такое лицо, будто ее посетило ужасное видение. — Я никогда не плавала по морю.

— Я не знала, что ты можешь чего-то бояться. — Клеопатра постаралась не показать, что волнуется, снова оказавшись в обществе Мохамы. — Ты встречалась с врагами пострашнее, чем море.

— Я слышала, как гневлив морской бог Посейдон. Он знает, что я — дитя пустыни и не почитаю его. Он отомстит мне за это, обрушит на меня свою ярость…

Лицо девушки исказилось от волнения, сморщилось, как у старухи, на гладком шоколадном лбу появились волнистые складки.

Клеопатра расправила плечи и с достоинством произнесла:

— Не говори глупостей, Мохама. Ливия, дочь Зевса, — богиня, именем которой названа твоя страна, — была когда-то женой морского бога Посейдона и родила от него двоих сыновей, близнецов.

— Откуда ты знаешь?

— Это подтвержденный факт, известный всем просвещенным людям в мире, — снисходительно ответила Клеопатра, наслаждаясь мгновениями своего триумфа. Потом царевна продолжила говорить, обращаясь к Мохаме так, будто успокаивала малое дитя, которое страшится выдуманных опасностей: — Прежде чем мы выйдем в море, мой отец принесет в жертву владыке моря белую корову. Посейдон запретит морскому змею Тритону дуть в раковину и волновать море, пока мы будем плыть. Кроме того, мой отец ублажит Тритона двумя белыми козлятами с очень нежными ножками — редкое приношение для обитателя моря. Царь совершит жертвоприношение от имени всех, кто сопровождает его в путешествии. Вот увидишь, море будет спокойным.

— Ты уверена, Клеопатра?

— Обещаю тебе, все так и будет, — сказала царевна.

Она вложила свою теплую ладошку в прохладную ладонь Мохамы, и, взявшись за руки, они вдвоем пошли к кораблю.

* * *

Греческий сановник, которому выпала честь приютить на острове египетского царя и его свиту, встретил их на пристани известием о том, что римский сенатор Катон сейчас находится на Родосе.

— Сенатор остановился здесь по пути на Кипр, чтобы излечиться от желудочного недуга, поразившего его в море, — сказал грек, сморщив нос. — Надеюсь, это не доставит вам неудобств.

Авлет пришел в ярость оттого, что ему придется делить остров со злодеем, из-за которого погиб его брат, царь Кипра.

— Из-за этого человека я сейчас направляюсь в Рим, — сказал он. — Если бы не он, я спокойно спал бы этой ночью в собственной постели, а не мучился до самого рассвета на жестком и неудобном ложе.

— Он сердится на лекарей и отказывается принимать целебные средства. Вместо этого он сам себе назначил лекарство — то, которым лечились еще его прапрадеды, — с достоинством продолжал грек. — Кроме того, римский сенатор потребляет крепкие вина в неумеренных количествах, отчего его состояние становится только хуже.

— Хорошо, — ответил Авлет. — Я постараюсь не встречаться с этим чудовищем, чего бы мне это ни стоило.

Однако по прошествии нескольких дней царь подумал, что у сенатора Катона можно что-нибудь узнать о том, какой прием ожидает его в Риме. Всеми доступными способами Авлет постарался известить жителей Родоса и местных сановников о своем прибытии. Два с половиной дня царь ждал, когда же Катон призовет его к себе. Но римлянин не выказывал никакого желания встретиться с царем-изгнанником.

Клеопатра отвергла все приглашения на прогулки по острову. Вместо этого она сидела с отцом в приемном зале особняка и смотрела, как Авлет расхаживает из угла в угол, подобно запертому в клетке зверю, ожидая известий от Катона. В конце концов Авлет смирил царскую гордыню и отправил к Катону посланца с сообщением, что он прибыл на остров и принимает гостей.

Катон не ответил на послание.

Авлету ничего не оставалось, кроме как пригласить сенатора на встречу. Катон высокомерно отказался.

— Кто он такой, этот римлянин? Как он смеет заставлять моего отца страдать? — спросила Клеопатра.

Царевна сидела на коленях у отца поздно вечером, после затянувшегося пиршества, и прихлебывала вино из золотого кубка Авлета. Ей было больно смотреть, как ее отец страдает из-за этой римской свиньи, словно нервная служанка.

— Да, кто такой этот римлянин? Как он смеет оскорблять нашего царя? — эхом отозвался захмелевший царский родственник.

Мужчины сидели, развалясь, по всему пиршественному залу. Многие оставили свои ложа и расположились прямо на столе, среди блюд с фруктами и бутылей с вином. Сбросив сандалии, они раскинули ноги. Богатые родосские торговцы, приглашенные на пиршество для встречи с египетским владыкой, сидели на своих местах, свесив отяжелевшие руки с подлокотников. Только Хармиона, единственная взрослая женщина в зале, оставалась трезвой и держалась как всегда прямо.

— Мы слышали, Катон постоянно пьян, — высказался один из родосцев, тот, в доме которого остановился Авлет. Правда, сейчас он сам был ничуть не трезвее римлянина. — Говорят, он бранит своих слуг, когда те предлагают ему еду, и бьет их, если слуги недостаточно быстро приносят выпивку по его требованию.

— Это все мелочи, — вмешался один из родичей. — Главное, что он происходит из каких-то грязных крестьян, а предки нашего царя много поколений правили Египтом.

— Он не имеет права так унижать царя!

Эти слова, заметила Клеопатра, вместо того чтобы приободрить и утешить царя, только ухудшали его настроение. Царевна подумала, что знает своего отца гораздо лучше, чем все эти люди. Она поудобнее устроилась на коленях у Авлета, оперлась о впадину между его грудью и животом. Клеопатра даже не подозревала, что ее маленькое тельце как будто поглощало беспокойство царя из-за Катона. Царевна нервно провела пальцем по краю кубка и отхлебнула еще один глоток горьковатого вина. Она выпила уже достаточно, но ее до сих пор не клонило в сон. Тревога за отца не позволяла ей расслабиться. А Авлет то ли не замечал, то ли не придавал значения тому, что дочь опьянела. Он крепко обнял Клеопатру, прижал к себе. Девочка неловко наклонила кубок и расплескала вино на его льняное одеяние.

Клеопатра заметила свою оплошность и прикрыла рот ладонью, раскаиваясь в содеянном. Но Авлет только рассмеялся и прижал ее к себе еще крепче — так крепко, что Клеопатра ощутила, как вздымается и опадает живот царя. Авлета позабавила неловкость дочери. Он взял кубок из ее маленькой ручки, допил оставшееся вино и швырнул кубок на пол.

— Замените! — потребовал Авлет, не уточняя, чего именно он хочет.

Слуга бросился к царю, неся чистое белое одеяние, однако Авлет оттолкнул его ногой, так что слуга опрокинулся навзничь и упал. Царские родичи и гости захохотали, глядя на несчастного. А тот — потрясенный, потому что Авлет обычно не был жесток с прислугой, — тоже рассмеялся, благоразумно присоединяясь к общему веселью. Слуга поднялся на ноги, отряхнул чистое одеяние и снова протянул его царю, только на этот раз он держался от повелителя на безопасном расстоянии.

— Замени кубок с вином, глупец! — сквозь смех пояснил Авлет. — Еще вина! Вина, а не одежды!

Родичи царя снова засмеялись. Уязвленный слуга спас свое достоинство: щелкнув пальцами, он подозвал двух служанок, которые топтались в углу, и велел им подать царю вина. Служанки со всех ног бросились исполнять приказание и едва не столкнулись друг с другом. Спеша доставить удовольствие царю, обе девушки подбежали к нему с кувшинами и стали наполнять его кубок. Кувшины с треском столкнулись над кубком царя, отчего Авлет опять неудержимо расхохотался. Его живот так трясся, что Клеопатра едва не упала с отцовских колен. Опасаясь, как бы служанки не разбили ей голову огромными кувшинами, девочка быстро прижалась к широкому животу отца. Это вызвало очередную волну всеобщего хохота.

— Завтра все устроится, — сказал Авлет, выпуская дочь из объятий. — Завтра я встречусь с римлянином.

Клеопатра выпрямилась, словно внезапно пробудившись ото сна, и потрясла головой, стараясь разогнать дремоту.

— Завтра римлянин придет сюда?

— Нет, дитя мое. Римлянин сейчас не в том состоянии, чтобы выходить из дома.

— Ему запрещают покидать дом? — спросила царевна.

— Нет, его удерживает гораздо более веская причина. Лекари прописали ему слабительное от вздутия живота, и он не хочет удаляться от дома в столь уязвимом состоянии. Римлянин пригласил меня к себе домой, — сказал царь, как нечто само собой разумеющееся.

Раскрасневшийся от выпитого вина, один из родичей слез со стола, встал в картинную позу и голосом, полным негодования, произнес:

— Наш царь не должен унижаться и бежать на зов простого римского гражданина!

Родосцы, которые уже давно страдали под пятой Рима, закивали и стали отпускать довольно грубые замечания по поводу состояния римского сенатора.

— Через два дня мы отправляемся в Рим. Уязвленное чувство собственного достоинства — малая цена за поддержку Рима, — сказал Авлет. — Я ведь уже говорил, что боги — на стороне Рима, а я — на стороне богов.

Но родичи и родосские торговцы не оценили мудрости царя.

— Как вы можете не понимать, в каком положении мы оказались?! — воскликнул Авлет. — Вы словно дети. Нет, вы хуже детей, братья. Потому что даже моя дочь мудрее вас.

Клеопатра выпрямилась, сидя у отца на коленях. Она не ожидала, что Авлет вовлечет ее в этот спор, и боялась взглянуть на разобиженных царских родственников.

— Клеопатра, объясни нашим родичам, почему в Египте до сих пор нет римского наместника, несмотря на то что все соседние страны уже попали под владычество Рима!

Замутненные вином взгляды всех присутствующих обратились на маленькую царевну.

— Ну же, девочка, — подбодрил ее царь. — Скажи им.

Клеопатра набрала в грудь побольше воздуха и сказала:

— Потому что царь Птолемей Двенадцатый Авлет, фараон Двух Царств, сын Диониса и египетского бога Осириса и мой отец, — друг Рима.

— Совершенно верно, дитя мое. — Не обращая более внимания на своих людей, Авлет пристально посмотрел в глаза дочери и произнес: — Запомни, что я тебе сейчас скажу. Нам всегда грозило и будет грозить могущество Рима. И мы всегда должны будем приручать это чудовище. Ты понимаешь это, Клеопатра?

— Да, отец.

— Потому что Риму всегда нужно только одно. И это одно — истинный бог и кумир и самый дух Республики. А у нас, Птолемеев, есть как раз то, что Риму нужно.

Это слово они произнесли вместе:

— Деньги!

Царские родичи снова засмеялись, а Клеопатра встревожилась, заметив усталость в глазах отца.

— Я всегда буду это помнить, — сказала царевна. — Завтра, когда ты пойдешь к римлянину, я буду сопровождать тебя.

— Тебе всего одиннадцать лет…

— Я — царевна и сумею произвести впечатление на римлянина знанием латинского языка и литературы. Я буду самым лучшим доказательством твоей преданности Риму, отец. Он сочтет, что ты оказал уважение Риму, обучив свою дочь языку и искусству римлян. Я буду твоим лучшим лазутчиком, отец.

Клеопатра смотрела на Авлета, стараясь не замечать снисходительных и недоверчивых взглядов родственников, которые затихли и теперь прислушивались к разговору царя с дочерью.

— Пусть будет так, — сказал Авлет, поразив всех присутствующих, в том числе и саму Клеопатру. — Ты станешь моим самым маленьким посланником.

* * *

Клеопатра никогда не видела стариков с такими суровыми лицами, как у Катона. Его лицо словно застыло в мрачной гримасе. По обеим сторонам рта от углов плотно сжатых губ спускались глубокие складки. Римлянин не поднялся, чтобы поприветствовать вошедшего царя со свитой. Он остался сидеть, до пояса прикрытый одеялом, так что Клеопатра не знала наверняка, на чем Катон сидит — на стуле или на горшке. Римлянин вяло взмахнул рукой, не желая, чтобы Авлет подходил к нему слишком близко. Царские родичи, оскорбленные таким обращением, схватились за мечи и двинулись к Катону, но Авлет велел им оставаться на месте.

— Кто это дитя? — спросил римлянин. Из вежливости он говорил на греческом, но пристально смотрел в лицо Клеопатре.

Девочка тоже смотрела на него во все глаза. Римлянин не понимал, что согласно этикету ему нельзя открывать рот прежде, чем заговорит царь.

Царский родич ответил:

— Это царевна Клеопатра, вторая дочь нашего царя. Она весьма сведуща в языках.

— Вот как?

Римлянин отвечал медленно, как будто сами слова были ему отвратительны, независимо от их значения.

Клеопатра держалась за руку отца. Она ожидала какой-нибудь подсказки от царя, какого-нибудь намека, но так и не дождалась. Царь направился к римлянину. Царевна пошла вместе с ним, и они уселись напротив Катона. Царские родичи остались ожидать у входа.

— Я размышлял о твоем положении, царь. — Катон снова заговорил первым. Он совершенно не придавал значения общепринятым правилам поведения в присутствии царственных особ. — Должен дать тебе совет: тебе не стоит ехать в Рим. Ты должен вернуться в Египет и примириться со своим народом.

Авлет заговорил с римлянином таким мягким и приятным голосом, будто обращался к одному из своих домашних любимцев:

— Марк Катон, я ничего так не желаю, как примирения со своим народом — как ты это назвал. Однако без поддержки Рима я окажусь в весьма невыгодном положении. Народ Египта — и греки, и египтяне, и евреи — относится ко мне враждебно из-за того, что я уступал требованиям Цезаря и Помпея. Мои подданные взроптали против высоких податей, которые им приходится платить, чтобы воздать Риму то, что Рим требует. Вот что стало причиной мятежа. Если бы Цезарь и Помпей не требовали от меня денег, мой народ был бы всем доволен.

— Тем не менее мое мнение остается прежним…

Римлянин схватился за живот, согнулся пополам и закричал от боли. Царь непроизвольно вскочил, готовый броситься ему на помощь. Катон, прижав одну руку к животу, поднял другую, чтобы остановить Авлета. Царь сел.

Римлянин выпрямился и поднял глаза к небесам, словно спрашивая у богов, за, что они послали ему столь тяжкий недуг.

— Видишь, в каком я плачевном состоянии?

— Я не стану надолго задерживать тебя, мой римский друг, — молвил царь. — Я желаю лишь узнать твое веское мнение о том приеме, который ожидает меня в Риме. Не мог бы ты поведать мне о настроениях в Сенате?

— Мой дражайший царь, от Сената не больше толку, чем от мужского стручка немощного старца.

Авлет не выдержал и расхохотался, невзирая на серьезность ситуации.

— Если от Сената нет никакого прока, то, молю тебя, скажи, кто же правит Римом?

— Рим — монархия, почти такая же, как у вас в Египте. Помпей — царь, Цезарь — царица.

Именно эти слова Клеопатра как-то раз слышала на рыночной площади. Ей хотелось спросить, хотя спрашивать было неловко: значит ли это, что Цезарь делит ложе не только с женой Помпея, но и с самим великим полководцем? Царевна решила, что надо будет осторожно выведать, как в Риме обстоят дела с этим деликатным вопросом.

Авлет старался вызнать у Катона побольше. С кем стоит повидаться в Риме? Кто мог бы посодействовать в его деле? Но, похоже, Катон утомился от разговора — то ли из-за болезни, то ли потому, что хотел выпить.

— Римский закон запрещает гражданину продавать себя в рабство, чтобы расплатиться с долгами. Но для чужеземца это позволительно, — сказал римлянин.

Родственники царя выхватили мечи. Услышав это отвратительное оскорбление, Авлет поднялся с места. Царевна тоже встала. Она надеялась, что царские родичи отомстят дерзкому римлянину, который разговаривал с ее отцом, словно со слугой-простолюдином. Клеопатра с удовольствием посмотрела бы, как они искрошат оскорбителя мечами, даже если это дорого обойдется ее отцу.

Неумолимое лицо Катона дрогнуло. Когда он снова заговорил, его голос звучал спокойно и миролюбиво:

— Я подумал, что шутка украсит нашу беседу. Поверь, я лишь пытаюсь избавить тебя от унижения, которое тебя ждет, если ты отправишься в Рим.

Царь подал знак своим людям. Они неохотно убрали мечи в ножны, но не успокоились.

— Послушай меня, царь, — продолжал Катон. — Я известен своей прямотой. И ты ни от кого не получишь более разумного совета, чем этот: возвращайся домой и собирай деньги, чтобы уплатить свой долг. Не появляйся в Риме как проситель — в эту игру можно играть до бесконечности. Ты можешь превратить весь Египет в жидкое серебро и перелить его в кошельки сенаторов, но и это не утолит жадности Сената, или Помпея, или Цезаря. Кровопийцы, которые правят Римом, высосут тебя досуха.

Царевну поразила откровенность римлянина. Он говорил, не страшась, хотя и знал, что Авлет может пересказать его слова Помпею, или другим сенаторам, или даже самому Цезарю, если выпадет такая возможность. Но старого ворчуна, казалось, совершенно не волновало, что об этих его речах могут узнать римские правители.

— Ты слишком сильно цепляешься за свое положение, мой дорогой Птолемей, — проговорил Катон мягко, почти с нежностью. — Я не стал бы так беспокоиться из-за присоединения Египта к Риму. Если это произойдет, ты станешь только свободнее, избавишься от всех этих тревог и забот.

— Да, меня могут освободить — так же, как моего брата!

— Я должен прояснить для тебя несчастливое стечение обстоятельств, которое произошло на Кипре. Я понимаю, что действия, предпринятые Римом относительно этого острова, и смерть твоего брата могут послужить поводом для некоторых политических спекуляций. Видишь ли, в Риме у меня есть враги, которые жаждут от меня избавиться. Они не способны вынести громкой и убедительной критики. Следующий после меня — великий человек Марк Туллий Цицерон. От него они тоже непременно как-нибудь отделаются.

— Что ты имеешь в виду? — уточнил царь.

— Все просто. Цезарь собирается принять новое законодательство. Я был против. Поэтому от меня избавились. Цезарь и его бандит Клодий обвинили твоего брата в связях с пиратами и захватили остров вместе со всеми его богатствами. Я исполняю свой долг. Неважно, нравится мне происходящее или нет. По крайней мере, я не набиваю свою мошну кипрским золотом.

— Занятная история, — бросил царь.

— Я вижу, что ты не веришь мне, в этом твоя ошибка. Я не умею придумывать байки. У меня не хватает на них фантазии. Вот тебе мой совет. Не доверяй Помпею и Цезарю, иначе пожалеешь. В отличие от моих коллег и соратников в Риме, я всегда говорю правду.

— Каковы мои шансы на успех? — спросил царь.

Клеопатра заметила, что отца покорила честная прямота Катона.

— Возвращайся в Египет и примирись со своей страной. Я предложу тебе мои услуги. Поеду с тобой в Александрию. Я встречусь с предводителями разных партий, и вы заключите соглашение. Видишь, как далеко я готов пойти, чтобы спасти тебя от лжи и вымогательства, которые ждут тебя в Риме?

— Разве ты ничего не потребуешь взамен? — удивился царь.

— Владыка, мне хватает денег на все, что мне нужно.

— Это щедрое предложение, добрый человек, я обдумаю его. Что же ждет меня в противном случае?

— Ты уже догадался, что твой брат был слишком упрям. Если случится худшее и Рим покорит Египет, не противься неизбежному. Надень одежды жреца, спасай семью и живи в покое. Можешь вести дела с Помпеем и Цезарем, если они решат захватить твою страну и разграбить ее богатства. Они ведь в состоянии предложить тебе остаться на троне. Но конечно, лишь в том случае, если ты будешь только называться правителем, а править станет Рим.

Катон выпрямился и прижал руку к ноющему животу. Грозно подняв вверх указательный палец, он промолвил:

— Я говорю все это ради твоего блага. В Рим нельзя ехать с пустыми руками и открытыми карманами. Тебе придется расплачиваться за свое доверие до конца дней.

* * *

— Не пойму, унизили меня или нет.

Авлет не верил римлянину, но решил, что Катон от чистого сердца предложил вместе поехать в Александрию. Царевна полагала, что намерения римлянина не столь чисты, но была убеждена: возвращение будет позорным финалом их путешествия. А родичи считали, что над царем попросту посмеялись.

— Напиши Деметрию, — приказал царь своему секретарю. — Сообщи о предложении Марка Катона и спроси, не приведет ли это к новым волнениям.

Но, вернувшись в отведенные гостям покои родосского дворца, царь получил письмо, которое и решило его выбор.

Птолемею XII Авлету, бывшему царю Египта

От Мелеагра, регента и советника царицы Клеопатры VI Трифены.

Прилагаю документ, подписанный египетскими и греческими предводителями фратрий нашего города. Жители Александрии и Верхнего и Нижнего Царств объявляют тебя узурпатором. Ты смещен с трона. Владычицей Египта признана твоя жена, царица Клеопатра VI Трифена. Тебе и твоей дочери, царевне Клеопатре, запрещено появляться на территории Египетского царства. Если вы вернетесь в земли Египта, то будете преданы смерти.

Авлет выронил письмо. Его большое тело затряслось, краска залила щеки, нос, шею и лоб.

— Предатели! Сволочи! — заревел царь, брызгая слюной во все стороны. — Лживая шлюха! Она опозорила память своей матери!

Царь схватил стул и ударил об пол, отчего одна ножка разлетелась вдребезги. Все молча смотрели на правителя. Клеопатра сжалась в комок, ожидая, когда минет отцовский гнев. А сама гадала, какую роль во всем этом сыграла Береника.

— В Рим! — приказал царь. — В Рим!

Он поднял отломанную ножку стула и погрозил ею в пространство.

— Даже если мне придется отдать все свои деньги до последнего медяка, я убью эту тварь!

Правитель принялся возбужденно расхаживать по залу, хлопая ножкой стула по ладони.

— Она еще взвоет, когда ее выволокут из кровати римские легионеры. Я прикажу, чтобы с ней обращались как со шлюхой. Другого она не заслуживает. — Лицо Авлета застыло холодной маской. — А когда она попросит о смерти, я своими руками перережу ей глотку.

— Отец, а как же Деметрий? — забеспокоилась Клеопатра, которая не желала оставлять ученого на милость Теа. — Его же убьют! Мы должны забрать его оттуда! Нужно было взять его с собой… А Береника? Евнух что-нибудь написал о них?

Царь молчал, его лицо окаменело. Уж лучше бы он бушевал. Это хладнокровное молчание было опасней всего.

— Теа сидит на троне, а евнух правит страной. Ни слова о Деметрий, ни слова о Беренике. Но если они сговорились с Теа, я убью их всех.

ГЛАВА 11

Мохама запрокинула голову, подняла вверх маленькую ягодку и уронила ее в открытый рот. Она знала, что за ней наблюдает весь корабль — солдаты, царские родичи, слуги и сам царь. Девушка прожевала мякоть черешни, покатала косточку за щекой. Наконец она подошла к борту и выплюнула косточку в воду.

Царевна сердито ждала, пока телохранительница вернется за столик. Ей самой хотелось съесть все ягоды и не делиться с Мохамой, которая любила дразнить таким образом мужчин. Но девочка знала, что Мохама обожает черешни: в пустыне они не росли. И царевна, у которой пропал аппетит и которой всю жизнь ни в чем не отказывали, оставила ягоды подруге.

Все только что отобедали. Свита расположилась на палубе погреться в лучах полуденного солнца, словно они плыли не на утлом кораблике по опасному морю, а на широкой барже по спокойному Нилу. Весла были подняты, паруса раздувал свежий морской ветер.

Клеопатра и Мохама сидели под белым палубным тентом и играли в кости. Набор костей из мрамора подарил Авлету один из римских гостей, и до прибытия в Рим царь собирался научиться в них играть. Ему сказали, что римляне жить не могут без этой игры, поэтому царевна также увлеклась костями. Она научила и Мохаму и теперь злилась, если подруге улыбалась удача. За ними следило множество глаз, потому что Мохама нарядилась сегодня в простое льняное платье, сквозь ткань которого просвечивали ее темные соски, напряженные от прохлады.

— Твоя очередь бросать кости, мне уже надоело сидеть и ждать, — хмуро заметила Клеопатра. — Терпеть не могу ждать! Я прикажу тебя высечь!

— Как мне страшно, — усмехнулась Мохама.

Она лениво огляделась, чтобы удостовериться, все ли взгляды направлены на ее роскошное тело. Все. Девушка потянулась к корзинке с черешней и долго выбирала самую спелую ягодку, взяла ее и подняла над открытым ртом.

— Если ты не будешь бросать, я тебя задушу, — пообещала царевна.

У нее на душе было неспокойно. Они покидали Родос поспешно, едва успев собраться. Узнав о мятеже Теа, царь больше ни с кем не говорил и проводил дни наедине с Гекатой, ворча и жалуясь на судьбу. Наложница нежно гладила его по руке, подливала вина и терпеливо выслушивала гневные и бессвязные речи. Авлет сторонился дочери. Девочка гадала, не стал ли отец сомневаться и в ее верности, хотя она никогда не притворялась, что любит мачеху и доверяет ей. Видимо, царь досадовал, что дочка оказалась предусмотрительней его. Царевна знала: со временем царь снова приблизит ее, нужно только подождать. Но ждать оказалось тяжело.

Мохама взяла кожаный стаканчик с костями и принялась трясти его, покачивая бедрами.

— Мы танцуем или в кости играем? — возмутилась Клеопатра. — Ты съела две тысячи черешен! Я возвращаюсь в свою каюту!

Мохама улыбнулась и уступила. Она бросила кости и проследила за шестигранными кубиками, покатившимися по столу. Когда кости замерли, девушка внезапно всхлипнула и схватилась за горло.

— Три! — радостно воскликнула царевна. — Ты проиграла!

Мохама упала грудью на столик, ударившись подбородком о деревянную столешницу. Изо рта у нее потекла темная желчь. Глаза Мохамы закатились, и несчастная рухнула на палубу. Ее вырвало. Девушка попыталась отползти в сторону, но силы оставили ее. Мохама закричала. Услышав крик, царь оттолкнул Гекату и бросился к столику дочери. Хармиона обняла царевну и хотела закрыть ей рукой глаза, но Клеопатра принялась вырываться и кричать, чтобы отец спас Мохаму.

Царский лекарь и его помощники разжали руки девушки, которые судорожно обхватили живот. Бедняжку уложили на спину. Ее глаза бессмысленно таращились в небо, по лицу катился пот. Телохранительница пыталась что-то сказать, но язык более не повиновался ей. В уголках губ появилась пена. Хармиона снова попыталась заставить царевну отвернуться, но Клеопатра не могла бросить подругу. Она оттолкнула наставницу и опустилась на колени рядом с девушкой. Лекарь открыл Мохаме рот и заглянул в горло.

Затем он посмотрел на царя и спросил:

— Что она ела? Кто готовил еду последний раз?

Клеопатра прижала ладошку ко рту.

— Черешни, — выдохнула она через побелевшие пальцы.

Помощник доктора поднял корзину с остатками ягод, держа ее на вытянутой руке, словно оттуда могло что-то выпрыгнуть и укусить его. Он передал корзинку лекарю, который взял две ягодки, раздавил между пальцев и осторожно понюхал, после чего покачал головой, показывая, что его подозрения подтвердились. Он послал помощника в каюту, чтобы тот принес его короб. И сказал царю, что у него есть противоядие от отравы, сока красных ядовитых ягод, которым, вероятно, обрызгали черешни.

— Попытаемся ее спасти, — сказал он.

Вернулся помощник с коробом, в котором звенели пузырьки. Лекарь приказал откупорить один из них. Помощник открыл пузырек лезвием ножа и осторожно влил несколько капель в рот Мохамы. Лекарь в это время массировал ее горло.

Клеопатра сидела, не двигаясь с места, отталкивая услужливые руки окружающих, которые хотели помочь ей подняться. Мохама больше не шевелилась. Иногда ее нога дергалась, и тогда надежда загоралась в сердце царевны с новой силой.

— Кто это сделал? — воскликнул царь, возвышаясь над распростертым телом девушки.

Клеопатра подняла на отца залитое слезами лицо.

— Черешни поставили передо мной. Мохама обычно не ела их. Я отдала ягоды ей, ведь слугам ягод не дают.

Царь оглядел окружающих тяжелым взглядом.

— Тот, кто сделал это, умрет, — промолвил он.

И тогда царевна поняла.

— Отец, ведь это меня хотели отравить?

Авлет поднял к небу стиснутые кулаки.

— Дионис, владыка всего, что растет на земле, — деревьев, хлеба и вина! Могучий Посейдон, владыка вод, по которым мы плывем! Вы спасли мою дочь, но забрали ее подругу. Отдайте в мои руки, руки вашего верного слуги, ту тварь, которая совершила это злодеяние!

Облако набежало на полуденное солнце, стало темнее. Все молчали. Казалось, само море улеглось от яростных слов царя.

— Небо потемнело! — воскликнул один из родичей. — Боги услышали нашего повелителя. Кому-то придется ответить за преступление.

Царь опустил руки, поняв, что боги вняли ему. Но не успокоился. Он начал отдавать быстрые приказы — арестовать поваров, взять под стражу команду корабля, выбросить все фрукты в море, отвести царевну в каюту.

— Не отходи от дочки, — сказал он Хармионе.

— Спаси девушку, — сказал он лекарю.

Девушка! На мгновение все позабыли о Мохаме. Клеопатра посмотрела на свою темнокожую подругу, лицо которой осунулось и потускнело. Длинные волосы разметались вокруг головы, словно змеи Медузы. Клеопатра вспомнила, что та легендарная женщина тоже любила искушать мужчин.

Лекарь приложил ухо к груди Мохамы. Затем взял ее руку и пощупал пульс.

— Она умерла.

Клеопатра склонилась к телу подруги и протянула руку, чтобы коснуться ее лица. Помощники лекаря подняли труп Мохамы. Ее тело безжизненно раскачивалось, когда они несли ее на плечах, словно на погребение.

Клеопатра выкрикнула ее имя, словно это могло вернуть девушку к жизни, а потом уткнулась в грудь родича и горячо взмолилась, призывая богов. Никогда в жизни она так отчаянно не молилась.

«Кто приказал это сделать, мать богов? Только ты это знаешь. Скажи! Я отдам тебе все, что у меня есть. Я посвящу тебе всю мою жизнь. Только скажи, кто так желает моей смерти? Ради чего ты уберегла меня? Уберегла, чтобы я могла служить тебе! Я маленькая девочка, у меня нет матери, мой отец иногда ведет себя как мудрец, иногда как глупец. У меня больше нет подруг. Просвети меня! Просвети!»

Богиня не давала ответа. Клеопатра рыдала, уткнувшись лбом в тунику солдата, который бережно нес царевну в темную каюту. Она всегда верила, что богиня существует, что она откликнется по первому же зову, а теперь боги оставили ее. Может, это ей было суждено умереть и богиня сердится, что место Клеопатры в подземном царстве заняла Мохама. Девочка заплакала еще горше, моля и заклиная богиню.

«Великий Аид обрадуется Мохаме, правда? Она такая красивая! Она ведь лучше, чем такой ребенок, как я? Мохама красивее самой Персефоны».

Неожиданно какой-то странно знакомый аромат коснулся ноздрей царевны. Она отстранилась от солдата, чтобы запах его пота не мешал принюхиваться. Девочка глубоко вздохнула и снова ощутила долетевший неизвестно откуда крепкий дух лотосового масла.

Теа! Теа! Теа! Это имя загрохотало в голове Клеопатры, словно боевые барабаны. Богиня не покинула ее, она ответила. Из Александрии был послан убийца, который хотел отравить маленькую царевну. Ведь в один прекрасный день девочка станет взрослой и прогонит с трона Теа и ее детей. Конечно, это Теа, кто же еще? Но мачеха пристрастила к этим духам и Беренику. Значит, все сходится. Клеопатра помнила, что обе женщины пользовались лотосовым маслом. Они в сговоре. Девочка всегда знала, что они ведут одну игру.

Клеопатра не сомневалась в том, что они ненавидят ее и хотят ее смерти. Она лишь не знала, как это случится и кто в конце концов пострадает. «Я убью их, — решила царевна, — а когда они будут умирать, шепну им на ухо имя Мохамы».

* * *

А что он мог поделать, если царица не оставила ему выбора? Сперва Мелеагр решил, что Теа погубила все его тщательно разработанные планы, но потом понял: так даже лучше. Это был еще один дар богини, еще один камешек в лестнице, по которой Береника взойдет на трон. И снова судьба вмешалась в дела людей, являя мудрость богов, которые наблюдают за людскими деяниями и направляют их пути по собственному желанию. Хорошо, что он привык доверять богам.

— Я думаю, царь нам больше не нужен, — заявила Теа за завтраком одним прекрасным днем. — А ты как полагаешь?

Мелеагр не поверил своим ушам.

— Он ведь сбежал, разве нет? А страна живет, как прежде, словно его и не было. И даже лучше.

Победный взгляд царицы пригвоздил евнуха к креслу.

— Он никому не нужен, — продолжала Теа, — ни своему народу, ни царице, ни советникам. Даже своим детям. Единственный ребенок, который бы плакал о нем, плывет с этим предателем в Рим.

— Ты удивила меня, владычица, — признался Мелеагр, проглотив кусок хлеба, который едва не застрял у него в горле. — Прости, что я молчал, но такого разговора не ждал.

— Царь снова хочет продать свой народ Риму. Я предвидела это и потому успела подготовиться. И нашла тех, кто меня поддержит.

Теа улыбнулась, не разжимая губ. На ее щеках заиграли ямочки.

— Из какой они партии? — поинтересовался Мелеагр, стараясь говорить спокойно и ровно, чтобы выиграть время и прийти в себя.

— Греческий философ, который служил царю, стал моим… как бы это сказать? — игриво ответила царица, теребя локон и отводя глаза под язвительным взглядом евнуха. — Моим союзником. Во время частной беседы он признался, что всегда одобрял мое отношение к Риму. Ему не нравилось, как мой муж дрожит перед этими варварами.

— Деметрий? — поразился евнух.

— Он учился в Риме. Он знает о нравах этих варваров из первых рук. Во сне к нему явился бог и объявил, что царь — не тот человек, который должен сидеть на троне. Только я могу объединить великий народ Египта под своей рукой и, если потребуется, противостоять Риму. Царь никогда этого не признал бы, но боги благоволят женщинам.

Мелеагр понимал: дело не в ночных видениях, а в ночных визитах философа к царице.

— Занятно, — пробормотал он.

Как это могло случиться? У него под носом! Мелеагр с трудом пытался скрыть свое удивление и замешательство. Деметрий времени не терял. Но что теперь делать? Не настало ли время осуществить задуманное? Кто поддерживает царицу? Кто уже подпал под ее чары? Евнух лихорадочно размышлял. Как такой поворот событий вписывается в его планы? Кого еще успела соблазнить царица? Главного советника? Главнокомандующего? Скольких она успела привести под свою руку?

Он столько раз наблюдал, как тощий Деметрий гуляет по саду с царем и маленькой царевной. Почему верность людей заканчивается, едва только дело доходит до постели? Евнух быстро взвесил все варианты. Они с Деметрием являются представителями царской власти. Царица, уверенная в преданности Мелеагра, совратила философа — по крайней мере, она так сказала. И теперь считает, что путь для нее открыт.

Все это молнией пронеслось в голове евнуха. Впервые он не знал, что делать. Впервые он был застигнут врасплох, не успев подготовиться и придумать ответный ход. Поэтому он молча слушал трескотню царицы, стараясь ни взглядом, ни жестом не выдать своего страха и растерянности. Улыбайся. Слушай. Подними правую бровь. Корчи из себя невинного ягненка. Это оказалось трудно, поскольку остолбенение еще не прошло.

— Владычица, я остаюсь твоим преданным слугой, — наконец промолвил он.

И торопливо добавил, чтобы скрыть волнение:

— Был и остаюсь.

А про себя подумал, что игра еще не закончена. Найдутся способы повернуть все в свою пользу. Нужно набраться терпения, это помогало всегда, в самые тяжелые годы. Время! Мелеагр давно подружился с этой стихией, со временем.

Ему доводилось видеть, как время расправляется со всем, что стоит на его пути. Города возводились и вырастали многие годы, их сметали с лица земли за один день — либо люди, либо разгневанные боги. В конце концов, что такое время? Придет час, и исполнится все, что он задумал. Придет час, и Теа падет — если не от его руки, то от руки его соратников.

— С чего начнем, владычица?

* * *

На следующий день после смерти Мохамы Клеопатра поделилась своей догадкой с Хармионой. Кто-то пробрался на корабль и выполняет приказ Теа — избавиться от Клеопатры, единственной наследницы Авлета.

— Но почему она хочет убить тебя, а не царя? — спросила Хармиона, нежно гладя царевну по руке, словно ребенка.

Они сидели на кровати в царской каюте.

— Наверное, эти черешни предназначались и отцу тоже, — вспылила девочка.

Почему Хармиона во всем сомневается?

— Разве ты не понимаешь? Береника на стороне Теа, а сыновья и Арсиноя — ее дети. Я единственная могу им навредить. Не сейчас, так в будущем. Что бы ты ни думала обо мне, как бы ни обращалась со мной, когда-нибудь я вырасту. Я знаю, ты хочешь, чтобы я навсегда осталась ребенком. Потому что когда я стану взрослой, ты больше не сможешь опекать меня. И что ты тогда будешь делать?

Хармиона выпрямилась еще строже. Это означало, что наставницу задели слова Клеопатры.

— А ты не задумывалась о том, что Мохаму мог отравить один из солдат или слуг, которых она манила своим телом и отталкивала? Мужчины не любят, когда ими играют, словно куклами!

— Тогда я потребую расследования. Пусть мой отец допросит всех, кто плывет на корабле.

— Не думаю, что царь станет оскорблять верных людей подозрениями, — холодно ответила Хармиона. — Он объявил, что во всем виновата царица, и решил больше не касаться этой темы.

— А что ты сама думаешь об этом?

— Мы не знаем, что с Береникой. Но царевна всегда отличалась буйным нравом и привыкла доверять Теа. Остальные — еще дети. Сейчас ты — единственная наследница, в чьей верности царь не сомневается. Тебе скоро исполнится двенадцать лет. А там, глядишь, подойдет возраст, когда ты сможешь стать соправительницей своего отца и согнать Теа с трона.

— Ты хочешь сказать, что я стану царицей?

— Когда-то старухи из дворца предсказали это, но я не хотела говорить тебе. До сегодняшнего дня.

Клеопатра выдернула руку и спрятала под одеяло. Она молча ждала, когда Хармиона продолжит рассказ.

— «Лишь одному потомку Птолемея суждено сидеть на троне. Она еще ребенок». Но, как ты сама верно заметила, дети вырастают.

Царевна обдумала услышанное и спросила:

— Когда они сказали тебе? Почему я ничего не знала?

— Если это твоя судьба, то и говорить тут не о чем.

— Почему ты все от меня скрываешь, будто я ребенок!

Клеопатра отодвинулась от наставницы и, разозлившись, упала на постель. Но она позабыла, что сидит не на пышном дворцовом ложе, а на твердой корабельной кровати, и со всего маху приложилась спиной о деревянную койку, едва прикрытую тощим матрасом. От удара зубы девочки громко лязгнули. Она прикусила язык и из последних сил сдержала крик боли.

— Ты огорчена смертью подруги. Ты будешь скучать без нее. Но возможно, боги хотели этим сказать, что время детских игр в лазутчиков и переодевания прошло. Настал час понять, кто ты, осознать свою ответственность. Мохама и приключения, которые вы пережили вместе, навсегда остались в прошлом. Поэтому я и открыла тебе предсказание.

— Я никогда не забуду Мохаму, — глухо отозвалась Клеопатра. — Даже когда стану царицей.

«Даже когда стану царицей». Она выпалила эти слова сгоряча и только мгновение спустя осознала их смысл. Неужели это когда-нибудь произойдет?

— Пусть боги помилуют ее душу, если только они бывают благосклонны к душам людей низкого происхождения, — отозвалась Хармиона. — Я не призывала тебя позабыть Мохаму. Память, в отличие от бренного тела, не подвержена тлену.

— А когда старухи предсказали мою судьбу?

— Когда ты родилась.

— А отец знает об этом? А Теа? Может быть, поэтому она хотела отравить меня?

— Старухи открыли мне свою тайну потому, что моя мать служила у них. Когда ты была совсем малышкой, ты так досаждала Теа, что старухи боялись разглашать предсказание, ведь она могла погубить тебя. Поэтому они попросили царя взять меня на службу. Но царь тоже ничего не знал. Женщины никому не рассказывали о своих видениях.

— Почему? — спросила Клеопатра.

— Потому что так велят их обычаи. Они не доверяют свои знания никому из людей, даже царю. Люди часто пытаются идти наперекор воле богов.

— Тогда я тебе расскажу один сон, — сказала царевна, вспомнив свое видение, в котором был Птолемей Первый Спаситель, сидевший верхом на коне, словно каменное изваяние.

Девочка пересказала свой сон: тропинка в чаще Дельты, лев, царь. Не отец, а молодой герой, великий полководец, покоривший весь мир. И далекий предок, горбоносый Птолемей, соратник Александра, а может, и сводный брат. Это его длинный орлиный нос украшает лицо царевны.

— Птолемей выстрелил в меня, но я не умерла. Я просто взлетела.

И девочка, сама того не замечая, залилась слезами. Она положила голову на колени наставницы, которая принялась гладить ее по волосам.

— Разве ты не понимаешь, дитя, что значит этот сон?

Хармиона подняла девочку за плечи, взяла ее лицо в прохладные ладони и большими пальцами вытерла слезы на щеках.

— Орел — символ дома Птолемеев. Перед лицом самого Александра Птолемей Первый избрал тебя своей наследницей. Главой дома. Он из могилы указал тебе твою судьбу.

Толкование давнего сна тяжелым бременем легло на плечи царевны. Она потерла виски, чтобы избавиться от головной боли.

— Ты пугаешь меня, Хармиона.

— Страх еще не раз придет к тебе. Но не давай ему становиться между собой и своей судьбой. У каждого своя судьба. Тебя ведет предназначение.

Девочка перестала плакать, но грудь ее тяжело вздымалась при каждом вздохе. Мохама мертва, Теа — царица, а она, Клеопатра, смертельно напугана. Она бы не боялась так сильно, если бы могла прильнуть к надежной груди Мохамы. Дочь пустыни не знала страха, она пожертвовала собой, защищая братьев, которые везли в племя еду. Она сражалась с безликими врагами среди песчаных барханов, темной ночью. Она вспорола брюхо человеку, который хотел ее убить. Почему жестокая судьба избрала Клеопатру царицей, а храбрую Мохаму убила, когда той было всего шестнадцать лет? Что упустили всемогущие боги, в чем ошиблись? Клеопатра такая маленькая, такая беспомощная. Она не годится для величественных дел, о которых поведала Хармиона.

Но судьба избрала ее. Остается только смириться. Так закончилось детство Клеопатры.

* * *

Когда началась церемония, Клеопатра с трудом сдерживала слезы. В жертву богам был принесен козленок. Авлет попросил богов, чтобы они упокоили душу Мохамы, храброй девушки, которая верно служила Дому Птолемеев и не раз рисковала жизнью, спасая маленькую царевну.

Царь велел капитану плыть в Афины. Там он отослал всех нахлебников, выдав им на прощание денег. Правда, Авлет до этого поговорил с распорядителем, и те, в чьей верности возникли сомнения, остались без гроша. В Рим с царем поплывут лишь доверенные слуги, распорядитель и родичи. Прочие останутся в Афинах или вернутся домой. Но слуги, которые готовили обед в тот страшный день, все до единого будут проданы на рынке рабов на острове Делос.

— Суровое наказание, ведь среди них наверняка есть невиновные, — вздохнул царь, обращаясь к дочери. — Но пусть все узнают, что царской семье нельзя угрожать. Вот так.

Авлет приказал отдать тело Мохамы морскому богу, ему наверняка понравится такая прекрасная девушка. Но этой затее воспрепятствовала Клеопатра. Царевна настояла, чтобы бедняжку сожгли, как велит обычай. Она сказала, что Мохама спасла ей жизнь и заняла ее место рядом с Аидом.

— Лишь боги знают, кто взял себе душу Мохамы. Если меня спас Дионис, отняв ее жизнь, разве его не нужно отблагодарить? Разве Мохаму не следует отдать богу, которому служит повелитель? К тому же, отец, ты принял его имя.

Клеопатра казалась себе Антигоной, ратующей за права мертвых. Оставалось надеяться, что ее собственная участь не будет столь же печальной. Видимо, царь не настолько торопился в Рим, как хотел показать, потому что согласился.

— Похороним ее в Афинах. Мы все будем присутствовать на церемонии.

И вот Клеопатра стоит рядом с трупом подруги. Она положила рядом с девушкой медальон, который ей так нравился. Девочка сдержала слезы, когда пламя факелов коснулось белого полотна, в которое было завернуто тело покойной. Она смотрела на быстро темнеющую ткань и молилась Зевсу, единственному греческому божеству, которое почитала Мохама. Клеопатра мечтала, что всемогущий громовержец вознаградит погибшую красавицу и соединится с ней. Он ведь часто выбирал себе подруг среди прекрасных и горячих земных женщин. Вот было бы здорово делать вид, что Мохама забеременела не от какого-то простого солдата, а от самого владыки Олимпа! Но Хармиона права, детские игры закончились.

Борясь со слезами, царевна смотрела, как пламя охватывает тело подруги. В ноздри ударил запах горящей плоти, жар костра опалил щеки. Пришла пора испытать на себе, способна ли она не выдавать свои чувства. Стоики говорят, что это — признак настоящего человека. По словам философов, это не избавляет от боли, но ведет к добродетели и просветлению. Наверное, они правы, но легче не становилось.

Служители кладбища разошлись, остались рабочие, которые собрали прах, и афинский жрец, который ждал платы от царского распорядителя. Клеопатра вмешалась в их разговор.

— Я хочу, чтобы на ее могиле поставили памятник.

Распорядитель подозвал царя, который устало промолвил:

— Заплати за памятник. Я возвращаюсь на корабль. Неделя выдалась тяжелой и долгой.

— Пусть на камне сделают такую надпись, — велела Клеопатра. — «Остановись, путник, и прочти. Здесь покоится прах Мохамы из Ливийской пустыни, которая была отравлена. Царевна Клеопатра из Дома Птолемеев помнит о ней».

— Чудесно, — кивнул жрец, принимая деньги от распорядителя. — Мастеровые немедленно вырежут эту надпись.

— Хорошо, — откликнулась царевна, которая не собиралась верить этому жрецу на слово. — Через три часа я вернусь и проверю.

— Клеопатра, царь наверняка захочет, чтобы ты поскорее возвращалась на борт, — прошептала Хармиона.

Но девочка заметила, что они могут взять в сопровождение двух телохранителей, нанять возок и отправиться кататься по городу. Глупо провести такой замечательный день в душной каюте, на надоевшем корабле, когда им представляется возможность посмотреть на великие Афины. Хармиона неохотно уступила и сообщила царю, что они задержатся до вечера.

— И не думай, что я буду носиться с тобой по городу наперегонки, как Мохама, — проворчала Хармиона.

Клеопатра рассмеялась, впервые за несколько дней.

Они погуляли по базару, зашли в лавки и поужинали рыбой, шпинатом и оливками в одной из лучших таверн города. Когда солнце коснулось западного горизонта, царевна вернулась на кладбище и обнаружила, что надпись на памятнике сделана неправильно. Видимо, мастеровые спешили или неверно расслышали, но имени Клеопатры из Дома Птолемеев на камне не оказалось. Вместо того там стояло: «Маленькая царевна из Ливии».

— Что это такое? — возмутилась Клеопатра.

— Афиняне считают ливийцами всех, кто приехал из Египта, — пояснила Хармиона.

— Мы прикажем, чтобы надпись переделали так, как пожелает царевна, — предложил один из телохранителей.

— Нет, пусть останется, — решила Клеопатра. — Мне кажется, Мохама рада, что меня увековечили как ливийку. — Она повернулась к заходящему солнцу. — Никогда больше у меня не будет такого друга.

Хармиона поджала губы, и Клеопатра пожалела о своих словах. Она поняла, что женщина ревнует.

— Мохама служила тебе верой и правдой, но на этой службе она возвысилась, — осторожно выбирая слова, промолвила наставница. — Я уважала ее за умение защитить тебя. Но никогда не одобряла того, как она вела себя с мужчинами. — Последняя фраза далась Хармионе с трудом. — Думаю, так ведут себя все женщины низкого происхождения.

— Ты слишком много от нее хочешь. Я всегда старалась оценивать людей не по происхождению, а по силе характера, — рассудительно и искренне ответила Клеопатра, словно отдавая последнюю дань своей верной подруге.

— Как Спартак, который был твоим кумиром в детстве?

— Да, как Спартак, — сдвинула брови девочка. — Я до сих пор восхищаюсь мужеством предводителя рабов. И уверена, что буду вспоминать о Мохаме каждый день.

— Впереди много дней, Клеопатра. Тебя ждут великие испытания и великие потери. И пережить их будет гораздо труднее, чем смерть этой девушки.

— Я не хочу больше никого терять, — ответила царевна.

Они остались наедине, и Клеопатра наконец позволила себе оплакать верную Мохаму.

— Я всегда буду рядом, — пообещала Хармиона. — Я не оставлю тебя, не дам нести это бремя в одиночестве.

Она взяла девочку за руку и повела к повозке. Кладбище осталось за спиной.

ГЛАВА 12

Клеопатра проснулась, когда первый солнечный луч проник сквозь задернутые шторы. Она привыкла подниматься на рассвете, когда остальные еще крепко спали. Девочке нравилось утреннее солнце, она любила следить, как стены дворца постепенно расцветают яркими красками. В этот час они с Мохамой обычно спускались по лестнице, проходили главный зал и, миновав зевающих охранников, выходили во двор. Солнце медленно выплывало из-за стены царских конюшен. Иногда девушки шли в конюшни и болтали с мальчишками, которые сперва кормили лошадей, а потом гоняли их по кругу. Временами Клеопатра сама водила Персефону, а бывало, скакала галопом вдоль пустынного морского берега, до самых южных ворот города.

Клеопатра открыла глаза и поняла, что это не ее дом. Свой двенадцатый день рождения она встретила в бушующем море, между Грецией и Италией. Девочка лежала в своей каюте, ее тошнило, а Хармиона, борясь с дурнотой, ухаживала за ней при свете коптящей масляной лампы. Путешествие по Адриатике выдалось неспокойным, царская свита укрылась в каютах и молилась, чтобы ветра поскорее привели корабль к надежному берегу. К смущению команды корабля, придворных и самой царевны, царь неустанно каркал: «Надеюсь, эта жуткая погода не предвещает тот прием, который мне окажут в Риме». Никто не осмелился его одернуть.

Наконец они вошли в порт Брундизий и, очутившись на твердой почве, наняли повозки для путешествия в Рим. Они ехали по самой безлюдной местности Италии, останавливаясь на ночь в редких и ветхих постоялых дворах. Оголодав за дни морской болезни, путешественники набрасывались на еду. Но на столе оказывался неизменный кролик, разносолов не предлагали, а потом все шли спать на грязные матрасы, по которым скакали блохи. Три дня царевна протряслась в повозке, которая подпрыгивала на грубых камнях Аппиевой дороги. Девушка гадала про себя, как выглядела эта дорога, когда вдоль нее висели на столбах соратники Спартака.

— От Спартака не осталось и следа, — пожаловалась она Хармионе.

— И слава богам, — фыркнула наставница.

На третий день путешественники добрались до загородного особняка Помпея. Ворота оказались распахнуты. За ними шла аллея, обсаженная высокими зелеными деревьями. Работники в грязных туниках копошились по саду, сгребая листья, подрезая кусты и подравнивая длинную траву, которая норовила оплести массивные колонны большого загородного дома. Гостей встретил грек-управляющий. Он сообщил, что Помпей Великий со своей молодой супругой находятся сейчас в другом доме и вернутся сюда через неделю. Он проводил путешественников в обширный гулкий атриум. Пол этого зала был украшен мозаикой, которая изображала основателей Рима, Рема и Ромула, и волчицу, которая вскормила мальчиков своим молоком. Царевне выделили несколько комнат — спальню, небольшую комнатку для Хармионы и еще меньший закуток для двух служанок. Во дворе ей показали бассейны, бани для женщин и теплую комнату, где по желанию делали массаж, а также комнату попрохладней, где можно было отдохнуть после купания, прежде чем выйти на открытый воздух. Последним был зимний сад, гордость Помпея. После чего ее отпустили. Царевна села, держа спину ровно, и Хармиона принялась расчесывать ее длинные волосы, которые растрепались за время поездки. Девочка разглядывала себя в зеркале и припоминала уроки латыни. Она прислушивалась к разговору рабов, которые думали, что гости изъясняются только на египетском языке, и потому сплетничали о своем хозяине и его жене, почти ребенке.

Хотя слуги приняли чужеземных гостей с почтением, Клеопатра чувствовала: к ним постоянно присматриваются. Она попробовала развлечься, но этот дом сильно уступал в роскоши Александрийскому дворцу. Ванны оказались маленькими и неудобными, слуги не знали, как правильно ухаживать за господским телом. Повара готовили из рук вон плохо, но более всего раздражали местные женщины, которые вели себя иначе, чем гречанки. Вместо того чтобы обедать наедине, они усаживались за стол вместе с мужчинами, громко разговаривали и смеялись. Клеопатре пришлось признать, что после отплытия из столицы она привыкла быть единственной женщиной за столом. А самым худшим было то, что во время еды римские декламаторы читали произведения греческой поэзии. Клеопатра шепнула Хармионе, что чувствует себя как в театре, причем на комедии. Ничего похожего на настоящих греческих актеров. А вчера царевна переполошила слуг, собравшись купаться в бассейне без одежды. Из их разговоров девочка поняла, что римляне считают, будто нагими купаются только варвары. «Но как можно плавать в платье?» — недоумевала Клеопатра. Она узнала, что римлянки вообще не плавают, а просто погружаются одетыми в воду. Как странно и глупо, сказала царевна Хармионе. А если они попадут в кораблекрушение? Просто пойдут ко дну, не умея плавать? Ей так хотелось увидеть Рим, узнать этих людей, разгадать их и покорить. А теперь царевна задумывалась, не кажется ли она им чужой, непонятной и неприятной.

Что их ждет? Прав был Катон, предупреждая отца о том, что он разочаруется. Однажды Помпей уже отказал Авлету, когда царь Египта просил его о помощи. Почему отец решил, что римлянин станет помогать ему теперь? Наверное, Рим с радостью воспримет весть о восхождении на трон дурочки Теа. Такого противника, как Теа, легко одолеть. Что с ними будет, если Помпей откажет отцу?

Клеопатра лежала в постели, мечтая о том, чтобы, повернувшись на левый бок, увидеть рядом темнокожую девушку, ощутить сладкий запах ее духов. Царевна не двигалась. Она не хотела видеть пустое место. На глаза набежали теплые слезы. Но она не заплакала.

* * *

Клеопатра встала и оделась, проскользнула мимо Хармионы, которая все еще спала в передней, и задержалась у портика, чтобы полюбоваться имением Помпея, озаренным мягкими лучами утреннего солнца. Она прошла через атриум, не обращая внимания на слуг, тотчас же окруживших ее, вышла из дома и ускорила шаг. Смеясь, она вприпрыжку пробежала через беседку, увитую виноградными лозами. Девочку забавляло, как солнечные лучи, пронизывающие полог листвы, играют на ее сандалиях. Внезапно беседка осталась позади, и Клеопатра оказалась под ласковым римским солнцем, окунувшим ее в мягкие и теплые цвета от лимонного до темно-лилового. Клеопатра вскинула руки и начала прыгать, как безумная вакханка, вознося молитву в благодарность за этот день. Она только сейчас полностью осознала, что добралась наконец туда, куда стремилась, и что на нее смотрят.

Возле высоких белых ворот конюшни стояли двое юношей. Клеопатра поняла, что они — персы. На это указывал особенный разрез глаз, словно подведенных краской, дарованной от природы, и язык, на котором юноши переговаривались между собой, Движением руки Клеопатра приказала юношам следовать за собой и вошла в конюшню. Они были ненамного старше ее и чуть повыше ростом. Тем не менее Клеопатре польстило, что юноши беспрекословно повиновались ее приказу.

Она прошла по проходу между стойлами, внимательно рассматривая каждую пару животных, но, к своему удивлению, не нашла лошади, которая пришлась бы ей по нраву. Клеопатра недоумевала: почему такой значительный человек не держит хороших коней греческой породы? Почему в конюшне только эти неуклюжие с виду тяжеловозы, которых как будто специально выращивали для того, чтобы перевозить тяжелые грузы?

А потом она увидела его. Вороного коня, такого черного, что эта чернота отливала фиолетовым, цветом спелой сливы. Конь был поджарый и мускулистый, с большими блестящими глазами — светло-карими, цвета лесного ореха, почти как у самой Клеопатры. Царевна никогда не видела у лошадей таких ясных, умных глаз. Этот конь страшил ее гораздо сильнее, чем поначалу Персефона. Вороной жеребец был на две головы выше ее норовистой лошадки. Казалось, пар, который вырывался из ноздрей жеребца, зарождался где-то в глубине его горячего тела и вовсе не был результатом смешения теплого дыхания с прохладным утренним воздухом. Но Клеопатра уже твердо решила, что должна овладеть этим конем, приручить его, подчинить его своей воле.

Мохама тоже захотела бы этого коня.

Персидские мальчики испугались, когда она указала на вороного жеребца. Они замотали головами, с мольбой глядя на Клеопатру. Девочка закрыла глаза, глубоко вдохнула воздух и медленно выдохнула. «Пусть сила, которой облекла меня богиня, заставит их увидеть во мне царицу!» Открыв глаза, Клеопатра обратилась к юношам на их родном языке, чем немало их удивила.

— Я — Клеопатра Седьмая, дочь Птолемея Двенадцатого, царя Египта. Я происхожу от Александра Великого, покорителя Персии. Повелеваю вам отойти в сторону. Я оседлаю этого жеребца.

Юноши пали на колени и принялись умолять царевну не брать именно эту лошадь, а прокатиться на какой-нибудь другой. Это не обычное животное, это — конь самого Помпея! Если кто-то возьмет его коня — тем более если это будет девушка, да еще и чужеземка — и с конем что-нибудь случится, господин велит отстегать мальчишек плетьми, а может, и вообще убьет! Юноши умоляюще смотрели на Клеопатру блестящими оленьими глазами и слезно просили выбрать другую лошадь. А один даже предположил наугад:

— Может, он и тебе велит всыпать плетей!

Клеопатра не собиралась отступать. Она хотела прокатиться на этом жеребце и убедила себя, что Помпей и сам захотел бы того же, особенно если бы знал, какая она хорошая наездница и как сильно любит лошадей. Это был не боевой конь. Совершенное, без единого изъяна животное, без малейшей отметины на гладкой, блестящей темной коже, жеребец был произведением искусства. Его вырастили для того, чтобы он доставлял удовольствие знатному хозяину. Клеопатра отвернулась от мальчиков и открыла ворота стойла. Она поедет на этом коне без седла.

Царевна медленно подошла к коню. Вороной посмотрел на девушку сверху вниз. В его великолепных сияющих глазах любопытство мешалось с презрением. Клеопатра протянула руку к его морде. Поколебавшись мгновение, конь прижался к ее ладони влажными бархатистыми ноздрями.

— Кто-нибудь может мне объяснить, почему мои конюшие ползают по земле на коленях, как рабыни, пока какая-то девчонка пытается похитить моего коня?

Клеопатра замерла. Жеребец ткнулся мордой ей в руку, требуя продолжения ласки. Девочка не шелохнулась. Оборачиваться она боялась. Мужчина говорил на классическом греческом, который он выучил в школе и довел до совершенства в беседах с иноземными послами. Его голос звучал повелительно. Это был голос человека, привыкшего командовать, — глубокий, уверенный, спокойный и властный. Так говорить мог только один человек.

Это был он, Помпей Великий.

— Прошу прощения, друг мой, — услышала Клеопатра полный сожаления голос отца. — Эта маленькая воровка — моя дочь, царевна Клеопатра. Умоляю тебя, прости ее. Она и у меня коней сводила. Клеопатра очень любит лошадей. Она не смогла устоять перед таким великолепным скакуном.

Клеопатра медленно повернулась, опустив очи долу. Вороной жеребец, свидетель ее унижения, фыркнул у нее за спиной.

— Госпожа. — Мужчина низко поклонился, потом выпрямился и посмотрел Клеопатре в глаза. — Прошу тебя, выйди из стойла, пока конь тебя не поранил. Страбон совершенно непредсказуем.

Царевна отметила, что Помпей назвал коня именем своего отца. Она не знала наверняка, было ли это данью уважения или насмешкой, потому что отца Помпея обычно презирали, или боялись, или… Она не помнила. Когда девочка встретилась взглядом с Помпеем, у нее из головы разом вылетели все знания по римской истории. Она смутилась, и вместе с тем ее внезапно охватило странное, но приятное возбуждение.

Помпей щелкнул пальцами, приказывая коленопреклоненным конюшим подняться. Юноши обошли Клеопатру, стараясь держаться подальше, словно она источала яд. Один из них закрыл ворота стойла, второй бросился осматривать жеребца, как будто проверяя, не сделала ли девочка с животным чего дурного.

Клеопатра знала, что Помпею уже немало лет — не меньше сорока шести. И все же он до сих пор не утратил своей легендарной красоты. Его волосы, по-прежнему густые, были взъерошены, как у мальчишки. А моложавым лицом знатный римлянин чем-то напомнил ей Александра. И хотя Помпей не моложе ее отца, в нем не было ни капли лишнего жира. Он был высок, очень высок. Клеопатру восхитило телосложение римлянина. В его светлых волосах кое-где поблескивали седые пряди, в светло-карих глазах застыла скука, как будто ничто в мире его не волновало. На загорелой, грубоватой коже почти не появилось морщин. Лицо, нос, скулы, брови — все черты Помпея отличались редкой красотой.

Авлет стоял молча, с непроницаемым лицом — верный признак того, что он недоволен дочерью. Помпей ничего не сказал, но оглядел хрупкую девочку с головы до ног, довольный тем, что поймал юную царевну на горячем.

— Владыка, я вижу, царевна, твоя дочь, весьма застенчива, — не сводя глаз с Клеопатры, промолвил римлянин.

Авлет не ответил, но в его взгляде, обращенном на девочку, промелькнула усмешка: Помпей явно переоценил ее скромность.

— Мы должны подобрать ей подходящую лошадь для верховой прогулки.

— Прошу тебя, господин, — запинаясь, начала Клеопатра. — Я хочу покататься на этом коне. Страбон — ведь этим именем он назван в честь твоего отца, верно?

Он посмотрел на нее как на свое собственное, не по годам разумное дитя.

— Что ж, ты не ошиблась, царевна Клеопатра.

— Твой отец был великий человек. Великий воитель. Возможно, к нему были несправедливы после смерти. — Царевна разом вспомнила историю Рима, которую она изучала так старательно.

— Ты оказала мне честь, царевна, тщательно ознакомившись с историей моей семьи. Я непременно подыщу для тебя хорошую лошадку, на которой ты сможешь кататься, пока будешь гостить у нас. Пойдем же, посмотрим на моих лошадей.

Клеопатра не двинулась с места и протянула к Помпею руку. Авлет расширил глаза, предостерегая дочь.

— Прошу, позволь мне прокатиться на этом коне. Я знаю, что понравлюсь ему.

— Я уверен, он тебя полюбит. Но этот конь — слишком большой и привередливый, как и его хозяин. Вряд ли ты сумеешь с ним совладать. Боюсь, как бы он не повредил тебе. Если это случится, моя царевна, я не смогу больше жить.

— Я бы не стал так беспокоиться на сей счет, — вставил слово Авлет. — Она знает подход к лошадям.

Помпей уступил, хотя и неохотно. Он пожал плечами и подал знак конюшим, чтобы седлали Страбона. Клеопатра внимательно следила за юношами, пока они работали. Она знала, что конюхи могут испортить всаднику все удовольствие от верховой езды. Когда юноши закончили, Клеопатра взяла поводья и вывела Страбона.

Царевна добилась своего, но теперь конь Помпея занимал ее не слишком. Ясно было, что этот жеребец признавал только одного хозяина, которому привык повиноваться. Конь не пытался бороться с новой наездницей, не старался ее сбросить — такой вызов Клеопатра приняла бы с радостью. Вместо этого Страбон упрямился, не сразу исполнял ее команды, не желал ускорять аллюр, даже когда Клеопатра стала его понукать. А потом, когда царевна меньше всего ожидала этого и уже смирилась с тем, что придется ехать легкой рысью и наслаждаться видами римской природы, Страбон резко рванулся вперед. Клеопатра откинулась назад в седле и едва не упала. Она надеялась только, что этого никто не заметил. Девочка боролась со своевольным конем, и оба они знали, что этого состязания ей не выиграть. Однако Клеопатра не могла допустить, чтобы зрители поняли, кто победил на самом деле.

Неожиданно она подумала о тех, кто ездит сейчас на ее Персефоне. Береника, например, станет бить лошадь, если та ей не подчинится. Клеопатра забеспокоилась. Ведь пока она в изгнании, с ее лошадкой может что-нибудь случиться. В мрачном настроении Клеопатра послала Страбона галопом обратно к конюшням. Она видела, что Помпей и отец на нее смотрят, поэтому на последнем отрезке заставила вороного выложиться полностью. Оставалось только надеяться, что конь подчинится ее команде и остановится, когда будет нужно. Помпей смотрел, как царевна на головокружительной скорости несется к конюшне. Это было безрассудство — на такой короткой дистанции не стоит устраивать подобных представлений. Однако Помпей не разозлился, хотя Клеопатра этого боялась. Римлянин помог ей спешиться, и девочка вспыхнула от смущения, когда он взял ее ладони в свои.

— Я только однажды видел женщину, которая так же властвовала над лошадьми, — сказал Помпей.

Клеопатра залилась краской и понадеялась, что все подумают, будто она разрумянилась не от смущения, а от быстрой скачки. Помпей наклонился к царевне и прошептал, словно доверяя некую тайну:

— Это была Гипсикратия, наложница Митридата.

Услышав имена столь устрашающих людей, юноши-персы принялись взывать к своим богам: «Митра! Митра!» Помпей взглянул на них, вопросительно вздернув бровь, и конюхи замолчали.

— Злобная тварь! Я не жалею, что ее больше нет, — со вздохом произнес он.

Царевне не понравилось, что ее сравнили с наложницей. Клеопатра посмотрела Помпею в глаза, ожидая, что он скажет дальше.

— Она была такая же маленькая, как ты, и всегда одевалась, как мальчишка. Она скакала верхом вместе с царем, сражалась рядом с ним и ухаживала за его лошадьми. Хотя она была маленького роста и не носила одежд из оленьей кожи, я верю, что она была амазонкой. Во всяком случае, сражалась она, как настоящая амазонка. Митридат любил ее больше всех, хотя у него в гареме были сотни прекраснейших женщин.

Помпей особенно подчеркнул слово «сотни». Авлет поднял бровь, гадая, не умалил ли он свое достоинство в глазах римлянина, явившись в Рим в сопровождении одной-единственной женщины. Может быть, стоило привезти Помпею женщин?

— Я видел их, знаешь ли, но ни одной не оставил для себя, — продолжал Помпей. — Я отправил их по домам, к их отцам, — добавил он и пожал плечами.

Авлет сразу успокоился.

Царевна снова смутилась и нерешительно посмотрела на Авлета, словно испрашивая позволения продолжить беседу. Она никогда еще не разговаривала со столь могущественным воителем. С императором. Повелителем мира. Царевна не знала, приятно ли ему рассказывать о собственных завоеваниях. Авлет кивнул.

— А что случилось с Гипсикратией? — решилась Клеопатра.

— Она боялась, что слишком многие мужчины возжелают женщину, принадлежавшую человеку, который вызывал такой страх. Не желая мириться с женской участью, она приняла яд вместе со своим господином. Рассказывают, умирая, Гипсикратия сказала, что сама выбирает своих любовников. И теперь она избирает возлюбленным смерть. Как бы то ни было, они оба избавили меня от массы хлопот. — Да, похоже, Помпей вовсе не был рад своей победе. — Их оружие сейчас хранится в моей домашней коллекции. Можете полюбоваться, — сухо добавил полководец.

— Я непременно осмотрю твою коллекцию оружия, господин мой, — ответила Клеопатра.

* * *

— Я надеялся, что ты подружишься с молодой женой Помпея. В конце концов, она — дочь Юлия Цезаря. У вас что, вообще нет общих интересов?

Авлет лежал на диване, как огромная жирная рыба. Клеопатра сидела рядом, у изголовья постели. Царь наклонился к дочери и говорил шепотом, чтобы прислуга и прочие гости не слышали его слов.

Клеопатра сожалела, что приходится пробовать каждое блюдо, которое подавали на этом римском пиршестве. Она не привыкла наедаться так плотно, но Авлет считал, что следует проявить вежливость и вести себя, как римляне. Первая перемена блюд состояла из нескольких сортов латука, виноградных улиток, запеченных яиц, копченой рыбы, оливок, свеклы и огурцов. Затем подали устриц, рыбу, вымя, фаршированных фазанов, мясо молодого барашка, свиные ребрышки. Все блюда были щедро сдобрены резким кисло-сладким соусом «гарум». Потом принесли сыры, фрукты, хлебцы и разнообразные сладости. Все эти блюда показались царевне слишком грубыми и примитивными. В них недоставало утонченных приправ, да и приготовлена еда была не столь тщательно, как та, что подавали дома. Вина — более крепкие, чем те, к которым Клеопатра привыкла при дворе отца, — лились щедрой рекой. И все это при том, что римляне так кичатся своим аскетизмом, сдержанностью и умеренностью в еде и возлияниях. Они жили вовсе не как простые труженики-землепашцы, какими хотели казаться. Напротив, они наслаждались царской роскошью и излишествами — например, специально привозили лед с гор, чтобы охлаждать вина.

— Отец, Юлия омерзительна, — прошептала Клеопатра в ответ. — Женщина не должна вести себя как котенок. Это отвратительно. Посмотри на нее.

Та, о ком они говорили, Юлия, единственная дочь Юлия Цезаря, как раз изогнулась всем телом, словно арабская рабыня-танцовщица, стремясь привлечь внимание Помпея. Клеопатра много слышала о благочестии римских женщин, но пока не заметила за ними особой набожности. Возможно, образ добродетельной матроны, равно как и образ стоического землепашца, был лишь призраком прежнего Рима. Чуть раньше, по пути в уборную, Клеопатра случайно услышала разговор двух почтенных матрон, которые обсуждали Юлию. Эти дамы говорили, что в прежние времена юные римлянки умели быть полезными. Они умели прясть, ткать, содержать в порядке домашнее хозяйство, выращивать цыплят, топить печь, почитать богов, давать мужу разумные советы. «О, эта Юлия тоже кое для чего полезна», — с таинственным видом сказала одна матрона другой. «Да уж, она умеет только одно, и только для этого и годится», — согласилась та. Клеопатра порадовалась, слушая пересуды о Юлии. Но ее радость быстро угасла, когда вину за вырождение римской молодежи возложили на «этого толстого египетского царя и прочих ему подобных», которые своим испорченным, развращенным образом жизни дурно влияют на чистых и невинных римлян. Клеопатра возмутилась и хотела объявить, что поняла насмешки и не согласна с ними. Но, подумав, решила не обращать внимания на слова ворчливых женщин. Стоит ли обижаться на болтовню старух, которые одной ногой уже стоят в могиле?

— Папочка хочет еще вина? — спросила Юлия у своего супруга.

Помпей лежал ничком на обеденном ложе, глядя на едва прикрытую грудь своей юной жены, и поглаживал ее по животу сквозь тонкое, полупрозрачное одеяние. Юлия томно извивалась под его ладонью. Она кормила мужа свежей дыней — разгрызала сочную мякоть на мелкие кусочки и вкладывала ему в рот. Помпей жевал, закатив глаза.

Семнадцатилетняя Юлия была высокой и долговязой, как и ее отец. Вряд ли с годами она превратится в красивую женщину. Но сейчас дочь Цезаря была полна очарования юности и девической наивности, против которой не мог бы устоять ни один взрослый мужчина. И Помпей Великий — не исключение. Сегодня утром Клеопатре удалось привлечь его внимание, и теперь царевна мучилась от ревности и отвращения. Она была о нем лучшего мнения. Теперь же появился повод по-новому оценить Помпея. У римлян есть подходящая пословица: «Senex bis puer». «Старики — как дети».

Клеопатре не нравилась Юлия, но не более, чем прочие бесстыдные римлянки. Сегодня днем они с Хармионой и Гекатой как раз разговаривали о римлянках, об этих презренных и недостойных женщинах. Они часто обсуждали бесчисленные недостатки местных жительниц.

Римлянки ни на что не способны и владеют только одним искусством — искусством обольщения.

Римлянки не занимаются в гимнасии, не ездят верхом, не охотятся.

Римлянки разговаривают громко, как солдаты, и не гнушаются употреблять грязные выражения.

Римлянки ни о чем не заботятся, только украшают себя безвкусными блестящими драгоценностями, стараясь привлечь внимание мужчин.

А отвратительнее всего то, как эти матроны обращаются с рабами. Как раз сейчас Юлия отвлеклась ненадолго от Помпея и наказывала старого раба-испанца — наверное, взятого в плен еще ее отцом, много лет назад — за то, что раб пролил сок с блюда с оливками, которое пытался поставить на стол. Старик упал на колени, чтобы вытереть лужицу краем своей туники, но тут другая римлянка, гостья, ударила его кулаком по голове.

— Жалкий старый дурак! — сказала она. — Помпей, тебе следует избавиться от этих убогих созданий, которых Цезарь пригнал из Испании. Когда же это было? В нынешнем столетии или в прошлом?

Помпей только рассмеялся, продолжая ласкать свою юную жену.

Несколько дней назад Юлия дала пощечину рабыне, которая небрежно проверила застежку на заколке, скреплявшей ее волосы, только что уложенные в замысловатую прическу. Клеопатра тогда с трудом сдержалась, чтобы ничего не сказать, и лишь поморщилась. Это случилось как раз в тот момент, когда царевна должна была «познакомиться поближе» с женой Помпея. Ради того, чтобы «познакомиться», Клеопатре пришлось отказаться от утренней охоты, на которую Помпей ездил с ее отцом.

— Вчера я каталась на коне, которого зовут Страбон, — сдержанно произнесла Клеопатра, пытаясь завязать беседу. — Прекрасный жеребец. Великий Помпей был так добр, что позволил незнакомке прокатиться на своем коне.

— Правда, папочка очень красив? — спросила у нее Юлия, когда они остались наедине.

— Я не имела чести встречаться с твоим отцом, — ответила Клеопатра.

Однако она слышала, что Юлий Цезарь был слишком высоким, слишком худым и к тому же лысым.

— Ах, царевна! — покровительственным тоном сказала Юлия. — Я говорю о моем супруге.

Если честно, Хармиона утверждала, что Юлия просто старается каким-то образом внутренне примириться с этим брачным союзом. Из политических соображений ей пришлось выйти замуж за мужчину, который старше ее отца. Геката кивала, разделяя мнение Хармионы. А Клеопатре было все равно. Царевна старалась по возможности не встречаться с этой гусыней Юлией, пока они гостят в поместье Помпея. Конечно, Авлет был заинтересован в том, чтобы молодые женщины подружились. Он надеялся, что это как-то поможет в его деле. Но у Клеопатры и Юлии не было никаких общих интересов. Жену Помпея занимали исключительно чувственные удовольствия, которые Клеопатре еще только предстояло познать. А Юлия уже целиком и полностью посвятила себя плотским наслаждениям.

По правде говоря, Клеопатра понимала, что Юлии просто нечем больше заняться. Дочери Цезаря никогда не придется решать какие-либо важные вопросы, не говоря уже о том, чтобы править своим народом. Юлия — всего лишь разменная карта в политических затеях своего отца и игрушка Помпея Великого. И будет оставаться таковой, пока Помпею не надоест — либо она сама, либо союз с Юлием Цезарем. Клеопатра не могла решить, были ли римские женщины — шумные, крикливые, постоянно требующие внимания — более счастливы, нежели женщины Греции, которые жили уединенно и смиренно принимали свою участь. В любом случае, Клеопатра очень радовалась тому, что родилась царевной и могла поступать так, как считает нужным, — потому что вылеплена из другого теста, чем обычные женщины.

Авлет перевернулся на ложе, протянул мясистую руку и, взяв дочь за затылок, придвинул поближе к себе.

— Дитя мое, я очень недоволен. Не знаю, что не так с Помпеем. Ты заметила, что он почти не выходит из дома? Разве у такого важного римлянина нет дел, которыми он должен заниматься? Мне кажется, он скрывается.

— От кого?

— Откуда мне знать? Хуже всего, что он отказывается обсуждать мое дело, — сказал царь.

Клеопатра попыталась отстраниться — изо рта отца неприятно пахло вином, рыбой и соусами — но Авлет удержал ее.

— Поэтому я желаю, чтобы ты обработала Юлию. Возможно, она нам как-нибудь поможет.

Перед обедом Помпей показывал Авлету и Клеопатре свой сад и во время прогулки терпеливо выслушивал доводы Авлета, который убеждал римского полководца оказать ему помощь в завоевании трона. Однако Помпей не предложил никакой помощи и не стал обсуждать план действий, даже когда царь прямо спросил, когда же тот представит его дело на рассмотрение Сената.

— Не желаешь ли послушать, как я играю на флейте? — спросил Авлет, надеясь подольше побыть в обществе Помпея.

Римлянин ответил, что с удовольствием послушает, но как-нибудь в другой раз. И после прогулки по саду уединился в другой части дома.

— Я теряю терпение. Помпей меня избегает, — сказал царь. — Он рассказывает мне о сортах своих рододендронов, а в это время Теа сидит на моем троне!

— Я знаю, отец. Но Юлия для Помпея — всего лишь забава. У нее нет никакого политического влияния, — прошептала Клеопатра в ответ.

Она говорила на греческом, надеясь, что римлянка, которая занимала соседнее ложе, либо недостаточно образованна, либо слишком пьяна, чтобы понять, о чем разговор.

— А тут еще этот кровосос Рабирий…

Рабирий, кредитор, явился в поместье Помпея и потребовал, чтобы Авлет вернул шесть тысяч талантов, которые Рабирий надлежащим образом дал ему в долг. С помощью этих денег царь должен был стать другом и союзником Рима. «Требуй денег у моей жены», — ответил Авлет и поведал дородному кредитору о своих неприятностях. В конце концов Рабирий пообещал похлопотать за царя через своих влиятельных друзей в Сенате и снова дал Авлету денег в долг.

У Клеопатры мутилось в голове — она выпила слишком много почти не разбавленного вина. Недовольный безучастностью дочери к его бедам, Авлет перевернулся на живот и начал рассказывать о своих несчастьях римлянке, которая лежала на соседнем ложе. Когда Клеопатра справилась с приступом дурноты, она услышала, как Авлет говорит:

— … А моя презренная жена воспользовалась случаем и настроила против меня Совет. Я ничего не знаю ни о судьбе моего доверенного советника Деметрия, ни о судьбе моих остальных четырех детей.

Царь говорил громко, в расчете на то, что его услышит и хозяин дома. Но Помпей не обращал внимания ни на что, кроме своей жены и пищи, которую она вкладывала ему в рот.

— Я не сомневаюсь, что вскоре Сенат услышит о моем бедственном положении и придет ко мне на помощь, как сам я пришел на помощь Риму, когда у Рима были неприятности с Иудеей, — многозначительно проговорил Авлет — и опять слишком громко.

Клеопатра услышала, как ее отец спросил у римлянки, которая со скучающим видом сидела на соседнем ложе:

— Не желаешь ли послушать, как я играю на флейте?

— Да, с удовольствием послушаю… — ответила матрона. — Но только не сейчас.

Царю снова отказали. Клеопатра тяжело вздохнула и опустила голову на колени. Как однообразны эти римские пиршества! Еда, которую здесь подают, недостаточно хороша и не подходит для желудка царевны. Все беседы сводятся к мелким сплетням, обсуждению рецептов блюд и извечным римским трудностям с ленивыми рабами. Клеопатра заметила, что римляне презирают утонченное изящество греков и в то же время завидуют ему. Знатных юношей, которые почитают эллинское искусство и литературу, здесь называют «греколюбами» — «эллинофилами» — и считают их недостаточно мужественными. Клеопатра с надменным достоинством сносила презрение римлян к ее народу, и Хармиона всячески ее одобряла и поддерживала в этом. Бессмысленно доказывать варварам превосходство эллинской культуры.

Во время пиршества римляне непрестанно разговаривали, не утруждая себя тем, чтобы прикрывать набитые пищей рты. Они целовались, даже не прожевав пищи, звучно срыгивали, извергали газы, проливали соус на одежду и на прислужников и громко смеялись над болтливым поэтом, который пел для гостей, пока они пировали. Римляне так же жадно поглощали еду, как и большую часть денег и прочих богатств мира. Они поистине были ненасытны.

Авлет завел беседу с женщиной, которая ударила старого раба-испанца, но в разговор вмешался ее муж. Размахивая золотым кубком, он спросил у матроны:

— Увидим ли мы снова то, что ты съела на пиру, как это было в прошлый раз?

Гости захохотали. Женщина наградила мужа свирепым взглядом. А он тем временем продолжал:

— Эти блюда выглядели так красиво, прежде чем попали внутрь, и были ужасно отвратительны, когда ты извергла их обратно.

— Как будто ты сам не заставил всех любоваться таким же зрелищем! — ответила она. — Мне тогда просто попался плохой кусок рыбы, вот и все.

Клеопатра закрыла глаза и вознесла молитву богине, чтобы эта женщина не сделала того, на что намекал ее муж. Но, похоже, богиня ее не услышала. Авлет рассказывал римлянке о своих бедах, и вдруг матрона закрыла рот руками и бросилась бегом из пиршественного зала, оставляя за собой след блевотины. Прислужники засуетились, принялись подтирать пол. Когда матрона вернулась, один раб отер ей лицо влажным полотенцем, другой наполнил ее кубок вином, а третий стал отчищать ее одежду. И за все эти заботы рабы не получили ни слова благодарности. А Авлет по-прежнему надоедал рассказами о своих несчастьях всем, кто его хоть немного слушал.

Геката поднялась, собираясь покинуть пиршество, и подошла к ложу Клеопатры, чтобы пожелать царевне доброй ночи.

— Ты видела когда-нибудь подобное постыдное проявление дикости? — шепотом спросила утонченная гречанка.

После смерти Мохамы Геката стала близкой подругой Клеопатры. Царевне нравилась неестественно длинная шея гречанки и гордая посадка головы. Клеопатра прижалась к полному животу Гекаты и закрыла глаза, жалея, что не может каким-нибудь чудом исчезнуть отсюда прямо сейчас. Рядом с Гекатой царевна особенно остро чувствовала свое несовершенство. В гречанке воплотились все самые важные женские достоинства. Клеопатра замечала, что ее отец неизменно подпадает под очарование низкого грудного голоса Гекаты. Он не мог отказать ей ни в чем, когда Геката подходила с просьбой, поднимала на царя взгляд и начинала дышать чаще. Авлет таял при взгляде на ее высокую, полную, мягкую грудь, которая вздымалась в такт дыханию. Клеопатра была лишена всех этих достоинств. Она все еще была маленькой и прямой, как палка, и даже не надеялась, что когда-нибудь и у нее появятся соблазнительные округлости и она станет такой же пышной и горячей женщиной, как Мохама, или такой же стройной и желанной, как Геката.

Геката ласково погладила царевну по волосам, точно так Клеопатра обычно гладила своих собак.

— Может быть, ты хочешь лечь в постель? — спросила гречанка. — Я попрошу царя, и он позволит тебе уйти.

— Нет, я останусь с отцом.

Они посмотрели на царя, который теперь пытался поведать о своем деле одуревшей от вина Юлии. Помпей спал на обеденном ложе, лежа на спине, и издавал звуки, похожие на шум воды, которую высасывают из большой бочки.

* * *

— Он изобрел очередной хитроумный способ отделаться от меня, разве нет? Иначе зачем он отправил меня погулять по городу?

Авлет разволновался и вспотел, его жирное тело тряслось. Они подъехали к воротам Рима. Полуденное солнце раскалило черную крышу повозки. Помпей настоял, чтобы его царственный гость отправился на прогулку в крытой повозке — из соображений безопасности.

— Толпы народа в Риме могут быть опасными, — предупредил Помпей. — Они привыкли бояться нас, но не более того. Сейчас плебеи совсем обнаглели и осмеливаются досаждать знатным особам.

Двойные ворота Рима — одни для въезжающих, вторые для покидающих город — были высотой с трехэтажный дом. Их охраняли мускулистые легионеры с суровыми лицами, замершие на посту в каменной неподвижности. Кожаные завязки сандалий обвивали их ноги до колен. Воины были вооружены длинными копьями, их шлемы блестели на солнце, как новые монеты. Стены Рима, как сообщил царственным путешественникам проводник, были сложены из песчаника. Их толщина достигала четырех футов, и ничто не могло пробить эти стены. Клеопатра уставилась на римских легионеров, которые, как ей казалось, тоже рассматривали ее с галерей, расположенных на стене в несколько уровней.

— Какие огромные эти римляне.

Клеопатра уже привыкла к крупным, грузным римлянам, которые бывали при дворе ее отца. Эти люди не знали меры в еде и возлияниях, потому их телеса и стали такими объемистыми. Но римских легионеров, высоких, массивных и мускулистых, Клеопатра видела впервые.

— Мы такие хрупкие по сравнению с ними, — сказала царевна отцу, который тоже мельком взглянул на легионеров через узкое окошко повозки.

— Ну, не все мы такие уж хрупкие, — возразила Геката, искоса посмотрела на Авлета и хихикнула.

Клеопатра и Хармиона рассмеялись.

Когда повозка миновала высокую арку ворот и въехала в город, Клеопатра сразу перестала смеяться. По ее телу пробежала волна радостного возбуждения. Царевна так мечтала увидеть великий город, и вот ее мечта сбылась — гораздо раньше, чем она могла надеяться. Конечно, это случилось в несчастливое время, и все же она — в Риме!

Как только повозка въехала в город, внутри стало еще жарче, а сиденья как будто сделались жестче и неудобнее. Возница то и дело надолго останавливал повозку, чтобы не наехать на толпы пешеходов, не столкнуться с другими повозками, с телегами торговцев, рослыми носильщиками, которые несли именитых и состоятельных счастливчиков над головами толпы.

— На обсуждение Сената выдвигали закон, который запрещал бы ездить днем по улицам на повозках и разрешал передвигаться по городу только пешком или в паланкине с носильщиками, — рассказал проводник Тимон, ученый раб из Коринфа, которого Помпей выделил Авлету и его спутницам, чтобы показать им город.

— Я бы сказал, этот закон опоздал на несколько лет, — заметил царь.

Он посмотрел на небольшие воротца, а оттуда на него уставилась отвратительная рожа, беззубая и с одним-единственным глазом.

— Подайте монетку бедному старику! — пробормотал урод и закатил единственный глаз к небесам, не глядя на тех, кто сидел в повозке.

— Великий Зевс! — вскрикнул Авлет. — Циклоп! Иди отсюда! Прочь! Прочь!

Царевна быстро наклонилась и выглянула в окно.

— Он сидит на плечах у другого человека! — сказала она и рассмеялась.

— Чего надо этому попрошайке? — спросил Авлет у дочери и замахал руками, отгоняя нищего.

— Ничего особенного, отец. Это просто нищий, он просит подаяния.

— Ну, тогда скажи этому попрошайке, что я — такой же нищий и живу щедротами гостеприимного Помпея.

Один из царских телохранителей, которые ехали верхом вслед за повозкой, пинками отогнал нищего подальше. Вскоре повозка снова остановилась. От резкого рывка Клеопатра повалилась на живот Авлета.

— Что там еще? — недовольно спросил царь. — Как они могут жить в таком городе? Как они выносят эти толпы народу, эти улицы, по которым невозможно проехать? Я начинаю понимать, почему Помпей не желает выезжать из своего чудесного загородного поместья.

— Это все из-за нового закона Юлия Цезаря, введенного в действие трибуном Клодием, — сказал Тимон, который явно не одобрял нововведения. — По этому закону каждый житель города получает бесплатный хлеб. Закон ввели в нынешнем году, и с тех пор Рим наводнили огромные толпы народа. Никто больше не желает трудиться. Голодранцы перебираются в Рим, поселяются по дюжине человек в комнате и опустошают государственную сокровищницу.

— Какая мерзость! — сказал Авлет. — В моей стране крестьяне тоже получают хлеб каждый день, но не даром — они должны его заработать.

Царь был о Риме невысокого мнения. Он счел Рим слишком шумным и жарким городом, которому недоставало изысканности. А еще этот город, переполненный народом, оказался вовсе не гостеприимен к чужеземным правителям. Хотя Помпей разместил их в лучшем из своих римских домов, по египетским меркам дом был довольно маленький. Он располагался в самом центре города. Кроме того, царь и его спутницы совсем не привыкли к постоянному шуму, который не затихал ни днем, ни ночью. Авлет громогласно жаловался на неудобства. Однако его заверили, что даже сам Юпитер не смог бы сделать улицы Рима более тихими. Всю ночь там шатались банды пьяных головорезов. Они вопили, распевали песни и наводили страх на других ночных гуляк, угрожая сжечь их факелами, если те не откупятся деньгами. Дворовые собаки облаивали возмутителей спокойствия. Клеопатра всякий раз просыпалась от их лая. На рассвете школьные учителя начинали заниматься с учениками. Занятия проходили прямо на улице, так что Клеопатру, которая к утру задремала, снова разбудили — ученики повторяли за лектором сочинение греческого философа Гераклита об этике и добродетели. Царевна, возможно, заинтересовалась бы этой лекцией, если бы в свое время не получила хорошее образование в Мусейоне. Вскоре начали раздаваться крики уличных торговцев, расхваливающих свои товары. Невыносимо скрипели телеги, возницы кричали друг на друга, требуя уступить дорогу, и громко ругались, когда повозки сталкивались, не имея возможности разминуться.

Несмотря на опасности и непривычную суматоху, а может быть, как раз благодаря этому, город очаровал Клеопатру. В отличие от белоснежных домов ее родной Александрии, в Риме дома были самых разных насыщенных оттенков. Пестрые здания громоздились друг на друга. Крыши соседних домов нередко соединялись выступающими краями, которые назывались водосточными желобами и служили для сбора дождевой воды. В Александрии улицы располагались в правильном, симметричном порядке. В Риме же улицы были самые разные: узкие, тесные переулки соседствовали здесь с большими, широкими проспектами. Повсюду толпился народ. Все римляне; независимо от знатности и благосостояния, разговаривали громко и ничуть не стеснялись употреблять грубые выражения. Они не походили ни на загадочных и таинственных коренных египтян, ни на впечатлительных, любящих поспорить греков. Римляне старались повсюду заявить о себе. Наружные стороны лавок и домов мастеровых были украшены грубыми фресками, изображавшими хозяев за работой. На жилых домах красовались галереи фамильных портретов. Стены и ограды были исписаны небрежно, в спешке начертанными политическими воззваниями. Несомненно, и Рим, и римляне были крайне вульгарны. Но тем не менее этот необычайный город вскружил Клеопатре голову.

Освободившись от заключения в тесной повозке, царевна прогуливалась пешком по тенистой аллее у подножия Капитолийского холма. Она развлекалась, читая непристойные надписи, которые напоминали о разнообразных сексуальных приключениях, случившихся на этой аллее. Клеопатра пока не привыкла к простонародной латыни, поэтому читала не очень уверенно:

Здесь я, Юлиан, обучал моего молодого раба, как женщиной быть. Он доставил мне столь великое наслаждение, что я сам отер его бедра и взял к себе в дом.

— Тимон, разве по римским законам, в отличие от греческих, не запрещается растлевать молодых римских юношей? — спросила царевна у проводника. — Граждане Рима могут возлечь с мужчинами только в том случае, если эти мужчины — иноземцы или рабы, верно?

— Истинная правда, моя царевна, — ответил проводник. Тимон был еще молод и получил хорошее образование. Ему нравилось сопровождать царственных особ, которые говорят на его родном греческом и, как и он сам, презирают невежественных и грубых варваров-завоевателей. — Они думают, будто можно подчинить страсть закону, особенно страсть такого рода! Люди во всем мире одинаковы. Даже римляне, которые считают себя могущественной высшей расой, — и они такие же, как все.

— Я слышала однажды на рынке в Александрии, как кто-то сказал, что нет в мире языка лучше латыни для того, чтобы говорить всякие непристойности. Давай пойдем впереди моего отца и остальных и почитаем, что здесь написано, — шепотом предложила девочка, а потом добавила нарочито громко: — Да уж… Эти отвратительные грязные стишки — лучший вклад римлян в современную литературу.

Они с Тимоном пошли вперед, время от времени останавливаясь, чтобы царевна могла прочитать о похождениях «женолюбцев и мальчиколюбцев». Например, такую вот жалостную песнь о человеке, который несколько недель не мог заниматься любовью с юношами из-за слабости кишечника:

Братья, послушайте рассказ о моих несчастьях!

У жены моей мстительный нрав и длинные когти.

Здесь, на этом самом месте, она застукала меня и мальчишку.

Она завопила: «Разве у меня нет задницы, негодник?!»

И тщетно я, старый мальчиколюбец, пытался

Юношу бедного от ударов жены защитить.

А он закричал ей: «Проваливай!

Убирайтесь домой — ты и обе твои задницы!»

— Очень хорошо, — похвалил Тимон. — Ты произнесла неправильно всего пару слов.

Клеопатре не позволили войти в общественные бани, к ее огромному неудовольствию. Авлет не поддался ни на какие уговоры. Он заявил, что царевне не пристало мыться вместе с простолюдинками. Зато Клеопатра посетила развалины храма Исиды, недавно разрушенного по решению римского Сената, потому что поклонение этой богине делало женщин «излишне возбудимыми». Один из сенаторов, ужасно возмущенный пристрастием своей жены к богине Исиде, не подобающим почтенной замужней матроне, сам взял в руки кувалду и разрушил стены храмам превратив изящные колонны в груду развалин. Авлет и его спутницы ужаснулись, видя такое надругательство над богиней, которую они почитали.

— Римские женщины и сами по себе достаточно необузданны, — сказал Авлет. — Чтобы их возбудить, никакой богини не требуется.

Повозка остановилась возле очередной достопримечательности Рима.

— Форум! — воскликнула Клеопатра. Ей очень хотелось посмотреть на вместилище римской политики.

— Мы должны выйти из повозки, — сказал Тимон. — К Форуму не позволено подъезжать, на площадь разрешается пройти только пешком.

— Значит, они должны были объявить это место священным, — раздраженно проворчал обиженный Авлет.

Они вышли из повозки под полуденное солнце. Из-за высокой влажности жара казалась почти невыносимой. Клеопатра представляла себе Форум как здание или как несколько зданий. Но она ошибалась. Это была площадь, окруженная множеством строений. С одной стороны возвышался массивный, с восемью колоннами, храм Сатурна. Его построили много веков назад в честь божественного правителя Италии. Говорили, что именно в этом храме находится сокровищница Рима.

— Смотри, Клеопатра: вот куда попадут все наши деньги, когда мы с ними расстанемся, — горько молвил Авлет.

Граждане Рима отдыхали, сидя на бортиках трех фонтанов. Те, кому не хватило места, ожидали своей очереди. Всем хотелось омыть лицо, руки и ноги в воде фонтанов и насладиться прохладой. Площадь окружала широкая колоннада с длинными скамьями. Старуха с лицом как у летучей мыши торговала свежей водой из раскрашенных сосудов и другими прохладительными напитками с соком цитрусовых. Рядом с ней, в тени ее маленькой палатки, стоял раб и обмахивал хозяйку опахалом из больших листьев.

Рынок располагался не на открытом пространстве, а в двух зданиях, формой напоминающих вогнутые полукольца, с арочными фронтонами, обращенными к площади. Возле каждого здания тянулась галерея, по которой ходили покупатели и заглядывали в окна. Клеопатра ладонью прикрыла глаза от солнца и тоже посмотрела на товары, разложенные за открытыми дверями рынка.

Авлет и Геката отдыхали в тени, а Клеопатра и Хармиона, в сопровождении Тимона и вооруженного охранника, принялись бродить по торговым рядам и покупать все, что поражало воображение царевны. Клеопатра хотела приобрести ткани для новых нарядов, модные украшения для волос, подходящие для взрослой девушки, и шали для старушек с Антиродоса. Но оказалось, что римские товары хуже по качеству и примитивнее аналогичных вещей, привезенных из Греции и Египта. Поэтому в конце концов царевна купила только глиняную фигурку лара, римского духа-хранителя домашнего очага, да еще парчовую попону. Эту попону Клеопатра набросит на спину Персефоны, когда снова увидит свою лошадку.

Вспомнив о Персефоне, царевна опечалилась. Она по горло сыта Римом! Ей хочется домой — к мерцающему морю, к широким улицам Александрии, к изящным строениям из розового гранита, возведенным ее предками, к роскошному дворцу, ко двору, где мудрецы и ученые-философы обсуждали с ее отцом новые идеи. Царевне сделалось дурно оттого, что изысканный мир эллинов захвачен и разрушен наглыми, грубыми и неотесанными римлянами. Клеопатра сразу возненавидела этот зловонный многолюдный город из гадкого кирпича. Да, она ненавидит вереницы домов, громоздящихся друг на друга, домов, в которых теснятся толпы нищего сброда, пригнанного из завоеванных римлянами земель. Она ненавидит и того надменного римлянина, который только что промчался мимо нее по Форуму в сопровождении вооруженных стражников. Ненавидит каждый признак процветания и богатства, которое римляне накопили, разграбив весь остальной мир. И вместе с тем царевна понимала, что это неизбежно должно было случиться. Римляне — раса людей, которые верят в свое дарованное богами право владеть всем миром. Как же ошибаются ее мачеха и сестра и их глупые провинциальные евнухи, которые полагают, будто можно побороть эту силу, сметающую все на своем пути, силу, которая уничтожает прошлое и сама творит будущее — будущее всего мира!

— Тимон, почему этих людей на Форуме так охраняют, хотя им надо всего лишь перейти с одного конца площади на другой? — спросила Клеопатра.

— Люди, о которых ты говоришь, царевна, — сенаторы и другие важные персоны. В эти ужасно опасные времена Рим — ужасно опасное место.

— Может быть, нам необходимо брать с собой больше охранников?

— Нет, царевна. Римляне сейчас убивают в основном друг друга.

После продолжительной прогулки по рынку Клеопатра и Хармиона вернулись к своим спутникам, и они все вместе направились к Курии, излюбленному месту встреч римских сенаторов. Здание Курии располагалось на северо-западном углу Форума.

— Я не могу пойти в это место без Помпея! — воскликнул Авлет и шарахнулся прочь от Курии, словно узнав, что в здании разразилась эпидемия чумы.

Но Тимон успокоил царя, заверив его, что сегодня Сенат не заседает.

— Если пожелаешь, можешь не заходить, а только заглянуть внутрь через одну из открытых дверей, — предложил проводник.

Вдоль длинной колоннады, ведущей к зданию Курии, на грубых веревках висели какие-то мячи. Римляне ходили мимо этих странных шаров, иногда останавливаясь, чтобы рассмотреть их, посмеяться или прочитать, что написано под ними на подиумах. Клеопатра заинтересовалась. Охранники, которые повсюду следовали за царевной, тоже ускорили шаг.

Оказавшись в нескольких шагах от подвешенных шаров, Клеопатра вдруг резко остановилась и схватилась за живот. Тимон, который приблизился сзади, взял царевну за плечи и развернул в другую сторону. Авлету и остальным проводник сказал:

— Повелитель, прошу тебя, не подходи ближе.

Покровительственно обнимая Клеопатру за плечи, Тимон сказал:

— Я так привык к этому зрелищу, что успел позабыть, каким ужасным оно кажется тому, кто видит это впервые.

На веревках висели не мячи, а человеческие головы. Отсеченные головы. Их вывешивали для устрашения тех, кто устраивает заговоры против правительства. Кожа на головах приобрела гнилостно-зеленый цвет, глаза глубоко утонули в глазницах, рты, раскрытые в последнем предсмертном крике, зияли темными провалами. Клеопатра распрямила спину, высвободилась из объятий Тимона и пристально посмотрела в лицо мертвеца. На подиуме под головой красовалась простая надпись: «Враг государства». Под другими головами помещались более подробные рассказы о злодеяниях этих политических преступников. Местные жители спокойно прогуливались мимо, не обращая ни малейшего внимания ни на египетскую царевну, ни на гротескное зрелище. Эти ссохшиеся головы преступников как будто стали привычной деталью мозаики, которую они видели много раз. Только изредка какой-нибудь любопытный прохожий останавливался, чтобы прочесть перечень преступлений казненных.

Ни одна из этих голов не принадлежала чужеземцу. Все преступники были римлянами. Их осудили и обрекли на смерть такие же римляне, когда политический ветер изменился и подул в другую сторону. Тимон сказал, что это вовсе не нововведение. Головы политических преступников вывешивают на Форуме уже больше сотни лет.

— В прежние времена все римляне были крестьянами, и самые богатые, и самые бедные. Простые люди, которые вставали с восходом солнца и трудились в поле до позднего вечера. А теперь каждый римлянин считает, что должен жить как царь и обладать царской властью. Это головы тех, кто претерпел неудачу в честолюбивых устремлениях или помешал другим осуществить их планы.

— Я видел достаточно, — сказал Авлет. — Прошу тебя, отведи нас обратно в наш дом.

Царь велел Тимону и охранникам идти впереди.

— И как эти люди могут вмешиваться в наши дела? — прошептал Авлет так, чтобы его услышала только Клеопатра. — Посмотри, что они творят со своим собственным народом!

— Это загадка, отец. Они желают повелевать миром, но не могут управиться даже с собственной страной. Чем же все это закончится?

— Ни слова из дома. Ни слова от Деметрия. И Рим не послал в Египет ни единого человека нам на помощь. Ни единого человека! Мы живем на занятые в долг деньги в этом сумасшедшем месте, которое боги покинули на произвол безумцев. Что же с нами будет, дитя мое?

Клеопатра не ответила. Что такого могла сделать она, двенадцатилетняя девочка, чего не смог бы совершить царь, ее отец? Авлет тяжело вздохнул и забрался в повозку. Под его весом повозка накренилась к царевне. Клеопатра отскочила назад, надеясь, что повозка не перевернется и не раздавит ее насмерть в этом странном и опасном городе.

ГЛАВА 13

Цезарь вскинул голову и расхохотался. Ему подумалось, что Сенат напоминает мужское естество: сильное и бессильное, твердое и мягкое, наступающее и отступающее. Непреклонное и дрожащее. И у Сената, у этого органа, имелись два «яичка» — Катон и Цицерон. Цезарь успешно справился с удалением одного из них. Теперь остается удалить второго — и кастрация будет завершена.

Цезарь пребывал один в своем обиталище в Цизальпинской Галлии — не так уж далеко от Рима, чтобы не вспоминать об этом городе постоянно. Здесь он разбил лагерь, дабы убедиться, что дела в Риме идут в соответствии с его замыслами и желаниями, — убедиться прежде, нежели он окажется слишком далеко, чтобы принять соответствующие меры, если, паче чаяния, политическая стихия обратится против него. Восемь легионов, находящиеся под его командованием и расквартированные в двух днях пути от города, заставят Фортуну, богиню удачи, по-прежнему выступать на его стороне.

Цезарь откинулся на спинку кушетки, набитой конским волосом. Эта кушетка была принесена сюда из столицы специально для него. Обычно Цезарь не питал склонности к роскоши, но ему нравилось после долгого, многотрудного дня ощущать затылком и спиной мягкую ткань обивки. Предаваясь телесному отдыху, он размышлял о Цицероне. Ничего такого не было в Цицероне, кроме его речей, но что это за речи! Сколь великолепно они составлены и какой глубокой страстью проникнуты! И как часто Цицерон обращал свой дар, свою способность обличать и высмеивать против своего друга Цезаря! Страстные многоречения Цицерона подстегивали храбрость тех сенаторов, которые противостояли Цезарю, заставляя их чувствовать себя более сильными, более храбрыми и более готовыми к борьбе, чем они были на самом деле. И потому Цицерон должен уйти — по крайней мере, на время.

— Эта мера должна быть лишь временной, — сказал Цезарь Клодию в последний день своего пребывания в Риме. — Невзирая на всю тяжесть его вины, я не желаю, чтобы он претерпевал длительное наказание.

— А он поистине виноват, — подхватил Клодий, не разделявший добрых чувств Цезаря к старику. — Тщеславие никогда не было добрым другом. В политике он прыгает из стороны в сторону, подобно дитяти, играющему с веревочкой. Его склонность к обличительным речам убивает все остальные его достоинства. И он не умолкнет просто так, даже если я прикажу ему.

— Должен признать, что все это правда, но я все же люблю этого старого болтуна.

Цицерон настолько помог Цезарю в работе над сочинением о латинской грамматике, что тот намеревался препоручить ему весь дальнейший труд. Он не одобрял цветистого стиля письма, присущего Цицерону, — такой стиль давно уже вышел из употребления, но в нем заключалась и своя прелесть, какой подчас обладают многие старинные вещи. Насколько Цезарь мог судить, в Риме ныне имелись лишь две головы, способные вместить все тонкости политики, философии, искусства, науки и риторики разом, да так, чтобы при этом владелец оной головы был знатоком в каждой из этих областей знания, — его собственная и Цицерона. Конечно, таланты Цицерона не распространялись на еще одну область гения Цезаря — военное дело. Но это не имело значения. Цицерон был достаточно отважен, когда к нему взывала страна. И ныне ему предстояло заплатить за эту отвагу, правда, не слишком дорого. Цезарь был уверен: настанут более счастливые времена, и вот тогда-то он проследит, чтобы Цицерону было возвращено прежнее — и даже более высокое — положение.

— И что же это будет? — спросил Цезарь. — У тебя есть план?

— Пусть это будет моим маленьким сюрпризом, дорогой. Подарком ко дню рождения. Это наименьшее, чем я могу отплатить тебе за покровительство, — отозвался Клодий со своей обычной озорной усмешкой.

Ожидание казалось Цезарю почти невыносимым.

Клодий представлял собой великолепное вложение средств. Цезарь ни разу не пожалел о том, что возвел этого человека на вершину власти, сделав его народным трибуном. Он вспомнил, как изумился Клодий, когда Цезарь уведомил его, что тот избран на должность, закрытую для представителей благородного сословия и созданную специально для защиты плебейских масс от абсолютной власти Сената.

— Как же ты устроил, Юлий, чтобы меня выбрали на должность трибуна, тогда как мое имя — столь же древнее и столь же патрицианское, как и твое?

— Что ж, это был единственный способ дать тебе возможность наложить вето на решения Сената, — ответил Цезарь. — Это попросту следовало сделать, вот и все. К тому же чернь тебя обожает. Словом, махинация не составила большого труда.

На сей раз Цезарь побил Клодия в его собственной игре, разработав план, который даже Клодий признал гениальным. Будучи великим понтификом, главным религиозным управителем Рима, Цезарь устроил так, чтобы Клодий был законно усыновлен неким плебеем. Само по себе это не было хитрым трюком; сколько благородных сограждан принимало в семью взрослых сыновей, дабы обеспечить себе наследника? Скандал разгорелся из-за того, что плебей, избранный на роль приемного отца, был еще весьма юн, а традиция и закон настаивали на том, чтобы «отец» был по меньшей мере на восемнадцать лет старше усыновляемого. Но на момент церемонии Цезарю не удалось отловить никого, кроме этого юнца. Сенат протестовал против такой наглости, однако взять верх над Цезарем в данном вопросе не удалось. Натиск его был столь стремителен, что застал сенаторов врасплох, и они лишь могли, разинув рты, смотреть на то, как тридцатилетний Клодий становится сыном паренька, у которого еще и борода не растет. Цезарь и Клодий действовали слаженно, подобно эстафетной команде на Олимпийских играх. И даже сейчас, находясь в Галлии, вдали от средоточия римской политики, он, Юлий Цезарь, аристократ и одновременно человек из народа, по-прежнему сохранял влияние благодаря своему человеку в Риме — Клодию.

Для Цезаря отъезд из города был облегчением. Он боялся, что никогда не сможет покинуть Рим, где Сенат бесконечно вмешивался в его дела. Никогда не уставая болтать, болтать и болтать, сенаторы потратили три дня на дебаты о том, правильно ли прошел закон, выдвинутый Цезарем год назад. Это было утомительно, и наконец Цезарь разозлился и сказал, чтобы они разбирались сами. У него есть провинция, которой он должен управлять, — провинция, где племена воюют между собой и скоро обратятся против Рима, если он, Цезарь, немедленно не усмирит их.

«Вы, сенаторы, словно старухи», — сказал тогда Цезарь. Да, как старухи, но лишенные той потаенной мудрости, которую приобретает любая старая карга после того, как расстанется со всякой надеждой возбудить вожделение в мужчине.

Едва Цезарь и его легионы вышли маршем из ворот Рима и направились в Галлию, Клодий продолжил его дело. Он действовал с такой быстротой и неистовством, что сенаторам оставалось лишь уповать на его и Цезаря милость — качество, присущее Цезарю, но полностью чуждое непостоянному характеру Клодия. Клодий организовал народные массы, которые приходили в Рим, дабы воспользоваться бесплатными раздачами зерна. Он объединил этих ни в чем не схожих людей — бродяг, которые хотели лишь заполучить немного дарового хлеба, — в «окружные общины». Через месяц они уже контролировали все районы города. Необыкновенно одаренный человек, думал Цезарь. Равный.

— Следующий наш ход будет направлен против Помпея, — сказал Клодий.

— Ты должен быть необычайно осторожен. В конце концов, он мой союзник и зять, — отозвался Цезарь. — Я не хотел бы превратить Помпея во врага. По крайней мере, пока.

— Не волнуйся, дорогой, — весело бросил Клодий вслед Цезарю. — Во всем обвинят меня. Тебя здесь даже и не будет. В чем же ты можешь быть виноват?

Цезарь едва покинул пределы города, как Клодий начал подстрекать толпу, собравшуюся вокруг Форума, обратиться к Помпею, который как раз занимался разрешением спорных случаев. Помпей был столь изумлен, что покинул Форум. Потом Клодий выпустил из заключения Тиграна, побежденного врага Помпея, и напоил его до упаду. Цезарь знал, как сильно это должно взбесить Помпея, ведь тот отчаянно гордился тем, что иноземные вожди содержатся в столице как его пленники.

В качестве последнего удара Клодий послал в Сенат вооруженного раба, который попытался убить Помпея. Это было ложное покушение на убийство — никто не желал смерти Помпея. Но Помпей, поверив в то, что чудом избежал гибели, удалился на свою виллу в Альбанских холмах. На данный момент Цезаря известили о том, что Помпей отказывается покидать виллу. Он слагает с себя все полномочия — он, Помпей, которого Сенат считал своим самым сильным орудием.

Цезарь не мог просчитать действия Помпея до конца. Его успехи соперничали с достижениями Александра. Он покорил Сицилию, Африку и восточные страны, причем первые две победы были завоеваны им еще тогда, когда у него не выросла густая борода. Он был самым опасным в мире человеком, явно куда более опасным, нежели Цезарь. Он победил тирана Митридата, который на протяжении жизни нескольких поколений наводил ужас на Рим своими военными походами. Помпей был богат, облечен властью, его стать наводила на людей страх, и люди дали ему прозвание Великий. И теперь, если верить письмам Клодия, Помпей похоронил себя на вилле среди фруктового сада, устрашенный теми действиями, которые предпринял против него Клодий. Помпей якобы уверяет, что он — всего лишь частное лицо, что Клодий был избран трибуном и что он, Помпей, бессилен что-либо с этим поделать. Цезарь даже призадумался, не впал ли Помпей в некоторое расстройство рассудка.

Великий человек, подумал Цезарь, но ограниченный. Помпею требовалась властная фигура, такая, как Сулла, или властный орган, такой, как Сенат, дабы они могли направлять его. Он обладал качествами вождя, но был лишен склонности к независимой деятельности, которой наделен Цезарь. Помпей и ему подобные верили, что властью должно двигать нечто — нечто материальное: документ, или система правления, или армия. Они не понимали того, что понимал Цезарь: власть имеет свой собственный движитель, свой собственный дух. Те, кто постиг сущность власти, способны просто-напросто призвать ее. Все остальное попадет под ее влияние, и вскоре последует мощная приливная волна.

У Цезаря оставалась еще одна забота. Он отправил письмо Клодию, строго напомнив тому, что его, Цезаря, дочь Юлия находится на вилле вместе с Помпеем. «Ты лично отвечаешь за ее безопасность», — писал Цезарь. Он предоставил Клодию властвовать свободно, потому что знал, насколько этот человек обожает показные акции устрашения. Однако и ему следовало знать границы. Клодий, чувствуя это, безотлагательно прислал ответное письмо, в котором заверял, что юная Юлия в полной безопасности и пребудет в безопасности до тех пор, пока он, Клодий, дышит воздухом Рима. Помпей совершенно одержим молодой женой и проводит все дни в доме — не только ради того, чтобы избегать покушений со стороны Клодия, но и ради того, чтобы в полной мере насладиться любовью Юлии.

Сколько же времени минуло с тех пор, когда он, Цезарь, позволял себе отвлечься от обязанностей ради радостей любви? Когда он был очень молод, царь Никомед так заинтересовал его роскошью и блеском иноземного двора, что он на время забыл о своем честолюбии и стал постельной игрушкой — вполне в греческом духе — для его величества. Это закончилось довольно быстро. Потом были другие. Сервилия — в самом начале, пока она была еще молода и полна неуемного нетерпения, прежде чем сделалась законченной интриганкой. Конечно же, его первая жена, Корнелия. Женщина глубоко страстная, но лишенная хитрости. Необычная. Он больше никогда не видел такого в женщинах, если не считать редких провинциалок, слишком невежественных или слишком отчаявшихся, чтобы позволить себе быть честолюбивыми. Время от времени — какой-нибудь мальчик, но это никогда не длилось долее одного-двух дней. Помпея. Иногда он скучал по ее бархатистому голосу, по ее страстным стонам в ночной тишине. И подозревал, что Клодию также их не хватает. Но чтобы сохранить свой союз, им обоим пришлось отказаться от нее.

Да, прошло очень много времени с тех пор, как Цезарь позволял себе отвлечься от дел… как делал это сейчас Помпей с его, Цезаря, дочерью. Еще очень нескоро он вновь будет свободен для того, чтобы предаться радостям праздного времяпрепровождения. Нужно еще сделать так много…

Цезарь протянул руку и взял самое последнее послание от Клодия.

… Полагаю, у тебя будет немало хлопот с изгнанным царем Египта. Царь не может возместить свои долги до тех пор, пока не вернется в свою страну, и Рабирий волнуется по этому поводу. Рабирий часто навещает царя, чтобы справиться о своих деньгах, однако царь решил взять в долг еще больше. Он по-прежнему твердит Рабирию, что тот должен употребить свое влияние на то, чтобы кто-нибудь — кто угодно — начал хлопотать в его пользу. С этим Рабирий и пришел ко мне. Ты же знаешь этого человека, я не могу заставить его замолчать и потому стараюсь всячески избегать его компании.

Быть может, тебе имеет смысл выступить на Египет самолично. Знаю, это будет в высшей степени против всяческих правил, но считаю, что для тебя в этом найдется немалая выгода. Не исключено, что тебе стоит предложить это царю, пока Помпей колеблется. Я слышал, царь донельзя разгневан нерешительностью Помпея. Я дал ему знать, что он может воззвать о помощи ко мне, и это взбесит Помпея!

Сведения, собранные на сей момент, поступают от моего человека, находящегося в непосредственном окружении Помпея. Но этот человек боится, что его разоблачат, и желает, чтобы его освободили от обязанностей соглядатая. Боюсь, я переплатил ему, и он более не хочет скрываться под личиной слуги.

У меня впереди очень хлопотливый день, дорогой, но вскоре ты снова получишь от меня весточку. На сем прощаюсь.

П. К. П.

* * *

— Мой добрый друг, — начал Авлет, — можем ли мы поговорить серьезно?

Клеопатра поморщилась, отвернулась от стола и уставилась на маленьких рыбок, бесцельно сновавших туда-сюда в бассейне фонтана. Ее отец вновь собирался унижаться, пытаясь выпросить у Помпея помощи в свержении Теа. Они сидели в атриуме, наслаждаясь послеполуденной трапезой из свежих фруктов, сорванных тут же в саду, и попивая вино из расписных чаш, которые Помпей забрал в качестве трофея из шатра Митридата. Помпей ничего не ответил царю; вместо этого он подтолкнул локтем Клеопатру, чтобы привлечь ее внимание, и указал на изображение фавна средь лесных зарослей — эта дивная сцена была нарисована на его чаше.

— Мне сказали, что если я выставлю их на продажу, то смогу получить по двадцать тысяч за каждую.

— Должно быть, ты устал от нашего общества. Ты не думаешь, что нам следует составить план, чтобы свергнуть мою супругу с трона? — вопросил царь. — Мы безгранично признательны тебе за гостеприимство, но ты, конечно же, готов помочь нам вернуться на родину?

— Позвольте мне угостить вас манго, — сказал Помпей.

Он отрезал толстый ломоть от сочного оранжевого плода и поднес его ко рту царя. Вероятно, для того, чтобы заставить его умолкнуть, предположила Клеопатра.

— Ты пробовал разные сорта винограда? — спросил Помпей.

Авлет, чей рот все еще был полон мякоти манго, покачал головой.

— Помощь — дело сложное, друг мой, — произнес Помпей. — Воистину, очень сложное. Я призываю тебя к терпению.

В комнату быстрым шагом вошел грек, домоправитель Помпея.

— Господин, стражи у ворот сообщили мне, что приближается гость. Боюсь, это оратор Цицерон.

— Великие боги! Что ему нужно? Почему никто не предупредил меня о его приходе?

— Я только что сам узнал об этом, господин. Он прибудет примерно через полчаса.

— Это человек, о котором идет громкая слава, — вмешался царь. — Моя дочь прочла все его речи, которые только были записаны. На латинском языке, конечно же. Ты ведь знаешь, она весьма образованна.

— Друг мой, я опасаюсь, что Цицерон пришел по крайне неприятному делу, — заявил Помпей, беспокойно ерзая в кресле. — Понимаешь ли, в январе этот народный трибун, Публий Клодий Пульхр, провел закон, который превратил нашего благородного Цицерона в преступника!

— Ты должен объяснить мне это, друг мой, поскольку мое государство сильно отличается от вашего. Мы не меняем законы так часто, — промолвил царь.

— Но Цицерона ведь любят в Риме, разве не так? — спросила Клеопатра.

Ей очень хотелось узнать, почему визит оратора заставил Помпея так нервничать. Разве они не были старыми союзниками?

— Много лет назад, когда Цицерон был консулом, в Риме возник заговор, возглавляемый человеком по имени Катилина. Многие утверждают, будто он намеревался свергнуть все правительство целиком, а Цицерон заявлял, что у него есть особые доказательства вины Катилины. Цицерон арестовал и казнил заговорщиков.

— Как и следовало, — назидательно заметил Авлет. — Мятежников следует повергать в прах. Например, так нужно поступить и с моей супругой.

Не обращая на него внимания, Помпей продолжал:

— Но Цицерон пренебрег процедурой суда над ними. За это он подвергся жестокой критике со стороны некоторых людей, в то время как другие поддерживали его и называли Спасителем Отечества — это прозвание никогда ему не надоедает. Он весьма тщеславен, как вам, наверное, известно.

— Но почему же против него выдвинули обвинение так много лет спустя? — удивилась Клеопатра.

— Клодию не особо нравится Цицерон. Он написал закон, который утверждает, что казнь любого римлянина без судебной процедуры незаконна, и придал этому закону обратную силу — специально для того, чтобы обвинить Цицерона и дать повод избавиться от него. В такие вот времена мы живем.

Помпей говорил медленно и безразлично, словно читая лекцию по истории давно ушедших веков, а не повествуя о событиях настоящего времени, активным участником которых являлся он сам.

— Зачем же он пришел повидать тебя? — спросил Авлет. — Хочет заручиться твоей поддержкой?

— Я уже говорил ему, что ничего не могу поделать. Сенат проголосовал против него. У него есть лишь две возможности, на выбор: заключение или изгнание. Я посоветовал ему избрать последнее. Когда настанет более подходящее время, я сделаю все возможное, чтобы призвать его обратно.

— Это кажется честным, — признал Авлет, гадая, обречен ли и он всегда встречать такое же безразличие со стороны Помпея.

— Он не прислушивается к здравому смыслу, — вздохнул Помпей, разжевывая виноградину и выплевывая косточки на пол. — Мне говорили, будто он сменил тогу сенатора на обноски землепашца и теперь целый день бродит по улицам в таком виде, декларируя, что если его подвергают мучениям, то он и будет одеваться подобно мученику. Он умоляет каждого, кого встречает, будь то воин, сенатор, судья, резчик или раб, прийти ему на помощь.

«И на тот же самый шаг твое безразличие толкает моего отца», — подумала Клеопатра.

— Я говорил ему, что он должен служить примером для всех граждан и повиноваться установлениям и законам страны. Он посвятил всю свою жизнь защите тех самых принципов, которые ныне отвергает. Боюсь, он сошел с ума.

Помпей говорил ровным тоном, но Клеопатра не могла не заметить нотки самооправдания в его голосе.

— Господин! — Управитель ворвался в атриум и остановился рядом с Помпеем. Вид у него был испуганный, словно он опасался, что Помпей прибегнет к древнему обычаю убивать посланников с дурной вестью. — Стражи сообщают, что Цицерон приближается к дому.

— Позаботься об этом, — прошипел ему Помпей. — Меня нет дома, ты понял? Что бы там ни происходило, меня здесь нет.

Клеопатра слышала отголоски суматохи, донесшиеся из внешнего двора, и топот ног — это слуги Помпея сбегались, чтобы узнать, что случилось.

— Помпей, не покидай меня в час нужды! — донесся снаружи зычный голос, волнующий, прочувствованный и требовательный одновременно. В нем звучала властность, превосходящая все, что когда-либо слышала Клеопатра. И это невзирая на то, что говорящий умолял. Шум шагов сделался громче. — Где же человек, которого я наставлял и любил всю жизнь?

Дверь в вестибюль была открыта, и Клеопатра слышала, как управитель сказал:

— Сенатор, пойми, его нет дома. Могу ли я предложить тебе теплую ванну и чашу вина, прежде чем ты отправишься обратно в город?

— Прочь с пути моего, лжец! Услышь меня, Помпей, коего прозывают Великим! Это животное Клодий подучил своих разбойников метать в меня навоз прямо на Форуме! Выйди отсюда, Помпей, и узри дерьмо, в которое я погружаюсь ради Республики!

Помпей поднялся на ноги.

— Прошу меня простить, — учтиво сказал он царскому семейству и так быстро выбежал из комнаты, что споткнулся об одну из расписных трофейных чаш, разбив ее на кусочки.

Оставив Цицерона оглашать воплями вестибюль, Помпей направился к задней двери, ведущей в сад.

— Его обычное убежище, — заметил Авлет.

Оратор вошел в комнату. Не такой неприятный с виду, как Катон, подумалось царевне, но такой же старый и сварливый. Цицерон был одет в изодранную тунику, покрытую дорожной пылью. Следом за ним шел мужчина помоложе. Оратор уставил свой внушительный нос на Авлета и Клеопатру.

— Ты кто? — вопросил он у Авлета.

— Я Птолемей Авлет, царь Египта.

— О благие боги! — произнес оратор, закатывая блеклые глаза. Затем развернулся и вышел.

Авлет опустил голову на руки.

— Неужели это тот самый великий человек, чьи решения громом отзывались по всему миру, проходя подобно штормовой волне?

Царь посмотрел в глаза дочери, и та испугалась, только сейчас заметив, насколько у него изможденный вид. Под глазами царя образовались мешки, наползавшие на скулы.

— Боги мои, дочь, кто же теперь правит Римом?

* * *

— Просыпайся, — произнес голос. — Просыпайся, дитя. Вставай.

Клеопатра открыла глаза, но не разглядела ничего, кроме тьмы. Ни один светильник не горел. Лишь голос ее двоюродного брата наполнял пустоту. Но это не может быть брат, ведь он остался в Греции. «Должно быть, это сон, — подумала царевна. — Он пришел ко мне во сне, чтобы что-то поведать». Она снова распахнула глаза и на этот раз увидела расплывчатый силуэт мужчины.

— Конечно же, не может быть, чтобы это оказалась моя маленькая сестренка Клеопатра. Клеопатра — ребенок. А я даже в темноте вижу тело юной женщины.

Клеопатра села, натянув простыню до самой шеи.

— Это я, Архимед, любовь моя. Твой двоюродный брат. Я здесь. — Большая теплая загрубевшая ладонь легла на ее маленькую руку и мягко погладила ее. — Это я, милая сестренка, дорогая моя девочка. Ты должна поспешить и побыстрее одеться. Царь призывает тебя в свои покои.

Это сон. Сон, в котором статный красавец, ее двоюродный брат, приехал в Рим и вошел в ее спальню. И сейчас она должна пуститься вместе с ним в странное и таинственное ночное путешествие. Клеопатра знала, что ей следовало испугаться, но голос Архимеда был мягким, как атлас, и знакомым, как старинный друг.

— Архимед? Ты человек или видение?

Девочка отдернула руку и протерла глаза. Брат зажег свечу, которая озарила его лицо — такое знакомое лицо!

— Братик! — Царевна обвила еще вялыми спросонья руками его крепкую шею. — Братик, ты пришел к нам!

Он обнял ее в ответ.

— Да, я пришел к вам, но сейчас не время для разговоров. Хармиона поможет тебе одеться, милая. Ты должна идти. Это дело государственной важности, и твой отец требует, чтобы ты была при нем. Теперь быстро, натягивай одежки.

Прежде чем Клеопатра успела задать хотя бы один вопрос, Архимед исчез и появилась Хармиона, несущая чистую одежду.

— Не трать время на разговоры. Ты нужна своему отцу. Вот лампа. А теперь ступай к нему.

Царевна, как во сне, шла по длинным коридорам виллы Помпея, гадая, что же такое случилось этой ночью, если ее двоюродный брат явился к ней. Не заболел ли Авлет? Она кралась, шарахаясь от каждой тени. Приближаясь к покоям отца, Клеопатра услышала негромкий гул голосов. Говорили по-гречески, приглушенным тоном. Несколько мужчин стояли снаружи у двери, ведущей в комнату Авлета. Она знала этих людей. Это были люди из дома.

Царевна. Клеопатра. Кое-кто поклонился ей, другие вслух удивились тому, как она выросла за несколько месяцев отсутствия. Молодая госпожа. Ее мягкой щеки по очереди коснулись несколько обветренных губ. Она попала в крепкие объятия родичей, но по-настоящему ощутила их радость только тогда, когда вдруг оказалась в комнате.

— Дочь моя! — прогудел Авлет, обратив к ней сияющее радостью лицо.

Он сидел в самом центре странного ночного застолья. Римские рабы принесли гостям-грекам блюда с наскоро приготовленной едой и чаши с вином. Клеопатра снова принялась гадать, бодрствует она или все еще спит, — происходящее куда больше походило на сновидение. Окруженный своими людьми, царь поднял кубок, обращаясь к дочери:

— Наши родичи принесли нам великие новости.

— Что такое, отец?

Клеопатра, моргая, посмотрела на Архимеда, но тот хранил молчание, предоставляя говорить царю.

— Теа мертва, — медленно произнес Авлет, наслаждаясь каждым звуком этих слов, словно они были изысканным лакомством.

Царевна стояла неподвижно, пытаясь осознать услышанное. Казалось, все ждут, как она отреагирует.

— Так мой отец снова царь?

— Твой отец всегда был и оставался царем, — поправил ее Архимед. — Садись с нами, царевна, и выслушай повесть, которую мы принесли, ибо она полна нежданных событий. Царица была убита в своей комнате. Мы не знаем, кто совершил убийство.

— Кто же этот герой? — вопросил Авлет. — Мы должны отыскать этого патриота и вознаградить его.

— Мы полагаем, что это сделал Деметрий.

— Мой друг! Мой спаситель! — воскликнул царь. — Почему же он не присоединился к вам? Почему он сейчас не празднует это событие вместе с нами? Я так тревожился за него!

— Государь, Деметрий тоже мертв. Его тело было найдено через день после того, как мы обнаружили труп царицы. Полагают, что он убил царицу, а затем сам лишил себя жизни.

— О благословенный друг мой! — вскричал Авлет. — Благословенный, дважды благословенный! Почему он поступил так? Почему не пожалел себя? — Он устремил взгляд на потрясенное лицо дочери. — Разве он не знал, что мы любим его?

Клеопатра не отозвалась. Она думала о высоком худом человеке, который стал ее другом, воспитателем, наставником, наперсником. Она не верила, что его больше нет. Он ушел путем Мохамы, похищенный у нее безжалостным роком. Кто будет следующим?

— Он должен быть обожествлен. Вернувшись в Египет, я добьюсь его обожествления. Я похороню его рядом с самим Александром, — промолвил царь. — Он герой и умер смертью героя. Титан под личиной ученого.

Архимед встал рядом с царевной и взял ее за руку. Она крепко сжала его ладонь. Это было так необычно и так знакомо — рука этого человека в ее ладони. Архимед обратился к царю:

— Государь, мы должны отложить на время нашу скорбь. Впереди нас ждут великие трудности. Мы должны действовать с максимальной быстротой, если ты желаешь вернуться в свое царство. В Египте ныне большие беспорядки, но многие продолжают поддерживать тебя.

— Значит, я должен вернуться! Ты говоришь, что больше мне не нужны римские легионы, дабы маршем войти со мною в мой город? Что я могу просто сложить вещи в сундуки и отправиться домой?

Клеопатра ощутила, как напрягся двоюродный брат. Голос его звучал теперь тише:

— Нет, все далеко не так просто. В смятении, последовавшем за смертью царицы, твоя старшая дочь захватила власть.

Береника. Царица амазонок, ныне — царица Египта. Клеопатра вздрогнула, перед ее глазами вновь встало видение: кровоточащая шея Арсинои, ее собственное мертвое тело у ног дитяти и Береника, победно возвышающаяся над сестрами. Неужели она думала об этом с самого детства? Неужели она притворялась, будто испытывает привязанность к Теа, зная, что когда-нибудь использует эту близость для низвержения сестры-мачехи?

— Захватила? Что ты имеешь в виду под словом «захватила»? Как может дерзкая девчонка захватить власть? — В голосе царя звучало не потрясение, а скорее пренебрежение. — Береника — всего лишь ребенок. Идемте, подготовимся к отъезду домой.

Архимед выпустил руку Клеопатры и шагнул к царю.

— Ей восемнадцать лет. И ее поддерживает евнух Мелеагр, демы Среднего Египта и армия. Жрецы Верхнего Египта и некоторые греческие общины в городах остаются верны тебе. Но в целом положение невеселое. Вот почему я оставил свои занятия науками в Греции и вернулся, чтобы служить тебе, государь.

Царь снова уселся в кресло и яростно выдохнул, словно стараясь изгнать радость прочь из своего тела и души. Архимед продолжал:

— Очевидно, Мелеагр ищет поддержки для Береники по всей стране. Он отправил посольство к Селевку, сирийскому принцу из числа незаконнорожденных отпрысков, предлагая ему жениться на Беренике и привести свою армию в Александрию. Говорят, что Береника против такого брака, но Мелеагр активно добивается его, поскольку Селевк — это человек, которого он сможет контролировать и который будет ему признателен.

Потрясенный царь не сказал ничего. Клеопатра ждала, что он, как у него водилось, разразится проклятиями в адрес ее сестры, перенеся всю ненависть к Теа на Беренику. Но царь просто сидел недвижно, как будто его пырнули кинжалом в спину и он уже умер от этой предательской раны.

— Государь, предстоит многое сделать. Мелеагр послал делегацию в Рим, чтобы они вели там речи против тебя.

— Сюда? Сюда, в Рим? Но он же всегда был против всего римского, — возразил царь.

— Они именуют себя Сотней. Я полагаю, что он щедро заплатил им, дабы они явились сюда. Но они все предатели. Посреди пути примерно двадцать из них оставили посольство и присоединились к сицилийским пиратам в погоне за наживой. Такова их верность своему делу.

— А что у них за дело? — нетерпеливо вопросил Авлет.

— Их возглавляет некий философ по имени Дион. Они намереваются предстать перед Сенатом, дабы говорить против тебя, лишить тебя какой бы то ни было помощи, закрыть для тебя обратный путь в Египет и попросить Рим признать Беренику законной правительницей и поддержать ее.

— Я погиб!

Царь склонил голову и заплакал.

— Ваше величество, у нас нет ни единого часа, чтобы тратить его на размышления или сожаления, — напомнил Архимед. — Сотня уже высадилась в Италии.

— Жалок и несчастен человек, которого предала его собственная семья, — промолвил Авлет.

— Это вздор. Полный вздор.

Аммоний — друг, купец, родич, шпион, человек без царской крови, но богатый, как настоящий царь, — в течение всего этого спора сидел молча. Выпрямившись во весь рост, он своей грузной фигурой напомнил Клеопатре бурого медведя, которого она видела в Александрийском зверинце, — дар галатской царицы.

— Давайте не будем считать себя жалкими и несчастными. Давайте думать, как нам победить! — Аммоний вскинул широкие ладони. — Разве мы — кровожадные духи, принесшие тебе дурное предзнаменование? Или мы — твои родичи, готовые отстаивать твое дело? Государь, мы — люди действия. Так давай же действовать!

— Ты прав, друг мой. Я не должен так распускаться. Расскажи мне об этой Сотне. Или теперь следует называть их Восемь Десятков? — К облегчению Клеопатры, царь рассмеялся. — Кто эти восемьдесят предателей и как нам следует поступить с ними? И кто этот Дион? Ты знаешь его, дочь моя? Как ты полагаешь, имеет ли он хоть какое-то значение как философ?

Клеопатра не любила Диона. Он был высокомерен и не уделял ей ни малейшего внимания, когда она, будучи еще ребенком, таскалась за облаченными в темные одеяния учеными Мусейона, ища доступа к их знаниям.

— Он преподает труды других, но его самого нельзя назвать ни мыслителем, ни человеком, способным внести в науку что-либо новое. Он не наделен чувством сострадания, каким обладал наш Деметрий.

Архимед добавил:

— Дион — креатура Мелеагра, государь. Именно евнух ходатайствовал, чтобы его перевели из Афин в Мусейон. Все то время, пока он жил на жалованье, назначенное тобой, государь, он тайно публиковал памфлеты против царя и распространял их через сеть шпионов, раскинутую Мелеагром по всему городу. А теперь он здесь, высадился в Путеолах и ожидает, пока Сенат назначит ему время, чтобы он мог привести свои восемь десятков в Курию и подать список жалоб на тебя, дабы придать законность царствованию Береники в глазах Рима.

— И они встретятся с Сенатом? — презрительно вопросил Авлет. — Почему же Сенат должен поддерживать их, пока я нахожусь здесь в качестве гостя Помпея?

— Полагают, что Береника может запустить руку в казну, — ответил Архимед.

Уже почти рассвело. Авлет посмотрел на царевну.

— Уроки правления не всегда приятны.

Она пожала плечами. Авлет задержал взгляд на лице дочери еще на несколько мгновений.

— Ты ведь понимаешь, я не Брюхан, чтобы убивать философов только за то, что они меня раздражают.

— Конечно нет, отец.

Неужели он думает, что приверженность к ученым заставит ее переоценить значимость Диона? Береника — предательница. Клеопатра была первой наследницей отцовского трона.

— Отец, — произнесла она, — вряд ли разумно отрицать истинное положение вещей. Нужно действовать быстро и без сожалений.

— Слова настоящей царицы. — Аммоний преклонил колени перед Клеопатрой. — Могу ли я просить позволения поцеловать твою руку?

Клеопатра протянула руку, позволив Аммонию коснуться мягкими теплыми губами тыльной стороны ее маленькой ладони.

— Царевна наделена способностью безошибочно судить о людях.

Архимед последовал примеру Аммония и поцеловал руку двоюродной сестре. Архимеду было двадцать два года, он был высок, широкоплеч, с изящными загорелыми руками. Клеопатра задрожала, когда его губы прижались к ее коже. Он, должно быть, почувствовал эту дрожь, поскольку пристально посмотрел царевне в глаза, задержал ее ладонь и произнес:

— Что за царевна! Какой женщиной ты станешь!

Она зарделась и понадеялась, что никто этого не заметит, хотя как тут не заметишь? Клеопатра кляла себя за то, что дала волю чувствам в столь напряженное и важное время. В конце концов, она только что обрекла человека на смерть. И от этого чувствовала внутри себя пустоту, словно вся кровь вытекла из ее тела. Ее отец и его люди были глупцами, если искренне полагали, будто Деметрий мог убить кого бы то ни было. Клеопатра была уверена в том, что это Береника убила Теа и Деметрия.

Аммоний снова напомнил собравшимся о спешности их дела.

— Государь, я знаю одного человека. Он не особо хорош, но могуществен. Человек действия. Человек, добивающийся цели. Полагаю, мы можем обратиться к нему с нашими затруднениями. Мне кажется, он сумеет нам помочь.

— Скажи мне, брат, — с интересом спросил царь, — неужели существует хоть один римлянин, способный прийти нам на помощь? Мне показалось, что они безразличны ко всему. Я счастлив был бы открыть свой кошель перед тем, кто не питает страха перед решительными действиями.

Аммоний обвел взглядом комнату.

— Все присутствующие обязаны хранить тайну. Поклянитесь в этом здесь и сейчас своей жизнью и жизнями своих родных! Тот, кто предаст братьев своих в этом деле, будет мертв. Человек, который может спасти нашего царя, презираем в этом доме.

* * *

— Вот что я думаю о том муже, которого ты выбрал для меня, евнух.

Береника отступила на шаг в сторону. Три ее женщины бросили к ногам Мелеагра мертвое тело Селевка. Сирийский принц был удушен. Маленькая Арсиноя стояла рядом с рослой сестрой, смеясь небывалому представлению. Потрясенный евнух смотрел на мертвеца. Шея Селевка была багрово-синего цвета, голова безвольно свисала на сторону, безжизненное лицо было искажено гримасой удивления и предсмертной агонии.

— Неужели ты действительно ожидал, что царица Египта возьмет в мужья этого торговца соленой рыбой?

— Вы были знакомы всего три дня. Почему ты считаешь, будто вправе убить любого, кто тебе не нравится?

— Я использую древнее право цариц избирать и далее убивать своих супругов. — Береника усмехнулась, ее улыбка напоминала лучистый полумесяц. — Я помню все твои уроки, Мелеагр. Это же ты учил меня, что в давние дни, еще до того, как Тезей сокрушил естественный порядок вещей, греческие царицы избирали себе нового царя каждый год, принося старого в жертву богине ради плодородия почвы. Я просто принесла его в жертву немного раньше.

Малышка Арсиноя смотрела на евнуха с такой же лучистой улыбкой. Ее радостное личико было не менее красивым, нежели лицо Береники, и эта радость страшила Мелеагра куда сильнее, чем свирепое ликование старшей сестры.

— То всего лишь древние мифы, повелительница, — ответил он, стараясь отвести взгляд от мертвых глаз Селевка, повергавших его в дрожь. — Нельзя их претворять в жизнь буквально.

— Значит, ты должен был более ясно поведать об этом во время своих уроков, — торжествующе возразила Береника. — Избавься, пожалуйста, от трупа, — продолжала она. — И никогда не забывай, что я сама устанавливаю правила. Я уже выбрала себе мужа. Это Архелай из Понта, которого я встретила во время последнего визита в ту страну. Он отважен, командует большой армией и красив настолько, что равных ему нет.

Архелай Понтийский? Как может эта сумасшедшая девчонка судить столь опрометчиво?

— Но, владычица, он же незаконный сын Митридата, врага Рима! Разве ты забыла, что сто твоих самых уважаемых подданных в настоящее время находятся в Риме, дабы подать прошение в твою пользу? Что подумают римляне, если прослышат, что ты вышла замуж за сына человека, с которым они воевали в течение жизни трех поколений?

— Им платят не за то, чтобы они думали.

Мелеагр попытался совладать со своим голосом.

— Я должен убедить тебя избрать другого сирийца. Римлянин Габиний вскоре будет назначен наместником Сирии. Он может пожелать участвовать в выборе супруга.

— Ему будет отказано в этой привилегии. Я уже высказала тебе свою позицию в этом вопросе. Я ожидаю прибытия Архелая приблизительно через месяц. И прошу тебя подготовить все для размещения его людей.

Береника перешагнула через тело Селевка и, развернувшись спиной к Мелеагру, направилась прочь такой быстрой походкой, что платье затрепетало у нее за спиной, подобно развевающемуся стягу. Три женщины последовали за ней, оставив Мелеагру труп принца. Маленькая Арсиноя — сколько же лет ей уже исполнилось? семь? — запрыгала следом за сумасшедшей царицей и ее свитой убийц.

Все это было проделано так небрежно! Он сам планировал избавиться от царицы и философа. Поговорив с Деметрием и выслушав его покаянную тираду о совершенном им предательстве, «ужасной ошибке», Мелеагр осознал, что это прелюбодеяние было даром богов: теперь он может избавиться от них обоих и сделать вид, будто философ в момент запоздалого раскаяния убил царицу, потом вернулся в свою комнату и покончил с собой. Это было бы проделано так тщательно! Ни одной небрежности, ни одной необъясненной детали. И некого винить, кроме мертвеца.

Но Береника опередила его на шаг. Она пришла к нему с глазами, в которых пылали страсть и безумие, и сообщила, что разрешила все их проблемы. Она убила Теа и Деметрия. Теперь осталось только убрать с пути Авлета и мелкую безобразницу. Но нечего волноваться, она позаботилась и об этом. Сестра одной из ее женщин была взята на корабль Авлета в качестве служанки. Прежде чем корабль отплыл, ей вручили некий особый груз. Кое-какая мелочь, которой можно приправить пищу царя и Клеопатры.

Но даже и тогда все могло еще сработать. Существовало только одно затруднение: царица была безумна. Мелеагр, который всю свою жизнь, самое свое мужество отдал богине, был направлен загадочным божеством на то, чтобы возвести на трон сумасшедшую убийцу.

Мелеагр простерся на холодном полу своей комнаты, прижав нос к каменной плитке и не обращая внимания на то, что рядом с ним лежит мертвец.

— Почему ты оставила меня, госпожа? — простонал он в пол. — Почему ты сделала это со мной?

Что толку задавать богам вопрос, на который они неизменно отказываются отвечать? Мелеагр плакал, как ему показалось, очень долго. Наконец он узрел, что в хаосе его мыслей и воспоминаний появился некий узор — быть может, намек на порядок. Не установленный им порядок, но Высший Порядок. Что из того, что он, Мелеагр, не любит или не одобряет происходящее? Богиня не обязана обращать все ему на пользу. Он был лишь песчинкой в пустыне, незначительным актером в драме, которая началась задолго до его рождения и будет продолжаться и после того, как его имя будет забыто. Он не видел всей картины в целом — его взору были доступны лишь несколько плиток в мозаике. Птолемеи, Египет, Рим. Богиня поручила ему возвести на царский трон Беренику IV. Он выполнил это. Что из того, что ему тоже пришлось заплатить некую цену?

Его служба подошла к концу. И как только Мелеагр осознал это, на него снизошло великое облегчение — подобно теплой ванне после долгой скачки по пустыне. Все оказалось так просто. Все сложные планы, которые он обдумывал и составлял, свелись к одной этой вещи. Он был облечен божественной миссией — возвести Беренику на трон. Теперь он завершил эту миссию. За то, что происходит сейчас, он не в ответе, и оно не должно его заботить.

Так что когда Мелеагр открыл свою заветную резную шкатулку из черного дерева, растущего в нумидийских лесах, и извлек из нее кинжал, он не стал тратить ни единого мига на размышления и сожаления. Он прожил незаурядную жизнь. Евнух кликнул слугу и приказал приготовить ванну; пока слуга добивался нужной температуры воды, Мелеагр писал письмо матери.

Он уже претерпел худшую боль, какую только можно вообразить, и остался жив. На этот раз должно быть легче. Он должен действовать умело и правильно, как действовал всю свою жизнь. Он сыграл свою роль с достоинством и — если пристало выражаться так о самом себе — с величием, достойным подражания. А теперь настало время откланяться и предоставить истории идти своим путем.

* * *

Авлет, Аммоний, Архимед и царевна встретились с народным трибуном в его доме на Палатинском холме, поскольку Клодия не приняли бы в доме Помпея. Они пришли лишь вчетвером — так было условлено. Никакого оружия, никаких телохранителей. Никто не входит в дом Клодия вооруженным. Клеопатре было позволено явиться, поскольку не было времени спорить с ней; к тому же Авлет опасался, что Клодий и его люди могут обмениваться тайными сведениями на своем языке.

Дом был окружен охраной. Солдаты были вооружены так, будто собирались воевать. Они остановили царя и его спутников на подходах к дому, обыскали мужчин, а затем по команде хозяина дома расступились, чтобы царь и его родичи могли пройти сквозь высокую сводчатую дверь в вестибюль дома Клодия. Дом не был ни столь новым, ни столь великолепным, как жилище Помпея, — маленький городской домик, выстроенный в те дни, когда Римская империя еще не была столь обширна и римские патриции не успели запустить руки в сокровища, собранные со всего света. Однако скромная обитель Клодия украшалась впечатляющей коллекцией греческих статуй и напольной мозаикой, в пасторальном стиле изображавшей сельскую жизнь Италии. Клеопатра сочла мозаику очаровательной. Ничто в обстановке не выдавало того могущества, которым был наделен хозяин.

— Зачем же ты привел ребенка на нашу встречу? — вопросил Клодий.

Он встал, чтобы поприветствовать гостей, а затем предложил им присесть на диваны, застланные ткаными покрывалами.

— Моя дочь — избранная наследница, — ответил царь, откидываясь на мягкие диванные подушки. — Наш обычай таков, что страной правят царь и царица, бок о бок. Царевна Клеопатра обучена законам царствования. Она говорит на многих языках, включая и ваш. Ей нет цены как дипломату.

Клодий поклонился Клеопатре, но удивление так и не исчезло с его лица. Он казался ниже, нежели другие римляне, которых ей доводилось встречать, а волосы и лицо у него были светлее. Он говорил на греческом языке без малейших ошибок и с безупречным произношением. Несмотря на свою ужасную репутацию, он был образованным последователем греческой культуры, столь презираемой его собратьями-римлянами. Однако Клеопатру не могли обмануть его волнистые локоны и ровные и белые, словно у ребенка, зубы: под приятной маской таился демон, управлявший всеми поступками этого человека.

— Что такого особенного я могу сделать для тебя, владыка? — спросил Клодий у царя после того, как гостям принесли угощение и напитки. — В конце концов, ты — гость Помпея Великого. Что я могу сделать такого, чего не может этот добрый человек? — продолжил он шутливым тоном.

Авлет не намеревался вдаваться в подробности своих затруднений в отношениях с Помпеем, поскольку он слишком хорошо ощущал то напряжение, которое существовало между этими двумя людьми.

— Посольство предателей высадилось в Путеолах и намеревается вести речи против меня и моего дела. Я хочу избавиться от них прежде, чем их выслушает Сенат. Несмотря на личину дружелюбия, которую они носят ныне, они — лишь инструменты клики, глубоко ненавидящей все римское. Ты сослужишь службу мне, себе и своей стране, если избавишься от них.

— Будучи трибуном, я живу для того, чтобы служить гражданам Рима, — отозвался Клодий. — Дай мне минуту.

Некоторое время он сидел молча, то и дело вскидывая брови, улыбаясь озорной улыбкой и подергивая плечами. Царь не знал, что предпринять по этому поводу, однако Аммоний вскинул мясистую ладонь, призывая царя не противоречить странностям Клодия. Наконец Клодий сделал глубокий вдох, словно выходя из транса.

— Владыка, я провел последние дни в размышлениях над иным вопросом. Полагаю, мы можем объединить наши цели и обратить двойной выпад против тех, кто так досаждает нам и тем, кого мы любим.

— Поведай нам твои мысли, добрый человек, — промолвил царь.

— Мне кажется, что нас обоих заботит вопрос — как бы защитить наши семьи. Ты хранишь трон для дочери, будущей царицы, а я погряз в трудноразрешимой ситуации, касающейся моей возлюбленной сестры, для которой ныне настали тяжкие времена.

— Продолжай, продолжай.

Видя нечто столь похожее на готовность действовать, Авлет едва сдерживал нетерпение.

— Моя возлюбленная сестра Клодия имела несчастье стать предметом страсти для неистового поэта Катулла. Он пишет непристойные поэмы, в которых подробно описывает свои больные фантазии касательно ее безупречной персоны.

Могло ли действительно оказаться так, что сестра Клодия стала музой эротических поэм Катулла? И если так, то был ли Клодий тем самым братом, с которым у нее был пресловутый кровосмесительный роман? Клеопатра ощутила дикий восторг, но подавила его: не следовало демонстрировать любовь к поэмам Катулла брату сначала чтимой, а затем презираемой Лесбии. В голову Клеопатре пришла мысль, что она могла бы воспользоваться этой встречей с Клодием, чтобы хотя бы мельком увидеть прославленную красавицу… или даже самого поэта.

— Что же общего у этого поэта с моей нуждой? — нетерпеливо спросил царь.

— О, конечно же, поэт тут совершенно ни при чем. Никто не обращает на него внимания. Но видишь ли, моя сестра была проклята богами, наделившими ее необыкновенной красотой, слишком притягательной для смертных мужчин, чтобы они могли сопротивляться ей. Один взгляд на нее — и они словно бы сходят с ума. «Если бы я только могла обратить их в камень! — крикнула она мне лишь вчера. — Тогда они не смогли бы причинить мне вреда».

Клодий заморгал, когда его голос поднялся до пронзительного крика, имитирующего голос разгневанной женщины.

Царь внимательно смотрел на Клодия, терпеливо ожидая, пока тот откроет наконец, что же общего между его заботами и неприятностями Клодия.

— Мою сестру обманул некий распутный лживый повеса, Целий Руф. Она отдала ему огромную сумму денег и все свои украшения, дабы он мог продвинуться на политическом поприще, но вместо этого он продал драгоценности, чтобы заплатить свои игорные долги.

Клодий закатил глаза и потер ладони.

— Я пришел к нему, чтобы потребовать деньги моей сестры обратно, но нашел его в состоянии обычного утреннего оцепенения. Он скорчился в углу и хныкал: «О Клодий, не бей меня, пожалуйста. Я всего лишь бедный человек. Клодия уверяла, что я могу оставить драгоценности себе. Она действительно так сказала. Ты же знаешь, я никогда не сделаю ничего во вред тебе или твоей сестре».

Воспроизводя слова любовника сестры, Клодий говорил тем же самым пронзительным голосом.

Царь молча смотрел на римлянина.

Клодий вновь перешел на обычный тон и начал излагать свой план: как избавиться от врагов Авлета, навлечь отмщение на Целия Руфа и убить философа Диона, который остановился в городе, в доме богатого всадника Луццея.

— Вот что нам следует сделать, — сказал Клодий, устремив взор в пространство. — На следующей неделе Клодия должна совершить свое ежегодное паломничество в Делос. И откуда отправляется корабль? Конечно же, из Путеол. Теперь ты все понимаешь, повелитель.

Клодий заманит Целия в Путеолы обещанием прощальной встречи и примирения с его, Клодия, сестрой.

— Но, увы, он прибудет как раз в тот момент, когда ее корабль уже отчалит. Тем временем мы избавимся от твоих врагов. А затем, как только появится Целий, мы повесим убийство на него.

Клодий вскочил на ноги и исполнил перед царем несколько фигур и прыжков странного танца.

— И это лишь начало!

Авлет повернулся к Архимеду.

— Я чувствую себя так, словно я вовлечен в самую середину странного заговора из какой-нибудь комедии Менандра.

Он громко откашлялся. Клеопатра видела, что ему уже надоело выслушивать хитросплетения плана Клодия. Авлет поднялся на ноги, Аммоний и Архимед машинально присоединились к нему.

— Вы, конечно же, не уходите? — вскричал Клодий. На его лице появилось горестное выражение. — Разве вы не хотите услышать весь остальной план?

Царь покачал головой:

— Во имя богов, человече, просто убей их.

С этими словами царь вышел. Его потрясенные спутники извинились перед Клодием и договорились, где и когда передадут ему деньги. Клеопатра последовала за отцом прочь из дома, гадая, не лишил ли ее царь своей выходкой всяких шансов узреть музу Катулла. А царь просто залез в повозку, в которой приехал сюда, опустился на сиденье и уснул.

ГЛАВА 14

— Как тебе нравится это приключение, сестренка? Ведь оно совсем не похоже на игру, — поддразнил Клеопатру Архимед.

Веселье, горевшее в его карих глазах, казалось, заставляло отступить даже влажный утренний холодок. Клеопатра обиделась, что он развлекается, подшучивая над ней, и бросила на него сердитый взгляд.

— Разве трехдневная поездка верхом через бесконечный итальянский туман — это такое уж приключение? — ядовито фыркнула она. — На рынке в Александрии мне было куда интереснее.

Царевна очень устала, была раздражена и уже сожалела о том, что так страстно настаивала на своем участии в поездке. Они встали задолго до рассвета, проведя ночь на дешевом постоялом дворе, который, как сказал Аммоний, обычно посещали только преступники и солдатня. Кровати были жесткими, а пища — несъедобной. Завтрак составлял кусок хлеба, съеденный прямо в седле. У Клеопатры болело все пониже спины. При каждом толчке она ощущала такую боль, как будто в крестец вонзали раскаленный прут. Хотя из-за тумана они придержали коней, царевне отчаянно хотелось спешиться и сесть на мягкую подушку. Она тосковала по чаше слабого подогретого вина и по своей уютной постели.

Рассвет уже миновал, но над ними по-прежнему нависал туманный сумрак. Факелы охранников слегка рассеивали мглу, отбрасывая хитросплетение бликов и теней на пустынную дорогу. Хотя обоняние Клеопатры улавливало соленый запах моря, она еще не видела даже побережья. Им говорили, что по этой дороге они приедут прямиком в порт Путеолы, однако из-за скрывающего все тумана казалось, будто дорога обрывается в нескольких шагах впереди, за пределами круга света.

План был составлен с благословения Помпея, однако тот не знал об участии Клодия. Клеопатра отметила, что за те месяцы, пока они обитали в доме Помпея, он изрядно набрал вес. Она перестала смущаться в его присутствии. И все же Юлия по-прежнему озорно посматривала на него, подобно нимфе, и каждую ночь он погружался в океаны ее страсти. Авлет объяснил Помпею, что должно произойти, однако при этом тщательно избегал упоминать, кем же составлен сей план. Помпей внимательно слушал, словно бы взвешивая каждое слово царя.

— Я ничего об этом не знаю, — промолвил он наконец, давая разрешение на осуществление замысла.

Царь сильно обеспокоил своих людей, заявив, что лично желает видеть все, что произойдет.

— Я потратил на это целую кучу денег, — сказал Авлет. — Я хочу узреть лица предателей прежде, чем смерть настигнет их. Я воззову к богам, дабы они забрали этих негодяев в самые глубины Аида — подальше от общества поэтов, философов и прекрасных женщин, в бесконечные бездны, где они будут обитать среди теней преступников и рабов.

В этот миг Клеопатра решила выпросить у отца, чтобы тот разрешил ей участвовать в поездке. Ее устремления были немедленно пресечены твердой рукой царя. Клеопатра не отступила — она обрисовала Авлету причудливую картину того, насколько уязвимой окажется она, если их миссия потерпит поражение и она, царевна, окажется одна среди римлян.

— Я твоя наследница, отец, — напомнила Клеопатра. — Что они сделают со мною, если вы не вернетесь, а ваши тайные намерения будут разоблачены?

Она вела спор по всем правилам логики, как ее обучил Деметрий, выстраивая последовательность событий, которые завершатся ее гибелью. Если что-либо случится с царем, она останется в руках Помпея, который является врагом человека, спланировавшего поход Авлета. Неужто Помпей откажется отомстить ей за союз ее отца с его, Помпея, отъявленным недругом — Клодием? Авлет слушал скептически. Клеопатра добавила:

— Одно я знаю наверняка. Если миссия не увенчается успехом и мой отец не вернется, мне вряд ли стоит ждать награды.

Наконец за нее вступился Архимед:

— Владыка, я приму на себя полную ответственность за безопасность царевны, если ты одаришь меня такой высокой честью. Я отдам свою жизнь ради того, чтобы защитить ее.

Клеопатра не смогла удержать победный клич, вырвавшийся у нее из груди. Она порывисто обняла двоюродного брата за шею.

— Давайте надеяться, что до этого не дойдет, — неохотно уступил царь.

Клеопатра выпустила брата из объятий и повернулась, чтобы поблагодарить отца, но его неодобрительный взгляд остановил ее. Она забыла, что уже не ребенок и что ей не подобает вести себя подобным образом.

— Ты не пожалеешь о том, что согласился, отец, — промолвила она, внезапно став серьезной.

— Никогда не бывает слишком рано получать уроки власти, — вздохнул Авлет. — Но ты, юноша, отвечаешь за ее сохранность. Твой долг — следить за тем, чтобы царевна оставалась в безопасности, — многозначительно добавил он и посмотрел на дочь, чтобы убедиться, что и она поняла предупреждение.

Клеопатра склонила голову перед отцом.

Ныне царь был просто великолепен в своей готовности действовать. Он скакал впереди отряда с небольшой охраной, отряженной Клодием, который заверил, что не следует путешествовать по дорогам Италии без соответствующего сопровождения. Наемный убийца Асциний ехал позади них, облаченный в темные одеяния, которые как нельзя лучше соответствовали его киммерийской внешности. Он ни разу еще не произнес ни слова. Клодий призывал их не обманываться холодной манерой поведения Асциния: его методы работы безупречны, а верность не знает границ. Клеопатра оценивала его как человека, которого надлежит опасаться и даже бояться.

В тот момент, когда ей показалось, что она ни единой секунды не сможет больше держаться в седле прямо, они наконец-то прибыли в порт. Царский отряд быстро скрылся в лачуге, выстроенной для смотрителя гавани и его семейства. В этот день лачуга была освобождена по приказу Клодия. В хижине воняло рыбой и гниющими водорослями.

— Но мы же ничего отсюда не увидим! — запротестовала Клеопатра. — А запах тут просто тошнотворный.

Отец лишь молча взглянул на нее, и она прекратила жалобы. Чтобы выглянуть наружу, царевна залезла на деревянный стол, стоящий как раз под маленьким круглым отверстием в стене.

— Вот корабль, который пойдет на Делос, — объяснил Архимед, указывая на маленькое парусное судно. Клеопатре хотелось, чтобы он обнял ее за плечи, пока они вместе смотрели на море, но он этого не сделал. — А вон то — корабль Сотни.

Это судно было гораздо больше, с огромными парусами и длинными прорезями для весел в бортах, чтобы корабль мог двигаться даже тогда, когда нет попутного ветра.

Сквозь маленькое оконце Клеопатра наблюдала за осуществлением великого плана Клодия. Она смотрела, как Клодий поцеловал закутанную в плащ женщину, которая затем повернулась и взошла на корабль, отправляющийся на Делос. Царевна была ужасно разочарована тем, что ей не удалось рассмотреть лицо красавицы. Она даже попыталась сбежать из-под бдительного надзора Архимеда и выскользнуть за дверь, но тот перехватил ее и отправил обратно на «наблюдательный пост». Несколько мгновений спустя Клеопатра была вознаграждена: взойдя на палубу, знаменитая римлянка повернулась, чтобы помахать на прощание брату, и явила взорам присутствующих дивные черты, которые сводили с ума столь многих мужчин.

Женственность Клодий не скрадывали даже тяжелые дорожные одежды. Она была сложена с божественной безупречностью. Ее полные губы алели от соленого морского ветра. Высокие скулы, темные брови над блестящими, словно оникс, глазами. Высокая шея и полная грудь, тонкая гибкая талия. Длинные ноги прятались под юбкой, защищавшей женщину от сырого ветра. Сияющая белизной кожа — без единого изъяна, по крайней мере так казалось на расстоянии, но разве может женщина заставлять мужчин терять голову, если она не является подлинным совершенством? А это томное изящество, с которым она помахала брату! И красивее всего — маленький нос истинно аристократической формы, идеально гармонирующий с остальными чертами ее лица!

Клеопатра никогда не встречала такой красоты. Увиденное потрясло ее воображение. Царевна с тоской подумала, что у нее самой нос чересчур велик, а глаза хотя и озарены светом разума, но отнюдь не столь велики и выразительны, чтобы восполнить прочие недостатки.

Двое матросов втащили сходни на борт. Клодия скрылась с палубы, и корабль покинул причал.

Удрученная своими наблюдениями, Клеопатра улеглась на стол и уснула.

* * *

— Если бы я был более слабым человеком, я рыдал бы при виде этих знакомых лиц.

Клеопатра вспрыгнула на колени к отцу, ухитрившись не задеть бокал, который Архимед вложил царю в руку.

— Позволь мне рассказать тебе историю о предательстве и отмщении.

Это были люди, которым он верил. Люди, которых он сделал богатыми, ибо был щедр. Люди, с которыми он восседал за пиршественным столом, ездил на охоту и к распутным женщинам. Гарпал, математик, которому царь пожаловал большую стипендию, дабы тот смог прийти в Мусейон и заниматься науками. Лик, философ, которого Авлет время от времени приглашал во дворец для обсуждения теологических вопросов. Икарий, поставщик пряностей, которому была дарована монополия на ввоз муската и кардамона. Нестор, фаюмский торговец женщинами, благодаря которому в царском публичном доме появилось некоторое количество обладательниц недюжинных талантов. Флотоводец Периандр, относительно которого Авлет подозревал — хотя и не мог увериться до конца, — что тот является его незаконнорожденным сыном от одной из придворных дам. Неужели этот неблагодарный думал, что мог просто так получить высокий чин в столь юном возрасте?

— Дочь моя, я едва не плакал, узрев, кто предал мое дело и присоединился к Беренике и евнуху. Но я знал, что у меня нет времени, чтобы тратить его на скорбь. Асциний ступал передо мной, а его люди следовали по пятам. Мы тихо входили в каждую каюту. Я указал на предателей, которых опознал, и в мгновение ока они были мертвы. Именно так. Большинство из них так и не проснулись, но я приподнял каждого из этих обреченных за ворот ночного одеяния и произнес: «Это мой прощальный дар тебе, предатель. Передай мои пожелания призраку моей жены». И затем… — Царь провел ребром ладони по шее. — Мы сделали свое дело и исчезли, словно растворившись в ночи. Остальные, кто находился на борту корабля, продолжали спать… ублюдки ленивые. Ну и сюрприз ожидает их, когда они проснутся! Сотня ныне сократилась до шести десятков, — продолжал он, поглаживая бокал. — Счастливы те двадцать трусов, которые сбежали с пиратами добывать золото. Хотя они и предатели, мы не станем лишать их жизни. Пусть боги решат, кто из них погибнет, а кто останется в живых.

— Что же теперь, ваше величество? — спросил Архимед. — Должны ли мы покинуть это место прежде, чем нас обнаружат?

— Нет-нет, — без всякого выражения промолвил царь. — Клодий все спланировал. Мы не должны вмешиваться. Откройте ставни, и увидите, что он задумал.

Сквозь распахнутое окно они заметили, как какой-то человек, упав на колени на причале, неистово машет руками вслед кораблю, уносящему Клодию, прекрасную Лесбию, на Делос. Он бил себя в грудь, выкрикивал что-то в небеса — очевидно, проклятия богам, а затем ничком распростерся на шершавых досках причала и принялся колотить по ним кулаком.

— Кто этот безумец там, на причале?

— Это Целий Руф, вор, который похитил драгоценности сестры Клодия. Клодий сказал ему, что она желает с ним встретиться и в знак искреннего примирения оставить ему увесистый кошель с золотом, — усмехнулся царь. — И потому он слегка расстроен тем, что не успел к отходу корабля. А теперь вы узрите гений Клодия в действии.

С корабля Сотни сошел Аммоний в сопровождении моряка-грека, который указал на распростертого на причале Целия и крикнул:

— Это он, он убил александрийцев! Хватайте его!

Целий, потрясенный, перестал лупить доски и сел. Но ему ничего другого не оставалось, кроме как сдаться морякам, которые поволокли его куда-то.

Неожиданно, словно бог из машины, появился Клодий.

— А теперь поглядите, — сказал царь. — Сейчас Клодий скажет, что Целий — человек благородного происхождения и поведения, и потребует, чтобы того освободили из-под стражи. А Клодию, как народному трибуну, все должны повиноваться.

Матросы отпустили Целия. Тот рухнул в объятия Клодия и повис на нем, рыдая.

— Подумать только, отец, а ведь римляне обвиняют греков в коварстве, — промолвила Клеопатра.

* * *

День спустя, к немалому довольству царя, философ Дион скончался от какого-то таинственного яда. Но радости Авлета, как и большинство радостей в его жизни, оказалась мимолетной. На следующее же утро Помпей вошел в покои царя с весьма скорбным лицом.

— Ты всегда желанный гость в моем доме, друг мой, — сказал Помпей. — Но ради твоей безопасности и безопасности твоей дочери я должен настоять, чтобы вы покинули сие жилище.

— Но что же мне делать? У меня не было еще даже возможности выступить перед Сенатом, и, насколько я знаю, никто не ходатайствует в мою пользу, — многозначительно произнес царь. — У меня нет страны. Мне некуда идти! — горестно воскликнул он.

— Я позабочусь о твоем деле, когда настанет время, — отозвался Помпей. — А выступление перед Сенатом, скорее всего, разочарует тебя, друг мой. Был назначен срок для выслушивания жалоб александрийцев, однако, когда настало время, никто из них не явился. Оказалось, что из них двадцать человек были жестоко убиты, а остальные в панике покинули Италию. Никто ни единым словом не обвиняет в этом преступлении тебя, однако большая часть римлян не сомневается, что ответственность за него лежит именно на тебе. Подобное деяние расценивается как акт тирании.

Клеопатра ничего не сказала, но подумала о тирании Юлия Цезаря, Клодия, самого Помпея. Что за лицемеры эти римляне! Они делают все, что хотят, а потом, когда это им политически выгодно, прячутся за республиканскими идеалами!

— Итак, ныне не самое лучшее время для тебя, — продолжал Помпей. — Сенаторы вздыхают по более демократическим временам. Здесь боятся монархического влияния. Боюсь, Сенат не в том настроении, чтобы проявить к тебе благосклонность. Мы должны подождать более благоприятных времен.

— Моя дочь-узурпаторша сидит на моем троне. У меня нет страны! Куда мне идти? Неужели я навеки изгнан из своей страны?

«И я тоже!» — подумалось Клеопатре. Быть может, ей вовсе не суждено вырасти и стать царицей, как было предсказано, а вместо этого придется вместе с отцом пасти коз на каком-нибудь безлюдном клочке земли посреди негостеприимного моря.

— Повелитель, — возразил Архимед. — Возможно, найдется более безопасное место, где ты можешь подождать, пока стихия не обратится тебе на пользу. Оставь здесь Аммония, чтобы он присмотрел за делами, а сам удались в более спокойные воды.

— Твой юный родич прав, — кивнул Помпей. — В Сенате никогда не устают обсуждать вопрос о Египте. Но сейчас не стоит силой подталкивать сенаторов к тому или иному решению. Вспомни о судьбе своего брата, Птолемея Кипрского.

С этим зловещим предупреждением Помпей удалился, заявив, что супруга ожидает его в саду, где они намеревались посмотреть на весенние цветы.

— Да пребудут с тобой боги, друг мой, — сказал он на прощание, а потом поцеловал руку царевне.

Клеопатра знала, что они больше не увидят Помпея — он будет избегать встреч с ними до тех пор, пока они не соберутся и не уедут. Она вообразила, как Помпей украдкой выглядывает из окна, дабы удостовериться, что они удаляются прочь от его виллы и наконец скрываются вдали.

Как только Помпей покинул комнату, царь испустил долгий, низкий, яростный рык.

— Эти римляне забрали у меня все и взамен не дали ничего, кроме долговых расписок! Я сейчас все равно что мертв! Без их поддержки я — ничто. Я не уеду, пока не добьюсь исполнения обязательств! — бушевал царь.

Клеопатра подумала, что ее отец сейчас похож на обиженного ребенка, который требует, чтобы ему дали вещь, опасную для него, но тем не менее желанную.

— Повелитель, ходят слухи, что хозяин этого дома сколотил несколько шаек головорезов, чтобы устроить уличные потасовки с людьми Клодия, — прошептал Аммоний. — Есть один человек, Тит Анний Милон, тайный союзник Помпея. Он только что приобрел команду хорошо обученных гладиаторов. Поговаривают, что он будет использовать этих людей против банды Клодия. Уже сейчас на улицах часто вспыхивают драки. Уезжай отсюда, пока еще можно.

— Мы должны отправиться куда-нибудь, где будем в безопасности, отец, — поддержала его царевна. — Помпей то ли угрожал нам, то ли предупреждал — не знаю, что именно. Но мне бы очень хотелось поскорее покинуть римские владения.

— Мое милое дитя, весь мир ныне превратился в римские владения, — сухо ответил царь. — Мы уедем, куда тебе угодно. Предоставляю решать тебе и твоим родичам. А я сейчас намереваюсь удалиться и насладиться теплыми и холодными бассейнами римской бани, пока еще могу это сделать.

Царь вышел быстрым шагом. Царевна и ее советники растерянно смотрели ему вслед. На ходу царь переваливался с боку на бок, напоминая откормленного гуся.

— Что нам делать? — спросила Клеопатра у Архимеда. Она надеялась, что двоюродный брат предложит хоть какое-нибудь решение.

— Когда-нибудь ты станешь царицей, сестренка. Вероятно, решать действительно следует тебе.

Глаза Архимеда блеснули. Клеопатра подумала, что он, наверное, снова дразнит ее, словно ребенка. Она не собиралась излагать никаких серьезных мыслей ему на потеху. Царевна молчала, ожидая, когда же двоюродный брат рассмеется, показывая, что это всего лишь шутка.

Он продолжал выжидательно смотреть на нее.

— Ну что ж, давай объединим наши умненькие головы и подумаем над этим вопросом вместе.

ГЛАВА 15

— Дыхание богов оживляет воздух. Чувствуешь? — Царь сделал глубокий вдох, раздувая грудную клетку. Потом выдохнул, словно лошадь, оттопыривая губы и издавая звуки, похожие на ржание.

После тщательного обдумывания Клеопатра избрала лидийский город Эфес в качестве места, где они могли ожидать решения своей судьбы. Из уроков истории она помнила, что Геродот утверждал, будто ионийские мореплаватели основывали поселения в красивейших местах с самым благоприятным в мире климатом. Она знала, что в Эфесе их примут хорошо. Город сгорел до основания в ночь рождения Александра и был отстроен заново великой царицей из рода Птолемеев, Арсиноей II и ее первым мужем Лисимахом. Клеопатра слышала, будто Эфес соперничает с Александрией по количеству и богатству храмов, музеев, библиотек и публичных домов. Его населяли греки и иноземцы — купцы, святые люди, пророки, проститутки и ученые. И все это, как указал Аммоний, не считая знаменитого древнего храма Артемиды, самого большого чуда Эфеса, который также являлся и банком, в котором Птолемеи хранили изрядную часть своего золота.

Авлет был столь доволен решением Клеопатры, что подмигнул ей и сказал, что отныне она будет править государством.

— Что за удовольствие — ехать по улице и не опасаться за свою жизнь! Я буду счастлив никогда больше не видеть Рима.

Авлет ни разу не упоминал о происшествии в Путеолах. Казалось, память об убийстве двадцати человек ушла в Аид вместе с тенями убитых.

— Мои милые, мы не будем предаваться здесь лености, — произнес он, поглаживая изящную белую руку Гекаты. — Мы будем проводить дни, слушая лекции в Академии. В конце концов, мы ведь на родине Гераклита! В обители Артемиды! Вновь в цивилизованном мире.

— Рим! — вздохнула Геката. — Что за ужасное место! Там нет даже театра — ни одного! Какой позор!

— Помпей собирается построить театр, — вмешалась царевна. — Он сам говорил мне об этом.

— Помпей собирается сделать очень много, — хмыкнул Авлет. — Но Помпей делает очень мало. Хвала богам, что они свели меня с Клодием. Неудивительно, что Помпей так презирает его. И неудивительно, что Клодий ненавидит Помпея.

— Люди действия всегда с презрением смотрят на тех, кто действовать не способен, — согласилась Клеопатра.

Охваченный внезапным приливом любви к дочери, царь наклонился и поцеловал ее в щеку. Она и вспомнить не могла, когда он в последний раз поступал так и когда у него был столь радостный вид, и ощутила угрызения совести. Царь даже представить себе не мог, какие заговоры в этот момент зрели в голове его юной дочери.

Клеопатра решила воспользоваться хорошим настроением отца и сочла, что следует рискнуть. В один из ее первых планов была вовлечена Хармиона. Хармиона прошла обряды несколько лет назад и не одобряла желания столь юной девушки участвовать в них. Но Клеопатра возразила: для нее лучше будет пройти мистерии сейчас, пока еще не настало ее время и от совокупления не родится нежеланный ребенок. Не пристало будущей царице рожать дитя от неизвестного последователя Вакха, без сомнения не принадлежащего к царскому роду. В их династии и без того хватает ублюдков. В отличие от мужчин, которые зачинают незаконнорожденных детей, женщины, рожающие таких детей, неизбежно оказываются опозорены.

— Но тебе всего тринадцать лет, — спорила с ней Хармиона. — Ты должна подождать, пока не станешь постарше.

— Я не хочу рисковать, ведь тогда я могу забеременеть.

— Если соблюдать осторожность, то нет никакого повода опасаться беременности. Я дам тебе одну маленькую вещицу, которую вводят внутрь тела. Она предохранит тебя от случайностей. Тебе ведь известны подобные вещи, Клеопатра. Зачем же ты приводишь мне такие извращенные доводы?

— Я дочь живого бога на земле и сама обожествлена. Я не верю, что ты сможешь остановить меня.

Разговор зашел уже по-иному. Клеопатра проговорила это с непоколебимой уверенностью, но после затаила дыхание. Хармиона редко поддавалась на запугивания. Однако царевна ощущала, что женщина колеблется. Хармиона приветствовала все, что сближало царевну с богами, однако боялась, что девочка еще слишком юна, чтобы участвовать в неистовом обряде и следующем за ним случайном совокуплении.

— Тогда почему бы нам не спросить позволения царя? — поинтересовалась Хармиона.

— Царь беспокоится о моей безопасности, вот и все. Он горячо одобрил поездку с целью религиозного просвещения. Кроме того, после достижения двадцати лет проходить посвящение уже нельзя.

— У тебя еще целых семь лет впереди. — Хармиона прищурилась. — Я знаю, почему ты это делаешь.

— Потому, что не смогу сделать этого в Александрии. Там я царевна и представляю богиню Исиду, там подобная церемония была бы полна скрытого смысла. Здесь, в Эфесе, я могу оставаться безымянной и полностью посвятить себя богу.

Клеопатра завершила свою речь, весьма довольная силой аргументов и убедительностью тона. Однако предположения Хармионы оказались достаточно близки к истине. Женщины Эфеса были ярыми поклонницами Диониса. Таинственные интонации, с которыми они повествовали о безумных вакхических обрядах, захватывали воображение Клеопатры. В обычное время с этими женщинами было скучно. Когда Клеопатре приходилось проводить дни вместе с гречанками в тех домах, где останавливались она и ее отец со свитой, эти дамы целыми часами молча занимались своими привычными обязанностями. Пряли. Пряли. Пряли. Присматривали за кухней. Снова пряли. Надевали украшения. Изолированная жизнь этих гречанок — вдали от мужчин, от городской жизни, от бурления греческих рынков — заставляла царевну скучать и внушала ей отвращение. Но когда заходил разговор о боге и о мистериях, голоса оживлялись, на лицах вспыхивал румянец, руки начинали двигаться с грациозной быстротой, словно листья на ветру. Широко раскрыв глаза, женщины оглядывались через плечо, чтобы посмотреть не шатаются ли поблизости их мужья — их повелители, их назойливые господа, желающие подслушать рассказ о тайных путях поклонения богу. Ибо казалось, что, когда мужчины взрослели и получали позволение выйти в широкий мир, они лишались права участвовать в обрядах Диониса и лишь женщины оставались служить ему, одни только женщины были неизменно верны своему богу. Царь Птолемей XII Авлет стал исключением. Но он был не просто самым ярым приверженцем бога — он и сам представлял собой бога. Склонный к лицедейству сильнее, нежели обычные представители его пола; к тому же, будучи музыкантом, он более других желал служить Дионису.

И ныне дочь обнаружила источник его веры. Она видела, как возбуждены женщины, и желала знать, чем вызвано такое возбуждение. Она хотела принять участие в безымянном совокуплении, которое последует за обрядом. Ей надоело ничего не знать об этом таинстве. Она еще юна, но разве во всех остальных отношениях она не развита не по годам? Что такого особенного в мистериях? Клеопатра спросила об этом одну из женщин, которая ткала что-то на станке, не отрывая глаз от челнока, сновавшего в проворных пальцах. Женщина прекратила работу и прошептала, округлив губы:

— Дитя, это сущность самой жизни.

* * *

Когда пришло время, Клеопатра распустила волосы и вместе с остальными босиком побежала сквозь ночь к пещере. Тьма озарялась факелами, отбрасывавшими на стены призрачные тени. Сырой морской воздух внутри священной пещеры был густ и едок от испарений множества тел, он словно налипал на кожу влажной пленкой. Козел, привязанный за рога к алтарю, блеял и брыкался, встревоженный присутствием множества людей и предчувствием собственной судьбы. Клеопатра посмотрела в беспокойные желтые глаза животного. Она уже выпила слишком много вина из чаши, которую посвящаемые передавали по кругу из рук в руки, и теперь ощущала странную легкость в теле и тяжесть в голове. Царевна была испугана. Это место не было местом возвышенного почитания бога, наподобие того храма, который возвел ее отец; оно ничем не напоминало украшенную резьбой и картинами залу во дворце. Это место было первобытным, таинственным, скрытым от глаз, тут могло произойти нечто совершенно дикое.

Старуха-менада с торчащими во все стороны серебристыми волосами надела на Клеопатру небрежно сплетенный венок из плюща, отчего царевна ощутила еще более сильное покалывание по всей голове. Она выпила чашу отвратительно пахнущей жидкости — грибной настойки, которая должна была даровать ей еще более тесное единение с богом. Это было все равно что пить ил или жидкость, выцеженную из мертвого тела, — нечто не предназначенное для человеческого вкуса. Отвратительное пойло смешалось в желудке Клеопатры с вином, и она извергла эту омерзительную смесь наружу.

Судорога скрутила внутренности девушки, заставив ее согнуться. Она слышала невнятный гул в ушах, как будто у нее в голове закрылись незримые двери, отрезав ее от остального мира и замкнув внутри собственного тела. Царевна гадала, не бог ли это наказывает своих почитателей — любопытных смертных, взыскующих близости с ним, желающих проведать секреты, таящиеся под поверхностью земли, познать таинство, заставляющее распускаться цветы и плодоносить виноградные лозы.

Прошло много времени — или совсем мало? — и Клеопатра вновь начала осознавать окружающее, слышать голоса вакханок, выкрикивающих имя бога. Голоса эти звучали невнятно, словно доносились из глубокого тоннеля. Звук превратился в песню, а затем снова стал чистым звуком, не словом и не именем, но просто гулом, который набирал силу, смешиваясь с эхом, отраженным от стен пещеры, и с блеянием козла. Клеопатра присоединилась к хору, вновь и вновь повторяющему имя бога. Голос царевны слился с бушующим вокруг вихрем, и она сделалась одной из многих, уже не царевной, запертой внутри себя, а лишь нотой в общем опьяняющем шуме.

— Его имя — это Слово.

Жрица заставила посвящаемых повторять эту фразу снова и снова. Клеопатра двигалась вместе со всеми вокруг жертвенного огня, вокруг блеющего козла, пока гул не сделался движением. Но она ничего не чувствовала. Она услышала пронзительный предсмертный крик животного и затем увидела, как брызнула кровь. Кто-то толкнул Клеопатру сзади, ее шатнуло вперед, и теплый поток жизненной влаги обагрил ее ступни. Чьи-то ладони оставляли алые пятна на ее одежде, на ее лице. Клеопатра закричала и продолжала кричать, размазывая кровь по телу.

Затем она бежала. Над нею больше не нависал свод пещеры — вокруг была лишь бесконечная ночь. Она бежала вместе с женщинами, и позади каждой из бегуний стелились по воздуху распущенные волосы — словно мантия. А вместо дорогих притираний и румян лица их покрывала кровь козла. Влажная трава обжигала босые ноги, заставляя обнаженную кожу икр покрываться мурашками. Когда трава под ногами сменилась песком, женщины стали оскальзываться и замедлили бег. Внезапно холодная морская вода коснулась лодыжек Клеопатры, ее колен, шеи, пока наконец девушка не окунулась в море с головой, борясь с набегающими волнами и пытаясь выплыть туда, где металось пламя факелов, которые женщины держали высоко над водой. И смех. Так много смеха. Теперь он уже не отражался от стен пещеры, а рассыпался и уносился вдаль вместе с легким морским ветерком, словно полный страсти призыв.

Морское дно под ногами Клеопатры внезапно куда-то исчезло, желудок подкатил к горлу и дыхание пресеклось, когда она вдруг оказалась вознесена на крепкое влажное плечо. Ей почудилось, что она сейчас переломится надвое в поясе, и она брыкнула ногами, едва не сверзившись в воду головой вниз. Пленитель отклонился назад, и они оба рухнули в море. Клеопатра, испуганная, попыталась ускользнуть, но он схватил ее сзади и вынес из воды, словно ребенка. Девушка не знала, бороться ей или нет. Она хотела оттолкнуть его, но ведь если она сделает это, то не познает бога и не познает мужчину. Царевна покорилась сильным рукам и закрыла глаза, слизывая соленую воду, которая струилась с пряди волос, упавшей ей на лицо.

Затем она оказалась на земле, ощущая спиной колючую траву. Клеопатра открыла глаза, но кругом было темно. Они ушли от берега в уединенное местечко за храмом Артемиды. Пленитель ее был лишь темной фигурой, призраком, стоящим рядом с нею на коленях. Потом он выпрямился во весь рост и посмотрел на нее сверху вниз. Лунный свет озарил жутковатую раскрашенную маску, скрывавшую его лицо. Уголки гигантских пурпурных губ смотрели вниз — это была маска недовольного бога. Тело мужчины было стройным и мускулистым, но безволосым. Атлет, подумала Клеопатра. Быть может, она уже видела его на играх? Знает ли он, кто она такая? Она снова закрыла глаза и услышала звук рвущейся ткани — мужчина разодрал на ней одеяние.

— Ты же еще совсем ребенок, — произнес он.

Голос был молодым, а не густым и низким, как у более зрелых мужчин — у отца или у родичей. Или у Архимеда. Он был немногим старше ее самой. Но он уже миновал границу юности и стал мужчиной — его мужское естество было напряжено и выдавалось вперед, подобно копью.

Он и вошел в нее, словно ударил копьем, раня, затрагивая то место в глубине, до которого прежде не дотрагивался никто. Клеопатра посмотрела ему прямо в глаза. Это был единственный способ перетерпеть боль. Осязание вернулось к девушке, но теперь она желала снова впасть в прежнее онемение. Она продолжала смотреть ему в глаза, гипнотизируя и себя и его, в то время как он двигался, изгибаясь и толкаясь. Он тоже не сводил с нее глаз; оба не знали ничего лучше, кроме как честно сыграть свою роль до конца. Он вновь ранил ее грубым вторжением мужской плоти, так что она выкрикнула имя бога. Мужчина, казалось, был испуган и огорчен, но тоже принялся выкрикивать имя бога, пока Клеопатра наконец не осознала, что не просто повторяет слово, но задает ритм движений. Она оставила всякое сопротивление и сомкнула ноги вокруг его обнаженных ягодиц. Теперь не было ничего, кроме этого. В мире не осталось ничего, кроме движения, боли и ритма. Хватая ртом воздух, давясь божественным именем, Клеопатра чувствовала запах мокрого венка из плюща, запах влажного соленого юношеского тела и странный мускусный аромат, исходящий от нее самой.

Но затем — длилось ли слияние несколько мгновений или несколько часов? — он вдруг захлебнулся воздухом и начал двигаться быстрее, проникая в нее все глубже. Клеопатра следовала его ритму, повинуясь властным движениям внутри собственного тела. Неожиданно он издал громкое фырканье, а затем долгий выдох. Глаза его закатились, как будто он вот-вот должен был умереть. Тело его выгнулось дугой, он снова вздохнул и рухнул на девушку. Она выкрикнула имя бога, яростно пытаясь выбраться из-под навалившейся на нее тяжести. Клеопатра лягалась и кричала, призывая бога, зовя свою рабыню, выкрикивая имена Мохамы и Хармионы. Ничего. Царевна подумала: уж не умер ли этот юнец прямо на ней, перетрудившись в служении богу.

А затем потеряла сознание.

На следующее утро, почти на рассвете, Клеопатра очнулась. Ее нес на руках раб Хармионы, высокий молчаливый нумидиец, который разговаривал только со своей хозяйкой на ломаном греческом наречии. Тело царевны было покрыто кровью и грязью, голова кружилась, и она снова уронила ее на согнутую руку раба. Усилием воли Клеопатра попыталась остановить водоворот, несущийся перед глазами, но все в голове продолжало вращаться в прежнем ритме.

Настал отлив, и прибрежная полоса была покрыта морским илом. Посвященные лежали на берегу, их нагие тела были обвиты водорослями, словно морские нимфы пришли ночью, чтобы прикрыть их этим странным покрывалом.

Партнер Клеопатры исчез. Она так никогда и не узнала, кто же это был.

Без единого слова Хармиона сняла с девушки остатки изорванной хламиды и принялась бережно смывать с ее тела песок, корой запекшийся на крови и других выделениях, исторгнутых ночным экстазом. Затем она уложила Клеопатру в постель, укрыла простынями и сказала:

— Теперь царевна стала женщиной.

Больше они об этом никогда не говорили.

* * *

От Аммония, пребывающего в городе Риме

Птолемею XII Авлету

Надеюсь, это письмо найдет тебя в добром здравии и радости в Эфесе, и хвала богам, что ты не в Риме. За последние месяцы насилие здесь превзошло все пределы. Помпей устал быть жертвой разбойничьей тактики Клодия и сам собрал шайку под предводительством Милона. На этой неделе они ворвались на Форум, и Квинт, брат Цицерона, едва не погиб в стычке. Он прятался под трупами двух убитых рабов до тех пор, пока все не успокоилось. Уборщики до сих пор смывают кровь.

После целого года летаргии самые могущественные люди Рима неожиданно узрели для себя выгоду в том, чтобы восстановить тебя в законных правах, и соперничают друг с другом за эту честь. Помпей (ты только вообрази себе это!) подал петицию в Сенат, желая самолично восстановить твои права. Я полагаю, что, когда в его распоряжении оказались гладиаторы Милана, он вновь почувствовал, себя отважным. Говорят, он устал от положения дел в Риме и тоскует по новым восточным походам. Также ходят слухи, что победа в Египте обеспечит превосходный противовес впечатляющему завоеванию Галлии и Британии, осуществленному Цезарем.

Тем временем Цезарь шлет письма сенаторам, утверждая, что с радостью снимет бремя Египта с их плеч. Все знают, что он действует под давлением Рабирия. Оба они не видят ничего, кроме денег. Не желая оказаться в стороне, Красе также просил отправить его в Египет во главе армии, которая поможет тебе снова воссесть на трон. Красе весьма ревниво относится к военным достижениям Цезаря и Помпея. Он невероятно богат и с годами становится все богаче, а теперь намерен сравняться со своими соратниками по Триумвирату и в воинской славе. У него столько денег, что он, похоже, своего добьется.

И наконец, о мой царь, кто-то из богов выступает на нашей стороне. Вчера утром статуя Юпитера была поражена молнией, что набожные римляне расценили как великое предзнаменование. Как ты знаешь, они сообщают обо всех ударах молнии в органы управления, которые действуют или отказываются действовать в тот день согласно предзнаменованиям. Удар по статуе вызвал серьезные волнения. Совет Пятнадцати, возглавляемый Катоном (который уже вернулся с Кипра), устроил торжественное шествие к оракулу, где сверился с Книгами Сивиллы. В тех книгах они обнаружили весьма необычный совет: «Восстановите царя Египта, но не посредством большого воинства». От оракула они так же торжественно прошествовали на Форум, где Катон огласил эти слова. К концу дня они были переведены на латинский язык и расклеены по всему городу. И все же никто не смог приемлемо истолковать их.

Цицерон — он вернулся из изгнания и его дом полон светловолосых рабов, присланных в дар от Юлия Цезаря, — сумел разрешить загадку Сивиллы. Цицерон посоветовал, чтобы военачальник Лентул, честнейший человек, сопроводил тебя обратно в Александрию, но оставил бы тебя за пределами города и вошел в него со своими солдатами. Затем, когда он убедится, что в городе безопасно, он водворит тебя домой. Воинство будет брать город, но восстановление на престоле осуществится позже, мирным путем. Сенату этот план понравился, так что, когда ты вернешься домой, тебе следовало бы поблагодарить оратора.

Вскоре ты получишь весточку от Лентула. Как можно скорее соглашайся с тем, что он предложит, невзирая на цену. (Считай, что тебе повезло: Цезарь, Помпей или Красе потребовали бы за свои услуги куда больше.) Ты часто говорил, что боги пребывают с Римом. Похоже, теперь они пребывают и с тобой.

Передай, пожалуйста, мою любовь царевне. Скажи ей, чтобы готовилась к переезду домой.

* * *

У Клеопатры кружилась голова. Целые сутки она постилась, чтобы очиститься перед жертвоприношением. Она впервые платила за жертву из своего собственного кошелька и впервые должна была сама убить ее. Царевна хотела увериться, что богиня Артемида знает ее точные намерения и не спутает ее молитвы и приношения с молитвами и приношениями царя.

Храм был пуст, если не считать царевны и молодой жрицы. Жрица омыла ягненка святой водой, в то время как царевна пребывала в безмолвной молитве, пытаясь скрыть за привычными словами просьбы свою ярость. После недель беспокойного ожидания вестей от Лентула ее отец вместо этого получил письмо от Габиния, римского наместника в Сирии, который потребовал грабительскую сумму в десять тысяч талантов за то, что явится со своими войсками из Сирии в Александрию и свергнет правительство Береники. Авлет, которому не терпелось вернуться домой, согласился. Теперь царь дни напролет жаловался на боли в животе, ибо не знал даже, как ему рассчитаться с Юлием Цезарем за прежние долги, не говоря уж о том, чтобы добыть деньги для Габиния.

Клеопатра преклонила колени перед огромной статуей богини и взмолилась с новым неистовством: «Владычица Артемида, богиня молодых женщин, девушек и лесных созданий, прими эту малую жертву. Я умоляю тебя увеличить богатства Египта. Если ты благословишь мое царство, то обещаю: когда придет мое время, я не буду сидеть на троне, как мои предки, опустошая страну, дабы сохранить свое могущество. Я не буду бродить по комнатам ночами, подобно моему отцу, раздумывая, как заплатить вымогателям выкуп за свою страну. Я преуспею там, где они потерпели поражение».

Почему боги позволяют, чтобы те, кто служил им столь верно, как Авлет, терпели бесконечное унижение? Клеопатра и ее отец ждали и ждали Лентула, Авлет с каждым днем становился все мрачнее. Что случилось с этим Лентулом, с этим честнейшим человеком, чье имя внушало такие надежды? Почему его заменили жирной свиньей Габинием?

«Божественная владычица, неужели боги не превосходят римлян в силе и могуществе?

Услышь мою клятву. Владычица, я никогда не отступлю от этих слов: я с большей радостью взгляну в лицо смерти, нежели буду жить, утратив достоинство. В этом я клянусь перед тобой, которая слышит и знает все. Смерть предпочтительнее унижения. Смерть лучше пресмыкательства перед мощью Рима».

Клеопатра распростерлась перед статуей, прижимаясь всем телом к твердому каменному полу, вновь и вновь бормоча свои обещания. Слезы струились к ногам Артемиды. Между ступней богини в конце концов образовалась холодная лужица слез, и царевна лежала в ней лицом. Наконец она поднялась на ноги, чувствуя себя совершенно опустошенной.

— Ты готова, Клеопатра? — спросила жрица.

Одетая в короткую охотничью тунику, как и положено служительнице богини, она выглядела немногим старше Клеопатры. Она была незамужней гречанкой — небывалая вещь в стране, где у женщины нет иного предназначения, кроме брака. В отличие от римлян, которые требовали от своих жриц целомудрия, греки обязывали блюсти девственность только тех женщин, которые служили богиням-девственницам.

Клеопатра погладила животное по белой шерстке и посмотрела в его невинные влажные глаза. Как может что-либо быть таким мягким? Она слышала от арабов, что самые мягкие ткани на свете делаются из подбородочных волосков особого вида горных коз, которых выращивают с единственной целью — чтобы они давали шерсть для одеял царей той страны. Быть может, когда-нибудь и она добудет себе такое одеяло — она любила подобную роскошь.

Царевна прекратила ласкать ягненка. В животе у нее все сжималось — то ли от голода, то ли от горечи клятв, принесенных ею минуту назад, то ли от отвращения к тому, что она должна сделать с этим малышом.

— Царевна выглядит несколько нездоровой, — заметила жрица.

Краска стыда залила щеки Клеопатры. Она не сумела скрыть свои чувства от этой женщины. Так не годится. Ни один человек из народа, даже жрица богини, не должен читать ее мысли. Она должна быть более загадочна, нежели любой мистик. Клеопатра отвела взгляд от жрицы и, не медля ни мгновения, оттянула назад голову ягненка. Не обращая больше внимания на мягкое прикосновение его шерстки к пальцам и на последнее протестующее меканье, провела ножом по его горлу. Убивать оказалось нелегко. Ей потребовалось приложить куда больше силы, нежели она ожидала, чтобы взрезать мягкое горло ягненка, стараясь не слышать его предсмертного крика и не видеть потрясенного выражения на мордочке. Кровь брызнула из шейной вены с такой силой, что жрице пришлось выдвинуть чашу вперед, дабы собрать ее. Клеопатра смотрела, как кровь стекает в чашу, подобно длинному алому языку. Она уронила тушку и стала смотреть прямо перед собой, не желая встречаться взглядом с открытыми безжизненными глазами животного.

Проклятье Габинию. Проклятье Помпею. Рабирию. Цицерону. Юлию Цезарю. Всем этим властителям мира, которые причинили ее отцу и ее народу так много страданий. Этим варварам, которые заставили потомков Александра простираться ниц и лить слезы. «Богиня, святая дева, которая правит безграничными землями, взгляни на меня. Я из рода Александра, из самого высокого и благородного греческого рода. Мы твои подданные, твои избранные, твой народ. Покинь этих римлян, которые похищают у нас все: наши деньги, наши поэмы, наше искусство и самих наших богов. Разве они не называют тебя Дианой? Кто такая Диана, как не римский вымысел, опошление чего-то возвышенного, что искони принадлежит грекам? Владычица, я прошу тебя, объединись со своими собратьями-богами и защити нас, твой изначальный и истинный народ, служащий тебе».

Жрица подняла голову, завершив свою молчаливую молитву, и посмотрела в глаза царевне.

— Царевна, богиня приняла твои мольбы и твою жертву. Все, что ты просила, осуществится.

Часть третья

ДВА ЦАРСТВА ЕГИПЕТСКИХ

ГЛАВА 16

— Береника Четвертая, ты обвиняешься в убийстве своей мачехи, Клеопатры Шестой Трифены, захватившей трон, и в незаконном присвоении власти. Далее, ты обвиняешься в убийстве философа Деметрия и евнуха Мелеагра. Что ты на это ответишь? Виновна ты или невиновна?

— Мелеагр совершил самоубийство, — возразила Береника.

Ее черные траурные одеяния резко выделялись на фоне холодного мраморного помоста, предназначенного для обвиняемых. Она срезала свои каштановые локоны как погребальное приношение своему супругу, врагу государства, тело которого все еще не было похоронено. Лишенная волос, оружия и украшений, она казалась Клеопатре еще более властной и сильной, нежели прежде. Как будто обнажилась сама сущность Береники, источник ее силы.

— Это не ответ, — рявкнул на нее судья.

Клеопатра сидела рядом с Архимедом, вытягивая шею, чтобы заглянуть ему через плечо и увидеть лицо отца. Царь наблюдал за процедурой суда со своего обычного места в ложе, где его окружали те, кого Габиний именовал «самыми верными сторонниками» Авлета. В том числе — римский ростовщик Рабирий, который тут же прибыл в Александрию, дабы лично убедиться в том, что долги будут ему возмещены. Рабирий был облачен в просторные греческие одежды, нарумяненное лицо с отвислыми щеками обрамляли неуместно длинные локоны, на которых еще видны были складки от завивочных щипцов. Рядом с воином Габинием, похожим на высеченное из гранита изваяние, он смотрелся странно. Они напоминали чету давно состоящих в браке супругов, которые, старея, делались все более разными: один — толстый, неумеренно пользующийся белилами и румянами, другой — тощий, с кожей, напоминающей коричневый, грубый пергамент.

Береника склонила голову набок, словно изумленная кокетка:

— Разве имеет значения, что именно я отвечаю? Этот суд — комедия, разыгранная на потеху моему отцу. Я не стану отвечать. Я ни в чем не буду оправдываться перед этим ублюдочным царем.

— Я дам тебе еще один шанс оправдаться и спасти себя. Береника Четвертая, какие оправдания ты можешь привести суду?

Не обращая внимания на судью, Береника повернулась к царю:

— Как же ты глуп, отец! Я знаю о тех деньгах, которые ты заплатил этому римлянину за мое свержение. Думаешь, ты — первый Птолемей, с которым он вел переговоры, дабы набить свои карманы нашим золотом? — Она помахала рукой Габинию, словно напоминая ему о давнем знакомстве, а потом продолжила: — Давайте покончим с этой пародией. Отец мой, послушай: мы с Габинием состояли в постоянной переписке с тех пор, как он оставил Рим и занял пост губернатора Сирии. Этот римлянин желал, чтобы я вышла замуж за одного из сирийских регентов, дабы он мог постоянно выуживать золото из наших сокровищниц. И я сделала это — я вышла замуж за Селевка, никудышного царского ублюдка, очень похожего на тебя. Но он был груб и невежествен, он оказался недостоин моего ложа, так что мне пришлось избавиться от него. И все же Габиний желал вести со мной дела — до тех пор, пока я соглашалась платить. Ты ведь знаешь, как работает эта система, верно, отец?

Негромкое бормотание донеслось из толпы, но гулкий голос Габиния перекрыл его:

— Неужели никто не заставит эту девку умолкнуть и не прервет поток лжи? Владыка, — обратился он к царю, — ты, несомненно, не должен позволять предательнице и далее вести свои ядовитые речи и превращать суд в непристойное зрелище.

— Обвиняемая может продолжать, — вмешался судья, — если только царь не желает возразить.

— Нет-нет, — промолвил Авлет. — Я весьма заинтересован ее показаниями. Пусть продолжает.

Рассерженный Габиний уселся на место и начал сетовать, обращаясь к соседям, которые, впрочем, куда больше желали услышать версию событий, рассказанную Береникой, а не занудное негодование полководца.

Береника, вскинув руки, словно отгораживаясь ими от присутствующих, поведала о том, как решила выбрать в мужья Архелая Понтийского, красивого и яростного отпрыска великого тирана Митридата. Архелай пришел к ней с собственным приданым — со своими ополченцами. И все же Габиний был бы счастлив стать их союзником, хотя Помпей, услышав о том, что Береника вышла замуж за сына его давнего врага, выразил недовольство.

— Как ты думаешь, отец, почему твой гостеприимный хозяин-римлянин оставался безучастным к твоим мольбам? Неужели тебе никогда не приходило в голову, что он выжидает, кто из нас сможет предложить ему больше денег?

Авлет не проявлял никаких чувств, выслушивая обвинения Береники; он сидел спокойно, сложив руки на коленях, и на лице его не отражалось ничего, кроме пристального внимания. Клеопатра пыталась понять: то ли он оценивает истинность слов Береники, то ли уже настолько устал выслушивать рассказы о предательстве и интригах, что не чувствует больше ничего.

Береника пыталась как-то пронять отца. Многозначительным тоном она поведала, как в конце концов расстроились ее отношения с Габинием: римлянин прослышал, что у доведенного до отчаяния египетского царя можно выманить ни много ни мало десять тысяч талантов как плату за возвращение трона; если эти деньги и не так-то легко добыть из сокровищницы, они будут с готовностью предоставлены Рабирием.

— Когда он понял, что мы с Архелаем не имеем доступа к такого рода состоянию и он не может постоянно сосать из нас кровь, подобно пиявке, то наша с ним дружба, если ее можно так назвать, резко оборвалась. Затем он прекратил мои переговоры с римским Сенатом, ложно обвинив меня в том, что я якобы сговариваюсь с пиратами Средиземного моря, дабы сформировать флот и напасть на Рим… Прекрасная история, — кивнула она Габинию. — Поздравляю, у тебя богатое воображение.

Вновь повернувшись к отцу, Береника продолжила речь. Голос ее теперь был холоден и полон уверенности, как будто она была не обвиняемой в суде, а обвинителем, чье дело не может оказаться проигранным.

— Заверяю тебя, отец: если бы у меня был доступ ко всей нашей казне, мы бы с тобой ныне поменялись местами. Но вышло так, что у тебя оказались деньги. Или, вернее сказать, у тебя нашлись ростовщики. — Береника презрительно улыбнулась Рабирию, который избегал ее взгляда, возведя выкаченные глаза к потолку. — Именно поэтому Габиний проигнорировал сенатский указ о передаче полномочий Лентулу. Он выступил на запад через пустыню и предпринял этот поход только потому, что ты согласился добыть десять тысяч талантов.

— Это оскорбление! Заткните эту девку! — взревел Габиний, вскакивая с места. Слова вылетали из его рта вместе с брызгами слюны. — Вероломная сука думает, будто может спастись, обвинив меня! Повелитель, давай покинем это помещение. Не следует подвергаться насмешкам со стороны предательницы.

— Кровь моего супруга на твоих руках, римлянин! — выкрикнула в ответ Береника. — Пусть боги сделают так, чтобы тебя постигла столь же несчастливая судьба!

Никто из власть имущих не вмешался, чтобы прекратить эту перепалку. Клеопатра видела, что судья просто наслаждается бранью, его улыбка сияла, словно изогнутое лезвие ножа.

— Довольно, — произнес наконец царь. Он встал, глядя на Беренику и обвиняюще указывая на нее перстом. — Сама душа твоя запятнана кровью твоего супруга. Его кровью и кровью многих других. В твоей душе никогда не было места верности. Ты говорила, будто предана своей мачехе, утверждала, будто любила ее всю жизнь, но, когда эта женщина стала тебе неугодна, ты покончила с ней. Я никогда не прощу Теа и никогда не прощу тебя. Я не могу слушать тебя, дочь. Ты произносишь речи, полные вражды.

— Как будто ты, отец, можешь отличить друга от врага, — тихо произнесла Береника. Она посмотрела на Клеопатру убийственно холодным взором. — Гляди же, сестра, вот предзнаменование твоей судьбы. Ты всегда была честолюбивым ребенком. Я согрела для тебя скамью приговоренных.

Клеопатра ничего не ответила, лишь отвела глаза.

— Не слушай ее, — прошептал Архимед. — Никто из обреченных не желает страдать в одиночестве.

— Готовы ли мы вынести приговор? — спросил царь.

Береника вскинула голову и принялась хихикать, словно старая карга. Ее хриплый смех рассыпался по мраморному полу и эхом раскатывался по комнате. Клеопатра прижала к ушам ладони, чтобы не слышать этого нечестивого хихиканья, но полностью заглушить зловещий хохот не смогла. Она прижалась к плечу Архимеда, и он крепко обнял ее.

— Суд счел Беренику Четвертую виновной в убийстве Клеопатры Шестой Трифены, философа Деметрия и первого советника Мелеагра. Суд счел Беренику Четвертую виновной в незаконном захвате трона. Посему суд считает обвиняемую виновной в трех убийствах и государственной измене, и каждое из этих преступлений карается смертной казнью.

На протяжении всего оглашения приговора Береника продолжала смеяться. Когда судья умолк, она вытерла слезы с глаз и уставилась на отца с триумфальным выражением на лице. «Отвага это или безумие? — пыталась понять Клеопатра. — Кто из людей может торжествовать, будучи приговоренным к смерти за свои преступления?»

— Желает ли царевна воспользоваться правом на последнее слово? — спросил царский судья.

Клеопатра гадала, может ли отец помиловать сестру — не простить ее преступления, а лишь заменить казнь на изгнание. Береника была законной дочерью своего отца, первым ребенком царя и его возлюбленной покойной Трифены. Если бы Трифена осталась жива, ничего этого не случилось бы. Трифена, нежная, словно ягненок, интересовалась только музыкой и размышлениями. Как она могла произвести на свет Теа, по чьей вине начались эти несчастья? Теа заразила Беренику, думала Клеопатра, посеяла свои грязные честолюбивые помыслы в восприимчивой детской душе младшей сестры. Быть может, ей, Клеопатре, следует испытывать признательность к Беренике. Потому что если бы она, Клеопатра, была перворожденной, Теа обратила бы свои ядовитые поползновения на нее, и сейчас она, Клеопатра, находилась бы на том страшном помосте вместо Береники. Никогда прежде Клеопатра не думала об этом и сейчас пыталась понять, могло ли это оказаться правдой. Быть может, боги так же добры к Клеопатре, как всегда были добры к Авлету — если верить его собственным утверждениям. Подумав о матери, Клеопатра уверилась, что царь тоже вспомнил нежную душу и прекрасное лицо своей давно умершей первой жены и что это заставит его смягчить жестокий приговор.

Авлет сделал долгий хриплый вдох и вытолкнул воздух сквозь сомкнутые губы.

— Я устал от скитаний за пределами своей страны, — промолвил он. А потом обратился к Беренике, не сводившей с него дерзкого взгляда: — Утром я увижу твою смерть.

Царь встал, расправил складки просторного белого одеяния, окутывавшего его подобно облаку, и выплыл из зала.

Не желая оставаться в этой комнате вместе с приговоренной ни мигом дольше, Клеопатра схватила Архимеда за руку и побежала следом за отцом, который ждал ее за дверью. Она не оглянулась на Беренику. Клеопатра не знала, увидит ли снова сестру живой, но не желала встретить ее безумный взгляд, в котором читалось: «Теперь ты, Клеопатра, — любимое дитя царя, но ты можешь тоже попасть в опалу!»

— Отец, ты веришь тому, что Береника сказала о Габинии? — спросила она, вглядываясь в лицо царя и ища на этом лице сожаление о том, что ему пришлось обречь на смерть собственную плоть и кровь. Но ничего, кроме усталости, она не увидела. Мешки под глазами царя нависали над скулами, уголки рта опустились вниз. — Ты думаешь, Габиний все это время был ее союзником?

— Вполне возможно, дитя мое. Кого из римлян, которых мы видели, можно назвать верным и честным человеком? Как бы то ни было, это почти не имеет значения, — отозвался царь. — Завтра мы оставим прошлое позади, и это будет к лучшему.

* * *

Беренику казнили у них на глазах. Клеопатра была потрясена, узнав, что ей придется стать свидетельницей смерти сестры. Она думала, что Авлет избавит своих детей от ужасного зрелища, но царь сообщил эту новость с таким каменным, неподвижным лицом, что Клеопатра поняла: спорить бесполезно. Она никогда не видела, как казнят человека, тем более ее кровную сестру. В тот вечер она слышала, как Авлет перебирает традиционные греческие способы предания смерти: настой цикуты, сбрасывание преступника с обрыва или в яму, даже забивание палками насмерть, что было обычной расправой над рабами. После долгих размышлений он решил, что первый способ чересчур милосерден, второй не подходит для дочери царской фамилии, а третий заставит людей считать его излишне жестоким. В конце концов Авлет решил обойтись с приговоренной по возможности честно. Так что на следующее утро, когда солнце озарило судебную палату, оставшиеся дети — Клеопатра, Арсиноя и два мальчика, пяти и трех лет, — должны были стоять в залитом розоватым рассветным сиянием внутреннем дворике и ждать, когда меч палача обезглавит их старшую сестру.

— Это урок, — сказал Авлет всем, включая Клеопатру, которой не позволили сесть вместе с родичами. Вместо того чтобы найти убежище в сильных руках Архимеда, ей пришлось стоять рядом с Хармионой. — Урок и предупреждение.

Береника не потеряла дерзости до самого конца. Ее нежная кожа розовела в утреннем свете. Обреченная царевна не сводила глаз с отца, словно ожидая вкусного завтрака или быстрого пони в подарок, а не удара клинка по стройной шее. В длинных черных одеждах она представлялась Клеопатре богиней луны; казалось, она могла взлететь с помоста и направить свою белую колесницу в небеса, скрываясь от солнечного света под холодным покровом тьмы.

Когда палач вскинул свое отточенное, сверкающее орудие смерти, Клеопатра напрягла все мышцы, чтобы не упасть в обморок от того, что ей предстояло узреть. Она считала, что обязана видеть все от начала до конца, каждую ужасающую подробность. И пережить это, не позволив леденящему отвращению коснуться своей души. Клеопатра вновь и вновь твердила себе, что она никогда не была привязана к Беренике — в детстве презирала ее за то, что та водилась с Теа, а потом ненавидела за то, что она предала Авлета. Что Береника заслуживает такой страшной смерти, что царь обязан быть жесток, он должен ясно донести до всех своих врагов послание, должен нанести решительный удар, иначе его ждет новый мятеж. Она даже сказала себе, что отец казнит Беренику ради ее, Клеопатры, безопасности, чтобы Береника не смогла причинить ей вред в будущем. И созерцание казни сестры было, строго говоря, ее, Клеопатры, долгом. Поэтому она вынесет все, не вздрогнув; она присутствует на осуществлении государственного правосудия.

И еще: этого никогда не случится с нею.

Клеопатра не смогла усмирить бунтующий желудок и почувствовала привкус желчи во рту, когда увидела, как опустился меч и как выкатились глаза Береники, словно желая выпрыгнуть из орбит и убежать — то ли от боли, то ли от самой смерти. Клеопатра судорожно загнала тошноту обратно в желудок и чуть прикрыла глаза, так что увидела лишь отвратительную струю красной жидкости. Маленькие круглолицые принцы дружно всхлипнули и уткнулись в юбки своей няньки, когда голова Береники покатилась к ним, но Клеопатра заметила, что Арсиноя, прелестная, но очень странная девочка десяти лет, даже не отскочила в сторону. Арсиноя провела детство у ног Береники, слушая ее рассказы, перенимая ее привычки. Как же она могла остаться безучастной к такому страшному событию? Клеопатре показалось, что она даже заметила потаенную улыбку на лице девочки. Палач быстро прикрыл тело Береники черной тканью, и Клеопатра опустила глаза долу, запомнив последнюю ужасную гримасу на лице казненной. Девятнадцати лет от роду, успевшая уже возглавить мятеж и воссесть на трон, Береника IV умерла с дерзкой ухмылкой на лице, но умерла в одиночестве: один муж был убит ее собственной рукой, другой погиб в сражении, ее верные спутницы-бактрийки совершили двойное самоубийство в темнице.

Авлет погладил Клеопатру по голове, затем одного за другим обнял остальных своих детей, как будто демонстрируя, что он не таит злобы ни на кого из них. Клеопатра смотрела, как он окутывает складками своего одеяния испуганных мальчиков, и вспоминала, как они плыли в Александрию и он сказал: «Мы не должны презирать малышей. Они не совершали никакого преступления — они лишь были рождены на свет предательницей». Клеопатра кивнула в знак согласия. И тут же вспомнила, как восьмилетняя Арсиноя радостно бегала повсюду за Береникой, словно домашний зверек. Ей подумалось: «Даже после всего этого он так простодушно верит в то, что остальные дети не предадут его».

После казни, которую созерцали лишь царь с родными и члены суда, было устроено торжественное шествие по улице Сома, чтобы подданные могли поприветствовать царя, возвратившегося в свою страну. Процессию возглавляли воины Габиния, сверкая на солнце бронзовыми пластинами брони и высокими шлемами; единственным уязвимым их местом были открытые лодыжки, однако по виду в это едва ли верилось: ноги легионеров напоминали скорее каменные колонны, нежели человеческие конечности. Клеопатра думала о том, что Береника видела этот легион, стоя на форте Пелузия на восточной границе Египта. Она созерцала, как эти блистающие смертоносные ряды шагают к ней, намереваясь убить ее и ее мужа. Возможно, Береника действительно была безумна. Она наверняка была безумна. Конечно же, не располагая ничем, кроме безумия или некоего внутреннего ощущения могущества, права на власть, она пыталась договориться с римлянами, которых так ненавидела, а когда переговоры сорвались, собрала египетскую армию и встретила врага лицом к лицу. Клеопатра слышала, что, когда римские легионы вошли в Пелузий, на них произвела такое впечатление численность противостоящей им армии, что они вознамерились повернуть назад и вернуться в Сирию. Возможно, Габиний подхлестнул их отвагу, швырнув горсть монет в ворота крепости. Береника предала своего отца, это неоспоримо. Но она жила и умерла в соответствии со своими — пусть ложными — убеждениями.

Царь улыбался и не выказывал ни малейших признаков сожаления. Он ехал в открытой повозке посреди воинства, как будто командовал этими солдатами. Габиний и Рабирий красовались рядом с царем; ростовщик едва не наступал на царскую мантию, словно надеясь поймать монеты, которые по волшебству вдруг начнут вылетать из кошелька владыки Египта.

Несмотря на то что день начался с мрачных событий, настроение было праздничное. Казалось, вся Александрия собралась на торжество. Торговцы-египтяне продавали зрителям воду, вино и пиво, а их дети предлагали мелкие безделушки — дешевые браслеты, фальшивые кольца с печатками, игрушечных крокодилов на подвеске. Клеопатра, ехавшая верхом на Персефоне рядом с царской повозкой, заметила, что в толпе очень многие пьют, жадно глотая вино из больших вонючих кожаных бурдюков; по подбородкам стекали струйки вина.

Клеопатра не могла поверить, что население города стало по-иному воспринимать ее отца. Быть может, два года хаоса настроили их получше по отношению к царю и его политике. Или, возможно, царь нашел способ расположить к себе людей. И то и другое было вполне вероятно. А может быть, горожанам предложили выпивку за то, что они явятся сюда. Царевна гадала, унизится ли она сама когда-нибудь до того, чтобы платить своим подданным за одобрительные возгласы. Похоже, это становится семейной традицией.

Устав после парада, Клеопатра попыталась ускользнуть в свои комнаты, но ее отец не желал оставаться один.

— У нас сегодня много дел. Нам не следует знать усталости, юная госпожа, — сказал царь, который сам частенько увиливал от своих обязанностей под предлогом утомления. Сегодня он помолодел и воспрял, как будто казнь Береники вернула ему энергию. Клеопатра пыталась понять, как ему удалось столь легко изгнать из своих мыслей образ старшей дочери, умершей по его приказу. Быть может, он просто скрывает скорбь под маской оживления.

— Повелитель, — промолвил Архимед. — Молодой офицер конницы по имени Марк Антоний желает получить у тебя аудиенцию.

— Марк Антоний? Я знаю этого человека?

Сердце царевны забилось быстрее.

— Отец, разве ты не помнишь, что мы слышали о нем в Риме? Он был другом Клодия и завел роман с его женой Фульвией. Когда Клодий узнал об этом, Марк Антоний отбыл в Грецию, дабы изучать ораторское искусство, но настоящая причина его отъезда состояла в том, что Клодий собирался убить его!

— Из какого верного источника ты почерпнула эти пустые слухи? — спросил царь.

— От Юлии. Она сказала, что Антоний в фаворе у Юлия Цезаря. И что он — самый красивый мужчина во всем мире. И что он отъявленный любимец женщин. И отважнейший солдат. И самый храбрый всадник и мечник в империи. Я думаю, Юлия любила его, хотя и не смела сказать об этом в доме своего мужа.

— Когда такую верность исповедывают римские женщины, она кажется чрезмерной, — сухо отозвался царь.

— Царевна сообщила несколько истинных фактов относительно Марка Антония, — вмешался Архимед. — Он весьма красив — для римлянина. И отважен. Разве ты не слышал, как он не раз отличался, служа тебе?

Архимед огляделся, чтобы посмотреть, не подслушивают ли их. Потом наклонился поближе к царю и царевне и объяснил, что хотя воинство Габиния столь впечатляюще явило себя пред очами населения Александрии, но в сущности оно представляет собой недисциплинированную шайку, не проявляющую особой верности ни Риму, ни Габинию. Они отказывались пересечь пустыню и войти в Египет даже по приказу Габиния, предпочитая оставаться в Сирии и продолжать пить и бездельничать. Габиний ничего не мог поделать, но Антоний взял командование на себя. Он сочинил фантастические истории о несказанных богатствах и небывалых любовных удовольствиях, которые ожидают солдат в Египте.

— Он весьма красноречив, как говорят, подлинный рассказчик. Он убедил войско предпринять долгий марш через безводные пески.

— Неужели Антоний сам верит в эти таинственные истории о нашей стране? — спросила Клеопатра, думая, что Антоний, наверное, явился в Египет лишь затем, чтобы обобрать ее отца, как делали все римляне. — Неужели он полагает, что мой отец богат, как Дарий Персидский?

— Не знаю, сестренка, хотя именно так и считают многие римляне. Но явный энтузиазм Антония и его собственная готовность преодолеть все трудности похода пристыдили ленивую солдатню и подвигли их пересечь безводную пустыню.

— В таком случае он выдающийся человек, верно? — воскликнул царь. — Боги должны пребывать с таким человеком.

— Более того, государь. Когда люди Габиния увидели многочисленную вражескую армию, ожидающую их в крепости Пелузия, они попытались повернуть обратно. Но Антоний побудил их пойти в наступление, встав во главе войска. Он заставил их устыдиться собственной трусости, и они последовали за ним в бой. И посему ты ныне находишься в своем доме.

Так значит, отвага этого человека, а вовсе не золото Габиния подвигло людей на битву.

— Возможно ли, что существует хотя бы один римлянин, который был бы истинно отважен и хорош? — поинтересовалась Клеопатра. — Человек, на которого мы могли бы положиться, когда приходит время действовать?

Архимед помолчал.

— Он хотел бы обсудить с тобой, государь, вопрос погребения Архелая. Похоже, он был другом покойного мужа Береники.

— Что? Ты рассказываешь мне о превосходных качествах этого человека и о его деяниях на моей стороне, а затем говоришь, что он был другом моего самого ненавистного врага? — вскричал царь, оскорбленный в лучших чувствах.

— Прошу тебя, отец! — воскликнула царевна. — Марк Антоний — могущественный человек. Если он уже сослужил нам такую службу, не зная нас, то подумай, насколько полезен он может быть нам, если мы подружимся с ним!

— Конечно же, мы должны встретиться с этим человеком. Но предупреждаю, я никому не позволю взять надо мною верх!

* * *

Для девочки-подростка четырнадцати лет не могло быть зрелища более возбуждающего, нежели Антоний в свои двадцать семь. Клеопатра не могла ни прямо смотреть на него, ни отвернуться прочь. Она встретила взгляд его глаз — карих, блестящих и мягких, словно плодородная почва, — и эти глаза поглотили ее, как почва поглощает посеянное зерно. Эти глубоко посаженные глаза под высоким благородным лбом были полны веселья, несмотря на торжественность обстановки. Клеопатре хотелось смотреть на Антония неотрывно, однако она смогла заставить себя лишь бросить в его сторону быстрый взгляд. Казалось, он читает ее мысли, угадывает ее замешательство. Он не сводил с нее взгляда, заставляя ее снова и снова возвращаться взором к его лицу. Тонкий орлиный нос, скулы, подобные горным вершинам, крепкий, словно утес, подбородок, сильная шея, на которой, подобно канатам, выделялись упругие мышцы. Красный плащ небрежно свисал с его широкого плеча. Пояс туники был низко спущен на узкие бедра; на боку — меч в ножнах. Антоний снял свою броню, и Клеопатра видела, как играют его грудные мышцы, скрыть которые не могли даже складки одежды. Она даже задумалась над тем, как смертный человек может быть столь внушительно сложен и не был ли его отцом какой-нибудь титан. Девичий трепет, вызываемый присутствием Помпея или Архимеда, при появлении Антония превратился в неистовое землетрясение. Клеопатра больше не могла выдержать любования его торсом и быстро опустила глаза вниз, вздрогнув при виде крепких ног Антония, обутых в сандалии; кожаные ремни, сплетаясь, поднимались к его мощным коленям.

— Владыка, царевна, — произнес Антоний, низко кланяясь царю и его дочери. — Добро пожаловать домой.

Взмахом руки он обвел залу, как будто это он пригласил их сюда.

«Он напоминает нам о нашем долге перед ним», — осознала Клеопатра, несмотря на свою очарованность. Этот человек был столь же хитер, сколь и красив. Убийственное для женщин сочетание, подумалось ей. И насколько более опасно это сочетание в столь могущественном человеке!

— Благодарю тебя за то, что согласился выслушать мою просьбу относительно Архелая Понтийского. Я понимаю, что он причинил тебе немалый вред, но разве не лучше для тебя проявить милосердие сейчас, когда все уже завершилось? Ты выиграл, повелитель. Ты восторжествовал. Архелай когда-то был в милости у твоего друга Помпея. Ты знал об этом? Помпей весьма уважал его и не винил в том, что тот рожден на свет от Митридата. Я не предполагаю, что Помпей благосклонно отнесся к женитьбе Архелая на твоей дочери и к его действиям против тебя. Однако смерть пробуждает в старых друзьях трогательные воспоминания. В конце концов, никто из нас, как бы отважен он ни был, не желает, чтобы его преследовали призраки тех, кто ушел во мрак прежде нас.

Антоний дал царю возможность поразмыслить над сложностью положения и добавил, что в былые времена он, Антоний, пользовался гостеприимством Архелая в его родной стране.

— Я был ему другом, хотя сейчас судьба призвала меня сражаться против него. Давайте вспомним уроки, преподанные нам поэтами. Боги не вознаграждают тех, кто отказывает мертвым в подобающем погребении.

Антоний держался дружелюбно и почтительно, но Клеопатра с трудом могла сосредоточиться на том, что он говорил. Плащ обвивался складками вокруг его тела, и каждый раз, желая подчеркнуть свои слова жестом, Антоний небрежно отбрасывал его за плечо. Движения его рук были изящны, в каждом, даже самом малом жесте сквозила недюжинная сила. «Он — живой бог на земле», — подумала Клеопатра.

Авлет взвешивал доводы, неосознанно ероша волоски левой брови, как делал всегда, пребывая в задумчивости.

— Я думаю, что согласие с твоими требованиями не будет столь уж великой уступкой, — произнес он, к огромному удивлению царевны. Неужели этот человек сумел очаровать и ее отца? — В особенности потому, что ты сослужил нам столь важную службу, даже не зная нас и не испрашивая вознаграждения.

— Я лишь полагался на то, что ты человек достойный, — возразил Антоний.

— Я слышал, мой мальчик, что ты побудил своих людей пересечь не только пустыню, но и Кербонийскую сушь, где невозможно найти ни капли питьевой воды. Мои люди называют это место «дыхалом Тифона». Я не уверен, что сумел бы пересечь его и сам, даже ради того, чтобы вновь обрести свой трон!

Царь подмигнул Антонию, как старому другу.

— Что такое жажда в сравнении с правосудием? Я сумел убедить их в справедливости нашего дела. Это было не так уж сложно, — отозвался Антоний. — Когда командир с готовностью переносит страдания, солдат чувствует себя обязанным выполнять свой долг.

— Ты радуешь меня, мальчик мой. Твои доводы полны смысла, твоя речь убедительна, твой греческий язык превосходен, а твое дело — достойно сочувствия. Да, ты меня радуешь. Желал бы я, чтобы ты был моим сыном.

— Я польщен, государь, — ответил Антоний. — Однако если бы я был твоим сыном, ты не отнесся бы ко мне так благосклонно. Я вызвал недовольство со стороны не одного отца. Но если ты позволишь, я хотел бы попросить тебя еще кое о чем.

— И что же это такое, мой юный воин? Назови свое желание. Мое царство принадлежит тебе.

— Пленники, повелитель. Мятежники, заключенные в темницу. Я так понимаю, что их должны казнить завтра.

— Верно. Для того, кто не покончит со своими врагами, не будет никакого «завтра». Ты — человек, повидавший мир, и, конечно же, ты это хорошо знаешь, — оскорбленно промолвил царь.

— Я самолично допрашивал пленников, правитель, — улыбнулся Антоний, раздувая изящные ноздри и поигрывая желваками на скулах. Он был вежлив, даже внимателен, но всегда выглядел так, будто не намерен уступать в споре ни на шаг. — Многие из них — лишь жертвы беспорядка, воцарившегося в результате твоего изгнания и смерти царицы. Они всего лишь недовольные, павшие жертвой цветистых фраз говорливого евнуха Мелеагра. Я думаю, их стоило бы скорее пожалеть, нежели покарать. Полагаю, ты выиграешь гораздо больше, если проявишь человеколюбие. Кроме того, твоя дочь уже казнила приверженцев покойной царицы, избавив тебя от забот. Последний из них, полководец, погиб в сражении с Архелаем. Вот список осужденных и убитых.

Он протянул Авлету длинный свиток с именами тех, кто пал жертвами мести Береники.

— Я следую примеру моего отца по духу, великого Юлия Цезаря, — продолжал Антоний, пока Авлет читал список. — Он всегда говорил: «Антоний, испуганный человек правит силой меча, великий — силой милосердия». У тебя, повелитель, нет более повода бояться.

Антоний смотрел не на царя, а на его дочь, которая на сей раз отважно встретила его взгляд, стараясь скрыть краску, которая залила ее щеки и шею.

Авлет помолчал, морща лоб. Клеопатра не знала, угрожающими или убедительными счел ее отец слова этого молодого римлянина. Через несколько секунд Авлет кивнул в знак согласия.

— Мне придется положиться на твои слова. Будет так, как ты желаешь, молодой человек.

— Да благословят тебя боги, государь, — промолвил Антоний. — А теперь я вас покину. Благодарю тебя за честь, которую ты мне оказал, позволив говорить перед тобой.

— Нет-нет, — возразил царь. — Ты не должен нас покидать. Теперь ты — один из нас. Я покажу тебе саму душу Египта. Те истории о наслаждениях, доступных в нашей стране, которые ты рассказывал жадной солдатне, не просто байки — они становятся правдой для тех, кто приходит сюда как мой гость. — Он опять подмигнул Антонию.

— Для меня было бы величайшим удовольствием остаться у тебя на службе, но я получил призыв от Юлия Цезаря, который требует моего немедленного присутствия в Галлии. Он назначил меня командиром конницы.

Клеопатра невольно прикрыла ладонью рот, чувствуя, как угасают ее надежды. Она лишь уповала, что он не увидит ее жеста, а если увидит, то не сумеет правильно истолковать, — однако в этом она сомневалась. Его быстрый взгляд, казалось, подмечал все движения ее тела и души. Клеопатра не хотела, чтобы Антоний уезжал. Почему ее отец не скажет что-нибудь, чтобы заставить остаться здесь этого могущественного римлянина? Этого человека с плутовскими глазами, острым умом, широкой грудью. Этого титана, который так небрежно произносит имена государственных деятелей — имена, заставляющие обычных людей трепетать, — как будто эти деятели являются его друзьями: Юлий Цезарь, Помпей… Они и вправду его друзья. «Отец, — хотела закричать она, — пожалуйста, не отпускай его, ибо вот он наконец, тот римлянин, который сможет помочь нам!»

— Я в отчаянии оттого, что у нас с тобой не было случая побеседовать, царевна Клеопатра, — сказал Антоний. — Уверен, мы встретимся снова.

Вероятно, он заметил на ее лице разочарование при известии о его скором отъезде. Несомненно, он принял как должное то обстоятельство, что женщина хотела познакомиться с ним, заставить его обратить на нее это небрежное обаяние. При всем умении Клеопатры скрывать свои чувства этот человек видел ее насквозь и теперь — она была в этом уверена — насмехался над ней за глупое детское увлечение.

Она хотела сказать ему что-нибудь высокомерное, чтобы заставить его поверить, будто она совсем не думает о нем. Вместо этого она сумела лишь пробормотать, что тоже, дескать, надеется на новую встречу. И после этого царевна покраснела совершенно неподобающим образом.

Что пользы в том, чтобы пытаться скрыть свои чувства? Клеопатра уже сплела искусную паутину фантазий об этом юном Геракле: она сидела бы рядом с ним во время долгих застолий, и глядела, как отблески светильников играют на его бронзовом лице, и предлагала бы ему самые изысканные блюда — маринованных перепелов, жареную кабанину и рыбу, смоквы, вина из их погребов, пиво с их пивоварен, — и в те моменты, когда отец не смотрел бы в их сторону, она даже осмелилась бы поднести к его губам финик своими тонкими ухоженными пальчиками. Она совершала бы с ним прогулки по городу, чтобы произвести на него впечатление богатством и мудростью Александрии, сводила бы его в Библиотеку, в Мусейон, в зверинец, чтобы посмотреть на огромную черную пантеру, которую отец только что выписал из Армении. Она беседовала бы с ним на его родном латинском языке и демонстрировала свое знакомство с римской литературой, включая самые эротические стихи Катулла. В мечтах девушка уже видела озорной огонек в глазах Антония, когда она прочла бы ему чувственные строки, сочиненные его земляком. Она вытерпела бы поездки, которые Антоний совершал бы вместе с царем в дома терпимости и в бордели Фаюма, где Антоний испытает радости плоти, которых она, царевна, не может себе позволить. Она позвала бы его во внутренний двор, чтобы показать пруды, где колышутся, подобно приветствующим рукам, цветы лотоса, вольеры с пурпурными кенарами, болтливыми попугаями и порхающими созданиями, крылья которых напоминают шелк, а песня, издаваемая ими, едва слышна. Она рассказывала бы ему, как видит из окна своей спальни волны, лижущие берег Царской гавани, и надеялась бы, что он представит себя в этой спальне вместе с нею. Когда он слишком сильно напьется вместе с царем, она с улыбкой станет выговаривать ему и предложит пудру, чтобы скрыть следы похмелья. Несмотря на свои юные годы и полудетское тело, она очаровала бы его и в конце концов заставила бы его полюбить себя.

Но этому всему суждено было остаться лишь девичьими фантазиями. Низко поклонившись и послав Клеопатре обескураживающую улыбку, Антоний ушел.

ГЛАВА 17

Цезарь сидел на обломке разбитой крепостной стены, греясь на солнце. Осень в Галлии наступала раньше, чем в Италии, и несла особое очарование. Его легионы трудились внизу, деловито убирая следы выигранной битвы, пакуя оставшиеся мешки с зерном в огромные вьюки, пересчитывая лошадей, починяя кожаные ремни, скрепляющие доспехи, укладывая разломанное снаряжение в обозные телеги. Разве может быть на свете человек счастливее, чем он? Цезарь не знал, он или судьба правят событиями. Он подозревал, что судьба распознала его дарования, оценила его усилия и решила сыграть на его стороне.

Он ждал этого мгновения много лет — момента, когда он сможет вздохнуть спокойно, уверенный, что раз и навсегда подавил этот дикий мятежный народ. Это заняло долгих пять лет, но сегодня утром он получил послание от людей Верцингеторикса, гласящее, что их вождь желает узнать условия сдачи. Цезарь немедленно отослал в ответ свое распоряжение: «Сложите оружие и приходите ко мне».

И вот теперь к нему шествовал человек гигантского роста — но молодой, все еще такой молодой. Сколько же ему лет? Тридцать? Как Александру. Однако македонский полководец не был наделен таким ростом. Безоружный, в окружении своих людей, большинство из которых плакали. Но Верцингеторикс не плакал. Он отполировал свой доспех, сделанный из бронзы и серебра, и гордо шествовал в нем, блистая на солнце. Как славно будет смотреться этот доспех на подставке для трофеев в римском доме Цезаря!

Белокурый гигант ускорил шаги, направляясь прямо к Цезарю. Его люди попятились назад и схватились за руки, чтобы поддержать друг друга, когда их вождь простерся у ног Цезаря. Затем галл посмотрел прямо в глаза завоевателю.

— Я велел своим людям убить меня или сдать тебе. Я не мертв и потому прошу твоей милости. Не для меня. Но для них.

«Благодарю тебя, мать Венера», — безмолвно обратился Цезарь к своей прародительнице. Ибо здесь, в позе просителя, стоял его рок, человек, чей дерзкий мятеж заставил Цезаря убить сотни тысяч галлов. Его Ганнибал. Титан среди людей, на целую голову выше наделенного немалым ростом Цезаря, и телесной мощью превосходящий сухощавого римлянина втрое. Человек, для которого, обернись обстоятельства иначе, Цезарь был бы любопытен лишь настолько, чтобы галл пожелал посмотреть, что скрывается под боевым доспехом полководца.

— Верцингеторикс, встань. Ты не похож на искреннего просителя, — сказал Цезарь. — Ты просишь о милости, но какую милость ты оказывал мне?

Цезарь вытянулся во весь свой шестифутовый рост, приготовившись говорить самым глубоким, нутряным тоном, чтобы его слышали солдаты, выстроившиеся перед ним безукоризненно ровными рядами длиною в милю.

— Ты воспользовался нашей дружбой, чтобы усыпить меня ложным чувством безопасности. Как только я покинул твою страну, ты прошел от одного края этой земли до другого, подстрекая своих соотечественников предать меня. Когда они отказались присоединиться к твоему походу, ты подхлестнул их — каким способом? Ты отсекал у них уши, пытал их, выкалывал им глаза, клеймил их раскаленным мечом, пока они не соглашались с твоим безумием. Ты поистине дикарь. Но ты везучий дикарь. Я окажу тебе большую милость, нежели ты выказывал по отношению к собственному народу.

— Моя жизнь в твоих руках, можешь делать с ней все, что захочешь, — отвечал галл, не выказывая ни малейших эмоций, даже иронии.

— Закуйте его в цепи, — безразлично бросил Цезарь своим людям.

Он позвал Лабьена, своего заместителя, и приказал ему найти среди пленников представителей племен аверниев и эдуев.

Цезарь смотрел, как его командиры вытаскивают из рядов пленников длинноволосых дикарей; некоторые сжимались от страха, как будто считали, что их избирают для дальнейших истязаний. Теперь они узрят милость Цезаря в действии. Цезарь потверже встал на гребне обрушенной стены, широко расставив ноги для упора. Он поднял руку в знак начала речи и улыбнулся, услышав, как быстро замолкает шепот среди его слушателей — как римлян, так и галлов.

— Слушайте меня, мужи племен аверниев и эдуев. Вы, союзники Рима, позволившие себя запугать и присоединившиеся к мятежу этих отвратительных зверей в человеческом облике! В ваши руки я вкладываю ключи к миру и согласию с Римом. Я говорю каждому из вас: иди домой! Идите домой, к вашим женам, детям и старикам, и расскажите им о милости Цезаря. Скажите им сегодня, что Цезарь мог бы убить каждого из вероломных предателей, оказавшихся у него в плену, но прежде заставивших римских солдат страдать и умирать. Вместо этого он освобождает вас, чтобы вы могли вернуться к тем, кого любите. Теперь идите с миром.

Цезарь с удовлетворением слышал, как нарастает удивленный гул голосов по мере того, как вести о его нежданном милосердии расходятся все дальше по рядам. Он позволил одному из своих людей помочь ему сойти с камня и выпрямился, чтобы посмотреть в непроницаемое лицо Верцингеторикса. Что ж, он покажет ему, не так ли?

— А теперь каждый из моих людей — и командиры первыми — выберет себе среди вас личного раба. Верцингеторикс, ты должен повернуть голову и посмотреть на это.

Цезарь знал, что утомительная процедура выбора рабов будет долгой и мрачной, он и сам уставал от подобных вещей, но, как бы утомлен он ни был, он намерен положить решительный конец этому конфликту. Он провел зиму, весну и лето, внимая звукам смерти. Быть может, бог погоды оказался самым жестоким диктатором из всех.

Зимой Верцингеторикс предал огню каждую ферму, город или деревню, которую он не мог захватить, пытаясь уморить армию Цезаря голодом. Он сжигал поля и убивал животных. В ответ Цезарь построил мощную осадную стену вокруг Аварикума, единственного города, который галлы просили Верцингеторикса сохранить. Люди Цезаря были измотаны после путешествия через горные перевалы — по пути им приходилось расчищать снежные завалы высотой в шесть и даже восемь футов. У них кончились запасы зерна, и они питались мясом животных, украденных и убитых на марше через безжалостные горы, окрашенные в белый цвет галльской зимы. И Цезарь, и его люди исчерпали все свое терпение. Однажды они уже покорили этот народ, а теперь мятежный Верцингеторикс заставляет их проделывать эту же работу снова.

Так что какой выбор был у него, когда его солдаты — яростные, озлобленные, голодные, озверевшие от мяса диких животных — ворвались в город Аварикум и начали убивать? Никогда он, живший войной, не видел такой жестокости, такого тщательного, почти ритуального опустошения города. Еле живые от зимних лишений, его люди обрушили всю свою ярость на жителей города, вырывая внутренности мужчин, женщин и детей холодными металлическими клинками. Они не останавливались ни для того, чтобы взять себе хоть часть богатств города, ни для того, чтобы насытить мужскую похоть. Им не нужны были ни деньги, ни женщины. После смертоубийства подсчет трупов занял два дня. Двадцать девять тысяч двести двадцать семь, если Цезарь правильно помнил.

А теперь эта тварь, которая довела его солдат до подобных деяний, стоит перед ним и просит милости — этот Верцингеторикс с его армией в двести тысяч разрушителей и разбойников.

Цезарь думал, что резня в Аварикуме заставит галлов опомниться, но результат был обратный. Галлы только обнаглели еще более. Отчаянно желая победы, они снова начали жечь и разорять все вокруг. Весной Цезарь провел свое воинство по полям пепла, где прежде были крестьянские хозяйства, луга, мельницы и ярмарки. К началу лета их одежда и оружие сделались черными от углей, в которые превратилась галльская цивилизация. Непреклонный Верцингеторикс отступил в город Алезия, стоявший на вершине холма и потому неприступный — во всяком случае, так думал Верцингеторикс. Неужели он до сих пор не видел доказательств того, что таланты Цезаря охватывают все области военного дела? Или его надежда была так велика, что лишила его здравого смысла?

Люди Цезаря радостно приняли вызов посоперничать в строительстве укреплений. И Цезарь был горд результатом — замкнутой осадной стеной десять миль в длину, четырнадцать миль в ширину, насколько он мог подсчитать. Три концентрических круга располагались вокруг нее так, что никто не мог ни войти, ни выйти. Это было выдающееся произведение осадного искусства.

Цезарь забирал все продукты, которые галлы пытались тайком провезти или пронести в город. Он установил, что может голодом довести горожан до смерти или до сдачи за тридцать дней или даже меньше.

Через две недели Верцингеторикс открыл ворота, но лишь затем, чтобы вытолкать наружу тех, кто был бесполезен в сражении, — женщин, детей, стариков. Одетые в лохмотья, с выпирающими из-под кожи костями, они пришли к Цезарю просить приюта. Но как он мог принять на себя обязанности своего врага? Верцингеторикс пытается воспользоваться его репутацией милосердного человека! Цезарь сказал беженцам, чтобы они возвращались обратно к своим мужчинам. Пусть галльские воины заботятся о них.

— Мы не можем вернуться, — ответила одна отважная женщина, которую можно было бы назвать красавицей до тех пор, пока ее изголодавшееся тело не начало пожирать само себя. — Воины сказали, что они съедят наших детей, если это поможет им остаться в живых, чтобы сразиться с вами.

Цезарь принял ее слова к сведению, но тем не менее отказал беженцам. Они разбили лагерь возле укреплений — старые, малые и женщины, которые заботились о них, — укрылись от обжигающего летнего солнца и изводили римских легионеров воплями голодных ребятишек. Глухие стоны и проклятия стариков, всхлипывания матерей и девушек, крики, полные ненависти ко всем римлянам, — все это обескураживало самых чувствительных из командиров. Каждый раз, когда кто-нибудь умирал, женщины били себя в грудь — почему женщины всех стран делают такие странные вещи? — и проклинали не Верцингеторикса, но Цезаря. Голод лишил их рассудка.

Кто должен заплатить за эти преступления, как не этот прекрасный неумолимый дикарь?

Верцингеторикс не вздрогнул, видя, как римские солдаты жадно взирают на галльских воинов, подобно покупателям на рынке шлюх. Туллиан, один из командиров конницы, известный склонностью к однополой любви, поставил двух самых юных и красивых галлов бок о бок и переводил взгляд с одного на другого, пытаясь сделать выбор.

— Лабьен, скажи, пожалуйста, Туллиану, что он может взять обоих этих юношей. Я не хочу ставить его в тупик таким выбором, — сказал Цезарь, поглядывая, как отреагирует на это Верцингеторикс и отреагирует ли вообще.

Тот нахмурился, но продолжал стоять спокойно. В конце концов, что было делать людям Цезаря? Галлы обрекли своих женщин на голодную смерть. Те немногие, что остались, были тощими и больными. И все же они напоминали Цезарю о ней. Во снах, которые теперь снились ему все чаще, он склонялся над умирающими женщинами Галлии и видел ее лицо.

Юлия.

Его единственное дитя, резвая девочка, которую он так любил, была мертва. А Цезаря даже не было с нею, и он не видел, как она угасает, не держал ее за руку, не прикладывал повязки с охлаждающими притираниями к ее пылающему челу; вместо этого он вел войну с варварами. Ему был предоставлен полный отчет о случившемся; и все же прошло немало времени, прежде чем он заставил себя поверить, что она мертва.

Она умерла, пытаясь подарить Помпею наследника. Помпей, вне себя от горя, приготовил пышную погребальную церемонию в своем имении в Альбе, но толпа горожан ворвалась в его имение и потребовала тело женщины. Точнее, захватила его. Они вынесли труп из дома и провели церемонию на Марсовом поле, где ее мог видеть весь Рим. Они сказали Помпею прямо в лицо, что дочь Цезаря принадлежит народу, а не ему, Помпею. На это Цезарь хотел бы посмотреть. Ему сказали, что погребальный костер был великолепен. А в оплакивании Юлии участвовал весь город. И все в честь его единственного ребенка. Клодий, бедный покойный Клодий устроил этот спектакль.

Юлия мертва. И Клодий тоже мертв. Убит во время одинокой прогулки по Аппиевой дороге своим соперником Милоном. Опьяненный насилием, Клодий сорвался с цепи, доведя беспорядки в городе до такой степени, что Сенат едва не решил отменить грядущие выборы. Антонию, претендовавшему на должность квестора, поручили прекратить это. Он направил на Клодия свой меч и пообещал убить его, если тот не изменит свою тактику. Когда пришло время выбирать между Клодием и Антонием, Цезарь принял решение. Клодий был прошлым, Антоний — будущим. Никто не мог соперничать с Антонием в сражении, даже сам Цезарь. Милон просто взял на себя грязную работу, избавив Цезаря от необходимости устранять старого друга. Слеза, которую Цезарь пролил, узнав о смерти Клодия, была вызвана лишь грустью по прошлому.

А теперь Красе. Бедный старина Красе, отчаянно желавший сравняться с Помпеем и Цезарем. Он отправился в дикую Парфию, где он и его люди — в том числе и его сын — были безжалостно уничтожены в битве при Каррах, в том самом месте, где, по верованиям евреев, их Бог говорил с пророком Авраамом. Голова Красса была принесена царю Парфии, чудовищу, известному своими извращенными постановками греческих пьес, и тот использовал нежданный дар в тот же самый вечер — в качестве головы Пентея в постановке «Вакханок».

— Все говорят, что Красе был все равно что Истм Коринфский, — сообщил один из секретарей Цезаря. — Оплот спокойствия, который предохраняет два великих моря — тебя и Помпея — от столкновения.

Цезарь поразмыслил над этой метафорой. Была ли она уместна? Он не знал, тревожил ли его тот факт, что это предсказание может оказаться правдой. Возможно, пока еще не тревожил.

Согласно сообщениям, Помпей посвящает все свое внимание новой жене, Корнелии, юной вдове погибшего сына Красса. Говорили, что они вдвоем гуляют по любимым садам Помпея, обвив шеи цветочными гирляндами, и празднуют свой брак, как будто не обязаны оплакивать умерших. Какое бесчестие! Цезарь признал, что был изрядно рассержен, узнав, что кто-то так быстро занял место его Юлии.

Пытался ли Помпей нанести ему оскорбление? Со времени смерти Юлии Помпей стал соперничать с ним. А может, так просто казалось Цезарю. Цезарь покорил Британию; Помпей построил великолепный театр. Цезарь победил галлов; Помпей стал подражать Клодию и кормить народные массы дармовым зерном. Теперь Помпей повернулся спиной к беспорядкам, творящимся в Риме, оставив все свои обязанности, и возвратился в убежище среди садов. Но он не мог одурачить Цезаря: он пытался заставить Сенат назначить его диктатором.

А этого не должно произойти.

Цезарь поднялся, чувствуя привычное головокружение и видя перед глазами черную пелену — это часто случалось, когда он резко вставал на ноги. Уже близился вечер, а он снова забыл поесть. Хотя еду поставили прямо перед ним, его мысли находились слишком далеко, чтобы уделить внимание трапезе.

Солдаты уже выбрали себе рабов. Остальные галлы были прикованы друг к другу за одну ногу, по двенадцать человек на цепи; они пройдут за обозными телегами всю дорогу до Рима, где их продадут с аукциона. Лучшие из оставшихся пленников были посажены в фургоны — дары для друзей и союзников Цезаря в Риме. Ни одной женщины. Это было неприятно. Сколько друзей просили прислать им белокурую варварку, которая могла бы быть полезной в хозяйстве? Ну что ж, он уже и так послал им достаточно много.

— А что мы будем делать с Венцигеториксом? — спросил Лабьен.

Цезарь бросил взгляд на своего врага.

— О, он отправится в Рим и будет проведен в цепях во время моего победного шествия. Благородным римлянкам это должно понравиться.

Цезарь направился к лагерю, Гиртий начал спускаться вслед за ним. Оба шли молча. Деловито, словно муравьи, воины Цезаря выносили из ворот города имущество и грузили добычу на повозки. Кувшины, вышивки, чаши из серебра и бронзы, инструменты брадобрея, тазы для умывания, даже ночные горшки. Все, что может хоть что-нибудь стоить на рынке. Цезарь насчитал сорок две телеги с блестящими воинскими доспехами, медалями, драгоценностями, а также украшениями для конской сбруи и седлами. Вместе с золотом, серебром и имуществом горожан это представляло впечатляющее зрелище. Но для ненасытных аппетитов римлян и этого будет недостаточно.

Что дальше? Рабирий без конца подталкивает его идти в Египет и востребовать долг со старого царя, который теперь вновь сидит на троне. «Он тратит деньги, которые задолжал нам, на то, чтобы восстановить храмы и купить расположение своего народа, — жаловался Рабирий в своем последнем письме. — Не можешь ли ты с этим что-нибудь поделать?» Рассказы Антония о щедрости Египта были потрясающи. Хотя Сенат будет против, возможно, ему, Цезарю, следует отправиться туда и предъявить на все это права в пользу Рима. Его противники из числа сенаторов будут препятствовать такому усилению его мощи, но Цезарь предполагал, что, когда он пошлет им их долю египетских сокровищ, они не пожелают отослать эту долю обратно.

— Я сделал подсчеты, которые ты затребовал, господин, — сказал Гиртий. Он был любимым секретарем Цезаря — тихий, лишенный высокомерия, достаточно разумный, чтобы понимать мысли Цезаря, но недостаточно честолюбивый, чтобы сыграть на этом. — В целом мы покорили восемьсот галльских городов и деревень. Потери в живой силе среди мятежников составили в целом один миллион сто девяносто две тысячи, насколько я могу подсчитать.

— Спасибо, Гиртий, я оцениваю это примерно так же. Больше, чем все население Рима.

— Как ты думаешь, следует ли упоминать эти цифры в отчете? — спросил секретарь. — Они довольно пугающие. Особенно для тех, кто не знает, в каких обстоятельствах мы оказались здесь.

— Непременно упомяни, — сказал Цезарь. В конце концов, разве не римляне выдвинули идею о том, что нельзя уйти с войны, пока не выиграешь ее? Кроме того, Цезарь полагал, что эти цифры заставят его соотечественников трепетать от восторга, а вовсе не оскорбят их. — Моя репутация человека милосердного выше любых укоров.

ГЛАВА 18

Клеопатра в одиночестве шла по огромному залу к царской Палате приемов. Она искала отца. Хотя он теперь не любил, чтобы его беспокоили по вопросам управления страной, она часто испрашивала его совета, когда не могла получить удовлетворительной рекомендации от нового первого советника, Гефестиона, или когда не была уверена в собственных суждениях. Но в последний раз, когда она обратилась к царю по вопросу о пожертвованиях на один из новых храмов, он так яростно вскинул руки, что она отшатнулась.

— Я больной человек! — вскричал Авлет. — У меня сохнет селезенка, расползаются кишки, стынет печень, а грудь горит день и ночь, словно римский очаг. — Царь действительно выглядел нездоровым. За четыре года, прошедшие после его возвращения из изгнания, он стал потреблять вдвое больше еды и выпивки. Он сильно погрузнел, у него появилась одышка от ходьбы, от сидения на месте, от поглощения пищи и даже от разговоров. — Я становлюсь Брюханом, не так ли? Толстый, как один из тех африканских зверей, что рождаются в воде.

— Гиппопотамы, — напомнила ему дочь, стараясь говорить как можно более заботливым тоном.

Будучи в таком настроении, Авлет пугал ее — не тем, что он мог сделать с нею, но скорее тем, что он мог сделать с царством. С каждым вздохом он приближался к тому дню, когда будет не способен более вести дела. Клеопатра иногда обнаруживала, что разрывается между ожиданием этого дня и страхом перед ним.

Ей было семнадцать лет. Невысокая, все еще худая, как мальчишка-конюх, она научилась возмещать недостаток роста жесткой манерой поведения, а слишком детскую внешность — тщательно наложенной косметикой. Вместо того чтобы с утра первым делом вскакивать на коня, она быстро принимала ванну и позволяла облачить себя в одно из многочисленных одеяний — множество складок белого льна, которые приукрашивали фигуру, заставляя ее казаться выше. Длинные волнистые волосы Клеопатры, местами выгоревшие на солнце, укладывались в хитро закрученный пучок на затылке и закреплялись изящным гребнем из слоновой кости, который украшали алмазы, добытые в африканских копях. Хармиона накладывала на щеки царевны смолотую в пыль смесь корицы и имбиря; коричневый цвет этой смеси хорошо подходил к смуглой коже Клеопатры; она не желала видеть на своем лице румяна, подобные тем, которыми пользовались этот раскрашенный Рабирий и придворные проститутки. Хармиона красила в алый цвет губы и ладони царевны, накладывала тени на веки, чернила ресницы. Уверенной рукой обводила беспокойно двигающиеся глаза Клеопатры тонкой черной чертой. А потом служанка втирала миндальное масло в кисти, запястья и ступни царевны, под конец проходясь по ним жесткой замшей.

И так, скрыв свою юность под слоем краски, Клеопатра начинала долгий, полный забот день.

В это утро единственным ее спутником был страх. Каждый раз, когда она заговаривала о долге римлянам, Авлет начинал вести себя словно обиженный мальчишка-раб, не желающий выполнять свою ежедневную работу. «Я казнил своих врагов, а теперь меня мучают друзья, — жаловался царь. — Я не могу больше тратить деньги на умиротворение римлян. Они смеются надо мной, как смеялись над Брюханом». А потом он вперевалку уходил из комнаты, оставляя за спиной все неурядицы своего царства. Хотела бы Клеопатра, чтобы и она могла столь же легко ускользнуть от своих обязанностей! Тщетное желание.

Составляя в уме речь, которую ей следовало произнести перед царем, Клеопатра махнула стражнику, чтобы он приоткрыл двойные двери красного дерева, и легко проскользнула в щель, не уведомив о своем появлении. Авлет сидел на троне, над которым нависало гигантское изображение орла. Его одежды были распахнуты, а на коленях у него распростерся, словно младенец, нагой мальчик-подросток. Член мальчика был крепко зажат в ладонях Авлета, голова запрокинута назад, рот открыт. Слабые хриплые стоны срывались с губ подростка. Авлет с силой прижимался головой к спинке трона, погружая свое мужское естество в отверстие между ягодицами юнца. Клеопатра замерла, потрясенная. Оба, казалось, не замечали ее. Мальчик-водонос, хрупкий египтянин лет одиннадцати, скорчился на полу рядом со столиком, на котором стоял кувшин с вином. Он бросил взгляд на Клеопатру, а потом спрятал лицо в складках скатерти. «Наверное, боится, что его очередь следующая», — подумала царевна. Она развернулась и вышла прочь, сопровождаемая сладострастными стонами.

«По крайней мере, он составил завещание», — подумала она, ускоряя шаги и направляясь к кабинету первого советника. Шестью месяцами ранее дотошный Гефестион заставил Авлета назвать своими преемниками Клеопатру и ее младшего брата. Птолемей Старший все еще был ребенком, но предполагалось, что в будущем он станет мужем Клеопатры. Авлет объявил, что их будут именовать Филадельфами, божественной парой, где брат является возлюбленным сестры.

Клеопатра подавила ухмылку, услышав это. Она едва знала своего брата. Тем не менее обычай есть обычай, и Авлет установил наследование согласно традиции. Затем он призвал Клеопатру вместе с ним нанести визит в малый дворец, где жили прочие его дети, дабы огласить свое завещание. Дети воспитывались целой оравой слуг, которые несколько раз в год приводили их на важные церемонии, но Клеопатра и ее отец практически не общались с царскими отпрысками. Клеопатра подозревала, что царь видит в них напоминание о своей жизни с Теа и, вероятно, боится, что склонность к предательству коренится у них в крови. Почему он должен доверять им, если вся семейная история свидетельствует о такой возможности?

Четырнадцатилетняя Арсиноя была отродьем Теа и Береники. Береника воспитывала девочку, отравляя ее детский ум легендами о царицах-воительницах. Арсиноя была очень похожа на Беренику — мускулистая, агрессивная, но не такая рослая и еще менее приспособленная к реальной жизни. Грудь у нее уже была такая же полная, как у Теа, и Клеопатра ощущала жутковатый холодок воспоминания, когда Арсиноя сидела на коленях у отца и соблазнительными движениями поглаживала его лицо. Птолемею Старшему было всего десять лет, но у него уже проявилась та несчастная склонность к полноте, которой были отмечены все мужчины их династии. Его наставник, раскрашенный и увешанный драгоценностями евнух Потиний, чрезвычайно заботился о мальчике, восхваляя его за каждое слово, даже если тот просто цитировал затасканные фразы из поэм Гомера, и побуждал Арсиною также превозносить брата. Гефестион предупреждал Клеопатру относительно Потиния, которого считал напыщенным, глупым и честолюбивым.

— Нет ничего хуже, чем невежество, сопровождаемое действием, — говорил Гефестион, — и я боюсь, что Потиний склонен именно к такой манере поведения.

Птолемею Младшему было восемь лет, но он уже сознавал, какого положения может когда-нибудь достигнуть, и постоянно ходил за двумя старшими детьми, которые твердили ему, что для него покорят Сирию, чтобы он мог править там, в то время как они будут царствовать в Египте. Еще не покинув детскую, он уже носил пышные одеяния и заставлял няньку называть его Птолемеем XIV, царем Селевкидов. Заблудившись в мире грез, эти дети ничего не знали об обязанностях правителя. Клеопатра заметила, что Арсиноя потворствует наставнику, и братья, не сводя злобного взгляда со старшей сестры, постоянно давали Клеопатре понять, что их уступчивость — это просто игра. Мальчишки всегда будут обузой, думала Клеопатра, а Арсиноя — источником неприятностей. Еще одна Береника — свирепая, честолюбивая, погруженная в иллюзии.

Клеопатра недвижно сидела в своем кресле, оценивая это причудливое сборище характеров: ее отец и его пухлые сыновья, точные копии Авлета, только поменьше; ее младшая сестра, мастерица попустительства, играющая с отцом в соблазнительницу, заботливая нянька для своих братьев и не по годам развитая пешка в игре, которую ведет евнух. Как будто все жестокие кары, обрушившиеся на род Птолемеев, были собраны в этой живой картине. Царевна почувствовала себя нехорошо и прервала визит, сославшись на головную боль.

Авлет пытался поместить копию своего завещания в храме Девственной Весты в Риме, но террор, воцарившийся на улицах города, помешал его планам. Он послал письма и дары Помпею, моля его поручиться, что Рим поддержит Клеопатру и Птолемея Старшего в качестве правителей Египта. «Помнишь маленькую девочку, которая так умело обращалась с твоей лошадью? Теперь она выросла и правит рядом со мною. Она искушена в вопросах политики и бесценна как дипломат, ибо говорит и читает на многих языках». Авлет посылал десятки подобных писем, всегда прилагая к ним золото или великолепные украшения для новой жены Помпея, Корнелии, которую Клеопатра поначалу считала такой же игрушкой, какой была Юлия. Когда она узнала правду (на самом деле Корнелия была умной и образованной матроной), она предложила Авлету послать ей щедрый дар от Александрийской библиотеки. На это послание Помпей ответил — несомненно, по настоянию Корнелии. Он прислал Авлету письмо, в котором заверял, что отвечает за сохранность его завещания и за его выполнение «в том ужасном случае, если боги заберут у нас тебя, государь». Авлет велел перевести письмо на греческий язык и простонародное египетское наречие и распространить по всему царству.

Едва Авлет получил заверения Помпея, как резко отстранился от своих обязанностей. Он пытался избежать разрушительного воздействия возраста и болезней, каждодневно предаваясь радостям винопития и погружаясь в объятия юных возлюбленных. Тщеславных он приманивал драгоценными дарами, умных — редкими манускриптами Библиотеки, а честолюбивых — пустыми обещаниями будущего могущества. В конце концов, думала Клеопатра, он поддался соблазну беззаконного поведения, установленного его предками. Какая судьба ждет мужчину в такой семье, где они транжирят свои поздние годы в извращенных забавах, в то время как царством правят женщины и евнухи? Однако пусть будет так; Клеопатра готова взять на себя эту ношу.

Решительной походкой она вошла в кабинет первого советника, жестом велев ему сидеть, когда он приподнялся, чтобы поприветствовать ее; затем беззаботно уселась сама.

— Мой отец снова развлекается с мальчишкой из гимнасия. Не думаю, что следует тревожить его в такой момент нашими заботами.

Гефестион улыбнулся. Это был красивый сорокалетний евнух, одевавшийся в консервативной манере и двигавшийся медленно и спокойно, словно жрец. Клеопатре понадобилось немало месяцев, чтобы научиться доверять ему. Его манера молча наблюдать за ней беспокоила и раздражала ее. Но после двух лет безмолвного наблюдения за поведением царевны — а это были два тяжелых года после возвращения Клеопатры и Авлета из изгнания — Гефестион как-то раз подошел к ней и сказал:

— Ты, конечно, осознаешь, что никто из советников царя уже не испрашивает его мнения. Если пожелаешь, я впредь буду обращаться по всем государственным вопросам прямо к тебе.

Клеопатра была поражена его прямотой и только и могла что молча смотреть на него.

— Ты понимаешь, что это ты правишь царством? — спросил Гефестион. Его честные карие глаза так и подзадоривали царевну не согласиться.

— Да, я это понимаю, — ответила Клеопатра. — Я не знала, что и ты это понимаешь.

— Отлично, — промолвил он, довольный ее ответом.

— Но как же быть с моим отцом? Должны ли мы не обращать на него внимания и относиться к нему как к выжившему из ума старику?

— Нет, — заботливо отозвался евнух. — Мы будем относиться к нему со всем уважением, приличествующим его титулу и возрасту. Ты должна неизменно сохранять верность отцу и обращаться с ним почтительно. Но, царевна Клеопатра, когда ты принимаешь решения, касающиеся вопросов государства, я советую тебе умерять пыл своей крови.

И вот теперь евнух лишь улыбнулся, услышав от Клеопатры о забавах Авлета.

— По крайней мере, ему не досаждают те заботы, которые снедают нас. Я даже завидую ему. Он явно не ведает наших тревог.

— Когда ты состаришься, тебе тоже будет позволено впасть в разврат, но в настоящий момент я требую от тебя ясности мышления, — ответила Клеопатра. Она оценила его юмор, но была слишком озабочена, чтобы признать это. — Давай посмотрим в лицо фактам: мой отец — человек потерянный. Он выдохся, пытаясь удержаться на троне и стремясь умиротворить все группировки. Теперь он желает лишь получить ту часть удовольствий, которая ему еще доступна. Хотя он утверждает, что его врачи объясняют это иначе, но я-то знаю: он болен. Его дни сочтены, — произнесла она, не слыша собственных слов.

— Согласен, — кивнул Гефестион. — Но это не меняет положения.

— Прочти мне это снова, — попросила царевна.

Евнух извлек из своего стола маленький свиток и развернул его.

Мой дорогой царь Птолемей,

Я надеюсь, ты не забыл ни своего старого друга и благодетеля, ни своего просроченного долга. Я обсудил этот вопрос с моим коллегой Юлием Цезарем. Как ты, должно быть, слышал, Цезарь оставил пост наместника в Галлии и скоро вернется в Рим с блистательной победой. Я послал ему извещение об упомянутом выше вопросе. Он рассмотрит его и примет решение относительно того, какие действия можно предпринять, дабы возместить неуплаченные долги. Я верю, что ты немедленно вышлешь мне изрядную часть долговых денег. Попытки помочь тебе дорого мне обошлись. С нетерпением жду от тебя надлежащего ответа. Вечно твой,

К. Рабирий.

— Кратко и по существу, я бы сказал, — промолвил Гефестион. — Плати или сразись с самым опасным человеком в Риме.

— А что же Цезарь? Почему он должен востребовать долг для Рабирия?

— Почему? Ради денег. Царевна, Цезарь — опасный человек. Его люди возбуждены недавними победами и мнят себя непобедимыми. У Помпея, приятеля твоего отца, тоже есть огромная армия, которую он может поднять в любое время. Я полагаю, что эти люди вскоре столкнутся и один из них станет царем.

— И если это произойдет?.. — начала Клеопатра.

— Позволь мне поставить этот вопрос так: кто поможет нам, если Цезарь победит Помпея? Мы не сделали ничего, чтобы приручить Цезаря. Все знают, что Авлет — союзник Помпея. Что станет с Египтом, если Цезарь и Помпей вступят в открытое сражение друг с другом и Цезарь возьмет верх? А такое развитие событий вполне возможно. Весь Рим боится этого. Как Цезарь поступит с друзьями и союзниками Помпея, в особенности с теми, кто, подобно твоему отцу, должен тысячи талантов римским ростовщикам? Думать об этом не очень-то приятно.

— Так что же нам делать?

— У нас нет доступа к казне, и потому мы должны пойти к твоему отцу и убедить его послать Рабирию хотя бы часть долга. Мы ведь не хотим, чтобы Цезарь явился сюда и забрал деньги силой.

— И откуда же, по-твоему, мы возьмем эти деньги? — поинтересовалась царевна. — Противники моего отца снова восстанут, если мы повысим налоги.

— Может быть. Но с кем бы ты предпочла столкнуться: с противниками Авлета или с армией Юлия Цезаря численностью в десять легионов?

— Ведь нам никогда не удастся на самом деле умиротворить Рим, верно? — промолвила Клеопатра.

Когда-то она клялась владычице Артемиде, что найдет выход из этого положения. Она пролила кровь ягненка и заключила соглашение с незримыми силами земли и неба — в том, что Клеопатра, наследница Птолемеев, никогда не будет беспокоиться из-за требований Рима и не станет пресмыкаться перед надменными чужеземцами. Ее судьба будет иной. Но как избегнуть подобной участи? Римский сапог попирал половину мира. Почему же Египет должен стать исключением?

— Царевна, я не хотел посеять в твоей душе семена грусти. Я верю, что твои земляки поддержат тебя, что бы ты ни сделала. Со времени своего восстановления в правах царь принес стране множество благ.

— Они всегда поддерживают нас, пока мы не вырываем кусок у них изо рта, — отрывисто возразила девушка. Ее злили воспоминания о том, как Рабирий надменно разъезжал по Александрии, как блестели от помады его длинные локоны, как он выворачивал на ходу ступни, подобно селезню. Он выглядел смехотворно — и все же ухитрился причинить так много вреда!

Еще хуже, чем бесконечные требования денег со стороны Рабирия, было «наследие», оставленное в Александрии Габинием. После осуждения и казни Береники Габиний вернулся в Рим, оставив в Египте свою армию наемников — официально якобы для того, чтобы защищать царя, но на самом деле лишь затем, чтобы охранять интересы Рабирия. Гордые тем, что вернули власть Птолемею Авлету, солдаты Габиния начали буквально грабить город. Эти люди превратили Александрию в свой публичный дом, насилуя местных женщин везде и в любой момент, когда только им хотелось. Когда им угрожали наказанием, они только смеялись и говорили, что теперь закон — это они сами. На протяжении шести месяцев они наводили ужас на город.

— Я чрезвычайно признателен Рабирию, этому ничтожному кровососу, — ворчал царь, пытаясь придумать выход из создавшегося положения. — И Габинию, этому пирату, чья армия головорезов обратится против меня, если я не сумею угодить Рабирию. Что я могу поделать? Без этих двух разбойников я никогда не смог бы вернуться домой, и они ни за что не позволят мне забыть об этом.

Чтобы умиротворить «римских друзей», Авлет был вынужден назначить Рабирия на высокий пост министра финансов, предоставив тем самым доступ к государственным доходам Египта и его казне. В благодарность Рабирий использовал Египет как площадку для своих игр, а богатства страны — как игрушки.

И только Клеопатра, которой на тот момент исполнилось шестнадцать лет, смогла наконец перехитрить их. Она не собиралась выслушивать запугивания со стороны напыщенного глупца, человека, которого Цицерон как-то раз унизил, назвав в публичной речи «вороватым танцовщиком в фальшивых кудряшках». Она заставила Авлета установить наблюдение за Рабирием. Они обнаружили, что он снизил плату рабочим на всех государственных предприятиях, а остающиеся денежки клал в свой карман. Он расхищал причитающуюся рабочим долю товаров и загружал ее на корабли, ежедневно отправлявшиеся в Рим. Он стал самым презренным человеком в Египте. Но по-прежнему оставался другом Юлия Цезаря. И вдобавок его поддерживали солдаты Габиния.

И как-то раз, когда Клеопатра принимала ванну, на нее снизошло озарение. Неожиданно она разгневалась на лихого командира конницы, который так потряс ее воображение. Мгновенно перед ней открылся план, согласно которому Антоний использовал ее отца и ее страну. Он пообещал солдатам Габиния богатство, если они пересекут пустыню. Он завоевал доверие и славу, приведя их к победе. Несомненно, за свои услуги он получил от Габиния крупную сумму. А потом он удалился, чтобы дать солдатам возможность расхищать все, что им понравится.

«Так вот в какую игру он играл», — подумала царевна. Она испытывала жгучий стыд оттого, что позволила себе увлечься его озорными взглядами и соблазнительными манерами. Она, ее отец и возвращение трона законному правителю значили для Антония то же, что и для любого другого римлянина: возможность набить мошну египетским золотом.

Едва успев обсушиться, она явилась в кабинет к отцу.

— Отец, ты должен обеспечить себе верность вояк Габиния.

— Но как? — вопросил царь, и на лице его появилось выражение беспомощного замешательства.

— А как римляне обеспечивают себе верность своих солдат? Они дают им земли и деньги. Ты должен выделить каждому воину участок земли, установив размер этого участка в соответствии со званием и послужным списком. Заставь их прекратить чинить насилие над нашими женщинами, разрешив жениться на них. Если ты обеспечишь солдат тем же, чем их обеспечивают римские легаты, они будут преданы тебе так же, как преданы собственным полководцам. При всем бахвальстве верностью римских солдат, они точно так же продаются и покупаются, как и все остальные люди.

— Дитя мое, ты настоящий оракул, — промолвил царь.

Солдаты Габиния с готовностью приняли предложенные царем земли и деньги, а некоторые заявили о своем желании жениться на жительницах Александрии, как египтянках, так и гречанках. Как и всех остальных чужаков со времен основания Александрии, их оказалось совсем несложно подкупить соблазнами большого города и превратить в часть здешнего населения.

Вскоре после этого работники предприятий восстали против Рабирия и выгнали его из Александрии. Клеопатра никогда не забудет, как Рабирий ворвался в царскую Палату приемов: напомаженные волосы прилипли прядями к жирным мокрым щекам, нелепое крашеное одеяние покрылось пятнами пота. Он умолял защитить его от «этих грязных египтян». Они встретили его у ворот ткацкой мануфактуры, куда он пришел, чтобы забрать очередную порцию товара, и напали на него, вооруженные ножами и дубинками.

— Меня ударил по плечу огромной палкой какой-то грязный человечек! — вопил Рабирий. — У меня на коже синяки! Синяки!

Клеопатра хихикнула, когда он задрал свой короткий подол, чтобы показать уродливый пурпурный кровоподтек на бедре. Смех она сумела подавить только тогда, когда Гефестион спокойным тоном предложил предоставить Рабирию убежище в темнице до тех пор, пока он не сможет сбежать из Египта на следующем же судне, идущем в Рим. Не имея особого выбора, Рабирий неохотно согласился пожить в тюрьме несколько дней. Клеопатра навсегда запомнила, как он, высокомерно переваливаясь с боку на бок, неуклюже вышел из палаты.

Хотя сам Рабирий покинул Египет, его «наследство» все еще угрожало стране. Гефестион получал сообщения изо всех сорока двух метрополий: страна опустошена годами мятежа и недавним визитом римской армии. Молодые мужчины погибли на войне, объяснял евнух. Налоги постоянно растут, чтобы была возможность платить долг Риму, а продовольствие и товары, производимые в стране, разворовывались солдатней и Рабирием. С непоколебимым спокойствием Гефестион уведомил царя, что его возвращение к власти прекратило войну, но едва ли способствовало процветанию народа.

Царь нахмурился, и его нижняя губа выпятилась, словно брюшко объевшейся гусеницы.

— Почему ты беспокоишь меня подобными вещами в то время, как мне надлежит веселиться?

Пока Авлет дулся, Клеопатра постепенно осознавала, что битва за царство ее отца не была выиграна раз и навсегда — ее предстояло выигрывать снова и снова. С детским оптимизмом царь всегда довольствовался малым выигрышем, как будто история и собственный опыт ничему не научили его; как будто римляне могут простить такой огромный долг. Можно подумать, его собственные подданные больше не презирают Авлета и неожиданно перестанут искать повод для того, чтобы снова отправить его в изгнание. В следующий раз ей, Клеопатре, повезет меньше. Она может быть убита во дворце, может отстать от отца и оказаться перед лицом разъяренной толпы; вожаки городских группировок могут потребовать от нее предать отца, и в этом случае она окажется куклой на троне, игрушкой в их руках, пока они не смогут избавиться и от нее тоже. Клеопатра убедила отца в том, что он должен действовать быстро и утвердить свое положение на престоле, восстановив храмы и статуи богов, которые разграбили римские солдаты и Рабирий. Твердым голосом она сказала ему, повторив несколько раз, словно маленькому ребенку, те же самые слова, которые он говорил ей во времена ее детства: египтяне чтят тех, кто чтит их богов.

— Но ведь я только что вернулся в свое царство! — запротестовал Авлет. — Почему я должен так скоро покинуть его?

— Отец, весь Египет — твое царство, — ответила Клеопатра, а затем подала ему тщательно составленный Гефестионом перечень храмов и городов, которые надлежало посетить. Царь должен совершить путешествие вниз по Нилу, оставляя щедрые пожертвования во всех храмах, как напоминание о своих благодеяниях.

Пока Авлет находился в паломничестве, Клеопатра и Гефестион отыскали несколько способов возместить ущерб, нанесенный народу Рабирием. Крестьянам был предложен более выгодный для них раздел урожая зерна; пошлина на ликийский мед, равно любимый и греками, и египтянами, снижалась с пятидесяти процентов до двадцати пяти; были улучшены условия работы для горняков на нубийских золотых копях. Клеопатра и Гефестион трудились долгими днями и ночами, чтобы заставить эти улучшения принести плоды. Стратегия их была безупречна. Жрецы Карнака, являвшие собой мощную политическую силу в Среднем Египте, выразили признательность, прислав местных художников, дабы те изобразили Авлета в одеяниях фараона, побеждающего своих врагов.

И теперь впервые за много лет как в Александрии, так и во всем царстве Египетском воцарилось спокойствие. Рабирий предстал перед римским судом и был оштрафован за совершенные им злоупотребления в царстве Авлета, а также за незаконное принятие государственного поста в чужеземном правительстве. Однако этот паразит по-прежнему пытался выкачать у Авлета свои поганые деньги.

— Ну так что?

Негромкий, но твердый голос Гефестиона прервал размышления Клеопатры. Царевна неожиданно ощутила себя такой же старой и измученной, как ее отец. Осознание бесконечности стоящих перед нею проблем опустилось на нее, словно погребальная пелена.

— Давай потребуем официальной встречи с царем. Без его разрешения мы ничего не сможем сделать.

* * *

Царь уже отобедал и сидел в игровой комнате рядом с Гекатой. У его ног примостились два мальчика, очень схожие с виду, однако не настолько, насколько бывают схожи близнецы. Их кожа не была ни коричневой, ни черной, ни светлой, но странного бледно-желтого оттенка; одежду им заменяли треугольные куски блестящей алой материи, обернутые вокруг тела. Лица их имели такую же треугольную форму, как и их одеяния. Они сидели на полу, скрестив ноги, плечом к плечу, опираясь спинами на колени царя. Тот поглаживал их по черным шелковистым кудрям, глядя куда-то в пространство. Геката восседала рядом очень прямо, делая вид, что не замечает их присутствия. Клеопатра испытывала двойственные чувства: она и сердилась на отца за его поведение, и тревожилась при виде пепельной бледности его лица.

Она заговорила негромким, но настойчивым голосом:

— Должны ли мы обсуждать государственные дела в присутствии незнакомых лиц?

— Не обращай на них внимания, — отмахнулся царь. — Они говорят только на каком-то странном щебечущем наречии, которого никто не понимает. Думаю, даже ты не поймешь. Их не волнуют государственные дела и все такое прочее.

— Отлично. Гефестион прочел тебе письмо с требованиями, полученное от Рабирия?

— Да-да, — отрывисто бросил царь.

— И что ты посоветуешь?

— Послать ему сколько-нибудь денег. Или, если ты хочешь встретиться с Юлием Цезарем, не посылать ничего. — Царь рассмеялся собственной шутке. — Что касается меня, то я предпочел бы встретиться с Цезарем. Я слышал, что он превосходный собеседник и любитель искусства. Я хотел бы сыграть для него на флейте.

— Врачи не рекомендуют тебе больше играть на флейте, государь, — тихо промолвила Геката. — Это вызывает у тебя одышку.

— Тем не менее я с радостью сыграл бы для Юлия Цезаря. Быть может, он простит мне долг, если я очарую его своей игрой.

— Отец, я не желаю встречаться с Юлием Цезарем при таких обстоятельствах. Гефестион полагает, что мы должны послать Рабирию деньги, но только после того, как получим одобрение со стороны народа.

— Делай, что хочешь, — сказал Авлет. — Ты же царица.

Клеопатра посмотрела на первого министра и покачала головой. Так вот до чего дошло. Отец лишился рассудка и уже не узнает ее.

— Отец, я испрашиваю твоего разрешения. Ты царь. Я твоя дочь. У нас нет царицы.

— Нет царицы? — переспросил Авлет, словно только что узнал неожиданную новость. — Мы должны принять меры. Я думал, что женился на тебе.

— Отец, я Клеопатра. Я твоя дочь, а не твоя жена.

— Я когда-то женился на своей дочери.

— Да, отец, это была Теа, дочь твоей жены и моей матери. Я вовсе не твоя первая жена и не вторая.

Клеопатра пыталась скрыть тревогу в голосе. Она посмотрела на Гекату, но та опустила глаза. Что делать? Ее отец больше не был ее отцом — это был безумец, который даже не узнавал ее. Клеопатра ощутила, как некий защитный покров, который окутывал ее всю жизнь, которым она наслаждалась, будучи любимой и верной дочерью царя, исчезает, словно утренний туман, оставляя ее нагой и одинокой.

— Сколько тебе лет? — спросил безумец.

— Почти восемнадцать, отец, — дрожащим голосом отозвалась царевна.

— Уже восемнадцать? Отлично. С завтрашнего дня ты царица. — Он пожал плечами и обратился к Гефестиону: — Подготовь документы и принеси их мне вечером. — А потом обернулся к Гекате: — Ох, как я устал. Я хочу, чтобы меня перенесли в постель.

* * *

Царица держала монету большим и указательным пальцами, любуясь тем, как искусно чеканщик облагородил ее профиль и профиль ее отца. Возможно ли, чтобы ее лицо было так красиво, как на этой монете? Клеопатра опасалась, что это далеко не так: она достаточно часто подносила зеркало к лицу сбоку, разглядывая себя в профиль. Но художник ухитрился передать ум, светящийся в ее глазах, эффектную скульптурность скул и соблазнительный изгиб губ. «В тридцатый год правления царя Птолемея XII и в первый год правления его соправительницы, царицы Клеопатры VII», — гласила надпись на монете. Щека к щеке они устремляли взгляды вперед, словно смотрели в будущее.

Клеопатра повертела монетку, перекатила на ладонь и несколько раз подбросила. Она была уверена, что никто не заметил ее проделку, ее «алхимию», кроме старшего мастера царского Монетного двора. А он был человеком рассудительным.

Как только Клеопатра стала официально править страной вместе с отцом, она потребовала, чтобы правительство выпустило монету с изображением Птолемея Авлета и Клеопатры, дабы уведомить всех подданных, что дочь царя теперь властвует наравне с самим царем. Но Гефестион принес ей невеселую новость: запасы бронзы и серебра в казне значительно уменьшились из-за поборов Габиния и махинаций Рабирия. На то, чтобы выпустить новую монету, просто не хватит металла, объяснил Гефестион. Запасов почти на двадцать пять процентов меньше, нежели в прошлом году. Быть может, позлее, обнадежил он Клеопатру, когда будут решены некоторые из финансовых проблем. Но ей не понравилось, что первый ее приказ был отклонен так быстро. В тот же вечер в ванне, дыша ароматическим паром и водя ладонью по маслянистой поверхности теплой воды, Клеопатра набрела на отличную идею. Она вскочила, едва не потеряв равновесие на скользком мраморном дне ванны и напугав банщицу. Царица позволила завернуть себя в полотенце, пританцовывая босиком на мокром полу и в то же самое время отыскивая изъяны в только что возникшей у нее мысли. Они могут выпустить монету, но с меньшим количеством бронзы — на двадцать пять процентов меньше, если говорить точнее. На следующий день она представила этот план Гефестиону.

— Как же мы можем сделать это, владычица, — спросил евнух, — если монеты взвешивают, чтобы узнать их достоинство?

Он смотрел на нее, словно удивляясь ее простодушию; как будто она была ребенком, требующим чего-то неразумного и готовым на любую глупость, лишь бы добиться своего.

— Все очень просто. Мы отчеканим достоинство монеты на самой монете. Когда мы чеканим на ней наши портреты, мы впечатываем достоинство монеты прямо в металл. И теперь никто не сможет оспорить ее достоинство. И к тому же это сохранит немало времени при торговле. Больше не нужно будет взвешивать монеты. Все будут знать, сколько стоит эта монета, потому что мы им скажем об этом.

— Но этого никогда прежде не делалось, — вежливо возразил Гефестион.

— Вот именно. Значит, закон этого не запрещает.

Вид у евнуха был потрясенный, но что вызвало это потрясение — то ли преклонение перед умом царицы, то ли страх, что она сошла с ума, Клеопатра не знала. Она продолжила:

— На монете в сорок драхм будет вычеканено, что она стоит сорок драхм. Но весить она будет тридцать. Таким образом мы получим доход в целых двадцать пять процентов с каждой выпущенной монеты. Излишек можно использовать для того, чтобы заплатить долг этому подлецу Рабирию.

Гефестион ничего не ответил — он лишь медленно потер ладони, словно молясь за неожиданную идею.

— Это никогда не делалось прежде, но будет сделано сейчас, — промолвил он, подарив Клеопатре свою знаменитую сдержанную улыбку — как будто боялся, что от широкой усмешки его гладкая кожа пойдет трещинами. — Царица, боги просветили тебя. Надеюсь, ты осознаешь этот дар. Я верю, что ты особо благословлена свыше. Я буду помнить об этом и чтить твой дар до самого конца моей службы.

— Я уверена в благосклонности богов, — кивнула Клеопатра. — Но если ты действительно хочешь порадовать меня, ты должен улыбаться мне более открыто.

С этим наставлением, чувствуя себя истинной царицей, Клеопатра отправилась в царскую сокровищницу и достала кольцо вакханки, принадлежавшее некогда ее матери. Кольцо было украшено тяжелым золотым изображением бога, обнаженного и прекрасного в своей мужественности, его взъерошенные кудри были увенчаны венком из плюща. Клеопатре нравилось носить кольцо последней настоящей царицы Египта, так же как нравилось думать об этом и ощущать связь с матерью, чей голос, черты и стать она не могла ни вспомнить, ни даже увидеть во сне. Быть может, вид этого кольца порадует больного Авлета, вызовет у него приятные воспоминания о его первой жене, которую он потерял всего три года спустя после рождения дочери. За последние месяцы царь забросил даже сексуальные развлечения, равно как и свои обязанности, и окончательно слег в постель. Клеопатра каждый день навещала отца; иногда он узнавал ее, иногда принимал за кого-нибудь из давно умерших женщин.

Геката сидела с Авлетом день и ночь, часами держа его за руку, прикладывая успокаивающие травяные компрессы к его челу, пока он, задыхаясь, хватал ртом воздух. Когда стало понятно, что ни в душевном, ни в телесном здоровье царя улучшений не предвидится, Клеопатра собрала лекарей на совет и потребовала у них ответа, почему они не могут излечить ее отца, который еще совсем не стар.

— У него лихорадка, госпожа, — ответил главный царский целитель. — И печень у него чрезмерно застужена. Обычные методы лечения не помогают. В Мусейоне нет ни одного лекаря или ученого, с которым мы не посоветовались бы. Мы приводили к царю местных женщин, чтобы они лечили его тайными травами египетских племен. Мы даже написали нашим коллегам в Афины и на Родос.

— К тому времени когда вы получите ответ, который возместит ваше отсутствие знаний, царь уже будет мертв, — резко произнесла Клеопатра.

Но ей была известна правда. Авлет обречен. Долгие годы, когда он пытался примирить все враждующие группировки в своем царстве и в своем семействе, предательство со стороны родных и более всего — унижение, которое он вновь и вновь претерпевал со стороны римлян, — все это подкосило его и выпило жизненные силы.

Клеопатра подбросила монетку и поймала ее в ладонь. Крепко зажав ее в кулаке, девушка рассмеялась. Она принесет эту монетку царю. Символ того, что его род не прервался, порадует его. Он удержал трон своих предков перед лицом мятежа родных, недовольства подданных и угрозы со стороны римлян. Эта монета будет величайшим свидетельством из всех, какие Клеопатра могла предоставить царю — если не считать ее верности, — величайшим свидетельством того, что его жизнь прошла не зря.

— Как сегодня чувствует себя царь? — спросила она врача, которого встретила в дверях царских покоев.

— Его состояние улучшилось, владычица, — ответил целитель. — Он откушал превосходный завтрак из фиников, перепелиных яиц и молока, а затем попросил апельсин. И даже настоял на том, чтобы самому очистить фрукт. Я полагаю, он поправляется. Боги добры к тем, кто служит им.

Царь лежал в постели, его голова покоилась на пышной шелковой подушке. От пота на шелке образовалось выцветшее пятно, которое окружало его голову, словно некий фальшивый ореол. Глаза царя, казалось, смотрели в противоположные стороны. Хотя Геката постоянно обтирала его лоб, лицо блестело испариной, придававшей лику Авлета призрачный вид. И что этот глупый лекарь бубнил про улучшение состояния?

Увидев царицу, Геката начала подниматься, чтобы оказать почтение Клеопатре в соответствии с ее новым титулом, но та молча махнула рукой, приказывая ей сидеть.

— Отец, — произнесла девушка неестественно бодрым голосом. — Посмотри, что у меня есть.

Авлет попытался сфокусировать глаза на маленьким металлическом кружочке, который дочь держала у него перед лицом.

— Посмотри, государь, — промолвила Геката. — Это монета в честь совместного правления — твоего и нашей новой царицы. Каким красивым ты выглядишь здесь, Авлет. И что за чудесное сходство!

Царь моргнул.

— Да, так и есть, богом клянусь. Посмотрите на меня, как я красив. Вам не кажется, что я изображен здесь слишком толстым?

— Вовсе нет, милый мой, — возразила Геката. — Ты изображен в полном расцвете здоровья и славы. Это чудесный дар тебе и царице.

— А как прекрасно выглядит моя жена, хотя сама она ко мне вообще не приходит!

— Это мой портрет, отец, — ответила царица. — Я Клеопатра, твоя старшая дочь.

— Но почему ты носишь кольцо моей жены? Ты украла его у нее? Где она?

— Моя мать мертва. Она умерла, когда я была еще ребенком.

— Ах да. Подойди ко мне ближе.

Клеопатра присела на огромную кровать рядом с неподвижным телом отца. Над ними нависал орел Птолемеев, распростерший крылья над изголовьем и служивший пологом, который закрывал лицо больного от яркого света. Острый клюв птицы зловеще изгибался, его кончик был направлен прямо в живот Авлету. Клеопатра никогда прежде не опускалась на эту кровать. Неужели когда-нибудь она будет спать в этой комнате? Как же можно спокойно спать ночью, если орел постоянно угрожает слететь вниз и клюнуть спящего в самое уязвимое место?

Рука Авлета была вялой и горячей. Клеопатра почувствовала запах припарок, которые прикладывали к больной печени царя. Первым ее побуждением было отдернуть руку, но она заставила себя не делать этого. Отец сомкнул пальцы вокруг ее ладони, и Клеопатра сразу вспотела — то ли от жара его руки, то ли от волнения.

— Ты Клеопатра, так же, как твоя мать, и ее мать тоже. Ведь так написано на твоей новой монете.

— Это верно, отец.

— Ты не самозванка и не узурпаторша, верно? — насмешливо продолжал царь.

Она не знала, подшучивает ли он над ней или по-прежнему блуждает в лабиринте своего разума.

— Я не самозванка. Я оставалась верна своему отцу-царю, даже когда его жена, другая его дочь и весь его народ обратились против него, — ответила Клеопатра, испытывая отвращение к этим оправданиям у постели больного.

— Имя «Клеопатра» означает «слава своего отца», — сказал царь. Теперь его взгляд был устремлен прямо ей в глаза. Ей казалось, что она чувствует жар, излучаемый этим взглядом. — Поклянись мне, что ты навеки прославишь это имя.

— Я клянусь тебе, отец. Я всегда буду заботиться о тебе, никогда не покину тебя и не пренебрегу твоим мудрым советом. Царство страдает оттого, что ты болен. Каждый день я молю богов, чтобы они даровали моему отцу быстрое выздоровление, чтобы в одно прекрасное утро я проснулась от звуков его флейты.

Геката одобрительно улыбнулась, слыша столь заботливые речи; сама же царица страстно желала, чтобы за ее словами стояла хотя бы тень надежды. Если бы ее отец вновь стал самим собой, если бы они вместе могли решать проблемы государства — как это было в прошлом… Каким далеким оно теперь казалось!

Авлет вздохнул, в груди у него что-то затрещало, словно в детской погремушке. Он хватал ртом воздух и содрогался всем телом так сильно, что Клеопатра вынуждена была спрыгнуть с кровати. Геката быстро кликнула слуг, чтобы они подняли царя, дабы он мог откашлять яд, скопившийся в легких. Отведя Клеопатру к изножью постели, женщина прошептала:

— Госпожа, прости мое вмешательство, но я опасаюсь за жизнь царя.

— Геката, ты для нас как родная. Ничто из того, что ты сделаешь ради здоровья моего отца, не будет расценено как ненужное вмешательство. Скажи мне все, что хочешь сказать.

— Лихорадка поселилась в мозгу царя. Царский врач сказал, что ему лучше, но женщины-знахарки говорили мне, что, если лихорадка затронула мозг, ничего уже нельзя сделать.

— Когда я шла сюда, лекарь сказал мне, что царь поправляется.

— Лекарь хочет снять с себя ответственность за нездоровье царя. Тайком от него я и еще одна старуха применили все средства, известные нашей семье на протяжении многих сотен лет, но они тоже не помогли. Я хотела бы умереть вместе с ним. Чего буду стоить я, дворцовая женщина, когда царя не станет?

Клеопатра поняла ее тревогу. Куртизанка средних лет заслуживает уважение только в том случае, если она сделала успешную ставку и выиграла пожизненное денежное обеспечение. Если же это ей не удастся, она будет презираема всеми. Клеопатра подозревала, что Геката не стала бы осуществлять подобную сделку, сочтя это ниже своего достоинства.

— Геката, разве царь не обеспечил твое будущее?

— Я не просила его об этом, — ответила женщина.

— Ты была самой верной и заботливой подругой моему отцу. Другая женщина могла бы бросить его или посмеяться над ним, когда он ослаб рассудком. Но ты дарила ему любовь. Как бы ни обернулась судьба моего отца, я обещаю тебе пожизненное обеспечение в дополнение ко всем дарам, положенным тебе как женщине царя. Если ты пожелаешь, я устрою так, чтобы после смерти царя ты вернулась к своей семье в Митилену.

— Ты будешь царицей, подобной которой еще не бывало, ты прославишься состраданием к людским нуждам!

И женщина преклонила колени перед девушкой, которую знала еще с тех пор, как той исполнилось одиннадцать лет.

— Геката, прошу тебя! — воскликнула Клеопатра, поднимая ее на ноги. — Ты нужна царю.

Геката вернулась на свой пост у ложа больного. Клеопатра краем глаза увидела, как женщина нежно обтирает потный лоб царя тряпочкой, смоченной в отваре шалфея. Авлет улыбнулся, словно маленький мальчик, которому неожиданно дали кусок сладкого пирога перед обедом.

Он закрыл глаза и задышал ровнее.

ГЛАВА 19

Клеопатра щурилась, глядя на восходящее солнце. Крестьяне, жившие в бесформенных земляных хижинах вдоль отмелей Нила, уже вывесили на просушку постиранные вещи, и они полоскались на слабом утреннем ветерке. Это было первое движение воздуха, которое ей удалось ощутить за много дней. Пучки пальмовых листьев, похожих на изломанные гребни, мягко колыхались на фоне жемчужно-голубого неба. У самой воды густо рос папирус, бурый и сухой, напоминающий бобровые хвосты. Несмотря на ветерок, над рассветной рекой царило неземное затишье. Клеопатра привыкла чувствовать по утрам бурление городской жизни, пробуждающейся от ночного сна, и ей было не по себе в этом недвижном царстве, где за узкой зеленой полосой, окаймляющей берег, и до самого горизонта тянулись лишь гряды угрюмых дюн.

Хотя было лишь начало мая, лето уже пришло в Египет, и в этом году ему не предшествовали весенние дожди, смягчающие безжалостный зной пустыни. Вода стояла невероятно низко. Если дождь не пойдет, если река не разольется и не оросит поля, как это случалось ежегодно, следует ждать голода. Люди, конечно, боялись этого и, несомненно, были не в том расположении духа, чтобы принимать у себя дочь греческого монарха, который назначил министром римлянина Рабирия — эту жирную свинью, который два года назад ограбил их, отобрав последний хороший урожай. Клеопатра добавила эти мысли к перечню своих несчастий, позволив им кануть в глубину ее души, к остальным тревогам и заботам.

Царская барка, длинная, низкая и узкая, медленно скользила по спокойной воде, но даже такое движение судна дрожью отдавалось в пустом животе Клеопатры. Она ничего не ела уже два дня, и из желудка к горлу то и дело подкатывала тошнота. Руки тряслись от голода, а голова казалась легкой, как будто могла оторваться и улететь в небеса сама по себе, оставив тело внизу. Два рослых прислужника стояли на палубе рядом с креслом царицы и обмахивали ее веерами из страусовых перьев. К тому же на кресло падала тень от балдахина. Но все равно жара, казалось, проникала сквозь кожу Клеопатры и доходила до самого нутра. И даже ветер не радовал — он не мог ни разогнать жару, ни облегчить тяжесть на сердце. Когда его порывы касались лица Клеопатры, она желала, чтобы поток воздуха поднял ее и унес прочь, к отцу, который в это мгновение, должно быть, играет на флейте для богов. Она была уверена, что дух ее отца оказался именно там, где ему хотелось быть, наконец-то освободившись от неразрешимых проблем политики, сделавшись невесомым и порвав все связи с землей, которую попирает римский сапог.

Последние несколько дней казались какими-то нереальными; Клеопатра словно бы проплыла сквозь это время, заставив себя выстоять против приливной волны скорби и отчаяния, обрушившейся на нее со смертью Авлета. Она не могла выказать ни малейшей слабости, минутной неуверенности, легчайшего намека на то, что во дворце не все ладно. Когда случайный порыв чувств грозил прорваться наружу, царица неистово напрягала все мышцы, чтобы отогнать горе или страх. С тех пор как ей сообщили о смерти царя, она еще ни разу не вдохнула полной грудью и теперь ощущала невероятную телесную усталость и тяжесть на сердце.

В тот вечер она поспешно оделась и побежала в покои отца. Хармиона, шедшая впереди, несла светильник, освещая путь по коридору. Первое, что услышала Клеопатра, — это негромкие приглушенные рыдания. Геката стояла на коленях возле кровати, время от времени ударяя себя в грудь кулаками и жалобно, едва слышно причитая. Глаза царя были закрыты, лицо спокойно, волосы слегка влажные. Он выглядел так, словно истощил силы, проводя время за какой-нибудь вольной забавой, и теперь просто уснул глубоким безмятежным сном здорового жизнелюбивого человека. Мирное выражение его лица странно гармонировало с сердитым взором птолемеевского орла, нависшего над ложем. Клеопатра шагнула было к отцу, но широкая ладонь Гефестиона, легшая ей на плечо, остановила ее.

— Нам нужно поговорить, — сказал евнух.

— Мой отец мертв, — сердито отозвалась царевна, потрясенная тем, что в час ее скорби Гефестион решил обратиться к ней с какими-то государственными вопросами.

— Да, мне жаль. Сегодня ночью, перед тем как я отправлюсь спать — если я вообще лягу спать, — я помолюсь богам за его душу. Но в настоящий момент опасность, грозящая тебе и твоему царству, не позволяет предаваться обычным чувствам.

Голос евнуха звучал властно. Царевна вдруг поняла, что сама она этой властью теперь не обладает. Источником власти Клеопатры был царь, но он ныне лежал мертвым, сложив на животе сильные руки. Клеопатре хотелось подойти к нему, расцепить его ладони и свернуться у него на груди, в этом надежном убежище, как она делала, будучи ребенком. Еще раз, еще один лишь раз, прежде чем он уйдет навсегда.

— Пожалуйста, выслушай меня, прежде чем совершить что-либо такое, что причинит непоправимый вред, — произнес Гефестион, нарушая придворный церемониал и кладя ей на плечи крепкие ладони. — Твоя жизнь зависит от этого. Ты стала царицей менее двух месяцев назад. Монеты, извещающие о твоем совместном правлении с отцом, еще не достигли провинций. У тебя нет никакой официальной поддержки, помимо царского титула твоего отца.

Клеопатра стояла молча, захваченная врасплох как смертью отца, так и известием о том, что она царица лишь по титулу. Она всю свою жизнь готовилась принять власть, но вся ее воля и жизненная энергия, казалось, унеслись прочь вместе с душою Авлета. Как легко было присвоить власть, пока ее отец был жив, когда она обретала поддержку в его наследии! Как же она будет справляться в одиночестве? Где Архимед? Где Аммоний? Почему они не придут к ней сейчас, когда они ей так нужны? Ей хотелось выплакаться на плече родича, но единственным человеком, находившимся сейчас рядом с нею, был этот безжалостный евнух, требующий ее внимания.

— Мы должны сделать вид, что твой отец еще жив, — сказал он, к изумлению Клеопатры.

Она снова посмотрела на тело умершего.

— Ты должна подавить все эмоции и продолжать вести себя как ни в чем не бывало — так долго, как это потребуется.

Клеопатра слушала наставления евнуха: она должна не оплакивать смерть отца, а отправиться в важную дипломатическую поездку. Он уже устроил все, чтобы на следующее утро она могла отбыть в Гермонтис в Фивах. Бухис, священный бык храма Амона-Ра, недавно скончался, и теперь в святилище следует поместить нового быка. Клеопатра не произносила ни слова, лишь скептически смотрела в умные карие глаза Гефестиона, ища какого-нибудь подвоха.

— Для египтян этот бык — живая душа бога. Он — символ фиванской религии. Это не греческое божество наподобие быка Аписа в храме Сераписа; это бог местного народа, живущего здесь с древних времен. Он напоминает им о тех днях, когда люди боялись самого имени фараона. Возглавив процессию, ты обеспечишь себе верность фиванских жрецов и местных политиков. А пока ты будешь в отъезде, я открою дискуссию о том, в чьих руках сосредоточена власть в городе.

— Неужели нам действительно необходимо действовать такими извращенными способами? — спросила Клеопатра. Вдруг Гефестион поддался извечной тяге евнухов к интригам? — Или ты пытаешься избавиться от меня ради каких-то своих целей?

Гефестион отмел это обвинение, решив попросту ничего не отвечать на него.

— Твоя сестра Арсиноя и оба мальчика порабощены евнухом Потинием. Не обманывайся его смехотворной наружностью. Это показное. Он самый большой пройдоха из всех, кого можно найти при дворе. Я много лет наблюдаю за ним, и он об этом знает. Он намерен достичь власти через посредство твоей сестры и братьев, для чего, конечно же, придется устранить тебя. В тот самый момент, когда он узнает, что царь мертв, он начнет кампанию против тебя.

Клеопатра молча выругала себя. Как же она стала настолько уязвимой? Каким образом она намеревалась получить власть после смерти отца? Волшебством? Неужели она была настолько занята своими обязанностями, что у нее совсем не было времени присматривать за братьями и сестрой? Она все еще считала их детьми — конечно, они не годились в союзники, но вряд ли могли быть ей чем-то опасными. По крайней мере, пока.

— Твоему брату десять лет, и, когда он станет соправителем, Потиний и остальные, кого он выберет, будут править при нем в качестве регентского совета. Он лишь мальчик, и они знают, как им манипулировать. Ты уже взрослая и можешь принимать решения самостоятельно. Устранив тебя с пути, они на восемь лет заполучат в свои руки неограниченную власть. Ты — единственная помеха. Они знают, что в последние месяцы ты фактически правила государством, и боятся тебя. Но если ты будешь сильной, если ты выкажешь верность тем, кто служил твоему отцу, им придется научиться уважать твою позицию.

— Как мы можем сохранить в тайне смерть моего отца?

— Я подучил врачей объявить, что он нуждается в одиночестве из-за болезни, — ответил Гефестион. — Они огласили царский указ о том, что в царские палаты отныне не допускается никто, кроме них самих, а они уж будут приносить еду и лекарства.

Два врачевателя вошли в комнату, помахивая курящимися ароматическими палочками, от которых исходил едкий противный запах. Клеопатра зажала ладонью нос и рот.

— Зачем такая ужасная вонь?

— Чтобы отпугнуть любопытных, — сказал Гефестион, и слабая улыбка смягчила напряженное выражение его лица.

Пока Клеопатра старалась дышать как можно более неглубоко и нечасто, Гефестион пояснял, что сюда уже направляется с Некрополя опытный бальзамировщик. Если кто-нибудь ворвется в спальню, царь будет выглядеть совсем как живой. Потинию и нянькам, воспитывающим детей, сообщили, что в этой комнате витают смертельные болезни. Во время утреннего жертвоприношения во здравие царя жрецы предскажут ужасную кару — внезапное исчезновение дара речи или безвременную смерть от чумы — тому, кто потревожит правителя.

— Как я могу оставить город в такое время? Разве это безопасно?

Клеопатра некогда приучила себя доверять Гефестиону без всяких вопросов; так ей подсказала интуиция, лучший ее советник. Ныне, когда охваченная паникой Клеопатра чувствовала себя так, словно сам пол под ногами в любой момент может расступиться, интуиция куда-то подевалась, оставив пустоту, которая быстро заполнялась неуверенностью и отчаянием, тщетным желанием изменить происходящее.

— Ты должна ехать. Ты будешь первым греческим монархом, участвовавшим в этой церемонии, за все триста лет с той поры, как твой предок покорил Египет. Можешь ли ты придумать лучший способ добиться поддержки со стороны местных жителей? Должен ли я напомнить тебе слова, которые ты произнесла, чтобы заставить твоего отца действовать? Египтяне чтят тех, кто чтит их богов.

Не проведя должного времени у смертного ложа отца, дабы оплакать душу, покинувшую тело, не произнеся положенных молитв и песнопений для умершего, не пролив слез по своему отцу и царю, Клеопатра покинула его спальню, чтобы приготовиться к путешествию.

* * *

Царская барка продвигалась по Нилу все дальше в загадочные земли Верхнего Египта, расположенные так далеко от греческого города Александрия, что их можно было уже считать другой страной. Авлета, как и большинство представителей его династии, часто называли Птолемеем, царем Александрии и Двух Царств Египта. И именно так он рассматривал самого себя — прежде всего как правителя Александрии. Но сейчас Клеопатра уплывала все дальше и дальше от эллинских земель, углубляясь в чужую страну, которая, как она надеялась, примет ее как свою царицу. Клеопатра просунула палец под плотный черный парик и почесала вспотевшую кожу головы. Она была облачена в одежды богини Исиды, божества, с которым египтяне отождествляли своих правительниц. Длинное платье из блестящей льняной ткани завязывалось узлом на груди, ниспадая многоярусными складками. Два длинных локона парика вились по обе стороны лица. Клеопатра молилась о том, чтобы выглядеть важной и величественной и не походить на обычную девчонку-египтянку, за которую она сходила в те дни, когда сбегала на александрийский рынок. По утрам, без тщательно наложенной косметики, она все еще выглядела слишком юной. Царица надеялась, что искусно нанесенная краска на лице, изящное облачение богини и филигранные золотые браслеты на руках скроют от всех ее молодость. «Моя власть еще так уязвима, что приходится защищать ее слоем краски», — думала она.

Как же странно будет через две недели присутствовать на погребении царя и вести себя так, словно он только что умер! Она вспомнила, как в прошлом часто притворялась, разыгрывая кого-нибудь, — но тогда все это были шутки. Теперь ей придется использовать актерское мастерство, обретенное во время детских приключений, для того чтобы сохранить свое новое положение.

В настоящий момент она, Клеопатра, была единственным правителем Двух Царств Египта, хотя никто, кроме нее, Гефестиона, двух врачей и бальзамировщика, об этом не знал. Но и завещание ее отца, и тысячелетняя традиция не позволяли ей занимать это положение без мужчины-соправителя, несмотря на то что в последний год она вполне успешно управляла страной в одиночку. Неважно, что ее брат — лишь дитя, управляемое честолюбивым пронырливым евнухом. Неважно, что она разумно правила царством, пока ее отец растрачивал свои последние дни в бессмысленных удовольствиях. Разве Египет сможет принять женщину как единоправную властительницу?

«Судьба, яви мне свою цель, — молилась Клеопатра, закрыв глаза. Струйки знойного воздуха, гонимые веерами, касались ее лица. — Зачем ты привела меня к этому моменту жизни в отсутствие отца или матери, заставив править страной, когда отец мой отошел от дел, — зачем, если ты не готовила меня к жизни, которая станет испытанием всех моих способностей? Несомненно, я не предназначена для того, чтобы стоять в стороне, пока напыщенные евнухи и бестолковые ребятишки разоряют страну, которую мои предки покорили и сделали сердцем мира. Исида, владычица мудрости, освети путь, который судьба проложила сквозь все превратности моей жизни!»

Ее моление было прервано не ответом богини, а появлением советника, бывшего греческого наместника в Фиванской области, который ныне состоял на дипломатической службе. Он уселся рядом с Клеопатрой и начал рассказывать ей о египетских обычаях и египетской истории. В эту поездку его отправил Гефестион, который заверил Клеопатру, что этот человек великолепно ориентируется в самых потаенных уголках таинственной культуры Египта. Поэтому она старалась выслушать как можно внимательнее повествование о древней драме, в которой ей вскоре предстояло принять участие. Грек сказал, что она должна сыграть свою роль убедительно, ибо ничто так не возбуждает в египтянах мятежный дух, как святотатство. Так что ей известно о грядущей церемонии?

Клеопатра безучастно посмотрела на своего собеседника. Он был весь какой-то серый: серые волосы, серовато-бледная кожа, серые брови. Даже губы имели оттенок светлого сланца. «Словно черные губы собаки», — подумала Клеопатра и едва не засмеялась.

Но из этого сероватого рта исходили разумные слова. Слова, которые она должна внимательно выслушать, несмотря на зной, который не позволял ей сосредоточиться ни на чем. Знает ли она, что египтяне верят, будто священный бык Бухис являет собой истинную душу солнечного бога, Амона-Ра? Что Ра есть Царь Богов, который каждое утро, открыв глаза, дарит земле и небу рассвет? Что каждый вечер, закрывая глаза, он уносит свет из мира? Ра просыпается на востоке, вещал чиновник, и остальные боги облачают его в одежды. Ра ступает в золотую барку, которая плывет по небу. Ночью бог превращается в барана, проходит сквозь Двенадцать Врат Ночи — каждые врата представляют собой один час — и спускается в нижний мир, чтобы навестить своего зятя Осириса, бога подземных областей. Но чтобы попасть в Земли Мертвых, Ра приходится пересечь кишащую змеями реку, и потому мудрый бог превращает свою барку в огромную золотую змею, дабы обмануть пресмыкающихся.

Это лишь одна из версий путешествия Ра во тьму ради возрождения света, сказал дипломат. В другой утверждается, будто каждую ночь бог сражается с гигантским змеем Апопом, чудовищем Хаоса, чтобы на земле постоянно царил мирный порядок чередования дня и ночи.

— Понятно, — отозвалась Клеопатра, позволяя подробностям этой истории проскользнуть мимо нее вместе с горячим, обжигающим потоком воздуха, который овевал ее лицо и шею, но не приносил облегчения. — А при чем тут процессия в честь Бухиса?

— Бухис представляет Великого Отца, Ра. Царица поедет вместе с быком в Священной Ладье Ра.

— А такая вещь существует?

— О да, она находится в храме Осириса в Карнаке, в том самом, который недавно был восстановлен на щедрые пожертвования твоего отца.

— Значит, меня там хорошо примут? — с надеждой спросила Клеопатра.

— Я бы этого не сказал, — поколебавшись, ответил грек и приподнял редкие брови. — Они могут отнестись к тебе не очень тепло. Они мало кого встречают хорошо. Но они, конечно же, не причинят тебе вреда.

Он поднялся, чтобы уйти в свою каюту, сославшись на то, что еще не приспособился к пустынной жаре и слишком избалован мягким климатом приморского города.

— К тому же, госпожа, — добавил он, — я уже немолод.

Она смотрела, как он уходит прочь, оставляя ее наедине с тайными страхами и безжалостной египетской жарой.

* * *

— Осирис!

Гребец выкрикнул имя бога, когда они приблизились к священному обиталищу Осириса в Карнаке, и Клеопатра стряхнула с себя сон и проверила, не перекосился ли парик. Встав на ноги, она ощутила головокружение, вызванное короткой дремотой, и, чтобы не упасть, схватилась за кресло. Серый советник присоединился к ней на палубе, и Клеопатра понадеялась, что она не потеряет сознание и не рухнет на его слабые руки.

На восточном берегу реки она увидела храм — он был больше, чем любой египетский монумент, который ей когда-либо приходилось лицезреть. Окруженная высокими каменными стенами, его территория не ограничивалась местом поклонения богу, но включала также и участки, отведенные для прочих служб. Вершины колоссальных колонн и плоские крыши зданий храмового комплекса поднимались высоко над гребнем стены. Поблизости размещались лавки. Местные ремесленники сидели там за ткацкими станками; там варили пиво и производили прочие вещи, которые потом продавались жрецами в храме. В конце вытянутого внутреннего двора, раскинувшегося перед главным входом, блестел прямоугольный пруд, в священных водах которого, как поведал советник, жрец омывался трижды в день, чтобы очиститься перед тем, как войти во внутреннее святилище Амона. Из центральной части храма вздымались четыре обелиска, гранитные фаллосы, вонзающиеся в спокойное синее небо, точно четверка нетерпеливых любовников. Дипломат объяснил, что эти обелиски были установлены в храме фараонами былых времен, и самый высокий соорудил фараон по имени Хатшепсут, со дня смерти которого миновало уже, вероятно, более тысячи лет.

— Верх обелиска некогда был выложен золотом, дабы притягивать лучи Ра, — говорил грек.

«Конечно», — подумала Клеопатра, воображая, каким головокружительным было это зрелище, каким ослепительным — этот блеск, невыносимый для смертных глаз, внушающий почтение и немалый страх.

— Кем был этот царь Хатшепсут? — спросила она.

— Египтяне говорят, что это была женщина, которая одевалась как мужчина и правила царством, — ответил советник. — Но ты же знаешь, насколько они склонны к преувеличениям. Несомненно, Хатшепсут был мужчиной. Ты увидишь его изображение на стенах храма — там он обнажен и еще молод. У него имеются борода и фаллос. Если он и был женщиной, то весьма странной женщиной. Он построил погребальный храм вон там. — Грек указал на западный берег реки, где поднимались к небу мрачные, иссушенные фиванские горы. — Он называется Джезер-Джезеру, что означает «Самая святая из святынь». Когда-то это был величественный памятник могуществу Хатшепсута, но теперь его поглотили ужасные пески западной пустыни. — Он махнул рукой в сторону крутых безводных склонов. — Там находится огромная долина, где древние фараоны возводили себе гробницы и где они погребены вместе со своими сокровищами. Теперь все пропало, сокровища похищены грабителями, а могилы украдены Сетом, египетским богом пустыни. Только представь, госпожа, в те дни в Фивах жил миллион человек. Тогда этот город назывался Уасет. Мы, греки, назвали его Фивами. И теперь в нем и вокруг него не насчитывается даже восьмидесяти тысяч жителей.

Клеопатра вновь обратила взор на восточный берег. Несмотря на великолепие храма, берег был загроможден каменными обломками. Здания разрушались, а новые постройки возводились прямо рядом с грудами неубранных руин. Цивилизация на закате, подумала Клеопатра. Некогда великая, некогда пребывавшая на вершине могущества культура, самая крупная и отважная в мире нация, и большинство этого теперь лежит во прахе. Однако Фиванская область до сих пор сохранила свое политическое влияние и способна причинить немало неприятностей. Во времена царствования деда Клеопатры фиванцы подняли восстание, из-за которого были разрушены многие дома в городе. Люди и природа более тысячи лет старались стереть Фивы с лица земли, и все же город еще стоял, пусть шатко, словно старик, у которого на склоне лет осталась одна только радость — доставлять хлопоты молодым. Как величественны эти древние египетские монументы! Клеопатра размышляла о том, насколько же египтяне былых времен, столетия назад воздвигнувшие такие грандиозные храмы, отличаются от ленивого, озлобленного городского населения, управляемого греческими монархами.

Но хотя греки и господствовали в этой стране, она еще не целиком покорилась им. Эллины полагали, что принесли в завоеванные страны свою культуру, но Египет все еще оставался — и здесь это было хорошо заметно — Страной-Матерью, сохранившейся даже много столетий спустя после того, как Александр провозгласил себя ее царем. Неожиданно Клеопатра испугалась: вдруг Гефестион просчитался? А что, если египтяне осмеют ее за то, что она облачилась в одежды их богини и осмелилась присутствовать на их самом священном обряде? Она — последняя и самая юная из ненавистных греческих захватчиков. Возможно ли, что Гефестион состоит в сговоре с Потинием? Неужели ее послали во враждебные земли лишь затем, чтобы принести в жертву? Клеопатра гадала, не был ли серый советник, стоящий рядом с нею, на самом деле ее врагом? Она внимательно посмотрела на него, ища улики, свидетельствующие о его предательстве, но когда поймала его на том, что он пытается подавить зевок, то несколько успокоилась.

Клеопатра заметила нагих ребятишек, плавающих в реке. Два маленьких мальчика с кожей охряного цвета неистово загребали тонкими ручками, стараясь побыстрее достичь берега. Небольшая группа крестьян, одетых в небеленые льняные туники, собралась на причале, чтобы поприветствовать царицу. Здесь были женщины, прикрывшие головы плоскими плетенками из соломы, маленькие девочки с цветами в руках, старики, согбенные от долгих лет работы на полях; все они сбились в кучку, словно небольшой пчелиный рой. Весть о прибытии царицы опередила ее. Возможно, этому способствовали письма чиновников, а возможно, и агенты Гефестиона. Толпа встречающих была очень маленькой. Именно этого и следовало ожидать, если учитывать, как мало времени прошло между извещением о визите Клеопатры и самим визитом. Именно так. Бояться нечего. Возможно, эта древняя церемония, которая состоится утром, уже не настолько важна, как считает Гефестион. Быть может, ей, Клеопатре, будет позволено вежливо сыграть роль в небольшом спектакле и благополучно отбыть домой.

Барка беспрепятственно вошла в маленькую гавань, и одинаково одетые портовые рабочие привязали мокрые причальные канаты к металлическим скобам. Робкая толпа встречающих расступилась, давая дорогу бритоголовым жрецам и жрицам из храма; их круглые головы медленно покачивались, когда они шагали по причалу ровной колонной, словно цепочка деловитых муравьев. Жрецы опустились на колени. Их макушки сияли на солнце, как диковинные бутоны. Остальные встречающие последовали их примеру и тоже повалились наземь.

Клеопатра протянула руку советнику. Она не была уверена, что сможет идти без чьей-либо помощи. Она страшно устала, у нее кружилась голова, ей было жарко, и потому она боялась встречи даже с этой маленькой, смиренной группой людей. Когда нога царицы коснулась берега, молодой человек из числа местных служителей храма, египтянин, говорящий по-гречески, поднялся на ноги. Боясь встретиться глазами с царицей, он уведомил ее свиту, что ему оказана честь послужить переводчиком. Клеопатра демонстративно махнула рукой, давая понять, что намерена говорить на местном наречии сама. Юноша не понял ее жеста и отшатнулся, закрывая лицо руками, словно боялся, что она ударит его.

Клеопатра хотела использовать свое умение говорить на египетском наречии для умиротворения местных жителей, а вместо этого настроила встречающих против себя. Она нервно теребила узел платья на груди, словно это был волшебный амулет. Осознав, что открыто проявляет беспокойство, царица быстро опустила руку. Никто не произносил ни слова и не поднимал на нее глаз. Зачем только она согласилась прибыть сюда? Без родичей, без друзей. Даже без Хармионы, которой пришлось остаться в Александрии, чтобы сохранить истину относительно состояния царя. Никто не придет Клеопатре на помощь. Маленький серый человечек просто улыбался, ожидая, как поведет себя владычица. С ней не было никого, на кого можно было бы положиться. Никого, кроме нее самой и той, чье одеяние она носила. «Вещай через меня, — взмолилась Клеопатра, обращаясь к владычице сострадания. — Пусть мои слова будут твоими словами».

Наконец царица глубоко вдохнула сухой воздух — такой горячий, такой иссушающий, что она едва не подавилась им. Она ощущала внутри себя пустоту и беспомощность, руки ее дрожали, горло сдавила судорога. Хотя никто не смотрел на нее, она чувствовала всеобщую неприязнь. Где теперь ее сила? Надеясь, что голос не подведет ее, Клеопатра еще раз глотнула горячий пустынный воздух и громко произнесла на египетском наречии:

— Мне не нужен переводчик. Я буду обращаться к своим собеседникам на их родном языке.

Коленопреклоненные жрецы подняли головы, старательно избегая встречаться с нею взглядами. Клеопатра слышала, как изумленный шепоток пробежал по рядам египтян, которые гадали, не дурачит ли их греческая царица-угнетательница, притворяясь, будто говорит на их языке.

Холодок осознания заставил пустой желудок Клеопатры сжаться. Она будет первой, кто скажет им своими собственными словами, без посредства переводчика, чего она желает от них, — если, конечно, богиня благословит ее и она не упадет в обморок от жары.

Избранный представитель города Фивы, престарелый жрец, негромко назвал свое имя и извлек приветственный дар — бронзовое ожерелье с амулетом богини, в белые складчатые одежды коей была сейчас облачена Клеопатра. Он стоял перед царицей на коленях, низко опустив голову и держа ожерелье за концы грубыми морщинистыми пальцами — очевидно, для того, чтобы царица могла как следует рассмотреть дар, прежде чем принять его.

— Встань, — промолвила Клеопатра, потом попросила одну из своих служанок взять ожерелье и застегнуть у нее на шее.

Жрец посмотрел ей в глаза. В этом человеке не было ни капли раболепия, если не считать того, что сейчас он стоял перед царицей на коленях.

— Царица говорит на языке нашего народа? — спросил он, морща свой блестящий лоб. — Это правда или это чудо богов?

«Или какая-нибудь греческая хитрость? Именно это он и хотел спросить, — предположила Клеопатра. — Выучила ли я несколько слов из вежливости или чтобы ввести их в заблуждение, заставив думать, будто я действительно умею говорить на их наречии?»

— Я царица Египта, разве не так? — сказала она, точно копируя произношение жреца.

Она улыбнулась своей способности воспроизводить акцент собеседника, даже на чужом языке. Клеопатре доставляло удовольствие проводить время за развитием этого своеобразного таланта. Никто из ее предков не делал подобных вещей — ни Птолемей Спаситель, ни его мечтательный сын Филадельф, ни одна из их блистательных властолюбивых жен, ни даже Александр Великий, который поставил на колени народ Египта и большую часть обитаемого мира. Клеопатра позволила себе тешиться подобными мыслями, одновременно произнося с безукоризненным выговором слова египетского наречия, проникавшие прямо в сознание людей, собравшихся на причале. Эти люди давным-давно составили собственное мнение о греческих угнетателях, давным-давно научились ненавидеть их, вредить им где только возможно, считать их ненасытными пиявками, накапливающими богатство за счет крови и пота коренных обитателей Египта. Но знание их языка давало Клеопатре уникальную возможность, какой никогда не обладали ее предки, — возможность удивить этих людей, уговорить их. Разве она не прожила много лет бок о бок с египтянами во дворце, слушая их разговоры, учась понимать их мысли? И хотя она чувствовала себя совершенно не готовой — ни к смерти отца, ни к путешествию в эти загадочные жаркие внутренние области Египта, она вдруг осознала: она подготовлена к разговору с этими людьми куда лучше, нежели они — к встрече с нею. Ибо она была чем-то новым в плеяде греческих цариц Египта.

Клеопатра выждала немного, прежде чем заговорить вновь, а заговорив, повысила голос, чтобы все в толпе услышали звучащую в ее словах легкую иронию, которой они явно не ждали. Пусть попробуют истолковать ее!

— Естественно, я говорю по-египетски, — произнесла Клеопатра. — Я сочла бы странным, если бы не умела говорить на языке своего народа.

Если знание — это власть, то еще большая власть — умение удивить. Общий вздох изумления пронесся над толпой, хотя никто не осмелился посмотреть на царицу прямо, кроме одной дряхлой карги, тощей, словно скелет, на шее которой висела соломенная куколка. Эта старуха была настолько удивлена, что вскинула голову и взглянула прямо в глаза царицы. Она спохватилась не раньше, чем одарила Клеопатру беззубой старческой улыбкой.

* * *

Храм Амона-Ра находился в двух милях вниз по реке от Карнака, размещенного на месте древних Фив, которые Гомер называл стовратным городом. И в те давние дни все, должно быть, выглядело точно так же, подумала Клеопатра, впервые увидев высокие колонны храма в свете жаркого полдневного солнца. Гигантские косые тени чертили прямые линии поперек обширного внутреннего двора, где сновали храмовые уборщики в белых тюрбанах, казавшиеся муравьями на фоне массивных раскрашенных пилонов. Статуи давно умерших фараонов охраняли многочисленные входы в священное место, их немигающие глаза были устремлены на запад, на скалистые утесы среди пустыни. Расстояние от причала до храма составляло не более двадцати ярдов, так что Клеопатра, едва сойдя с палубы судна, оказалась в густой тени этих мертвых монархов. Рядом с их гигантскими силуэтами сама себе она показалась жалкой и потерянной.

— Все это — изображения Рамзеса Великого, — сказал советник-грек, обводя статуи жестом руки. — По крайней мере, так считается. Когда он стал фараоном, то стер имена с монументов, установленных его предшественниками, и заменил их своим именем. Почти на каждой статуе в Египте написано, что она изображает Рамзеса. И кто осмелится поспорить с этими огромными глыбами камня?

Клеопатре предстояло провести остаток дня в этом храме, проходя череду обрядов, которые должны были подготовить ее к завтрашней церемонии — сопровождению Бухиса на четырнадцать миль вниз по реке, к его дому и месту вечного упокоения, именуемому Бухеумом. В эту ночь она будет спать в запретных стенах усыпальницы Исиды — запретных для всех, кто не был ни жрецом, ни членом царской семьи. Великая честь, заверил царицу советник, которая даруется лишь величайшим из служителей богов и обожествленным правителям.

О да, очень важно остаться на ночь в святилище, вторила ему жрица, вышедшая приветствовать их. Она попросила Клеопатру отослать ее маленькую свиту, поскольку этим людям не разрешено входить в храм. Клеопатра неохотно распрощалась со спутниками, включая и серого советника. Жрица и ее служанки провели царицу в усыпальницу, прошмыгнув мимо огромной плиты для жертвоприношений. Клеопатра никак не могла отделаться от видения — как ночью ей на этом самом камне перережут горло, предлагая изысканную эллинскую жертву могущественному египетскому божеству.

Южный храм Амона, сказали ей, это храм любви. Изначально он был посвящен Амону-Мину, богу плодородия, и на стенах внутренних залов храма можно увидеть изображение этого бога во всей славе его мужественности, наделенного огромным напряженным фаллосом. В древние времена Амон-Ра приплывал к этому храму по реке на своей Священной Ладье, дабы присоединиться к своему гарему и оплодотворить великое множество женщин. В более поздние времена этот ритуал был воспроизведен во время празднества Опет, который следует за ежегодным разливом реки; тогда Осирис воссоединяется со своей сестрой-женой Исидой. Статуя бога была привезена из его святилища в Карнаке и установлена в золотой ладье. После короткого визита в свой южный дом он будет отдыхать вместе с Исидой в ее святилище в течение пятнадцати дней, наполненных любовью, а затем вновь уплывет вверх по реке.

Клеопатра была очарована обрядами египетской религии, но ей так хотелось есть, что она никак не могла сосредоточиться на подробностях рассказа. Она надеялась, что ей вскоре предложат отдых, но вместо этого путешествие продолжалось — в хранилище Священной Ладьи Амона, в маленький храм, построенный Александром в честь его приемного божественного отца, где настенные росписи, заказанные греческим царем, славили египетских богов. Наконец Клеопатру привели в Комнату Рождения, где правящий фараон, построивший эту палату, был изображен младенцем, которого пеленала одетая повитухой Исида. Жрица немедленно приказала начать ритуал очищения, в который входил обязательный пост, длящийся до тех пор, пока церемония сопровождения быка не будет завершена.

Испытывая головокружение и тошноту, Клеопатра несколько часов простояла, коленопреклоненная, на тоненькой подушке в промозглом внутреннем храме, в то время как святые жрецы и жрицы читали тексты из священных книг. Всякий раз, как царица откидывалась назад, оседая на лодыжки, чтобы дать гудящим коленям хоть минуту отдыха, ведущая жрица, облаченная в церемониальный парик — огромный пучок вьющихся черных локонов, кидала на нее предостерегающий взгляд. Пусть на причале Клеопатра и одержала первую победу. Этого оказалось недостаточно. Служительница богов словно говорила: Клеопатре придется пройти еще долгий путь, прежде чем она сумеет поистине прикоснуться к сердцу этой страны.

Вспотевшая и голодная, Клеопатра вздохнула с облегчением, когда жрица объявила, что настало время омыться в священной воде. Накинув на царицу льняное полотнище, ее отвели к маленькому водоему в темном зале внутри храма. Она с удовольствием соскользнула в гранитный бассейн и тут поняла, что вода не подогрета, напротив — в каменной чаше застоялся давний пронизывающий холод. У Клеопатры потемнело в глазах, и она с трудом подавила желание позвать на помощь. Нельзя дать им понять, насколько она слаба. Она гадала, не воспользовались ли египтяне возможностью помучить ее, заставив разом заплатить за угнетения, чинимые ее предками? Ибо богатство Птолемеев оплачивалось согбенными спинами и пустыми карманами коренных жителей Египта.

В конце долгого дня Клеопатре страшно хотелось спать, и она полагала, что уснет быстро, невзирая на дневные мучения. Она заявила, что предпочла бы провести ночь на борту своей барки вместе со свитой, но жрица объяснила: ночь в усыпальнице Исиды, где богиня может ниспослать царице вещие сны, — самая важная часть строгого ритуала очищения. Жрица молча препроводила Клеопатру в маленькую комнатку, на полу которой был расстелен матрас. В изножье постели стояла статуя Владычицы Исиды. Клеопатра бросила один лишь взгляд на наскоро устроенное ложе и сразу затосковала по своей просторной кровати с периной, набитой гусиным пухом. Чуть заметно кивнув царице, жрица вышла и закрыла дверь, оставив Клеопатру одну в темноте.

«Ничто не должно отвлекать меня от богини», — подумала Клеопатра, укладываясь. Если не считать беспокойства о том, что кто-нибудь из египетских жрецов может прокрасться сюда и убить ее во сне, избавив их по крайней мере от одного Птолемея. Клеопатра пыталась прогнать эти зловещие мысли, но, как только она устроилась поудобнее, у нее начало зудеть тело от прикосновений грубой льняной сорочки. Девушка решила не обращать внимания, но каждый раз, когда она уже была готова погрузиться в сон, то комки в матрасе, то колючее ночное одеяние, то мысль об уязвимости ее политического положения вновь заставляли ее пробудиться. Она знала, как мягок бывает египетский хлопок и как нежно может касаться тела ровно сотканное льняное полотно. Зачем же они заставили ее спать в этом кошмарном облачении?

Страстно желая сна, но зная, что он к ней все равно не придет, Клеопатра встала и медленно, беззвучно приоткрыла дверь. Она понимала: малейший скрип в этой глухой тишине разбудит жриц, спящих в своих комнатушках. Босиком она подошла к алтарю богини; комната все еще была освещена факелами, таинственно мерцающими в недвижном воздухе. Клеопатра взяла с алтаря свечу и решила осмотреть более старые части святилища, где она еще не побывала. Пройдя по узкому коридору и чувствуя под босыми ногами холодные каменные плиты, она выскользнула в какой-то зал, полный теней. Поднеся свечу к стене, девушка встретила убийственный взгляд двух свирепых глаз. Она отскочила назад, и свеча озарила остальные части картины, нарисованной на каменной стене. Женская фигура, подобно призраку, парила над головами сотен тонущих мужчин, которые отчаянно раскачивались на волнах, тщетно надеясь уйти от нависшего над ними ужаса в женском обличье.

Высокая тень появилась на фреске перед Клеопатрой. Девушка испустила слабый крик, но не смогла заставить себя обернуться.

— Госпожа Клеопатра? — раздался неодобрительный голос.

Клеопатра все-таки повернулась и увидела молодую жрицу, которая смотрела на нее, сложив руки на груди.

— Разве ты не можешь заснуть в отсутствие своей свиты? Сожалею, что причинила тебе такое неудобство.

Официальный тон жрицы скрывал любой намек на сарказм, но Клеопатра подметила эту непочтительность и удивилась: как такая молодая женщина осмеливается обращаться к царице подобным образом.

— Божественная владычица не позволила мне уснуть, — ответила Клеопатра со сдержанной небрежностью. — Возможно, она желает вдохновить мой бодрствующий разум, а не мои сны. Я хотела бы задать тебе несколько вопросов об этом храме. Как тебя зовут?

— Я Реджедет, названная в честь славной царицы, произведшей на свет троих близнецов-царей.

Бритая голова Реджедет блеснула в свете свечи, когда жрица отвесила снисходительный поклон. Днем, в парике из тщательно завитых черных кудрей, она казалась старше и выглядела очень красивой. Теперь, когда волосы не затеняли лоб и щеки жрицы, грубые черты ее лица, широкий нос, треугольные скулы и брови, подобные черным стрелам, напомнили Клеопатре о Мохаме. Жрица была не так высока, как погибшая подруга Клеопатры, однако благодаря широким плечам и золотисто-коричневому загару выглядела достаточно внушительной.

— Эти фрески удивительно прекрасны, — продолжала Клеопатра, гадая, не наделена ли эта жрица заодно и некоторыми душевными качествами Мохамы. — Что означают эти картины?

— Они были перевезены по воде из храмов древнего города Амарна. Его давным-давно поглотила пустыня. Это — изображения цариц, которые правили Двумя Царствами Египта. Как и ты, они служили богине и потому увековечены в ее святилище.

— А кто эта яростная? — поинтересовалась Клеопатра, снова вглядываясь в свирепые глаза женщины, нарисованной на стене.

— Это прекрасная царица Нитокрис, жена фараона, которого убили предатели. Царица велела построить подземный пиршественный зал и пригласила убийц на празднество. Потом она открыла секретные шлюзы и позволила водам Нила затопить весь зал.

Голова Нитокрис была гордо вскинута, глаза расширены и горели безумием и радостью отмщения — древняя царица вечно любовалась на то, как ее враги погибают в нахлынувших водах.

Клеопатра прошла дальше в темную залу, ее свеча озарила другие глаза — черные, спокойные, непреклонные.

— Это великая Нефертити, которая правила как фараон, — сказала Реджедет.

На челе Нефертити красовался урей — корона в форме кобры, знак ее власти; казалось, кобра готова вонзить во врага ядовитые зубы. Нефертити была нарисована с обнаженной грудью и с кривым ножом в руке. Она держала за волосы мужчину, готовясь обезглавить его.

— На этой картине изображена ее жизнь после смерти ее божественного супруга фараона, когда она сделалась самовластным царем.

— Когда она была самовластным царем?

Клеопатра остановилась. Египетская царица не могла править одна, без соправителя-мужчины. Именно поэтому ей, Клеопатре, как и всем ее прародительницам, придется выйти замуж за собственного брата.

— Почему ты называешь царицу царем, Реджедет?

Жрица насмешливо смотрела на Клеопатру, словно дивясь ее невежеству.

— Когда госпожа, что изображена на этой стене, правила Двумя Царствами, в Египте не было царя. Царь умер. Она должна была стать царем. Египту нужен царь. Египту нужен фараон, — многозначительно повторила она.

Клеопатра подивилась логике египтян, надеясь, что голод и изнеможение не лишили ее способности владеть египетским языком. У многих народов царица может управлять государством, но только в Египте царица может быть царем. Неужели в некоторых областях этой странной земли ее станут называть «царь Клеопатра»?

Не говоря ни слова, Реджедет пошла прочь, оставив Клеопатру в одиночестве. Царица бегом бросилась за ней по узкому коридору, рискуя оцарапать локти о влажный камень стен, и наконец догнала жрицу в комнате, тесной, словно гробница.

Реджедет опустилась на пол, поднося свечу к поблекшей росписи под ногами. Клеопатра отошла в сторону, чтобы увидеть всю картину в целом. Богиня-корова Хатхор кормила грудью фараона, который впитывал вместе с ее молоком божественную силу; на них смотрели богиня-гриф Нехбет и богиня-кобра Буто. У фараона была длинная борода, а его голову венчала двойная красно-белая корона — корона Двух Царств.

— Я хотела бы уметь читать древние египетские Письмена, — произнесла Клеопатра.

— Некоторые говорят — достаточно и того, что ты говоришь с нами на нашем наречии, — ответила молодая женщина, без малейшего намека на то, что разделяет это мнение. — Эта надпись гласит: «Хатшепсут есть будущее Египта. Никто не восстанет против меня. Все чужие земли покорятся мне. Весь Египет склоняет голову перед царем».

На одном портрете на Хатшепсут были одежды женщины из царской семьи; на других — традиционное облачение фараона.

— Разве Хатшепсут не был мужчиной? — спросила Клеопатра.

— Я слышала, что греки говорят об этом. Царь Хатшепсут была женщиной, которая правила Двумя Царствами. Рассказывается, что она вышла замуж за фараона в возрасте двенадцати лет. Когда он умер, она стала царем. Египту нужны цари, — твердо повторила Реджедет. — Вот почему на этих росписях Хатшепсут изображается как царь, В Египте нет царицы. Есть только супруга фараона. «Царица» — греческое слово.

— Ты в этом уверена? В том, что Хатшепсут была женщиной? — скептически переспросила Клеопатра.

— Царствование Хатшепсут было предсказано свыше в этой самой комнате, когда она была еще юной девушкой. Надпись гласит, что на третий день своего празднества сам Амон объявил: царевна Хатшепсут станет правителем Верхнего и Нижнего Египта. На Хатшепсут было благословение богов. Потом она получила благословение жрецов Египта.

Клеопатра смотрела на странные символы, пытаясь отыскать смысл в непонятных линиях и знаках. Понимает ли жрица, какое известие она принесла царице? Египтяне уже не раз с готовностью принимали женщину как фараона, без поддержки мужчины-соправителя. Осознавала ли Реджедет, что Птолемеи на протяжении столетий следовали египетским обычаям — точнее, тому, что считали извечными египетскими обычаями? Клеопатра старалась догадаться, мог ли Птолемей Спаситель, который не имел возможности напрямую беседовать с египтянами, неправильно понять египетский обычай. Скорее всего, неожиданно догадалась девушка, он истолковал египетский обычай так, чтобы он соответствовал принципам греческой монархии, согласно которым женщина, неважно насколько чистой была ее царская кровь, всегда зависела от мужчины.

— И ты говоришь, что эти женщины-фараоны в былые времена правили Египтом самовластно? — снова вопросила Клеопатра, не желая выдавать собственные намерения, но собираясь окончательно прояснить суть дела.

— Именно поэтому они и были царями! Египет никогда не должен оставаться без фараона, иначе боги будут недовольны. — Жрица подняла взгляд на Клеопатру. Свеча озаряла ее лицо снизу, затопляя глазницы глубокими тенями. — Фараон может не угодить людям, — добавила она. — Но фараон должен угодить богам. Мы здесь лишь на краткое время. Боги — навсегда.

Реджедет встала, не отводя взгляда от Клеопатры. «Мне бросают вызов, — подумала Клеопатра, — а я не знаю, в чем он состоит и зачем нужен. Хочет ли она мне сказать, что египтяне примут меня как фараона?» Клеопатра тоже пристально смотрела в черные глаза жрицы, такие же прекрасные и неумолимые, как глаза Нефертити на фреске. «Она, должно быть, немногим старше меня, — предположила девушка, — но обладает отменной выдержкой. Если бы у меня было такое самообладание, я могла бы добиться преданности народа Фив и использовать ее ради своей пользы в Александрии». Да, такое хладнокровие пригодилось бы Клеопатре в борьбе за власть против коварного наставника ее братьев. Именно такая внутренняя сила нужна ей, чтобы править народом самовластно. Как фараон.

— Не помолишься ли ты вместе со мной перед статуей нашей владычицы, Реджедет?

— Та, что служит богине, должна также служить царице, — ответила жрица холодно и тихо, впервые признав вслух титул Клеопатры.

Клеопатра и Реджедет преклонили колени перед улыбающейся богиней, владычицей сострадания. Реджедет склонила голову, краем глаза приглядывая за Клеопатрой.

— Я молюсь за процветание и счастье египетского народа, — промолвила Клеопатра.

Реджедет отвернулась с недоверчивым видом, и Клеопатра заглянула в раскосые глаза богини. Напрягая мышцы шеи, царица Египта ждала, пока богиня примет ее молитвы, и в конце концов сама Клеопатра начала растворяться в огромных глазах божества.

— Не забудь помолиться за свою собственную семью, — едко напомнила Реджедет, разрушая то хрупкое понимание, которого, как надеялась Клеопатра, она достигла с богиней.

Царица вновь почувствовала прилив гнева, но сумела укротить его.

— В моих мыслях и молитвах народ Египта и моя семья едины, — ответила она. Откинувшись на пятки, Клеопатра повернулась к женщине. — Я хочу, чтобы ты поняла то, что я сейчас скажу тебе. Передай мои слова всем, кто, как ты полагаешь, сможет их услышать. Если я получу поддержку народа Фив, то обещаю тебе перед ликом богини: я никогда не сделаю ничего, что поколеблет ваше доверие. Храмы Египта будут получать выгоду от моего правления до конца моей жизни. Да поможет мне Исида.

— Так же, как римляне получали выгоду от правления твоего отца, и его отца, и отца его отца?

Клеопатра подавила желание кликнуть стражу и приказать арестовать и выпороть эту мятежницу за непочтительность к царице. Не ощущая ничего, кроме гнева и страха, Клеопатра отозвалась тихим голосом, вся трепеща:

— Если бы не мой отец, и его отец, и отец его отца, ты была бы всего лишь игрушкой в похотливых лапах римского легионера. Только благодаря моему отцу ты еще можешь называть себя египтянкой, а не рабыней римлян. Но мы говорим сейчас не о моем отце, который опасно болен. Я говорю о себе и о моем обещании благоденствия тем, кто явит мне верность.

— Ну что ж, пусть будет так, — фыркнула Реджедет столь недоверчиво, что Клеопатра поняла: остаток ночи ей, Клеопатре, предстоит гадать, то ли ее выслушали и поняли, то ли ее намереваются убить во сне.

* * *

Священная Ладья Ра представляла собой отнюдь не хлипкую деревянную лодочку. Это была золоченая змея: блистающий нос в форме узкой головы кобры, а корма — гладкий остроконечный хвост. Низко выгнутое брюхо гадины скрывалось в воде, которая этим утром была темно-оранжевого цвета. В глазницы змеи были вставлены огромные шары из бирюзы с серебристыми прожилками; их настороженный взгляд был устремлен вперед, туда, где по речной глади бежала от носа лодки рябь, янтарная в свете восходящего солнца. Гребцы уже были на борту, так же как и священный бык Бухис, выбранный за необычного вида черные пятна, рассыпанные по белоснежной спине. Рога быка позолотили, дабы притягивать солнечный свет. Он был привязан кожаными ремнями в небольшом загончике на палубе и спокойно стоял, рассматривая огромными карими глазами противоположный берег, словно предчувствуя, что ему теперь предстоит там жить.

Царица пробудилась от краткого беспокойного сна задолго до рассвета. Невыспавшаяся и голодная, Клеопатра была уверена, что ее тело скоро начнет пожирать само себя. Ее и без того хрупкое сложение превратилось в настоящую худобу. Ожидая, пока ей принесут одежду, она поглаживала впалый живот, а скользнув ладонями чуть выше, ощущала, как под кожей выпирают ребра.

Теперь, стоя на палубе ладьи, она ожидала, пока солнце полностью выйдет из-за горизонта и рассвет настанет окончательно. В этот священный миг и начнется путешествие по реке, которое ей, Клеопатре, предстоит возглавить. Гребцы окунули золоченые весла в воду. Медленно скользя по воде, ладья начала свой путь вниз по Нилу к маленькому городу Гермонтису, где размещался Бухеум. Царица стояла спиной к быку. С одной стороны от нее занял место верховный жрец храма, а с другой — Реджедет. Их бритые головы плыли сквозь утренний туман, словно сияющие шары. Ни один из жрецов не смотрел на царицу — их взоры были устремлены строго вперед, как будто незримые лучи, исходящие из глаз, озаряли путь ладье.

Поверх парика Клеопатры была надвинута тяжелая корона Исиды — серебряная сфера, обрамленная бронзовыми рогами Хатхор, богини-коровы, и от этого у царицы страшно болела голова. Ей приходилось изо всех сил напрягать шейные мышцы, чтобы рога не свалились набок. Несомненно, думала она, нужна божественная сила, чтобы носить такой головной убор ежедневно. Клеопатра стояла совершенно неподвижно, сосредоточив все внимание на том, чтобы держать осанку, как научила ее Хармиона еще в детстве.

Наконец змея обогнула излучину реки, за которой показалось небольшое скопление зданий — собственно, это и был Гермонтис. Отмели у западного и восточного берегов поросли каким-то странным растением, так густо, что не было видно кромки воды. Клеопатра никогда не встречала ничего подобного этим белым стеблям, неподвижно застывшим на темном фоне медленно катящихся вод. Казалось, она прибыла в иную страну, где природа дарит людям небывалые дары.

Но когда берега стали видны более отчетливо, колени у Клеопатры подкосились, а дыхание, и без того затрудненное, буквально застряло в горле. Никто не подготовил ее к тому, что на церемонию соберется такое множество народа. Вовсе не заросли небывалого растения покрывали прибрежные отмели, а тысячи людей, одетых в лучшие одежды белого цвета, отстиранные ради праздника до сияющей белизны. Откуда в этом отдаленном краю — безлюдном, если не считать плодородной полоски земли вдоль берега, — могла взяться такая толпа? Клеопатра и хотела бы радоваться, но не могла отделаться от мысли, что ее маленькая свита, плывущая за змеиной ладьей на царской барке, будет беспомощна против такого множества народу, если все эти люди вздумают напасть на них. Ей вспомнилось замечание Реджедет о римлянах, процветавших во времена правления ее, Клеопатры, предков. Не так давно Клеопатра бродила за воротами дворца, слушая, как египтяне называют Авлета любителем римлян. Она видела римлянина, умершего от их рук. Клеопатра пыталась отогнать видение: безжизненный взгляд и обмякшее тело бедолаги Кельсия, найденного мертвым во дворе его собственного дома вскоре после того, как он убил кошку — оплошность чужеземца, распалившая гнев египтян. Но образ этого человека вновь и вновь вставал перед ее внутренним взором вместе с безмятежным мертвым лицом отца. Теперь Авлет уже никогда не сможет прийти ей на помощь. Никто не сможет прийти ей на помощь. Она была одна, она была царицей, она была фараоном.

Несгибаемая Реджедет не выказала ни малейшего удивления при виде огромной толпы, скопившейся везде, где нашелся хоть один клочок твердой почвы, на который можно поставить ногу. Выражение лица верховного жреца тоже не изменилось. И эта бесстрастность заставила Клеопатру вздрогнуть.

Когда ладья подплыла ближе к толпе, Клеопатра чуть успокоилась, заметив греческих военных наместников из соседних областей страны, а также египетских чиновников под стягами храмовых советов от каждого нома, представлявших свои округа. Хотя, с другой стороны, в этой части Египта национальность не была гарантом верности.

Должностные лица расселись на скамьях, расположенных ярусами, которые были установлены по обоим берегам реки, так что все зрители могли свободно видеть, как бог-бык пересекает Нил, направляясь навстречу своему священному предназначению. Перед скамьями сидели на корточках или скрестив ноги крестьяне из прибрежных деревень, которые побросали свои утренние работы ради великого зрелища.

— Мы ожидали, что на церемонию придет тридцать тысяч человек, — прошептал жрец на ухо Клеопатре, когда ладья медленно развернулась, направляясь прямо к Бухеуму. — Но мне кажется, их уже больше.

«Несомненно, на меня не нападут в этот священный день перед лицом такого множества свидетелей», — убеждала себя Клеопатра, затаив дыхание и внимательно выискивая в лице жреца намек на предательство. Но он просто глядел вперед, подставив лучам солнца морщинистое коричневое лицо. Клеопатра рассматривала красное одеяние Реджедет, гадая, не скрывается ли в его широких складках нож. Затем царица снова перевела взгляд на толпу — тридцать тысяч человек, которые ненавидят греческих тиранов. Она невольно оперлась о плечо жреца.

— Ты больна, госпожа? — спросил он.

— Нет, я просто плохо спала ночью, — отозвалась Клеопатра, вложив в слова куда больше уверенности, нежели испытывала на самом деле.

Маленький коричневый жрец был ненамного выше царицы. Он взял ее за руку и наклонился поближе.

— Сон вовсе не нужен, владычица, — произнес он на египетском наречии. — Храм — это место, куда фараон приходит, чтобы найти единение с Ка, его божественным духом, который дает ему божественное право царствовать. Если единение было успешным, то сон не нужен. — Он отвернулся от царицы, подставив щеку свету и теплу, которые излучал бог, движущийся с востока. Глаза жреца были закрыты, и он ясно давал понять, что дальнейшего разговора не будет.

«Что же теперь?» — думала Клеопатра. Ее подвергли испытанию, а у нее не было ни малейшего способа узнать, выдержала ли она это испытание. Если Клеопатра и соединилась с Ка минувшей ночью, то дух не оставил никаких свидетельств этого. Она чувствовала себя усталой, опустошенной и испуганной. Желудок болел, голова трещала так, словно невидимые руки с силой сдавливали лоб и затылок, руки дрожали, ноги норовили подкоситься. Ей едва удавалось заставлять себя стоять прямо. Взяв пример с жреца и Реджедет, царица тоже обратила лицо навстречу лучам солнечного бога, молясь, чтобы его тепло стало для нее благословением. Но Клеопатра не могла найти в себе силы и взмолилась к божественной владычице, госпоже тысячи имен: «Забери мой страх!»

Однако богиня не смилостивилась; вместо этого Клеопатра была поражена еще более страшным видением. Даже если она преуспеет здесь и завоюет верность фиванцев, то какая злая судьба ожидает ее по возвращении? Разоблачение истины о смерти ее отца и обвинение в сокрытии этой смерти? Стражи дворца македонских царей или солдаты Габиния, которых деньгами переманили на службу ее юным братьям, а точнее, Потинию? Гефестион убит или, хуже того, состоит в заговоре с прочими? Она, должно быть, уже изгнана из Александрии. И не узнает об этом, пока не попытается вернуться. Что ждет ее тогда? Кинжал евнуха в спину? Вражеская армия в воротах дворца? Не было ни малейшего смысла думать сейчас об этих ужасных вещах, но у Клеопатры не хватало сил окончательно прогнать их из мыслей. Она сделала медленный глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Однако горячий воздух лишь усилил ее нервозное состояние.

«Владычица сострадания! — вновь взмолилась царица. — Как Афина, мудрейшая из богов, приходила к своему возлюбленному Одиссею во многих обличиях, всегда даруя ему помощь, наставляя его, ободряя, ведя сквозь величайшие опасности путешествия, так и ты приди ко мне ныне! Неужели мой отец ошибался, веруя, что боги будут добры к тому, кто чтит их? Владычица сострадания, я твоя дочь, и ныне я в пути. Приди ко мне, как Афина приходила к избранному своему, Одиссею. Пожалуйста, не покидай меня, всеобщая мать!»

Воды Нила, в свете полного утра принявшие голубоватый оттенок, катились вдоль бортов ладьи, словно грубо обработанные сапфиры. Едва не падая под весом священной короны, Клеопатра вынуждена была снова опереться на жреца, когда ладья вошла в гавань. Стоя у борта, ослепленная солнцем, царица ждала, когда египетский эскорт поможет ей сойти на берег. От прикосновения теплых сильных ладоней командира эскорта она почувствовала себя более уверенно.

Несмотря на потоки яркого света и тяжесть в голове, царица разглядела очертания огромного храма: гладкие колонны, блестящий, выложенный белым камнем двор и черные провалы окон, зиявшие подобно разинутым пастям. Тысячи людей ждали у врат священного места. Все они разоделись для церемонии. Ослепительно-белые одежды выделялись на фоне раскрашенных пилонов, ярко-алых, синих и зеленых; толпа чуть раздалась в стороны, освободив узкий проход для торжественного шествия. Клеопатра вдруг осознала, что ей придется пройти мимо всех этих людей. Она прикрыла глаза от резкого утреннего света, наслаждаясь мгновением темноты и чувствуя себя в этот миг в безопасности. Ей хотелось бы остаться здесь, на этом месте, и не делать больше ни единого движения.

Неожиданно головокружение перешло в кристальную ясность сознания. В сопровождении воинов, помогавших ей сохранять равновесие, Клеопатра ступила на окрашенные золотой краской сходни, один край которых крепился посредством крюков к борту ладьи, а второй прочно опирался на берег. Царица сделала несколько осторожных шагов, ощущая, как прогибаются под ногами доски. Она аккуратно ставила одну ступню впереди другой, двигаясь прямо на толпу египтян. Она слышала, как фыркнул бык, когда его копыта ударились о доски; Бухис ускорил шаг, спускаясь на берег следом за Клеопатрой, и она надеялась, что он не порвет кожаную привязь и не врежется в нее сзади.

Уверенной походкой она двинулась к воротам Бухеума. Тени колонн коснулись ее лица, давая глазам небольшую передышку от безжалостно прямых солнечных лучей. Храм был огромен. Он высился на иссушенном утесе, в недрах которого хранились мумифицированные тела сотен священных быков, обитавших в этом храме множество столетий. Клеопатра подошла уже достаточно близко, чтобы видеть: глаза всех людей в толпе обращены на нее. Любопытные взгляды этих темных глаз, словно магнит к железу, притягивались к ее лицу, но, когда она встречалась с ними взором, быстро опускались вниз, подобно ускользающим бликам на воде. Реджедет шла позади царицы, рядом с быком, и Клеопатра слышала, как жрица негромко шепчет и бормочет что-то, успокаивая животное, встревоженное присутствием такого множества народу. Страж, шагавший впереди, крикнул толпе, чтобы расступились, освободив дорогу в храм. Хотя Клеопатра знала, что этот знак внимания оказан быку, а не ей, она ощутила благодарность, ибо не сомневалась, что упадет замертво, если ей придется идти по такому узкому проходу между плотными стенами человеческих тел. Впрочем, толпу, наверное, не волновало, сможет ли царица протиснуться и остаться в живых.

Она оглянулась назад, чтобы посмотреть, не видно ли где ее собственных слуг, но увидела лишь быка; его золоченые рога отражали лучи солнечного бога. Ох, как же глупа она была! Почему она пришла сюда такой невежественной, такой неподготовленной, такой уязвимой? Ей просто не следовало этого делать. Она была царицей, и ей следовало поступать по-своему. «Бык сможет прийти в храм и сам по себе, — решила Клеопатра. — Я возвращаюсь на корабль».

Делегация встречающих из храма подошла к ней. И женщины, и мужчины были облачены в одеяния воинов бога. Блеск металлических нагрудных пластин ослепил Клеопатру, она опустила глаза и увидела лишь мускулистые ноги, обмотанные полосами белой ткани под ослепительно-белыми юбками. Она вновь вскинула взор. Некоторые из стражей носили шлемы в форме маски свирепой и воинственной богини-львицы Сехмет; львиные губы были раздвинуты в яростном рыке, злые глаза широко распахнуты. Вооруженные золотыми луками и серебряными мечами, эти воины направлялись прямо к греческой царице; восемь из них, шедшие последними, несли нечто напоминающее осадный таран — золотого цвета, но покрытый выбоинами и вмятинами.

Клеопатра подумала, что лучше всего убежать. Она повернулась, но бежать было некуда: следом за нею Реджедет вела гигантского быка, который загораживал проход своей тушей. Египетские воины подошли к царице и обогнули ее с боков, пока она наконец не оказалась лицом к лицу с гигантским сверкающим тараном. Стражи поставили цилиндр торчком и отвели в сторону. Это было не оружие, а лестница, покрытая искрящимся металлическим сплавом и увитая по бокам цветочными гирляндами. Клеопатра смотрела на странный предмет до тех пор, пока жрец не предложил ей вскарабкаться по этой лестнице. Царица стояла в нерешительности, гадая, желают ли они возвести ее наверх, чтобы закидать камнями до смерти, или же это просто часть церемонии. Она оглядывалась по сторонам в поисках советника или телохранителя, но яркий солнечный свет и головокружение мешали ей разглядеть в толпе хоть одно знакомое лицо. Она была уверена, что все смотрят только на нее. И в воцарившемся вокруг молчании Клеопатра ощутила напряженное ожидание толпы. Молясь о внезапном озарении, которое помогло бы ей спастись, Клеопатра ухватилась за боковины лестницы. Слегка успокоенная прочностью дерева, она начала подниматься, осторожно ставя одну ногу перед другой, потому что ступени были совсем маленькие. Достигнув вершины лестницы, Клеопатра окинула взглядом людское море.

Солнце ударило ей в лицо, подобно языку пламени. Царица схватилась за верхнюю перекладину и закрыла глаза так крепко, что лицо свело судорогой; девушке пришлось собраться с силами, чтобы не поддаться искушению упасть в обморок от жары и слабости.

Внезапно она осознала, что солнце не выпивает ее силу, а подкрепляет ее. Клеопатра обратила лицо вверх, подобно цветку, позволяя лучам проникать сквозь кожу. Она вздрогнула, когда жар пробежал по ее телу, словно молния; ощущение было настолько странным и бодрящим, что у Клеопатры вырвался почти неслышный смех. Втайне смеясь впервые за столь долгое время, она широко открыла рот, чтобы поймать губами благословение солнечных лучей.

И в этот миг ликования она неожиданно услышала громовой голос верховного жреца, расколовший утреннюю тишину:

— Приветствуйте царя Клеопатру, дочь Исиды, дочь Ра!

Египтяне начали выкрикивать ее имя:

— Клеопатра! Клеопатра!

Жрец снова выкликнул, на сей раз по-гречески:

— Все приветствуйте Клеопатру, дочь Александра, дочь Птолемея Спасителя, правителя Александрии и Двух Царств Египта!

Клеопатра слышала, как толпа повторяет ее имя; первые ряды собравшихся стояли так близко, что тени людей падали на ступени лестницы, а за ними толпились еще, и еще. Вскоре Клеопатре казалось, что ее имя повторяют стены храма, земля под нею, оба берега реки — восточный и западный — и сама река. Она была окружена звуком своего имени, которое словно бы плыло над толпой. Это имя звучало в каждом глотке горячего пустынного воздуха, и Клеопатра чувствовала, что этот звук наполняет ее новой силой.

Клеопатра, Клеопатра, Клеопатра. Слава своего отца.

Медленно и осторожно Клеопатра открыла глаза. Жрецы и жрицы, младшее духовенство, храмовые служки, крестьяне, воины, даже Реджедет, — все, кроме самого быка, склонились перед нею до земли.

Часть четвертая

ИЗГНАНИЕ

ГЛАВА 20

— Добро пожаловать в Александрию, сыновья Марка Кальпурния Бибула.

Клеопатра встречала юных римлян в царской Палате приемов, любимой зале ее покойного отца. На этот раз она пренебрегла предупреждением Гефестиона относительно того, что не следует принимать важных чужеземных гостей в отсутствие представителя от регентского совета ее брата. «Пусть узнают о визите римлян от своих придворных шпионов, которые кишат повсюду», — сказала она.

С того момента как было объявлено о смерти отца Клеопатры, она не произвела никаких изменений в правительстве, но уже тогда были четко определены границы власти. Евнух Потиний явился в кабинет царицы, где она сидела вместе с Гефестионом, готовя распоряжения относительно похорон царя. Потиний, уже миновавший черту среднего возраста, драпировал свое объемистое тело в пышные крашеные одежды и навешивал на себя больше золотых и серебряных украшений, нежели любая проститутка из Фаюма. Звеня всей этой мишурой, он шествовал по дворцу в сопровождении четырех слуг — двух писцов и двух рабов, которые следовали за ним хвостом. В этот день к его свите присоединились двое — военачальник Ахилла, умный и статный мужчина со смуглой кожей и белыми зубами, которого царица несколько недолюбливала, и вислогубый Теодот, невежественный традиционалист с Самоса, который ныне обучал юных братьев Птолемеев. Клеопатра удивлялась, почему Самос, прекрасный остров, подаривший миру Пифагора, гениального архитектора Теодора и баснописца Эзопа, неожиданно перестал порождать людей, чей интеллект хоть сколько-нибудь бы стоил.

Когда они вошли в кабинет, царица дала им разрешение сесть и вздохнула с облегчением, когда Потиний устроился наконец в кресле и звон его украшений затих. Церемонно подав ей копию завещания покойного царя, Потиний не произнес ни слова — ждал ее реакции.

— Весь Египет и добрая часть Рима видели этот документ, Потиний, — устало промолвила Клеопатра, вновь вернувшись к просмотру свидетельства о смерти царя. — Если ты его не подделал, то он не содержит ничего нового для меня.

— Владычица, мы пришли поговорить касательно бракосочетания.

— Кто это — «мы»? — осведомилась она, глядя на Ахиллу, который нагло улыбался.

Теодот не осмеливался встретиться с нею взглядом. «Он доставит мне немало хлопот», — подумала Клеопатра.

— Мы, регентский совет твоего брата и нареченного, Птолемея Тринадцатого.

— Чьей властью вы назначили себя регентским советом?

— Нашей собственной властью, царица. Мы — канцлер, — он указал сам на себя. — И опека над несовершеннолетним царем подпадает под наши полномочия целиком и полностью.

Клеопатра прекрасно сознавала могущество евнуха, но все же встревожилась, глядя на первого советника, который примирительно кивал в подтверждение наличия такой правительственной структуры. Царица знала, что ей нужно выиграть время; ее разум отчаянно метался в поисках стратегии, которая позволит ей взять верх над этим крючкотвором.

— Почему же ты ведешь себя столь неподобающе, канцлер? Ты врываешься ко мне в час моей скорби, в день смерти моего отца, не дав мне даже испросить утешения у богов. Я еще подумаю о том, нужен ли в правительстве такой нечестивец.

— Как это нехорошо с моей стороны! — Потиний фыркнул, уселся прямо и начал вещать, сочиняя речь на ходу: — Пусть боги быстро перенесут царя через Реку Смерти на крылатой колеснице. Пусть земные благословения следуют за ним в Дом Вечности. Пусть он предстанет перед судом владыки Осириса, властителя загробной жизни, и будет оправдан, и взойдет на божественный корабль, который унесет его в подземный мир. Пусть его вечная слава навсегда останется в памяти пребывающих в небесах и на земле.

— Пусть он в сохранности достигнет берегов земли, где царит молчание, — нервно вмешался Теодот. — Пусть владыка сияния примет к себе его божественную сущность…

— Благодарю вас обоих. Да благословят вас боги за ваши пылкие молитвы.

Ахилла подавил улыбку, когда Клеопатра оборвала говорунов. Она заметила это и безмолвно прокляла его за дерзость. Неужели он пытается добиться тайного союза с нею? В эти дни умение понимать мотивы, движущие людьми, постоянно отказывало царице. В ответ на его заговорщицкое подмигивание Клеопатра просто посмотрела ему в глаза, не выказывая ни малейших признаков того, что она вообще заметила его кривляние.

— Владычица, быть может, теперь мы все-таки сосредоточимся на интересах живущих? — снисходительно спросил Потиний. Его маленькие черные глазки казались полупрозрачными, словно ониксовые бусины. — Птолемей Старший, наследник отцовского трона, приказал нам назначить день брачной церемонии.

— Мы с ним оба, а не один только мой брат, являемся наследниками трона. И я уже царица, — возразила Клеопатра. — Полагаю, именно это ты и хотел сказать?

Потиний ничего не ответил, лишь зыркнул на нее из-под накрашенных век.

— Что касается моего брата, то он не тратит времени на то, чтобы оплакать покойного царя, не так ли? Но я, увы, не могу планировать похороны, свадьбу и коронацию в один и тот же день, — продолжала Клеопатра. — Если мы будем говорить о дне бракосочетания в день смерти царя, это, несомненно, навлечет на нас неудачу.

— И тем не менее все следует устроить согласно пожеланиям твоего отца.

Потиний теперь говорил резко, поджимая губы, в совершенно чуждой для него манере.

Клеопатра мысленно окинула взором существующее положение: она уже царица, а ее брату, чтобы стать царем, необходимо пройти церемонию.

— Не нужно напоминать мне о пожеланиях моего отца, — ответила она. — Я была рядом с ним, когда он подписывал завещание. Мы ныне соблюдаем траур; полная церемония будет признаком дурного вкуса. Согласно египетским законам, брак считается законным с момента подписания соглашения. Нет никакой необходимости в публичных зрелищах. Пусть бумаги принесут ко мне на подпись. Как вы, должно быть, знаете, я уже совершеннолетняя и не нуждаюсь в опекунах.

Она бросила на Потиния взгляд, давая ему понять, что дело, с которым он пришел к ней, исчерпано, нравится ему это или нет.

— Теперь можете идти.

— Царица, — начал Потиний, — не знаю, примет ли твой брат эти условия. Он так ждет пышной церемонии! Он считает, что ему нужно предстать перед народом. Что касается меня, то я уверен, что люди будут тронуты лицезрением мальчика-царя.

— Если мой брат желает обсудить этот вопрос, пусть явится ко мне.

— Но мы — регентский совет. Я полагаю, что мы должны все устроить здесь и сейчас, — заупрямился евнух.

— Ты заявил, что мой брат будет против моих условий. Теперь, как мне кажется, ты запутался в своих требованиях. Научись проводить границу между своими желаниями и желаниями будущего царя.

И она снова вернулась к документам, лежащим на столе, давая понять, что аудиенция окончена. Звон украшений Потиния отдавался в ее голове еще долго после того, как евнух покинул комнату. Клеопатра не произнесла ни слова.

— Ты должна совершить бракосочетание, даже если тебе удастся избежать церемонии, — промолвил Гефестион.

— Да? — переспросила она. — Я действительно должна так поступить?

У нее не было ни малейшего намерения соглашаться ни с кем из них. Ни Потиний, ни его союзники не фигурировали в ее планах на будущее, но она не была уверена, что может сказать то же самое о Гефестионе, который, когда дело доходило до внешней стороны событий, старался следовать всем традициям. «Почему, — спросила Клеопатра сама себя, — я должна участвовать в церемонии, которая продемонстрирует, что я делаю что-то в угоду моему братцу и его совету слабаков?»

— Госпожа моя, в последние годы ты заменила своего отца. Ты правила страной в одиночку. Но твой брат имеет такие же законные права на трон, как и ты.

— Я в силах вынести моего скучного брата-школяра, цитирующего Гомера, — сказала Клеопатра. — Но я не могу разделить власть с его регентским советом. Я правила этой страной вместе с отцом, а потом одна — когда мой отец потерял интерес к делам царства. Почему я должна делить корону с напыщенным евнухом, с хлыщеватым воякой, со второсортным философом и маленьким мальчиком?

— Дело в том, что закон отдает предпочтение наследникам мужского пола вне зависимости от возраста, — напомнил Гефестион.

— Законы создаются смертными и могут быть изменены, — произнесла Клеопатра. До нее, Клеопатры, в Египте уже были женщины, правившие самовластно; это подтвердилось во время ее недавнего путешествия.

— Я должен предупредить тебя, что если ты не станешь сотрудничать с регентским советом, то правительство разделится надвое. Ты уничтожишь мирный порядок, установленный твоим отцом.

— Давай не будем дурачить самих себя. Ни я, ни мой брат не правим Египтом. Рим и его требования — вот что управляет всеми нами. Я намерена продолжать политику моего отца, которую Потиний полностью отвергает. Я собираюсь заручиться поддержкой римлян.

— Но почему Рим должен поддержать тебя против твоего брата? Это будет противоречить условиям завещания твоего отца, которое римлянин Помпей поклялся провести в жизнь. Какую стратегию ты изберешь для получения их поддержки?

— Боги еще не просветили меня, — ответила Клеопатра. Именно так мог бы сказать ее отец. — Я могу сообщить тебе одно. Я не позволю этой кучке уродов манипулировать мною. Александрия слишком тесна для нас.

— В этом случае, госпожа моя, — отозвался первый советник, — будет интересно увидеть, кто покинет Александрию первым.

Клеопатре успешно удалось избежать церемонии, однако обычай и последняя воля Авлета требовали, чтобы брат и сестра заключили брачный союз. Они, будучи совершенно чужими друг другу, именовались мужем и женой во всех официальных документах, и к тому же, в соответствии с завещанием их отца, к их и без того длинным формальным титулам теперь добавлялись слова «Возлюбленный Сестры Своей» и «Возлюбленная Брата Своего». После того как документы были подписаны, Птолемей Старший, ныне царь Птолемей XIII, вертя в руках церемониальный скипетр, который он, несомненно, выудил из сокровищницы, перегнулся через стол и прошептал:

— Да благословят бессмертные наше ложе, дорогая сестра. От семени моих чресел из твоего прекрасного лона выйдет много Птолемеев.

Клеопатра смотрела ему в глаза и видела Теа — Теа, лишенную малейших признаков красоты. Клеопатра наклонилась к брату, словно намереваясь поцеловать его, но вместо этого прошипела ему в лицо:

— Это самое близкое расстояние, на которое твой торчок-недоросток когда-либо приблизится к моему лону, братец. А когда он вырастет окончательно, можешь воспользоваться им, чтобы доставить удовольствие своему евнуху. Именно этого он и добивается — чтобы я была мертва, а он стал твоей царицей.

Мальчик-царь ударил скипетром по столу, оставив длинную выбоину на его полированной поверхности. Несмотря на все старания, слугам Клеопатры так и не удалось до конца стереть этот след.

* * *

Клеопатра приказала, чтобы на дворцовой кухне приготовили побольше различных блюд и напитков для двоих сыновей Марка Бибула, чтобы те могли отведать всего, пока она и Гефестион обсуждают с ними дела. Прием римлян всегда был щекотливым предприятием; важно было сделать вид, что государство не просто стабильно, но и процветает. Любое проявление слабости перед римлянами обернулось бы недвусмысленным приглашением к захвату страны. С другой стороны, демонстрировать богатство означало соблазнять возможностью отобрать это богатство.

— Царица, мы благодарим тебя за прием, — сказал старший Бибул, молодой человек полного телосложения с безмятежным лицом.

— И за то, что этот прием оказался столь любезным, — добавил младший брат, очарованный размерами и убранством большой Дионисиевой приемной. — Наш отец шлет тебе свои приветствия.

— Я сожалею, что во время моего пребывания в Риме мне не пришлось познакомиться со знаменитым Марком Бибулом. Я и мой отец жили уединенно на пригородной вилле Помпея и почти не уделяли внимания общественным обязанностям.

Клеопатра спрашивала себя, знали ли они то, что знала она: что их отец, Марк Бибул, был посмешищем для всего Рима. Некогда он был соконсулом Юлия Цезаря, но тот настолько запугал его, что Бибул провел весь год до истечения срока службы у себя дома. Он не выходил за дверь целых восемь месяцев под тем предлогом, что ему нужно испросить совета у жрецов, гадающих по полету птиц, прежде чем присоединиться к правительству. Трусливое поведение Бибула породило шутку, что, дескать, тот год отмечен консульством Юлия и Цезаря. Но глупость, похоже, не повредила ничьей политической карьере; теперь Бибул стал наместником Сирии — выгодный пост, покинутый жадным «освободителем» Александрии Габинием.

— В провинции, где правит мой отец, сложилось тревожное положение, госпожа, и он просит твоей помощи, — сказал старший Бибул.

Хотя он обращался к Клеопатре, но смотрел при этом на Гефестиона, который лишь кивнул в сторону царицы. Клеопатра подумала, что римлянам, наверное, трудно вести дипломатические переговоры с женщиной, поскольку ни одна римлянка не была допущена к участию в правительственных делах. Неважно. Пусть учатся. Она склонила голову набок, демонстрируя интерес к его речи.

— Парфяне отказываются покидать пределы Сирии. Мы пытаемся вытеснить их в Месопотамию, но они не двигаются с места. В этой области нет римской армии, и потому мы все находимся в большой опасности. Парфяне, как хорошо тебе известно, правительница, непредсказуемы и воинственны.

Младший брат, который, похоже, лучше разбирался в том, кто из присутствующих наделен большей долей власти, объяснил Клеопатре: если римляне потеряют Сирийскую провинцию и та отойдет к Парфии, все союзники Рима, включая Египет, окажутся под угрозой.

— Мой отец требует, чтобы ты прислала ему ополчение, оставленное здесь Габинием для поддержания мира в Александрии. В твоем царстве сейчас все спокойно, в то время как наша провинция в опасности. Мы знаем, что армия все еще здесь и что эти солдаты прошли римскую военную выучку. Можем ли мы рассчитывать на твою щедрость?

Клеопатра и Гефестион обменялись быстрыми взглядами. Солдаты Габиния, невзирая на дары, пожалованные им Габинием, все еще оставались в Александрии, и само их присутствие было угрозой. Жадные наемники уже не так наводили ужас на горожан, как в былые времена, но все еще не до конца оставили свои замашки. Время от времени они предъявляли необоснованные требования к правительству, а правительство, напуганное присутствием армии, не питающей верности по отношению к законной власти, неизменно уступало им. Гефестион знал, что Клеопатра с радостью избавилась бы от них всех скопом. Это также предоставляло возможность снискать расположение Рима, шанс изменить перечень взаимных долгов и обязательств. Однако не следовало показывать, что требование Рима было для Египта скорее благом, нежели тяготой.

Царица и ее советник поняли мысли друг друга и не сказали ничего.

— Удовлетворишь ли ты просьбу моего отца и окажешь ли такую услугу народу Рима? — спросил старший брат.

Клеопатра слышала, как он пытается подавить высокомерие, сквозящее в голосе, однако попытка оказалась не слишком успешной. Младший был лучшим дипломатом — он спокойно ждал, придав своему лицу приятное выражение, совершенно уверенный в том, что их требования будут удовлетворены. Клеопатра не хотела, чтобы они начали добиваться своего силой. Будет намного лучше, если она проявит щедрость и благоволение.

— Первый советник, ты видишь какие-либо причины не удовлетворить просьбу наших друзей? Говори, если у тебя есть какие-либо сомнения. Сыновья Бибула — наши друзья и, несомненно, поймут, если найдутся обстоятельства, по которым мы не можем пойти им навстречу.

— Владычица, — произнес Гефестион тоном, который лишь она сочла чрезмерно серьезным и встревоженным. — С тех пор как твой отец был восстановлен на престоле армией Габиния, у нас в стране царит мир. Хотя в настоящее время мы ни с кем не воюем, я опасаюсь, что уход воинов Габиния подвергнет нас опасности.

Выслушав эти «новости», Клеопатра преувеличенно устало ссутулила плечи, как будто кто-то внезапно взвалил на них тяжелую ношу. Она не произносила ни слова и, казалось, пребывала в глубокой задумчивости — лишь возвела глаза к потолку.

— Царица, — заговорил младший Бибул мягким голосом. — Я не могу выступать ни за римский Сенат, ни за Помпея, ни за нынешних консулов. Но я могу сказать за своего отца, а он человек честный. Если в отсутствие армии с твоим государством что-либо случится, мой отец немедленно придет тебе на помощь. Он поддержит тебя всеми ресурсами, находящимися в его распоряжении, — а я могу тебя заверить, что этих ресурсов немало. Удовлетворив нашу просьбу, ты, как и твой отец прежде, объявишь всему миру, что ты друг и союзник римского народа. Рим никогда не забывает своих друзей.

Насколько наивен этот с виду вдумчивый человек? Будучи, вероятно, лет на пять старше ее, он по-прежнему изрекал идеалистические сентенции, которые более пристали пылкому юнцу, чем зрелому мужу. Неужели он сам верил во все, что говорил? Или он куда больше искушен в дипломатии, нежели она полагает?

Царица умоляюще посмотрела на первого советника.

— Как можем мы отказать этим людям в час их нужды?

— Если госпожа понимает опасности, сопряженные с этим, и по-прежнему желает откликнуться на сию просьбу, то мне остается лишь смириться и надеяться на лучшее, — отозвался Гефестион.

— Идите прямо к командующему армией и обговорите с ним все. Я сообщу военачальникам, что они должны повиноваться вашим приказам и немедленно следовать с вами в Сирию, в том количестве и в том порядке, в каком вы распорядитесь.

Римляне поклонились Клеопатре, а затем почти целый час рассказывали ей о последних интригах в Риме и об угрозах этого выскочки Юлия Цезаря, который собрал слишком большую армию, чтобы сохранить благосклонность римской знати. Старший сын Бибула плеснул вином на мозаичное лицо Диониса, вспомнив об оскорблениях, которые его благородный отец претерпел в тот год, когда был соконсулом Цезаря. Клеопатра почти ничего не сказала по этому вопросу, вместо этого повернув разговор на более благоприятные темы — такие, как количество мест в новом театре, который недавно возвел Помпей, и достоинства последних постановок. Все вежливо согласились на том, что римские актеры на сцене великолепно подражают своим греческим предшественникам. Это было весьма приятное завершение трудного разговора.

* * *

На следующее утро, едва пробудившись, Клеопатра узнала страшную новость: сыновья Бибула мертвы. Убиты двумя командирами наемников, которые дали ясно понять, что не имеют ни малейших намерений возвращаться в Сирию. Им очень нравилась жизнь, которую они вели в Александрии: они были женаты на прекрасных женщинах, и им платили хорошее жалованье, которое не нужно отрабатывать. Почему же они должны идти в Парфию и защищать там римский оплот? Многие из солдат Габиния были сирийцами и радовались тому, что Бибулу, ненавистному римскому наместнику, угрожает опасность. Когда братья заявили, что приказ отдала сама царица, командиры схватили их и перерезали им глотки.

Разгневанная наглостью и неповиновением солдат, Клеопатра приказала начать расследование. Не боясь ее ярости, два головореза открыто сознались в совершении этого преступления. Царица немедленно приказала арестовать их, заковать в цепи и отправить к Бибулу для того, чтобы он сам назначил им наказание. Она сказала Гефестиону, что она не желает жертвовать добрыми отношениями с Римом ради двух излишне горячих наемников.

— А что скажет по поводу этих независимых действий регентский совет? — спросил первый советник.

— Совершенно очевидно, что рано или поздно конфликт между мною и регентским советом неизбежен, — резко ответила Клеопатра.

— Ты, кажется, решительно настроена начать этот конфликт, — промолвил Гефестион.

— Когда это случится, нашим судьей и посредником будет Рим. Сенат может послать самого Бибула разрешить проблему. Ты подумал об этом? Из всех должностных лиц Рима он находится к нам ближе всех. И если те, кто убил его сыновей, останутся безнаказанными, это не сослужит мне хорошую службу.

Клеопатра тщательно обдумала этот вопрос. Гефестион не любил рисковать, поэтому ей приходилось отвергать его советы тогда, когда она считала это необходимым.

— Кроме того, эти военачальники вообще не имели права убивать кого бы то ни было. Как они посмели? Я думаю, следует сделать их участь показательным примером для остальных.

— Мне кажется, мы вот-вот дойдем до сути вопроса, — зловеще промолвил Гефестион. — Регентский совет желает видеть тебя.

— И я должна встретиться с ними?

— Тебе надлежит согласиться.

— Отлично. Впусти их.

Потиний вошел в кабинет в сопровождении Теодота, царя Птолемея XIII, которому только что исполнилось двенадцать лет, и царевны Арсинои, повыше локтя которой блестел браслет, унаследованный ею от Береники, — серебряная змея с изумрудами в глазницах. Какая наглость — надеть наследство предательницы, направляясь в кабинет царицы! Однако девочка была потрясающе красива, она очень напоминала Теа — и лицом, и роскошными формами.

Птолемей Старший был облачен в официальное одеяние, предназначенное для религиозных церемоний. Клеопатра задумалась, как далеко зашел евнух, позволяя этому мальчику играть роль царя. Низенький и пухлый, с маленькими глазками и округлым животиком, Птолемей Старший, несмотря на юные годы, уже обзавелся вторым подбородком. Не унаследовав ни одной из прекрасных черт своей матери, он был почти точной копией отца, но в нем не было артистической жилки, придававшей своеобразную притягательность причудливому характеру Авлета.

— Приветствую мою сестру и жену, — произнес он, насмешливо улыбаясь.

Они не разговаривали друг с другом на протяжении многих месяцев. Теперь он взирал на нее с чувством, которое Клеопатра приняла за обиду или негодование, хотя в поведении Птолемея сквозило также непривычное самодовольство.

— Чему мы обязаны этим визитом? — спросила Клеопатра. Она с удовольствием заменила бы слово «визит» на «вторжение», ибо именно на вторжение это больше всего и походило.

— Мы рассмотрели требование сыновей Бибула о передаче под их командование солдат Габиния; мы рассмотрели согласие царицы с этим требованием; и наконец, мы рассмотрели наказание, назначенное командирам, предположительно ответственным за злосчастное убийство братьев Бибулов. Мы пришли заявить протест относительно того, что ты не уведомила нас и не посоветовались с нами.

Потиний произнес это обвинение, не переводя дыхания. Видимо, он хорошо отрепетировал свою речь.

Пока евнух говорил, Теодот сопровождал его слова кивками.

Гефестион не замедлил с ответом:

— Царица не сочла данное дело достаточно важным, чтобы созывать официальное собрание для его обсуждения. В конце концов, она не предвидела — не могла предвидеть — последствия встречи римлян с командирами наемников.

Потиний не обратил на него внимания.

— Мы пришли сюда, чтобы уведомить тебя о серьезных последствиях этих действий, поскольку ты даже не подозреваешь, как велики ныне эти последствия.

— Вот как? — отозвалась Клеопатра, прежде чем Гефестион успел вмешаться опять. Все, у нее больше не хватает терпения на этого щеголеватого кастрата. И ей не нравился ледяной взгляд Арсинои. — Зачем понадобилось присутствие моей сестры на этой встрече? Царевна не занимается официальными делами, не так ли? Или меня опять неправильно уведомили о распределении должностей в правительстве?

Юный царь вскинул руку, окутанную складками ткани, и наставил палец на Клеопатру, выпалив:

— Она здесь, потому что она моя настоящая сестра, и жена, и товарищ. Не то, что ты!

— Мой дорогой брат, если это необходимо, я могу показать тебе наш брачный контракт, подписанный всеми присутствующими здесь, кроме этой твоей сестры. Неужели ты забыл условия завещания нашего отца?

— А ты? — закричал он. — Думаешь, ты такая умная?

Потиний положил руку на плечо царю, чтобы успокоить его. Теодот поджал губы, недовольный этим всплеском эмоций. Арсиноя теребила локон, словно не замечая недовольства Клеопатры ее присутствием. «Что они такого знают, чего не знаю я? — гадала Клеопатра. — И что этот безмозглый мальчишка хотел сказать словами «моя настоящая сестра и жена»?»

— Госпожа, боюсь, нам следует поместить тебя под домашний арест, — небрежно бросил Потиний, словно сообщая о чем-то совершенно неважном.

— Что? — Клеопатра вскочила на ноги.

— Как ты смеешь говорить с царицей таким тоном? — вопросил Гефестион. — Я позову стражу!

Он подошел к двери и распахнул ее. В кабинет вошли два охранника.

— Прошу тебя, господин, сядь, — вежливо обратился один из них к первому советнику. — Я не хочу причинять тебе вред.

— Что тут происходит? — требовательно спросила Клеопатра, ухватившись за край стола — единственную твердую вещь, оказавшуюся в пределах ее досягаемости.

— Сядь, госпожа, — повторил Потиний. — Нет необходимости проявлять эмоции. Мы должны это сделать для твоего же собственного блага. Ты взяла на себя ответственность, пообещав этим римлянам солдат. Тебе действительно следовало собрать официальное заседание. Теперь это должно быть для тебя очевидно.

— Ты просто кукла в руках этих римских ублюдков, точь-в-точь как отец! — выкрикнул Птолемей. — Он продал нас римлянам, и ты собираешься сделать то же самое. Но я тебе не позволю.

На этот раз Арсиноя успокоила брата, обняв его за плечи.

— Мы тебе не позволим, — подтвердила она.

В душе Клеопатры поднялся гнев, который она не сумела подавить. Она не могла мыслить ясно. Она вообще не могла думать. Кровь, казалось, покинула ее тело и теперь вся пульсировала в голове. Руки похолодели. Она пыталась подняться, но поняла, что вряд ли устоит на ногах.

Гефестион обратился к стражникам:

— Я требую, чтобы вы сказали, по чьему приказу вы находитесь здесь. Это — ваша царица! Вы будете сурово наказаны за то, что совершили сегодня.

— Нет, господин, мы здесь затем, чтобы защищать царицу, — ответил страж. — Солдаты Габиния собрались у ворот дворца и желают ее видеть. Они разгневаны тем, что госпожа отослала их командиров в Сирию для предания наказанию. Они угрожают разрушить дворец и сжечь город. Мы здесь затем, чтобы никто не мог причинить вред ни царице, ни ее сторонникам.

— Как я сказал, нет никакой нужды закатывать истерику, — кивнул Потиний. — Наши сегодняшние действия предприняты исключительно в интересах царицы.

— И в интересах всех остальных, — подхватил Теодот. — В данный момент Ахилла ведет переговоры с наемниками, чтобы успокоить их.

— Ты такая же, как наш отец, разве нет? — спросил у Клеопатры Птолемей. — Тогда люди стояли у ворот, требуя его отречения, а теперь они требуют того же самого от тебя.

— А кто позвал их туда, дурачок? — фыркнула Клеопатра. — Разве ты не видишь, что это сеть, сплетенная твоими хитрющими дружками? Это не я кукла, а ты, мой дорогой братец. Подожди и увидишь, как кукольник приведет тебя к ужасному финалу.

Она бросила взгляд на Потиния, страстно желая стряхнуть пощечиной румяна с его лица.

— Владычица, — произнес Потиний, поднимаясь, — ты будешь заключена в своих покоях во дворце до тех пор, пока регентский совет не придет к мнению, что тебе можно возвратить свободу, не подвергая тебя при этом опасности. Мы ведь не можем допустить, чтобы с царицей что-нибудь случилось, верно?

— Ты дурак, Потиний! — сказала Клеопатра, тоже вставая из-за стола. — Я низвергну тебя. Клянусь в этом памятью моего любимого отца! Даже после смерти Авлета его дети предают его. — Она бросила взгляд на брата и сестру. — Убирайтесь!

— Мы уходим, — ответил Потиний, собирая складки одеяния вокруг своего массивного тела и заворачиваясь в накрахмаленное цветастое полотно, словно облекаясь боевой броней. — Мы уходим, а ты остаешься. Солдаты будут стоять у твоих дверей, дабы перехватить тебя, если ты вздумаешь ослушаться.

— Да просто отдайте ее солдатам! — взвизгнул Птолемей, его толстое тело заколыхалось — точь-в-точь как у его отца, когда тот был в ярости.

Арсиноя засмеялась.

— Идемте, — промолвил Потиний, покровительственно обнимая за плечи царственных детей. — Давайте оставим царицу предаваться размышлениям.

Клеопатра повернулась к ним спиной и стояла неподвижно до тех пор, пока не услышала, как захлопнулась дверь. Когда она снова обернулась, в комнате не было никого, кроме Гефестиона, угрюмо сидевшего в кресле, да двух стражников со сверкающими мечами наголо, загораживающих выход.

ГЛАВА 21

Он всегда был усталым, но редко чувствовал потребность в отдыхе. Цезарь обдумывал этот парадокс, глядя на неширокую реку, за два дня непрерывных дождей поднявшуюся до опасного уровня. Красноватая илистая вода неслась мимо, унося время прочь от его сонных, красных от усталости глаз. Цезарь думал о греческом философе Гераклите, который сказал, что нельзя войти в одну и ту же реку дважды. Если Цезарь перейдет Рубикон, ни река, ни Цезарь, ни один из его солдат, ни сам Рим больше не останутся прежними.

Через несколько минут он и его люди могут оказаться на другом берегу, в Италии. Они ступят на родную землю как враги. Цезарь находил весьма занятным тот факт, что лишь четверть мили и пять минут отделяют его от того, чтобы развязать войну в собственной стране. Должен ли он сделать это? Должен ли он пересечь вечно меняющуюся реку, раз и навсегда оставив позади прежний мир?

Хотя вокруг Цезаря находились пять тысяч человек, он чувствовал себя одиноким. Ему уже пятьдесят один год, больше, чем самому старшему из его солдат. Он не хотел начинать войну, в особенности против собственного народа, но какой выбор ему предоставили? С ним играли, отвергая его многочисленные разумные предложения. Сенат отозвал два его легиона — предположительно для того, чтобы они присоединились к Помпею для военной кампании в Парфии, — и в знак доброй воли Цезарь отпустил их. Но Помпей не пошел на восток. Он остался в Риме, заново обучая людей Цезаря и держа их в городе, где они могли схватить Цезаря. Но только в том случае, если он, Цезарь, повинуется Сенату, сложит с себя командование и войдет в Рим как простой гражданин.

Неужели они считают его глупцом? Требуют, чтобы он распустил легионы, и в то же время настаивают, чтобы Помпей сохранил за собой свое воинство! Они действительно полагают, что он вступит в Рим без защиты — туда, где его немедленно заключат в темницу и будут судить за те непонятные нарушения конституции, которые он якобы совершил десять лет назад, если верить обвинениям?

В качестве последней попытки договориться Цезарь послал в Рим трибунов Квинта Кассия и Марка Антония, дабы они передали Сенату его, Цезаря, весьма скромные требования и предложения мира. Но Сенат запугал этих двоих, отказав им в праве вето и заставив их покинуть Рим в наемной повозке, одетыми как рабы. Блестящая возможность для Антония, подумал Цезарь. Антоний, любивший общество актеров, сыграл эту роль с удовольствием. Когда трибуны прибыли в Равенну и сообщили невероятные новости — Сенат не просто отверг предложения Цезаря о заключении мира, он также оскорбил народных трибунов, — Цезарь встал перед строем своих солдат и произнес речь.

— Они соблазнили Помпея и ввели его в заблуждение, завистливо преуменьшая мои заслуги. И все же я всегда поддерживал Помпея и помогал ему добиться успеха и признания. В недавнем прошлом Рима вооруженное воинство восстановило право трибунов на вето. Теперь вооруженное воинство отняло это право. Я был вашим командиром на протяжении девяти лет; под моим предводительством ваши усилия во славу Рима увенчались великой славой. Вы выигрывали бессчетные битвы и усмирили большую часть Галлии и Германии. Теперь я прошу вас защитить мою репутацию от поползновений со стороны моих врагов.

Солдаты уже рвались в бой за правое дело. Ему никого не пришлось просить дважды.

— На Аримин! — кричали они.

Аримином именовался город по ту сторону Рубикона, куда отбыли трибуны, дабы начать кампанию в поддержку Цезаря, — первый оплот, который Цезарь мог захватить в Италии, если решится пересечь реку и тем самым разжечь войну против своих недругов.

Он был способен на это. Способен обратить оружие против Сената и победить, способен повести этих солдат в любую страну и свергнуть нынешнее правительство — пусть даже это будет правительство Рима. Он не требовал от Сената ничего, кроме своих прав. Он предлагал распустить свои войска, если Помпей сделает то же самое. Он хотел лишь, чтобы ему позволили оставаться консулом и в отсутствие в Риме, как того пожелал народ, и с достоинством вернуться в политическую жизнь города. Но Сенат жаждал лишить его легионов, чести и прав.

В каком мире грез обитают господа сенаторы, если вообразили, что он будет потакать им?

— Господин, ты колеблешься.

Асиний Поллион, один из немногих офицеров Цезаря, наделенных одновременно и отвагой, и способностью мыслить, подошел к военачальнику и прервал его одинокие размышления. Безукоризненно вежливый, честный, с аристократической внешностью, Поллион имел лишь один изъян, с точки зрения Цезаря. Изъяном этим была его юношеская дружба с самодовольным индюком, поэтом Катуллом. Но Цезарь прощал ему этот недостаток; ему нравилось стоять вот так в компании задумчивого молодого человека и размышлять о возможных последствиях своих приказов.

Снова пошел дождь, тяжелые капли разбивались о головы двух мужчин, которые стояли на илистой отмели и смотрели на бурное течение реки.

— Я мысленно созерцаю ужасы, которые вызову своими действиями, — обронил Цезарь.

— Люди не боятся этого, — быстро ответил Поллион.

— Я оцениваю несчастья, которые может навлечь на человечество такое простое действие, как переход через реку.

— Это верно, господин, повсюду размещены гарнизоны римских солдат. Если мы перейдем реку, то бросим вызов им всем. Они должны будут либо присоединиться к нам, либо оказаться побежденными.

— Но я также оцениваю несчастья, которые навлеку на себя, если не перейду реку. Как ты знаешь, престиж всегда был для меня превыше всего, превыше даже самой жизни. Если я не сделаю то, что собрался, то, боюсь, не смогу больше оставаться самим собой.

— Как я уже сказал, люди готовы.

Так вот до чего дошло! Несчастья человеческого рода против его собственных несчастий. Он может сделать то, чего требует Сенат: сложить оружие и явиться в Рим, прямо в расставленную ими ловушку. И будет ли всему человечеству лучше оттого, что он это сделает? Быть может, это предотвратит войну, но, в конце концов, чем так уж плоха война? Мужчины любят воевать. Цезарь не разочарует тех, кто поддерживал его и верил в него.

Кто посмеет сказать, что удача Цезаря не будет благом для всего человечества?

— Ну что ж, — негромко произнес Цезарь. — Бросим жребий. Пусть игра начнется.

* * *

Клеопатра не выходила из дворца в течение двух месяцев. Ей не было предоставлено ни свободы, ни уединения; она покидала свою комнату только для ежедневной прогулки во внутреннем дворике с Гефестионом или Хармионой в сопровождении двух бдительных стражей.

Ее отстранили от участия в делах правительства, но Гефестион сообщал ей мрачные новости. Предыдущим летом истинная мать Египта, жизнедарящий Нил поднялся лишь на половину высоты своего обычного разлива. Теперь в стране не хватало пищи. Без разрешения царицы регентский совет издал указ, подписанный именами ее и ее брата, и в указе том говорилось, что зерно не будет распределяться по провинциям, а вместо этого должно отсылаться прямиком в Александрию, дабы предотвратить голод в столице. Наказанием для торговцев зерном, пойманных на поставках пищи в провинции, была смертная казнь. Народ сбегал из провинциальных номов и заполонял столицу. Те, кто оставались, либо умирали от голода, либо объединялись в шайки и поднимали мятежи. Какой выбор предоставил им регентский совет? Он защищал свои собственные интересы и интересы греков, живущих в Александрии, одновременно обрекая на голодную смерть коренное население. Клеопатра подумала о своих верных сторонниках в Фивах, которые наверняка считают, что она предала их. Но она ничего не могла поделать.

Хармиона не отходила от нее, наблюдая полным подозрения взглядом, как рабы отведывают каждую порцию, предназначенную для Клеопатры, и тщательно изучая белье и одежду, полученные из стирки, — не пропитана ли ткань тайной отравой? Хармиона даже привела во дворец старуху-нубийку, чтобы та ежедневно предсказывала судьбу царицы и изучала ее вещи в поисках проклятий, наложенных так, что неопытный глаз может не заметить их.

Клеопатра не получала никаких писем. Она требовала, чтобы послания, пришедшие для нее из внутренних областей царства или из-за границы, немедленно передавались ей, но в ответ получала лишь заверения, что ей никто не пишет. Впервые на ее памяти она была лишена доступа к сведениям, собранным хитрой шпионской сетью, которую создал еще ее отец. Ни известий от Архимеда или Аммония, ни словечка от ее знакомцев на востоке. Она была уверена, что регенты перехватывают предназначенные для нее послания.

После нескольких месяцев заточения и плохих новостей Клеопатра получила известие о том, что в Александрию прибыл старший сын Помпея, Гней.

— И я должна выйти к нему, как будто ничего не случилось? — спросила она у Гефестиона.

— Совершенно верно, как я полагаю, госпожа, — отозвался тот. — Быть может, мы сумеем использовать этот неожиданный визит к нашей пользе.

Клеопатра содрогнулась, входя в царскую палату приемов, где она и ее отец в былые времена проводили долгие часы за делами. Ее приземистого толстого братца сопровождали регенты. Потиний был облачен в свои обычные одеяния. Ахилла надел официальный наряд военачальника, а Теодот, как всегда неодобрительно поджимавший морщинистые губы, таскал на плечах мантию ученого. Что, интересно, должен был подумать римлянин при виде этого сборища комических персонажей, управляющих государством?

Гней унаследовал от отца высокий рост, классическую римскую стать и внушительную манеру держаться. Клеопатра была рада, что у нее имелось время позаботиться о своей внешности. В отсутствие прочих дел они с Хармионой совершенствовали тонкости наложения косметики, которая придавала царице достойный вид. Она по-прежнему сурьмила глаза и накладывала краску на губы и ладони. Но рабыня-банщица предложила еще полоскать волосы царицы в настое хны, чтобы усилить их блеск, и покороче обрезать волосы, обрамляющие лицо, в то время как вся остальная шевелюра искусно укладывалась в узел на затылке. Все эти изменения выставляли в выгодном свете наиболее привлекательные черты Клеопатры — зеленоватые глаза, густые темные волосы, отливающие рыжиной, сочные полные губы, четко очерченные скулы; а крупный по-мужски нос словно бы уменьшался.

Она была одета в простое платье, подчеркивавшее приятные изгибы ее тела, — наконец-то фигура Клеопатры стала женственной. Не имея возможности каждый день кататься верхом, она набрала несколько фунтов веса, и они распределились как раз в нужных местах. Клеопатра была весьма горда своей новой фигурой. Ей понравилось носить платья из изысканных тканей, украшенных длинными нитями жемчуга или застежками из крупных изумрудов. Она смешивала для себя особые ароматические масла, взяв с алхимика клятву, что он сохранит их состав в секрете. Если в прошлом она использовала все эти ухищрения, чтобы скрывать свою юность, то теперь они были нужны ей ради того, чтобы усилить ее естественное очарование.

Хотя Клеопатра и не стала красавицей, но она была более чем привлекательна и прекрасно знала это. Она замечала и взгляды, задерживавшиеся на ее лице и фигуре несколько дольше, нежели пристало рассматривать царицу, и учащенное дыхание мужчин, мимо которых она проходила, — словно они пытались насладиться не только приятным зрелищем, но и небывалым ароматом прелестного цветка.

В глазах римлянина тоже отразилось восхищение внешностью Клеопатры, и она не смогла этого не отметить. Бросив взгляд на своего брата, который, похоже, был потрясен неожиданной чувственностью сестры, она поняла, что застала его врасплох.

— Как ты похож на своего отца, — произнесла царица, позволив римлянину взять ее за руку и глядя ему в глаза чарующим взором. Она говорила с ним на латинском языке, зная, что это разозлит ее брата и регентов. — Я надеюсь, он пребывает в благополучии?

— Он благополучен настолько, насколько можно этого ожидать при сложившихся обстоятельствах, — ответил римлянин.

— Что ты хочешь сказать? Неужели он болен? — спросила Клеопатра.

Гней жестом руки отказался от предложенного ему подноса с едой и напитками. Клеопатра вспомнила, что римляне иногда поступают так, дабы подчеркнуть свои стоические убеждения, в особенности в трудный час. Ясное лицо Гнея омрачилось. Напряженным голосом он обратился к собравшимся:

— Будучи союзником моего отца и находясь в долгу перед ним за его щедрое гостеприимство по отношению к твоему отцу, покойному царю, во время пребывания оного в Риме, равно как за неустанные усилия по восстановлению законного правительства вашего государства, ты ныне должна откликнуться на просьбу моего отца. Он просит тебя немедленно снарядить для меня флот и сухопутную армию, дабы помочь Риму в борьбе против ренегата Юлия Цезаря.

— Рим воюет с Цезарем? — удивилась Клеопатра. — До нас еще не дошла эта новость. Или дошла? Как получилось, что мы не слышали об этом?

Она посмотрела на остальных присутствующих. Они отреагировали с вежливым намеком на внимание, как будто сын Помпея принес им последние известия о здоровье дальнего родственника.

— Царица, как известно всему миру, Цезарь намеревается установить свою тиранию. Этот человек безумен. Он отвернулся от Республики и конституции и начал действовать сам по себе, — негодующе произнес Гней. — Сенат почти в полном составе явился к моему отцу и стал молить его защитить государство от угрозы со стороны Цезаря. Мой отец — единственная сила, могущая стать щитом против Цезаря; он единственный, под чьим началом находится армия, способная разбить легионы Цезаря. Они обезумели от долгих лет победоносных войн и целиком и полностью порабощены Цезарем.

Потиний и Теодот начали бормотать сочувственные слова в адрес Гнея, осуждая действия Цезаря и предлагая Помпею свою безоговорочную помощь. Потиний выступил вперед:

— Царица великолепно помнит ту благосклонность, которую твой отец оказал царскому семейству в Риме. Разве не так, владычица?

— О да, — ответила Клеопатра, осознав, что Потиний уходит от обязательств по передаче Гнею армии и флота, ведя отвлекающие разговоры. — Я была всего лишь девочкой, и твой отец позволил мне ездить верхом на своей лошади, просто потому, что мне так хотелось.

— Мне известна эта история, царица, — отозвался римлянин, низко поклонившись ей, а потом вновь обратив к ней свое красивое лицо и одарив ее долгой улыбкой.

«Как удается этим римлянам сохранять белизну зубов? — гадала Клеопатра. — Они у них такие белые и острые, словно у молодых хищников. Неужели это потому, что близнецы, основавшие их город, действительно были выкормлены волчицей?»

Царица не знала, пытается ли Гней очаровать ее или завоевать ее поддержку. А может, то и другое разом? Она улыбнулась ему в ответ, в то же время спрашивая себя: если Помпей столь могуществен, то почему его сын явился в Александрию испрашивать помощи у египтян? Ведь нельзя же усомниться в том, что многочисленных римских легионов вполне достаточно, чтобы защитить Италию от ренегата Цезаря.

— И как идет война? — поинтересовалась она. — Каковы ваши успехи?

— Мой отец покинул Италию, чтобы перегруппировать свои армии в греческих землях. Он ожидает поддержки от наместника Сирии. Цезарь вторгся в Испанию. Он намеревается отобрать ее у римского народа и установить в ней свою власть.

Так значит, всего за несколько месяцев Цезарь изгнал могущественного Помпея из Италии и уже обратил свои помыслы на захват остальных римских провинций — тех, которые еще не были подчинены ему. А ведь еще и март не наступил.

— А что касательно Рима? Кто правит в городе?

Гней, похоже, чувствовал себя неуютно, как будто ему не нравилось, что его допрашивают подобным образом.

— Цезарь вошел в Рим. По его приказу солдаты ворвались в храм Сатурна и забрали оттуда казну вопреки вето, наложенному народным трибуном Метеллом, который самолично пытался остановить преступников, встав у них на пути. Ренегат конфисковал всю казну Рима для войны против своей собственной страны. Он произнес угрожающую речь, обращенную к сенаторам, сказав, что, если они слишком трусливы, чтобы править вместе с ним, он будет править один. Затем он ушел, забрав все деньги и оставив присматривать за городом своего ставленника Антония.

— Какой ужас! Какое предательство! — закудахтал Потиний.

— Значит, Цезарь взял город? — уточнила Клеопатра.

Не обратив внимания на ее вопрос, Гней продолжал:

— Цезарь недооценивает могущество моего отца. С его стороны было глупостью позволить моему отцу ускользнуть в Грецию. Помпей Великий явится с победой из восточных земель, как это было тринадцать лет назад. — Гней был готов защищать своего отца до последнего, и Клеопатра оценила эту готовность. — Мы должны застать Цезаря врасплох, если он достаточно глуп, чтобы верить, будто может выиграть войну на землях Греции!

Потиний выпрямился, напустив на себя благочестивый вид.

— Пусть Афина Паллада, чей щит подобен грому, защитит твоего отца в этой войне! Сегодня за ужином мы проведем подсчет наших кораблей и солдат, которых мы можем передать под его начало.

Выразив облегчение и признательность, Гней ушел.

— Великий человек! — воскликнул Потиний. — Не знаю, как мы сможем отказать ему!

— Внесем наш малый вклад в эту войну, помогая Риму уничтожить самого себя! — хихикнул Теодот.

Птолемей тоже засмеялся. Ахилла оставался серьезным, не сводя глаз с Клеопатры и ожидая ее ответа. Она не могла даже представить, каков их план, если он у них вообще имелся. Если бы эти глупцы не лишили ее сношений с внешним миром, она сумела бы подготовиться к такому обороту дел.

— Давайте не спешить на помощь Помпею, — сказала Клеопатра.

Она напомнила им о склонности Помпея к бездействию, о том, как Помпей сбежал прятаться в сад, в то время как Цицерон стоял у ворот его дома, взывая к нему; вспомнила, как дважды в критических обстоятельствах Помпей отказывал Авлету в помощи.

— Дорогая моя девочка, у нас нет причин оказывать помощь Помпею, если не считать того, что нас вежливо попросили об этом. Какое нам дело, выиграет эту войну Помпей или Цезарь? Если мы поможем Помпею одолеть Цезаря, пусть будет так. Если бы Цезарь обратился к нам первым, полагаю, мы тоже дали бы ему то, что ему нужно. Хотя осмелюсь сказать, что Цезарь в свои, кажется, пятьдесят лет не производит такого приятного впечатления, как молодой сын Помпея.

— Безумие становиться в этой войне на чью-либо сторону, — сказала Клеопатра, услышав в собственном голосе нотку нетерпения. — Разве вы не слышали, что я говорила? Разве вам не понятно, что Помпей проигрывает эту войну и потому, будучи в отчаянном положении, послал своего сына в Египет искать поддержки? Неужели вы ничего не понимаете в римской политике? Мы не должны предпочитать Помпея Цезарю. Если Цезарь выиграет, он покарает нас за это. Он поставит нас на колени, как будто мы ничем не лучше этих варваров-галлов.

— Что ты знаешь о Юлии Цезаре? Ты ничего о нем не знаешь. Ты только думаешь, будто знаешь! — закричал Птолемей.

Даже не бросив взгляд в сторону брата, Клеопатра обратилась к регентам:

— Говорят, что прозорливость Цезаря лежит за пределами обычных человеческих возможностей, но временами он падает наземь в кратких приступах безумия, вызванных прикосновением богов. Затем, несколько минут спустя, боги чудесным образом освобождают его, и он вновь становится Цезарем. Как мы можем мечтать о том, чтобы бросить вызов подобному человеку? Если мы должны на кого-то ставить, то только на Цезаря. Он уже прогнал Помпея из Италии.

Птолемей вскочил со своего кресла и встал перед Клеопатрой. Он выглядел уменьшенной копией Авлета, глаза его выкатились, толстое лицо побагровело от ярости.

— Если ты бывала с отцом в Риме, это еще не значит, что тебе известно все, — прошипел он. — Стоило вообще отдать тебя солдатам!

— И что же, по-твоему, мы должны сделать, брат мой?

— Мы должны сделать так, как говорит Потиний. Мы дадим Помпею то, чего он хочет, чтобы он и Цезарь уничтожили друг друга. Если бы ты не была так околдована Римом, ты поняла бы, что это лучше всего.

Он уселся рядом с Потинием, который улыбнулся вспышке мальчишеского негодования.

Клеопатра рассмеялась про себя. Несомненно, евнух грезит о том, чтобы оказаться в одной постели с Гнеем сегодня же ночью, как будто удовольствия плоти были причиной заключать государственный союз с партией, которая проиграет войну!

Мгновенное предвидение снизошло на царицу, даровав очевидное и единственное решение всех ее проблем.

— Да будет так, — произнесла она и покинула зал, оставив всех глазеть ей вслед с разинутыми ртами — так удивлены они были ее согласием.

* * *

Царица не обедала в пиршественном зале со времен мятежа солдат Габиния, но в тот вечер ее торжественно препроводили к ужину, дабы создать для сына Помпея иллюзию, будто во дворце все в полном порядке. Гней не был одурачен этим маленьким семейным сборищем. Хотя ему отвели место между Потинием и Теодотом, он настоял на том, чтобы царица села рядом с ним, «ибо она выглядит печальной и одинокой».

— Какие мысли скрываются за столь прелестным личиком? — пожелал знать Гней. — Что заботит тебя?

Что ей ответить? Возможное изгнание. Голод. Восстание против собственного брата. Гражданская война. Птолемей против Птолемея, в то время как римляне сражаются против римлян.

Клеопатра пыталась поддерживать легкий разговор с римлянином, который старательно развлекал ее, в то же самое время гадая, сколько времени ей следует просидеть за ужином, прежде чем она сможет проскользнуть в комнаты первого министра и узнать, удалось ли ему набрать людей, которые помогут ей выбраться из города.

— Царица, прошу простить меня за дерзость, но я должен кое-что узнать, — сказал Гней, наклоняясь к ней поближе, кидая взоры в вырез ее платья и щекоча теплым дыханием ее ухо, так чтобы никто не могу услышать его шепот. — Как такая красивая молодая царица терпит супружескую жизнь с маленьким мальчиком-мужем? Я не понимаю ваших обычаев. Я знаю склонность греков к незрелым юношам, но, несомненно, женщине, особенно такой дивной женщине, как ты, на брачном ложе нужен взрослый мужчина, не так ли?

Он был наделен всеми качествами своего отца, которые заставляли ее краснеть, когда она была еще девочкой. Этот рост, широкие плечи, манящие глаза, этот голос — завораживающий, чарующий. Клеопатра молчала, не отвечая на вопрос и всем сердцем желая, чтобы в этот миг она была кем угодно, только не царицей Египта. Она с удовольствием забыла бы свой долг и положение и бросилась в объятия Гнея, словно обыкновенная шлюха. Но этому не бывать. Она напомнила себе о том, что после наступления темноты ей предстоит другая тайная встреча — с теми, кто рискует своими жизнями ради ее верховной власти.

— Брак между братом и сестрой — это древний обычай фараонов, и мой предок Птолемей принял его, чтобы умиротворить коренное население Египта. Египтяне верили, что фараоны были богами и что их божественная кровь не должна была смешиваться с кровью простых смертных. Я знаю, это кажется странным, но моя семья успешно следует этой традиции почти триста лет. Я думаю, что, когда мой брат достигнет зрелости, мы с ним произведем на свет множество детей и будем жить вполне счастливо.

Клеопатра гадала, удалось ли ей вложить в свой тон достаточно убедительности. Все это время в голове ее вертелась мысль о возможных выгодах от союза со старшим сыном Помпея. Существует ли какая-либо выигрышная сделка, которую она могла бы скрепить, дав волю плотским желаниям? Было бы очень соблазнительно использовать человека, так близко стоящего к источнику могущества. Но она просто не могла убедить себя, что Помпей возьмет верх над искусным в интригах Юлием Цезарем. И все же как хотелось слегка наклониться вперед и подставить губы этому великолепному молодому человеку, сидящему рядом!

Клеопатра позволила себе еще один долгий взгляд в глаза Гнею, а затем с сожалением ушла в свою комнату, где Хармиона уже собирала ее притирания и краски для лица.

— Я хочу, чтобы ты как следует поразмыслила о трудностях этого путешествия, — обратилась к ней Клеопатра. — Это не будет похоже на изгнание, проведенное в изящном особняке Помпея. Мы обе знаем, что ты — утонченная женщина, не привыкшая к тяжелым путешествиям и жизни на открытом воздухе. А нам предстоит и то, и другое. Я не смогу обеспечить тебе ни уюта, ни безопасности.

— Что? — негромко, но возмущенно переспросила Хармиона. — Я думала, ты заботишься о твоей Хармионе. А ты хочешь, чтобы я осталась здесь и погибла от ножа Арсинои или от яда Потиния?

Она выпрямилась во весь рост. Хармиона не была высокой, но благодаря прямой осанке и величественной манере держаться казалась выше.

— Я не хочу, чтобы ты оставалась здесь, но я могу отослать тебя куда-нибудь — например, в Грецию — до тех пор, пока мы не сможем спокойно вернуться в Александрию.

— А кто присмотрит за тем, чтобы ты правильно питалась? Кто позаботится о твоем гардеробе? Ты думаешь, что в тот момент, когда тебе нужно будет выглядеть истинной царицей, солдаты и рабы смогут подобрать тебе платье? Завить волосы? Да через неделю без моих забот ты будешь похожа на обносившегося пехотинца! Ты станешь тощей, как тростинка, потому что не будешь питаться вовремя. Я тебя знаю. Я ведь растила тебя с тех пор, когда ты была еще девочкой, не забыла?

Будучи всего на одиннадцать лет старше девятнадцатилетней царицы, Хармиона продолжала играть роль строгой няньки.

Их разговор прервало появление стража, который сообщил царице, что Ахилла стоит за дверью ее комнаты и испрашивает беседы наедине. Клеопатра старательно не смотрела в сторону Хармионы, чтобы обмен испуганными взглядами не насторожил охранника. Царица не могла придумать, что ей делать. Отказать Ахилле — значит разбудить в нем подозрения. Принять — значит рисковать, что все будет раскрыто. Быть может, он уже знает о ее планах побега? Неужели ее предали?

— Скажи ему, что я приму его в передней, — сказала наконец Клеопатра стражнику.

Она понимала, что должна успокоиться, должна каким-то образом заставить себя не думать об опасных вещах, иначе нервозность выдаст ее. Необходимо надеть маску невинности. Клеопатра сидела молча, закрыв глаза и забыв даже о присутствии Хармионы. Она мысленно представляла себя совершенно спокойной, не проявляющей ни мыслей, ни эмоций. Она молилась богине: «Владычица сострадания, помоги мне надеть эту маску. Позволь спокойствию, подобно плащу, укрыть мое тело. Позволь мне проявлять лишь рассудительность там, где я испытываю тревогу. Защити меня от подозрений, и я буду чтить тебя до конца моих дней».

И все же, выходя из комнаты, она чувствовала беспокойство.

К счастью, Ахилла находился в передней один, без сопровождения стражей, — значит, он не намеревается куда-нибудь увести ее. Он был одет, как подобает воину. Несмотря на строгое облачение, он был надушен, напомажен и широко улыбался. Красивый мужчина, нет сомнений, но так не похож на римлянина Гнея! Хотя Ахилла был отличным воином, в нем все же сохранялась некая греческая утонченность. Его растил и воспитывал отец, греческий командир, но ходили слухи, что матерью Ахиллы была египетская проститутка. Видя его, Клеопатра думала, что грекам и египтянам, вероятно, следовало чаще заключать смешанные браки, настолько необычной красотой было наделено их потомство. Она жестом позволила Ахилле сесть, но он продолжал стоять. Клеопатра уселась в кресло, и он начал расхаживать вокруг нее кругами. Это показалось Клеопатре зловещим знаком. Наконец молодой полководец встал перед нею на одно колено.

— Царица, я очень смущен сегодняшней выходкой твоего брата.

— О какой выходке идет речь? — спросила она, глядя в его глаза, затененные густыми ресницами.

— О его угрозе позволить солдатам обесчестить тебя. Пока я командую армией Египта, никто из моих воинов не причинит тебе вреда. Мне кажется, мы могли бы действовать совместно, ты и я, — добавил он.

С одной стороны, Клеопатре следовало притвориться, что она признательна ему, а с другой — хотелось дать понять, что он ее не одурачил. Она все еще старалась следовать хорошему правилу: следует сдерживать слишком откровенные проявления чувств. Что ему надо? Клеопатра не произнесла ни слова.

— Я пришел предложить тебе свою защиту, — продолжал Ахилла. — Мне кажется, ты в ней нуждаешься. — Он все еще стоял на одном колене, куда ближе к ней, нежели дозволял дворцовый этикет. — Ты в опасности, — добавил он.

— Но только не в том случае, если ты назначаешь себя моим защитником, — нежно ответила царица. — Ведь тогда я буду в полной безопасности, не так ли?

— Не вижу причины, по которой мы не могли бы заключить союз, — кивнул воин.

— И какова же будет моя роль в этом союзе?

Ахилла положил руку на колено Клеопатры. Девушка застыла. Она не пыталась соблазнять этого человека, как хотела бы соблазнить Гнея, но собиралась доиграть до конца эту сцену, дабы выведать его намерения.

— Ты станешь моим другом. — Последнее слово было произнесено с особой многозначительностью.

— А мой брат — друг тебе? — невинно спросила Клеопатра.

— Друг. Но ты будешь другом иного рода, куда более близким.

Она старалась отрешиться от соблазняющего взгляда Ахиллы, от его руки на своем колене, от его застенчивой улыбки — белые зубы его сверкали, как у хищника, готового вцепиться в добычу. Клеопатра подавила страх, снова воззвав к милосердию Исиды. В таких делах не следует спешить. Она не была уверена, что он не является тайным агентом Потиния. Она должна оттолкнуть его так, чтобы он держался подальше от нее достаточно долго — пока ей не удастся сбежать.

— Ты предлагаешь, чтобы мы стали любовниками. В обмен на это ты будешь защищать меня от брата, который намерен отдать меня солдатам, словно шлюху рабского сословия. Верно? Царица Египта должна будет стать твоей шлюхой!

— Госпожа, я понимаю, что ты захвачена врасплох и тебе необходимо время на раздумья, — промолвил Ахилла, вставая.

На короткий момент Клеопатра пожалела, что не заключила сделку с Гнеем. Она могла бы заставить римлянина убить эту самодовольную тварь. Быть может, она сделает это сама, когда придет время, после того как вернется в город во главе армии, которую она намеревалась собрать в провинциях против своего брата и регентов, заставивших народ голодать. Когда она поднимет людей против Птолемея и его монстров, она непременно убьет этого хлыща первым.

— Я приду завтра вечером, Клеопатра. Позволь поцеловать твою руку.

— Как пожелаешь, — ответила она. Быть может, если она подарит ему надежду, он уйдет и не вернется до назначенного часа, когда она уже будет далеко.

Ахилла взял ее руку, повернул тыльной стороной вниз и поцеловал ладонь. Потом нежно провел пальцами по предплечью и стал ласкать нежную кожу на сгибе локтя. Он припал к этой коже губами, целуя ее, засасывая, покусывая. Это вовсе не было неприятно, хотя Клеопатра не желала испытывать подобное наслаждение. Услышав тихий полузадушенный звук, который сорвался с губ царицы, Ахилла решил, что она благосклонно отнеслась к его поползновениям.

— Значит, завтра вечером? Этого времени тебе будет достаточно, чтобы принять решение?

— Посмотрим, — застенчиво промолвила она.

— Могу ли я попробовать, каковы на вкус твои губы?

Клеопатра ощутила стыдливый девичий страх, но не сказала ничего. Ахилла склонился к ней, приблизив к ней лицо. Она не остановила его. Он нежно поцеловал ее, позволив себе провести языком по ее губам.

— Завтра, госпожа моя.

Он вышел быстрой походкой, плащ развевался у него за спиной. Клеопатра молча смотрела ему вслед.

Едва Хармиона услышала, что визитер удалился, она ворвалась в прихожую, словно смерч.

— Похоже, что этот человек твердо намерен избавить меня от угрозы остаться девственницей, — сказала Клеопатра, успокаивая дыхание и стараясь вести себя беспечно, хотя никакой беспечности не ощущала. — Он и не знает, что бог уже совершил это.

— Он пытался соблазнить тебя? — переспросила Хармиона, пораженная услышанным.

— И собирается вернуться завтра вечером, чтобы довершить дело. Если я соединюсь с ним, то буду полностью в его воле. Он спокойно сможет сообщить брату о моей измене. Если мне не удастся сбежать до завтрашнего вечера и я откажу ему, он, несомненно, найдет способ разделаться со мною.

Клеопатра взяла ручное зеркальце, которое Хармиона не успела еще запаковать, и начала внимательно разглядывать свое лицо. Губы ее за последнее время сделались полными и сочными — видимо, именно такие губы любят целовать мужчины. Ей исполнилось девятнадцать лет, и она была готова к радостям любви — возможно, слишком готова. Она боялась, что плотское желание в конце концов возобладает над здравым смыслом. Она должна научиться быть более сдержанной, но знала, что это будет нелегко.

* * *

Клеопатра проснулась от приглушенного басовитого гула мужских голосов. Она лежала недвижно, боясь пошевелиться. С того момента, когда она встанет с постели и начнет осуществлять задуманную хитрость, она станет мятежником, ренегатом — Цезарем. Хотела бы она обладать его неустрашимым нравом и непоколебимой уверенностью!

Осталось меньше часа до рассвета — до условленного времени, когда караул с наружной стороны двери в ее комнаты должен быть заменен людьми Гефестиона. Клеопатра услышала шорох ткани; когда глаза ее приспособились к темноте, она увидела, что Хармиона уже встала и теперь складывает то, что еще оставалось из их личных вещей, в большую корзину для белья. Клеопатра спрыгнула с кровати, плеснула водой себе в лицо, скинула ночную сорочку из тонкого шелка и надела простую хлопковую рубашку. Не говоря ни слова, Хармиона нахлобучила себе на голову египетский парик, пристроила его поровнее, а затем надела такой же парик на царицу. В отличие от тщательно подобранного парика из девичьих локонов, который Клеопатра носила в Фивах, это были дешевые парики из конского волоса, купленные на рынке и предназначенные для тех, кто не может позволить себе ничего лучшего.

Дверь открылась, и стражи впустили в комнату женщин, которым предстояло сопровождать царицу в изгнании. Это были здоровенные бабы, способные нести столько груза, сколько потребуется. Они водрузили корзины к себе на головы и вышли. Клеопатра напоследок обвела взглядом комнату, с детских лет служившую ей спальней, свое привычное обиталище. Увидит ли она эту комнату когда-либо вновь? Девушка пыталась не думать о том, что ей пришлось оставить здесь. Что проку беспокоиться о вещах? Если она погибнет от рук Потиния и своего брата, эти самые вещи, заботливо хранимые ею, украсят ее погребальную камеру. Она повернулась спиной ко всему, что знала, и вышла прочь.

В залах и коридорах было тихо и сумрачно, дневной свет еще скрывался под темным покрывалом ночи. Беглянки шли, не зажигая света, из опасения разбудить слуг. Сидящий на корточках дворцовый служитель-египтянин поднял голову и пробормотал:

— Раненько сегодня поднялись, а?

Ему ответила сама царица. Она говорила на египетском наречии, голосом настолько смиренным, насколько могла:

— Сегодня мне позволено навестить мою мать, но только после того, как мы выстираем белье царицы.

Он понимающе улыбнулся и вернулся к своим предутренним размышлениям. Клеопатра почувствовала, как кровь быстрее заструилась в жилах. Девушке вспомнились давние дни, когда она пускалась в приключения вместе с Мохамой, пробираясь мимо этих же самых слуг и успешно ускользая от утомительных ритуалов придворной жизни. Она ощутила, как ее страх сменяется возбуждением. У нее было немало опыта в искусстве побегов из дворца. Но Хармиона, которая никогда прежде не переодевалась, скрывая свою истинную внешность, и к тому же не говорила по-египетски, напряженно вышагивала рядом, и Клеопатра опасалась, что величественная осанка Хармионы может их выдать. Две женщины плечом к плечу миновали кухни и вышли в дверь, которая вела на грузовой причал. Кухарки утренней смены уже раздували огонь в очагах, готовясь начать повседневную работу.

Оказавшись снаружи, в предрассветной темноте, Клеопатра не увидела никого из своих людей и свиты. Черный ход во дворец был безлюден, если не считать маленького каравана купцов, поставляющих еду и приправы на кухни. Уверенность, доселе поддерживавшая Клеопатру, растаяла, словно льдинка на солнце. К какому фургону ей следует подойти? Где Гефестион? Где ее сопровождающие? Неужели они в последнюю минуту передумали и бросили ее?

Страж, стоявший на помосте, подозрительно поглядывал на них. Клеопатра не хотела встречаться с ним взглядом. А вдруг это тот самый солдат, который спас ее от толпы в тот день, когда она и Мохама оказались замешанными в деле с убитой кошкой? Впрочем, с тех пор минуло почти восемь лет. Конечно же, того стражника перевели на другой пост.

Глаза девушки не так хорошо приспособились к темноте, как ей хотелось бы, а рассвет еще не начался. Она схватилась за руку Хармионы, словно испуганная маленькая девочка. Возникнув внезапно откуда-то из темноты, высокий мужчина схватил ее за локоть и прошептал, чтобы она следовала за ним. Хотя он был закутан в плащ, Клеопатра поняла, что он уже в годах, может быть, даже старше ее покойного отца. Лет шестидесяти, пожалуй. Крепкого телосложения. Грек. На голове у него была шляпа с низко опущенными полями. Он подвел беглянок к фургону и помог им забраться на заднее сиденье. Руки у него были мягкими.

Страж окликнул с помоста:

— Куда собрались, девушки?

Вопрос был задан дружелюбным, чуть игривым тоном. Мужчина в плаще тут же ответил:

— Я подвезу их на рынок. Они хотят купить рыбу из первого сегодняшнего улова. Приказ евнуха Потиния — он любит свежую треску.

Солдат засмеялся и махнул им рукой в знак того, что можно ехать. Остальные пять фургонов, запряженные лошадьми и верблюдами, выстроились вереницей. Значит, это ее, Клеопатры, отряд. Она и не подозревала ничего подобного.

Когда они проезжали в дворцовые ворота, старик помахал рукой стражникам. Фургоны двигались вперед. «Как же можно справиться с такой задачей, — подумала Клеопатра, — вывезти за дворцовые стены так много царского имущества: скот, фургоны и, вероятно, изрядное количество пищи и оружия, спрятанного под тряпьем?» Но никто не остановил их, никто не спросил, почему караван покидает дворец на рассвете.

— Привет, Клеопатра, — сказал старик насмешливым голосом, вновь пробудив ее страхи.

— Привет, — ответила царица, не зная, что и думать. Тон был очень знакомым, и все же она была уверена, что не знает этого человека.

Старик снял шляпу и плащ, повернулся и посмотрел прямо на нее.

— Аммоний! — Ее старый друг, доверенный человек ее отца, его самый верный и искусный агент. — О, я так рада тебя видеть! Как это ты умудрился так переодеться, что обманул даже меня?

— Ты не ждала встречи со мной. И сейчас еще темно. Я тоже не узнал бы тебя, если бы мне не сказали, что ты и дама немного пониже тебя ростом, незабвенная Хармиона, появитесь у черного хода дворца в этот самый час.

— Неудивительно, что нам так легко удалось сбежать, — промолвила Клеопатра.

— Это верно. Стражники часто видели мой фургон, привозящий продукты во дворец.

Клеопатра не осмеливалась оглянуться на дворец. Она смотрела вперед. Тьма на горизонте расступилась, открывая полоску бездонно-прозрачного розового неба, — погода благоприятствовала их затее.

— «Встала из мрака младая, с перстами пурпурными Эос», — процитировала Клеопатра, чувствуя, как ее дух воспаряет в небеса вместе с золотистым солнечным диском, поднимающимся над белыми городскими зданиями.

Караван выехал через южные ворота Александрии — спокойно, без малейшей задержки. Солдаты, прятавшиеся в фургонах Аммония, вылезли из-под парусины и подставили лица теплым лучам утреннего солнца. Неподалеку от города к ним присоединился маленький отряд пеших солдат и конницы. Люди, решившие связать свой жребий с судьбой царицы, обменивались словами ободрения. Клеопатра сняла парик и выпрямилась во весь рост, чтобы поприветствовать их.

Гефестион вылез из фургона и теперь восседал на лошади. За минувшие дни он проделал огромную работу, тайно распространяя известие о бегстве царицы. Отряд ее сторонников и защитников был невелик, но это было превосходное начало.

Первый советник подъехал к фургону царицы.

— Мы готовы? — спросила она.

— С нами сейчас хорошие люди, а другие хорошие люди остались позади и будут работать на нас среди наших врагов.

На юге, у причалов Навкратиса, Клеопатру и ее сторонников ждал корабль. Аммоний покинул их, намереваясь регулярно связываться с царицей.

— Ты еще получишь весточку от меня, моя милая девочка, моя дорогая царица. Когда настанет время, я пошлю к тебе Архимеда. Он теперь всегда при мне. Я разрушил его жизнь, впутав его в эти дела с вывозом товаров.

— Мне было очень грустно больше не видеть его при дворе, — отозвалась Клеопатра. — С ним все в порядке? Я уверена, что его письма ко мне перехватывали эти уроды, регенты моего братца.

— С ним все в порядке. Но я терпеть не могу куда-либо с ним ходить.

— Почему?

— Потому что все дамы собираются вокруг него и не обращают на меня внимания.

— Как мне хотелось бы, чтобы для всех нас вновь настали более счастливые времена! — вздохнула Клеопатра, вспоминая те дни, когда Аммоний и ее статный двоюродный брат приезжали ко двору и рассказывали истории об интригах в Риме. — Но я понимаю его нежелание связываться с нынешним правительством.

— Он — человек твоего отца. Но он твой родич и теперь, когда потребовалось сослужить тебе службу, станет твоим человеком. Не волнуйся. Он стал настоящим мастаком по части сбора всяких сведений. Почти так же хорош, как я сам. Но еще не совсем. Пока нет.

Клеопатра, стоя на борту судна, приветствовала своих сторонников, благодаря каждого за то, что он присоединился к ней. Когда корабль отплыл по направлению к Фивам, царица удалилась в свою каюту, чтобы проверить, как обстоит дело с ее вещами. Затаив дыхание, она откинула крышки сундуков и с облегчением убедилась, что все на месте. Это служило дополнительным подтверждением тому, что те, кому она доверила свою жизнь, были безоговорочно преданы ей. Никто, кроме Хармионы, Гефестиона и самой царицы, не знал о сокровищах, спрятанных в ее личных вещах. С раннего детства она научилась от своего отца простой истине: никогда не покидай дом без хорошего запаса денежных средств.

* * *

Во время путешествия по реке Клеопатра просыпалась рано. Нашарив в темной каюте маленькую плошку с масляным фитилем, она зажигала свет и выходила на палубу, чтобы понаблюдать, как над рекой встает нежный рассвет. Ей нравилось дышать свежим утренним воздухом — до того, как солнечный жар обрушивался на судно, подобно молоту кузнеца, с размаху падающему на наковальню, и загонял ее обратно в каюту, где она лежала весь день напролет, вялая и подавленная. Царица обнаружила, что только эти рассветные часы на палубе дают ей силу пережить день.

Гефестион часто присоединялся к ней, но в это утро она была одна, не считая нескольких матросов, занятых своими делами. Клеопатра попросила Хармиону остаться внизу и теперь могла спокойно поразмыслить, помолиться и подумать о планах на будущее. Она тосковала по своей спальне во дворце, где в открытое окно врывался ароматный воздух со Средиземного моря, по воздуху Александрии с ее умеренным климатом, с ее садами и пальмовыми аллеями.

Ни царица, ни первый советник не были подготовлены к той мере страданий, которые засуха и голод принесли людям, чье благоденствие зависело от ежегодных разливов Нила, благословлявшего поля новым слоем плодородного ила. Но на этот год жизнедарящая вода не пришла. Мать Египта, поившая плодородные берега своим молоком, в этом году отняла пропитание у своих детей. И дети Египта, испуганные, голодные и безумные, неспособные придумать иной способ выживания, нежели тот, который они знали с рождения, были охвачены паникой.

Повсюду в сельской местности люди покидали свои деревни. Земляные хижины на речных берегах, некогда населенные крестьянскими семьями, ныне стояли брошенные и растрескавшиеся, превращаясь в пыль под безжалостными ударами солнечных лучей. Жрецы некоторых египетских культов сбежали в Александрию, бросив свои святилища и храмы. Крестьяне, изголодавшиеся и разгневанные тем, что их долю того самого урожая, который они вырастили, отбирают у них и отправляют прочь, чтобы накормить население городов, захватывали храмы и другие святые места, забирали для себя и своих детей скудное продовольствие, оставленное жрецами.

Когда корабль царицы останавливался в деревнях, вытянувшихся вдоль реки, Клеопатра сталкивалась с яростью местных жителей, ведь для них она была еще одной из тех самых греческих захватчиков, из-за которых они сейчас умирают от голода. Все знали, что правительство контролирует Нил. Речные рабочие и инженеры измеряли уровень воды и вели записи, строили каналы, по которым вода поступала на поля, сооружали водяные колеса, дамбы и плотины. Некоторые полагали, что правительство Птолемеев нарочно отводит воду с их земель.

Клеопатра не бежала прочь от людской злобы, она говорила с египтянами на их языке и убеждала их, что гневаться следует на тех, кто издал указ о конфискации зерна. Иногда ей сопутствовал успех — удавалось завоевать верность тех, кто еще оставался в деревнях. Но иногда ее постигала неудача. Один человек посмотрел ей прямо в глаза и сказал: «Когда я буду сыт, у меня будут силы направить мой гнев на того, на кого надо».

Коренное население прибрежных земель прибегало к древним видам магии, чтобы вынудить богов откликнуться. Даже в предрассветные часы Клеопатра слышала бой барабанов — это подражание грому призывало небожителей послать дождь. Она видела старика, собиравшего пыль с храмовых полов, чтобы рассеять ее над умирающими посевами.

«Они должны кормить слабых, оставшихся здесь, — сказал единственный жрец, не покинувший деревню, которую как-то посетили беглецы. — Молодые и сильные ушли туда, где, как им кажется, они смогут найти пропитание».

Женщины, бледные и тощие, купались нагими в реке — древний способ соблазнить богов, чтобы те заставили воду подняться. На полях изнуренные крестьянские женщины, тоже нагие, тащили плуги по потрескавшейся бурой земле, время от времени останавливаясь, чтобы воздеть руки к небу и предложить незримому божеству то, во что превратились их тела. Царица дивилась, может ли бог изголодаться по женским ласкам настолько, чтобы прельститься этими жалкими костлявыми крестьянками. Маленькие кучки земледельцев и их детишек собирались на отмелях реки, чтобы пожертвовать свои скудные дары речному богу. Мальчик отважно бросил в реку свою деревянную игрушку. Женщина кидала безучастному богу увядшие колоски пшеницы, но бог, похоже, не обращал ни малейшего внимания на эти подношения. Другие женщины раздирали одежды и били себя в высохшие груди, моля о сострадании богиню-мать, чье изобильное плодородие порождает все живое на свете.

Клеопатра больше не могла выносить эту безмолвную трагедию. Она уронила голову на руки, пряча глаза от душераздирающего зрелища.

— Мне предстоит полагаться на верность голодных и умирающих людей, — сказала она высокому человеку, который подошел к ней минуту спустя. — Если бы я хотела сражаться с моим братом посредством мертвых костей, то собрала бы армию именно здесь.

— Сегодня мы достигнем Фив, — сказал Гефестион. — И ты увидишься со своими друзьями в Гермонтисе.

— Я боюсь, что мы обнаружим опустевший храм Сераписа, священного быка с выпирающими наружу ребрами и полное безлюдье.

— Давай молиться, чтобы это оказалось не так, — отозвался Гефестион. — Верховный жрец Пшерениптах обещал предоставить нам убежище и употребить все свое могущество на то, чтобы призвать в нашу армию сильных воинов.

— Если в Фивах еще остались сильные воины, то это — единственные сильные люди, которые сейчас найдутся в Египте, — цинично бросила царица.

Когда Клеопатра высадилась в Гермонтисе, то ее не встречала процессия здоровых, бритоголовых жрецов, полных всяческого почтения. Толпа, собравшаяся на причале, гневно выкрикивала оскорбления. Клеопатра увидела кулаки, мелькающие в воздухе над толпой, словно флаги, и вновь уронила лицо в ладони.

— Еще одна разъяренная толпа, жаждущая во всем обвинить меня, — устало обратилась она к Гефестиону. — Еще одна толпа, которую надо покорить. Я слишком измотана жарой и усталостью. Быть может, нам следует дождаться темноты и лишь тогда причалить.

— Посмотри получше, — ответил евнух. — Их крики адресованы вон тому египтянину — похоже, это надзиратель.

Чиновник-египтянин напряженно смотрел, как рабочие, закутанные в белую ткань для защиты от палящего солнца, грузят на баржу продолговатые бочонки. Этот причал охраняли двенадцать вооруженных стражников. На их лицах застыло выражение решимости, несмотря на то что столпившиеся вокруг люди называли их по именам, а равно и другими словами:

— Предатель!

— Трус!

— Греческая кукла!

Двое солдат пригрозили оскорбителям мечами, и люди шарахнулись назад. Царица смотрела, как они неохотно расходятся, недовольно ворча себе под нос.

Маленький отряд Клеопатры медленно сошел на берег под пристальными взглядами солдат, стоящих на причале. Люди шли в затылок друг другу плотной вереницей, словно волчья стая, вознамерившаяся отогнать общего врага. Царица и ее свита последовали за отрядом. На той же самой площадке Клеопатру встречали мрачный Пшерениптах и его жена, чье египетское имя невозможно было выговорить. Клеопатра встречала их во время церемонии шествия быка и была рада увидеть знакомые лица.

— Ты помнишь меня, царица? Я — та, кого вы называли Счастливый Котелок.

Именно так царица звала эту женщину по-гречески, ибо таково было значение ее имени. Счастливый Котелок достаточно хорошо знала греческий язык, чтобы порадоваться особому прозванию, которое дала ей сама царица.

— Вы выглядите здоровыми, хотя и невеселыми, друзья мои, — промолвила царица.

И у жреца, и у его жены лица были осунувшимися, но непохоже, чтобы они очень страдали телесно от отсутствия пищи. Под темными глазами женщины виднелись пурпурные круги, что для египтянки было весьма странно.

— Госпожа, кто же может радоваться в такие времена? — вздохнул жрец. — Кому ведома мудрость богов? Я прошу прощения, что никто, кроме меня и моей жены, не пришел сюда, чтобы встретить тебя, но многие умерли, а остальные покинули наши края. А теперь то немногое пропитание, которое у нас еще оставалось, отнимается у нас сегодня, как раз тогда, когда ты почтила наш город своим приездом.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила Клеопатра.

— Царица, почва здесь особенно плодородна. В этом году мы собрали не такой большой урожай, как обычно, но с благословения богов нам удалось заготовить достаточно зерна, чтобы наши люди не погибли от голода. Мы могли бы прожить весь год, если бы нам было позволено сохранить нашу долю урожая. Но ты видишь, — он обратил спокойное коричневое лицо в сторону баржи, — то, что осталось от наших запасов, сегодня увозится в Александрию. Люди в столице пируют, в то время как те, кто выращивает хлеб, должны умирать с голоду. Они не оставили нам ничего. Ничего.

Счастливый Котелок отвернулась, чтобы ни муж, ни царица не увидели ее слез. Жрец продолжал:

— В некоторых деревнях люди восстановили обычай древних времен — приносить в жертву речному богу юную девственницу. Мы не видели такого отчаяния ни в дни своей жизни, ни в дни жизни наших отцов и отцов их отцов.

— Мы можем это остановить? — обратилась Клеопатра к Гефестиону.

Жрец наклонился к царице так близко, как только осмелился, и прошептал:

— Я знаю, почему Нил не разлился. — Тон его был торжественно-мрачным. — Когда бог доволен фараоном, река поднимается. Когда бог доволен фараоном, бог дает нам свои дары. Бог недоволен мальчиком-фараоном.

Хотя Клеопатра превосходно знала язык коренного населения, иногда она находила египетскую манеру изъясняться чрезвычайно трудной для понимания. Но она знала, что имел в виду жрец. Люди верят, что истинный фараон — посредник между богами и народом — смог бы защитить их от такого бедствия, как засуха.

— Откуда ты это знаешь? — спросила Клеопатра.

— Потому что бог Серапис, который равно любит египтян и греков, сказал мне об этом. И я распространил его послание.

— Ты хочешь сказать, что мальчик-царь неугоден богу?

— Пока мальчик не будет свергнут, бог не благословит нас разливом реки. Те, кто заставили народ голодать, должны быть наказаны.

— А угодна ли богу я? — тихо спросила Клеопатра, осознавая, что отношение к ней со стороны фиванцев целиком и полностью зависит от его ответа.

— Бог прислал тебя к нам. Ты возглавила шествие в честь священного быка, ты возвратишь нам воды Нила.

Клеопатра уже готова была сказать жрецу, что не умеет управлять дождем, но вдруг остановилась и повернулась к Гефестиону:

— Первый советник, ныне я устанавливаю новую политику относительно зерна, выращенного в Фиванской области, и она вступает в действие немедленно.

— Что ты задумала, повелительница? — уточнил он.

— Продовольствие должно остаться здесь. Вот и все. Иди к тому откормленному египтянину, рядом с которым стоит писец. Несомненно, это окружной исполнитель. Скажи ему, что царица требует вернуть груз баржи на берег.

— Он скажет, что греческий военный наместник этого нома снимет с него голову, если он не повинуется указу из Александрии.

— Можешь сказать ему, что царица снимет с него голову прямо сейчас, если он немедленно не повинуется.

— Царица, — негромко начал Гефестион, — ты навлечешь неприятности на этих людей…

— И как же я могу ухудшить их положение? Что может быть хуже, нежели медленная смерть от голода? — Клеопатра махнула начальнику своей стражи. — Иди за мной. Если кто-нибудь попробует выступить против меня, ты знаешь, что нужно делать.

Она резко повернулась, оставив Гефестиона стоять с разинутым от изумления ртом. Опомнившись, он побежал следом.

Застывшее лицо окружного исполнителя обмякло от удивления, когда к нему подошли царица, первый министр и начальник стражи. Чиновник даже огляделся по сторонам, чтобы удостовериться, что именно к нему направляется эта высокая делегация.

Сначала он просто стоял, как статуя, а потом нашел способ скрыться от решительного взгляда царицы, склонившись до земли. Солдаты последовали его примеру, разом опустившись на одно колено. Бурлящая толпа притихла.

— Встань и посмотри в лицо царице, — приказала Клеопатра, обратившись к окружному исполнителю на египетском наречии — не ради того, чтобы ему было легче понимать, поскольку все окружные чиновники прекрасно знали греческий, но ради того, чтобы ее поняли солдаты и зрители.

Исполнитель поднял голову, а затем и встал на ноги. Все прочие не осмелились подняться.

Чиновник оказался моложе, чем ожидала Клеопатра, — наверное, ему не было еще и тридцати. Должно быть, он весьма сообразителен, если в такие молодые годы достиг подобного поста. Он старался казаться старше, придавая лицу суровое выражение, как у человека, закаленного большим жизненным опытом. И все же его маленькие темные глаза временами казались то ли сонными, то ли мечтательными, возможно потому, что формой напоминали слезинки — круглые, а затем резко сужающиеся к уголкам.

— Я Клеопатра, повелительница Двух Царств Египта, дочь Птолемея Двенадцатого, происходящего от Александра Великого, который много сотен лет назад покорил эту землю и сделал ее своей.

Чиновник заморгал, не сводя взгляд с юной царицы. Он снова начал сгибаться в поклоне, но Клеопатра остановила его:

— Стой прямо и слушай меня. Прикажи портовым рабочим сгружать продовольствие с баржи.

Исполнитель смотрел на нее, словно не в силах постичь значение прозвучавших слов. Он был не из тех людей, которым позволено мыслить самостоятельно. Бросив взгляд мимо него, Клеопатра узрела вездесущий указ, приколоченный к столбу на причале: «Никто не может поступать так, как ему нравится; все устроено так, чтобы приносить благо всем, кто к этому причастен!» Клеопатра изо всех сил старалась сохранять спокойствие.

— В чем дело, окружной исполнитель? Ты не говоришь по-египетски? — осведомилась она насмешливо.

Кое-кто из солдат с трудом скрыл ухмылку. Чиновник испытующе взглянул на царицу.

— Чего ты от меня хочешь, госпожа? — вопросил он тихим, почтительным голосом, надеясь, что она потребует от него чего-нибудь другого — чего угодно, но только не подобного безумия.

— Я хочу от тебя, чтобы ты приказал сгружать зерно с баржи. Пища остается здесь, у тех людей, которые ее вырастили. Продовольствие не будет отправлено в Александрию, где и так уже скопилось предостаточно. Прикажи рабочим разгружать баржу. Быстро! Или нам всем придется задержаться тут до темноты, работая при свете лунной богини.

— Государыня, у меня прямой приказ от военного наместника. Кара за ослушание — смерть.

— Это можно понять, — кивнула Клеопатра. Она заметила, как грудь чиновника поднялась и опала со вздохом облегчения. Но царица продолжала смотреть в его раскосые глаза. Потом обернулась к начальнику своей охраны: — Убей его.

Охранник вытащил из ножен кинжал. Некоторые из солдат окружного исполнителя встали — то ли затем, чтобы защитить своего начальника от приказов царицы, то ли затем, чтобы посмотреть, как охранник убьет его. Когда солдаты зашевелились, стражники царицы двинулись вперед. Через несколько секунд напряжение стало ощутимым почти физически. Начальник стражи бросил взгляд на царицу, ожидая от нее окончательного подтверждения приказа. Царица сложила руки на груди.

— Ты выглядишь довольно откормленным, если учитывать то, что творится вокруг. И твои люди тоже.

Окружной исполнитель ничего ей не ответил.

— Отдадите ли вы пищу со своего собственного стола? — спросила Клеопатра, хорошо знакомая с повадками чиновников на местах. — Разве у вас нет в этом округе семей, чье благосостояние тревожит вас? Неужели любой из вас не зачат мужчиной и не рожден из лона женщины? Неужели у вас нет братьев, с которыми вы в детстве плескались в реке, или сестер, которые находятся под вашим покровительством?

Царица обращала свои вопросы ко всем солдатам. И пока она говорила, они склоняли головы, пытаясь спрятаться от ее глаз и ее слов.

— Моему брату, мальчику-царю, и его правительству нет дела до того, умрут ли ваши семьи с голоду, ведь сами они сыты и довольны. Но я не хочу, чтобы те, кто верен мне, страдали и умирали. Разгрузите баржу. Если военный наместник вознамерится уморить голодом всех людей в округе, я казню его собственноручно.

Клеопатра говорила со всей доступной ей властностью, но тем не менее была удивлена, что никто не пытается противоречить ей. Чиновник вздохнул и кивнул своим людям в знак того, что нужно исполнять приказы царицы.

— Мы начали гражданскую войну, — промолвил Гефестион. — А у нас нет даже армии!

ГЛАВА 22

Клеопатра рассматривала маленькую золотую монетку, на которой было отчеканено ее изображение. Художник сделал ее облик более величественным и более взрослым. Это было не совсем то лицо, которое она ежедневно видела в зеркале, но тем не менее портрет ласкал глаз. Нос изображен изрядно меньше, чем в действительности, глаза чуть побольше, зато губы почти точно повторяли очертания оригинала, а рот царица считала одной из своих самых привлекательных черт. На монете она выглядела царственной, внушительной и трагически-прекрасной. «Если люди видят меня именно такой, быть посему», — решила Клеопатра.

— Это весьма обнадеживающий знак, — сказал Гефестион. — Решение отчеканить монету с твоим изображением означает, что люди Аскалона и Синайского округа готовы принять тебя как свою царицу. Пойдет слух, что ты пользуешься огромной поддержкой за пределами Александрии. И это — без помощи армии. Немногие Птолемеи, умершие или ныне живущие, могли сказать о себе такое.

Клеопатра улыбнулась ободряющим словам евнуха и вернула ему монетку. Они сидели в маленькой комнате с узким окном, закрытым ставнями, чтобы сквозь него не проникал дневной жар, в доме, предоставленном ей населением Аскалона. Царица бежала сюда после того, как ее брат и его регентский совет официально свергли ее. Они стерли ее имя из государственных документов и запретили хождение монеты с ее изображением. Хуже того, Помпей издал постановление, в котором выносил ее брату благодарность за помощь и объявлял себя защитником мальчика. Это страшило Клеопатру куда больше, нежели свержение с престола, поскольку означало, что Рим признал ее брата в качестве самовластного правителя Египта. Однако нельзя было не учитывать, что в настоящий момент Помпей не очень-то преуспел в войне против Цезаря, который только что получил титул римского диктатора. Цезарь уже изгнал Помпея и верных Помпею сенаторов в Грецию, а теперь, если верить последним письмам от Архимеда, Цезарь вторгся в Грецию со своей армией. Было вполне вероятно, что Цезарь покончит с Помпеем раз и навсегда. Архимед заверял Клеопатру, что постановление Помпея не будет значить ничего, если Цезарь одержит в этом противостоянии победу.

— Значит, на самом деле оно и к лучшему, что Помпей не назвал себя моим защитником? — спросила она как-то у Гефестиона.

Евнух лишь задумчиво кивнул.

— Быть может, — ответил он, но в голосе его прозвучало недостаточно уверенности, чтобы окончательно успокоить Клеопатру.

В любом случае Гефестион был уверен: Клеопатре небезопасно оставаться в Египте; он уговорил ее уехать в маленький город Аскалон в Синайской области, которую ее дед отбил у иудейского царя. Гефестион заверял царицу, что тамошние жители тепло примут ее. Кроме того, это было идеальное местоположение для того, чтобы собирать многочисленные армии из восточных земель.

Отряд Клеопатры путешествовал по восточному рукаву Нила и, не достигнув Пелузия, сошел с корабля и направился в Аскалон, вновь притворившись караваном купцов. Это была надежнейшая маскировка, вполне подходящая для того, чтобы беспрепятственно войти в округ. Новым домом царицы стало белое одноэтажное здание, защищенное от нашествия песчаных барханов со стороны северной пустыни рощей финиковых пальм. Царица часто бродила по утрам в этой роще вместе с Гефестионом, глядя издали, как караванщики, до самых глаз закутанные в ослепительно-белые хлопковые покрывала, направляют в город или из города верблюдов, груженных тюками с товаром.

Помимо удобного расположения поблизости от моря, это поселение не отличалось никакими особыми достоинствами, если не считать находящихся чуть дальше к югу копей, где добывали бирюзу. По морскому побережью там и тут были раскиданы деревушки, население которых жило дарами моря. Клеопатре страстно хотелось вновь увидеть широкий зеленоватый простор Средиземного моря, но ей не дозволяли так далеко отходить от резиденции. Отсюда было лишь тридцать миль до египетской крепости Пелузий, где много столетий назад Александр Великий принимал капитуляцию персидского царя и где в настоящий момент стояла армия ее брата.

— Какие новости ждут нас сегодня, о первый советник, которого ныне нужно звать военным министром? — поинтересовалась царица.

— Быть может, титул министра иностранных дел будет более уместен?

— Ты — это весь мой кабинет министров, — улыбнулась она.

— Новости те же самые, владычица. Из-за войны между Цезарем и Помпеем мы не можем собрать армию. Боюсь, что на каждый посланный нами запрос придет тот же самый ответ — сердечное, но официальное выражение сожаления от наших соседей по поводу того, что их армии уже затребованы Помпеем. Конечно, он намеревается созвать армии со всех восточных земель, некогда покоренных им во славу Рима. Полагаю, что это надолго.

Они надеялись, что набор солдат, предпринятый Помпеем, в конце концов обернется им на пользу — ведь он мог забрать еще больше воинов брата Клеопатры. И тогда можно будет воспользоваться этой возможностью, чтобы нанести удар. На данный момент Клеопатра располагала пятью тысячами пехотинцев, тремя сотнями лучников и пятью сотнями всадников — вполне сравнимо с численностью римского легиона, с удовлетворением думала она. Но у нее не было денег содержать такую армию на протяжении долгого времени. Если боги на ее стороне, Помпей скоро заберет себе половину армии ее брата и она сможет бросить вызов оставшимся. Но если боги против нее, то ей в конце концов придется вступить в сражение против всего воинства Ахиллы — почти пятнадцать тысяч в целом. И семь тысяч из них стоят в Пелузии. А иначе — смириться с тем, что царство для нее потеряно. Но лучшее из возможных решений, о котором она молилась особенно горячо, заключалось в том, чтобы Цезарь разбил Помпея, а затем покарал ее брата и его регентов за оказание поддержки Помпею.

Ее размышления прервал слуга, который впустил в комнату какого-то человека. Клеопатра уже собралась выбранить его, но обнаружила, что смотрит в лицо, закрытое белой тканью. Что скрывается под этим покровом — живое существо или бесплотный дух? «Он» — царица предположила, что это все-таки «он», — был плотно укутан с ног до головы и шел к ней, словно живая, способная дышать мумия: мелкими напряженными шажками, очень осторожно. Клеопатра почти ожидала увидеть у него на шее амулет с изображением грифа, предоставляющий умершему покровительство матери Исиды в грядущем мире. Несмотря на трудности, которые это существо испытывало при передвижении, его внимательные карие глаза, смотревшие сквозь узкую щелочку в белых пеленах, так и рыскали по комнате.

— Назови себя, человек пустыни. Ты стоишь перед царицей, — промолвила Клеопатра.

Она была рассержена тем, что этот человек ухитрился проникнуть в комнату, которую она и Гефестион превратили в зал военных советов. По стенам здесь висели карты, а на столе лежали письма от друзей и союзников.

Человек продолжал озирать комнату, но не произносил ни слова. Быть может, он говорил только на арабском наречии, которое Клеопатра в совершенстве освоила во время переговоров с властями Аскалона и с царем Набатеи, надеясь одолжить у него побольше солдат. Она заговорила с пришельцем на этом языке:

— Сообщи мне свое имя и свое дело, или мои люди уведут тебя отсюда и будут пытать до тех пор, пока ты не заговоришь.

Не получив ответа, она повторила то же самое по-гречески.

— Неужели у тебя не найдется более теплого приветствия для старого друга? — вопросила белая фигура.

Голос звучал приглушенно из-за нескольких слоев тонкой ткани, закрывавших рот.

— Ты испытываешь мое терпение, — ответила царица. — Назови себя, или я прикажу моим стражам раздеть тебя догола.

Фигура стянула повязки с лица и головы.

— Не так-то легко и безопасно для союзника грозной Клеопатры путешествовать по Египту, дорогая моя, — сказал Архимед. — Следует принимать меры предосторожности.

— Брат!

Клеопатра порывисто обняла старого друга. Она почувствовала, как его негнущиеся, плотно обмотанные тканью руки охватывают ее тело — так мог бы обнимать ее хищник с неуклюжими когтистыми лапами, а не человек с умелыми проворными пальцами. Клеопатре стало любопытно, чем объясняется его неловкость: повязками или же тем, что она перестала быть маленькой девочкой и стала царицей.

— Сними эти ужасные обмотки, чтобы я могла посмотреть на тебя.

— Помоги мне, сестренка, — отозвался Архимед.

Он сунул в руке царице кончик белой полосы и принялся крутиться на месте, пока из-под ткани не показались его лицо, шея и плечи. Длинные каштановые волосы Архимеда прядями прилипли к потному лицу, а на макушке сбились в плотный колтун. Шея его по-прежнему оставалась длинной и стройной, как в юности, но теперь выглядела куда более мускулистой. Плечи у молодого человека были широкие и крепкие, а торс — гибкий и изящный. Клеопатра уже успела забыть исходящее от него очарование — и внешнюю привлекательность, и беспечное обаяние. Она не видела его несколько лет, с тех самых пор, как умер Авлет, а она сама была еще ребенком. Она протянула к Архимеду руки, но он отпрянул.

— Я с радостью заключил бы тебя в объятия, моя царица, но, как ты видишь, я ужасно вспотел в своем одеянии. Прости, что мне приходится держаться от тебя подальше. Это не потому, что я не рад видеть тебя, — с улыбкой промолвил он. — Я не прощу себе, если ненамеренно залью царицу потом.

Клеопатра успокоилась, поняв, что ее титул не разрушил существовавших между ними дружеских отношений. Своими словами Архимед одновременно признавал ее положение и сообщал, что оно не станет причиной для взаимного охлаждения.

— Ты пришел один, братик? — спросила она.

— Нет, вместе с весьма любопытной партией путешественников.

— Ты можешь вести себя более серьезно, Архимед? Кто твои спутники и когда я могу встретиться с ними?

— Ты должна будешь встретиться с ними, моя царица, потому что они уже служат тебе. Их общество не очень-то подобает царственной особе. Но я привлек их на нашу сторону и обещаю: их услуги будут просто бесценны.

— Братец, скажи же наконец, кто твои спутники, а не то я прикажу своим людям выбить из тебя эти сведения силой! — велела царица.

— Ты все такая же, Клеопатра, — промолвил Архимед, содрав с себя последние повязки и оставшись в коротком белом хитоне, открывавшем его длинные стройные ноги. — Выглядишь теперь как настоящая женщина. Совершенно не так, как прежде. Но в душе ты осталась нетерпеливой девчонкой.

— А ты весьма дерзок, — отозвалась она, и ей не понравилось высокомерие, прозвучавшее в ее собственном голосе. Ей по душе было его фамильярное обращение, но она осознала, что совсем отвыкла от подобных вещей.

— Прошу прощения, — проговорил он, поклонившись ей. — Извини меня, пожалуйста. Я воспользовался тем, что во времена твоего детства мне была дарована привилегия вольно обращаться с тобою. Можем мы поговорить наедине?

Клеопатра отослала стражников. Она не села рядом с Архимедом на диван, но опустилась в жесткое широкое кресло напротив него и сложила руки на коленях.

— Клеопатра, я уверен, что ты знаешь о существовании людей, которые живут в темном мире, вне всяких законов и правил, установленных другими людьми.

— Да, преступники, изгои и прочие. К чему это все?

— Преступники — это не обязательно плохие люди; они — просто люди, которые живут сами по себе, и им можно найти превосходное применение. Твой отец, да упокоят боги душу моего царя и благодетеля, в дни своей жизни нередко пользовался их услугами.

— Я не намерена оспаривать необычные методы моего отца устраивать свои дела. Его связи с различными темными личностями не раз спасали ему жизнь, — признала Клеопатра. — Помнишь милого Клодия?

— Да, весьма интересный человек. Теперь он мертв, но в свое время неплохо послужил Авлету. Именно поэтому я знал, что ты не откажешься вести дела с моими союзниками.

— Римлянами?

— Не совсем. Я вел переговоры с группой людей, которые перехватывают торговые корабли от римских берегов и до восточного порта Тир, — сказал Архимед.

— Мы собираемся вести дела с пиратами? — Клеопатра вскинула голову и рассмеялась.

— Ты, кажется, довольна этим, Клеопатра, — промолвил двоюродный брат, поддразнивая ее. — Очевидно, в твоей душе сохранилась романтическая тяга к приключениям.

— Очевидно, — согласилась она. — Что может быть романтичнее, чем царица в изгнании? Разве что царица в изгнании, которая нанимает к себе на службу пиратов.

Архимед потратил много времени, обдумывая план в подробностях. Люди, которых он нанял, начинали жизнь как честные крестьяне и мелкие купцы. Но римляне покорили и разграбили их земли, оставив этих людей нищими и озлобленными. Будучи находчивыми и не желая умирать с голоду, они приобрели корабли и начали погоню за прибылью на свой собственный лад. Поскольку Архимед знал, что из-за неурожая Клеопатре трудно прокормить свое воинство, он нанял пиратов, чтобы они поставляли припасы для армии.

— Я оценила твой план, братец, но кто будет платить за все это?

— Когда твой отец умер, у нас с Аммонием осталось небольшое состояние, которое царь оставил нам, чтобы мы могли вести его дела в Риме. Я привез тебе остаток денег. Аммоний шлет тебе свою любовь.

Какими словами могла Клеопатра отблагодарить его за этот великодушный жест?

— Ведь вы с Аммонием могли оставить эти деньги себе и бросить меня в одиночестве! Что же заставило вас прийти мне на помощь? — Клеопатра почувствовала, как горячие слезы застилают ее взор.

— Что касается меня, сестренка, то меня вела любовь к живым и умершим. А что до Аммония, то он сказал так: «Передай Клеопатре, что я вряд ли стану намного богаче. Быть может, эти деньги нужны ей больше, чем мне».

— Так редко в наши дни можно увидеть, как верность берет верх над жадностью и эгоизмом!

— Твой отец был добр ко мне. Он возвысил меня, дальнего родственника да вдобавок незаконнорожденного, до статуса родича и друга.

— Тогда почему ты оставил службу у нас, когда мы с отцом вернулись из изгнания? Почему мы не видели тебя при дворе так много лет?

Царица изо всех сил пыталась скрыть недовольство, вызванное воспоминаниями о той боли, которую причинило ей исчезновение двоюродного брата из ее жизни. Он ведь даже ни разу не приезжал в гости! Когда она спросила у отца, почему Архимед больше не с ними, Авлет пробормотал: «Он мужчина и должен сам проложить себе дорогу в жизни. Ему нужно получить образование. Он больше не может быть товарищем твоих детских игр».

— Ты действительно не знаешь причин? — спросил Архимед.

— Не знаю. Мне сказали, что ты стал мужчиной и мы больше тебе не нужны.

Он ничего не сказал, лишь окинул Клеопатру долгим взглядом.

— Ты будешь отвечать? Или ты разучился говорить за время своего долгого путешествия?

Архимед спросил у Гефестиона, можно ли ему побеседовать с царицей с глазу на глаз. Потом подвинул свое кресло поближе к креслу Клеопатры.

— Ты думаешь, я уехал по собственной воле?

— Я не знаю, что ты делал по собственной воле, брат.

Клеопатра опустила глаза. Ей не нравилась та дрожь, которую вызывал в потаенных уголках ее души взгляд Архимеда. Она была царицей, и у нее не было времени на посторонние предметы.

— Прости мне то, что я собираюсь поведать, но это правда, и я клянусь тебе в этом. Твой отец не одобрял нашу дружбу. Он отослал меня в афинскую школу изучать стратегию. Когда я закончил обучение, он не позволил мне вернуться домой и принять командование армией, а вместо этого отдал под начало Аммония в Риме.

— Это он тебе сказал?

— Нет, но Аммоний просветил меня. Авлет сказал ему, что ты — последняя надежда Птолемеев и нельзя допустить, чтобы привязанность ко мне разрушила эту надежду.

— Понимаю.

— Я ни за что не покинул бы тебя, Клеопатра, — промолвил Архимед.

Ей показалось, что он хотел взять ее за руку, но он сдержал свой порыв, а она не стала поощрять его.

— Ты привел к нам полезных людей, — произнесла царица холодным официальным тоном, освобождаясь от очарования этих блестящих карих глаз. — Позови их. Я хочу знать, кто они. На сегодняшний день с меня достаточно неожиданностей.

* * *

С первого взгляда пират Аполлодор не производил особого впечатления. Он был невысок, с необычайно квадратной фигурой, напоминавшей скорее пень, нежели человеческое тело. Однако манеры у него были такие изысканные, что он казался не разбойником, а человеком благородного происхождения, переодевшимся ради потехи в костюм пирата. Аполлодор низко поклонился царице, словно заправский придворный, и подождал, пока она не приказала ему выпрямиться. Его хитрые, постоянно бегающие глазки были непроницаемо черного цвета, и Клеопатра отнесла это на счет того, что Аполлодор, по его собственным утверждениям, появился на свет в городе Тире, хотя он также называл себя сицилийцем.

Аполлодор объяснил, что по крови он италиец, но италийского гражданства ему не было даровано. Его мать влюбилась в римского солдата, который, помимо всего прочего, обещал увезти ее с собой в Рим. Нечего и говорить, что солдат отбыл прочь вместе со своим легионом и никогда больше не возвращался.

— Я — человек всех стран. Я не принадлежу ни одной из них, но приживаюсь в любой.

— Аполлодор — первостатейный сборщик сведений, — сказал Архимед. — Ему известны все слухи, которые ходят от места рождения его матери до места рождения его отца. Я передаю ему слово, чтобы он рассказал о войне между двумя римскими полководцами.

— Царица, я пересек множество морей и выжженную солнцем пустыню, дабы поведать тебе следующую новость: Помпей наголову разбил Цезаря у македонского города Диррахия.

Как любой опытный рассказчик, он сделал эффектную паузу, чтобы дать царице переварить это сообщение.

— Долгое время казалось, что боги оставили Цезаря. Он и его люди пережили небывало холодную зиму в Греции, отрезанные от запасов продовольствия и нуждаясь буквально во всем, в то время как Помпей и его люди жили подобно царям в изгнании. Цезарь постоянно пытался вызвать Помпея на бой, но тот не желал вступать в военные действия. Он слишком удобно устроился, забирая продовольствие из восточных земель — земель моего народа, которые он завоевал и теперь безжалостно грабил. Наконец Цезарь уготовил Помпею ловушку около Диррахия, но два галльских дезертира из армии Цезаря продали эти сведения Помпею, который сумел отразить нападение Цезаря и разбить его.

Клеопатра собралась с силами, пытаясь сосредоточиться на подробностях рассказа Аполлодора, но не сумела отделаться от мысли о том, как этот неожиданный поворот событий скажется на ее собственном положении. Она посмотрела на Архимеда, но двоюродный брат, судя по всему, был слишком захвачен услышанным и не обратил внимания на царицу.

Аполлодор продолжил:

— Цезарь бежал в Фессалию, где к нему присоединились еще два легиона. Однако армия Помпея по-прежнему превосходит людей Цезаря в соотношении два к одному. Говорят, что воинство Помпея так велико, что даже богам, которые видят все, было бы сложно окинуть взглядом все войско целиком. Теперь Помпей направился в Фессалию, где он, несомненно, покончит с Цезарем.

Клеопатре вспомнились годы детства, когда она трепетала от восторга, слыша доклады о военных действиях, — они всегда звучали так потрясающе! Но никогда они столь напрямую не были связаны с ее собственной судьбой.

— Что же все это означает для нас? — спросила она у Архимеда.

— Друг мой, ты не оставишь нас, чтобы мы могли обсудить наши личные дела? — обратился тот к Аполлодору.

После того как пират вышел, в комнате повисло молчание, которое никто не решался прервать. Наконец Клеопатра встревожено произнесла:

— Защитник моего брата поверг Цезаря и ныне правит миром. Что это значит для меня, родич?

— Ты понимаешь, что это значит, Клеопатра, — мрачно отозвался Архимед. — Мы должны нанести удар. Твой план, построенный на том, что Цезарь одержит верх и накажет твоего брата за поддержку, оказанную Помпею, провалился. Мы должны быстро перестроиться, подсчитать количество людей в нашей армии и напасть на Пелузий.

— Сейчас? Мне нужно больше времени. Мне нужно больше солдат.

— Если ты будешь выжидать, то обнаружишь, что тебе придется вести войну и с твоим братом, и с Помпеем одновременно. Если ты предпримешь нападение сейчас и добьешься успеха, ты будешь в Александрии прежде, чем Помпей вернется в Рим.

— Но что тогда?

— Если твой брат будет побежден, Помпею волей-неволей придется поддержать тебя. Какое ему дело, кто сидит на троне Египта, пока у правителя не перевелись деньги в казне?

— Но Цезарь пока еще не разбит окончательно, — возразила Клеопатра.

Как она могла так ошибиться? Кто мог поверить, что вечно бездеятельный Помпей окажется таким же неистовым и честолюбивым баловнем богов, как Юлий Цезарь?

— Судя по всему, с Цезарем покончено. Должны ли мы ждать, пока труп остынет, и лишь потом начинать действовать? Это не похоже на тебя, Клеопатра, — так тянуть время. Ты должна либо нанести удар, либо отступить и жить в изгнании, предоставив твоему брату править Египтом.

— Родич, я готова нанести удар, — ответила она, стараясь собраться с мужеством. — Но в данный момент — и я надеюсь, что этот момент быстро минует, — я боюсь.

Архимед взял ее за руки и помог встать. Заглянув Клеопатре в глаза, он обнял ее, крепко прижав к себе. Пальцы, освобожденные от повязок, нежно поглаживали ее спину. Тепло его тела и ровное биение сердца немного уняли страхи Клеопатры. Архимед позволил ей уткнуться лицом в его грудь и стоять так — она не знала, как долго — до тех пор, пока к ней не вернулось душевное равновесие. Он ласково прошептал ей на ухо:

— Мы должны быть готовы к победе.

* * *

Царица и ее армия встали лагерем в тени горы Касий, в четырех милях от форта Пелузия. В этот день они вышли маршем из Аскалона, намереваясь остановиться на ночь, чтобы поспать и восстановить силы, и на рассвете начать штурм крепости. Два дня они разрабатывали этот план и один день потратили на длинный переход.

Силы противоборствующих сторон были неравны. У Клеопатры — почти на две тысячи человек меньше, чем у Ахиллы, но Архимед и ее советники, похоже, не очень беспокоились по поводу преимущества, имеющегося у противника.

— Воины твоего брата — это в основном ленивые египтяне, которые презирают своего царя-грека, — объяснял Архимед. — Твои солдаты — либо люди, которые сами предложили тебе свою верность, либо наемники, которым хорошо заплачено.

Она не знала, кому верить, поэтому решила доверять только своей интуиции, которая подсказывала, что Клеопатра должна пойти войной на своего брата и как можно скорее одержать над ним победу.

На закате они принесли должные жертвы богам, и царица со своими военачальниками поужинала мясом убитых животных; луна, в эту ночь почти полная, озаряла их пиршество холодным искрящимся светом. Клеопатра обратилась к своим солдатам с короткими речами на их родных языках, а затем удалилась к себе. Она намеревалась препоручить себя богам и отправиться спать. Но после ужина она ощущала во всем теле изнеможение и оживление одновременно. Она была готова к победе, но была также готова и к гибели.

— Быть может, это мой последний день на земле, — сказала она Архимеду.

Солдаты установили для нее шатер, достаточно большой, чтобы она могла выпрямиться в нем во весь рост. Внутри размещались квадратный стол и два складных походных кресла, а равно и матрас, дабы царица могла прилечь. Хармиона, которая настояла на своем участии в кампании, застелила его одеялами. Снаружи доносились голоса солдат, готовящихся к битве, скрежет клинков, затачиваемых о камень, звон начищаемых до блеска доспехов, мягкое пофыркивание лошадей, которых обтирали и смазывали маслом перед завтрашней схваткой.

— Нет причин полагать, что мы не сможем выиграть, — промолвил Архимед. — Я не могу сказать точно, с каким количеством вражеских воинов нам предстоит столкнуться, но разведчики доносят, что Ахилла разместил в форте шесть тысяч человек. Он может подтянуть еще около пятнадцати тысяч. Но на это уйдет много дней, потому что ему придется еще созывать их из всех провинций. На данный момент ставки почти равны, а на нашей стороне боги и все, что есть на свете правого и благого.

— А если мы потерпим поражение? — спросила Клеопатра.

Она не хотела думать о неудаче. Она постоянно успокаивала свои страхи напоминаниями о давнем предсказании старух, о сне, в котором Птолемей Спаситель превращал ее в орла, о заверениях жрецов, что боги будут с нею в ее войне против брата. Не то чтобы ей не хватало веры; просто практическая сторона ее разума разрабатывала запасной план действий на тот случай, если битва все-таки будет проиграна.

— Мы не можем потерпеть поражение, — повторил Архимед.

— У меня есть один тайный замысел, брат. Если мы проиграем, но останемся живы, я хочу, чтобы ты помог мне отточить этот план. Я добьюсь развода со своим братом и предложу свою руку одному из царей восточных стран.

— Кому?

— Я не знаю. Царю Понта. Царю Иудеи. Я выйду замуж за одного из них — за того, кто согласится присоединиться ко мне в борьбе против моего брата за египетский трон.

— Сестренка, эти царства захвачены Римом. Римляне не позволят начать войну против Птолемея. Так что давай приготовимся выиграть, а не проиграть.

— Архимед, боюсь, в твоей натуре не хватает практической жилки. У меня должен быть запасной план. Что ты думаешь о моем браке с царским домом Парфии или Бактрии? Быть может, такой союз положит начало царству, которое будет больше, чем Римская империя. Быть может, такой союз сумеет бросить Риму вызов и победить, — воодушевленно вещала Клеопатра, широко раскрыв глаза и чувствуя, как неистово колотится сердце.

— Теперь мы не просто торгуемся с Римом, мы уже строим планы, как бы покорить его? Ты хочешь жить среди этих диких парфян? Клеопатра, мне кажется, у тебя началась предбитвенная лихорадка. Боюсь, ты сходишь с ума.

— А что мне еще делать, если против меня сам Помпей? Откуда я знаю, насколько Помпей чувствует себя в долгу перед Потинием за пятьдесят кораблей и пять сотен солдат Габиния? — спросила она, повторяя вслух аргументы, которые уже звучали у нее в голове тысячу раз. — Но если я выйду замуж за царя, обладающего богатством и могуществом, Помпей может принять мои требования всерьез.

— Мне не нравятся эти разговоры о твоем браке с каким-нибудь варварским царем, — сердито бросил Архимед.

— Ну что ж, до этого может и не дойти. Даже если мы не выиграем эту битву, даже если мой брат возьмет меня в плен, я все же могу найти способ в нужный момент разоблачить перед Помпеем антиримские настроения Потиния. Быть может, я смогу действовать через сына Помпея, Гнея. Я ему, кажется, нравлюсь.

— Вот как? — сухо сказал Архимед.

— Да. Он пытался соблазнить меня, когда был у нас во дворце.

— Клеопатра, я никогда не думал, что ты настолько наивна. Неужели ты думаешь, что мимолетные сексуальные желания мужчины могут повлиять на его политический выбор, тем более вопреки воле его отца? В особенности если его отец — самый могущественный человек на земле? Ты умная девушка, но очевидно, что ты ничего не понимаешь в мужчинах.

Она ощутила острый укол истины в его словах. Он был прав; беспощадная правота ее слов нанесла по гордости Клеопатры тяжелый удар, разрушив ту уверенность, которая начала было зарождаться в ее душе. Да, она, должно быть, переоценила свою власть над Гнеем. Безнадежность сомкнулась вокруг Клеопатры, точно погребальный саван, лишая ее душевных сил. Неужели она переоценивала свои возможности? Неужели она, молодая женщина двадцати одного года от роду, к тому же не самая красивая женщина на свете, настолько глупа, чтобы считать, что она может управлять мужскими желаниями с целью заключения политического союза? Как ей поверить, что она, не имея никакого военного опыта, может командовать армией и даже выиграть сражение?

— Быть может, мне следует провести эту ночь, молясь и принося жертвы богам, — угрюмо промолвила Клеопатра. — Если это последняя моя ночь, вероятно, мне следует очистить душу перед встречей с небожителями.

— У меня есть мысль получше, — возразил Архимед. Он притянул ее к себе и запустил руки в ее волосы, заставляя девушку поднять голову и посмотреть прямо ему в глаза. — Если это наша последняя ночь в мире живых, давай проведем ее так, как должны проводить ночи женщина и мужчина.

Он поцеловал ее — сначала осторожно. Потом рот его приоткрылся и язык скользнул между губ Клеопатры. Хотя разум царицы пытался протестовать против того, что они собирались сделать, тело ее, ослабевшее и дрожащее, было готово уступить желаниям Архимеда. Новое чувство заполонило ее. Она позволила его губам и рукам продолжать свою работу, чувствуя, как растет в его теле напряжение и нетерпение. Когда Архимед разрешил ей сделать вдох, Клеопатра тихо произнесла:

— Нет, нельзя.

— Неужели тебе не кажется, что именно так царица и женщина должна провести свою последнюю ночь в мире смертных?

— Но я не могу принадлежать тебе.

— Если учитывать то, что может случиться сегодня, и то, что мы чувствуем сейчас, то какое нам дело до таких мелочей?

— Но что, если мы останемся живы? Что тогда станет с нами?

— Ты не можешь быть моей женой. Но, Клеопатра, любовь моя, неужели ты действительно веришь, что боги желают, чтобы ты подавляла свои женские желания? Неужели ты действительно считаешь, что женщины твоей династии довольствовались одними только своими мужьями-братьями?

— Не знаю, — ответила она, чувствуя, как кровь приливает к щекам от стыда при воспоминаниях о Беренике и ее развлечениях с девушками, которые служили ей.

— Клеопатра, ты так умна, но так мало знаешь о человеческой природе. Ты можешь быть моей так, как никогда не будешь принадлежать мужу, за которого выйдешь по политическим соображениям. Много лет я ждал, когда ты станешь женщиной. Сможешь ли ты отрицать, что судьба давным-давно связала нас?

— Но мой отец упреждал против этого.

— И я буду держаться вдали от тебя, — согласился Архимед. — Но когда тебе понадобится моя помощь, я приду. Как только я увидел, какой женщиной ты стала, я понял, что это предопределено. Скажи мне, разве ты не чувствуешь этого?

— Если мы станем любовниками, эта любовь обречена. Так или иначе. Неважно, погибнем ли мы завтра или останемся в живых.

— Тогда давай наслаждаться текущим мигом, — сказал он и поднял ее на руки, словно ребенка. — Ты когда-нибудь делала это раньше?

— Только один раз. Я была посвящена богу, — нервно ответила Клеопатра.

Архимед уложил ее на пуховый матрас, сел рядом с нею и начал поглаживать ее тело, лаская сначала одну грудь, потом другую. «Как он может делать это так смело, — подумалось Клеопатре, — если к царице строго-настрого запрещено прикасаться?» Она понимала причину этого запрета, поскольку позволить такие прикосновения означало потерять себя, забыть обо всем — о своем положении, титуле, царстве. И все же она не остановила его, позволив его пальцам пощипывать ее сосок; Клеопатра выгнула спину от удовольствия, потянувшись навстречу чему-то, что она не могла распознать, но чего страстно желала.

Она притянула Архимеда к себе. Настало время узнать эту часть жизни, исследовать ту темную пещеру, где жил зверь, о существовании которого Клеопатра давно знала, но чьи судорожные движения постоянно подавляла во имя долга. А сейчас рядом с нею был человек, который любил ее, который завтра может отдать за нее жизнь, если это будет необходимо.

Архимед на миг оторвался от нее.

— Ты царица, и когда-нибудь ты станешь великой, могущественной и мудрой владычицей, если того пожелают боги. Но сейчас, в эту минуту, ты дева, которой предстоит стать женщиной.

— Неужели это способно так меня преобразить? — спросила она.

— Если сделано правильно, — отозвался он, улыбаясь ей впервые за весь этот вечер. — Сейчас я сражаюсь сам с собою, не в силах решить, изнурять ли мне тебя страстью всю ночь напролет или же нежно заняться с тобою любовью, а затем позволить тебе спокойно уснуть.

— Будь нежен ко мне, родич, и сохрани более свирепую страсть для наших врагов. А если завтра в это самое время мы будем живы и на свободе, тогда можешь изнурять меня всю ночь напролет!

* * *

Для него было не впервой идти среди мертвых тел, но никогда прежде не видел он побежденного врага, который заставил бы его принести на поле боя подобный ураган смертей. Он был рад тому, что благодаря своему росту может хотя бы на несколько пядей отдалиться от тоскливого зрелища — от лиц мертвых и умирающих, многие из которых были ему знакомы.

— Они заслужили это, — сказал Цезарь Поллиону, угрюмо вышагивавшему рядом с ним. — Они довели меня до этого, сделали подобное неизбежным, не так ли? И это — после всех моих попыток добиться мира. Видишь этих мертвецов, Поллион? Я был бы на их месте, если бы прислушался к их требованиям и отдал мою армию.

Цезарь вздохнул и переступил через тело рослого фессалийца — одного из тех солдат, которым Помпей приказал оборонять лагерь, в то время как сам Помпей бежал. Цезарь окинул взглядом роскошь брошенного обиталища Помпея: золотые и серебряные тарелки, которые были тщеславно расставлены на столе для сенаторов, льняные скатерти, изукрашенные тонкой вышивкой, глазурованные чаши для вина, предназначавшиеся для услаждения тонкого вкуса его врагов. Эти самодовольные глупцы думали, что сегодня, в это самое время, они будут наслаждаться победным пиром.

Цезарь подумал о голоде и лишениях, которые терпели его люди весь этот год, пока сторонники Помпея жили в великолепно оборудованном лагере, наслаждаясь изобилием, словно находились в своих богатых римских особняках. Он был не таким, как они. Он не купался в праздной роскоши. И именно поэтому он сейчас жив и шагает среди трупов людей, чьей смертью его враги заплатили за спасение своих ничтожных жизней.

Он никогда не позволил бы себе злорадствовать, но сострадание к соотечественникам, которых он унизил и победил, быстро превратилось в довольство собою.

— Неужели этого нельзя было предотвратить? — риторически спросил он у Поллиона. — Они сами на это напросились!

Ужасное лето — непрерывный голод и игра в кошки-мышки с Помпеем, который отказывался вступить в сражение. В один страшный жаркий августовский день, когда Цезарь был уже уверен, что его люди либо убьют его за то, что он втянул их во все это, либо просто дезертируют, не вынеся голода и болезней, один из шпионов Цезаря вихрем ворвался в лагерь и сообщил, что сенаторы, сопровождавшие Помпея, не намерены больше терпеть его бездействие. Они были столь уверены в победе, что настояли, чтобы Помпей принял бой и, как передал их слова разведчик, «покончил с Цезарем раз и навсегда».

Еще разведчик пересказал подслушанную им речь предателя Лабьена, который заверил солдат Помпея, что армия Цезаря уже не та грозная военная сила, которая покорила Галлию, а скорее шайка измотанных наемников, готовых дезертировать в любую минуту. Далее разведчик услышал, как сенаторы делили добычу и должности, которые должны были достаться им после низвержения Цезаря. Разведчик сказал Цезарю:

— Они даже повздорили из-за твоего особняка на Священной улице, господин.

— Вот как? — отозвался Цезарь, ощущая, как в душе его растет желание примерно наказать сенаторов за такую преждевременную наглость.

— Да, господин. Каждый сенатор желает быть великим понтификом.

Поллиону, одному из офицеров Цезаря, происходящему из благороднейшей семьи, разведчик сообщил, что жадные сенаторы ссорились за право забрать себе его фамильную виллу за городом.

— Они передрались из-за нее, потому что оттуда открывается великолепный вид на море, а тамошние бани, как говорят, омолаживают тело и душу.

— И они такого низкого мнения обо мне? — хмыкнул Цезарь, обращаясь к Поллиону. — После всех этих лет? После того, как я снова и снова демонстрировал им, что бывает с теми, кто мне противится? С теми, кто оскорбляет меня? Кажется, у нас нет иного выбора, кроме как дать им то, чего они желают.

В то же утро, несколько позднее, Цезарь увидел, как люди Помпея медленно спускаются со своей позиции, расположенной высоко на вершине Фарсальского холма. Это доказывало, что ненасытные сенаторы действительно заставили Помпея отказаться от его логичного плана — позволить армии Цезаря умереть с голоду. Теперь Цезарь мог вступить в настоящую битву. Почувствовав, что ему предоставляется наиболее благоприятная возможность здесь, в холмах, где Помпей был полностью отрезан от своего сильного флота, Цезарь расположил свои войска в наиболее выгодном порядке с учетом их малочисленности. Чрезвычайно поредевший Девятый легион, сильно пострадавший при Диррахии, он расположил на левом фланге и назначил командовать им Антония. Неистовство, проявляемое молодым командиром в бою, и его пылкие речи, способные увлечь любого солдата, могли заставить десять человек считать себя непобедимее целого легиона. Верный Домиций командовал центром, а сам Цезарь расположился на правом фланге, где ему предстояло сражаться во главе своего любимого Десятого легиона.

Но, наблюдая за построением армии Помпея, Цезарь осознал, что Помпей сосредоточил всю свою конницу слева, нацелившись на правый фланг воинства Цезаря. Более того, всех своих лучников Помпей тоже поставил слева. Цезарю стало ясно, что план Помпея таков: обрушить на правый фланг армии Цезаря град стрел и расстроить его порядки, в то время как конница обойдет его и обрушится сзади.

Цезарь тайно отобрал шесть когорт, по одной с каждого своего легиона, и построил их в отдельную линию, приказав охранять тыл правого фланга. Минуту спустя, вдохновленный не иначе как божественным озарением, он приказал копейщикам целиться не в ноги вражеских всадников, но прямо в лица, как это делают парфянские дикари.

— Это будет смерть от тщеславия, — сказал он своим солдатам, которым не понравилась его идея. — Мы должны сделать что-нибудь, чтобы возместить нашу малочисленность. Обещаю вам, что эти ярко разодетые, длинноволосые вояки, которые так гордо гарцуют на своих лошадях, будут ошеломлены мыслью о том, что на их прекрасных лицах могут остаться шрамы, и немедленно повернут прочь.

Эта фраза вызвала громовой смех Антония, который великолепно разбирался в кавалерийской стратегии и хорошо знал, как гордятся всадники своим внешним видом.

Цезарь, как это у него было в обычае перед битвой, подозвал одного из своих лучших солдат, центуриона Гая Крассиния, и спросил:

— Что ждет нас сегодня?

Крассиний посмотрел на полководца с искренней преданностью, совершенно преображавшей его уродливое лицо, и сказал:

— Сегодня мы победим, Цезарь, и я буду достоин твоих похвал, живой или мертвый.

Вдохновленный такой верой и рвением, Цезарь пошел в атаку, рискнув оставить позади все обозные телеги и повозки с припасами. Если бы сражение затянулось надолго, это обстоятельство послужило бы сокрушительному поражению.

Однако все обернулось иначе. Всадники Помпея оказали стойкое сопротивление первой атаке Цезаря, но вскоре шесть засадных когорт обрушились на них с ужасающей яростью. Копья летели прямо в лица конникам. Предсказание Цезаря сбылось настолько точно, что даже в пылу битвы он не удержался от громкого смеха. Тщеславные офицеры поняли, что им грозит, развернулись и поскакали прочь, оставив в строю зияющую брешь. Цезарю оставалось только войти в эту брешь и выиграть битву. Помпей впал в замешательство и быстро отступил обратно в лагерь, оставив Цезаря гадать, может ли он доверять своим чувствам, ибо как можно ожидать подобной трусости от римского полководца? Он, Цезарь, скорее погиб бы на поле боя вместе с последними из своих солдат, нежели позволил бы себе сбежать, подобно испуганному ребенку.

Один из офицеров Помпея, похоже, тоже счел отступление позором и развернул своего коня к неприятелю. Цезарь подумал, не собирается ли этот человек перебежать в стан противника, как часто делали солдаты, видя, за кем остается победа, но офицер направился не к Цезарю. Вместо этого он налетел на Гая Крассиния, застав того врасплох, и ударил его мечом в горло. Цезарь мгновенно оказался рядом с центурионом, который уже падал наземь с коня. Поддерживая ладонью голову умирающего, Цезарь заглянул ему в глаза и сказал:

— Сегодня ты заслужил моей похвалы больше, чем кто-либо, друг мой.

И сейчас при мысли о Крассинии Цезарь ощутил, как на глаза наворачиваются слезы. Он приказал, чтобы на могиле верного центуриона был водружен особый обелиск, дабы люди будущих поколений могли приходить на это место и вспоминать его отвагу. Благородный жест, но этого вряд ли достаточно. Многие служившие Цезарю погибли за эти годы, хотя он прилагал все силы, весь свой талант, чтобы защитить их.

Поллион прервал его раздумья:

— Господин, писцы произвели подсчеты. Я хочу записать их, если ты впоследствии пожелаешь использовать их в своем отчете о сражении. Армия Помпея превосходила нас в численности приблизительно вдвое. Сорок семь тысяч к двадцати двум тысячам. Антоний, который понимает толк в подобных вопросах, согласен с этой прикидкой.

Цезарь обвел взглядом брошенный лагерь Помпея. Здесь остались лишь рабы да обозная команда, умолявшие победителей о милосердии. Помпей, его армия и то, что осталось от римского Сената, рассеялись по ветру, словно пыль, которую домашняя хозяйка выметает через порог черного хода.

— Куда направился Помпей? — спросил Цезарь у Поллиона. — Нам это известно?

— Говорят, он и с ним еще около тридцати человек двинулись через холмы в Ларису, а оттуда к побережью, где размещается их флот. Несомненно, он проделает свой обычный трюк, попытавшись перегруппировать силы в какой-нибудь из восточных земель.

— Вот вам мои приказы. Дайте солдатам знать, что мы не будем тратить время на разграбление лагеря. К ночи следует построить укрепления вокруг холма, на тот маловероятный случай, если враги предпримут контратаку. Я разделю войско на несколько частей. Одни останутся здесь, другие вернутся в наш лагерь и будут обеспечивать его сохранность, а третьи отправятся со мной преследовать Помпея и его армию.

Поллион созвал командиров, чтобы сообщить им приказы Цезаря.

— У нас есть для тебя особый подарок, — сказал один из офицеров. В руках у него была корзина с пожелтевшими свитками. — Это частная переписка Помпея.

Он протянул корзину Цезарю, который разглядывал дар, склонив голову набок, но не спешил его принять.

— Это личные бумаги твоего врага, — промолвил Поллион. — Несомненно, прочитав эти документы, можно многое узнать.

— Сожгите их, — приказал Цезарь. — Это личные бумаги человека благородного сословия. Сожгите их немедленно, я говорю. И не вздумайте заглянуть в них сами. Сожгите каждое письмо.

— Но почему, господин? — спросил Поллион.

— Потому что именно это подобает сделать, — небрежно ответил Цезарь и жестом отпустил своих офицеров.

— Разумеется.

— Я собираюсь взять с собой четыре легиона, Поллион. Но полагаю, что прежде, нежели мы выступим, все командиры могут позволить себе небольшую вольность.

— Что такое?

— Мы голодали все лето. Почему же вся эта еда, которую мы тут обнаружили, должна пропадать зря? Давайте насладимся трапезой, которую превосходные повара Помпея приготовили для празднования его победы. Не будем обжираться, как те жирные трусы, которых мы победили, но насладимся каждый кусочком.

— Великолепная идея!

Трапеза имела всеобщий успех. Антоний, который в равной степени любил поесть, выпить и поговорить, произнес длинную речь, восхваляя превосходные качества жаркого, дичи, свинины, которые смиренно подали победителям повара Помпея. Казалось, им было совершенно безразлично, что приходится обслуживать армию Цезаря, а не его соперника. В ответ Цезарь проявил по отношению к кухонной обслуге необычайную вежливость. Обычно не приверженный излишествам тонкой кухни, он признал, что никогда в жизни не пробовал столь роскошных яств.

Окунув пальцы в чашу для омовения рук, Цезарь встал из-за стола. Поллион тоже вскочил на ноги. Цезарь жестом велел остальным своим людям сидеть.

— Завершайте трапезу. Вы славно потрудились и заслужили это пиршество. Но я должен идти.

Офицеры Цезаря начали сетовать на его ранний уход. Некоторые убеждали его остаться и поесть как следует. Он улыбнулся их преданности и горячности, но настоял на том, что не может задерживаться.

— Я просто обязан догнать Помпея и поблагодарить его за столь изысканный ужин.

Шагая прочь, Цезарь слышал, как смеются и аплодируют его люди. Отведя Поллиона подальше, он спросил:

— Сколько времени потребуется, чтобы распространить повсюду известие о победе Цезаря?

— Столько, сколько нужно людям на дорогу. Если, конечно, использовать обычные способы.

— В прошлом эти способы действовали достаточно эффективно, не так ли?

— Совершенно верно. Через две недели, господин мой, весь цивилизованный мир будет знать о том, что произошло сегодня.

ГЛАВА 23

Евнух Потиний стоял на берегу и смотрел на море. Он примчался в Пелузий днем раньше вместе с мальчиком-царем, дабы встретить угрозу со стороны этой неугомонной стервы Клеопатры, которая набрала наемную армию всякого сброда и стала лагерем всего в нескольких милях восточнее города. Они были уверены, что сегодня утром она намеревается нанести удар. Потиний не сомневался в том, что сведения, которыми он располагал, верны. Он был настолько уверен в непогрешимости своих информаторов, что отказался от утреннего омовения и оставил завтрак стыть в тарелке. Вместо этого он поспешил в Пелузий, дабы отразить опасность. И чтобы быть свидетелем низвержения Клеопатры.

Но она не явилась. Вероятно, причиной послужило то, что в то самое утро, когда она должна была нанести удар, капитан гавани Пелузия получил неожиданное известие: Помпей Великий, спасаясь от Юлия Цезаря, стоит у побережья в двух милях от порта с маленькой флотилией боевых кораблей и торговых судов и ждет приглашения высадиться на землю Египта, где он взыскует приюта. Потиний узнал эту новость перед самым рассветом и предполагал, что она достигла ушей Клеопатры примерно в это же время.

Потиний ненавидел неожиданности. Но что случилось, то случилось. Поэтому вместо того, чтобы провести день в шатре, евнух и его советники созвали срочное совещание, дабы решить, как им следует принять побежденного римского полководца.

Что это за испытание! И какого терпения оно потребовало! Результат был известен Потинию еще до того, как совет собрался, поскольку он уже обсудил этот вопрос с Теодотом. Но остальные были не столь проворны разумом, дабы сразу охватить мыслями неизбежное. Некоторые настаивали, что следует наладить хорошие отношения с Помпеем прежде, чем к нему обратится Клеопатра. Она достаточно умна, чтобы уговорить его. В конце концов, она ведь встречалась с ним в Риме и была гостьей в его доме. Помпей нуждается в союзниках-египтянах, а Клеопатра может найти хорошее применение тем войскам, которые спаслись вместе с Помпеем от ярости Цезаря. Этого не должно произойти, соглашался Потиний.

Другие твердили, что следует сразиться с Помпеем здесь и сейчас. Да, да, совершенно верно, вновь и вновь повторял Потиний, выслушивая возгласы негодования в адрес римского полководца. Он дал высказаться им всем, терпеливо слушая, как один ложный аргумент пускается в ход против другого, такого же ошибочного.

А затем он просветил всех.

Теперь он и Теодот стояли на причале, откуда открывался чудесный вид на арену грядущих событий, — ему было обещано, что все произойдет точно по его собственному плану. Сцена была великолепно подготовлена. Командиры Ахиллы выстроились в гавани — не в боевые порядки, а в парадное построение, дабы приветствовать важного гостя, а заодно охранять мальчика-царя, последнего из Птолемеев, обряженного в парадное пурпурное одеяние.

Ребенок, весьма обеспокоенный предстоящим, невзирая на то что план действий ему очень понравился, стоял на солнцепеке и выглядел словно куст орхидей, неизвестно почему выросший здесь. Потиний хотел, чтобы царь остался дома, но ребенок настаивал на своем присутствии, а евнух был умудрен годами сражений с этим упрямым взбалмошным мальчишкой и знал, что все равно проиграет спор. Потиний не был уверен ни в ком из своих «соратников». Но у прочих регентов вроде бы нет причин предавать его. Во всяком случае, не теперь, когда Помпей побежден и прибыл в этот порт, дабы испросить позволения ступить на берег Египта, где он сможет собрать армию и набить карманы египетским золотом. Ведь именно это он столь блистательно проделывал в прошлом.

— Ты уверен, что мы поступаем правильно? — спросил Теодот.

— От твоего беспокойства у меня уже живот сводит, Теодот. Ведь ты только что приводил блестящие аргументы в нашу пользу! Чего же ты боишься теперь? — Потиний потерял всякое терпение с этим наемным ритором. — Веди себя спокойнее, пожалуйста. Если тебе не хватает духу следовать принятому решению, тогда иди, спрячься в своей комнатушке в Мусейоне и успокой себя поэзией.

— Полагаю, у нас нет времени, — промолвил вконец издерганный ученый.

— Цезарь будет здесь не позднее чем через три дня. Разведчики на море заметили его суда. Неужели мы хотим, чтобы римляне продолжали свою гражданскую войну на нашей земле? Неужели ты хочешь повстречаться с армией Цезаря? Или столкнуться с его местью за то, что мы помогали его врагу?

— Нет, нет. Ты прав. Совершенно прав.

— Рад, что ты так думаешь.

— Но Помпей прибывает с пятью кораблями. На этих кораблях может быть огромная армия.

— Мы ко всему этому приготовились. В любом случае я не верю, что все эти суда набиты солдатами. Большая часть армии наверняка осталась в Греции. Полагаю, эти корабли везут шестьдесят жирных римских сенаторов, которые драпанули от Цезаря.

— О боги! — вздохнул ученый.

— Помнишь римлян, которые жили в Александрии по приглашению Авлета? Ты думаешь, эти пришельцы слишком отличаются от них? Нет, они будут воровать из наших храмов священные реликвии, растаскивать нашу казну и насиловать наших женщин. Они войдут маршем в Александрию, ворвутся в Библиотеку и похитят драгоценные древние тексты, которые ты так любишь читать. Теперь, пожалуйста, веди себя тихо. Ты раздражаешь меня своим нытьем.

— Но что насчет его жены?

— А что насчет его жены?

— Ты видишь ее на палубе? Я слышал, она очень красива.

— Да, она, несомненно, красива. Это означает, что она вернется в Рим и быстренько найдет себе другого мужа.

— О, это печально.

— Она к тому же богата, Теодот, и еще молода. Пожалуйста, не проливай напрасные слезы по госпоже Корнелии. Римляне все равно вступают в брак только по политическим соображениям.

— И все же… она так молода.

— А он так стар. Ему пятьдесят девять. Он прожил достаточно долго.

Потиний стиснул руки. Он тоже нервничал, хотя и не намеревался признаваться в этом ученому. Нельзя подливать масло в пламя беспокойства Теодота, иначе этот пожар потом будет не потушить.

— Посмотри на Ахиллу. Как чудесно он выглядит в парадной форме!

Потиний прикрыл глаза от солнца, чтобы получше рассмотреть Ахиллу, который плыл в маленькой рыбачьей лодке навстречу большому кораблю Помпея. Именно Ахилле пришла в голову идея завлечь Помпея в маленькую лодочку — такую маленькую, что никто из его людей не сможет сопровождать его. Он скажет Помпею, что гавань слишком обмелела для того, чтобы туда могла войти галера; в результате римлянам придется по одному спускаться в ялик и высаживаться на берег — туда, где их ждет мальчик-царь.

Ахилла был одет, как подобало торжественному случаю, его синяя одежда — цвета царского дома — в ярком утреннем свете смотрелась потрясающе. Его сопровождали два человека: бывший офицер Помпея, Луций Септимий, которого, как они надеялись, Помпей сможет узнать, и Сальвий, бывший центурион. Оба ныне были наемниками в армии Габиния.

Лодочка подошла к борту галеры, и Помпей помахал рукой встречающим. Но Потиний увидел, как двое людей Помпея быстро оттащили его назад, как будто боялись, что люди в лодке могут причинить вред их полководцу. Луций окликнул Помпея — на латинском наречии, полным надежды голосом, как ему и было велено. Он привлек внимание Помпея, и военачальник вырвался из рук своих советников, чтобы ответить ему. Потиний не мог сказать точно, но ему показалось, что он видел Корнелию, которая пыталась удержать мужа, схватив его за плащ. Однако матросы Помпея сбросили с борта галеры веревочную лестницу, и Помпей спустился в лодку, не обращая внимания на протесты супруги. Луций и Сальвий оттолкнули ялик от борта.

— Что происходит? — спросил Теодот.

— Они плывут сюда, вот что.

— И это все? У меня не такое хорошее зрение, как у тебя.

— Я не знаю. Похоже, Помпей читает свиток. Я полагаю, что он записал речь, обращенную к царю, и теперь повторяет ее.

— Они говорят с ним?

— Нет, мне так не кажется.

— А он ничего не подозревает?

— Очевидно, нет. Уткнулся лицом в свиток.

— Он вооружен?

— Нет. Прекрати задавать вопросы. Теперь настала наша очередь действовать. Смотри, они уже совсем близко. Мы должны выйти вперед, словно собираемся поприветствовать его.

Потиний поднял руку вверх, и его украшенные кольцами пальцы зашевелились каждый сам по себе, словно ножки странного насекомого. Помпей поднял голову. Отложив свиток, он встал, приготовившись выйти из лодки. Чтобы не потерять равновесия, он оперся на руку Луция, но вместо того, чтобы помочь ему, Луций извлек кинжал и коротким движением вонзил Помпею в спину. Помпей упал ничком. Ахилла и Сальвий выхватили мечи. Крики Корнелии были слышны даже на берегу. Помпей застонал и натянул плащ на голову, готовясь принять удары, которые положат конец его жизни и карьере. Он не пытался сопротивляться.

— Не думаю, что у него было время задуматься о своей судьбе, — безучастно промолвил Потиний, словно они смотрели пьесу в театре.

Теодот отвернулся.

Египетские суда, до этого якобы просто так стоявшие в гавани, внезапно развернулись и двинулись к римским кораблям, которые пытались спастись бегством в открытое море. Из-за расстояния трудно было рассмотреть что-либо, но Потинию показалось, что несколько кораблей были захвачены. Он заранее отдал приказ, о котором не упомянул Теодоту: все, кто будет на борту римских судов, должны быть убиты.

Потиний вновь перевел взгляд на лодку. Луций и центурион быстро подгребли к причалу, и Потиний протянул руку Ахилле.

— Отлично проделано, — похвалил евнух.

— И что теперь? — спросил Ахилла.

Потиний окинул взором мертвого Помпея. Теперь он понимал, от кого Гней унаследовал свою внешность. В былые годы Помпей был весьма представительным мужчиной. А теперь взгляд его широко открытых глаз был пустым и невидящим. Евнух отвернулся.

* * *

Он рисковал и знал, что рискует. Он пытался понять, не совершает ли глупость, полагаясь на свою репутацию, а не на реальное количество людей, но разве такая стратегия когда-нибудь подводила его? Похоже, Фортуна побуждала его положиться на удачу и вознаграждала его веру в богов. Из Греции с ним выступили всего три тысячи двести солдат — ничтожное количество. Цезарь плыл с этой малочисленной командой через враждебные воды, где мог столкнуться с любым числом готовых к битве кораблей Помпея. В конце концов, он победил старого лиса, отрезав его от флота. Если бы Помпей сумел перегруппировать свои морские силы, сейчас, в этот самый момент, Цезарь уже был бы мертв и не мог бы дышать свежим воздухом Средиземного моря, направляясь к легендарной греческой колонии на побережье Египта. Но Фортуна, его истинная любовь, вновь улыбнулась ему.

Как так вышло, что он никогда не бывал здесь прежде? И это при всей его любви к литературе, искусству, театру, философии и всему греческому? Как же он упустил возможность провести время в Александрии, городе великой Библиотеки, средоточия мирового знания, городе Мусейона, давшего приют светочам мирового разума? Ах да, он был занят. И восток традиционно оставался вотчиной Помпея. Помпей был другом и благодетелем покойного царя Авлета. Цезарь не стал бы пытаться занять место Помпея при александрийском дворе. Конечно же, так было раньше, когда они были союзниками. Теперь, когда Помпей повержен и укрывается где-то на добела вымытых волнами берегах Средиземного моря, все обстоит иначе. Быть может, Цезарю удастся поговорить с бывшим товарищем и вернуть ему хоть немного здравого смысла. Помпей может быть таким практичным, таким податливым, если подтолкнуть его посильнее. Быть может, им удастся договориться. Человек с такими способностями и связями, какими располагал Помпей, мог бы быть полезен в грядущие времена. Помпей, когда он того хотел, всегда мог уговорить Сенат поддержать планы Цезаря.

Цезарь ухватился покрепче за борт корабля. Никто — даже человек, который покорил обширные земли и заплатил за это более чем миллионом жизней людей, — не мог увидеть Фаросский маяк впервые и не потерять на время способности дышать. Пламя на вершине трехэтажной башни ярко пылало в жарком полуденном небе, подобно второму солнцу. Этот блеск гипнотизировал, и Цезарю пришлось почти силой заставить себя отвести глаза прочь.

На подходах к острову возвышались две колоссальные статуи — то ли чета Птолемеев-кровосмесителей, то ли кто-то еще, — облаченные в одежды египетских фараонов и сидевшие, словно сфинксы, по обе стороны от маяка. Они точно приветствовали каждого человека, каждый корабль, входящий в гавань. Эти царь и царица, скорее всего, были сын и дочь первого из Птолемеев, которые шокировали все греческие земли, вступив в брак друг с другом, а затем, располагая всем состоянием своего отца, превратили маленькое поселение в центр цивилизованного мира… ну, по крайней мере, до тех пор, пока не взошла слава Рима. И все же Цезарь рассчитывал найти здесь то, что осталось от великолепия греческой культуры. Ему нравилось обветшавшее изящество греческих городов, оно создавало причудливую атмосферу гордой старины.

Цезарь не знал, с чем ему предстоит столкнуться, поэтому он собрал своих солдат и приказал им быть готовыми вступить в схватку сразу же после высадки. Вместо этого их встретил какой-то странный, женственного вида тип. Самодовольный придворный евнух, заключил Цезарь. Это было ясно по косметике на лице, по многочисленным украшениям и выпирающему брюшку. Цезарь не знал, зачем греческие монархи берут себе в советники этих тварей. Евнуха сопровождал толстый мальчишка в короне; за ними тянулась огромная свита; один из прислужников нес большое плоское блюдо. Дары, подумал Цезарь. Что это может быть? И где прячется Помпей?

— Гай Юлий Цезарь, мы преподносим тебе это сокровище, — сказал евнух.

Он отступил в сторону, давая дорогу трясущемуся от страха греку в одеянии ученого. Тот держал поднос на вытянутых руках, словно хотел отстранить как можно дальше то, что на нем лежало. Цезарю понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, что за подарок ему предлагают. Он не узнал бы голову, потому что она была отделена от тела уже изрядное время назад и сильно подпортилась. Но он узнал кольцо. Он пожимал руку, на которой блестело это кольцо.

Цезарь почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он отвернулся. Его люди и прежде видели, как он плачет. В этом не было стыда. Он собрался с силами, не заботясь о том, чтобы вытереть слезы.

— Кто в ответе за это?

— Ты же видишь, великий Цезарь, у тебя нет повода оставаться здесь. Мы оказали тебе услугу, избавив тебя от врага. Тебе остается лишь вернуться в Рим, — важно промолвил евнух.

Как он смеет, это чудовище? Даже у него, Цезаря, не поднялась бы рука убить такого великого римлянина, как Помпей!

Цезарь посмотрел прямо в глаза евнуху.

— Кто ты такой, чтобы говорить Цезарю, что он должен делать — уйти или остаться?

Мальчик-царь казался испуганным, он все время вертел шеей, словно ворот парадной одежды натирал ее.

— Ты можешь не знать этого, но в Египте ныне голод. Воды Нила стоят еще ниже, чем прежде. У нас нет пищи для твоих солдат. Царь воюет со своей сестрой Клеопатрой, которая хочет свергнуть правительство и заменить его своими ставленниками. Будет лучше, если ты оставишь нашу землю.

Этот тип что, совсем лишился разума?

— Мы здесь затем, чтобы взыскать долг, который царь Птолемей отказывается выплатить народу Рима. Мы намерены оставаться здесь, пока не будет оплачено все, — сказал Цезарь. — Кроме того, нас принесли сюда сезонные ветра, которые не благоприятствуют обратному плаванию. — Он посмотрел на мальчика. — Ты сын Птолемея?

Мальчик утвердительно кивнул головой.

— И ты воюешь со своей сестрой, полноправной царицей?

— Ну, она сама начала войну, — ответил царь, переступая с ноги на ногу. — Она сбежала и собрала армию!

Цезарю подумалось, уж не собирается ли мальчишка заплакать.

— Твой отец оставил свое завещание и царство в руках Помпея, но, как ты сам видишь, Помпей мертв. Ты и твоя сестра должны полностью довериться мне, и я разрешу ваш спор. Если ты послушаешься меня, то будешь продолжать править царством.

Мальчика, похоже, успокоили слова Цезаря, в то время как евнух, казалось, встревожился еще больше. Цезарь приказал Потинию:

— Извести царицу о том, что она должна предстать передо мной.

— И где бы ты хотел встретиться с ней? Могу я предложить в качестве места встречи Дамаск? Ее можно принять там, но никак не в Александрии, где ее считают мятежницей. Она официально свергнута с престола.

— Что ж, мы об этом позаботимся. Пусть она явится во дворец.

— Во дворец? — переспросил евнух, как будто ему показалось, что он ослышался.

— Да, именно там я намереваюсь остановиться. Идем, мальчик, — обратился римлянин к царю. — Давай пойдем к тебе домой. Мы с тобой должны подружиться. Как нам пройти во дворец?

Цезарь подал своим сопровождающим знак следовать за ним. Отборная охрана быстро привлекла всеобщее внимание, подняв фасции завоевателя — его личные атрибуты.

Прежде чем им удалось покинуть причал, Цезарь и его люди столкнулись с небольшим отрядом солдат. «Что нужно этим людям?» — подумал Цезарь. Наконец он осознал, что александрийских воинов оскорбил вид фасций. Они, должно быть, подумали, что он уже считает Александрию своей. Ну да, считает. Почему нет? Но он не намеревался начинать стычку.

Цезарь жестом приказал своим людям не реагировать, однако было уже слишком поздно. Несколько его солдат сцепились с александрийцами. Цезарь увидел, как один из римлян осел наземь, когда темнокожий грек пырнул его мечом в живот.

— Отзови их, — потребовал Цезарь у царя. — Отзови их, или умрешь.

Цезарь схватил мальчика за плечи. Потиний, встревожившись, приказал командиру египетского отряда прекратить сражение. Солдаты отступили.

— Вот видишь, великий Цезарь, ты здесь не в безопасности.

— Ерунда. Я Цезарь, и для меня любое место безопасно.

Евнух не знал, что на это ответить. «Он научится, — подумал Цезарь. — Конечно, если проживет достаточно долго для этого».

— Немедленно позаботьтесь о раненом, — велел Цезарь командиру своей охраны. А потом повернулся к мальчику-царю. — Так где же находится твой дворец?

* * *

— Если кто-нибудь и отправится на встречу с Юлием Цезарем, то это буду я.

Клеопатра была непреклонна. Она упрямо смотрела на своих приближенных: Гефестиона, Архимеда и пирата Аполлодора. Несмотря на тяготы изгнания, эти трое оставались ее верными и проницательными советниками. И все же как они могли вообразить, будто она позволит кому-нибудь из них вместо нее отправиться на самую важную в ее жизни встречу? Она обводила взглядом сидящих и раздумывала, кто из этих людей мог бы вести переговоры с Юлием Цезарем лучше, чем это сделает она? Кто из них обладает таким образованием, таким знанием языков, включая родное наречие Цезаря? Кто, кроме нее, умеет с таким знанием дела говорить об искусстве или философии — а она знала, что Цезарь интересуется и тем, и другим? Кто из них так хорошо осведомлен о подробностях римской истории, кто сидел за пиршественным столом у Помпея Великого, когда тот ласкал прекрасную грудь Юлии, дочери самого Цезаря?

Архимед примирительно сказал:

— Цезарь уже достаточно ясно проявил свои намерения. Он хочет заключить мир между тобой и твоим братом. Он уже стал задушевным другом царя. Ты не думаешь, что мы должны послать к нему посредника для переговоров?

— Да, — ответила Клеопатра. — Я думаю, мы должны отправить к нему царицу, как он требует.

— Это слишком опасно, — воспротивился ее двоюродный брат. — Поездка в Александрию небезопасна. Мне все равно, что говорит Цезарь. Если тебя перехватят по пути отряды Ахиллы, ты не доживешь до встречи с римлянином.

Клеопатра почувствовала, как волна странного беспокойства поднимается изнутри нее и заполняет все ее существо. Сердце билось так неистово, что ей казалось, будто оно вот-вот выпрыгнет из груди. Клеопатре и самой хотелось бы, чтобы оно это сделало и билось бы на полу, не причиняя ей такую боль своим сумасшедшим ритмом. Она прижала руку к груди, чтобы унять волнение, не дававшее ей мыслить ясно. Прочитав безмолвные сигналы ее тела, Архимед взял ее руки в свои ладони и крепко сжал их, словно пытаясь привести Клеопатру в себя. Он не мог сейчас обнять ее и прижать к себе — этим он выдал бы их близость.

До них уже дошли новости: Юлий Цезарь заставил мальчика-короля послать в Пелузий двух вестников, Диоскорида и Серапиона, дабы те передали пожелание царя заключить мир со своей изгнанной сестрой. Ахилла немедленно приказал арестовать и убить их. Теперь Цезарь вел войну с Ахиллой. Но в Александрию с Цезарем прибыли всего три тысячи человек, тогда как Ахилла мог выставить впятеро больше.

— Ты поступишь умно, если не будешь подвергать себя опасности и встречаться с Цезарем, — заметил Гефестион. — У него мало людей.

— Пять к одному — это большое преимущество, даже против Цезаря, — поддержал его Архимед.

— Держу пари, что сторонники Помпея именно это говорили перед началом Фарсальской битвы, — возразила Клеопатра. — Я всегда говорила, что Цезарь возьмет верх над Помпеем. И можно ли рассчитывать, что он будет побежден раскрашенным евнухом, занудливым ученым и хлыщеватым воякой?

Клеопатра не знала, способна ли она играть в шахматы с таким мастером, как Цезарь, но она желала попробовать. Какой у нее выбор? Казалось, судьба ведет ее намеченным путем к этому самому, заранее предопределенному моменту, и теперь ей оставалось только отправиться в Александрию и встретиться с Цезарем — не как с врагом, а как с возможным другом в том царстве чудовищ, в которое он вступил, высадившись в Египте. Она расскажет Цезарю все: как ее отец еще при своей жизни сделал ее царицей и как он хотел, чтобы она продолжала царствовать после его смерти. Она опишет, как регентский совет ее брата отстранил ее от дел, тем самым впрямую нарушив волю покойного царя, который, в конце концов, был другом и союзником римского народа. Она сказала:

— Это очень важно. Я сама должна прийти к Цезарю и побеседовать с ним. Он звал на эту встречу именно меня.

Архимед запротестовал:

— Клеопатра, это чрезвычайно опасно. Тысячи людей Ахиллы остались в Пелузии, и тысячи сейчас находятся на пути в Александрию. И мы еще не знаем, кто верховодит на море. Ты должна послать посредника. У нас есть множество возможных кандидатов, но Клеопатра — только одна. Если что-нибудь случится с тобой… — Он умолк. Он не мог высказать то, что хотел. Помолчав, Архимед продолжил: — Если что-нибудь случится с тобой, власть окончательно перейдет к Цезарю, к евнуху Потинию или к твоему брату. И кто скажет, что будет хуже для Египта?

Клеопатра не знала, заподозрил ли ее любовник, что у нее на уме, или просто старался защитить ее как родич. Она надеялась, что ей удалось скрыть от него план, который начал вырисовываться в ее голове. Это началось с осознания того, что она ощущала слабый трепет всякий раз, слыша имя «Юлий Цезарь». Это имя казалось ей благозвучным и певучим, и она обнаружила, что мысленно повторяет его снова и снова. Ей нравилась та явственно заметная дрожь, которая пробирала при звуках этого имени каждого, кто произносил его. Даже если говорящий пытался выразить пренебрежение, в его голосе все равно звучал благоговейный страх.

Клеопатре казалось, будто она знает этого человека. Ее восхищение Цезарем зародилось еще в ту пору, когда она была девочкой восьми или девяти лет и, сбегая на базар, подслушивала разговоры о его доблести в политических делах, на поле боя и в любви. Она обращала пристальное внимание на его известные всем деяния и при любой возможности ловила слухи о его частной жизни. Вскоре ей начало чудиться, будто весь мир зачарован этим человеком, поскольку его личная жизнь была предметом всеобщего обсуждения повсюду — или, по крайней мере, там, где жили цивилизованные люди. Клеопатра размышляла над действиями Цезаря, пытаясь сложить кусочки мозаики, составлявшие его неоднозначную личность. И теперь она должна встретиться с ним — хотя бы только затем, чтобы проверить, верны ли ее предположения относительно этого человека.

— Кто может доставить меня в город? — спросила она.

Прежде чем Архимед успел выразить новый протест, Аполлодор предложил:

— Мне кажется, я сумею обеспечить тебе безопасное путешествие к побережью Александрии, царица. Мы можем взять небольшой эскорт из твоих людей — людей, которые не будут болтать языком, если говорить прямо, — к морю, где нас встретит мой корабль. Мы войдем в гавань, на близкое расстояние от берега, и, когда уже начнет темнеть, спустим маленькую шлюпку и доплывем на ней до берега. Я пошлю заранее по суше весточку одному из моих товарищей, который легко протащит нас мимо портовой охраны — под видом беженцев или купцов, которые хотят поутру продать на рынке всякую мелочь. Однако ты должна изменить внешность, иначе возникнет большой риск, что тебя узнают. Не так-то легко скрыть царское величие, — с долей гордости произнес он.

— Значит, будем придерживаться этого плана, — кивнула Клеопатра. — Ты можешь послать письмо Цезарю?

— Да, оно будет отослано с тем самым человеком, который поедет в город сушей.

— Писец! — позвала Клеопатра.

Архимед смотрел на нее с тревогой и заботой.

— Клеопатра, я знаю, что тебя теперь ничто не остановит. Но я просто хочу, чтобы ты знала, что я против.

— Родич, мне кажется, у меня нет выбора. Я собираюсь предстать перед Цезарем. Я хочу, чтобы он знал, что ему придется считаться со мной, прежде чем он предпримет какие-нибудь неотвратимые шаги в пользу моего брата. Ведь Птолемей, несомненно, поведал ему, что я предательница, нарушительница воли отца, сумасшедшая или что-нибудь похуже.

— Напиши это греческими письменами, так хорошо, как только сможешь, — сказала Клеопатра писцу, который так быстро примчался на ее зов, что едва не расплескал чернила.

Усевшись на пол, писец начал тщательно выписывать под диктовку царицы.

Гаю Юлию Цезарю.

Мне сообщили о бесчестном убийстве Помпея, совершенном Потинием, регентом брата моего, чье предательство заставило меня, законную царицу Египта, удалиться в изгнание из опасений за свою жизнь. Мой отец и я были гостями Помпея в те времена, когда вы были соправителями, а твоя дочь Юлия только что сделалась супругой Помпея. Юлия стала мне отличной подругой в тяжелые дни изгнания. Я могу удостоверить, что ее и ее супруга в те давние счастливые времена связывала глубокая взаимная любовь. Надеюсь, эти слова порадуют тебя ныне. Что касается Помпея, то мне ненавистно то коварство, которое проявили его убийцы. Он искал убежища в Египте, ибо в начале этой войны Потиний действовал по отношению к нему как друг, предоставив ему корабли и армию. Это произошло совершенно против моего желания и здравого смысла. В отличие от регентов моего брата, я не верила, что Помпей, который еще восемь лет назад, во время моего пребывания в Риме, казался человеком, отошедшим от активной жизни, может победить прославленного военачальника, покорившего Галлию и Британию. Я оказалась права, но в тот момент моя власть была узурпирована регентским советом, и поскольку я боялась за свою жизнь, то уже тогда намечала совершить побег из Александрии.

Теперь я тайно возвращаюсь в город и надеюсь найти способ проникнуть во дворец, чтобы встретиться с тобой. Я желаю продолжить дело моего отца, который был другом и союзником римского народа, и готова внести свою долю в выполнение этого договора. Истории о великом Юлии Цезаре прославляют его мудрость, его милосердие и его честность. Именно эти благородные качества я ожидаю узреть, когда мы встретимся лицом к лицу и заключим — я надеюсь — нерасторжимый дружеский союз.

Искренне твоя,

Клеопатра VII, Царица Двух Царств Египта.

* * *

Архимед последовал за Клеопатрой в шатер, воспользовавшись привилегией любовника.

— Неделю назад мы готовились к войне и смерти. Мы сделали любовное безрассудство гимном прощания с жизнью, — пробормотал он.

Клеопатра не хотела встречаться с ним взглядом.

— Это был один из самых важных уроков в моей жизни, — ответила она. — Я никогда не смогу строить планы ради себя или моей страны, потому что наша общая судьба тесно сплетена с судьбой Рима. Его рок диктует мне выбор пути. Я должна склониться перед его волей, как склонялся мой отец, его отец и многие поколения наших праотцов.

— Боги — жестокие пряхи, оплетающие нас нитями горя и забот, как будто мы всего лишь веретена для них, — подхватил Архимед, беря Клеопатру за руку и прижимая к груди.

Она была рада укрыться в его объятиях, потому что так он не видел ее лица.

— Быть может, в конце концов все это обернется к нашему благу, — промолвила Клеопатра. — Я буду молиться Афине, искусной ткачихе, о мирном завершении этого ковра, который сейчас выглядит лишь картиной горя.

— Возможно, не следует молиться богине войны о мирном исходе дела, — возразил Архимед, целуя ее в лоб.

— Тогда я буду молиться Афродите, которая вдохновляет любовь, — сказала Клеопатра и опустила голову, хотя знала, что Архимед желал бы, чтобы она подставила ему губы для поцелуя.

— Это весьма рискованно — вовлекать непостоянную Афродиту в такое серьезное дело.

— Тогда давай молиться богу осторожности, кто бы он ни был, — заключила Клеопатра, выскальзывая из объятий родича.

— Сегодня утром ты совсем другая, Клеопатра, — произнес Архимед.

— Я занята мыслями о своей миссии. Я приготовилась к войне, а теперь вдруг оказывается, что я должна быть дипломатом. И к тому же весьма искусным дипломатом.

Но она знала, что он имеет в виду, хотя и не хотела в этом признаваться. Она знала, что он вспоминал, как еще двенадцать часов назад держал в объятиях ее горячее тело, полное истомы и желания. Но сейчас Клеопатра уже не могла вернуть опьяняющие чувства минувшей ночи. Как будто к ней вновь вернулась ее царственная сила, ее внутреннее равновесие.

Она была рада тому, что вновь очутилась на твердой земле, потому что ощущала, что начинает терять себя в этой обреченной любви. Каждую ночь, в пылу неистового соития, она молилась, чтобы это происходило снова и снова; чтобы боги позволили этой страсти стать неотъемлемой частью ее жизни, а не отмеряли им радость скудной горестной меркой. Архимед заставлял ее стонать, задыхаться и вновь и вновь устремляться навстречу невыразимому удовольствию, которое прежде было для нее лишь неясным слухом, чем-то невозможным, чем-то, что случается с другими людьми, в далеких странах, но никак не с ней самой. Перед битвой Клеопатра молилась, чтобы они оба остались живы и выиграли этот бой, дабы повторять великолепные моменты их любви. Каждую ночь с тех пор она наслаждалась его страстью и невероятными открытиями, совершаемыми ею в себе самой.

Какой оракул мог бы предсказать события, о которых она узнала сегодня? Какой бог обрек ее и Архимеда любить друг друга один день, а уже наутро позволил вступить в ее мир Цезарю? Архимед прав: они — лишь веретена, которые боги используют, чтобы ткать нитки на досуге. Но Цезарь был человеком, который искушал самих богов, человеком, который, как видно, заключил сделку с Фортуной.

И она, Клеопатра, твердо намеревалась присоединиться к этой сделке.

Но что ей делать теперь? Архимед был встревожен. Он расхаживал по шатру, словно лев, которого загнали в чужую клетку. Она знала: он гадает, не собирается ли Юлий Цезарь узурпировать те привилегии, которые он, Архимед, присвоил себе той ночью.

Клеопатре пришла в голову мысль (как пришла бы она любой женщине, намеревающейся вести переговоры с мужчиной на тридцать лет старше ее), что Юлий Цезарь, знаменитый любовник, может попытаться сделать заключение брака между ними непременным условием политического союза. И что ей тогда останется? Она любила своего двоюродного брата, в этом нет сомнений. И теперь, когда она смотрела в его полные тревоги карие глаза, она ощущала, что ее по-прежнему тянет к нему. Но он не был человеком, который может помочь ей спасти царство. «Когда дело касается государственных вопросов, следует умерить пыл в крови», — снова и снова твердил ей евнух Гефестион. Выбора не было. И все же Клеопатра чувствовала отвращение к тому, как она намеревалась поступить с Архимедом, преданным и красивым Архимедом. Лишь прошлой ночью он твердил ей, что она пьянит, словно вино, что она колдунья, женщина, ради которой мужчина способен на убийство, лишь бы она допустила его на свое ложе.

«Женщина, богиня, царица», — шептал он снова и снова, растворяясь в ней. Если это был лишь пылкий лепет любовника, пусть будет так. Возможно, все мужчины твердят нечто подобное в минуты удовольствия. Ей неоткуда было это знать. Но в этот миг он дал Клеопатре ключ к душам мужчин. Или, в любом случае, один из ключей. Несомненно, другим ключом были деньги. И чего не сделают мужчины ради власти и высокого положения? Что Юлий Цезарь уже сделал, чтобы добиться всего этого?

Что ж, это все у нее остается, разве не так? Она владеет сокровищами своих предков, богатствами Египта, прелестью юности и знанием о том, что ахиллесова пята мужчины не обязательно располагается на ноге.

Таково было ее боевое снаряжение. Это не армия и не флот, но у нее имеется доступ и к ним. Она вооружена лучше любого из тех, с кем Юлию Цезарю приходилось сталкиваться доселе.

ГЛОССАРИЙ

Всадники — сословие, изначально составлявшее конницу в римской армии. Позднее этот термин стал применяться к зажиточным горожанам. Всадники стояли ниже патрициев на сословной лестнице и занимались в основном делами производства и капиталовложений, в то время как патриции составляли менее многочисленную группу крупных землевладельцев.

Гетера. Это греческое слово означает «товарищ», но используется для обозначения женщины, свободной или рабыни, торгующей сексуальными услугами. Греческие гетеры, бывшие подругами мужчин высокого ранга, нередко получали хорошее образование. Они умели организовывать пиршества и развлечения для гостей, танцевать, играть на музыкальных инструментах. В греческом мире существование гетер не просто допускалось — оно было необходимо. Этих женщин, зачастую богатых, облагали налогами, и их профессия считалась вполне легальной.

Греческая фаланга. Приблизительно с VIII века до н. э. греки строили свои войска в особого рода порядок — фалангу, тем самым внося дисциплину в сражение, прежде представлявшее беспорядочную неорганизованную схватку. Солдаты назывались гоплитами от слова «гоплон» — «щит»; этот щит они несли в левой руке, так что правой можно было метать дротики. Каждый солдат зависел от своего товарища справа — тот прикрывал своим щитом его бок.

Квестор — должностное лицо, избираемое сроком на один год; обязанности квестора приблизительно соответствовали обязанностям финансового администратора. Обычно квестор выбирался для проведения военной кампании или для наместничества в покоренном царстве. Цезарь начал свою политическую карьеру с должности квестора в Испании.

Консул. Римское консульство было высшим политическим органом Республики. Каждый год избирались два консула, которые главенствовали над Сенатом и над вооруженными силами. Они приняли на себя обязанности прежних царей (Республика сменила монархию в 509 г. до н. э.), если не считать того, что власть была поделена на двоих, а годичный срок службы не позволял одному человеку сосредоточить в своих руках лишком много власти.

Мусейон. Изначально бывший храмом Муз в Александрии, Мусейон стал научным центром всей греческой цивилизации. Птолемеи финансировали Мусейон, поощряя талантливейших ученых заниматься здесь науками и исследованиями; ученым полагалось щедрое жалованье и позволялось жить при Мусейоне бесплатно. Каллимах, Аполлоний Родосский, Феокрит, Евклид и Эратосфен — вот лишь немногие из великих ученых и поэтов, живших и работавших в Мусейоне. Традиция обучения и исследований продолжалась много лет даже в Византийский период, до тех пор пока Мусейон не был разрушен христианами, неодобрительно относившимися к «языческим» наукам.

Народный трибун. Исторически предполагалось, что народные трибуны должны избираться из сословия плебеев, чтобы защищать плебеев от патрициев. Тем не менее многие трибуны, такие как Антоний, принадлежали к старинным и богатым семьям всаднического сословия. Трибуны обладали важнейшим правом — накладывать вето на решения Сената.

«Новый человек» (Novus homo) — первый человек в семье, занимавший в Риме должность консула, тем самым становясь нобилем, членом стоящей особняком группы сенаторов, чьи предки также были консулами. Одним из «новых людей» был Цицерон.

Ном. Египет был поделен на сорок два нома, которые приблизительно можно сравнить со штатами. Типичный ном тянулся вдоль Нила примерно на пятьдесят миль. Его население управлялось номархами, которые говорили и на греческом, и на египетском языках и назначались на эту должность царем.

Оптиматы и популяры. Во времена Юлия Цезаря политики делились на популяров, то есть тех, кто действовал в пользу граждан, и оптиматов, или «лучшее сословие», — консервативных сенаторов, которые верили, что высокородные лучше всего подходят для управления государством. Цезарь, несмотря на свое блистательное происхождение, был популяром, а Помпей относился к оптиматам.

Оргия — мера длины, равная 1,79 м.

Римский легион. Римские легионы претерпевали изменения, чтобы лучше соответствовать современным методам ведения войны. Во времена Юлия Цезаря это была боевая единица, состоящая примерно из 4800 пехотинцев и 300 кавалеристов. Это соединение делилось на десять когорт, которые сражались, выстроившись последовательными рядами. Легион — более эффективная боевая единица, нежели фаланга; он позволяет полководцу командовать, находясь в тылу, к тому же располагает большим разнообразием вооружения и боевыми резервами.

Талант — денежная единица, равная 6000 драхм.

Тирс — палка, увитая плющом, виноградными листьями и увенчанная сосновой шишкой; жезл Диониса и его спутников.

Фасции — пучки прутьев, связанных наискось красным кожаным ремешком. Эту эмблему использовали в общественной жизни Рима эпохи Республики и Империи. Ликторы носили фасции перед магистратами, занимавшими высокое положение. Когда люди Цезаря вошли в Египет с поднятыми фасциями, египтяне восприняли это как акт агрессии.

Феллахи. Сословие египетских крестьян, работавших на маленьких наделах земли и отдававших часть урожая правительству. Именно они производили большую часть зерновых запасов Египта.

Экзегет. Городское должностное лицо в Александрии.

Content

Карин Эссекс
Клеопатра

Часть первая АЛЕКСАНДРИЯ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

Часть вторая РИМ

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

Часть третья ДВА ЦАРСТВА ЕГИПЕТСКИХ

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

Часть четвертая ИЗГНАНИЕ

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛОССАРИЙ