Фредерик Дар (Сан-Антонио)

История Франции глазами Сан-Антонио, или Берюрье сквозь века

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

САН-АНТОНИО, настоящее имя Фредерик Дар (1921–2000) — самый популярный французский писатель второй половины XX и начала XXI в. Он создал серию из 183 романов о приключениях комиссара французской полиции Сан-Антонио и его помощника Берюрье, которые принесли ему славу самого остроумного и самого виртуозного писателя. Его называют «французским феноменом», «гением юмора», «волшебником французского языка», «витамином для души», «самым проницательным человеком в этой человеческой комедии».

300 миллионов экземпляров — таков суммарный тираж его романов. По его сценариям снимались фильмы, ему посвящены сайты в Интернете, его коллекционируют в разных странах, Ассоциация друзей Сан-Антонио регулярно выпускает журнал «Мир Сан-Антонио». В университетах Европы защищают диссертации по его стилю, его философии, а также проводят семинары о культуре Франции через книги Сан-Антонио.

Язык Сан-Антонио изобилует каламбурами, сленгом и забавными неологизмами, которые стали частью лексикона у многочисленных его поклонников. Во Франции даже издан «Словарь Сан-Антонио», который включает 15 000 статей.

По мнению президента Ассоциации друзей Сан-Антонио, Даниеля Сирака, отличительными качествами его книг являются следующие ингредиенты:

1. Комические ситуации, действующие лица и всякая абракадабра вызывают у нас смех, хохот, улыбки.

2. Нас трогают теплые чувства между действующими лицами, как в настоящей семье.

3. Нас захватывают неожиданные повороты, развязки (иногда очень притянутые за волосы, но нам они нравятся).

4. Нас изумляет игра слов, остроумие, гибкость нашего языка.

5. Нас волнует эта философия гуманизма, эти реплики и отступления от текста.

6. Нам льстит то, что автор обращается к нам напрямую, интересуется нашим мнением и даже ополчается против нас.

7. Мы покорены рыцарскими качествами героя в противовес мерзостям этой жизни, подвигами Сан-А и его банды, огромным количеством сцен, когда Сан-А был загнан в угол и был готов умереть с позой и с юмором.

8. Нам по душе народность книг Сан-Антонио, то, что их можно увидеть в вагонах метро, то, что цены невысокие, а тиражи большие.

9. Мы продолжаем балдеть (пардон, мадам!) от задницы. Повсеместной, уместной, неуместной, с такой сочностью и юмором.

Сознавая, что он шёл против течения, сам Фредерик Дар писал: «Маленькие попы´ синтаксиса не одобряют языка Берюрье и мою раскованность. Это их право. Если я им что-то и ставлю в упрёк, то только то, что они считают это своим долгом!» Надо сказать, что многие «попы´ синтаксиса» всё же примкнули к братству его сторонников и считают, что Сан-Антонио принадлежит будущему.

Подтверждением этому может служить то, что после смерти этого удивительного писателя и человека ежемесячно (!) переиздаётся до трёх книг Сан-Антонио, и его вновь и вновь открывает новое поколение читателей.

Несмотря на то, что книги Сан-Антонио считаются непереводимыми, его пытаются переводить в 30 странах мира, а в Италии уже переведены почти все его романы.

В России было издано около пятидесяти книг Сан-Антонио, из которых семь лучших книг были переведены Геннадием Романовичем Барсуковым, посвятившим работе над его романами 20 лет.

Книга «История Франции глазами Сан-Антонио» — культовая. Во Франции, где она была издана восемнадцать раз суммарным тиражом три миллиона экземпляров, её назвали «Книгой-событием».

Это вселяет надежду, что первое издание «Истории Франции глазами Сан-Антонио» на русском языке тоже не будет единственным и привлечёт в ряды друзей Сан-Антонио новых поклонников дара Фредерика Дара и его незабываемых героев.

Справка о переводчике

Барсуков Геннадий Романович родился в 1947 году в г. Сталинграде. В 1973 году окончил Пятигорский институт иностранных языков, работал учителем французского и немецкого языков в средней школе в Карачаево-Черкесской Автономной области, инженером-патентоведом в Волгоградском филиале ВЦПУ, затем в Пятигорском СХКБ, переводчиком с французского языка в Алжире.

Переводом книг Сан-Антонио занимается с 1989 года. Член Ассоциации друзей Сан-Антонио (Франция). Дважды отмечен на конкурсах АСКИ «Лучшие книги года». Перевел на русский язык семь и опубликовал шесть книг Сан-Антонио.

К ЧИТАТЕЛЮ

У этой книги есть нечто общее с многоуважаемым Телефонным Справочником: её не обязательно читать с начала.

Ну совершенно не обязательно!

Как и в голове у многих людей, скажу я вам, у неё нет ни конца, ни начала, что облегчает её чтение.

Если вас интересует какой-нибудь период Истории Франции (барабанная дробь), поищите в оглавлении те страницы, которые ему соответствуют, и там и подключайтесь.

Если же у вас нет особого предпочтения и вы не ищете разницы между Карлом Великим, Наполеоном Третьим или Карлом Девятым (вам не обязательно быть умным), открывайте эту книжку где хотите и двигайтесь своим ходом, как это делает на протяжении всего повествования мой товарищ Берюрье.

Что вам сказать ещё?

Ах да! Не давайте эту книгу кому попало. Конечно же, она очень поучительна, но она не для детишек из хора. И если вдруг детишки из хора все же её купят (а я на это очень рассчитываю), пусть они не показывают её родителям.

Всё это для того, чтобы вас немного завести, ибо для взрослых всегда надо создавать иллюзию, что некоторые книги предназначены только для них, и при этом давать понять детям, что эти же самые книги им читать нельзя. В итоге и те, и другие покупают их втайне друг от друга и книги лучше расходятся.

Так что неплохо иметь по две книги такой толщины в каждой семье — хотя бы для того, чтобы сажать на них ваших херувимов, которые, увы, учатся играть на фортепьяно.

Ведь столько людей уже садились на Историю Франции!

Сан-Антонио

Всем студентам Франции, моим друзьям; и ПАТРИСУ ДАРУ, чьим другом я являюсь.

САН-АНТОНИО

ПРЕДИСЛОВИЕ

БЕЗ ГРОМКИХ СЛОВ, НО К СЛОВУ

Фараонка напоминает хлев, когда все коровы в поле. Уже несколько дней, как правонарушители не «правонарушают». У них забастовка в связи с тем, что в банках установили слишком много сигналов тревоги. Не то чтобы эти шумные приборы мешали им осуществлять их профессиональную деятельность, но они толкают банковских служащих на героические поступки. В итоге, чтобы тех успокоить, господа налетчики вынуждены стрелять, а это чревато большими неприятностями, когда мы их арестовываем.

Так что в весёлых помещениях полиции царит всеобщая апатия. Даже муху услышишь, если, конечно, муха осмелится сюда залететь. Мухи не дуры!

Положив ноги на потёртый бювар стола, а руки — на живот, в типичной позе американского частного агента, ожидающего начала первой главы детективной серии, я жду своего часа, чтобы отправиться куда-нибудь в другое место.

Я думаю о будущем. Когда настоящее вам кажется мрачным, иногда неплохо заглянуть в будущее.

Я говорю себе, что когда-нибудь мы выйдем из большого сонного оцепенения. Продавцы автомобилей будут торговать подержанными ракетами. Космическая техпомощь будет подбирать парней, застрявших между Марсом и Венерой. Отпускники будут устраивать пикники в созвездии Большой Медведицы. И рюкзаки не будут тяжёлыми по причине невесомости. Заметьте, что в наше время и на нашей планете сила тяжести не так уж сильно давит на плечи. Если не считать ума блюстителей порядка, то ничего тяжелого, в общем-то, нет. Земное тяготение можно измерить с помощью весов для писем. Надо только постараться не чихнуть во время взвешивания! В этом мире всюду тихо и спокойно. Звуки нашей планеты — это глухой шум пустой раковины. Но люди всё время пускают друг другу пыль в глаза, как бросают конфетти. Они снуют от иллюзий к разочарованиям, чего бы это им ни стоило, и при этом думают, что живут… И всё же бывают минуты, когда наш современник понимает, что между ним и кроличьим пуком нет никакой разницы, стоит ему вылезти из своей машины. Вне своего автомобиля он никто. Всё равно что безногий калека посреди опасности. Он гибнет за рулём своей тачки, но смертным себя чувствует только тогда, когда становится на ноги! И тогда он ищет оправданий — наподобие театральных артистов, которые объясняют, почему спектакль не сделал сбора. Вы слышали, как эти чародеи-комедианты пустословят по данному вопросу? Поэма! Именно в такие минуты они выдают подлинный лиризм. Можно собрать целый словарь причин, которые служат ширмой для неудач.

Публика не пришла, потому что, двоеточие:

«Слишком жарко, слишком холодно, сильный ветер. Потому что начало месяца, потому что конец месяца, потому что между месяцами. Потому что понедельник, потому что вторник, или среда, или четверг, или пятница. Потому что сегодня суббота, а завтра будет воскресенье; или потому что сегодня воскресенье, а завтра тяжёлый день, понедельник. Публика осталась дома, потому что наступил срок платежей, потому что она поменяла тачку, потому что по телевизору был Человек XX века (предатель)! Потому что выступал Де Голль! Потому что не выступал премьер-министр. Потому что канун Рождества, потому что после Рождества. Потому что будет Автомобильный салон. Потому что королева Патагонии находится с официальным визитом в Париже. Потому что жизнь дорожает. Потому что начало учебного года. Потому что грипп! Потому что некуда поставить машину. Публика не пришла, потому что она дебильная! Кретины с толстой кожей цвета стены или салфеток из столовой!»

— Ты что такой мрачный? — раздаётся голос, напоминающий звук картофеля, высыпаемого в кипящее масло.

Входит мой доблестный товарищ Берюрье. Щёки, красные, как калифорнийские яблоки, красноречиво говорят о выпитых гектолитрах божоле. На нём костюм в клетку тёмно-зелёных тонов. Карманы набиты странными и тяжёлыми предметами. Берюрье напоминает большого навьюченного осла. На розовой рубашке коричневые дырки от сигарет. Галстук небесно-голубого цвета украшен яичным желтком.

Он не брился два дня. Трудно объяснить, как Берю удаётся этот подвиг: ты его видишь каждый день, и у него всегда двухдневная щетина, которая держится с постоянством, граничащим с чудом.

На голове фетровая шляпа, вроде нимба, с широкими и волнистыми полями, цвет которых напоминает края колодца. Святой Берю! Его не увидишь в календарях, но его знают во всех парижских бистро!

С радушием я смотрю на сто десять килограммов доброго малого, с которым меня связывает дружба. Верх брюк расстёгнут, и на розовой рубашке не хватает трёх пуговиц, так что взору современников открывается необозримый вид на вычурный пупок, заросший шерстью, от которого лучами расходятся многочисленные шрамы.

— Я не мрачный, Толстяк, — объясняю я. — Я думаю.

Его смех напоминает стук орехов, рассыпавшихся по большой лестнице оперного театра.

— Ты меня всегда удивляешь, Сан-А! Думать, когда ты не обязан — это извращение! — Он приподнимает шляпу на три сантиметра, вытирает пот со своего пролетарского лба и добавляет: — Я никогда не думаю в свободное от работы время.

С этими словами он садится на подлокотник, заставив вскрикнуть спинку кресла.

— Ты читал сегодняшнюю газету? — спрашивает Пухлый, вытаскивая обрывок, который он подобрал в общественном туалете.

— Нет, сегодня мне хватает своих проблем.

— Там одна чумовая статья, мне интересно, что ты об этом скажешь.

Он читает своим прекрасным голосом, смазанным «Астрой»[1]:

— Спелеологи обнаружили надписи в гроте Кот-д'Ор. Предполагается, что эти рисунки имеют связь с подвигами Версенжеторикса.

— Интересно, — соглашаюсь я. — Но я не понимаю, почему тебя это волнует?

Он суёт мне под нос фотографию рисунка.

— Видишь, Сан-А, мужика в шапке с крылышками? Стрелка показывает, что это Версенжеторикс…

— В самом деле!

— Рядом с ним галл-ординарец, видишь? Посмотри внимательно и скажи, на кого он похож?

Я смотрю, и бархатная улыбка расцветает на моём лице искусителя:

— На тебя, Толстяк!

— Сам видишь! — ликует Его Величество.

— Сам вижу, это правда.

— Как ты это объяснишь?

— Наверное, кто-то из твоих предков был товарищем Версенжеторикса.

Толстяк краснеет ещё больше, можно сказать, что он становится багровым.

— Ты так думаешь?

— Почему бы и нет?

— У меня был предок, который жил во времена галлов! — бормочет он со всей скромностью, присущей чистым душам.

— Как и у всех, Берю, как и у всех! Эта цепь тянется от Адама или от какой-нибудь гориллы, может быть, от рыбы, и мы представляем собой лишь временные звенья этой цепи.

Он кивает могучей башкой, осторожно выдёргивает волосок из ноздри, вытирает тыльной стороной ладони вызванную этим действием слезу и шепчет:

— Я тебе должен признаться, дружище, в истории я никогда не блистал. Я знаю, конечно, что был Генрих Четвёртый, но я не могу сказать, был ли он сыном Жанны д'Арк или Катрин де Медичи.

Он качает бедной пустой головой и продолжает:

— То же с Людовиком и Карлами. Например, Людовик Четырнадцатый жил до или после Людовика Тринадцатого? Для меня это тёмный лес!

— Почитай книгу по истории, и всё уляжется.

Он смущённо фыркает:

— Я пробовал. Но я засыпаю на десятой странице, ничего не выходит.

Случай, действительно, безнадёжный!

— И ведь я понимаю, что это должно быть интересно, — продолжает Берю, — даже крохи, которые я знаю, например, Наполеон и Ришелье освобождают могилу Христа в Мафусалеме, меня волнуют больше, чем комиксы в газете «Франс-Суар»!

Он смотрит на свои ногти, которые напоминают траурное извещение, отгрызает несколько миллиметров и ловко сплёвывает на мой бювар.

— Расскажи мне, если ты не против — ты же подкован, чтобы я не выглядел остолопом, когда бываю в обществе.

Заметив гримасу на моём лице, он начинает упрашивать:

— Как-никак у меня родственник рядом с Версенжеториксом в газете, а я даже не знаю, что там у них было!

Передо мной стоит вопрос совести. Вправе ли я не утолить эту прекрасную жажду к знаниям? Вправе ли я допустить, чтобы мой Берю гнил в полном невежестве? Этот человек хочет знать, откуда он и от кого! Это прекрасно, благородно, великодушно, и как это по-французски желать вскарабкаться по своему генеалогическому дереву, чтобы узнать, что же за обезьяна была в самом его начале.

— Я уверен, Сан-А, ты сможешь набросать схему. Раз уж нам сейчас нечего делать, вместо того, чтобы думать о бесполезных вещах, расскажи мне, чем занимались Берюрье, ты же знаешь!

Я щёлкаю пальцами, как обычно, когда принимаю важное решение.

— ОК, Толстяк! Располагайся, разворачивай локаторы и постарайся не заснуть, иначе схлопочешь ведро воды в физиономию! Готов?

— Йес! Давай сначала про Версенжеторикса, потому что в учебниках всегда начинают с него.

— В общем, так…

Первая часть

Галлия. Средние века

Первый урок:

Версенжеторикс и Цезарь

— Насколько могут видеть наши кротовьи глаза, в Музее истории Гревена[2] можно заметить — с помощью братьев Лиссак[3] или без них, — что целая толпа беззастенчивых парней пёрла со всех сторон, чтобы посмотреть, так ли хороша наша страна, как о ней говорят. Этих гостей было — и ещё есть — так много, что добрая рожа Дюрана[4] (явно вырождающаяся, что бы там ни говорили, и если ты мне не веришь, загляни в телефонный справочник) вправе задать себе вопрос, существует ли на самом деле французская нация, ведь детишки его предков так похожи на его соседей по лестничной клетке. Потому что у нас всё равно что бюро находок: все, кто к нам приходят, становятся нашими через год и один день! Чтобы стать французом, достаточно жить во Франции. Ибо, в отличие от других стран, не французы делают Францию (они её скорее разрушают), а Франция делает французов.

— Кончай трепаться, — умоляет Берю. — Я ничего не понимаю. Что ты имеешь в виду?

Я смотрю на рожу этого налитого кровью арийца и объясняю:

— Возьми, к примеру, шведа, или корейца, или болгарина; короче, возьми любого, кроме англичанина (эта раса занимает особое место в семействе двуногих и двуруких), и отправь этого шведа, корейца или болгарина в какую-нибудь другую страну: например, в Испанию. Что это даст? Того же шведа, корейца или болгарина, живущего в Испании!

— Чёрт-те что! — шепчет Толстяк.

— Погоди! И вот вместо того, чтобы отправлять этих людей в Испанию, посели их в Пон-д'Эне или в Гарен-Коломбе, и они у тебя сразу станут французами. Это тайна, Толстяк! И эта тайна делает Францию страной, которая не похожа на другие страны! А теперь давай посмотрим, с чего начиналась Франция! Ты знаешь, что раньше она называлась Галлией?

— Будь спок, сейчас вспомню, — ухмыляется Огромный.

Я продолжаю, не обращая внимания на его реплику:

— Если ты заговоришь на эту тему с каким-нибудь месье Дюпоном, то увидишь, что при слове «галлы» он выставит грудь колесом. Галлы — это наша национальная гордость; и всё же, если взглянуть поближе, станет ясно, что они были made in Germany, так же как и хорошая оптика и газовые камеры. Вот только у них была такая представительная внешность, что мы решили их присоединить навсегда. Мне кажется, что мы соблазнились на их здоровье. В этом есть что-то убедительное, понимаешь? В наш век заморышей немного шерсти на груди не повредит нашей родословной. Имей в виду, я не знаю, были ли галлы такими, какими мы их рисуем. Но для нас они всегда будут крепкими малыми со светло-голубыми глазами, косищами, свисающими им до бампера, усами, как руль гоночного велосипеда, и такими шлемами с перьями-крылышками, которых не сыщешь даже у старьёвщика Альгамбры. Перья — очень важный элемент народных художественных промыслов, Берю.

— Короче, — шепчет Толстяк, — галлы — это что-то вроде индейцев для нас?

Замечание мне кажется справедливым. Я делаю комплимент Берюрье, который сразу же распускает хвост.

— Слушай, Сан-А, — продолжает он. — Если галлы были с перьями, то галлийки, наверное, были с шерсткой?

Я вздрагиваю. Галлийка! Упоминает ли хоть один учебник об этой покорной утешительнице воина? Не считая доблестного Табачного Предприятия[5], кто-нибудь вспомнил о ней? Да никто! Ни один историк (до меня) никогда не воздал должное этой старушке; и если бы не было известно, что галлы носили рога, мы бы даже не могли с точностью сказать, была ли она. В Париже, где женщина — король, как сказала бы Сьюзи Солидор[6], никто никогда не вспомнил о лютецианке[7]. Так что я счастлив и горд исправить здесь скотство историков.

— Ну что же ты? — ворчит Берю. — Продолжай, я весь во внимании!

— О чём я говорил… Ах да! О галлах! Они были совершенно дикими. Они только и знали, что махались между собой и жили охотой и рыбной ловлей.

— Представляю себе их трофеи, — мечтательно говорит Берю. — «Мамонт и компания». Слушай, а окорок мамонта для главного егермейстера, наверное, был не хилый. На двоих точно хватило бы!

Я не пытаюсь ему объяснять, что в те времена мамонтов уже не было. Не стоит напрягать так тяжело работающий аппарат, которым является мозг Берюрье!

— Галлы ещё не были абонентами журнала «Дом и сад», — продолжаю я. — Они жили в шалашах на берегах рек.

— В общем, вилла «Ничего лишнего»! Как у моего друга Флюме´, который поставил списанный вагон на своем участке для рыбной ловли!

— Точно! Галлы не верили в Бога, они верили в Солнце!

— Почему бы и нет? — защищает их мой приятель. — Тут хоть точно знаешь, что солнце существует. Не зря же все мажут свой попарь кремом «Нивея», чтобы не обгореть!

Я решаю для себя, что не стоит реагировать на его замечания, и продолжаю наперекор волнам и ветрам:

— Их священники назывались друидами. Они носили белые одежды…

— Они случайно не были доминиканцами?

— Нет, не были! У них были золотые серпы, и они ими собирали омелу на дубах!

Берю издает рёв слона, от которого вибрирует крышка моей чернильницы.

— Я знаю одного друида! Он продаёт омелу на углу моей улицы на праздник святого Сильвестра. Но он не одевается в белые одежды — на нём только куртка и велюровые штаны.

— Ты можешь помолчать? — возмущаюсь я.

Он хмурится.

— А что, я хочу понять, — бормочет прилежный ученик.

Я ему подмигиваю в утешение.

— Галлам так нравилось воевать, что они полезли из Галлии в Италию. Они вошли в Рим и сожгли его.

— Вообще-то я думал, что Рим был открытым городом!

— В те времена ещё нет! Цитадель Рима называлась Капитолием!

— Я знаю, — обрывает с учёным видом Толстяк. — Ну да, — объясняет он, заметив по моему лицу, что я ему не верю. — Я с детства знаю, что Рим — столица[8] Италии.

— Капитолий был крепостью, ты, неуч! Римляне там забаррикадировались. Галлы собрались идти на штурм этой крепости. Однажды ночью они тихо подкрались к крепостным стенам, прихватив свой набор для осады. Внутри Капитолия все дрыхли. Но гуси, которые там были, их обнаружили и подняли крик…

— Это были папские гусары?

— Я сказал не гусары, а гуси! Гуси: га-га-га!

— Вот как, что они там делали? Твоя крепость это что — птичий двор?

— Римляне разводили этих птиц в честь богини Юноны!

— Эта Юнона, наверное, была похожа на Берту, мою жену. Она тоже любит гусей. С каштанами, как индейку.

— Давай вернёмся к гусям Капитолия. Они разбудили римлян. Те прибежали и сбросили галлов с крепостных стен.

— О, представляю, как они шмякались! «Спускайтесь, вас ждут!»

Смех, такой же щедрый, как ляжки портнихи, осветил красное лицо Берюрье. Он представил себе этот штурм. Сценка с гусями подняла ему настроение.

— Это и было началом конца галлов, — продолжаю я. — С этого дня они начали отступать, тем более что римляне становились всё сильнее и сильнее. В одно прекрасное утро галлы оказались в Галлии.

— Уж лучше бы они оттуда не вылезали и рубились между собой, — философствует мой друг. — Когда дерёшься в своем доме, можно бить стёкла, но на соседях это не отражается!

— На некоторое время они успокоились и пили медовуху…

— Медовуху?

— Да, вино, которое они готовили из мёда. Они пили его из черепов своих врагов.

— Моя свояченица в Нантере тоже делает медовуху, — признаётся мне Берю.

Он ржёт.

— Если бы она попробовала её пить из птичьего черепа моего свояка, он стал бы её любимым фужером.

— Так случилось, что у римлян появился знаменитый генерал.

— У них тоже?

— Их звался Юлием Цезарем. И он со своим войском решил завоевать Галлию.

— В общем, как и наш! Только тот был итальянского происхождения, а наш — германского!

— Они прошли всю Галлию, как немецкие танки в сороковом. Вот тогда-то и объявился твой корешок Версенжеторикс. Он собрал галлов, чтобы встать на пути захватчиков. Ему удалось изгнать легионы Цезаря из Жерговии, и он гнал их до Кот-д'Ора!

— Ещё бы! Кот-д'Ор с его виноградниками, тут было чем поживиться! — облизывается доблестный Берю. — «Вон-Романе´» — это вам не медовуха!

— Поживиться было чем, но Версенжеториксу тут не повезло. Он был разбит войсками Цезаря и укрылся в Алезии. Цезарь взял город в осаду. И Версенжеториксу пришлось сдаться, чтобы не дать своим людям умереть с голоду! Он сел на своего лучшего коня и положил оружие к ногам Цезаря.

— Как можно откинуться с голоду, если у них были лошади?! — удивляется Пухлый. — Бифштекс из конинки — это недурно, особенно с жареной картошечкой!

— История об этом умалчивает…

— И что с ним было потом, с этим Версенжеториксом?

— Цезарь его пленил и отправил в Рим, а через пять лет перерезал ему горло. Так что в заключение первого урока, Толстяк, скажем, что наша история началась с поражения!

— Зато теперь у каждого есть тачка и телевизор! — парирует Могучий.

Дополнительный материал:

Галл Берюрикс с его галлицизмами

В лагере протрубил рог зубра. Солдат Берюрикс вздрогнул во сне.

— На обед! — прошептал он.

Он открыл глаза и сел.

Перед его взором предстала унылая картина. В палатке, свернувшись калачиком рядом с ним, спал друид. Его золотой серп, висевший на колышке, поблескивал в полутьме. Берюрикс отодвинул шкуру, служившую занавеской в его палатке, и сделал гримасу: погода была такая, что и римлянина не выставишь во двор! Небо было низким, и резкий ветер завывал в ветвях деревьев.

Вновь протрубил рог. Уже давно он не звал к обеду… Солдат Берюрикс остервенело почесал между ног. С некоторых пор у него там жили паразиты. Берюрикс был человеком общительным и любил компанию, но при мысли о том, что его жильцы им питались, тогда как он голодал вот уже несколько недель, его охватывала грусть. Но как бороться против интимных вошек? Всё, что он мог, — это только побеспокоить их своими большими заскорузлыми ногтями. Увы, его ногти волновали настойчивых букашек не больше, чем его секира — римлян, расположившихся вокруг лагеря!

В лагере Алезии началось большое движение. Мужчины бежали на площадь, надевая каски. Головные уборы были двух видов. Для мужчин с неустойчивыми нравами были каски с перьями, а для женатых — с рогами.

Мимо палатки Берюрикса проходил старый галл с помятыми усами.

— Что за шум? — спросил Берюрикс.

Старый галл (которого звали Пинюшиксом) тряхнул головой.

— Генерал будет говорить, — сказал он блеющим голосом.

Со своими рогами он и в самом деле походил на старого грустного барана. У него гноились глаза, а шея была как виноградная лоза.

— Опять! — проворчал Берюрикс. — Опять бла-бла-бла![9] А после своих красивых слов он нас еще и заставит хором петь «Жерговину»[10]. И так уже сил ни на что не осталось!

Пинюшикс одобрительно кивнул, отчего его каска сдвинулась, и удалился шагом, в котором совсем не чувствовалось калорий. Берюрикс вошёл в свою палатку и, подойдя к спящему друиду, дал ему хорошего шлепка по заднице.

— Вставай, девочка, уже время!

Друид потянулся и зевнул. Полная, крепкая грудь высунулась из выреза его белых одежд.

— Спрячь свою ферму! — приказал Берюрикс. — Если ребятишки увидят твое богатство, они поймут, что ты не друид!

Малышка послушно вернула беглянку в камеру заточения.

— А усы? — подскочил Берюрикс. — Куда ты подевала усы, детка?

— Наверное, упали, когда я спала, — вздохнула подружка воина.

Она стала искать между шкур, лежащих на полу. Её замедленные со сна движения становились всё более лихорадочными.

— Я их не нахожу! — зарыдала бедная девушка.

— Ну и дела! — пожаловался на судьбу солдат Берюрикс. — Без усов тебе нельзя показываться на люди, подумай сама!

Ложный друид обхватил голову руками и принялся думать.

— Я их сняла и положила на циновку рядом с кроватью, — вспомнила она вдруг.

Берюрикс побледнел.

— Твою в солнце мать! — выругался он грубо. — Я их выкурил!

— Что?! — подавилась его подружка по палатке.

— Я подумал, что это была кукурузная ость[11], понимаешь?

— Ничего себе ость, это усы моего дедушки! — возмутилась она.

Она начала плакать оттого, что её семейная реликвия вдруг превратилась в дым. Расстроенный Берюрикс чесал своих телесных вшей.

— Я извиняюсь, — пробормотал он, — мы так ослабли, что немудрено ошибиться.

— Что теперь со мной будет?! — возмущалась девушка. — Я пошла на такой риск, чтобы быть с тобой рядом, и вот что из этого вышло из-за твоего легкомыслия.

Доблестный Берюрикс постукивал по своему щиту, напевая «Омела, новый год».

— И это всё, что ты можешь мне сказать?! — возмутился лжедруид.

Берюрикс поднял голову. Его исхудавшие щёки обрюзгли, словно ягодицы старой девы. Холодный огонёк светился в голодных глазах.

— Я что-нибудь придумаю, малышка, — пообещал он. — Раз уж я принял усы за кукурузную ость, пусть другие принимают кукурузную ость за усы, не так ли?

— Где же ты найдешь кукурузу, хитрец?

Доблестный воин простёр руку в сторону полей, которые их окружали. Позади рвов, вырытых римлянами, поля сменялись пышными виноградниками до бесконечности.

— Я схожу за ними.

— Но это смертельный риск!

— Это риск ради тебя, моя капусточка…

Он повторил с грустью:

— Моя капусточка…

Словно под гипнозом, он представил себе вкусно пахнущую капусту, которая тушится в котелке вместе с филе зубра. Слюна увлажнила уголки его губ.

— Галлы мы или не галлы?! — отрезал он. — Галантность прежде всего. Я выкурил твои усы, но я тебе добуду новые. Генерал будет говорить. Это займёт какое-то время. Я попробую ускользнуть из лагеря, пока эти остолопы будут его слушать.

Он встал на колени перед девушкой и сделал ей поцелуй, горячий, как римский пожар.

— Если ты найдёшь кукурузу, бери не только ость. Как я хочу есть, если бы ты знал, дорогой!

Черты лица воина стали жёсткими.

— Ушли времена, когда наш повар Раймондикс Оливерикс[12] готовил нам фаршированного гуся а-ля Юнона или мозги римлянина в сухарях, — вздохнул он.

Он встал и вышел решительным шагом.

Версенжеторикс произносил речь, стоя на парадном щите, который держали четыре его самых атлетических воина.

Он был высоким, красивым, молодым, смелым и благородным. Его шевелюра, к сожалению, светло-венецианского цвета (к сожалению, учитывая обстоятельства), светилась в слабом солнечном свете, которому иногда удавалось пробиться сквозь низкие облака. Его глаза, цвета незабудки, блестели.

У него был мощный нос, что всегда считалось признаком благородства и силы.

— Друзья мои! — начал он. — В силу сложившихся вещей и зная Алезию такой, какая она есть, я принял важное решение…

Трепет прошёл по толпе воинов, которые собрались у его ног. Довольный Версенжеторикс окинул своих верных товарищей взглядом, полным гордости и признательности.

— С этого часа, — продолжал он, — мы будем держаться. Римляне надеются сломить нас голодом. Они не дождутся! Их терпение не безгранично. Наступит день, когда их войско захочет вернуться в свою страну. Тогда мы и выйдем из этого города…

— Ногами вперед, — усмехнулся солдат Берюрикс, проходя мимо. — Ты всё говоришь, говоришь, мой генерал. Или у тебя есть запасы сушёного мяса, или ты питаешься надеждами…

И Берюрикс, незаметно отвернувшись от толпы, проскользнул к укреплениям. Зычный и убедительный голос большого вождя вещал все увереннее.

— Галлия будет принадлежать галлам! — говорил Версенжеторикс. — Мы не потерпим иностранного вмешательства…

Крики: «ура!», «виват!» вежливо оборвали его речь.

Берюрикс подошёл к укреплениям, которые состояли из острых кольев, направленных во внешнюю сторону, как вдруг раздался чей-то голос:

— Стой, кто идет?

Наш друг обернулся и увидел часового галла в нескольких метрах от себя.

Он улыбнулся своему товарищу.

— Не волнуйся, Дюмудикс, — успокоил его охотник за усами. — Я иду в сортир[13].

— Ты счастливый. — невесело пробормотал часовой.

И стыдливо отвернулся от Берюрикса, который воспользовался этим и влез на частокол. Голод отнял у него силы, но не отнял проворства. Когда он влез на вершину частокола, то развязал кожаные обмотки, связал их концы и привязал на конце одного из кольев, чтобы обеспечить себе возвращение, ибо с внешней стороны влезть на частокол было невозможно. Затем он соскользнул по другую сторону укреплений. Каким странным это ни было, но, несмотря на опасности, которые его поджидали, он ощутил приятное чувство свободы.

Вкрадчивым шагом, пригнувшись, он приблизился ко рву, который окружал город. Берюрикс с одобрением присвистнул. Работа на совесть. Эти римляне, надо заметить, были теми, кем они были, но в том, что касается работы, они её не боялись!

На дне рва гнила мерзкая грязь. Берюрикс прыгнул в неё. Он был безразличен к миазмам, ибо никогда не отличался тонким обонянием. Именно ему доставались залежалые куски крупной дичи.

Переход через ров был долгим, трудным и опасным. Тысячу раз Берюрикс был на краю гибели, барахтаясь в тине, которая пыталась его засосать. Но голод вёл его дальше. Голод и любовь. Ибо он был полон решимости принести запасные усы своей подружке. Ляриретта была верной и послушной спутницей. В том, что касается отдыха воина, она знала толк! От Лютеции до Люгдюнома не было второй такой, которая была бы способна сделать шпагат наизнанку на чучеле медведя[14]. Чудо! А медовуха у неё получалась ещё лучше, чем у бармена в Большой Пещере в Жерговии, который, кстати, знал своё дело!

Берюрикс был чёрным и весь в пузырях, когда вылез из ужасного рва. Он заметил дым неподалеку. Несмотря на то что ноздри его не работали, он почуял запахи кухни и испытал сильное желудочное волнение.

После долгих ползаний он добрался до поля, на котором римские солдаты установили свою палатку. Это был передовой пост. Люди Цезаря собирались позавтракать. Берюрикс заметил початки кукурузы, насаженные на палку. Они из неё готовили кукурузную кашу. Берюрикс едва не лишился чувств, увидев сразу всё вместе: и кукурузную ость, о которой он мечтал для Ляриретты (так он называл свою подружку потому, что своим серпом она косила не омелу, а тростник[15]), и горячую пищу.

Его последним угощением была дохлая крыса, которой он поделился два дня назад с Ляриретгой, но это блюдо было недостойно галла!

Берюрикс уже собрался было накинуться с риском для жизни на пищу, приготовленную римлянами, как из палатки захватчиков вышла соблазнительная галлийка. Она была миловидной блондинкой и напевала сопрано «Версенжеторикс, давай пойдем на этот риск» — ироническую песенку, которую сочинили римляне, чтобы понасмехаться над доблестным генералом. Они её распространяли среди оккупированного населения в целях подрыва авторитета Версенжеторикса.

— Вот мерзавцы! — вздохнул Берюрикс. — Пропагандой они владеют!

— Кушать подано, — прощебетала юная галлийка.

Трое римлян, красивых как боги, выползли из палатки. Один из них взял девушку за талию и поцеловал в грудь, при этом она весело захихикала.

Галльское самолюбие Берюрикса взыграло.

— Блудит с итальяшками, в три солнца мать! — проворчал он.

Второй солдат Цезаря подошёл понюхать блюдо.

— Мадре ди Дио! — выразился он (на латыни). — Ты готовишь как богиня!

— Не богохульствуй! — вмешался третий, который, похоже, был не в настроении.

Они сели в кружок, и тут солдат Берюрикс, более не в силах бороться с голодом и возмущением, набросился на них с секирой в руках!

Он размахивал этим обоюдоострым оружием с необычайной ловкостью. Гораздо быстрее, чем енот-полоскун перерезал бы сваи хижины, Берюрикс отсёк три головы.

От удивления галлийка уронила половник. Берю дал ей две оплеухи, от которых и у мамонта отлетели бы бивни.

— Шкурёха! — проорал он. — Курва! Коллаборационистка! Прощайся со своими волосами!

Он попытался отрезать волосы девушки, но его секира затупилась, поэтому Берюрикс отсёк ей голову, чтобы не мучиться. После чего он набросился на завтрак этих месье, проглотил не дыша, три порции кукурузной каши, выпил бутылку «Поммардикса», и жизнь представилась ему в совершенно другом свете.

Он разорвал тунику обезглавленного римлянина и сделал из неё мешок для провизии.

— Стой, кто идёт!

Это был всё тот же часовой.

— Ты же видишь, что это я! — ответил Берюрикс.

— Кто ты? — продолжал выяснять караульный галл.

— Да Берюрикс же!

С недоверчивым видом часовой подошёл к куче грязи, которая говорила и шевелилась перед его глазами. В этой ходячей клоаке он действительно узнал своего товарища.

— Откуда ты?

— Из тубаркаса[16].

— Да ты весь в дерьме!

— Ну да, я провалился!

Часовой не стал скрывать удивления. Он произвёл быстрый досмотр и обнаружил тюк с провизией, который Берюрикс пытался скрыть от него.

— Если будешь молчать, половина твоя! — предложил Берюрикс.

На мгновение голод взял верх над долгом. Часовой понюхал еду, затем тряхнул головой.

— Служба, — прошептал он. — Особое положение. Так, шагай вперёд!

Скрестив руки, выставив ногу, Версенжеторикс смотрел на Берюрикса, который стоял перед ним с виноватым видом.

— Позор тебе! — клеймил он его. — Опуститься до того, чтобы красть еду у римлян! Мне стыдно. Предать его смерти! Вы согласны? — спросил он, повернувшись лицом к войску.

— Да! Да! Да! — промычали (с рогами на касках они в самом деле как будто мычали) осажденные воины.

У Берюрикса холодок пробежал по спине и стало больно сразу во всех местах.

Его товарищи, его храбрые, весёлые дружки желали ему смерти с таким нехорошим воодушевлением. Смерти тому, кто был таким любезным, таким сердечным и таким услужливым с каждым из них!

В нем вскипела кровь.

— Мой генерал! — сказал он. — Хорошо, вы мне отсечёте башку, но, может быть, вы дадите мне последнее слово?

— Человек, который должен умереть, имеет право высказаться, — ответил благородно Версенжеторикс.

Берюрикс сделал глубокий вдох.

— Всё это началось в четырнадцатом году до нашей эры…[17] — начал он. И добавил без обиняков: — Мой генерал, друзья мои! Вы попадаете пальцем в глаз до самого дна, если думаете, что римлянам это дело надоест. Разве отпуск может надоесть? На самом деле эти ребятишки проводят у нас свой отпуск (может быть, когда-нибудь мы будем ездить к ним, но пока что они здесь, и им это нравится).

Я сделал небольшую вылазку в их лагерь, согласен. Зато я увидел, как всё обстоит на самом деле. У этих господ есть всё, что нужно, чтобы жить припеваючи: жратва, вино и телки. Они едят и пьют от наших урожаев и, с позволения сказать, пользуют наших девочек так, что если бы Папа существовал, он бы их благословил. Я уложил троих. Они угощались такой галлийкой с фильтром, что вы бы тоже вылезли из Алезии, даже если вы и Версенжеторикс! А мы в это время затягиваем ремни на одну дырку в день. Скоро мы затянем петлю, можете не сомневаться. Травой можно кормить кроликов, но не воинов. Через несколько дней, пусть даже недель, римляне придут сюда с музыкой и со своим Цезарем впереди, с цветочками на копьях, и всё, что им останется, это убрать наши скелеты, чтобы навести порядок. Мой генерал, теперь вы можете отрезать мне голову, я предпочитаю умереть, пока у меня ещё есть калории.

Берюрикс замолчал и вытер тыльной стороной ладони пот, выступивший у него на лбу.

Установилась глубокая, напряжённая тишина. Все ждали, что скажет Версенжеторикс. И он сказал.

— Что ты предлагаешь, Берюрикс? — спросил генерал презрительно. — Договаривай!

Берюрикс пожал плечами:

— Мой генерал, мы сожрали всех крыс, которые были в Алезии. Теперь мы сами стали крысами. Давайте не будем ждать глупой смерти. Если ты мёртв, значит, всё кончено. Но пока ты жив, живёт и надежда. Надо сдаваться! Может быть, наша гордость и пострадает, но зато наши желудки не пострадают! Умереть от голода и петь «Я гордый галл с круглой головой» — это просто. Но иметь мужество сдаться — вот это подвиг.

Он замолчал. На несколько секунд зловещая тишина сменила его выступление.

И затем мощный гул голосов поднялся над Алезией.

— Берюриксу гип-гип-гип-урикс! Гип-гип-гип-урикс!

И гордый Версенжеторикс побледнел. Его светловолосая голова наклонилась. И тут он решительно топнул ногой.

— Приведите ко мне моего белого коня, откройте ворота, и пусть со мной идёт всякий, кто меня любит!

«Ну вот, он уже мнит себя Генрихом Четвёртым», — подумал пророчески Берюрикс.

Началась суматоха. Все метались, черпая в идее капитуляции новую страсть, которая с яростью битвы всё равно что сёстры-близнецы. Галлы вдруг поняли благодаря Берюриксу, что сдаваться — это, в некотором смысле, то же, что и воевать.

Пока все наряжались, чтобы сдаваться, Берюрикс вернулся в палатку. Он чувствовал себя слишком уставшим, чтобы бросать оружие к ногам Цезаря. Он смутно понимал, что неблагодарная История забудет его имя, как и важную роль, которую он только что сыграл. Он знал, что Версенжеториксу когда-нибудь воздвигнут статую и его имя будет в учебниках, как и имена всех генералов. Но Берюрикс не испытывал никакого огорчения. В его намерения входило заниматься любовью и постараться умереть как можно позже. Его программа была простой, но выполнимой.

— О чём ты думаешь? — спросила его Ляриретта через некоторое время после того, как он сделал ей хорошо.

Берюрикс улыбнулся:

— Я размышлял, моя милая. Я подумал, что лучше иметь тапочки, чем легенду. Это удобнее.

И, заметив, что она теребит кукурузную ость, добавил:

— Тебе больше не понадобятся фальшивые усы, моя девочка: я чувствую, что теперь мы будем изучать хорошие манеры!

(Отрывок из «Заметок о войне галлов» Сезара Пиона)

Второй урок:

Франки. Хлодвиг

— Улёт! — восхищается Толстяк. — Я чувствую, что на этот раз я просвещаюсь по-настоящему, Сан-А. До сего времени я хоть и выписывал сельский журнал «Рустика» и читал «Ридерз дайжест» у парикмахера, мой интеллект ещё хромал. Теперь я могу блистать в обществе…

Я не могу не усомниться в сказанном. Меблировать интеллект Берю труднее, чем продавать вентиляторы филателисту.

Он скребёт ороговевшим ногтем яичный желток, украшавший его галстук.

— Знаешь, что мы сейчас сделаем? Пойдем пропустим по глоточку в соседнем бистро. У меня от всего этого в горле пересохло.

Я даю согласие быстрее, чем может появиться счёт за стоянку на ветровом стекле вашего автомобиля, и вот мы уже сидим в малом зале скромного кабачка.

— А что дальше? — спрашивает Берюрье. — Что было дальше?

Я стремительно погружаюсь в закрома своей памяти.

— А потом римляне оккупировали Галлию.

— Надолго?

— На четыреста лет!

Он не верит своим евстахиевым трубам.

— А мы ещё жаловались в сороковом! У римлян тоже было гестапо, Сан-А?

— Нет, Толстяк. Это были цивилизованные люди. Они возделывали наши поля. Они построили дороги…

— Они тут столько были, что могли бы и автострады построить, — замечает Великий со знанием дела. — Потому что с нашим правительством их строят по пятьдесят сантиметров в год. Чтобы сгонять из Лилля в Ниццу без пересадок, до этого нам ещё надо дожить!

Он делает знак официанту привести в ажур наши бокалы.

— Ты позволишь продолжить?

— Ещё как! Ты же видишь, мне это в кайф! Лучше изучать историю, чем попадать в истории.

— Помимо прочего, римляне построили города, — продолжаю я. — Вот сейчас, когда нас сдают в печать, Толстячок, мы должны быть им обязаны за самые лучшие французские памятники!

У Берю увлажняются глаза, он чувствительный человек. Признательность трепещет на его ресницах.

— В общем, галлы сотрудничали с захватчиками?

— Точно! Во всяком случае, они стали культурными, понимаешь? Если сегодня ты стал утончённым существом, полным обходительности и воспитанности, то этим ты обязан им.

— Жахнем за это! — говорит он и опорожняет свой бокал. — Какие славные парни! Даже не верится!

— Имей в виду, — уточняю я, ведомый чувством справедливости, которое никогда меня не покидает, если только не получается иначе, — имей в виду, Толстяк, что они вообще-то были жёсткими по отношению к первым христианам, надо признать!

— Объясни!

— Христианская религия распространялась в Галлии в течение ста лет после смерти Иисуса Христа.

— Ну и ну! Можно сказать, что новости распространялись со скоростью улитки! — смеётся Ужасный. — Представляешь, если бы Джони Холидей[18] жил в те времена! Мы бы ничего не успели узнать о нём!

— Римляне были язычниками и преследовали первых христиан.

— Мать твою! — ругается он. — Я помню. Я даже могу сказать, что они мучили Феликса Потена и святую Бланкет![19] Так или нет? И ещё Бен-Гура[20], если мне не изменяет память.

Я сдерживаюсь, чтобы не засмеяться.

— В самом деле, Толстяк. Двенадцать очков из десяти!

— Спасибо! Мне приятно знать, что я не такой тупой, как я думал. Слушай, но в церковных делах римляне потом преуспели, не так ли?

— Ещё как! Они даже не разрешали, чтобы Папой был не итальянец! Такие перегибы, это же в их духе. Вот только после четырехсот лет оккупации их прогнал из Галлии народ, который пришёл из Германии.

— Это было началом нашей рейнской болезни, — шутит Их Величество.

— Ты прав, это были франки! Что ты смеёшься?

— Фрицы — и называли себя франками, я усыхаю! Если бы они были марками, я бы ещё согласился, но франки! Хренота на постном масле, не так ли?

Он становится серьёзным и продолжает:

— Я теперь понимаю, почему Генерал говорит, что он немецкого происхождения. Получается, что мы все более или менее швабы?

— Мы все понемногу от всех, Толстяк. Наша страна — это тигель, в котором варятся сплавы из разных рас. Что касается франков, они обосновались на севере Галлии и создали первое французское королевство. Знаешь, как звали первого короля Франции?

— Ну, Франциском Первым, наверное! — говорит Смекалистый и поясняет: — Франциск, потому что происходит от Франции, и Первый, потому что он был первым. Иногда ты меня держишь неизвестно за кого! Не забывай, что перед тобой старший инспектор, и он знает больше о таблице вычитания, чем рулон туалетной бумаги!

— Его звали не Франциском Первым, его звали Меровингом, Толстяк! — громыхаю я.

Берюрье озадачен. Он открывает и закрывает рот несколько раз и признаётся с огорчённым видом:

— Никогда и нигде не встречал такого имени, даже в справочнике «Боттен», а там встречаются имена и покруче.

— Может быть, ты слышал что-нибудь хотя бы о его внуке?

— Не имел такой чести, — ворчит Хмурый.

— Хлодвиг!

Рожа Толстяка озаряется:

— Хлодвиг — это тип с вазой?

— Он самый! Тот, что прогнал римлян и таким образом окончательно завоевал всю Галлию. Он женился на одной биксе с красивым кузовом: на Клотильде. Надо сказать, что в любовных делах этот парень тоже знал толк! Кофейник-с-носиком, волшебный свисток, индонезийская тележка, бархатная рукавичка, суданская бабочка, полярная шапка, зачарованный медиум, пугливая ящерка, трость Меровинга, ковер-самолёт, атака Дикой Дивизии и кларнет с фальшивыми нотами, он знал всё!

— И запечатанный конверт тоже? — интересуется Берю.

— Тоже!

— Четыре-окорока-на-одном-гвозде тоже?

— Всё, говорю же тебе! Он был язычником, — продолжаю я, — а Клотильда христианкой.

— У них, наверное, были разборки в семье, я думаю?

— Вовсе нет, потому что они любили друг друга. Клотильда пыталась обратить его в свою веру. Ей это почти удалось, но тут умирает их сын Ингомир!

— А что, можно жить с таким именем? — философствует Толстяк.

— Хлодвиг по-быстрому делает другого бэбика. Королевская раса — как фондюшница[21]: она не должна гаснуть. И вот, второй шкет тоже заболевает на второй день после крещения!

— Удар для духовенства, — замечает Толстос. — Он, наверное, метал икру по полной программе, этот Хлохло!

— Ещё бы! Он уже начал думать, что христианский Бог невзлюбил Меровингов! Но Клотильда так молилась, что малыш выздоровел.

— В общем, чудо! Тем более что пенициллина в те времена еще, наверное, не было.

— Несмотря на это чудо, Хлодвиг ещё не был уверен в том, что надо принять эту веру. Что его подстегнуло, так это битва при Толбиаке[22]. Дела складывались для него плохо, и ему вот-вот должны были надрать задницу, как вдруг он решил обратиться к Богу своей жены. Ты мне — я тебе: ты мне даёшь победу, а я стану христианином! Поскольку Боженька иногда тоже не прочь сыграть в покер, он выполнил его просьбу. И Хлодвиг победил!

— Забавная история, — признаёт Берю.

— Тем более, — продолжаю я, — что она заканчивается крещением! Оно состоялось в Реймсе! Там Хлодвиг и преподнёс в дар Богу свою личность! Короли Франции стали католиками! Начиная с этого дня, епископы примкнули к Хлодвигу и помогли ему закончить завоевание Галлии.

— Прямо как у Франко в Испании!

Я выпиваю содержимое своего бокала.

— В результате объединение Франции произошло благодаря женщине, хоть и косвенным образом!

Доблестный Берю скептически улыбается:

— Они с тех пор наверстали упущенное, шельмы! Если бы Союзом[23] занимались они, сейчас Франция была бы всё равно что зал Ваграма в тот вечер, когда Делапорт объяснялся с этим чёртовым палачом![24]

Затем, обречённо пожимая плечами, шепчет:

— В общем, всё, что осталось от твоего Хлодвига, — это морская раковина.

— Она пишется по-другому[25], Толстячок!

— Пиши, как тебе нравится, но мне он напоминает слизняка, этот тип! То, что он сделал из-за этой суассонской вазы… Барахло, а не мужик!

— Ты знаешь эту историю?

— Ещё бы! Его воин разбивает вазу, и он ему отрубает голову! Если бы я так же поступал со своей горничной каждый раз, когда она что-то разбивает, меня бы уже кинули за решётку! Но раз уж это Хлодвиг, о нём рассказывают детям в школе, как про какого-нибудь героя! О, клянусь тебе, сделай меня министром образования, и ты увидишь, как эта глава исчезнет из учебников!

— Ну и зря, — уверяю я его. — Она такая увлекательная! Даже у Александра Дюма такого не встретишь!

Дополнительный материал:

Злоключение подданного Берюриса, или Случай с суассонской вазой, как будто это было с вами!

В этот день под Рождество в городе Реймсе было праздничное веселье. Шампанское лилось рекой, и целая орава[26] людей толпилась перед церковью, в которой проходило главное событие: крещение короля Хлодвига.

Последний — который был далеко не из последних — стоял голяком[27] в бассейне баптистерия новейшей модели «Идеалстандарт». Несмотря на время года и сквозняки, которые гуляли под высокими сводами, ему не было холодно. Когда вершишь судьбу Франции, холодно не бывает. Когда служишь примером — тоже. Хлодвиг был первым, кто удостоился таинства крещения. Его сестра, которая отзывалась на нежное имя Альбофледа, и три тысячи его воинов терпеливо ждали своей очереди, чтобы получить святую воду. Митра епископа Святого Реми (которого в те времена звали просто Реми, потому что он отличался скромностью) начала светиться каким-то сверхъестественным светом.

— Склони голову, Сикамбр. — сказал прелат. — Отныне сжигай то, чему ты поклонялся, и поклоняйся тому, что ты сжигал.

Хлодвиг склонил голову и при этом подмигнул своему подданному Берюрису, который стоял возле баптистерия. По этому знаку Берюрис стал потихоньку пятиться к алтарю. В связи с особой торжественностью этой минуты никто даже не обратил на него внимания.

Берюрис был атлетического сложения и несколько полноват. Его лицо в шрамах само говорило о его храбрости. Хлодвиг всегда давал ему сложные поручения. Не того ли Берюриса он послал ко двору жестокого Гондебо, чтобы попросить руки Клотильды? Прекрасное юное создание чахло у этого ужасного дяди, который сделал её сиротой, перерезав горло её папа-маман.

Берюрис предстал перед ней в виде нищего. Согласно традиции, Клотильда помыла ноги гостю. Это была единственная ножная ванна солдата Берюриса! И какая ванна! Будущая королева Франции драила тебе между пальцами ног, приятно вспомнить! Каждый раз, проходя мимо супруги своего монарха, Берюрис становился красным от смущения и у него снова появлялся приятный зуд в ногах.

Он вручил Клотильде золотое кольцо, которым Хлодвиг себя ей вверял, и слёзы полились из глаз девушки.

Ах, какое было приятное время! С тех пор всё очень переменилось. Из-за этой самой Клотильды теперь все франки становились католиками один за другим. Перед баптистерием стояла очередь. Те, кто был в первых рядах, обслуживались первыми! У епископа Реми была чудесная техника. И даже чудодейственная. Махнул два раза ложкой — и ты уже христианин, даже если и не очень хотелось! Если ты был потомственным язычником столько веков, не так-то просто довериться новоиспечённому Богу ради красивых глаз какой-то мистической королевы!

Солдат Берюрис теперь уже был один позади алтаря. Его взгляд уходил за голубую линию Вогезских гор, но при этом не терял из виду ценную вазу, которую пожелал Хлодвиг. Берюрис не находил в этой вазе ничего особенного. Но капризы великих не поддаются пониманию людей из народа. Может быть, король хотел её использовать в качестве пепельницы или сделать из неё лампу?

Но дело было не в этом! Это была священная ваза, и Хлодвиг не мог учтиво попросить её у епископа. Ничего другого не оставалось, как украсть её. Берюрис ловко просунул руку между цветов, украшавших главный алтарь, и схватил вазу за её единственную ручку. После чего быстрым движением спрятал её в складках своего пальто.

Когда он вернулся на своё место в колонне крестящихся воинов, его взгляд встретился с глазами Хлодвига. Моргнув, он дал понять своему государю, что всё удалось.

И тут Берюрис ощутил толчок локтем в живот.

— В очередь, как все! — проворчал один из воинов.

— Но я тут стоял! — возмутился Берюрис.

— Если ты стоял, то и надо было стоять. Мы уже два часа ждём, чтобы нас окрестили. В порядке очереди, никаких поблажек. Ты же не инвалид войны, насколько мне известно!

Берюрис обладал некоторыми достоинствами, но терпения среди них не было.

— А твоя сестрёнка? Я же тебя не спрашиваю, чем её греки крестили!

Второму солдату тоже захотелось подлить масла в огонь. Он принимал участие в коллективном крещении и считал, что имеет на это право.

— Пинюшис прав! — прошептал этот добровольный арбитр. — Не нужно было уходить. Становись в конец очереди.

— Хватит! — огрызнулся Берюрис. — Думаешь, если ты был при Толбиаке, тебе всё можно? Месье держит себя за блюстителя порядка!

Шёпот возмущения пробежал по рядам. Святой Реми ударил жезлом, и звук долго прокатывался под сводами.

В заботах о том, чтобы не навлечь на себя гнев духовенства как раз в тот момент, когда он только что влился в большую христианскую семью, Хлодвиг подошёл с суровым видом. Он выяснил причину этого шума и указал своему подданному Берюрису на конец когорты:

— Они правы, встань в очередь и склони голову!

Чёрная злость охватила Берюриса. Такова она, несправедливость великих. Он обокрал церковь, чтобы насытить жадность своего короля, а тот вместо благодарности унижал его перед всеми. Это было слишком!

— А х… не курятина? — гаркнул Берюрис, потеряв самообладание. И злобно швырнул вазу к ногам своего государя.

Ваза разбилась ровно на четырнадцать кусочков. Хлодвиг побледнел. Он посмотрел на осколки, лежащие у его ног, затем взглянул на епископа, который вцепился в жезл! Он понял без труда, что всё может очень быстро осложниться с Церковью, если не принять решительных действий.

— Подними! — приказал он.

На Берюриса словно вылили ушат холодной воды, и пальцы ног сплелись как букет фиалок. Сердце стучало сильно, и он сожалел о том, что не сдержался.

Он встал на колени, чтобы собрать осколки. Хлодвиг не знал, что делать. Он думал о том, что после церемонии будет ещё тот кипеж[28] со стороны духовенства. Епископ Реми был не из хлипких, он бы во всём разобрался. У него были свои манеры приглашать людей за стол, который стоит где-то в другом месте, а не там, где идёт обедня. Если он узнает, что´ скрывается за этой историей, Хлодвигу придется подождать с усмирением Галлии.

В одно мгновение он вытащил меч и, с болью в сердце, чисто отсёк голову бедного Берюриса.

— Хлодвиг, ну зачем же так! — воскликнул епископ для виду. Он улыбнулся своей евангелической улыбкой. — Этот вор получил по заслугам, я понимаю, но всё же он был из вашего окружения, и…

Но Хлодвиг прервал его.

— Ваше высокопреосвященство, — сказал он, — я всего лишь следую вашему наставлению: начав поклоняться тому, что я сжигал, я теперь жгу то, чему поклонялся.

Он вытер меч о тунику мёртвого Берюриса и сделал знак солдатам убрать его тело. Одиннадцать человек, которые только и ждали повода, чтобы соскочить, поспешили исполнить приказ. Они вытащили останки Берюриса из церкви. Поскольку они уже успели окреститься и время в храме тянулось для них слишком долго, к тому же над площадью светило ласковое зимнее солнце, все одиннадцать человек по совету одного из них, которого звали Раймондусом Кописом[29], организовали игру в мяч круглой головой Берюриса.

Так появился реймский стадион.

(В подражание Грегуару де Тур)

ПРИМЕЧАНИЕ. Таким образом, вопреки тому, что глупо повторяют историки ученикам начальных и средних школ, случай с суассонской вазой имел место не в Суассоне в 486 г., а в Реймсе десять лет спустя. Учёные теряются в догадках по поводу этой ошибки. Но основная версия склоняется к тому, что впервые этот случай был описан суассонским историком. Да простит нам прекрасный город Суассон это исправление, но истина прежде всего!

Эта же самая истина обязывает нас уточнить, что Хлодвиг никогда не произносил знаменитых слов: «Помни о суассонской вазе!» Да и как можно взывать к памяти того, кому отрубили голову!

Третий урок:

Дагобер. Карл Мартелл. Пипин Короткий. Карл Великий

Белое вино кассис придало блеска глазам Берюрье.

— А после Хлодвига? — спрашивает он.

Надо же, история интересует его всё больше.

— После Хлодвига, Толстяк, в королевстве пошёл раскол. У Хлодвига было четверо сыновей. Совершенно отрицательные парни, что-то вроде золотой молодёжи. Эти лоботрясы в конце концов поубивали друг друга. И королевство мигом развалилось. Кстати, как правило, если какой-нибудь исторической личности удавалось объединить страну, его недостойные потомки тут же её разваливали. После них всё надо было начинать сначала. Даже трудно поверить, что Франция ещё держится на ногах, бедняжка.

Берюрье шумно сморкается, любуется своим платком и сворачивает его, изрекая с учёным видом:

— Все папенькины сынки такие! Они появляются на свет с башкой олигофрена и при этом считают, что вылезли из задницы Гулливера. Если бы я был королём Франции, я бы не отдавал детей учиться у наставников, о нет! Я бы отправил их в сельскую школу! И я бы сказал учителям, чтобы они драли им задницу! Никаких тачек, никаких карманных денег. Только велосипед в виде новогоднего подарка, да и то подержанный!

Он смотрит на свои часы из никеля с клеймом.

— Время рубать, — замечает он, ибо от его внимания ничего не ускользает. — Предлагаю закусить в моём доме.

Я пытаюсь отказаться, но отступаю перед настойчивостью моего доблестного товарища, и вот мы уже в пути.

В машине Берю не даёт мне никакой передышки.

— Так, мы остановились на том, что отпрыски Хлодвига были оболтусами. Но я бы не хотел на них задерживаться. Поэтому расскажи мне про нормальных. У кого из них была приятная наружность после Хлодвига?

— У Дагобера! — говорю я.

Он ревёт:

— Это тот, у кого ширинка оказалась на месте кобуры?

— Он самый, Берю. Единственный потомок Хлодвига, при котором воцарились и мир, и слава. Он восстановил великое королевство и правил мудро с помощью своего первого министра.

— Кто был в те времена? Ги Молле?

— Нет, Толстяк, святой Элой!

Он шлёпает себя но окорокам.

— Точно. Даже песня какая-то была!

Я подумал, что он имеет в виду одну известную детскую песенку, но он выводит меня из заблуждения, запев великолепным волнующим басом:

У святейшего Элоя был сыночек Окюлюй,

И когда Элой ковал, сын и дул, и поддувал.

Он умолкает и говорит после небольшой паузы:

— Он мне нравится тем, что взял премьер-министром золотых дел мастера. То есть он был не гордый. — Берю прочищает глотку. — Этот Дагобер, он что, и вне дома был так же хорош, как на троне?

— Он был ещё тем распутником! — осведомляю его я. — У него не было ребёнка с его первой женой Гоматрудой, и он её отверг, после чего женился на менее стерильной бабе. Вот только и со второй дело тоже не пошло.

— Может быть, он сам был не силён в подштанном вопросе? — предполагает Почтенный.

— Нет, он начал кадрить девственниц в рабочем состоянии. И в конце концов нашёл одну в Санлисе. Согласно легенде, он заперся с ней на три дня и три ночи!

Берюрье оживился:

— Ничего себе! Полный сервис! С мисочкой для обмывания пальцев и прибором для рыбы!

Он подмигивает мне из зеркальца заднего вида.

— В Санлисе я тоже проводил викенды с мышками, но три дня и три ночи в одном номере — на такое я не способен. Сутки в Мансе или в Золотой Чашке — это ничто по сравнению с ним! И что, им удалось уйти в декрет?

— Самым чудесным образом, потому что эта крошка сделала его отцом!

— Ей это ничего не стоило, — шутит Толстяк, — потому что он её тоже сделал матерью!

— С этого дня наш друг Дагобер вошёл в раж. В том, что касается кучумбы, он стал профи, и ему удавалось спариться с четырьмя за раз!

— Хвалю! — восхищается Берю. — Тут надо обладать железным здоровьем и всеми принадлежностями.

Мы едем некоторое время молча, затем он добавляет:

— Если он только и знал, что раздевался, чтобы осчастливить этих дам, совсем неудивительно, что однажды он надел свои штаны задом наперёд! А что было после Дагобера?

Мы останавливаемся на красный свет. Рядом со мной одна прелестная крошка за рулём «бозон-вердюра´» с откидным верхом строит мне улыбки. Я ей делаю убийственный взгляд номер 18 бис, который обычно применяю в автомобильных пробках и на симфонических концертах.

— После Дагобера… — продолжаю я.

Но взгляд малышки неотразим. Я высовываюсь из окна.

— Извиняюсь, мадемуазель, могу ли я узнать, что вы делаете, когда вылезаете из вашего транспортного средства?

— Ловлю минуту, чтобы снова в него влезть, — отвечает она не в бровь, а в глаз.

— Только не начинай своё кино, — просит Берю, — ты не упустишь случая, чтобы распустить хвост. У тебя что, газовый резак в сумочке кенгуру, Сан-А? Лучше расскажи, что было после короля Дагобера!

Я пытаюсь, но не могу… На следующем красном светофоре малышка снова оказывается рядом со мной.

— Я знаю один светофор, который всё время горит оранжевым светом в одном тихом квартале, — говорю я ей. — Почему бы нам не съездить туда вечером?

Прокатило. У плутовки, наверное, веки из ткани «Разюрель»[30], потому что глазёнки у неё не стекленеют.

— Почему бы и нет?

— Где я смогу вас найти?

— В пивной «Мартелл» на улице Карла Великого! В пять часов вечера вас устроит?

— ОК! Вы меня легко узнаете: в уголках губ у меня будет улыбка Рудольфо Валентино[31].

Свисток регулировщика кладёт конец нашему флирту. Я возвращаюсь к Берю. Благодаря этой крошке я вспомнил одну интересную личность, которая отметилась в Истории.

— Думаю, что не сильно совру, но после Дагобера были ленивые короли, пока не появился Карл Мартелл.

— Ленивые короли? — удивляется Толстяк. — Что за фрукты?

— Короли, чьи имена можно отыскать только в очень специальных учебниках. Они вновь развалили королевство, ещё бы — им ведь пришлось провести жизнь в телегах, запряженных волами!

— Надо же! И звуковой барьер не мешал им храпеть! Потому, наверное, говорят: плестись за волами!

— Вот только эти волы дотянули их до разорения. Эти короли бросили поводья, понимаешь? Так что, естественно, слуги обжирались. Королевством правили майордомы.

— Во Франции — и самоуправление, в самом деле, надо быть лодырем! — соглашается Берю. — И что, Карл Мартелл тоже был майордомом?

— Да, но он был неплохим мужиком в своем роде.

— Что он сделал?

— Он остановил арабов в Пуатье´…

— А наш Шарль остановил их в Эвиане… Ты прав: история повторяется!

Мы приехали на улицу Берюрье. Он не даёт мне спокойно поставить машину.

— А после Мартелла?

— Пипин Короткий, — отвечаю я, занятый манёвром, ибо у меня не больше трех сантиметров свободного хода между грузовичком и трёхколёсным мотороллером.

— У него что, был короткий пипин?

— Нет.

— Значит, он укоротил королевство?

— Отнюдь.

— Ты же сам говорил, что у крутых все сыновья отморозки?

Я вылезаю из тачки, прежде чем ответить. У меня пересохло в трубах сильнее, чем у старой девы посреди Сахары. Заставляя меня говорить, Берю меня обезвоживает.

— Мы подходим к исключительному периоду. Пипин был сыном Карла Мартелла и отцом Карла Великого. Три музейных фигуры! Франция получила трёх призовых лошадей подряд в ту эпоху…

— Вернёмся к твоему Пипендру, — решает Бугай, которому до лампады мои рассуждения, и он копает глубже. — Что он ещё закатал для Истории, кроме того, что носил имя как на вывеске?

— Как и его папа Чарли, он был всего лишь майордомом. Но ему надоело кормить ленивых королей, и он отправил последнего Меровинга на рыбалку и основал собственную династию.

— Правильно сделал, — уверяет Бугай. — Если бы я был на его месте, я бы поступил так же. Нужно всегда работать на себя, когда получается. А что ещё он сделал?

— Он национализировал церковные владения.

— Ещё бы! Папам только короля Франции не хватало, чтобы стричь капусту. На пожертвованиях и подаяниях они и так неплохо имеют! А со стороны трусов «Эминанс»[32] как он выглядел, твой Мальчик-с-пальчик?

— Всё, что я могу сказать, это то, что он женился на Берте и всё устроил на широкую ногу.

— С помпой, — добавляет Берюрье, который не упустит случая пошутить.

Мы поднимаемся по лестнице Толстяка. Его громкий смех пугает пауков, которые вили паутину на стенах.

— У этой крошки мокасины были как корабли?

— Во всяком случае, один у неё точно был таким, потому что о нём пишут в единственном числе.

— Может быть, это и удобно для фигурного катания. И всё же парочка ещё та: мужа зовут Пипин, а у жены нога, как вывеска у сапожника; даже любители острых ощущений ужаснулись бы, если бы подсмотрели такое!

Берю требовательно звонит на мотив «Тагада´-гада, а ну сыграй-ка на трубе». Открывает его слониха. Этим утром Б.Б. (Берта Берюрье) являет собой картину, достойную внимания. Но показывать её можно только взрослым, потому что если к Толстяку пожалует какой-нибудь юнец, вид этой грымзы вызовет у него отвращение к прекрасному полу на всю оставшуюся жизнь и несчастному останется только носить костюм свободного покроя[33].

Берта облачена в платье цвета винного осадка с рисунком, изображающим кувшинки. Сие достижение французской моды открывает ошеломляющий вид на грудь дамы. Я восхищаюсь прочностью её самосвала с бретельками. Не знаю, был ли рассчитан этот предмет марки «Скандаль» для грузоподъёмности пятьдесят килограммов. Как бы то ни было, он выполняет своё назначение, чего бы это ни стоило, клянусь вам!

У Толстухи складки в несколько этажей. На третьем, выше антрекота, берут начало шерстинки её бороды. Её подбородок напоминает кактус в расцвете лет! Губы как два флиртующих слизняка. На губной помаде слой жира. Её пламенеющие скулы не нуждаются в румянах. Причёска как у Шейлы[34], но для дамы её возраста и её полноты это граничит с неприличием. Вы просекаете? Сбежала с ярмарки дю Трон. И к тому же ещё жеманится! Она принимает себя за другую Б.Б.![35]

— Комиссар! Какой сюрприз!

— Я его пригласил погрызть, — объясняет Берю. — У нас разговор, и мы не можем его прервать. У тебя есть что-нибудь съестное?

Берта объясняет, что у неё есть жареная требуха по-кански, баранья нога с красной фасолью и немного кислой капусты со свининой. Берю говорит, что этого может не хватить, но я его уверяю в обратном, и вскоре мы уже сидим вокруг Берюрьевого стола.

— Знаешь, как звали супружницу Пипипа Короткого? — спрашивает он вдруг у своей половины[36].

Мадам Берюрье начинает с начала, то есть она спрашивает, кто такой Пипин Короткий? С учёным видом её сумасброд даёт ей объяснение, ибо знание — всё равно что венерка: легко передаётся.

— Пипин Короткий — это сын Вильгельма Телля, — говорит он. — Его матушка была Дюмайор…

Он хмурит бровь и поворачивается ко мне.

— Если я что-нибудь напугаю, ты меня поправишь, — говорит он, — но мне кажется, всё правильно, не так ли? Вильгельм Телль, то есть мужик, который дал прикурить арабам в Пуатье, и мамаша Дюмайор, его супруга, с которой они родили мальчика Пипина, ну а Пипин женился на Берте!

— Потрясающе, Толстяк, — давлюсь я, — твоя память соответствует твоему масштабу: она слоновья.

Мадам Берю жеманничает.

— Её звали Берта? Представляете, как и меня!

— Не воображай, у неё было прозвище Большеногая! Похоже, её рождественский башмачок был размером с каноэ.

Этого достаточно, чтобы погрузить в печаль нашу Берту, то есть нашу Берту с её большими ногами.

Берю вываливает в свою тарелку тележку кислой капусты со свининой, затем, вновь обращаясь к своей законной, щебечет:

— Эти мужики и эти бабы в истории Франции, ты даже себе представить не можешь, какие они были пакостники в своем роде. Ты мне скажешь, что им не хватало развлечений: ни машин, ни телика, ни кино; да, правильно, и всё же в вопросе кучумбы они были супермены! К примеру, король Дагобер: три дня и три ночи с одной стрекозой в гостинице в Санлисе; так или нет, Сан-А?

— Совершенно верно, — подтверждаю я.

Толстуха начинает ворковать, как выводок голубей. Она говорит, поблескивая жадными глазами, что это просто невероятно.

— Три дня и три ночи… — говорит она мечтательно. — Ах, какие были мужчины в те времена!

Берю открывает свою хлеборезку, перед которой замерла сосиска приятной наружности, но Здоровяк не спешит загрузить её в рот, он спрашивает:

— А что сделала эта Берта?

— Кое-что значительное, что никому не удавалось сделать после неё, — отвечаю я, — она родила Карла Великого.

— Император с большой бородой! — декламирует Берта, чья культура вызвала бы зависть у жителя провинции Бос.

— Не совсем так, милая Берта. Историческая правда обязывает меня сказать, что Карл Великий был совершенно не таким, каким его изображали. Это был высокий и толстый тевтонец с круглой головой, вдавленной в плечи. Он не носил бороды, а только усы, как у Брассенса[37].

— Ты можешь мне не верить, — шепчет Берюрье, — но мне он больше нравится таким. Я терпеть не могу бородатых. Кстати, а почему его звали Мань[38], этого Карла? Он что, родственник Антонена Мань?[39]

— Насколько я знаю, нет. Мань — это от Магнус, что означает — великий.

— Отсюда и выражение «мания величия»?

— Точно!

— И что за дела он творил, твой усатый?

— Что делают монархи, когда хотят попасть в учебники, Толстяк?

— Воюют?

— Вот-вот!

— И против кого он воевал, твой Шарло-Усатый?

— Против кого воюют французы? Против Германии, против Италии и против арабов.

— Опять эти арабы! — вздыхает Берю. — А я-то думал, что всё началось в 1954! И как всегда Шарль!

Он выставляет большой палец в виде шпателя и перечисляет:

— Шарль Вильгельм Телль, Шарль Антонен Мань и Шарль…

— Давай без политики! — осаживает его Берта.

Она разрезает баранью ногу с удивительным мастерством. Как будто мы участвуем в телепередаче Этьена Лалу «Напрямую из госпиталя Божон»! Даже начинаешь жалеть о том, что ты не баран, чтобы твои дрыжки разделала Б.Б.

— А когда он не воевал, он занимался любовью? — волнуется она, высунув аппетитный язык.

— Ещё как! — успокаиваю я её. — У него было пять законных жен.

— Бандит! — жеманничает Берта.

Применительно к Карлу Великому выражение может показаться непочтительным.

— Он прогнал двух первых и похоронил трёх остальных, — объясняю я парочке людоедов.

Берюрье принимает мечтательный вид.

— Пять жён, да у него жизнь была не скучной, — отдаёт должное Бугай. — Этот Чарли не вылезал из мэрии! Прикинь, ему, наверное, надо было запасать апельсиновые цветочки фуражными возами!

Затем, в задумчивости:

— У меня такое чувство, что сестрёнки в те времена были не такими крепкими, как в наши дни. Если бы Карлу Великому в первый раз досталась такая гражданка, как Берта, ему бы не пришлось жениться ещё четыре раза! Надо сказать, что Берта — я это говорю в её присутствии — это такая штучка, которая служит долго. Если бы не моё здоровье и приятели, она бы завалила на верстак пятерых мужиков, можешь быть спокоен!

Б.Б. становится багровой от смущения.

— Слушайте его, он вам ещё не такое скажет.

И прижимает своё колено к моему в качестве подтверждения слов своего супруга.

Я спешно поворачиваю разговор на тернистый путь познания.

— Карл Великий занимался не только войнами и женитьбами, — продолжаю я. — Он ещё издавал законы и открывал школы. В промежутках между войнами он сам проверял эти школы!

— Не гордый император, — усмехается Берю. — Он косил под инспектора. Значит, у него были способности. Я думаю, что если бы я появился в выпускном классе и спросил у детей, как пишется слово «шакал» во множественном числе[40], я бы волновался во время ответа из-за учителя, который, возможно, знает его…

Берта гневается на своего гориллу.

— Не мешай говорить комиссару, — приказывает она. — Ты всё время перебиваешь.

Она поворачивается ко мне и спрашивает:

— Роланд был племянником Карла Великого, не так ли?

Берю вытаскивает изо рта полфунта баранины, которую он только что туда засунул, чтобы выразить супружеское восхищение.

— Представляешь, как она подкована! — ликует Толстяк. — Если бы она пошла в образование, она бы уже была учительницей!

— Ваша эрудиция поразительна! — говорю я учёной женщине.

Этот комплимент заслуживает мне лёгкое касание коленом. Если ты приходишь в дом Берю с внешностью Дон Жуана, нужно запасаться полной амуницией хоккеиста: без наколенников не обойтись!

— Дорогая Берта, здесь тоже надо не во всём верить легенде. Роланд не был племянником Карла Великого, и он принял смерть не от арабов, а от баскских горцев.

— А что говорит легенда? — требует Берю, глотая фасоль.

— Роланд, племянник великого императора, был в арьергарде армии, которая возвращалась из Испании. Он пошёл со своим войском через ущелье Ронсево…

Берю обрывает меня:

— Слушай, это не битва при Маренго?[41]

— Никак нет, а что?

— Ронсево — Маренго, мне это о чём-то напоминает, извини. И что там было, в этом ущелье?

— Предатель Ганелон показал арабам дорогу, по которой шёл Роланд, и мавры напали на него.

— Они там, наверное, махались по-чёрному. Он не служил в десантных войсках, твой Роланд?

— Нет, но месилово было не слабое, мой племянничек, как сказал бы Карл Великий. И тогда Роланд вытащил свой меч, который называли Дюрандаль!

— О! Как нашего глухого соседа сверху!

— Кстати, — вставляет Берта, — он должен прийти на чашечку кофе.

Бугай хмурится:

— Что за честь?

— Он помог мне принести сетку с продуктами от молочника, — оправдывается Б.Б. — Что тут такого? Давайте про Ронсево!

Я выпиваю бокал «Жюльенаса» и продолжаю:

— Таким образом, Роланд положил сотни арабов своим тесаком. Но силы были неравные. Под градом ударов он понял, что ему придётся сложиться в ящик, и тогда он решил поломать свой меч о скалу — в те времена умели умирать, — но он разрубил скалу!

— Надо же! — восклицает Толстяк. — Свою лопаточку для торта он явно не на базаре купил! Я так думаю, что эта легенда — она для лохов! Согласен, Ронсево — это недалеко от Лурда[42], а там чудеса из-под крана льются, но этот сочинитель легенд слегка замутил воду. Или же у твоего Роланда был не меч, а отбойный молоток. Ты уверен, что он был не из строительной бригады?

— Я ни в чём не уверен, Берю, я тебе рассказываю легенду, как она есть! Поняв, что он не сможет его поломать, он лёг на него и принялся трубить в рог, чтобы позвать на помощь своего дядюшку Карла.

— С этого надо было начинать. Этому парню не хватало организованности! Дождаться конца, а потом звать на помощь, это не смешно!

— Погоди. Он так сильно дул в свой рог, что у него на шее лопнули вены, и он умер!

— Короче, — говорит Толстяк, — он умел махать саблей, но не умел дуть в трубу. Не хочу тебя обидеть, Сан-А, но от твоей легенды очень прикололся бы Армстронг.

Дополнительный материал:

Школьный дневник маленького Берюдбера, и к чему он привел

Господин Берюдбер-отец испытывал страшный гнев на своего последыша Каролюса, мальчика десяти лет, у которого щёки были полнее, чем зад у вышивальщицы. У малыша были рыжие волосы, оттопыренные уши, нос, как раструб рыцарского рога, и голубые глаза, в которых светились любопытство и удивление. Тыча школьным табелем в нос своего отпрыска, Берюдбер, бочар по профессии, поносил его на чём свет стоит:

— Урод! Получить ноль по арифметике! Да ещё от императора! Какой позор!

Каролюс робко возражал:

— Они дают такие трудные задания… Ты знаешь, сколько будет четырежды два?

Сбитый с толку, Берюдбер-отец молча изучал вопрос. Не найдя ответа, он дал затрещину оболтусу.

— Я тебе покажу, как прекословить отцу, дрянь такая! В общем, так: если принесёшь табель, как на прошлой неделе, я тебе кости переломаю.

Каролюс ушёл, всхлипывая. Мадам Берюдбер подошла к мужу с озабоченным видом.

— Ты слишком строг к ребенку, — сказала она укоризненно. — Старшего сына ты уже изувечил за то, что тот не смог написать страницу на каролине. Если хочешь знать моё мнение, эти школьные проблемы меня уже начинают доставать… Раньше, когда не было обязательного школьного образования, родители жили в мире со своими детьми, но с тех пор, как правит Большой Карл[43], всё как нельзя хуже. Только и слышишь эти сцены! Нет, ну эта его политика престижа — я тебя умоляю!

В связи с тем, что Берюдберу-отцу вновь не хватило аргументов, он дал затрещину своей половине, чтобы она держала при себе свои политические настроения.

Через пять дней после этой истории юный Каролюс плакал за кустарником. Его сестра Амальберга, флиртовавшая в нескольких копнах от него с приказчиком отца[44], услышала рыдания младшего брата и поспешила к нему. Амальберга была красивой девушкой шестнадцати лет, и её лифчик был надут отнюдь не велосипедным насосом. У неё были длинные волосы, и одевалась она в престижном магазине «Дамы Франции Тех Времён». Она была до такой степени блондинкой, что вызывала зависть даже у пчёл.

Она осведомилась о причине его несчастья, ибо очень любила своего младшего брата. Не переставая хлюпать, Каролюс объяснил, что его школьная неделя была катастрофичной и теперь его ждёт самый ужасный из табелей! Брат учитель домогался от него, сколько будет пятью один, и он умудрился ответить «шесть», хотя у него был такой широкий выбор! Кроме того, он написал Deus ex machina с «s» на конце слова machina, а ещё он украсил слово «homo» двумя «m» в сочинении по-латыни! Причем на этом он не успокоился, ибо вставил это исковерканное слово еще и в неправильное предложение: да-да, этот несчастный малыш написал буквально «Ноmmо lave plus blanc». Брат учитель пришел в ярость и объяснил своему неспособному ученику, какое грамматическое преступление тот совершил, оставив незаконченным предложение после слова сравнительной степени «plus». «Lave plus blanc, чем что?» — спросил брат очень строгим голосом. «Lave plus blanc, чем моя тонзура? Чем твой нос? Чем корона нашего императора?»

Короче, как говорил Пипин, дела складывались неважнецки для юного Каролюса, который предвкушал большую публичную порку в самом ближайшем будущем. К тому же император обещал дать нелестное заключение в его школьном свидетельстве. Палка будет летать низко…

Милая Амальберга задумалась на мгновение, затем попыталась утешить ребёнка.

— Слушай, — сказала она, — вчера я повстречала императора, он шёл в часовню. Он мне улыбнулся и погладил мой подбородок. Я подойду к нему сегодня вечером, когда он будет идти на молитву, и попрошу, чтобы он был к тебе снисходителен.

Каролюс вытер слёзы и бросился на шею к своей сестре, такой понятливой и находчивой.

Карл Великий шёл в часовню без желания. Он был человеком дела и не любил молитв. Организованные молитвы были для него потерей времени; он предпочитал разговаривать с Богом, когда занимался чем-либо. Ему приходилось молиться в самых разных местах и позах: на троне, в туалете, во время заседаний со своими missi domenici[45], и даже когда он трудился над девственницами, у которых были скованы чувства.

Молитвы в специально отведённых для этого местах вызывали у него зевоту. И всё же он считал себя обязанным подавать пример. Император должен показывать своим подданным путь к спасению. Кстати, хорошие отношения с Папой, который короновал его императором Запада, просто обязывали его давать уроки набожности. Подойдя к паперти, он заметил красивую, светловолосую и пухленькую девушку, которая смотрела на него с некоторым бесстыдством.

Тот, кого называли «отцом мира» (по-простому), не устоял перед обезоруживающим взглядом, приподнятой юбкой, как, впрочем, и перед щедрым корсажем.

К тому же юное создание, которое стояло перед ним, демонстрировало с притворной наивностью все три источника любопытства сразу. Карл Великий заприметил это прелестное существо раньше, и образ аппетитной и нежной девушки явился ему ночью в то время, когда он благодетельствовал одну из своих наложниц. Он остановился перед светловолосым розовым ребёнком.

— Как тебя зовут? — спросил император Запада и его окрестностей.

— Амальберга, — ответила она.

— Красивое имя, — одобрил Карл Великий и протянул властную руку к бюсту вышеупомянутой.

Но округлости, которые он хотел потискать, вдруг ускользнули из его рук, ибо Амальберга упала на колени перед своим государем.

— Я хочу попросить у вас милости, монсеньор, — пролепетала она.

— Говори! — сказал Большой Карл хриплым голосом, ибо новая поза девушки открыла ему необозримый вид на её груди. Они были крепкими и торчащими и прижимались друг к другу в обтягивающей блузке.

— Я имею в виду моего младшего брата Каролюса Берюдбера, — прошептала Амальберга.

И она изложила отрывистыми словами свою просьбу императору.

Вытаращив глаза, он продолжал разглядывать прелести, открывшиеся его прозорливому взору.

— Хорошую оценку надо заслужить! — сказал Карл, и эти слова оправдывали его прозвище Большой.

Уж ему-то было известно, как нелегко это даётся! Ибо ему всё время надо было показывать пример, и он посещал вечерние курсы, чтобы просвещаться (как можно быть хорошим инспектором, если ты не можешь проверить знания учеников?). Он не блистал результатами, ибо совсем недавно получил всего 3 балла из 10 за диктант и всего 4 за решение задачи о сообщающихся кувшинах!

Слёзы брызнули из глаз Амальберги.

— Если твой брат не способен получить хорошую оценку, — продолжал Мань, — тебе придётся заслужить её своим послушанием. Иди за мной.

Он посмотрел вокруг себя. Он предпочёл бы повернуть назад и отвести эту девственницу во дворец, но это вызвало бы припадок ревности у его наложниц и даже у его тогдашней супруги! Часовня ему показалась достаточно тихим местом, чтобы дать приют своим бурным чувствам. Он помог Амальберге подняться и проводил её в святилище.

Прохлада и темнота этого места только распалили кровь, которая текла в его императорских жилах. Едва оказавшись внутри помещения, он бросился на бедняжку с намерением изнасиловать её.

Без ума от страха, Амальберга стала отбиваться. Она мотивировала тем, что святость этого места не благоприятствовала занятиям такого рода, но Карл Великий упирал на титул императора, «коронованного Богом», чтобы побороть стыдливость девушки. Раз уж ты получил корону от Папы, церковь может послужить в качестве спальни без возражений Всевышнего! Поскольку благородная Амальберга так не считала, он стал гоняться за ней по всей часовне и наконец настиг её. Но в порыве страсти Карл неудачно схватил её за руку. Что-то хрустнуло, и раздался крик, который привлёк внимание монахов. Амальберга сломала руку.

Этот несчастный случай сильно огорчил государя. Он был распутным, но честным! К тому же сбежалось всё духовенство: и в чёрном, и в белом, и в цветном!

Император почесал то место, которое впоследствии народное творчество снабдило огромной бородой. Быть Карлом Великим и попасть в такое глупое положение было в облом! Повелитель Запада и прилегающих департаментов повернулся к главному алтарю (который он чуть было не использовал в качестве алькова), и его горестный взгляд упал на лучистую статую Девы Марии. У кого ещё просить помощи? Карл проявил большое усердие, и поскольку женщины — не считая Амальберги — не могли устоять перед ним, он тут же получил ожидаемое чудо: кость девушки срослась, к всеобщему изумлению присутствующих, которые тут же стали изливаться в благодарностях.

Под впечатлением от происшедшего, Амальберга больше не сопротивлялась и последовала за своим господином и повелителем в более укромное и более удобное место, где она оправилась от своих переживаний и испытала новые.

С этого дня малыш Каролюс Берюдбер был всегда лучшим в классе. Он с блеском получил свой Б. С. Ж. (Бюллетень Способности к Журналистике), а затем, через несколько лет, свой Б. А. К. (Большой Аттестат Каролинга) с оценкой «отлично». Но значение этого чуда было бы недостаточным для того, чтобы о нём рассказывать, если бы оно на этом и заканчивалось. Дело закончилось тем, что Церковь причислила Амальбергу к лику святых[46]. Маленькие причины рождают большие следствия. Ведь если бы юный Берюдбер (имя которого в результате последующих изменений превратилось в Берюрье) был способным учеником, его сестра никогда не познала бы редкой славы канонизации, а также славы более земной, но ещё более редкой: быть облагодетельствованной самым великим из монархов[47].

(По Рабану Мору)

Четвёртый урок:

Норманны. Капетинги. Филипп-Август. Людовик Святой. Крестовые походы

Во время кофе, как было объявлено ранее, настойчивый звонок ударяет по нашим евстахиевым трубам.

— Ну, — говорит Берю-Отважный, — можно не спрашивать, кто там: только этот глухой Дюрандаль может так насиловать звонок.

Б.Б. идет открывать, и, в самом деле, сосед сверху входит в Берюрьево логово. Тип довольно дряхлый, с кадыком, как будто он проглотил колоду карт, с редкими седыми волосами, которые он зачёсывает на свой купол и закрепляет с помощью бриолина или кнопками. На нём брюки, такие же вельветхие, как и он сам, домашняя куртка с брандебурами и тапочки с гербом (ибо он удостоил себя дворянского титула через конторского товарища — друга его отца). Но деталь намбер уан — это слуховой аппарат. Атомная теплоцентраль в действии. Раструб в стиле голоса его хозяина[48] над его подставками для окурков, с чехлом для аккумулятора, термоизоляционной коробкой для модулятора частоты и набором инструментов для аварийного ремонта, а также гидравлическим домкратом на перевязи… В общем, это довоенная модель (я имею в виду войну 1870 года).

Субъект скорее неприятный, взгляд как через лорнет, а нос как дорожка для слалома.

Следуют представления. Нелёгкие.

Берта орёт моё имя в воронку Дюрандаля. Берю вынужден присоединить свой изумительный голос к голосу своей законной. Наконец гость понял.

— О, хорошо! — соглашается он. — Комиссар Сан-Антонио, я в курсе. Сан-Антонио — это ваша фамилия?

— А комиссар — его имя! — вопит Толстяк раздражённо.

— Александр, ну как ты можешь! — возмущается Берта, у которой, похоже, возник интерес к человеку-акустике.

— Какая разница, что ему говорить, если у него железобетон вместо барабанных перепонок, — язвит Опухоль. — Этот старый хрыч пришел нас парить в тот момент, когда я уже увлёкся. Если он не будет сидеть спокойно, я ему подпорчу его жизненный стандарт! На чём мы остановились, Сан-А?

— На Карле Великом. Так, Отец Мира даёт дуба как любой другой, и тут же его наследники устраивают разгром и кромсают императорский пирог.

— Подождите, — умоляет Б.Б. из кухни, где она готовит кофе. — Я не хочу ничего пропустить! Скажите месье Дюрандалю, чтобы он тоже послушал!

— Ты в своём уме?! — взрывается Берю. — Если ему пересказывать предыдущие главы, мы до завтра не кончим!

И всё же он наклоняется к раструбу гостя.

— Сан-Антонио нам рассказывает Историю! — орёт он до треска в ушах.

Тот кивает и улыбается.

— Я тоже знаю одну, — говорит он, — про попугая, который выдёргивал перья у попугаихи со словами: «Ты такая красивая, я хочу тебя увидеть голой!»

Он трясётся от смеха, как горбун.

— Я вам говорю про историю Франции! — ревёт Берю. — Мы остановились на детишках Карла Великого, шалопаях, которые продали и ферму, и лошадей. Так, давай дальше, Сан-А, я ему подсветил, и не забывай говорить через усилитель, а то он тебя заставит всё повторить вместе с запятыми!

Берта наливает нам пахучего кофе, и после первого глотка я продолжаю свой курс истории форсированным маршем!

— После смерти Карла Великого, пока дробилась империя, пришли норманны!

— Через вокзал Сен-Лазар, наверное? — спрашивает Берю, который всегда отличался обострённым чувством дедукции.

— Да нет же, тыква! Они пришли с Севера. Норманны — это от слова «норд». Они пришли из Скандинавии… Швеции, Норвегии, Дании! Они бежали со своих холодных земель и занимали более плодородные территории. На огромных лодках они плыли по морю, называя его лебединой дорогой!

— Ты уверен, что это не озеро в Булонском лесу? — спрашивает Берю, который тяготеет к исторической правде. — Я никогда не видел лебедей в море!

— Ты помолчишь, наконец?! — возмущается Берта. — Уже невозможно слушать твои замечания.

— Я имею право понять! — негодует Здоровяк, ибо затронута его честь. — Я не этот старый пень, — показывает на Дюрандаля, — который дрыхнет под своими проводами высокого напряжения!

Я тушу гнев супруга и спешу продолжить:

— Эти нордмены, или норманны, захватили Францию и приступили к осаде Парижа. Вначале было жарко, но Карл Простоватый спас положение, выдав замуж свою дочь Жизель за вождя захватчиков Роллону. Он ему дал в качестве приданого территорию, которую называли Невстрией и которая впоследствии стала Нормандией, вы поняли?

— Вот-вот, — говорит Берта. — Теперь я понимаю песню «Я хочу вновь увидеть Нормандию». Может быть, её пели невстрийские беженцы, не так ли, комиссар?

— Почему бы и нет, любезнейшая…

Берю хмурится в своем клубном кресле. Я интересуюсь причиной досады на его лице, и он взрывается:

— Ты считаешь, что это забавно, когда узнаёшь, что ты иностранного происхождения, Сан-А? Маман была нормандкой, понимаешь? Тогда я буду веселиться оттого, что в моих трубах течёт шведская кровь. Если бы мой папаша знал историю, как ты её рассказываешь, он бы никогда не женился на моей старушке. Он был слишком патриот: воевал в Вердене с первого до последнего дня и притащил оттуда кучу медалей. Когда он завязывал шнурки на праздник одиннадцатого ноября[49], его приходилось поднимать, столько тяжести было у него на груди!

Толстяк вытирает влагу, одна десятая которой состоит из досады, две десятых из огорчения и семь десятых из красного вина.

— В общем, ладно, — бормочет он, а тем временем его добрая подруга мнёт ему руку, чтобы выразить сочувствие, — продолжай…

Я дегустирую свою чашку «Мокарекса»[50].

Мои друзья — все внимание, кроме, естественно, отца Дюрандаля, который кивает время от времени, чтобы показать, что он участвует.

— Короли, которые были после Карла Великого вплоть до Филиппа-Августа, — говорю я, — не оставили о себе памяти. Все эти Людовик Первый, Людовик Второй, Генрих Первый и Филипп Первый — это слабые звенья позолоченной цепи с геральдической лилией. Я вам всё же назову Гуго Капета, потому что он основал династию Капетингов, но что толку говорить об этих мужиках, которые пользовались своим скипетром, чтобы чесать спину или стряхивать перхоть.

— Ты прав, — горячо одобряет Берюрье, — я и сам тебя просил рассказывать только о самых великих.

Заручившись этим одобрением, я начинаю со свежей слюной главу про товарища Филиппа-Августа.

Дюрандаль, почувствовав по лёгкому колебанию воздуха, что завязывается нечто интересное, настраивает свой педальный транзистор на длинные волны. Он раскрывает локаторы, и я замечаю, что он кладёт с нарочитой небрежностью свою клешню на спинку стула Берты. Похоже, он любит рубец. С тех пор как он наложил руку на её продукты у молочника, с глухопёром что-то происходит.

Неожиданный пожар чувств необъясним. Вы встречаете милую женщину из года в год на лестнице, и вы ни о чём не думаете, только здороваетесь с ней, а потом, однажды утром вы её видите, и вас охватывает желание спустить свои брюки вместо того, чтобы приподнять шляпу. Человеческая тайна! Это необъяснимо! Глухой начинает щекотать затылок Берты пальцем, словно играет на мандолине. У Толстухи происходит короткое замыкание. Про ласки ей лучше не напоминать! Если ты подбил ей клинья, тебе придётся работать сверхурочно, это я вам говорю! В смету не уложишься.

— Итак, — продолжаю я, — до Филиппа-Августа ловить нечего.

— И что сделал этот мужик?

— Очень много.

— А почему он не носил номера как все, твой Август?

— Официально он считался Филиппом Вторым, Толстяк. Но короли — это противоположность известных людей. Папины сынки, которые из себя что-то представляют, стараются сделать себе имя, тогда как короли уже рождаются с именем; и только если они не коматозные, они получают прозвище. Мы уже могли заметить в случае с Карлом Великим, который мог бы быть просто Карлом Вторым. Таким образом, Филипп Второй стал Филиппом-Августом Победоносным.

— И что же он завоевал? — спрашивает Берта замирающим от прикосновений месье Дюрандаля голосом.

— Он забрал у англичан провинции, которые они у нас захватили в результате интриг.

— Правильно сделал! — мычит Берю, неожиданно успокоившись.

— О чём речь? — интересуется месье Дюрандаль.

— О Филиппе-Августе! — горланит мой товарищ по работе. — Этот мужик накостылял англичанам! Такой монарх мне нравится, Сан-А! А что за провинции они у нас стырили?

— Турень, Пуату, Мен, Анжу…

— Анжу? — возмущается Берю. — Они у нас прихватили Анжу, эти пидовки? Ты представляешь, если бы не Филипп-Август, мюскаде[51] было бы английским!

— И Нормандия тоже, — добавляю я.

Его воодушевление вянет, как резеда под действием гербицида.

— Нормандия принадлежала ростбифам, ты уверен?

— Точно!

— Значит, если кто-то из этих павианов схлестнулся с одной из моих родственниц, у меня в каналах течёт ещё и бритишовая кровь?

— Возможно!

Начинается гульба с музыкой. Берю выходит из себя. Он вопит, что его вены — не канализация! Шведская кровь не вдохновляет, но с ней ещё можно смириться, потому что Швеция не хуже других стран, но английская — это уже слишком! Он не согласен! Он хочет сделать переливание крови с промыванием в божоле![52]

Чтобы успокоиться, он достает бутылку кальвадоса[53]. И тут его злость и его грусть, его желчь и его горечь тают, как фисташковое мороженое на солнце. Он вытягивает руку с янтарным флаконом.

— Они не могли у нас стырить Нормандию, — уверяет он с горячностью. — Потому что кальвадос умеют пить только французы!

Мы охотно принимаем утверждение Толстяка, и по настоянию Берты я вновь принимаюсь за свой прерванный курс:

— Филипп-Август был одним из самых великих монархов Средних веков. Он был маленького роста, с тёмной кожей. У него не было ни осанки, ни изящества, и он потерял один глаз в результате болезни. Но его достоинства сделали его идолом для народа.

— Ну и что же, что у него один шнифт не работал, — говорит Берю, — он же турнул англичан! — (Это у него пунктик!)

— Правление Филиппа-Августа интересно во многих отношениях, — говорю я наставительно, — главным образом потому, что он принёс нашей стране первую Большую Национальную Победу.

— При Мариньяне? — отваживается Моллюск.

— Нет, при Бувине. В 1214!

— О! — восклицает мой слушатель. — Значит, он выиграл первую войну четырнадцатого года?

— В самом деле… И, кстати, знаешь, кого он побил при Бувине?

— Ты говорил, англичан?

— Не только их, ещё немцев, которые объединились с этими господами с того берега Ламанша.

— Надо же, мы о них совсем забыли, — ухмыляется Великодушный. — Им явно не везёт с четырнадцатым годом!

— О ком вы говорите? — спрашивает глухой.

— О Филиппе-Августе! — громыхает Берю.

Глухой понижает громкость своей ультразвуковой турбины.

— Всё ещё о нём?

— Если тебе это мешает, приятель, иди, настраивай свою фисгармонию! — возмущается жаждущий знаний. — Вы слышали, папаша недоволен тем, что мы задержались на Филиппе-Августе! У этого мужика менталитет социалистов-радикалов!

Берта кладёт конец ругани, щебеча обожжённым сопрано:

— А в плане… любви ваш Филипп-Август был во французских традициях, надеюсь?

Тут же Берю умолкает и слушает мои откровения.

— Он женился три раза, — сообщаю я им.

— О, всё-таки, — шепчет Берта с некоторым разочарованием.

— И, по словам некоторых историков, он не блистал в этом деле. К примеру, свою вторую жену Ингеборгу Датскую он не смог ублажить в брачную ночь.

— Может быть, от волнения? — предполагает Берю, которому не надо рассказывать про жизнь и её беды.

— Нет, всё было серьезнее: полная авария!

— Вот обидно, такой лихой король, и катил на ободах. И что он сделал? Купил пилюли дюралекс?

— Нет, он запер жену в монастыре.

— О, бедняжка! — сострадает Б.Б. — Ну как так можно?

— Почему бы и нет? — смеётся её товарищ по лежаку. — Ему же надо было что-то делать! Если ты королева — ты королева; не могла же она бегать к какому-нибудь соседу-парикмахеру.

Берта краснеет, и глаза её часто мигают.

Бугай ожесточается. Он защищает своего приятеля Филиппа-Августа, который геройски вернул Франции мюскаде и кальвадос.

— Его надо понять, — продолжает он. — С датчанкой у него, может быть, не возникало желания накрыть прибор. Да я и не думаю, что в своем монастыре она так уж скучала. Не будем забывать: монастыри бывают разные, и у неё там были все удобства, можешь мне верить! Горячая вода, центральное отопление, телик и холодильник. И даже, кто знает, когда ей надоедало исполнять соло на гитаре, может быть, какой-нибудь озорной садовник и залезал в её комнату, так сказать, на чашку чаю.

— О ком речь? — неожиданно тявкает Дюрандаль.

— О Филиппе-Августе! — ревёт Толстяк.

— Невозможно! — возмущается сосед. — Сколько можно о нём говорить?

Берю, чьи изысканные манеры не нуждаются в похвалах, вновь наливает кальвадос.

— Можешь продолжать, — говорит он одобрительно.

— С большим удовольствием, — соглашаюсь я, — потому что мы подходим к прекрасному периоду в истории Франции: Людовику Девятому!

— Что за паломник?[54]

— Паломник — это как раз то, что ему подходит, Толстяк, потому что он больше известен под именем Сен-Луи![55]

— Музыкант? — интересуется сведущая дама Б.Б.

Её вопрос меня озадачивает.

— Я никогда не слышал, чтобы внук Филиппа-Августа был меломаном, любезнейшая. Конечно, его качество блаженного позволяет предположить, что он играет на лютне в раю со своими календарными коллегами, но называть его музыкантом…

— Ну как же! — настаивает она, чувствуя себя ущемлённой (большей частью со стороны Дюрандаля), — мне это не приснилось: я вчера слышала по радио джазовую вещицу, которая называлась «Блюз Сен-Луи»!

— Это разные вещи, дорогая Берта! Сен-Льюис, о котором вы говорите, — это город в Соединённых Штатах…

Берю делает заявление в своем духе, защищая национальное достояние.

— По какому праву штатовцы используют наших святых, чтобы давать названия своим местам? — восстаёт он. — Мы же не даём нашим городам американские имена?

— Мы их даём не городам, а нашим привычкам, что ещё хуже, — уклоняюсь я. — Мы ходим в снэк поесть гамбургер и выпить аперитив on the rocks[56]. Это называется международным обменом, Толстяк, тут ничего не поделаешь!

На этом мы возвращаемся к нашей теме.

— Он был единственный король, кого канонизировали? — волнуется мой ученик.

— Единственный.

— Этот мужик, наверное, был не из шутников!

— Ошибаешься, Толстяк, ты увидишь, при случае он умел повеселиться. Людовику Девятому было всего одиннадцать лет, когда умер его отец. Его маман, Бланка Кастильская, занималась регентством до его совершеннолетия. Мадам Бланка была положительным человеком…

Новая реплика Колосса:

— Сдохнуть можно! Когда я служил в армии, я тоже знал одну мадам Бланш: она держала вертеп в Монбризоне. Она была такой тихой женщиной, вежливой со всеми, и она заправляла своим заведением с барабанным боем!

— Вы всё ещё говорите про Филиппа-Августа? — терзается глухой, в то время как его пытливая рука позволяет себе самые смелые вылазки в лифчик нашей хозяйки.

— Да нет же, тыква! Мы говорим о старухе Людовика Святого, Бланш Кастаньетской.

Поворачивается ко мне.

— Испанка, конечно?

— Да, Берю, и у этой малышки был крутой нрав. Представь, когда сеньоры поняли, что королю всего одиннадцать лет, они стали выдрючиваться. Но мадам Бланка показала коготки этим господам! Она держала их в ежовых рукавицах. И пока она управляла Францией, она занималась воспитанием Лулу! Она сделала его набожным, сильным, справедливым и осторожным. Когда он получил бразды правления, он уже знал свою работу короля.

Берта вскрикивает. Это месье Дюрандаль сделал больно её молочной железе своим перстнем.

— Что случилось? — спрашивает Глухопёр.

— Ничего, ничего, — уверяет Б.Б., покраснев как рак в тарелке кардинала.

Но Бугай что-то заподозрил. Огромные брови делают смычку на лбу Огромного. Он смотрит на Дюрандаля, затем на супругу, встряхивает головой и шепчет в мою сторону:

— Ладно, давай дальше, Сан-А!

Я думаю, что, если этот человек со слуховым аппаратом не прекратит свои вольности, скоро мы станем свидетелями незабываемого зрелища.

— Итак, Людовик Девятый был добрым и справедливым королём. Он правил мудро…

— Как в тачке, — замечает Толстяк, — кто-то всегда водит лучше, чем другой, это естественно!

— Я вам уже сказал, что он был справедливым. В одной истории рассказывается, как он вершил суд под дубом!

— Он, наверное, выглядел отпадно! — шутит это воплощение французского остроумия. — Ты можешь представить уголовный суд в Булонском лесу в наше время, с корзинкой для пикника и туристической плиткой «Бютагаз»? Видок ещё тот, не так ли?

Картина соблазнительная, и она веселит меня. Дюрандаль пользуется разрядкой, чтобы продолжить свои грудные изыскания.

— Людовик Святой вершил правосудие не только над своими подданными — он также улаживал споры, которые возникали между иностранными монархами, даже если это и стоило ему собственных владений.

— Достойный человек, — говорит Берта в состоянии полугипноза.

— Ещё бы, — подаёт реплику её Толстяк, — если из него сделали святого, значит, у него что-то было. Церковь, ты же знаешь, Берта! Она осторожная! Прежде чем канонизировать кого-нибудь, прикинь, она должна сначала расспросить консьержку. Ты можешь себе представить, чтобы Ватикан проголосовал за нимб с лучами для святого Людовика, а потом все узнают, что он давал чеки без обеспечения или любил метнуть китайский дротик труженицам постельного белья, представляешь, какой был бы эффект?! Сразу весь церковный календарь оказался бы под сомнением! Ты уже не можешь называть себя Пьером, Полем или Жаком, пока не выяснишь, не был ли твой святой патрон каким-нибудь любителем клубнички или мазуриком!

— А в любви, как я понимаю, у него была макаронная диета?

— Вовсе нет. Людовик Святой в самом деле очень отличался от простых смертных: он любил свою жену!

— И как её звали? — воркует Берта.

— Маргарита Прованская! Увы, Бланка Кастильская, которая была очень даже застёгнутой, держала на контроле их супружескую жизнь. Когда Людовик Девятый хотел исполнить свой долг, он должен был просить разрешения у маман, которая далеко не всегда его давала!

— Я бы не смогла жить с такой свекровью! — возмущается Б.Б.

— Старая сова эта Бланка! — добавляет Толстос. Если ты не можешь улетать со своей законной, когда выпадает червовый терц, остаётся только уйти в монахи! Если бы я был на месте его молодой жены, я бы брал уроки у свекрови, как беседовать с боженькой! Тем более что эта самая Маргарита была из Прованса, на язык она, наверное, была бойкой.

— По моему мнению, — сообщает Берта, — Бланка Кастильская злыдничала из ревности. Она комплексовала, если хотите. Она была вдовой и хотела выглядеть достойно перед лицом Франции, а тайное желание ударяло ей в голову. И что же Людовик Святой, без реакции?

— Вначале, — говорю я, — он встречался с ней тайно и оставлял охрану в коридоре.

— Какой стыд! — восклицает Берюрье. — Заниматься любовью со слугой на атасе, я бы не смог! Представляю, как этому святому приходилось хитрить перед своей гражданкой, когда он с ней расставался по сигналу тревоги.

— К тому же, — замечает Берти, — это вредно для здоровья!

— Поэтому наш великий король в конце концов нашёл выход из этого положения.

Они замирают. Берта даже оставляет без внимания руку Дюрандаля, которая, как ни в чём не бывало, расстёгивает замок-молнию её доспехов.

— И что он сделал? — спрашивает сурово мой друг. — Отправил мамашу в приют или стал республиканцем?

— Нет, он отправился в Крестовый поход и взял с собой Маргариту!

— Старая, наверное, бухтела по-чёрному!

— Ещё бы! Но у Людовика Девятого был хороший предлог: его христианская вера, понимаешь?

— Вообще-то в крестовые походы отправлялись, чтобы положить хризантемы на могилу Христа, не так ли?

— Да, Толстяк. И это было непросто, потому что приходилось топать в Иерусалим несколько месяцев и ещё проливать много крови, перед тем как войти в него.

— Хризантемы, наверное, были слегка увядшими по прибытии?

— Воины тоже. Могила нашего Господа была в руках неверных. Пока святые места занимали арабы, дела ещё ладились, они разрешали экскурсии. Но с тех пор, как там появились турки, всё кончилось. Вот поэтому с 1095 года и начались Крестовые походы.

Берю качает головой:

— Это потому, что с самого начала они не перенесли могилу Христа на Пер-Лашез[57], вместо того, чтобы ездить так далеко и заниматься дележом?

— Они об этом не подумали, Толстяк. И даже если подумали, то предпочли оставить для себя предлог, чтобы соскочить, когда им хотелось развеяться. Для Людовика Святого, к примеру, это было свадебное путешествие. Заметь, что у него там была куча неприятностей, и он был пленён. Но в те времена можно было выкупить свободу. В общем, он неплохо провёл время в Палестине со своей законной.

— Слушай, а он был не таким уж добрым для святого, твой Людовик!

— Почему? — спрашивает Берта.

Его величество Берюрье Первый объясняет:

— Он отправился на войну со своей гражданкой, а вот его славные воины оставили своих баб дома, со всеми их искушениями!

— Ты забываешь про пояс верности, Толстяк!

— Какой ужас! — вскрикивает Берти.

Но Александр-Бенуа не разделяет её чувств. Более того, эта система вызывает в нём некоторые мысли. Чувствуется, что эта варварская деталь нижнего белья ему дорога. Он был бы не прочь, перед тем как отправляться на расследование, запирать целомудрие своей крали на замок, засовывать ключ в карман и накрывать платочком.

— Наверное, только слесари угощались, — замечает он.

— Да нет, Толстяк. Это были замки с системой повышенной надёжности.

— А если мужика шлёпали? Вдовушка, наверное, требовала от покойного вернуть её личные вещи! Потому что кончить свои дни с волчьим капканом вместо трусов — это невесело! Если ключ терялся, оставалось только повесить табличку: «Закрыто по причине траура».

Он кивает; его пылающие скулы выдают хорошее настроение.

— А что в это время делала Франция?

— Она оказалась под вторым регентством мамаши Бланки!

— Это второе регентство, наверное, было ещё менее прикольным, чем первое, — размышляет Огромный. — Вдова постарела, и она думала о том, что её мальчуган проводит время с её снохой на Филиппинах, и от этого характер у неё становился ещё противнее! Домработницам, наверное, от неё доставалось! Не стоило разбиваться китайским вазам или подгорать фасолевому рагу! И когда же он решил вернуться к своей маман?

— Когда узнал, что она загнулась.

— Неглупый монарх! Святой, но себе на уме! А что он сделал, когда вернулся в Панаму?[58]

— Он легализовал бордели. И это немалая его заслуга[59].

У Берю на глазах слёзы.

— Милейший человек! Я понимаю, за что его сделали святым, — шепчет он проникновенным голосом. — А что было потом?

— Через несколько лет он отправился в другой Крестовый поход: восьмой и последний. Но там на него свалилась болезнь, и он встретил свою смерть в Тунисе.

— Наверное, Бургиба[60] оказался ядовитым, — шутит Толстяк. — Отчего он умер?

— От чумы!

Мой славный ученик прижимает нижнее веко своим кривым указательным пальцем и оттягивает его вниз, демонстрируя нам кровавый бычий глаз.

— Не катит с чумой, — говорит он, — со своими борделями[61] он дал дуба от чего-то другого. Но поскольку его сделали святым, дело замяли, в противном случае пострадала бы его репутация.

Дополнительный материал:

Сторожевая вахта слуги Берюйе

— Шухер! Король идёт! — прошептал слуга Берюйе и проворно спрятал игральные кости в рукав.

Его партнёр, конюх Пинюшон, менее живой телом и умом, потратил гораздо больше времени на то, чтобы сграбастать свою ставку.

Эти ребята играли вот уже некоторое время в передней замка Понтуаз, где король Людовик Девятый, его жена и его почтенная матушка проводили дни. Людовик Девятый терпеть не мог азартных игр (он говорил, что они размягчают душу и открывают дверь пороку), поэтому его слуги окружали себя предосторожностями, когда катали бобсы[62].

— Рви когти[63], — приказал Берюйе своему приятелю, подняв портьеру.

Пинюшон не заставил его повторять это дважды и тотчас убрался. Как будто стена поглотила его.

Едва портьера опустилась, в помещение вошёл король. На нём было тёмное платье, и он был в тапочках и в домашней короне. Вместо скипетра он держал в руке веточку дуба, которую сорвал во время заседания Венсенского гражданского суда, и нервно потирал ею мочку уха.

— О Берюйе! — воскликнул он, и лицо его осветилось. — Я рад тебя видеть.

Святому королю очень нравился этот парень с его развязным видом и клыкастой улыбкой.

Берюйе склонился очень низко и стал ждать приказов.

У Людовика был смущённый вид. Он прокашлялся, подбирая слова и не решаясь произнести те, что приходили ему в голову.

— Послушай, мой мальчик, — вздохнул государь, мне нужно провести разговор частного порядка с её величеством королевой Франции. Но мне бы не хотелось, чтобы королева-мать услышала хоть одно слово!

Берюйе уже понял. Его господин и повелитель был не прочь «продёрнуть», но поскольку он жил под строгим надзором Бланки Кастильской, ему приходилось принимать меры предосторожности, чтобы нанести визит своей жене в неприсутственные часы. Эта тайная сторона дела вносила остроту в отношения королевской четы, и Берюйе говорил себе, что, наверное, было очень приятно чувствовать себя со своей законной как с любовницей.

— Сир, — сказал он, поставив колено на пол и «игрек»[64] в слове «сир», — я буду вашими чуткими ушами, острыми глазами и предупреждающей рукой.

Он хорошо сказал, и государь, который схватывал на лету, выразил ему признательность, вручив туго набитый кошелёк. Ибо в этом была отличительная особенность Людовика Девятого: у него кошельки всегда были полными.

Со спокойной душой король проскользнул в апартаменты своей супруги. Оставшись один, слуга посчитал деньги. Уже не впервые ему поручалась миссия такого рода, и Берюйе думал, что, если желание короля к его гражданке не угаснет, он скоро сколотит себе состояньице и сможет вернуться в родную деревню, жениться и стать трактирщиком.

У него в голове уже была вывеска его заведения «Замочная скважина». В самом деле, благодаря ячменям на глазу, которые он получал во время своих любовных вахт, он почти скопил деньги на покупку таверны.

Слуга засунул кошелёк в свою мошну и с большим усердием начал исполнять роль часового. Он расположился перед входом в длинный коридор, ведущий к апартаментам Маргариты Прованской, и стал всматриваться в полутьму огромного вестибюля, строя планы, что, в общем-то, было неплохим способом проводить время. Из уважения к королеве Маргарите, чья физическая привлекательность косвенным образом могла обеспечить ему состояние, он бы торговал преимущественно розовым провансальским вином. Стоит ли об этом говорить!

Он чихнул, ибо он находился на самом сквозняке.

«Лишь бы королева-мать не простудилась в этом чёртовом бараке Понтуаз!» — подумал Берюйе. В самом деле, смерть вдовушки могла лишить предмета его деликатную миссию и тем самым осушить источник его тайных доходов. Золотишко, весьма звонкое, да к тому же твёрдое, ещё и не подпадало под декларирование, учитывая тайный способ его получения.

Коридор был пуст, как голова сарацина. Берюйе зевнул и, чтобы немного разогнать скуку, пересёк переднюю поближе к королевской замочной скважине, ибо славный слуга не брезговал деликатесами. Наблюдать, как кувыркается королевская чета, удаётся не каждой сетчатке. Он думал, что когда-нибудь он, может быть, напишет мемуары в «Галлии-Суар». Если бы этот удалец знал, что однажды Людовик станет святым, он бы торжествовал ещё больше! Видеть, как размножается король, — уже немало, но узреть, как размножается святой, — это достижение!

Нехороший сквозняк, от которого обострялось зрение, стоил этого зрелища. Надо заметить, что Маргарита была не абы кто! Её техника и задор были по высшему классу.

Любуясь её движениями, Берюйе понял, что из всех «буйных» девушек, с которыми он сталкивался, ни одна не могла с ней сравниться! Маргарита Прованская была просто королевой! Если бы мамаша Бланка увидела её подвиги на матрасе, ей стало бы плохо! С тех пор как граф де Шампань удалился, бедняга жухла на глазах! Дурное настроение Бланки вызывало среди её свиты такое напряжение, что приходилось изощряться, чтобы не допустить какого-либо слова, которое могло её рассердить. Откуда и взялось выражение: «Ни слова королеве-матери».

Берюйе с трудом оторвал глаз от замочной скважины. Ему было хорошо. Но в конце коридора он вдруг увидел грозный силуэт Бланки Кастильской.

Преданный слуга бросился к двери королевы и постучал в ритме известной мелодии «мои короткие штаны уже совсем промокли». Послышался возглас сожаления, несколько разочарованных вздохов, а затем хлопок потайной двери.

Королева-мать подошла и посмотрела подозрительным взглядом.

— Здесь ли господин король? — спросила она.

Берюйе преклонил колено и сказал, что он даже не видел своего короля и что королева Маргарита одна в своих апартаментах.

В доказательство своих слов он слегка приоткрыл дверь, и Бланка бросила зоркий взгляд в просторную спальню, где горели поленья. При слабом освещении от огромного камина пожилая женщина заметила свою сноху, которая лежала в постели и выглядела спящей. Она пробурчала что-то нехорошее в адрес этой девицы, которая бездельничала, в то время как её ждало столько домашних дел, и с силой захлопнула дверь.

— Я буду со своим сыном в его кабинете, — сказала она, — скажите королеве, чтобы пришла к нам тотчас.

И она удалилась, шурша своим шлейфом.

Слуга послушно вошёл в спальню и приблизился к кровати. Он увидел там королеву в более чем лёгком одеянии и всю разомлевшую. Незавершённое объятие погрузило её в полуобморочное состояние, прерываемое слабыми стонами и вздохами.

— Это ты, Лулу? — выдохнула королева. — Поскорее закончи то, что ты начал, и я буду счастлива!

— Госпожа королева, — пробормотал бедный слуга, красный, как букет пионов.

Сердце его готово было выпрыгнуть.

Маргарита посмотрела на него туманным взором. Она была в таком состоянии, что не могла понять, что человек, стоявший перед ней, не был её мужем.

Она страстно протянула руки к Берюйе, и тот упал на королевскую постель. Он всё ещё не решался совершить оскорбление величества. Что-то ударило его по ляжкам. Он посмотрел: это была дубовая ветвь, которую оставил король. Один жёлудь упал с кровати.

— Ну! — взмолилась государыня.

И Берюйе отшвырнул дубовую ветку. Она ему была совершенно не нужна, ибо ему не светило стать генералом.

Он отбросил последние сомнения.

«В конце концов, — сказал он себе, — жизнь коротка, и мы не святые!»

(По мотивам хроник Сира де Жуанвиля)

Пятый урок:

Филипп Красивый. Нельская башня. Столетняя война

На двенадцатом бокале кальвадоса Берюрье начинает чувствовать сладкую сонливость. Я думаю, что на этом можно бы и закончить лекцию по Истории. Но Берю, словно засыпающий ребёнок: как только вы перестаёте качать колыбель, он тут же начинает орать.

— Продолжай! — ворчит он. Хочу знать, что было дальше!

— Но ты же дрыхнешь, толстая личинка!

— Ничуть! Я расслабляюсь, это разные вещи! После семьи Сен-Луи что там у тебя на очереди?

— Да, да, продолжайте! — умоляет Б.Б., которую увлекает нечто другое: в данном случае смелые и настойчивые прикосновения глухого.

Глухопёр думает, что просьба адресована ему, и его клешня мародёрствует всё больше и больше. Есть же такие пакостники, которых ничем не остановишь!

— После Людовика Святого пропускаем Филиппа Третьего и переходим к Филиппу Четвёртому, Красивому!

— Почему «Красивому»? — домогается Берю коматозным голосом.

— Потому что он был красивым!

— Не из голубых?

— Отнюдь!

— Надо же!

На этот раз он засыпает по-настоящему. Я не знаю, считаете ли вы моё положение завидным, друзья мои, но моё лицо становится каменным! Рассказывать историю оф Франс трём типам, один из которых глухой, второй спит, а третья млеет… уж лучше бы я занимался подводным плаванием!

Похоже, сон Толстяка набрал обороты. Толстуха, забыв о приличиях, отвечает на звучный поцелуй своего соседа, который уже почти оправдывает своё положение соседа сверху. Я выгляжу не лучшим образом со своим Филиппом Красивым! Придется мне взять свою Историю под локоток и вывести на прогулку, ибо, если так будет продолжаться, наша Берта-с-большими-ногами кончит у меня на глазах! У неё ещё тот видок! Рядом со своим спящим мужем она, похоже, испытывает особые ощущения. Чувство опасности усиливает наслаждение, это общеизвестно. Есть такие джентльмены, которые способны оттянуться только в большом холле Дюпрентан или в главном зале Галери Шарпантье, в день вернисажа.

Я собираюсь отчалить, потому что моё присутствие здесь излишне, как вдруг происходит технический инцидент с тяжёлыми последствиями.

Локоть спящего соскользывает со стола, на который он опирался. Биг Ряшка просыпается и открывает глаза цвета незабудки-под-винным-соусом. И что же видит Толстос на гнусных берегах действительности?

Его жена, да, его собственная жена, пробует на вкус всеми своими тридцатью двумя зубами (родными и чужими) слизистую папаши Дюрандаля. Этот кошмар вырывает Берю из сна. Он выпрыгивает из своего кресла и бросается на парочку с криком в сто двадцать килогерц, от которого свернулся бы и круто замешанный майонез. Но глухой отключён и не слышит сигнала бедствия. Берю хватает его за провод слухового аппарата и поднимает. Разомлевший Дюрандаль пытается изобразить любезную улыбку. Сильный удар гасит её. От второго вылетает его вставная челюсть, и от третьего отсоединяется слуховой аппарат.

Когда мой Берю в гневе, он молчалив. Он велик в ярости и прекрасен в ненависти! Его жёнушка смиренно наблюдает корриду.

В промежутке между двумя иками Дюрандаль спрашивает, в чём, собственно, дело? Но Толстяку не до разговоров. Он занят. Знаток мордобоя. Мастер! Ювелир! Он занимается отделкой! Он умело чередует боковые удары с прямыми, большой палец в глаза и колено в семейные драгоценности! Гораздо быстрее, чем блюститель порядка поймёт смысл марсельского анекдота, Дюрандаль превращается в клочья, истекает кровью, выходит из строя! Усеяв пол ломом и обломом, он наконец затихает на коврике Берюрье.

Последний подходит. Гордый, багровый, задыхающийся, но с видом победителя. Он потирает свои пальцы-сардельки мягкими, изящными движениями.

Он обсасывает несколько ссадин, затем направляется к Берте. Будет ли второй тур? Но нет! Вопреки ожиданию, он ласково гладит затылок своей слонихи и произносит:

— Надо же, как эта чертовка пользуется спросом! Если бы меня тут не было, этот сатир перешёл бы к рукоприкладству.

Берта прилагает все свои старания. Она говорит, что этот Дюрандаль, он просто пустой звук, притворщик с тёмными намерениями. Ты его считаешь добрым соседом, таким скромным и услужливым, потому что он несёт твою корзину, а на самом деле ты пригрела змею у себя на груди. Вообще-то, с такими фермами, как у Берты, тут есть чем пригреть змею Дюрандаля.

Она целует своего муженька, потому что он настоящий герой. Не то что некоторые мужья-потворщики, которые не смеют осадить наглеца. Нет, её Александр способен принять меры! Александр Толстый! Она говорит с дрожью в голосе, что, если что-нибудь случится с одним из них, она даже не знает, что будет делать! Без защитника её жизнь станет трудной. Без силы нельзя. Она себя чувствует такой слабой! Женщина есть женщина, и всё тут. Тростинка на ветру! Ей нужен покровитель, иначе она всё равно что ленточка, подхваченная ураганом жизни.

Берю рыдает, как кафель писсуара. Он хнычет, что всё так и есть…

Одним словом, в семье воцаряется сладостный мир. Берта подбирает обломки слухового аппарата веником и совком для мусора. Берю постановляет, что нужно сбрызнуть его подвиг, и откупоривает бутылку белого шампанизированного вина. Это его торговец лимонадом его шампанизировал. Всё, что он производит, превращается в пену. Такое впечатление, что сработал огнетушитель. После того как стол получил свою порцию, нам осталось совсем немного на дне бокала, и мы делимся символически. Теперь уже он сам держит за талию толстую Берту; два голубка нежно любили друг друга. Что касается породы голубей, скажем, что чета Берю относится к сизым!

— Может, продолжим после этой маленькой интермудии? — предлагает хозяин. — Ты остановился на Филиппе Красивом…

— Его звали Красивым, потому что он был очень красивым, блондином, с правильными чертами лица, и он был атлетического сложения!

— Он, наверное, носил корону, — щебечет Б.Б.

— Как папа! — добавляет Пухлый.

— Нет, — поправляю я, — он её носил как король. Он ещё больше расширил границы Франции и усилил королевскую власть. Вот только для того, чтобы усилить свою власть, ему нужны были деньги, много денег. Говорят, что он был фальшивомонетчиком!

— И ты ещё говоришь, что он был великим, Сан-А! — восклицает мой ученик.

— В политике, Берю, средства почти не имеют значения: важны только результаты!

— И всё же… Как ты будешь уважать того, кто печатал фальшивые банкноты?

— Но он укрепил страну!

Берюрье не сдаётся.

— То-то я смотрю, как наша валюта всё падает и падает!

— Не мешай комиссару! — требует его благоверная. — И что же он такого сделал, ваш Филипп-Красавец?

— Много разных вещей: например, он впервые созвал Генеральные Штаты, потому что попёр против Папы из-за налогов, которые духовенство не хотело платить!

— Правильно сделал! — вопит Толстяк.

— Созывая Генеральные Штаты, король хотел получить согласие нации, чтобы начать борьбу против верховного жреца.

— В общем, это было что-то вроде референдума?

— Да.

— И он получил большинство голосов?

— Легко! Когда глава государства обращается к нации, Берю, это значит, что он уверен в том, что ему скажут «да», иначе он не пошёл бы на этот риск! Референдум — это бокал с сиропом, который дают народу перед тем, как ввести ему пилюлю.

— Вы говорите, что он сделал много разных вещей, — обрывает Берта, которую мало интересуют его политико-философские взгляды. — И что же ещё?

— Он ликвидировал орден тамплиеров.

— Я видел по телевизору, — вспоминает слон Берюрье. — Монахи гнали веселуху, да? Эти господа собирали бабки и прикалывались с распятием, и ещё они устраивали неслабые группёшники. Они разыгрывали великую сцену артиллеристов в монастыре. Чёрт! Если ты носишь платье, рано или поздно у тебя появляются склонности, неизбежно!

— Нет, ну не могут же мужчины оставаться целомудренными всю жизнь, — вступается Б.Б. — Я надеюсь, что Церковь всё-таки разрешит кюре жениться!

— Сегодняшние кюре такого счастья не увидят, — уверяет Толстяк, для которого постановления Вселенских соборов не составляют тайн. — Но их дети — возможно…

Он возвращается к Филиппу Красивому:

— Я его себе так представляю: большой, с низким голосом. Он, наверное, жарил этих тамплиеров, не так ли?

— Браво, Берю.

— И во время этого барбекю биг босс тамплиеров, старый бородач, проклял короля, так или нет? Потом даже были всякие последствия!

— Их было много, но самым тяжёлым было то, что господин Морис Дрюон написал целых шесть томов на эту тему.

Я собираюсь с мыслями и продолжаю:

— Друзья мои, если уж мы говорим о Филиппе Красивом, нельзя не вспомнить о Нельской башне!

— Я всё знаю, — уверяет эрудит. И декламирует голосом пенсионера из театра «Комеди Франсез»: — Если ты не идешь к Гардеру, Гардер идёт к тебе!

— Ты путаешь, Толстяк, это не из фильма Юнбеля![65] — останавливаю я его. — Нельская башня находилась напротив Лувра, на другом берегу Сены.

— Там, где находятся заведения легавки?

— Вот-вот! В этой хижине происходили дикие оргии!

— Не может быть! — восклицает Берта, которая вновь почувствовала интерес к моей лекции.

— Жена кинга, Жанна Наваррская, немного маялась в Лувре. Её муженёк занимался королевством больше, чем её персоной. Говорят, что по ночам она иногда поднималась в Нельскую башню, чтобы немного позабавиться со студентами!

— У неё, наверное, был выбор не из лёгких, Латинский квартал в двух шагах, — замечает Берю. Затем распаляется: — Вот так всегда с жёнами богатеньких. В то время как те гнут позвонок, дамы разминают свой целлюлит с ухажёрами. Или же отправляются в круиз на яхтах, в то время как их дятлы корячатся, чтобы заработать им на икру и на нижнее бельё из белой норки.

В нём закипает обида за всех богатых, но несчастных мужей мира.

— Надеюсь, что он застукал её на ложе преступления, твой Красивый?

— Ни разу! Королева знала, на что шла! Как только она получала своё от этих молодых людей, она их засовывала в мешок и бросала в Сену!

— Они что, для неё были вроде спичек, которые ты использовал и выбросил?

— Всего лишь из осторожности, старик. Она убирала свидетелей!

— Хороши свидетели! — орёт Опухоль. — Скорее, соучастники. Короче, Филипп ни о чём не подозревал?

— Во всяком случае, он ничего не говорил. Он как бы отступил назад, чтобы дальше прыгнуть, ибо двадцать лет спустя эту башню использовали его снохи. У него были трое сыновей и одна дочь. С дочерью никаких историй: её выдали замуж за короля Англии. Но вот сыновья женились на трёх кузинах: Бланш, Жанне и Маргарите Бургундской.

— О, я знаю, — уверяет Берюрье, довольный собой. — Маргарита Бургундская, это Мари Марке´ по фамилии?

— Ты путаешь, парень, Мари Марке исполнила свою роль до войны. Но эта была ещё той прошмандовкой!

— Мари Марке?

— Нет, Маргарита Бургундская.

— Твои Маргариты, будь они Прованские или Бургундские, они были не прочь поиграть на дудочке!

— Эти три бесстыдницы побили все рекорды. Их свояченица, королева Англии, настучала на них королю.

— Что с ними сделали? — глубоко переживает Берта.

— Их постригли и заточили в камерах.

— Всего лишь? — восклицает Берю разочарованно.

— О! Ты считаешь, этого мало? — возмущается его куча жира. — То, что их постригли, ещё ладно, волосы отрастают. Но камеры тех времен, брр!

— Да, это не «Карлтон»[66], — соглашается Толстяк.

— Но хуже всего пришлось их любовникам, — продолжаю я.

— Не может быть! — поют дуэтом супруги.

Они смотрят друг на друга, не зная, кому начать выяснение вопроса, но пауза затянулась, и они выкрикивают опять же дуэтом:

— Что с ними сделали?

Я медлю, чтобы разжечь их любопытство, затем объясняю:

— Для начала им отсекли… предмет преступления и его аксессуары.

— Что вы имеете в виду, комиссар? — отказывается понимать Берти.

— Какая же она всё-таки невинная в своем роде, моя Берточка! — восклицает Берю. — Ты представляешь, как этим бедолагам было одиноко после удара бритвой!

— И это были ещё цветочки, если так можно сказать, — продолжаю я.

— Ничего себе, цветочки, — шепчет Берю, представив себе картину казни.

— После этого с них содрали кожу живьём! Затем четвертовали! И наконец, отрубили головы!

— И ты говоришь, что королю подмаячила их золовка?

— Да, из женской ревности. Скажем в её защиту, что она была замужем за гомосексуалистом.

— Почему бы ей тоже не слазить в башню, вместо того чтобы всё крушить! Тем более что со своим мужем-педиком ей пришлось пережить муторные сцены, не так ли? Но уж у кого и было железное сердце, так это у твоего Красивого. Так по-зверски обойтись с ребятишками только за то, что они воспользовались аппаратом, которым их снабдил Господь, я этого не понимаю. Ну а что же мужья?

— Как будто язык проглотили из-за папаши. Понимаю. Хлюпики!

— После смерти Филиппа Красивого они правили по очереди, но очень мало…

— В Лувре что, была корь?

— В основном мышьяк. В те времена яд давали вместо аспирина.

— Короче, свою фруктовую воду надо было пить из горла?

— Вот-вот! Так что они поумирали молодыми и не оставили детей мужского пола. Беда в том, что в то время закон запрещал женщинам подниматься на трон.

— Я что-то читал на эту тему, — подпрыгивает Толстяк. — Если не ошибаюсь, этот закон назывался садическим.

— Салическим!

— Не придирайся, — сердится мой друг.

— Поскольку женщины не могли властвовать, свои права на корону Франции предъявил Эдуард Третий Английский, сын Изабеллы, доносчицы. В конце концов, он тоже был внуком Филиппа Красивого, понимаете? Его последним потомком мужского рода!

— Но ты же говоришь, что муж этой дамы был лондонским педалистом! — удивляется мой ученик, который уже совсем запутался в этой истории.

— Надо полагать, что он ходил и под парусом, и под паром, раз уж у него был наследник!

Его Величество подмигивает.

— Я так думаю, что эта Изабель тоже не отличалась «персиловой» белизной.

— Короче, — отрезаю я. — Её отпрыск решил стать королём Франции! И началась война между ним и Филиппом де Валуа, племянником Филиппа Красивого, которого к тому времени уже короновали. Знаете, сколько времени длилась эта война?

— Нет! — выкрикивают супруги.

— Век, — говорю я.

Берю качает головой и шепчет после раздумья:

— Как Столетняя война?

Я разинул рот.

— Но это и была Столетняя война, Толстяк!

— Надо же!

Он толкает локтем свою слониху.

— Сто лет войны, Берта, прикинь! У солдат, наверное, уже грибы выросли под каской к тому времени, как они вернулись домой!

Дополнительный материал:

Пошлые вкусы цирюльника Берюдана

Людовик Десятый (по прозвищу Сварливый) потрогал худощавой рукой свежевыбритые щёки, разглядывая себя в зеркале, которое ему держал цирюльник Берюдан.

Он безрадостно думал о том, что для короля Франции у него было довольно жалкое лицо. Быть сыном монарха, прозванного Красивым, и носить такую церковную физиономию — это было просто иронией судьбы!

— Подравнять баки, сир? — спросил толстяк Берюдан.

Сварливый покачал головой. В этом не было необходимости. И Берюдан[67] принялся поливать лосьоном щёки короля, чтобы убрать остатки мыла.

Филипп де Валуа, кузен Сварливого, приподнял портьеру палатки.

— Ну что, кузен, — произнёс он, — готовимся к празднику?

— Готовимся, — прошептал Людовик Десятый.

— Для человека, который женится, вы не выглядите счастливым, кузен! — заметил Валуа с некоторой иронией.

Людовик Десятый был слабым существом, которому всё время нужно было перед кем-то изливать душу, даже перед теми, кто мог (как Филипп) порадоваться его бедам. Он показал на небольшой портрет, подвешенный к стойке его палатки. Портрет был изумительным. На нём была изображена очаровательная блондинка с голубыми глазами, гармоничные черты лица которой вызывали волнение, настолько они были изящными и милыми. Это был портрет Клеманции Венгерской, на которой король должен был жениться через несколько часов, хотя ни разу её не видел.

— Меня страшит эта встреча, Филипп, — признался Сварливый.

— С чего это вдруг, кузен?

Сварливый показал на своё желтое лицо, отражавшееся в зеркале.

— Она так прекрасна, а я такой урод!

Валуа рассмеялся:

— Полноте, Людовик! Вы не так уж плохи собой! И потом, вы — король. А король не может быть некрасивым!

Немного приободрившись, Людовик встал, чтобы полюбоваться лицом своей невесты. Клеманция ехала из Неаполя на свадьбу, которая должна была состояться в Сен-Лье в Шампани.

Этот новый союз наводил страх на Сварливого не только по причине, которую он только что назвал, но ещё и потому, что совесть у него была нечиста. Несчастный супруг распутной Маргариты Бургундской сделался вдовцом, попросту задушив её в камере замка Шато-Гайар. Угрызения совести не сильно терзали его: негодяйка получила то, что заслужила. Но Сварливый испытывал страх перед Высшим Судом, и проклятие Верховного тамплиера, брошенное на костре, не давало ему покоя ни днём, ни ночью.

Валуа тоже подошел к картине и восхищённо кивнул.

— Бог мой, как она красива! — вздохнул он не без зависти.

— Похоже, в натуре она ещё лучше, — добавил король с польщённым видом. — Не так ли, Берюдан?

— Эта женщина подобна солнцу, — быстро ответил цирюльник.

Валуа посмотрел на этого тучного мужчину с густыми бровями и мясистым ртом.

— Ты её знаешь, дружок?

— Мессир король направил меня в Неаполь, прежде чем поручить своим посланникам попросить руки госпожи Венгерской. — объяснил цирюльник.

Валуа удивлённо посмотрел на своего кузена. Отправить цирюльника со столь необычной миссией — такое могло прийти в голову только этому несчастному Сварливому.

— Я доверяю мнению Берюдана, — пояснил Людовик Десятый, порозовев (если это было возможно при его землистом цвете лица). И добавил: — Перед тем как попросить руки Клеманции, я должен был убедиться в том, что она хороша собой. Берюдан мне это удостоверил. Этот портрет, который я получил впоследствии, и стал подтверждением его слов.

В глубине души Филипп де Валуа отдавал должное предусмотрительности монарха. Он думал, что если в государственных делах Сварливый будет столь же благоразумным, сколь и в личных, может быть, он будет править сносно, несмотря на свое личико цвета тыквенного семечка!

— Расскажи нам о ней, Берюдан, — приказал король своему цирюльнику и доверенному лицу.

Берюдан тщательно вытер бритву из золота и перламутра, которой обычно сбривал четыре волоска, росшие на впалых щеках монарха, и, сделав восхищённое лицо, произнёс:

— Госпожа Венгерская — само воплощение изящества и молодости. Её глаза, словно летнее небо, её кожа цвета розы, и, если позволите, сир, она должна быть бархатистой.

У Филиппа де Валуа сдавило в горле. Он завидовал этому плюгавому кузену, который со своей жалкой рожей получал от Всевышнего сразу два чудесных подарка: французский трон и прекрасную принцессу, которая займёт место рядом с ним.

Валуа вышел, чтобы взглянуть на свои солнечные часы-с-браслетом.

— Ну что ж, мой счастливый кузен, — сказал он, — пора выводить коней и ехать навстречу этому восьмому чуду света!

Небо было хмурым, но солнце светило в сердце короля. После разговора с кузеном его тайные страхи рассеялись, и он резво скакал во главе своего эскорта. На его пути жители Сен-Лье с восхищением бросали цветы под копыта лошадей, приветствуя короля.

Через несколько километров непрерывного галопа всадники заметили вдали карету принцессы. И сердце бывшего супруга Маргариты Бургундской забилось сильнее и чаще. Через мгновение он бросился к кортежу, который двигался ему навстречу.

Карета Клеманции остановилась. Граф де Бувиль, который сопровождал невесту от Неаполя, вышел, склонился перед своим господином и сказал с пафосом:

— Сир, вот мадам Венгерская!

Людовик Десятый (по прозвищу Сварливый) подошёл к двери. Сгорая от нетерпения, он заглянул внутрь кареты, и туг его восторг свернулся, словно лист салата в морозную ночь.

Девица, сидевшая в карете, была необъятной — толстая и неуклюжая. Глаза у неё были выпуклые и бесцветные, голубые, да, но некоторые устрицы тоже бывают голубыми! Волосы как мочалка, а улыбка — глупее не бывает.

«Не может быть! Мне снится кошмарный сон!» — подумал король.

Тем временем Клеманция Венгерская разглядывала этого жёлтого заморыша с глазами болящего и думала: «Он не ухряб[68], этот король Франции! Если он мне ещё и короедов[69] настрогает, это будет просто кошмар!»

— Добро пожаловать, мадам, — пробормотал король бесцветным голосом.

И, очнувшись, представил вновь прибывшей своих родителей и близких родственников.

Когда очередь дошла до Филиппа де Валуа, тот, склонившись перед Клеманцией, язвительно подмигнул Сварливому:

— На вашем месте, кузен, я бы сменил цирюльника!

По окончании церемонии король ретировался в свои апартаменты на вечерний туалет. На этот раз он должен был устроить ей церемонию, в которой было больше опасных трюков, чем в первой. Он чувствовал себя холодным снизу доверху, даже больше снизу, чем сверху! Его каменное лицо, его сжатые губы, напоминавшие криво затянувшийся шов, не ускользнули от внимания Берюдана, который старался, как мог, чтобы привести Людовика Десятого в лучший вид, натирая его благовониями и расчёсывая ему волосы.

— Сир, — пробормотал он, — вы выглядите разочарованным!

Сварливый нехорошо усмехнулся:

— Неужели?

— У вас такой вид, я прошу прощения у вашего величества, будто вы не испытываете большого счастья, которое обычно наполняет сердца молодожёнов.

И тут король не выдержал. Раздражённо ткнув пальцем в портрет Клеманции, он вскричал:

— С чего ты взял, что королева похожа на этот портрет?! Между ними столько же различия, как между ангелом и коровой! А ты мне сказал, что она ещё краше, чем на портрете!

— Но так и есть, сир, — ответил несчастный Берюдан (которого его близкие звали между собой Берю). — По моему мнению, не в обиду будет сказано, она самая привлекательная и самая аппетитная!

— Жаль, что ты не на моём месте… — проворчал Людовик Десятый.

Сварливый понял, хотя и с опозданием, что вкусы — дело обманчивое! Девушка, которая в глазах короля выглядит уродиной, может быть богиней в глазах его цирюльника.

В своей истерзанной душе Людовик Десятый искал, чем же отомстить Берюдану. Смерть — это банально. Пытки — это по-мещански. Человек с умом должен придумать необычное наказание.

И тут его лицо осветилось.

— Раз уж ты считаешь, что мадам Венгерская — лучшая из красавиц, — сказал он голосом как из бочки, — можешь назвать мне даму в замке, самую страшную из всех?

Берюдан рассмеялся:

— Без сомнений, сир, это мадам Гийметта, кастелянша. И я думаю, что на этот раз вы согласитесь с моим мнением. Ей за семьдесят, у неё ни одного зуба, нос до подбородка, глаза гноятся и до того косые, что могут вызвать шейный ревматизм. Из милосердия я не говорю о её бородавках с хохолками по всему лицу, к тому же она кособокая, хромая и плоскогрудая.

Король улыбнулся впервые с тех пор, как он увидел Клеманцию.

— Клянусь рогами сатаны, — давился он от смеха, — вот уж портрет, так портрет!

Затем он позвал слуг и приказал им привести мадам Гийметту, что они и сделали с удивлением, но быстро.

Некоторое время спустя кастелянша была доставлена в ночной рубашке, тёплая от постели, из которой её только что вытащили, распущенные седые волосы прикрывали лицо настоящей ведьмачки. Она едва держалась на ногах, похожих на старую виноградную лозу, босые ступни тонули в огромных башмаках.

Людовик Десятый смотрел на женщину с удовольствием.

— Дорогой Берюдан, — сказал он, — хороший цирюльник должен всегда, и насколько возможно, жить в унисон со своим господином. В то время как я буду знакомиться с королевой, ты будешь трудиться за моё здоровье с этой самой мадам Гийметтой.

Берюдан принял красивый сине-зелёный цвет и в ужасе принялся лопотать:

— Но, сир, как это возможно?

— Я хочу, чтобы ты получил удовольствие с ней, — отрезал король. — Мои слуги будут находиться рядом с вами и обо всём мне доложат. Если ты проявишь слабость, я тебя повешу на рассвете на виселице в Монфоконе, ибо у повешенных вновь обнаруживается мужественность, которую они вдруг потеряли!

И, быстро повернувшись, оставил несчастного цирюльника в руках старой Гийметты, которая кудахтала, вне себя от этого ночного приключения.

Когда пропели шампанские петухи, возвещая новый день, король оставил свою новую королеву после того, как пережил с ней минуты высокого качества, которые не оставили следа от его разочарования.

Он сразу же направился прямо в спальню, где Берюдан и Гийметта провели ночь.

— Ну что? — спросил Сварливый. — Как прошла первая ночь, дружок Берюдан?

Цирюльник подмигнул и скромно кивнул, а тем временем самый старый из слуг-свидетелей произнёс:

— Сир, ваш цирюльник не только ублажил мадам Гийметту, но он это сделал три раза, и только по просьбе мадам он не оказал ей честь в четвёртый раз!

Сварливый посмотрел на цветущую рожу Берюдана, затем на уставшую, но столь же счастливую физиономию старухи, и громко рассмеялся.

— Сир, — прошептал Берю, — у меня к вам просьба.

— Говори, мы её рассмотрим…

— Мне бы хотелось, чтобы вы отдали мне руку мадам Гийметты, ибо вы оказались правы, сир: у меня вкусы не как у всех!

(Анонимная рукопись, найденная в Шампани, в винных погребах Моэт и Шантон)

Шестой урок:

Жанна д'Арк: её голоса, её жизнь, её подвиг, её смерть

Картина напоминает конец свадебного пиршества или банкет ветеранов.

— Не уходи! — умоляет Берюрье.

— Ещё! — просит Слониха.

— Нет, — твёрдо отвечает комиссар Сан-Антонио (исключительная личность, которая ничего не боится, даже мух[70], и чей ум может сравниться только с его чувством юмора).

И тогда оба супруга начинают скандировать голосами, каблуками и кулаками:

— Говори! Говори! Говори!

Эти Берю — настоящая трясина. Чтобы от них отделаться, надо пригнать технику. Ну техники мне хватает, вы знаете, но подводит моё доброе сердце.

Я смотрю с улыбкой на эти два огромных толстомордых, щекастых, багровых существа с недостающими зубами, которые вопят:

— Говори! Говори!

Берта даже позволяет себе такой вариант: чтобы придать силы своему песнопению, она требует почти угрожающе:

— Колись! Колись!

Я смотрю на часы. Дел особых нет, но всегда нужно смотреть на часы, когда хочешь соскочить.

— Слушайте, — говорю я, — только про Жанну д'Арк, и я ухожу!

Из их прожорливых ртов раздается звучное и сладостное «А-а-ах!».

— Жанна д'Арк — это лакомый кусочек, вы согласны?

Они кивают в такт.

— Что вы о ней знаете? — спрашиваю я с тем, чтобы измерить глубину их познаний выданном вопросе.

— Она… — начинает Б.Б.

Но её Жюль вежливо обрывает её:

— Не трудись, Сан-А, мы видели фильм!

— Так расскажи мне его.

Он чешет затылок и говорит:

— Она пасла своих баранов в Дом Периньоне и вязала приданое для новорождённого. Потом с ней поговорил ангел, не помню, то ли Сен-Мартен-ля-Гарен, то ли Сен-Филипп-дю-Руль, может быть, оба сразу. Короче, он ей сказал, чтобы она шла спасать Францию. Что она и сделала, а эти подлые англичане в отместку сделали из неё горючего бонзу. И только когда она превратилась в золу, они сказали: «Ой, ошибочка вышла, мы поджарили святую».

— Вот вам в двух словах история самой редкой из женщин, — говорю я. — В самом деле, Берю, твоя краткость смутила бы г-на Деблера[71], если бы он ещё был жив! Мы рассмотрим подробнее «дело Жанны д'Арк». Но сначала, чтобы лучше понять, вспомним, что из себя представляла Франция, когда послышались небесные голоса.

— Может, пропустим по глоточку красного? — предлагает Толстяк, язык которого напоминает пол в клетке для птиц.

— Нет, для меня только лекторский стакан воды.

Берта наливает мне под враждебным взглядом мужа, который неодобрительно относится к этому напитку. H_2O для него всё равно что первородный грех!

Я повергаю его в ужас, отпивая её. И приступаю:

— Столетняя война была жестоким испытанием для Франции. В тот безумный век удача склонялась то на одну, то на другую сторону. Бывало, что англичане захватывали всю территорию и правили безраздельно. Затем следовал ответ французов, и те откатывались за Па-де-Кале. Мы были бы несправедливы, если бы умолчали о Карле Пятом и его кореше Дюгеклене. Они положили всю свою жизнь на то, чтобы не давать покоя ростбифам. Карл Пятый и его доблестный генерал настолько сдружились, что умерли в один год. Их смерть ознаменовалась новым усилением Франции.

— С ума сойти, как этим Карлам удавалось латать Францию, — замечает Берюрье. — Может быть, всё это связано с именем, как ты думаешь?

— Не впадай в стереотипы, дружище! Всегда найдутся исключения из правил. Сына Карла Пятого тоже звали Карлом, и всё же его правление закончилось паршиво!

— Не может быть!

— Он подвинулся умом, когда отправился с карательной экспедицией к одному из своих непокорных сеньоров. Солнечный удар, говорят одни, кровное родство, уверяют другие. Надо сказать, что господа сиры слишком часто женились на своих кузинах. Поэтому и рождались дефективные.

— Ещё бы, — перебивает Берю. — Это как с породистым зверьём: ты стараешься сохранить породу, а в итоге она становится как использованная жвачка. Нет ничего лучше дворняг. По моему мнению, Сан-А, если бы монархия поменьше занималась брачными союзами, она бы ещё существовала. Король двор-терьер, такое ещё можно допустить. Я думаю, кстати, что принцессы уже начинают понимать, откуда ждать неприятностей. Смотри, например, в Англии, Маргарет: она себе подыскала одного гражданина из фирмы «Фотоматон»[72]. Ей-богу, если так дальше пойдёт, родословная этих ребят из Букингема скоро станет как в каталоге «Самаритен»[73]. Но они правы: здоровье прежде всего. Если у тебя легкие побиты молью, печень как сморчок, а в венах йогурт, твой герб тебе не добавит румянца, даже если он, как говорят на их геральдическом языке, губного цвета и с просяными колосьями!

Берта прерывает его притчу:

— Чокнутый король — это тёмная ночь. И что, на него надели смирительную рубашку?

— Что-то в этом роде.

— Можешь не сомневаться, его рубашка была из золота, — усмехается Берюрье. — В ту пору они носили шёлковые трусы и подвязки с застёжками из бриллиантов. Вот такой был размах! И что они сделали с этим двинутым?

— Поставили его на запасный путь. Но теперь уже в загул пошла его благоверная Изабо де Бавьер. Ещё та шмара, она через себя пропустила целую кучу типов, начиная со своего шурина. Французский двор больше напоминал бордель. Соревновались, кто больше других преуспеет в разврате!

Шаровидные глаза Берты блестят хищным блеском.

— Какой стыд! — всё же говорит она, изображая из себя целомудренную супругу.

— Изабо, — продолжаю я, — была такой людоедкой, что пускала в ход свой шарм и шла на убийство с одинаковой лёгкостью. Она ни во что не ставила своих дочерей, убивала их, если они становились для неё неудобными, и разорила собственного сына. Воспользовавшись сумасшествием своего мужа, она продала Францию англичанам.

Берюрье выдает серию проклятий, самое нежное из которых всё же нельзя упоминать в таком высокохудожественном произведении.

— Короче, — продолжаю я, — после смерти Карла Шестого Тронутого королями Франции были провозглашены король Англии и одновременно дофин[74], у которого были свои сторонники.

— И что же, — перебивает мадам Берюрье, — у Франции было два короля?

— Точно. И вы согласитесь, что это много! Наша бедная страна разделилась на два лагеря: арманьякцы и бургундцы.

Берю испускает вздох, от которого надулись бы паруса учебного трехмачтового судна.

— И что, французы поддержали кандидатуру короля Англии?

— Факт налицо, Толстяк!

— Какая гадость, — говорит он. — Дофин, про которого ты говоришь, явно не отличался красноречием. Если бы я был на его месте, то устроил бы большой шум на всех перекрёстках, можешь не сомневаться!

— Карл Седьмой был робким. К тому же он не был уверен в своём происхождении.

— Как это?

— С такой матерью, как Изабо де Бавьер, ты просто не можешь знать, кто на самом деле твой отец, мясник или сосед по лестничной площадке! Возможно, настоящего отца нового короля Франции звали Берюрье, кто знает.

Эта гипотеза греет душу моего Берю. Он вдруг перестал злиться на Изабо де Бавьер.

— Почему бы и нет? — шепчет он. — Как он выглядел, твой Шарло?

— По правде говоря, внешне он на тебя не был похож. Он был плюгавый и нерешительный. Слизняк, придавленный своей короной, которая не была такой уж большой в то время, когда началось его правление. Он был полон комплексов. Но судьба не дремала. Одна женщина сгубила королевство, другой было суждено спасти его.

— Жанне д'Арк? — декламируют супруги Берюрье.

Я жалую их одобрительным кивком. Берта и Александр-Бенуа напоминают упряжку кареты ленивого короля.

— Да, друзья мои: Жанне д'Арк.

Берта слегка крякает, приветствуя появление Девственницы в нашем разговоре. Берю, который любит переживать торжественные минуты со всеми удобствами, развязывает шнурки, снимает ботинки, и его вырвавшиеся на свободу пальцы трепещут в дырявых носках, словно рыба в корзинке.

— Жанна д'Арк появилась в период полного развала и безысходности, — говорю я. — Страна была разделена, разрушена, разграблена и пошла по наклонной…

— Это в Италии? — спрашивает Толстяк.

— Что?

— Поно Клоной.

— Это не место, а такое выражение, умник! В смысле пошла прахом…

— Извиняюсь, — бормочет Огромный. — Как ты ни тянешься к культуре, некоторые штучки от тебя ускользают. Ну и?..

— Франции нужен был герой или героиня. Ей нужен был спаситель. В смутные времена достаточно, чтобы кто-нибудь появился в нужный момент с криком «Я вас понял», и он получит большинство голосов. Очередной мессия должен только сказать, что он слышал голос, и он тут же получит голоса избирателей. В общем, так обстояло дело, когда малышка Жанна заставила о себе говорить. В Домреми, между Шампанью и Лотарингией, как раз была вотчина короля Франции. Предки Жанны были самые что ни на есть зажиточные кугуты, а не то что думала публика, которая считала её дочерью крепостных. Её родители были очень набожными и не переставали перебирать чётки, прося у Неба помощи и защиты.

— Им и в голову не приходило, что их пацанка всё устроит как надо, — умиляется мой Толстяк. — Ну и прикол, у них под боком была святая, а они об этом не знали. Они её лупцевали при случае и не думали, что потом её имечко будет красоваться на всех религиозных заведениях Франции и Наварры.

— Это судьба, — философствует наша дорогая Берта. — Тут не угадаешь. Всё равно что Лурд с Бернадеттой Скубиду[75], её семья тоже ни о чём не догадывалась.

— Жанна, — продолжаю я, — была очень чувственной. При виде стариков, которые хлюпали над несчастной долей короля Франции, у неё пошли галлюники. Когда она пасла баранов и пряла свою кудель, зазвучали голоса с небес. Церковь утверждает — и у нас нет никаких оснований подвергать это сомнению, — что это были голоса святого Михаила, святой Катерины и святой Маргариты…

— Высший свет, — одобряет Берю, который знает назубок свой церковный календарь.

— Эти дамы и господа посоветовали Жанне отправиться к Орлеану, чтобы снять с него осаду, а затем короновать короля в Реймсе.

— Бедняжка, — хнычет Слониха. — Эти голоса ее, наверное, напугали!

— У неё, наверное, икота прошла! — замечает Толстяк со своим практическим умом. — И что было потом?

— Жанна рассказала о своей миссии своему старику, и тот поднял хай. Папаша д'Арк был набожным, но недоверчивым. Он сказал девчонке, что лучше «утопит её собственными руками, чем отпустит с военными».

Между Берюрье вспыхивает спор. Мадам становится на сторону г-на д'Арк, считая, что девушкам, достигшим половой зрелости, не место в армии и что как святой Михаил сотоварищи имели нахальство поручить такое дело девушке-подростку! В ответ Могучий говорит, что отец Жанны не патриот. Он аргументирует тем, что со времён Жанны в армии было много девушек, и они с честью выполняли свои обязанности.

Я останавливаю спор, сообщая им о том, что в конце концов, д'Арк уступил и его дочь отправилась в Вокулер, чтобы рассказать о своей миссии барону де Бодрикур.

— Он, наверное, обалдел? — веселится мой сотрудник.

— Сначала он послал Жанетту ко всем чертям! Но у неё язык был хорошо подвешен. В конце концов он дал ей письмо для Карла Седьмого, а также несколько солдат, которые должны были сопроводить её до Шинона.

— Я надеюсь, что это были серьёзные мальчики? — лицемерно спрашивает Толстуха.

— История об этом умалчивает.

Она сожалеет об этой нехватке подробностей.

— Короля предупредили о прибытии девушки. И при дворе над ней уже посмеивались. Её приняли за чокнутую.

— Надо себя поставить на их место, — говорит Берю. — Сейчас мы знаем, что она была настоящей чистой святой, и её нимб не имел никакого отношения к жёлтому дому, но этот самый король мог и усомниться…

— Он не только усомнился, он ей устроил ловушку. Перед тем как принять её, он посадил на свой трон одного из своих приближённых, а сам смешался с толпой придворных.

— А он не дурак, твой Карл Седьмой! И что произошло?

— Чудо! Жанна подошла прямо к нему!

— Молодец! — говорит Берю, исполненный восхищения. Затем, опомнившись, предполагает: — Может быть, она видела его фото в «Пари-Матч» или где-нибудь ещё, кто знает?

— Невозможно! Таких средств информации ещё не было в те времена! — возражаю я.

Берта кладёт конец нашим колебаниям:

— Она же была святой, что тут непонятного. У неё был дар ясновидения, вот вам и всё!

— А ведь правда, — соглашается Берю под впечатлением от такой очевидности, — вот вам и всё. Ну и что, король принял её всерьёз, когда она его узнала?

— К тому же она его убедила в том, что он был отпрыском короля Франции, в чём он сильно сомневался, бедный козлик. Он воспрял духом и предоставил армию в распоряжение Девственницы. Жанна освободила Орлеан.

— Она в самом деле была девственницей? — перебивает меня Толстуха, краснея.

— Похоже на то.

Но Берю не уверен.

— Может быть, она ею была, когда уезжала из своего До-Ре-Ми-Фасоль, — говорит он, — но после осады Орлеана, надо думать, ей сделали пирке во время привала. Такая красотка, как я её себе представляю, рядом с солдатами при полной боевой готовности — какой бы святой она ни была, она не устояла. Дальше!

Его «дальше» для меня всё равно что миска с едой, которую он мне суёт то и дело под нос.

— Дальше она постаралась выполнить программу, которую ей спустили «голоса», и она отвезла короля в Реймс, где его и короновала!

— У мозглявого, наверное, был глупый вид, когда его за руку вела девчонка! Король-слюнтяй! Или жертва собственных фантазий. Ты уверен, Сан-А, что он не угощался втихаря нашей национальной Жанной д'Арк? Позади трона, пока горничные пылесосили в соседней комнате, так, знаешь, между делом!

— Александр, ну как ты можешь? — делает замечание Берта с большими дойками. — Она же святая!

Толстяк отвечает, что святыми становятся только после смерти, а при жизни Девственница, возможно, и не оправдывала своего имени.

Они переходят на повышенные тона. Б.Б. защищает невинность Жанны.

— И ты забываешь, что на ней были доспехи! — приводит она последний аргумент.

— По-твоему, без резака с ней нельзя было пофильтровать? Да её доспехи были на молнии! Иначе ей пришлось бы отвинчивать гайки каждый раз, когда она шла в туалет. Твои доспехи — это же не панцирь омара! Их можно было надевать и снимать без труда. — Он обращается ко мне: — Берта думает, что этим лучникам нужны были ножницы по металлу, чтобы ставить градусник, когда они болели! Объясни ей, что доспехи разбираются так же легко, как и «ситроен-две-лошадки».

Я успокаиваю их и спешу продолжить:

— Так что она короновала Карла Седьмого, опередив таким образом короля Англии, который ещё не был возведён на трон короля Франции.

— А прекрасная Изабьер де Баво ещё была жива?

— Да! Но она стала толстой, жирной бабой. Ты себе даже представить не можешь, как её бесили подвиги Жанны. Она бы её изжарила в своем камине, эту Девственницу, которая нарушила её планы. После коронации Карл Седьмой охладел к войне вообще и к Жанне д'Арк в частности. Логически Девственнице ничего не оставалось, как вернуться к своим баранам и вязать кольчуги для воинов. Но ею овладел вирус. Она снова пошла на войну и была ранена, когда пыталась захватить Париж…

— Париж находился в оккупированной зоне?

— Ну да! Королю больше нравилось жить в провинции, он был за децентрализацию.

— Он был прав, — одобряет Берта. — Мы здесь дышим парами бензина…

— Когда Жанна выздоровела, она отправилась воевать в Компьень, и там-то всё и испортилось. Бургундцы захватили её в плен и продали англичанам!

Берю качает головой.

— Никогда не поверил бы, что они способны на такое, — говорит он. — У меня куча приятелей бургундцев, и они никогда не сделали бы такую подлость! Для виноградарей это было бы бесчестьем! С другой стороны, лучше продать Жанну д'Арк англичанам, чем урожай? И что, они её сожгли?

— Да, после судилища, на котором её объявили колдуньей.

— Ужас, ужас, ужас! — ревёт трижды и слева направо Берта Берюрье.

— Пришлось подождать более пятисот лет, чтобы маленький боксёр Альфонс Алими[76] отомстил за неё во Дворце спорта в Лондоне, — добавляю я.

— Долго, — замечает Берю. — Скажи мне, Сан-А, почему святые, которые втянули её в эту передрягу, не пролили хороший дождь на её костер в тот момент, когда палач чиркнул своей зажигалкой?

— Может быть, потому, что она должна была испить до дна свою чашу, чтобы стать тем образом, который ты знаешь! Видишь ли, Берю, многие люди бывают полезнее для своей страны, когда они мёртвые, а не живые. Когда она сражалась, её поднимали на смех, чернили, не верили в неё и в её миссию. Как только она превратилась в пепел, она стала эмблемой, и Франция снова овладела собой. Она стала Жанной д'Арк только после своей гибели. Если бы она была живой и выбила англичан за пределы Франции, вполне возможно, что впоследствии она бы вышла замуж, нарожала детей и превратилась бы в дородную женщину, как Изабо де Бавьер, с тремя подбородками и с расширенными венами. Она бы ушла из истории через кухонную дверь! Вот только матерям семейств памятники не ставят, Берю. Жанну хотели видеть со знаменем в руке, а не с детской бутылочкой. Она спасла Францию не потому, что сражалась, а потому, что сгорела.

— Во всяком случае, — говорит Берю, — она выиграла по всем статьям, плутовка, потому что её статуи выставлены не только в церквях, но и на городских площадях. А что же король обо всём этом думал?

— О, вот этот как раз был грешником. Девственницы его интересовали только потому, что они сразу переставали ими быть благодаря его стараниям. Он проводил весёлые дни в компании со своей фавориткой, которую звали Аньес Сорель.

— Погодите, — прерывает меня Б.Б., - Аньес Сорель — это не мать Сесилии Сорель?[77]

— Нет, милейшая, это её дочь!

Дополнительный материал:

Дьявольские проделки оболтуса Берюруа

Мадам д'Арк в задумчивости закрыла дверь овчарни и посмотрела вслед уходившей дочери. Иоанна неторопливо подгоняла послушное стадо и шла лёгким шагом на пастбище. С двумя пучками кудели под мышкой она выглядела той, кем она и была, — скромной и милой девушкой.

— О чём задумалась, женщина? — спросил её месье д'Арк, толкая перед собой ручную тележку.

— Меня беспокоит наш ребёнок, — призналась она.

Отец д'Арк бросил ручки тележки.

— Уж не заболела ли она? Последнее время она какая-то бледная.

— Нет, — сказала его жёнушка, — она не заболела, но с ней что-то происходит. Мне кажется, у нашей дочери что-то с головой.

— Может быть, плеоназм[78], — прошептал д'Арк-отец.

— Она говорит, что слышит какие-то голоса, пока пасёт баранов.

— Она себя принимает за… — начал д'Арк.

И он замолчал, ибо не нашёл сравнения.

— Во всяком случае, она их пасёт плохо. Не далее как вчера пропал один ягнёнок. Если так будет продолжаться, её нельзя будет выпускать в поле.

Он плюнул на свои мозолистые ладони и сказал, взявшись за ручки тележки:

— Скоро она сама себя пасти будет, если так дело пойдёт!

Он хотел было вернуться к своей работе, как вдруг жена его остановила:

— Ты знаешь, что они ей говорят?

— Что они могут говорить, если их нет. Всё это происходит в её бедной голове. Надо ей дать отвара морозника.

— Иоанна говорит, что это голоса святого Михаила, святой Маргариты и святой Катерины.

— Святой Катерины! Если так будет продолжаться, она у нас сама останется необкатанной, — вздохнул отец д'Арк и перекрестился. (Он был неграмотным, но креститься умел.)

К его опасениям подруга добавила новые:

— Эти блаженные ей говорят, что она должна спасти милую Францию и короновать их светлость дофина Карла в Реймсе! Ты можешь себе представить, насколько это сложно! Наша Жанетта не может даже убрать навоз в хлеву, и она собирается воевать с этими противными англичанами!

Папа д'Арк рассмеялся громко и от души над такой заманчивой перспективой. Но озабоченное лицо жены быстро прогнало его весёлое расположение.

— Пожалуй, пойду взгляну на это дело поближе, — решил он. — Если святые разговаривают с нашей дочерью, я хочу услышать их своими ушами. В конце концов, я её отец!

И, оставив жену и тележку, он пошёл на пастбище, прижимаясь к кустам.

Амедей Берюруа, шестнадцатилетний оболтус с хитрыми глазами, был горазд на всякие выходки. Его родители были неисправимыми пьяницами — которых, кстати, никто никогда не пытался исправить, — поэтому юный Амедей рос сам по себе, промышляя то воровством, то нищенством. В это трудное время милостыни стали редкими, и юный бродяга был в отчаянии. Его часто видели с развязными девицами поблизости от ферм, высматривающими редкую птицу, копавшуюся в низкокалорийном навозе. Берюруа не раз получал удары палкой и даже вилами. И всё же ему иногда удавалось свернуть шею какой-нибудь домашней птице, и не один петух умер насильственной смертью, издав последнее жалкое кукареку.

В то утро, укрывшись позади кустов боярышника в компании с двумя местными шмарами, Фантиной и Ланлерой, этот нехороший человек поджидал набожную Иоанну д'Арк, и в особенности её стадо. Девушка его не интересовала, ибо он не любил девственниц, зато ему нравилась баранина, да ещё и с фасолью.

— Вот она! — прошептал он.

Шаболды, которые были с ним, легли на землю и лежали, не шевелясь. Появившись на поле, мадемуазель д'Арк села на складной стульчик и принялась прясть свою кудель, в то время как её бараны резвились на мягкой траве.

— Давайте! — прошептал Берюруа на одном дыхании.

Он сделал знак Ланлере, здоровой дылде со спутанными волосами, у которой в юбке было больше дыр, чем в рыболовной сети.

Она сложила руки перед своим ртом и принялась петь слабым, почти жалостливым голосом:

— Иоанна… Иоанна…

Пастушка вздрогнула и побледнела. Она сжала ноздри, взгляд её застыл, и она упала на колени.

— Мы — посланцы Бога, — пропела Ланлера.

Иоанна перекрестилась.

— Меня зовут святая Катерина, — продолжала шлюха. — Иоанна, ты должна спасти Францию…

Ланлера едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться. Когда она уже не удержалась, то сделала знак своей подруге Фантине, рыжей малышке с лицом, усеянным конопушками, с тем, чтобы она её сменила. Вторая девица продолжила замогильным голосом:

— Отправляйся в Орлеан и сними с него осаду, Иоанна! Это я, святая Маргарита, говорю тебе от имени Бога! Прогони этого противного англичанина и верни Францию нашему дорогому сиру, дофину Карлу…

Будущая святая сжала челюсти. Она стала как бы отсутствующей в этом мире.

Берюруа показал двум девицам на ягнёнка, который терзал вымя своей матери в нескольких метрах от них. Девки поняли и поползли к нему, а тем временем мальчишка продолжал операцию.

— Алло! Алло! С вами говорит архангел Михаил, — протрубил удалец голосом бойкого зазывалы по имени Иоанн-Жак-Виталь, который торговал молодильной водой аббата Лопеса на ярмарочных площадях.

Иоанна д'Арк скрестила руки, закрыла глаза и склонила милую светлую головку.

— Ты должна спасти Францию, Иоанна. Освободи Орлеан и коронуй дофина в Реймсе…

Пока он увещевал Девственницу, две его подружки поймали ягнёнка, чьё истошное блеяние даже не долетало до восторженных ушей пастушки.

И тут чары разрушились появлением отца д'Арка, который набросился на воров с дубиной в руках.

Произошёл переполох, девки оставили ягнёнка и бросились наутёк, тем временем Берюруа также спасался бегством. После того как отец Иоанны вдоволь набегался, накричался и нажестикулировался — и всё впустую, — он, тяжело дыша, подошёл к своей дочери, которая всё ещё стояла на коленях.

— Идиотка! — проворчал фермер. — Сколько ещё ты будешь заниматься своими глупостями?

Девственница вздрогнула, как очнувшийся медиум, и взглянула на своего родителя глазами, полными недоумения.

— Отец, — прошептала она беззвучно, — мои святые снова говорили со мной!

— Не богохульствуй, о несчастная! У тебя не всё в порядке с головой! В следующий раз твоим святым я исповедуюсь вилами!

Но девушка даже не услышала отцовских слов. В её глазах появился блеск решимости.

— Я освобожу Орлеан, отец, — сказала она. — Святой Михаил поручил мне это, а также святая Маргарита и святая Катерина! И я должна буду короновать нашего дорогого дофина Карла в Реймсе.

— Да она в это верит, Боже праведный! — простонал Жак д'Арк. — Эти оболтусы задурили ей голову! Это же молодой Берюруа с тобой говорил из кустов, дочь. Я его видел своими глазами и слышал своими ушами! Пока он тебя дурачил, эти шалавы, Фантина и Ланлера, украли моего барана у тебя из-под носа и у тебя на глазах.

Иоанна покачала головой:

— Внешность обманчива, отец. Вам показалось, что говорил Берюруа, но даже если слова и вылетали из его рта, на самом деле говорил святой Михаил. Я должна ехать в Вокулер к сеньору Бодрикуру и всё ему рассказать!

— И тебя арестуют как еретичку! — запричитал д'Арк. — Потому что, дочь моя, слышать небесные голоса — это не по-христиански!

Не переставая ворчать, он отвёл её домой, запер на замок и, прислонившись к двери, вытер пот со лба и вздохнул:

— Чем я провинился перед Господом, что у меня такая дочь! Да уж лучше бы у неё горело в одном месте!

(По роману Дюнуа «Мой товарищ Жанна д'Арк»)

Интермедия, которая позволит историку передохнуть и собрать слова

Мои часы-браслет отбивают четыре часа. У меня в котелке начинают кружить пёрышки. Супруги Берю, конечно, гостеприимны, но им придётся выдать мне кредит на покупку таблеток aspro, чтобы лечиться от головной боли. Я чувствую, что на сегодня с меня хватит… Я говорю, что у меня назначена встреча, и сваливаю, оставив Б.Б. в переживаниях по Жанне д'Арк. Толстяк спускается со мной, чтобы купить журнал «История» в соседнем киоске. В порядке небольшой пробной скачки, чтобы не потерять форму до следующей лекции, которую я ему прочитаю в ближайшем будущем.

Я смотрю на серое небо Парижа, под которым прошествовало столько героев и столько безвестных людей!

— Ты идёшь к этой малышке? — спрашивает мой товарищ по службе.

— К какой малышке? — хмурю брови я.

— К той, что прикололась над тобой на Елисейских Полях и забила тебе стрелку в пивной «Мартелл».

Я о ней даже не думал. К счастью, память у Бугая более цепкая, чем у меня.

— Точно, Берю. Пойду постригу газон в её укромном саду.

И с этой розовой мечтой я покидаю Огромного.

На часах ещё нет пяти, как я появляюсь в кафе, которое мне назвала прелестная автомобилистка. И всё же она здесь. Дивная Штучка, должен вам сказать! За рулём своей тачки она больше напоминала бюст Марианны[79], только в более сексуальном исполнении. Но когда ты видишь её целиком, ты понимаешь, что её маман не поскупилась на отделку. Чтобы изготовить вторую такую же, нужно сложить двенадцать мисс Мира. Светлая шатенка с золотистыми прядями. Неотразимо! У меня происходит короткое замыкание в спинном мозгу, и большая скуловая кость тут же даёт о себе знать в моей щитовидке.

На ней костюмчик «Шанель» с шелковистым отливом и игривыми бантиками на рукавах и на воротнике, а ещё рубашка из темно-зелёного шелка. Когда ты её видишь, ты её хочешь, сынки мои! Губная помада как раз такого цвета, что я люблю, и я уверен, что она того же вкуса.

Если бы я жил по своим прихотям, я бы ел только её два дня и двадцать ночей.

— Я думала, что вы не придёте, — говорит она мне.

Разумеется, в ответ я возмущаюсь. Затем представляюсь. Она знает моё имя. Это льстит! Её зовут Анна Дебоже. Мне нравится, звучит приятно. Она умеет говорить, смеяться и молчать: три необходимых качества у женщины. Мы начинаем с разговора о том о сём перед двумя бокалами «Piper-Menthe». Её интересует, как мы проводим расследование. Я объясняю. Я вежливо расспрашиваю её, давая понять, что меня интересует не только содержимое её лифчика. Узнаю, что она занимается изящными искусствами. Она уже на последнем курсе.

Я пускаю в ход свой интимный план намбер 8. Хитрые-взгляды-которые-могут-становиться-пристальными-когда-соблазн-слишком-велик. В стиле «Не хочу показывать, но я полюбил её с первого взгляда». План начинает оказывать действие. Без лишних манер она соглашается прокатиться со мной в машине.

Нас приветствует листва Булонского леса. Я заруливаю к Сене, паркуюсь на стоянке поблизости от Лоншана и делаю крутой засос Анне Дебоже. Попеременно она: сдержанна, согласна и восхищена. Сена ведет себя как жизнь: течёт своим руслом.

С этой малышкой из «Искусств» у меня такое чувство, будто мне выпал выигрышный билет в любовной лотерее. Она очаровательна, не глупа, и она противница условностей. Она любит жизнь во всех её формах, и мои ей нравятся. Мы разговариваем с ней на морзе о том, что вы знаете, затем на брайле о том, чего вы не знаете. Наконец малышка Анна признаётся мне, что я в её вкусе, в чём я, скромно говоря, не сомневался.

— У вас есть весёлые друзья? — спрашивает она без обиняков.

— Несколько, пожалуй, да, — отвечаю я.

Она целует мою мочку уха и говорит:

— Вы свободны сегодня вечером?

— Уже нет, потому что вы собираетесь мне сделать приглашение, а я собираюсь его принять, — предсказываю я.

Она говорит, что я просто прорицатель, и предлагает поехать к её друзьям, которые организуют костюмированный вечер в их особняке в Нейи. Я говорю, что у меня нет маскарадного костюма под рукой, на что она отвечает: «Ну и что же». Мне с моими корешами только нужно будет заехать к её костюмеру, для которого будет удовольствием подобрать для нас соответствующие одеяния. По правде говоря, я испытываю ужас от светских развлечений. Вернее, я к ним питаю отвращение, ибо на них тухнешь двенадцать раз из десяти. Какая-нибудь Мари-Шанталь давит свои понты в прошедшем времени сослагательного наклонения, и юнцы с недолеченной корью считают себя умнее Сартра, потому что их маман родила их в «бентли» по дороге в роддом. Но тут, похоже, всё вырисовывается (я позволю себе это выражение, потому что нахожусь в компании с ученицей из Изящных Искусств) по моему плану, ибо я только и желаю попасть на эту вечеринку вместе с четой Берюрье. Эта идея родилась в моей коробочке с приколами, когда я узнал, что этот вечер костюмированный. Показать исторические костюмы балбесам, которые зубрят Мале´ и Исаака[80] в переложении Сан-Антонио, мне представляется стоящим делом. Наглядность — это самый короткий шаг от невежества к знанию.

— Раз уж вы оказываете мне честь быть приглашённым на ваш праздник, милая Анна, — говорю я, — я прихвачу с собой одну живописную парочку.

— Как хотите, — шепчет своей слизистой очаровательное существо. — Мои подруги будут счастливы, когда узнают, что вы будете с нами[81].

И она даёт мне адрес вечеринки: у графини Скатолович, бульвар Морис-Барес в Нейи. Также я получаю адрес её костюмера, которому она позвонит, чтобы предупредить о нашем позднем визите. Записав адреса, я веду милочку к её автомобилю, терпеливо ждущему её перед парадным и позади голубой штрафной квитанции, которой контролёр-поэт украсил лобовое стекло.

Бывают исключительные дни. Сегодня один из них.

Я возвращаюсь на всех парах к Берюрье. В ожидании обеденного часа Огромный смакует сыр камамбер, елейный, как церковная проповедь.

— Вот-те раз! — восклицает он, увидев меня. — Что-нибудь забыл?

— Хочу вас вытащить на классную тусовку, мои заиньки, — говорю я им. — Сегодня вечером мы с вами идем на бал-маскарад!

Толстуха вскрикивает как оглашенная:

— Вы шутите, комиссар!

— Я как никогда серьёзен. Мы едем в особняк графини Скатолович в Нейи. Там соберутся все сливки Парижа!

— Я бы предпочёл сливки Дофине´, — шутит Бугай.

— Не остри, — обрываю я. — Нельзя требовать невозможного. Едем выбирать костюмы.

— Мечта! — закатывает глаза Б.Б.

Толстяк тоже доволен, но ему жаль расставаться с чудесным камамбером в полном расцвете сил. Он объясняет тайные причины своей печали.

— Камамбер, — говорит он, — хорош только в первые часы своей жизни. Если в полдень он экстра, вечером он уже мёртвый, и наоборот!

Он подносит начатую упаковку к моим глазам, а заодно приближает её к моему носу, отчего я испытываю лёгкое головокружение.

— Этому господину я сделал вскрытие в самый раз, — объясняет Толстяк. — Согласен, я могу его прикончить, когда вернусь домой, но он будет уже не тот. Вот сейчас он готов. Пока я разговариваю, смотри, он уже начинает желать доброго вечера дамам-и-господам. Почти как женщина! Надо ею пользоваться, пока она говорит «да», потому что она тут же может сказать «нет»!

— Ты бы лучше поторопился, вместо того, чтобы болтать! — укоряет очаровательная слониха, надевая шляпу, которую ещё не успел нарисовать мой товарищ Дюбу[82].

Чепец, о котором идёт речь, имеет форму пагоды, на которой растут гортензии. Теперь Берта натягивает перчатки, длинные, как у полисмена, тогда как Берю отрывает страницу с объявлениями из «Франс-суар», чтобы завернуть свой камамбер. Бросив косой взгляд на супругу, он засовывает сыр во внутренний карман, и мы отправляемся в путь.

Уж если кто и кайфует от своей живописной профессии, так это тряпичник. Мы отводим душу в его гардеробной. Берта Берюрье, примеряющая костюмы, — это церемония, достойная праздника Французского союза. Нам выпадает привилегия лицезреть её в разных видах: Диана-охотница, маркиза де Помпадур, Мария-Антуанетта, Жозефина де Боарне´, Мими Пенсон, Джоконда, дуэнья, инфанта Испанская, дофина[83] (в средневековом колпаке Гордини), Изабо де Бавьер, Маргарита Бургундская (в ней есть что-то от Нельской башни), галлийка, императрица Эжени, Диана де Пуатье, санкюлотка[84] (у неё явные наклонности), Екатерина Медичи, мадам де Ментенон, Венера и прочее, и прочее.

Каждый раз, когда она наряжается, Толстяк вскрикивает от восхищения. Его любовь к кашалотихе растёт на глазах. До него доходит, какие возможности скрываются в Берте, — это женщина-трансформер, и она может позволить себе всё. Он нашёл не жену — он нашёл их двадцать, тридцать, пятьдесят в одной! Опьяняюще, не так ли? Просто игра-конструктор, а не Б.Б. Вы ей цепляете на плечо какой-нибудь лоскут в виде чего-нибудь такого, и она сразу же перевоплощается.

Мой отважный плачет на свой камамбер. Он просит меня обратить внимание на формы его супруги. Он говорит, что с таким кузовом она может позволить себе всё!

Он спрашивает костюмера, не найдется ли у него глоточка божоле, потому что если не промочить горло, то даже самый знатный камамбер может превратиться в зубную пасту. Костюмер сожалеет: он вегетарианец. Берю огорчён. Он смотрит на часы: он не успеет обратить тряпичника в другую веру до закрытия ближайшей бакалейной лавки.

Между супругами Берю возникает спор: если мадам желает нарядиться в одно, то Толстяк хочет другое. Они просят меня разрешить их спор. У меня в голове рождается идея века.

— Всё что нам нужно, друзья мои, это быть оригинальными, — говорю я. — Вам обоим нужно выбрать костюмы второй степени.

— Если они тут есть, я не против, — запросто соглашается Берю. — А что означает вторая степень?

Я объясняю:

— Вы не просто нарядитесь в исторические костюмы, а больше того: Берта оденется мужчиной, а Берю — женщиной. Представляете?! Это будет гвоздь программы!

Идея им нравится. С компетентной помощью старьёвщика, которому всё больше хочется дожить свою жизнь одному, мы превращаем Берту в Дюгеклена[85], а Берю — в Джоконду.

Если бы вы их увидели, вам бы пришлось надеть железный корсет, чтобы не надорвать животы от смеха.

Старьёвщик, хоть и повидал на своем веку м…, которые косили под Наполеона, но тоже посмеивается в усы.

— А вы, месье? — спрашивает он, разглядывая меня.

Моя мечта — нарядиться самым банальным образом в комиссара Сан-Антонио. Но я не хочу шокировать. И я облачаюсь в костюм щёголя времен Директории.

— Ты похож на педика, — делает замечание Берю.

Но Берта прекрасно разбирается в вопросах мужественности (она считалась знатоком в неких гостиницах на Сене), и она уверяет, что я, наоборот, красив как Аполлон Бельведерский. В общем, мы готовы, и мы наконец покидаем ветерана войны с молью.

Седьмой урок:

Людовик XI. Великие изобретения. Великие открытия

Если послушать Александра-Бенуа, то мы сразу же должны сыграть «Ку-ку, а вот и мы» на дверном звонке госпожи графини. Я же ему объясняю, что суть вечеринки заключается именно в том, что она начинается вечером, ну и чтобы дождаться нужного часа, тащу своих дружков в соседнее кафе, где наше появление вызывает сенсацию. Хозяин чуть было не подавился своей вставной челюстью, когда в его лимонадное заведение ввалились сам коннетабль Дюгеклен с большущими сиськами и Джоконда с ряшкой шире вывески его бистро. В воздухе повисла тишина. Игроки в четыреста-двадцать-один, которые свирепствовали за стойкой, роняют игральные кости в свой кофе. Только слепой, как ни в чём не бывало, продолжает читать в своем углу «Унесённые ветром» на брайле. Но его пёс ошарашен.

— Как это понимать? — бормочет хозяин заведения, шаркая тапочками по направлению к нам.

Я начинаю объяснять ему фишку.

— Для меня, — бесцеременно влезает Джоконда, — бутылку божоле, с соломинкой — не хочу испачкать свой корсаж.

Дюгеклен заказывает мятный лимонад.

Клиенты приходят в себя и обступают нас со всех сторон. Возбуждение растёт. Один шофёр такси говорит, что всё прямо как в цветном фильме Сесила Б. Демилль[86]. Удивить людей — проще простого. Начинать надо с раннего детства. Вы дарите ребёнку термоядерные игрушки, и он остается равнодушным, но зато радуется какой-нибудь ложечке или штопору. Взрослые ведут себя ещё более странно. Им кажется совершенно обычным то, что люди летают в космос, или то, что американцы послали хиросимцам фотографию Риты Хейворт[87] в виде атомной бомбы. Зато если вы нарисуете себе усы жжёной пробкой, тут же соберётся толпа зевак, чтобы поглазеть на вас. Единственное изобретение, которое потрясло весь мир, — это чесучие волоски![88] С тех пор ничего лучше не нашли, и вряд ли найдут.

Есть женщины, которые носят на себе целое состояние из норки, чтобы на них смотрели, тогда как им было бы достаточно надеть на голову кастрюлю, и результат был бы в десять раз лучше.

После того как закусочное общество вдоволь насмотрелось на наши анахронические костюмы, оно возвращается к своим баранам. Берю цветёт в своём платье! По-своему он поразительно похож на Мону Лизу. В конце концов, Джоконда — это всего лишь наше представление о ней. Добавьте ей усы, немного красного цвета на нос, и она будет похожа на Берюрье!

— Раз уж мы располагаем временем, — шепчет Бугай, доедая свой камамбер, — расскажи нам что-нибудь ещё, Сан-А.

Я ломаюсь, но коннетабль присоединяется к просьбе Джоконды.

— Ты же нам всё равно будешь рассказывать дальше, так что лучше дать газу. К тому же, чем больше ты расскажешь в присутствии Берты, тем больше я усвою, потому что один ум хорошо, а два лучше.

Я вздыхаю и сдаюсь.

— На чём мы остановились?

Берта спешит перевести стрелку.

— На том, что Жанну д'Арк поджарили. Короля охмурила дочь Сесили Сорель.

— Спасибо. Таким образом, Карл Седьмой, который был слабым и нерешительным, тихо-тихо заканчивает свое правление. К тому времени, когда он загнётся, Франция почти выберется из переделки. Дофин Людовик взойдет на трон…

— А какой высоты был трон? — перебивает ученик Берю.

— Зачем тебе?

— Чтобы знать. Всё время говорят, что короли на него всходят. Это потому что трон высокий или они на нём стоят?

— Кресло стоит на возвышении. Приходится подниматься по ступенькам, чтобы сесть на него. Король должен возвышаться и морально и географически!

— А королева? — интересуется Б.Б. — Ей тоже полагалась эстрада?

— Немного ниже… Да, любезнейшая.

— Откидное сиденье, — заключает товарищ Мона Лиза. — Логично. Короли жили не в Республике, они могли указать женщине на её место.

Его Величество качает головой. Он говорит, что в монархии всё же было что-то хорошее. Его глаза, подведённые карандашом, устремлены на жену.

— Пока ты не начал, хочу тебя спросить: у Дюгеклена были усы?

Я думаю.

— Нет, — говорю я, — я видел фотографию его посмертной маски, он их не носил.

Толстяк кивает и шепчет в сторону своей супруги:

— Тебе придётся побриться, моя курочка.

Толстуха теребит свои хохолки с недовольным видом, но я пресекаю выпад:

— Нового короля звали Людовик Одиннадцатый.

Джоконда подпрыгивает.

— Горбатый старик, который жил в Плесси-Робинзоне?

— В Плесси-ле-Тур, дружище! Но перед тем как о нём говорить, надо бы освободиться от предубеждения, которое нам дорого обходится…

— Что, принять таблетку «Астры»?

— Надо просто помнить о том, что Людовик Одиннадцатый был молодым, перед тем как стать старым…

Перед этой прописной истиной Берю пожимает плечами.

— Некоторые исторические личности, — объясняю я, — фиксируются в памяти в каком-то одном облике. Людовика Одиннадцатого представляют в виде покойного Шарля Дюлена[89] с кривыми ногами, сутулой спиной, крючковатым носом и позеленевшей шляпой, с медалями из свинца. Разумеется, сын Карла Седьмого был таким, но прежде он был молодым и драчливым.

— Он интересовался женщинами? — переживает Дюгеклен.

— Очень! Он был еще тот куртуазник, но без всяких там сантиментов — в области любви его интересовала лишь женская штучка… А как только он слезал с кровати, он становился вообще охламоном. Его правление особенно было отмечено борьбой с герцогом Бургундским — Карлом Отважным. Какие только пакости они не делали друг другу! Просто феерия! Они воевали между собой и подстраивали один другому разные каверзы. Отважный, соответственно своему прозвищу, был противником Людовика Одиннадцатого. Он любил пышно одеваться, был глупым и вспыльчивым. А вот король был хитрый как лиса и наносил свои удары исподтишка. Вначале преимущество было на стороне Отважного, но в конце концов Людовик Одиннадцатый перехитрил его. Отважный обломался, и его убили в Нанси.

— А что хорошего сделал Людовик Одиннадцатый? — спрашивает Берюрье, похлопывая по своим юбкам.

— Он прихватил провинции у покойного герцога Бургундского! Франция вновь увеличилась в размерах. Феодализм развалился, и наступил конец Средних веков.

Берюрье заказывает вторую бутылку деревенского божоле, чтобы, как положено, обмыть хорошую новость.

— Во время правления Людовика Одиннадцатого, — продолжаю я, — в мире сильно забродило. Франсуа Вийон написал свои баллады, ему только пришлось подождать, когда изобретут книгопечатание. Добрый дядя Гутенберг предоставил ему это удовольствие.

— А как печатали до Гутенберга?

— Переписывали от руки, дорогой.

— Представляешь, сколько надо было вкалывать, чтобы переписать справочник «Боттен Париж и департаменты»!

— А газеты? — развивает тему Берта. — Представляете, написать «Фигаро» за одну ночь.

— А специальные издания? — вторит Берю-Джоконда. — Им надо было иметь накачанные запястья, чтобы справиться с такой работой! А если у писателя обморожение или судорога?

— Нет нужды вам это объяснять, — хвалю я. — Сами понимаете, изобретение папаши Гутенберга имело исключительное значение. Благодаря ему стало развиваться образование. До тех пор книги были такими дорогими, что можно было отыскать не больше одной на всю деревню! Но в жизни, — продолжаю я, выпив стакан пива, — всё уравновешивается. Как только происходит что-то хорошее, сразу же появляется что-то плохое. Почти в то же время был изобретён порох! Тут же в методах ведения войны всё перевернулось.

— А как махались до того, как изобрели этот чистящий порошок?

— Луками и копьями.

— О, прикинь, какие рожи были у тех, что оборонялись дротиками «Эврика» и швейцарскими алебардами, когда по ним шарахнули в первый раз! Они, наверное, обалдели и малость запаниковали, не так ли?

— Надо думать! Доспехи и крепости потеряли всякий смысл!

— Ещё бы! — говорит Толстяк. — Если тебе пальнут в задницу из аркебузы, будь ты в доспехах, ты не усидишь на коне. Ты был прав, во времена Людовика Одиннадцатого забродило сильно.

— И это ещё не всё. Кроме изобретений, были ещё и открытия. Мореплаватели получили компас, и у них появилась страсть к путешествиям. Самым известным из них был Христофор Колумб.

— Похоже, был такой, — соглашается Берю.

— До него все думали, что Земля плоская и её окружает бездна. Колумб догадался, что она круглая, и готов был поспорить на свои штаны, что если он будет плыть всё время на запад от Испании, то рано или поздно приплывет в Индию.

— И он с ней прокинулся?

— С Индией? Да. Потому что она находится на востоке. Зато он нашёл Америку.

— Прямо как в Галерее Лафайет[90],— считает мадам коннетабль, — вы туда заходите купить трусики, а выходите со шляпкой.

— Ваш пример очень удачный, — аплодирую я. — Вначале Колумб думал, что он приплыл в Индию.

— Тоже мне, Колумб! — зубоскалит Берю в полной уверенности, что если бы он был на месте знаменитого мореплавателя, то не совершил бы такой ошибки.

— Поэтому краснокожих впоследствии стали называть индейцами.

— Надо же, — одобряет Толстяк, — я тоже так думал… И всё же когда Кристоф увидел америкосов, он мог заметить, что они не были похожи на факиров! Он был хорошим моряком, но не сильно грамотным!

Берта задаёт удивительный вопрос:

— Все говорят, что он открыл Америку, но почему её надо было открывать, если там уже жили люди?

— Берта права, — подтверждает Джоконда, — потому что с другой стороны Атлантиды можно было ещё открыть Европу. Короче, если я правильно понимаю, по вине Христофора у нас теперь есть кока-кола, жевательная резинка и попкорн?

— В некотором смысле он несёт за это ответственность, да, сын мой.

Их Милость делает красноречивую гримасу и цедит сквозь зубы:

— А кроме Америки, он нашёл что-нибудь ещё, твой Колумбей Индусский?

— Он открыл способ, благодаря которому яйцо может держаться, стоя на тарелке[91], Берю, и, поверь мне, это ещё труднее, чем открыть Америку.

Дополнительный материал:

Подвиг Алена Бомберюбара (одинокого гребца), и что за ним последовало

Бомберюбар посмотрел на небо и сделал гримасу. Обычно столь зловещее для мореплавателей, оно было до безумия чистым. Ни капли воды за всю неделю! У бедняги горло было как горячий кирпич. Чтобы отодрать язык от нёба, ему приходилось пускать в ход пальцы. Время от времени он переставал грести и опускал свои натруженные руки в коварное море. Уже много дней он не мог в него сплюнуть, не было слюны.

Ален Бомберюбар покачал головой. Дождём не пахло. Его мутный взор блуждал по гребням волн. Как долго грёб он в Атлантическом океане? Несколько недель? Может быть, месяцев? Он утратил чувство времени. Ему казалось, что он потерпел кораблекрушение, едва появившись на свет, и с тех пор один в своей лодке неустанно налегает на вёсла, плывя неизвестно куда. Он сожалел о том, что компас ещё не получил распространения. К тому же он так и не научился находить Полярную звезду в небе, усеянном звёздами. Тысячу раз его товарищи по кораблю пытались научить его. Но у Бомберюбара вместо мозгов был большой булыжник. Напрасно ему показывали эту шельму, затаившуюся в своём созвездии, — стоило ему отвести глаза, он больше не мог отыскать её вновь.

Он грёб, не зная, плывёт ли он на восток или на запад, на север или на юг, а может быть, он кружил на одном месте. Чёртово кораблекрушение! Он жалел о том, что не утонул вместе со своими товарищами. Они-то, по крайней мере, теперь в раю у всемилостивого Господа. У них там ноги в тепле и кувшинчики полны вина.

А тем временем бедный Бомберюбар двигал деревянными лопастями, издавая стоны рожающей самки. В тот момент, когда их корабль «Стража Господня» (ещё бы!) наткнулся на этот проклятый риф у берегов Камаре´, Ален Бомберюбар был занят тем, что задраивал щели в спасательной лодке просмолённой паклей. Бедный корабль распахнуло, словно двери церкви Камаре в день воскресного шествия, и он пошёл ко дну. Бомберюбар едва успел перерубить канаты, которыми была привязана лодка. Через несколько минут он оказался один в своей ореховой скорлупе посреди недовольного моря. Благодаря удочке, которая оказалась в лодке, он кормился пойманной рыбой и благодаря частым дождям мог утолить жажду. К несчастью, вот уже неделю небо не выдавало этого скудного подаяния. Чтобы выжить, Бомберюбар питался чем-то вроде морского мха, который плавал на поверхности воды. Он предпочёл бы филе морского языка или антрекот с вином, но и этот морской корм всё же давал ему, чем наполнить желудок.

Его руки были в крови, и боль в спине причиняла ему невыразимые страдания. Наконец несчастный выругался и бросил вёсла. Он потерял волю и надежду. Он отдал слишком много сил. Теперь он предоставил себя Божьей воле и, как говорят в Шотландии, бросил прясть шетланд[92].

Пенящаяся волна подхватила лодку, швырнула её другой волне, которая перебросила её третьей. Бомберюбар закрыл глаза, лёг на дно и думал только о том, чтобы смерть забрала его побыстрее и чтобы всё произошло легко.

Несколько часов он оставался без сознания среди разбушевавшейся стихии. Ему казалось, что он у себя дома, в Камаре, рядом со своей женой. Она осталась там без гроша, и в минуты, когда он приходил в себя, он думал о том, как же она зарабатывает на хлеб. Ах, Камаре! Он видел свои родные места, своего мэра, который как раз купил осла для общественных работ. Он видел своё скромное жилище и свою кровать с пологом из красной саржи… Ему чудилось, что он лежит в своей тёплой кровати рядом с женой и разминает её ляжки, как в те вечера, когда немного перебирал кальвадоса.

Бомберюбар открыл глаза, которые жгло от усталости, соли и яркого света. То, что он увидел, было просто нереально. Над его головой что-то раскачивалось, и это что-то было не чем иным, как пальмовой ветвью. Видение этого растения посреди Атлантики его ошеломило. Лёжа на дне лодки он стал размышлять над своим положением и строить гипотезы, одна из которых в конце концов заставила его поверить в то, что он был уже не в море. Бомберюбар поднялся, и гимн благодарности зазвучал в его сердце.

— Спасибо тебе, Господь всемогущий и милосердный! — произнёс он, ибо знал, что говорить в таких случаях.

Он хотел было сказать это на латинском, чтобы сообщение дошло до адресата быстрее, но в том состоянии, в котором он находился, было чудом, что он ещё помнил французский.

Лодку выбросило на золотистый пляж, на котором росли кокосовые пальмы. Пейзаж мало напоминал бретонский, и Бомберюбар подумал, что его лодку принесло к берегам Испании. Он ступил на песок и впервые за много дней пошёл на своих ногах.

У него уже начала проходить неподвижность в конечностях, как вдруг его окружила орда каких-то людей со смуглой кожей и чёрными волосами. У них были разрисованы лица и грудь, и глаза пылали огнём.

Бомберюбар испугался, но, когда прибывшие остановились в нескольких метрах от него, он несколько успокоился.

«Это не испанцы», — подумал выброшенный на берег. Ни их лица, ни их наряд не были иберийскими.

Надо заметить, одинокий гребец никогда не встречал таких необычных людей. Он им улыбнулся, но туземцы оставались безучастными, и один из них, тот, что был самым разукрашенным и самым старым из всех, обратился к нему на диалекте, который был незнаком Бомберюбару.

«Наверное, я заплыл дальше Испании, — подумал он, — и оказался на африканском берегу».

Ему показалось, что краснокожий человек спрашивал его, не зовут ли его «Уго», потому что они всё время повторяли эти звуки. Потерпевший кораблекрушение попытался объясниться. Увы, это оказалось невозможным, ибо эти дикари не знали ни французского, ни английского (во всяком случае, того английского, на котором говорил Бомберюбар и которому его обучил один старый моряк с другой стороны Ламанша, капитан Берлитц). И всё же с помощью жестов ему удалось спросить, как назывался этот народ.

— Америкос! Америкос! — объяснил человек, напоминавший тумбу Мориса[93].

Затем он что-то приказал своим людям, и эти господа набросились на Бомберюбара, отвели его к столбу, который торчал из песка, и крепко привязали его к нему.

Церемония, которая за этим последовала, напоминала кошмар. Привязанный к столбу бедный отпрыск Камаре смотрел, как цветные люди плясали вокруг него в каком-то страшном танце, от которого у него кружилась голова. После многочасового веселья шеф поднял руку и произнёс несколько слов на своем гортанном диалекте. Танец прекратился. Один специалист подошел к нему с острым ножом в руке.

Бомберюбар понял, что наступил его последний час. Человек с красной кожей сейчас перережет ему горло. Он сжался, и температура его крови снизилась до нуля. Вопреки ожиданию, человек приставил лезвие не к глотке, а ко лбу.

— Шиньон! Шиньон! — завопили воины.

Лезвие вошло в волосяной покров и начало двигаться по кругу.

— Вы же меня обкорнаете! — возмутился Бомберюбар, который был не прочь покрасоваться.

Варвар оставался невозмутимым и продолжал свою работу. Кровь текла на лицо одинокого гребца. Планктон, который он съел утром, так и застрял в его желудке.

И тогда он обратился всей своей чистой душой к Пресвятой Деве Марии.

— Раз уж вы меня один раз вытащили из параши, мадам Мари, вытащите меня ещё раз, — взмолился он, — ради любви к вашему Сыну.

И Святая Дева, которая не ко всем относилась одинаково, услышала эту новую молитву. Среди краснокожих послышались крики. Они толкались и показывали руками в сторону моря, где только что появились три великолепных корабля!

Бомберюбар увидел, что на мачтах этих кораблей развевались испанские флаги. Он разволновался до глубины души. Мадам Святая Дева его услышала и послала ему на помощь корабли Изабеллы Католической, что было вполне естественным.

Всё уладилось довольно быстро. Туземцы, обращенные в бегство белыми людьми, вышедшими из чрева корабля, скрылись в зарослях, оставив на песке несколько трупов.

Моряки приблизились к пленнику и развязали его, крича что было мочи (и к тому же на испанском, что было их неотъемлемым правом):

— Капитан! Капитан! Здесь уже есть кто-то из белых!

И подошёл какой-то человек в красивом костюме из шёлка. У него были горящие глаза, и он сильно жестикулировал во время разговора.

Он обратился к пленнику (или бывшему пленнику, потому что Бомберюбара уже освободили от его пут) на итальянском, затем на испанском и, наконец, на французском.

— Кто вы? — спросил одинокий гребец.

— Моё имя Кристофо Коломбо, — ответил капитан. — Я есть итальяно, но я работать на её величество Изабелла ла Католика! Я должен был доказать, что Земля круглая, что я и сделал!

— Как это? — удивился Бомберюбар.

Капитан Колумб был из разговорчивых.

— Я отправился на запад, чтобы приплыть в Индию, — объяснил он любезно, — и вот я здесь!

— А Америка вам не подойдёт? — спросил Бомберюбар не очень вежливо.

Он убедил этого наивного и легкомысленного Христофора Колумба в том, что ни растительность, ни аборигены, с которыми он познакомился, не соответствовали тому, что было в Индии. Здесь люди были красными и называли себя америкосами.

Коломбо пожал плечами.

— Значит, я открыл Америку, и не будем об этом. — сказал он примирительным тоном.

— Весьма сожалею, — возразил одинокий гребец, — но не вы открыли Америку, господин Коломбо.

— А кто же, мадре ди Дио! — возмутился капитан, который не любил, когда ему возражали.

— Да я же! — сказал Бомберюбар. — Один. Я приплыл от бретонских берегов на обыкновенной вёсельной лодке. За такой подвиг должно быть какое-то моральное вознаграждение, логично?

Колумб сжал зубы.

— Это ещё как посмотреть, — ответил он лаконично.

— Нечего туг смотреть, — оборвал его потерпевший кораблекрушение. — Открытие зарегистрируют в ЕФО[94] по возвращении в Европу.

— И вы вернётесь в Европу на вёслах? — удивился Колумб с невинным выражением лица, которое сразило Бемберюбара.

— Почему на вёслах? — пробормотал несчастный.

— А что, для вас мой флот — это корабли дальнего плавания компании «Пакет»? Если вы открыли Америку, можете объявить эту новость герцогу Бретонскому, но собственными средствами!

Бомберюбар опустил голову. Его национальное достоинство было под угрозой, но он был слишком изнурён, чтобы настаивать на своём. И потом эти люди с красной кожей, которые могли снять с вас волосяной покров, как простую шляпу, не показались ему общительными. С этими парнями Изабелла Католическая ещё хлебнёт горя!

— Господин Коломбо, — вздохнул он, — вы правы, Америку открыли вы.

Христофор рассмеялся и дал дружеского тумака своему собеседнику. После чего Бомберюбар оказался без головного убора, то есть его шевелюра упала к ногам великого Колумба.

— Можете не снимать головного убора, дружок, — сказал тот великодушно. И, понизив голос, добавил: — И не морочьте мне арахисы[95] с вашей Америкой. Я сказал, что найду Индию, и я от этого не отрекусь. Официально я открыл Индию, вы поняли, дружок?

— Я понял, — поспешил согласиться бравый Бомберюбар.

— В добрый час! — сказал Колумб. — Что ж, — добавил он, — я ошибся: Земля не круглая. Но пока люди это докажут, моя статуя будет стоять во всех портах!

(Очень личные откровения господина Алена Бомберюбара, торговца треской, которые он дал своему сыну на смертном одре в Катаре)

Проверочные вопросы к первой части (составленные комиссаром Сан-Антонио для Берюрье, и ответы, которые последний дал на них)

1. Как жили галлы?

— Как могли! Если у тебя нет ни газа, ни водопровода, тебе не нужна «Книга о вкусной и здоровой пище».

2. Как называли их священнослужителей? И как они отправляли свой культ?

— Их звали дуридами. Они обрезали ветки на деревьях и носили женские платья.

3. Кто одержал верх над Версенжеториксом?

— Генерал Алезиа.

4. Как звали первого франкского короля?

— Не помню.

5. Почему Хлодвиг принял христианство?

— Это его личное дело! Каждый сходит с ума по-своему!

6. Чем занимался Карл Великий всю свою жизнь?

— Брился каждое утро, потому что он не носил бороды!

7. Какую великую победу одержал Филипп-Август?

— Берта, ты не помнишь? Я тоже. Знаю только, что это было в тысяча девятьсот четырнадцатом году.

8. Кто правил королевством, когда Людовик Святой был несовершеннолетним?

— Бланш Монтель[96].

9. Смог ли Людовик Святой сделать большое дело?

— Ещё бы! Даже без помощи матери!

10. В чем провинились невестки Филиппа Красивого?

— Они делали японский фонарик; машинку для обрезки сигар; африканскую мухоловку; табакерку без крышки; мыльный кукен-квакер; корону для той головки; причудливый жёлоб; ловушку для графа; скользящий самокат; обезумевшую спальню; пытливый пальчик для незнакомых господ.

11. Действительно ли Жанна д'Арк спасла Францию?

— Она сделала главное, но оставила часть работ для будущих спасателей.

12. Кто был главным врагом Людовика Одиннадцатого?

— Наверное, его налоговый инспектор, его консьержка, его печень или тёща. Для мужиков, будь ты король или работяга, подлянки всегда одни и те же!

Вторая часть

Эпоха Возрождения

Восьмой урок:

Карл VIII. Людовик XII. Франциск I

Особняк графини Скатолович, можете мне поверить, это не многоквартирный дом в рабочем квартале. Когда вместе со своими спутниками я увидел фасад, то пришёл в некоторое замешательство, ибо роскошь этого жилища меня поразила. Поэтому мой робкий палец не решался нажать кнопку дверного звонка. Прибытие буржуев из Кале кладёт конец моим мукам. Эти ребятишки явно не из тех, кого можно назвать транжирами. Их наряды их не разорили. После костюма Евы и костюма Тарзана я не видел более скромного одеяния: им пришлось потратиться на простую рубашку и шнурок, в остальном их бюджет не пострадал.

Узрев Джоконду с усами и коннетабля в серебристых картонных доспехах, они принялись издавать возгласы. Один из них даже потерял ключи на крыльце.

Их весёлость придаёт мне уверенности, и я решаюсь нажать на кнопку звонка (из розового мрамора с кнопкой из литой платины).

Дверь открывает лакей, одетый как в «Комеди Франсез». У него непроницаемое выражение лица, как у сомика-«кошки» без усов, пробор посредине, глаза цвета сталактита (или моли) и подставки для карандашей настолько оттопырены, как будто его жбан пытается взлететь.

— Халдей нарядился под корсара, что ли? — шепчет мне Толстяк.

— Это парадный мундир, — объясняю я.

— Как у мотоциклистов в дни тусовки в Елисейском дворце!

Лакей вводит нас в мраморный вестибюль, не больше чем зал ожидания Лионского вокзала, который украшает конная статуя в натуральную величину Александра Великого (графиня, как я вскоре узнаю, русская). Двери из бронзы с мраморной инкрустацией широко распахнуты в большой салон. Когда я вам скажу, что одной створки было бы достаточно, чтобы пропустить караван цирка Барном (вместе с повозкой жирафа), вы представите себе габариты этой хибары!

У входа в салон стоит маленькая старушенция с покривившимся позвоночником и завитыми волосами, как у призовой куклы на ярмарке. На ней костюм вакханки. Скажем, весьма смело. Она выдаёт сдержанные смешки, индюшиное квохтанье и до невозможности раскатистые «р», пожимая руки гостям и уверяя их, что они могут добро пожаловать. Великая вещь — манеры!

Моя подружка Анна, которая стоит поблизости, спешит нас представить.

— Бабуля, — говорит она старушенции, — это комиссар Сан-Антонио, о котором я тебе говорила!

Я чувствую себя как банка вазелина на ночном столике Шарпини[97]. Она мне не сказала, плутовка! Я её спрашиваю, почему она так поступила.

— Я боялась, что вам покажется скучным идти на семейный приём и вы откажетесь от приглашения, — объясняет она. — Как видите, бабушка молода душой и атмосфера тёплая!

Что да, то да.

Я ныряю, чтобы поцеловать ручку, как в Великий Век. Бабуля Скатолович выдаёт мне тираду на русско-французском о том, что она испытывает удовольствие принять меня с моими друзьями. Когда она говорит, возникает ощущение, что ты слушаешь передачу о гонках римских колесниц по булыжной мостовой. Не желая оставаться в стороне от хороших манер, Берю тоже решил поцеловать ей фаланги. Но поскольку он одновременно продолжает говорить, поцелуй оборачивается бедой и его вставная челюсть неожиданно отсоединяется и падает на ковёр восточной работы. Гости думают, что это шутка, и аплодируют.

Берта бранит его, что делает сцену ещё пикантнее.

— Да вы нашли настоящих клоунов! — благодарит меня Анна.

Она просит меня потанцевать с ней. Я изучаю вопрос и даю положительный ответ. И вот мы уже на натёртой до блеска площадке в тесно-медленном танце, томном, как песня Тино Росси, записанная на бархате. Оркестр насчитывает не менее двадцати музыкантов. Во фраках, будьте любезны. Старушка в локонах имеет обыкновение всё делать на совесть, и она не устраивает вечеринку, не пригласив Берлинский филармонический. Светильники повсюду, феерия. Венецианский карнавал, друзья мои! Версаль со всей его роскошью — просто ярмарка Дютрон по сравнению со всем этим. Я не могу назвать число ряженых парней, которые здесь собрались, но я уверен, что на последнем матче «Рейсинг» — «Реймс» на стадионе Парк де Пренс народу было меньше.

Вдобавок ко всем экстатическим ощущениям, моя партнёрша ещё и танцует как богиня. Это не партнёрша, это эластичная повязка Вельпо![98] Она так ко мне прилипла, что у меня ощущение, будто мы родились с ней в обнимку.

Мы закончили танец через пять минут после того, как закончилась музыка. Я думаю, что нелишне было бы приглядеть за четой Берюрье. Мои чудища остались без присмотру, а эту парочку нельзя выпускать в свет без намордников. Я извиняюсь перед партнёршей моего живота и отправляюсь на поиски двух ужасных.

Некоторых удивляет то, что угри каждый год приплывают в Саргассово море, чтобы сыграть там свисток-в-свисток. Их поражает то, что каждый год угри резвятся в Пон д'Эне или в Верней-сюр-Авре, а потом они держат путь в морскую впадину.

Таким людям я бы ответил, что мне известно кое-что ещё удивительнее: как моему Берю удается сразу отыскать буфет, где бы он ни появился. Надо обладать каким-то особым радаром!

Я нахожу его за роскошным столом в соседнем салоне. Вместе со слонихой они очищают поднос, полный тостов с иранской икрой. Мона Лиза и Коннетабль Дюгеклен собрали целую толпу зрителей. Их подбадривают. Надо видеть, как едят супруги Берю! Один тост зараз. Они соревнуются, кто первым прикончит поднос! Некоторое время Б.Б. ведёт в счёте. Она лидирует. Но доспехи ей мешают. Берю, наоборот, на пике формы в своем Джокондовом платье. Понемногу он уравнивает шансы. Он отстаёт от своей половины всего на пять тостов, на четыре, на три!

Гости скандируют, чтобы поддержать его, но он не нуждается в болельщиках. Он не знает поражений! Его рывок — это событие в человеческой истории. Да, он багровый, допустим, но он великолепен! Какая техника! Просто неподражаемо! Он хватает тост всей пятерней, для надёжности. Широко разевает хлебальник. И размашистым движением сеятеля отправляет его в пасть. Его секрет — это вдох, который он делает в нужный момент. Он знает возможности своей грудной полости. На одном дыхании и с удивительной синхронностью он запасается достаточным количеством воздуха для одного тоста и разделывается с ним в два счёта. Клац, клац! Готово. В своей прошлой жизни Берю, наверное, был землесосным снарядом, не иначе. Его глотка демонстрирует подлинное искусство, что-то вроде «Звёздной ночи» Ван Гога или «Пятой симфонии» Бетховена. Если бы страус увидел, как он заглатывает, у него произошло бы душевное расстройство.

А сейчас двое толстобрюхих идут уже вровень. У Берты появилось второе дыхание. Отважная женщина. Жанна д'Арк шамовки! Она обнаруживает в себе скрытые ресурсы и продолжает борьбу. Она не желает быть побеждённой. От неё зависит равенство французской женщины, может быть, даже её избирательное право! Она это чувствует! На неё это действует как допинг! Нация, в которой женщина подчиняется мужчине, — вырождающаяся нация. Она не имеет права уступить. Она дойдёт до конца без соли Эно, без таблеток «алка-зельтцер» и даже без чайной ложечки бикарбоната. Честный поединок, одним словом! Она не хочет быть обязанной допингу. Если она победит, то без хитростей, а если проиграет, то гордо подняв голову со шлемом!

Берю делает знак, чтобы ему дали выпивки. Верные слуги наливают стакан водки. В промежутке между двумя тостами он опорожняет его. На какое-то мгновение Берта подумала, что он сдал, что он сложил с себя сан, что водка — это признак слабости, но она не знает, что такое «Смирнофф».

В одно мгновение наш друг стал как огурчик. На этот раз он делает отчаянный рывок. Тосты исчезают как плоские устрицы. Берта даёт себя обойти. Она трескает всё медленнее и медленнее. В её земснаряде что-то заедает. Шестерни не прокручиваются. Дело не в смазке, о нет, жира ей не занимать. Весь ужас в том, что ей не хватает воздуха. Да и настроение уже не то. Когда падает дух, вся жизненная система оказывается под угрозой, сынки мои! Отключается энергия. Плоть трепещет и ослабевает. Как следствие, у вас кровоизлияние.

Толстяк же, наоборот, завидев первые золотые лучи Победы, включает форсаж и отрывается от земли. Берта отправляет в рот последний тост, но уже без охоты. Её хищные зубы вдруг оробели. Выводок осетров, намазанный на пеклеванный хлеб, вызывает в ней вялость. Она грызёт кусочек величиной не больше чем запятая. Но эта запятая для неё всё равно что точка. Она выходит из борьбы.

Присутствующих охватывает дрожь. Некоторые поражения благородны, и поражение Берты как раз из таких.

На её глазах появляются слезы. Её утешает разволновавшийся Генрих Четвёртый. Шарлотта Кордэй наливает ей немного виски. Император Цезарь выражает ей всеобщее восхищение. Бланка Кастильская трёт ей виски. Она пользуется признанием. Мои Берю заслужили полное уважение.

Александр-Бенуа, благородный герой этой жестокой, чёрной битвы (чёрной от икры) медленно обмахивается. Он сдерживает урчания в животе, выпускает несколько самых шумных и говорит со скромной улыбкой победителя, что всё это ерунда и в следующий раз он покажет, на что он способен. Несмотря на такое заявление, мы всё же видим, что он слегка перебрал. Как только внимание, которое он вызвал, рассеивается, он падает на канапе, как обессилевший альбатрос на риф.

Я подхожу к нему.

— Ну как? — волнуется он.

Я кладу руку на его плечо.

— Солдат, — говорю я, — я вами доволен!

Он вздыхает, затем его прекрасное гордое лицо расцветает, словно садовый вьюнок на заре.

— Слушай, — говорит Толстяк, — пока я отдышусь, расскажи ещё немного Истории.

Опережая протест с моей стороны, он спешит добавить:

— Да и место подходящее! Всё равно что в Музее Гревена. Объясни мне, кто в кого одет… Ты говорил про Людовика Одиннадцатого. Ты его здесь видишь?

Я озираюсь по сторонам и наконец вижу одного невзрачного типа, который своей одеждой и телосложением явно напоминает Карла Восьмого.

— Вон там, рядом с окном, — показываю я Берю.

— Заморыш, который кадрит эту старуху?

— Он самый! Видишь, в зеленоватой шляпе с медалями? В плаще из серого сукна, в блеклых штанах и с жёсткими волосами.

Берюрье Благодушный делает гримасу.

— Он какой-то неказистый, твой король Франции! Не хочу обижать монархию, но он больше смахивает на бомжа. Когда он принимал иностранных кингов и они зажигали огонь под Триумфальной аркой, он, наверное, выглядел жалким на Елисейских Полях. Тем более что короли, когда они приезжали с визитом в Париж, надевали свою праздничную корону!

И он качает головой с неодобрением.

— А после этой макаки, Сан-А, кто был следующий?

— Карл Восьмой.

— Чёрт, снова Шарло, у них что, была мания? Скажи лучше, сколько их было всего?

— Одиннадцать, — отвечаю я.

Берти пришла в себя после недомогания и присоединяется к нам.

— Об чём разговариваете? — спрашивает нежная маргаритка.

— А ты не догадываешься? — отвечает победитель.

— Об Истории?

— Лично, — уверяет Толстяк. — Сан-А собирался рассказать про Карла Восьмого. Давай, Сан-А!

— Ему было всего тринадцать лет, когда умер папа Людовик Одиннадцатый. Его сестра, Анна де Боже, временно исполняла его обязанности. У этой девочки кое-что было в голове! Она задумала объединить Бретань с королевством.

— Зачем? — перебивает Б.Б. — Бретань разве не была французской?

— Нет, она была бретонской.

Берюрье качает головой.

— А ведь во мне есть и бретонская кровь через дружка моей матери! В общем, все французы — иностранцы. Откуда бы ты ни был родом, ты узнаёшь, что раньше ты был не французом. А в других странах такая же ерунда?

— Такая же, Берю.

— Тогда почему люди всё время кричат, один громче другого, о границах, патриотизме и размахивают своими флагами?

— Не думай об этом, Берю, и, в особенности, не задавай вопросов своим соотечественникам, иначе тебя примут за паршивую овцу. Никогда никому не говори, что единственная настоящая родина человека — это человек, иначе тебя назовут сумасшедшим, слишком умным, коммунистом, анархистом, декадентом, отщепенцем, маргиналом, космополитом, варваром, неудачником и, хуже всего, поэтом. Пусть за тебя думают картографы. Им все верят, хотя они наносят некоторые границы пунктиром, а в другой руке держат резинку, чтобы тут же стереть то, что они начертили.

— И что же эта Анна де Боже? — торопит Толстуха.

— Уже на подходе, прекрасный коннетабль. Эта малышка была такой же проворной, как и её папаша. Чтобы присоединить Бретань, она применила очень простой способ: она женила своего младшего брата на наследнице бретонского герцога, Анне.

— Их обеих звали Аннами? — удивляется Берти.

— Йес, мадам.

— Замок французских королей был замком двух Анн, — смеётся Бугай.

— Я упомяну об этом[99]. Итак, Карл Восьмой женится на малышке-бретонке и начинает править. Для Франции это было несчастьем. Людовик Одиннадцатый и его малышка были с головой. Тогда как Карл был недалёким. Вместо того чтобы управлять кладовой Франции по-умному, он начал войну против итальянцев с целью захватить Неаполитанское королевство.

— Надо же! Если он так любил Наполи, съездил бы туда в отпуск, как все люди! — не одобряет Берюрье, носитель мудрости. — И что, ему удалось завоевать это королевство?

— Поначалу да. Но если неаполитанские воины были побеждены, то их жёны взяли сокрушительный реванш.

— Неужели все неаполитанки стали Жаннами д'Арк? — удивляется Берта.

— Нет. Они взяли верх над французской армией как раз потому, что не были святыми. Прелести этих дам не нуждаются в рекламе с тех пор, как существует Турин-Клуб[100], так что они втянули французских солдат в удовольствия, которые плохо сказались на армейской дисциплине. Оккупация Неаполя больше напоминала пребывание в раю. Правда, это длилось недолго, потому что наши солдатики подхватили нехорошую болезнь.

— Сифон? — догадывается Берта.

— Он самый. И можешь мне верить, в то время он был большим несчастьем. У пехоты Карла Восьмого стволы опустились, а вместе с ними и боевой дух. Это было бедствие! Всем досталось: и генералам, и рядовому составу!

— А королю? — спрашивает Берта, перестав дышать.

— Ему тоже, дорогая Берти. Он тоже был не прочь позабавиться, и его тоже наградили! В итоге эти господа потеряли вкус к победам (и к любовным тоже), и им захотелось go home.

— Их жены, наверное, не обрадовались, — усмехается Их Величество. — Они дождались своих славных воинов и вдруг узнают, что их Пополь собрал багаж, пока ехал к ним. Веселья мало, не так ли? Бедолаги, наверное, получили пенсию как инвалиды войны?

— Сомневаюсь, Толстяк.

— Но и это ещё не всё! — развивает тему Берта, чью прозорливость можно сравнить только с молнией. — Я говорю о тех, кто ещё был в состоянии обеспечить сервис своим жёнам, они же их всех заразили, вы представляете?

Вместо того чтобы опечалиться, Берю гогочет.

— Прикиньте, когда венерка у всего народа, это же выглядит совсем по-другому: всё равно что служба в армии или налоги. И что же твой Карл Восьмой?

Я отвечаю, что Карл Восьмой не мой и что если бы мне позволили, я бы выбрал для себя другую историческую личность.

— Он потерял свои завоевания, — говорю я.

— Как галлы? — вспоминает Толстяк. — Вот уж точно, с Италией нам не везёт в войнах. Они там делают вид, что играют на мандолинах, а потом смотришь, они уже выкарабкались! Что ещё насчёт Карла Восьмого?

— Один очень важный для него факт: он умер!

— От своей оспы?

— Нет! Кажется, он ударился головой в коридоре замка Амбуаз.

— Ты не думаешь, что его слегка стукнули?

— Тайна покрыта мраком. После него скипетром завладел его шурин, Людовик Орлеанский. Он стал называться Людовиком Двенадцатым. И я немного расскажу вам об этом красавце. Людовик Одиннадцатый заставил его жениться на Жанне, одной из своих дочерей. Она была похожа на ведьму, только страшнее. Бедный Лулу страшно огорчался, как вы понимаете. Если ты должен проделывать дыру в матрасе для её горба, когда собираешься выполнить команду «По коням!», тут уж не до смеха. Так что после смерти шурина Людовик, назвавшийся Двенадцатым, увлёкся молодой вдовой, за которой ещё числилась Бретань!

— Не надо над этим насмешничать, — укоряет Берта. — Траур для некоторых мужчин — это нечто святочтимое. Некоторые даже накрывают постель чёрными простынями, когда принимают дам!

— Да ну? — омрачается Берю. — Откуда ты знаешь, Берта? У тебя что, был кто-то из похоронного бюро?

— Мне рассказывали, — лицемерно отвечает тихоня. — Я вас прервала, комиссар, продолжайте!

— Короче, Людовик Двенадцатый попросил развод, и когда он его получил, тут же женился на вдове Карла Восьмого. Таким образом, герцогиня Бретонская стала вторично королевой Франции. Высокий показатель, не правда ли?

— Возможно, — говорит Толстяк. — Вот только впоследствии монсеньор Лулу, наверное, испытал горькое разочарование.

— Почему?

— Ты сказал, что Карла Восьмого наградили в Наполи. Значит, он сделал пасс своей бретонке, а она, в свою очередь, сделала его Людовику Двенадцатому. Так что, уж лучше бы он оставался со своей горбатой. Он бы дал более здоровый приплод. Я думаю, что с тех пор французское семейство хромало на обе клюшки!

— Ты забыл о Провидении, Толстяк. У Людовика Двенадцатого не было сына. Да и вообще он оказался неплохим королём, потому что в Малом Ляруссе его называют Отцом Народа. Он тоже вёл войны с Италией, и так же проиграл их, как и его предшественник; в то время это был пунктик: увидеть Неаполь и умереть; вместе с тем он снизил налоги, а этого французский народ не забудет никогда.

Я беру фужер со стола и дегустирую содержимое как настоящий ценитель. «Дом Периньон», представляете, помеченный таким годом, что столетний заплакал бы от умиления!

В пёстрой толпе танцует улыбка, и это улыбка Анны, моей милой Анны. Она направляется ко мне. В своём тряпье она просто очаровательна.

— Я вас искала везде, — укоряет она.

Берю пользуется моментом и спрашивает девушку, можно ли ему засосать бутылку целиком в связи с тем, что на столе полно закусок.

Немного опешив от манер моего товарища, она делает знак «йес» и начинает представлять меня своим кокетливым подружкам.

Мы топчемся в вольере, который строит мне убийственные глазки и делает вздохи, которыми можно надуть запасное колесо.

— Босс решил покрасоваться, — говорит недовольным голосом преподобный Берюрье.

Мисс Конфетки оборачиваются.

— А это что за краля? — возмущается одна девица, чей лиф, похоже, исследован больше, чем Лазурный грот на Капри.

— Эта краля, моя милая, если бы не было рядом жены, — говорит Бугай, показывая на коннетабля Дюгеклена, — могла бы вам устроить торжественное построение.

Его хриплый голос звучит для девушки как откровение, и она выглядит более растерянной, чем её лифчик.

— Да это же мужчина! — вскрикивает она, на радость всем.

— Если у вас есть пара минут и если Берта не против, я вам докажу, что ваш ответ заслуживает десять баллов из десяти, — огрызается Отважный, выпивая очередной фужер.

Пена от шампанского щекочет ему нос. Он выпускает излишек углекислого газа через несколько отверстий и закатывает рукава, обнажая окорока, покрытые шерстью.

— Как вам эта Джоконда, мои курочки? В Лувре такую не увидишь. Когда её повезут в Америку, никакой упаковки с кондиционером не потребуется.

Его выступление вызывает овацию. Я представляю им своего выдающегося коллегу; девочки сразу же млеют. В их возрасте млеют легко. Немного Холидея на тридцать три оборота, один палец Сан-Антонио (или два), и готово! Что касается Берю, они читали про его подвиги в моих произведениях[101], да, уж его-то они знают. Его чествуют. Его тормошат, у него дёргают волоски из ушей, чмокают. Ласкают. Делают ему кили-кили. Щупают. Почёсывают. Щекочут. Он не чувствует под собой ног. Его коннетабль начинает возникать. Так дело может дойти до драки в салоне графини, если не быть настороже.

Когда перед вами неожиданно появляется герой, вам хочется убедиться в том, что это в самом деле он. Поскольку вы делаете из него культ, вы хотите потрогать его пальчиком и удостовериться в том, что чувства вас не обманывают и что вам это не снится!

— Вы мне мужа на куски разорвёте! — мычит корова, теряя терпение.

Биксы смотрят на коннетабля и начинают прикалываться над его шлемом.

Видя такое, Берта Дюгеклен объявляет, что сейчас даст кому-то по фейсу.

Опасность становится реальной, когда видишь плавники мадам! Близится минута, когда нас вытолкнут из дома ногой под зад. Пора прикрывать тылы, ибо с народом, который не может садиться, можно делать всё, что угодно. Положение сидя — самый фундаментальный знак непочтения и самообладания. Народ, который стоит, готов шагать в ногу. Чувство независимости людей кроется не в глубине его души, а в его копчике.

— Ладно! Ладно, девушки! — уговариваю я. — Не тормошите Джоконду.

И, пользуясь своим влиянием на массы, и в особенности на женские, я поддеваю малышек.

— Понимаете, — говорю я, — мы находимся в роскошном доме, полном исторических личностей, и я готов поставить сто килограммов лука против крокодильей слезы, что вы не сможете назвать французских королей в хронологическом порядке.

Мой вопрос производит должный эффект. Они оставляют в покое Берю и его Толстуху и принимают мой вызов.

— Мои друзья, Берюрье и я сам, — продолжаю я, — занимались тем, что перебирали в памяти историю Франции. Не хотите ли поиграть с нами?

— Да, да, да! — отвечают мочалки.

— Прекрасно, мои милые, тогда для начала — поцелуй той, которая мне скажет, кто правил после Людовика Двенадцатого.

Сразу же мы как будто оказались в классной комнате. Они переглядываются, хмурят брови, шепчутся, щёлкают пальцами… Одна решается и называет Людовика Тринадцатого (она решила не ходить далеко). Третья говорит без обиняков, что это Генрих Второй (надо же как-то проявить мужество). Никто из них не даёт правильного ответа. Если бы им пришлось сдавать экзамен на бакалавра, они бы засыпались. Единственный диплом, который они способны получить, это бронзовый Шамуа[102] в Куршевеле. Моя милая Анна делает усилие над собой. Она первая говорит, что сдаётся. Я говорю ей «слабо´?», что склоняет чашу весов в мою сторону.

— Франциск Первый! — выдаю я зычным голосом.

Берти Берю хлопает в ладоши.

— О, шик! — вскрикивает она. — Я всегда к нему питала слабость!

— Ты что, знаешь его? — волнуется её толстокожий.

— Он играл в фильме Фернанделя, — объясняет кашалотиха.

Но это не успокаивает моего друга.

— Берта, мне не нравится, что ты позволяешь себе чувства по отношению к типу из монархии. Не стоит кружить себе голову. Имей в виду, что даже с твоей соблазнительностью ты и король никогда бы не схлестнулись!

— И почему же?

— У тебя слишком независимый характер!

После стычки с девушками Б.Б. успела охладиться до 80 градусов, но теперь она вновь закипает. Она говорит, что может подладиться под любой социальный слой, и что если бы Франциск Первый за ней поухаживал, она бы не растерялась с монархом, и что его бородка уже запала ей в душу. Берю закипает, в свою очередь, и категорично заявляет, что если этот Франциск Первый прилезет к нему в дом со своими вздохами, дело закончится плохо. Я их успокаиваю, сообщая, что Франциск Первый умер в 1547 году и что при всём его величии он никак не смог бы поухаживать за Б.Б.

Присутствующие корчатся от смеха. Берю находит успокоение во второй бутылке шампанского.

— И что же этот Франциск Первый? — спрашивает госпожа Берюрье, урождённая Лякурж.

— Он был одновременно кузеном и зятем Людовика Двенадцатого. В общем, он женился на его дочери Клод де Франс! У Людовика Двенадцатого не было наследника мужского пола. Он знал, что корона достанется кузену Франциску. Чтобы усилить его положение и приблизить своё потомство к трону, он женил его на своей дочери, которой было девять лет!

— О! — восклицает собрание.

Громче всех вопит Берта. Она говорит, что Робер Оссейн[103] — скот, и выражает всё свое презрение к несознательному королю, который подсунул свою дочку в постель к этому бородатому.

— Ко времени женитьбы, — уточняю я, — Франциск ещё не был Первым и ему было всего четырнадцать лет! То есть маловероятно, чтобы у него в то время была борода.

— А они рано созревали в то время, — восхищается Толстяк. — Лично я, — вспоминает он, — в четырнадцать лет работал у молочника и, конечно же, потихоньку пялил хозяйку, пока её старый готовил свои йогурты. Но чтобы жениться! Да ещё на девятилетней принцессе! Они, наверное, в куклы играли, эти херувимы!

Видя, что его изысканная речь заставила покраснеть несколько девушек, я спешу продолжить:

— Как только он стал королём в 1515 году…

В девяностомиллионный раз Шумливый перебивает меня:

— Говоришь, в 1515 году, Сан-А, мне кажется, я что-то слышал. Это не битва при Марне?[104]

— Нет, дорогой, битва была при Мариньяне![105]

— Точно! Я же говорил, что знаю! И даже то, что её выиграл Франциск Первый. Черт, я забыл, против кого он воевал!

— Он победил швейцарцев!

Берю не верит.

— Ты что-то не то говоришь, парень! Швейцарцы не такие М. У. Д., чтобы воевать. Со своим сыром «эмменталь» и часами-браслетом они не Аттилы!

— Заблуждаешься, Толстая Репа, в прошлом они были лучшими воинами Европы.

— Значит, им расхотелось доживать свои дни с деревянной ногой и с пустыми рукавами, и они стали делать шоколад и салонные часы с кукушкой!

— Одним словом, при Франциске Первом они потерпели поражение. 1515 год для нас самая известная дата. Единственная, которую французы помнят до последнего вздоха.

— Я думаю, — говорит Берюрье, — если твой Франциск Первый пошел на войну, едва успев короноваться, это потому, что дата легко запоминается.

Птички вокруг нас снова взрываются от смеха.

— Этот мужик был не промах, — допускаю я, — и вполне возможно, что его заинтересовала эта сторона вопроса. В каждой войне бывают неожиданные продолжения. Карл Восьмой привёз из Италии неаполитанскую болезнь, тогда как Франциск Первый привёз оттуда Леонардо да Винчи. Вот эта разница между ними и говорит лучше всего о величии этого короля. Итальянские кампании, которые Франция поочерёдно выигрывала, проигрывала, снова выигрывала и снова проигрывала, привели нашу страну к самому великому завоеванию: к завоеванию искусства. В Италии Франциск заразился вкусом к красоте. Он понял, что такое живопись, скульптура, декор! Великолепие, артистизм; одним словом, его увлекло всё итальянское. Его вкус к пышности и торжественности происходит оттуда!

Поскольку среди присутствующих есть ученицы из Изящных Искусств, начинается дискуссия. Мы говорим о Никколо дель Аббате, Жане Гужоне и других, отчего Берю довольно скоро начинает томиться.

— Так, понятно, весь двор ходил с перьями в заднице, ладно, а что он сделал ещё?

— Он поощрял развитие литературы и искусства!

— Как и все, — раздраженно отвечает Берю.

Единственное, что он сам поощрял бы, это гастрономию.

— Да что ты, в самом деле! — выхожу я из себя. — Ты не понимаешь, что это было предвосхищением Великого Века. Сколько знаменитостей проявило себя в ту эпоху: Рабле, Клеман Маро, Луиза Лабе, Морис Сэв, Ронсар, Монтень, Жан Гужон, Челлини и милейший Пьер Леско, который по заказу Франциска Первого реконструировал Лувр…

— Что с того, что ты ремонтируешь Лувр, это ещё не повод считать, что тебе всё можно, — говорит поучительно Толстяк. — Мальро там сейчас наводит блеск с замшей, ему что, за это памятник ставить?

— Нет, — соглашаюсь я, — не за это!

Юноши, которые тянутся к девушкам как мухи к мёду, присоединяются к нам. Они нас жалуют сдержанным вниманием. Один из них, тот, у которого прыщей больше, чем пуговиц на сутане, услышав, что мы говорим об эпохе Возрождения, считает нужным добавить свою крупинку соли. Похоже, этот коржик готовится к экзамену на учёную степень. Его папа работает в Импорте-Экспорте, и от него ему достанется чековая книжка. Ну и понятное дело, чтобы покупать какао и тапиоку у молодых африканских народов, а затем продавать их европейским оптовикам, надо быть образованным.

Месье прыщавый начинает нам грузить про Реформу. Он нам рассказывает про Лютера, тогда как Берю интересует больше Байярд[106] или Прекрасная Ферроньера[107] Франциска Первого. Религия для Берю — это нечто такое, что ему не очень даётся. Он верит в Бога, как и все люди. Он не против, если будет немного латыни на похоронах, и он допускает крещение и первое причастие, потому что там можно вмазать и закусить, но не надо ему заправлять арапа по поводу католического раскола. Он не рыцарь печального Кальвина[108]. Его лицо скучнеет, как приспущенный флаг, и он начинает изучать зубной кариес кончиком языка со звуками, напоминающими шипение гадюки.

В самый разгар дискуссии раздается звучный храп. Напоминает ракету на мысе Каннаверал в ту минуту, когда инженер, в обязанность которого входит включать зажигание, кричит «В Бога мать…» на английском языке.

Мы смотрим на коннетабля Дюгеклена, который насапывает, при этом козырёк его шлема находится на уровне открытого рта.

— Вот видите, молодой человек, — делает замечание Бугай, — как ваши рассказы подействовали на мадам!

Чувак, претендующий на степень, опешил и сразу умолк. И вдруг я вижу в нескольких шагах отсюда на банкетке Франциска Первого с большим животом.

— Смотрите, — показываю я. — Вон там сидит Франциск Первый!

Толстяк идёт к упомянутому. Тот представляет собой старого подагрика, и ещё у него должны быть расширение вен и грыжевый бандаж. Его черная борода почти отклеилась.

Берю наклоняется и разглядывает его.

— Думаешь, у настоящего была такая же несчастная рожа погорельца, Сан-А? — спрашивает он в мою сторону.

Франциск Первый всё никак не может понять, что речь идёт о нём. Он смотрит на своего собеседника с испуганным видом, смешнее не бывает. Получив поддержку в виде смеха с нашей стороны, Его Величество не чувствует под собой ног.

— У него действительно был мамон как мяч регби? — продолжает он, похлопывая по животу несчастного. — И он к тому же был косой? А дрыжки, прикинь, почти как у Людовика Пятнадцатого!

Он хватает отклеившийся конец бороды и отрывает её.

— Его ловушка для макарон, наверное, держалась покрепче этой, иначе он терял бы её при каждом поцелуе!

— Мадам, прошу вас! — протестует безбородый Франциск Первый, уклоняясь от безжалостной руки расходившейся Джоконды.

Берю потешается. Ситуация как нельзя кстати, так считает наш дорогой, наш чуткий поэт.

— Я же не виновата, что вы в моём вкусе, приятель, — отвечает он самым что ни на есть женским голосом. — Вам бы лучше подошёл прикид мужика Мишлена[109], а вообще в вас есть всё, чтобы лишить покоя такую женщину, как я! Лицо у вас хоть и белёсое, но если принять несколько чашек горячего чаю, это можно поправить.

Присутствующие топают ногами. Тип, оказавшийся в неловком положении, старается сохранять достоинство, но это непросто, если ты живёшь в шестнадцатом округе и на тебе шмотки шестнадцатого века. Наконец он ретируется, что вызывает некоторую досаду у моей милой хозяюшки.

— Это Эмир Камальпарту, — объясняет она.

Берю услышал и отстаёт от него.

— Надо предупреждать. Значит, это у него от рождения. А я-то думал, что у него что-то с печенью.

Затем, поворачиваясь ко мне:

— А какой цвет лица был у Франциска Первого?

— Цветущий. Он был весёлым малым, изящным, любил жизнь и красивых девушек. Его двор был самым скандальным в Европе. Как только он замечал какую-нибудь хорошенькую женщину, у него тут же появлялся зуд в пестике.

— Ты слышишь, Берта?

Но Берта продолжает свой праздник авиации. В эту минуту она озвучивает фигуру высшего пилотажа эскадрильи вампиров. Её Жюль осторожно будит её ударом ноги по большой берцовой кости. Нежный полевой цветок выключает мотор и ворочается. Из-под шлема она спрашивает Берю хриплым голосом, почему он её будит посреди ночи. Толстяк приподнимает козырек её шлема, открывая нам пунцовую мордень слонихи.

— Ты закрыл ставни? — бормочет она спросонья.

Она смотрит вокруг себя и приходит в сознание.

— Прошу пардон, — чирикает лесная пташка, — я, кажется, задремала. Чем мы занимаемся?

— Мы продолжаем говорить о Франциске Первом, — осведомляет Толстый Херувим. — Похоже, он был половым разбойником, не так ли, Сан-А?

— Малая и большая Истории изобилуют такими любовными достижениями!

— Его двор, — переводит Берю, — это был настоящий бордель. Он жарил всех тёлок, которые оказывались в его видимости.

Коннетабль снимает шлем. Она хочет слышать всё.

— Говорят, что он ублажал своих фавориток до десяти раз за ночь!

Девушки давятся, смутившись от арифметических данных. Что касается Берю, он качает головой.

— Представляешь, аппетит! У него в труселях был отбойный молоток, не иначе!

— В начале века, — продолжаю я, — три исключительных монарха правили в Европе и даже в мире. Это были… Ну-ка, мадемуазели! Знаете ли вы, кто?

Но мышки как в рот воды набрали. Отвечает прыщавый знаток Реформы: «Франциск Первый, Генрих Восьмой и Карл Пятый!»

— Спасибо, мадемуазель, — говорю ему я. И продолжаю свою лекцию: — Три короля такого масштаба — это много для одного времени. И потом, три — это неудобная цифра. Поэтому эти господа поочередно то вступали в союз, то расстраивали друг другу планы.

— Кто же из них утёр нос остальным? — спрашивает Берю.

— Карл Пятый, вне всякого сомнения, — уверяю я. — Он был возведён в императоры, хотя на этот пост метил наш национальный Франциск. О Карле Пятом говорили, что солнце никогда не заходило над его владениями. Он захапал всё, от Австрии до Южной Америки!

— Колониалист, короче! — резюмирует Берю. — Он правильно сделал, что сыграл в ящик, потому что в наши дни ему бы устроили несладкую жизнь!

— Франциск Первый глотал слюни перед могуществом короля Испании. Он хотел заключить союз с королём Англии, Генрихом Восьмым, вы знаете: толстяк, имевший шесть жён, который послал Папу подальше и ел курицу руками.

— Этот мужик знал толк в жизни, — заключает Берю. — Жаль, что он был англичанином. По мне, так он больше подходил на роль короля Франции. — И добавляет с хитрым видом: — Он, наверное, всегда был в боевой готовности со своими-то шестью жёнушками!

Замечание неприличное, но к месту. Некоторые девушки возмущаются, но это те, что сидят на диете, а большинство его все же оценило.

— Для заключения этого союза была устроена встреча в Лагере Золотой Парчи, без которой французские народные картинки много потеряли бы.

— Watt Isis? — спрашивает мой друг.

— Чтобы поразить короля Англии, Франциск Первый приложил все усилия. Палатки в лагере были шиты золотой нитью. Внутри были ковры, драгоценные камни, изысканные блюда, восхитительные девушки…

— Я бы не отказался провести там с недельку в качестве почётного гостя, — мечтает Толстяк.

— Тебя так и тянет к роскоши! — злобно укоряет его бочка с жиром. — Это добром не кончится, Александр-Бенуа, добром не кончится!

Берю объясняет, что нет ничего плохого в том, что он хочет побольше знать о Золотой Парче. Его всегда привлекало всё красивое, всё утончённое, и лучшим доказательством является то, что он женился на Берте. Прорва успокаивается. Берю принимает гордый вид наездника, но на самом деле это просто дипломатический ход.

— У ростбифа, наверное, глаза повылезали, не так ли? — шепчет он. — Если он приехал из своей Лондонской Башни со своими зубастыми королевами, Золотая Парча для него была всё равно что кинопанорама.

— И даже больше, ибо он не простил эту роскошь своему французскому коллеге. Наш блистательный товарищ Франциск Первый, привычный к концертам в Лувре, совершил огромную психологическую ошибку. Он хотел восхитить, но не понимал, что этим только унизил! Лишь только короли расстались после того, как отлично погудели, Генрих Восьмой поспешил заключить союз с хитрым Карлом Пятым. Последний был достаточно могущественным и мог позволить себе оставаться скромным.

— В общем, как лионские торговцы шёлком, — приводит аналогию Берюрье, — которые ездят в своих старых «дофинах» или «арондах», хотя могли бы подарить «кадиллак» даже своей домработнице. И что же вышло с этим альянсом?

— Франциск Первый пережил огорчение. Но он был не из тех королей, которые портят себе кровь из-за каких-то неполадок в карбюраторе. Он всё-таки начал войну против Карла Пятого, но тот надрал ему задницу в Павии.

— Никогда о ней не слышал.

— Потому что во Франции дают имена улицам и бистро только в честь побед. На Елисейских Полях есть Мариньян, но ты можешь не искать Павию в телефонном справочнике. А самого Франциска Карл Пятый взял в плен!

— В общем, труба!

— Не совсем! Наш король пользовался такой популярностью, что когда его привезли в Мадрид для заключения в тюрьму, его встретили как победителя, а не как пленника. Даже не сразу можно было понять, кто из них двоих попал в плен!

— Наверное, Арлекин сильно бухтел?

— Ещё бы! Он тут же засадил его в карцер.

— Ему удалось бежать?

— Он спасся чудом. Элеонора, сестра Карла Пятого, в него влюбилась. Она готова была разбиться в лепёшку, но вытащить его из этой крысиной норы. Франциск Первый, не веря в такую удачу, пообещал на ней жениться.

— Но он же был женат?

— Нет, ибо он очень рано овдовел, его молодая жена поступила очень благородно, отдав Богу душу перед военной кампанией. Поскольку Карл Пятый не мог держать своего шурина в тюрьме, он отправил его в Лувр без оплаты почтовых расходов.

— Очень интересно, — говорит Берта. — И что же, он сдержал своё слово?

— Да. Франциск женился на Элеоноре. Он был джентльменом. Вот только после того, как он женился, он ею больше не занимался.

— И что, она ему ничего не говорила? — удивляется Берю. — А ведь испанки в постели ведут себя очень даже неплохо. У андалузок кровь горячая.

— Франциск Первый пас собственных овечек, понимаешь? Привычка — вторая натура. Если ты накрываешь прибор десять раз подряд с одной и той же, значит, у неё что-то есть для вдохновения, не так ли?

— А Арлекин знал, что его шурин не щекотал подвязки его сестрёнки?

— Все всё знали.

— Понятно. «Минута» и «Канар аншене»[110], наверное, в открытую смеялись над ними? Не говоря о сплетнях в «Коммер», которую вообще читают только между строк. Если Арлекин знал об этом, он, наверное, не находил себе места?

Берю не может понять, почему мы улыбаемся, и смотрит на нас с удивлением. Его Дульцинея продолжает исторический допрос. Она хочет знать, какие важные дела ещё сделал Франциск Первый.

— Он сделал кое-что такое, что могло сначала показаться незначительным, но потом имело тяжёлые последствия.

— И что же? — спрашивают меня наперебой.

Прыщавый молодой человек открывает рот, но я опережаю его, ибо я не люблю, когда мне портят эффект.

— Он женил своего сына, будущего Генриха Второго на родственнице Папы… И знаете, как звали это юное создание?

Очкарик снова открывает рот. Я быстро засовываю ему туда сардельку, с шутливым видом.

— Её звали Катрин де Медичи!

Всеобщее возмущение подтверждает мне, что одиозные личности пользуются большей популярностью, чем положительные.

Как обычно, Толстяк лучше всех выражает общее настроение:

— Засада!

Тишина.

Кровожадная Берта спрашивает:

— Он умер молодым или старым?

— В пятьдесят два года!

— На руках у своей супруги, естественно, — говорит она с сарказмом. — Все мужчины, которые «любили жизнь», умирают на руках у своей супруги.

— Только не этот. Он слишком любил своих любовниц.

— У этой Элеоноры, — признаёт Его Величество, — был золотой характер… Отчего же он загнулся?

— Знать бы, отчего умирают короли… Его жизнь была как горящая сигара, вот он и состарился раньше времени. Правда, перед тем, как скончаться он всё же испытал большую радость: он узнал о смерти своего друга Генриха Восьмого.

— Забавно, что эти шалопаи умерли в один год, — говорит Берю. — А что было с третьим?

— Карлом Пятым? Что ж, после смерти своих великих соперников он, естественно, заскучал. Когда ты в делах или в контрах с Генрихом Восьмым и Франциском Первым, и эти два молодца испускают дух, ты быстро впадаешь в тоску. В общем, он предавался грусти ещё с десяток лет, а потом отрёкся от престола и удалился в монастырь.

— Он правильно сделал, — утверждает Берюрье после некоторого раздумья. — Одним словом, когда у тебя не остаётся ни друзей, ни стоящих врагов, а печень разваливается, Пополь не отвечает на сигнал атаки, тебе остаётся только сложить руки. Оставаться императором, когда душа уже не лежит, это не кайф.

Дополнительный материал:

Убийство, которое совершил ювелир Берюрон

Монсеньор Берюрон был ювелиром в добром городе Париже в двух шагах от Лувра и имел всё, от чего можно считать себя счастливым. И он знал об этом, что было основанием для ещё большего счастья.

Это был добропорядочный человек, лавочник, но почти честный, что в плане морального комфорта достойно восхищения.

Внешне он ничем не отличался от других, что было ещё одним ценным качеством, чтобы наслаждаться жизнью, которую тебе дал Господь. Здоровье у него было отменное. Он мог, не рискуя узреть содержимое своего желудка или почувствовать, где у него находится селезёнка или зоб, пить холодное и есть солёное, как рекомендует доктор Рабле. Его дельце было прекрасным, процветающим и изысканным, но особенно, да, особенно, Берюрон был счастлив оттого, что имел (слово просто незаменимо) самую красивую женщину, которую только можно было отвести к алтарю или затащить в гостиницу. Аделина Берюрон могла поразить любого нормального мужчину, чей взгляд случайно падал на неё. Она была восхитительной блондинкой, и у неё была кожа молочной белизны, тонкий стан, маленькие, но крепкие груди и губки цвета спелой вишни. Она говорила тихим голосом и изысканным слогом, ибо Аделину обучал её дядя, кюре, и она могла вам сказать на латыни то, что другие затруднялись выразить на французском. Её манеры могли сравниться только с её красотой. Эта женщина могла выглядеть целомудренной без того, чтобы строить из себя недотрогу. Она принимала комплименты, не возмущаясь, но своим отношением давала понять ухажёру, что на большее он может не рассчитывать. Её шарм во многом способствовал преуспеванию ювелирного магазина, который держал господин Берюрон, её муж.

Многие сеньоры приходили к ним купить цацки для своих фавориток только ради того, чтобы полюбоваться этой милой лавочницей, которая, по утверждению её мужа, а он это знал как никто другой, была самым лучшим украшением в его магазине.

Когда друзья Берюрона говорили ему о его хорошей жизни, при этом в их голосе сквозила зависть, они напоследок спрашивали его об одном и том же: «Если бы фея Маржолен вошла в твою лавочку и спросила тебя о твоём желании, о чём бы ты попросил, ведь у тебя есть всё, что только можно захотеть?» И тогда лицо Берюрона наполнялось важностью, и он отвечал каждый раз, даже не задумываясь, как человек, который знает себе цену:

— Я бы хотел стать поставщиком нашего сира, доброго короля Франциска, первого по имени!

Это желание исходило не от жадности, а от тщеславия. И вот настал день, когда один из сеньоров, который был клиентом Берюрона, услышал это желание и рассказал о нём королю. Он намекнул монарху, что жена ювелира была одной из самых красивых женщин в королевстве, и этой детали оказалась достаточно, чтобы Франциск Первый тут же захотел проверить, так ли оно было на самом деле.

— Пусть скажут этой даме, чтобы она показала мне лучшие образцы её товара! — приказал он.

Когда Берюрон узнал о том, что король хочет посмотреть на его коллекцию, он надел свои самые лучшие одежды, собрал всё самое лучшее из браслетов, колье и перстней, положил драгоценные камни в футляр, обтянутый шёлком, и побежал в Лувр.

Видя, как в его малый актовый зал входит этот красномордый здоровяк, Франциск Первый нахмурил брови и насупился.

Он нехотя поприветствовал раболепствующего гостя, который, склонившись, стал показывать тысячу сверкающих диковинок. Франциск Первый поворошил кучку своими холёными пальцами — вроде портнихи, которая что-то ищет в своей коробочке с пуговицами.

— Это всё? — спросил он сухо.

Сердце Берюрона превратилось в булыжник, и у него перехватило дыхание.

— Сир, — пробормотал несчастный, — эти украшения — самые красивые из всех, что только бывают у ювелиров.

— Если это так, — отрезал король, — придётся заказать у венецианцев или флорентийцев, как обычно.

Берюрон чуть было не потерял сознание.

— Ты можешь мне показать ещё что-нибудь? — гнул своё король.

— Ничто другое не может сравниться с этим.

— И всё же я хочу взглянуть, — отрезал Франциск. — Только пусть их принесёт твоя жена. Красивые руки — это лучшая витрина для короля!

Берюрон почувствовал боль в груди. Репутация его короля была слишком хорошо известна. Он понял, что на самом деле короля Франции больше интересовала его жена, а не товар. Он что-то пробормотал в ответ, сказал, что попробует показать все свои украшения, и ушёл убитый горем.

Когда он возвратился домой с поникшей головой и всем остальным, Аделина сразу поняла, что её супруг испытал сильное потрясение. Она спросила, что случилось, и Берюрон со всей откровенностью поведал ей о своём визите к королю.

Милая Аделина едва заметно пожала плечами и нежно поцеловала Берюрона в щёку, в которой кровь едва циркулировала.

— Мой дорогой, — сказала она, — вы зря так расстраиваетесь. Ну разве может какой-то один визит в Лувр разрушить наш союз? Если вы мне верите, позвольте мне туда сходить. Я знаю, как должна себя вести перед королём верная жена, которой я являюсь, и как надо продавать украшения — тоже!

Воспрянув духом, Берюрон прижал жену к своей груди со словами нежности и признательности.

Как же она была красива, Аделина Берюрон, когда входила в кабинет короля, порозовев от волнения, кстати, вполне объяснимого! Её платье голубого цвета великолепно сочеталось с её светлыми волосами и перекликалось с её небесно-голубыми глазами. Она подошла к креслу короля, шурша новым платьем, встала на колени перед своим властителем и стала ждать. Она видела Франциска Первого несколько раз, когда он проезжал по столице, но издалека и плохо, ибо каждый раз монарх находился в окружении придворных и стражи. Величественность Лувра, самого роскошного дворца в Европе, произвела на Аделину неизгладимое впечатление.

— Встаньте, красавица, — сказал король с довольной улыбкой, ибо эта любезная ювелирша пришлась ему по вкусу. — И подойдите ближе, чтобы я мог взглянуть на эти диковины, которые, кстати, блестят не так, как ваши глаза, и они не такие нежные, как ваша кожа!

«Началось!» — подумала в волнении Аделина.

Властной рукой король привлёк её к себе. Он положил руку на круп Аделины, а другой взял камни, которые она ему показывала. В этот день он нашёл их очень красивыми, хотя они были более низкого качества, чем те, что принёс её муж. Он купил всё, подумав: «Ерунда, но может пригодиться как вознаграждение для людишек моего круга». После чего он сказал госпоже Берюрон:

— Мне бы хотелось, красавица, чтобы сегодня вечером вы были в моей королевской спальне. Мои люди приедут в вашу лавку ночью, будьте готовы.

Обычно для простых смертных требуется куча слов, чтобы выразить желание, но такая простота просто уничтожила Аделину.

— Но, сир… — пробормотала она. — Это невозможно!

Лицо, слегка тронутое морщинами (королю было уже за пятьдесят), сморщилось.

— Полноте, госпожа Берюрон, вы что, не знаете, что слово «невозможно» не существует в моём королевстве?

— Но мой муж… — с хрипом выдохнула достойная супруга.

— Если вы имеете в виду этого глупого, красномордого мужика, который приходил ко мне вчера, не надо о нём волноваться, он этого не стоит!

— Он ни за что не пойдёт на это! Он любящий супруг, значит, ревнивый!

Франциск Первый отмёл возражение одним щелчком.

— Желание короля — закон, красавица, — изрёк он, ибо он изрекал как… король! — И пусть этот невежа помнит об этом, если, конечно, не хочет подрыгаться завтра в Монфоконе![111]

Сказано было категорично. Аделина поняла, что жизнь её супруга была в её руках или, вернее, между её ног. Она сказала королю, что будет готова в указанный час, и ушла нетвёрдой походкой.

— Я это знал, — промолвил Берюрон, когда его жена вкратце рассказала ему о своем визите к королю.

Эти три слова, хоть и безобидные, выражали всё смятение бедного человека, всё отчаяние, всё его моральное опустошение.

Берюрон повторил с горечью:

— Я это знал! Ты такая красивая, это должно было случиться.

— Хотите, мой друг, я уеду в провинцию к своей матери, перед тем, как прибудет эскорт из Лувра? Вот только, конечно, — прошептала Аделина, — этот Монфокон.

Берюрон вздрогнул. Он был несколько раз в Монфоконе на утреннем или вечернем «представлении». Ему не хотелось быть повешенным.

— Монфокон, Монфокон, — вздохнул несчастный. — Ах, Аделина, и ведь всё из-за твоего![112][113]

Эти слова означали полное отречение. Поняв это, Аделина пошла готовить себе ванну с ароматическими травами. Хоть и по принуждению, но надо было показать товар лицом. Тем более что вашей честью должен овладеть сам король.

В течение нескольких часов Берюрон пребывал в полной прострации. Он упрекал себя в тщеславии, которое привело к этому ужасному выбору: умереть или стать рогоносцем, причём одно не исключало другого! Репутация великого короля Франциска была недвусмысленной. Его правление словно вехами было отмечено скандальными историями.

Постепенно сердце ювелира переполнилось ненавистью. Ненавистью холодной, всеохватной, неисцелимой. Если бы в эту минуту он оказался рядом с королём, он бы с удовольствием всадил в него кинжал. Бешенство, охватившее Берюрона, было всё равно что вода, которая наполняет русло реки, а затем выходит из берегов, сметая всё на своем пути.

Берюрон больше не мог терпеть. Он крикнул своей жене, которая уже мылась, что ему надо ненадолго отлучиться, и выдернул ручку из двери.

Человек шагал быстро, прижимаясь к стене. Идти было недолго, потому что он направлялся в жилище госпожи Пинюшет, вдовы его товарища, умершего некоторое время назад от болезни, которую он привёз из похода в Италию.

Он обнаружил вдову сидящей в кресле перед окном. Женщину угнетало не столько её вдовство, сколько нехорошая болезнь, которую ей оставил в наследство покойный супруг. Ей не было ещё и сорока, но выглядела она так, будто прожила в два раза больше.

Увидев Берюрона, она не смогла скрыть удивления. Уже давно вокруг неё было пусто. Вдовы, не блещущие красотой, сами по себе действуют отталкивающе, но если у них ещё и столь знатная венерка, то самое кошмарное пугало не смогло бы соперничать с ними в тонком искусстве отбивать любое желание.

— Господин Берю! — воскликнула она (назвав его имя сокращённо, как это обычно делал её супруг). — Какой сюрприз!

Берюрон оглядел женщину глазами, полными ужаса. Он готов был отказаться от задуманного, но его ненависть (хоть и холодная) возобладала над ним!

Он куртуазно подошёл к вдове и одарил её самой приветливой из улыбок.

— Мадам Пинюшет, вы, наверное, скажете, что это бесстыдство: прийти к вам, чтобы сказать то, что вы сейчас услышите, и всё же я не могу поступить иначе, — начал он.

Удивленная женщина посадила его перед собой и приготовилась слушать.

— Представьте себе, — продолжил Берюрон, — что сегодня ночью душа вашего мужа явила мне сон. Во сне он сказал мне, что вы чахнете перед этим окном, и от этого он сильно страдает. Он плакал и говорил, что вы ещё молоды и вас ещё влечет к телесным удовольствиям. В его словах было столько жалости, что, признаюсь, я тоже плакал во сне.

Слёзы полились на ввалившиеся от болезни и одиночества щёки госпожи Пинюшет. Сквозь рыдания она говорила о чуткости и доброте её покойного мужа и ещё о том, что действительно очень грустно, когда ты ещё не прожила свои вторые двадцать лет, и приходится ложиться в постель одной, а любовью заниматься только в мыслях.

Берюрон кашлянул и, преодолев последние сомнения, приступил к сути дела.

— Пинюшет дал мне поручение. Слово честного человека, и пусть целомудрие моей Аделины разлетится в прах, если я вру[114], он попросил меня прийти к вам поджарить сало[115], чтобы немного согреть ваш потухший очаг.

Ещё ни одна женщина после Жанны д'Арк так не обомлела от признания, как мадам Пинюшет.

Она посмотрела на Берюрона, покраснела, отвела глаза и вздохнула. Для сюрприза это был ещё тот сюрприз! К тому же очень приятный, потому что госпожа Пинюшет всегда находила Берюрона в своем вкусе. Он был большим, сильным, с плутоватыми глазами и влажными губами. И потом ей льстило его социальное положение. Часто женщину соблазняют какие-то побочные обстоятельства. Это объясняет тот факт, что многие старые хрычи удачливы в любви. Она завидовала Аделине, красота которой была для неё как бельмо в глазу, и мысль о том, что она наставит ей рога, нисколько не преуменьшала удовольствия. И всё же мадам Пинюшет принадлежала к той породе честных женщин, которые не держат орехи в воде, чтобы нагнать веса при продаже.

Она испустила ещё с полдюжины вздохов и прошептала:

— Господин Берюрон, сон, который прислал мой покойный муж, в самом деле необычный. Что правда, то правда, моральное и физическое одиночество — это тяжкое испытание для молодой женщины, которая всегда была неравнодушна к усладам алькова. Вот только…

Вознамерившись толкнуть кием и уже свыкнувшись с этой мыслью, Берюрон сдвинул брови.

— …Вот только, — продолжила она, — я должна вам сказать, что по его вине я больна ужасной болезнью, от которой он и умер.

— Я знаю, — прошептал Берюрон.

Взгляд его собеседницы погрузился в его глаза.

— И тем не менее вы готовы выполнить возложенную на вас миссию?

— Я готов! — не дрогнув, сказал Берюрон, моля Бога о том, чтобы «интендантская служба» не подвела.

— Долг обязывает меня рассказать вам, как умирал Пинюшет. У него больше не осталось того, что вы знаете, эта вещь убывала по кусочкам, как яблоко, которое вы грызёте…

Берюрон покрылся испариной. Картина наводила ужас.

— Разумеется, — добавила она, — зубы у него выпали первыми. Волосы оставались в руке, его трясло, он…

— Довольно, довольно, кумушка, — пробормотал Берюрон. — Я уже всё слышал о неаполитанской болезни. — Он улыбнулся своим мыслям. — Но для меня это не имеет значения. И если я вас устраиваю, чтобы разогреть ваши чувства, что ж, клянусь святым Элоем, покровителем ювелиров, я ваш!

И он им стал.

По возвращении в лавку Берюрона вдруг охватило волнение. Не то чтобы он усомнился в результатах содеянного, наоборот, он укрепил свои надежды, а просто госпожа Пинюшет показала себя слишком усердной в деле, после чего он передвигался на полусогнутых.

«Чёрт меня возьми, если после такого выступления я смогу облагодетельствовать Аделину», — думал он.

Но когда он пришёл домой и увидел свою супругу разодетой как королева, и (уже) с ароматами по всему телу и с красиво уложенными волосами, его страхи улетучились.

Никогда ещё Аделина не была такой соблазнительной. Ах, эта свинья, Франциск Первый, ему не придётся скучать. Не без гордости он подумал, что его жена была достойна королевского ложа. Он сообщил ей о своём желании, но Аделина, обычно такая податливая, вдруг воспротивилась.

— Мой друг, — сказала она, — смотрите, как я прибралась, вы же помнёте мой наряд.

Берюрон ответил едко, что его это не е…

— Я пока ещё муж! — заявил он. — И я имею право овладеть своей женой, когда мне заблагорассудится, не так ли?

Хотя Аделина и готова была отдаться королю, она это делала не по своей воле, и в душе у неё было чувство вины. Момент был не самый удобный, чтобы досаждать своему законному мужу, который стал жертвой столь ужасного происшествия.

Чувство долга должно быть превыше всего остального в сердце честной супруги, тем более что она вот-вот ляжет в постель с другим мужчиной. И она отдалась.

В этот день Берюрон был в ударе.

Быть может, из-за нервов?

Он отдал прекрасной Аделине не меньше, чем вдове Пинюшет. Его рвение можно было сравнить с рвением греческого бегуна, который нёс факел славы от священного места к (не менее священной) урне!

* * *

Франциск Первый был очень доволен своей новой любовницей, которой он оказал честь несколько раз за ночь и, к тому же, несколько ночей подряд.

Он дал Аделине прозвище Прекрасная Берюрьера и подтвердил свою привязанность тысячей подарков.

Что касается подарков, Прекрасная Берюрьера сделала королю всего один. Но весьма увесистый, ибо он умер от него на следующий же год.

Так совершилось, весьма галантным образом, самое изощрённое убийство короля в истории.

(Текст, приписываемый мэтру Франсуа Рабле)

Девятый урок:

Генрих II. Катрин де Медичи. Франциск II. Карл IX и Генрих III (Королева Франции)

Бабуля Скатолович появляется с криками мышки, которая умеет произносить раскатистые «р».

Она желает знать причину этого скопления народа в левом крыле салона. Анна объясняет ей, что в этой атмосфере костюмированного бала прославленный Сан-Антонио даёт курс Истории Франции. Старушка отвечает, что это пр-р-рекрасная мысль и она тоже хочет при этом пр-р-рисутствовать.

Ей дают кресло в стиле Людовика Тринадцатого, в духе Вольтера и в обшивке Наполеона Третьего. Музыканты, в огорчении оттого, что площадка опустела, начинают возбухать на своей эстраде и поговаривают о том, что пора объявить забастовку. Они пытаются подогреть зал, начав играть твист, но он не производит эффекта. Тогда они решаются на последнее, самое-самое: на «Марсельезу». Опять облом! «Марсельеза» в наши дни без её официального исполнителя уже ни о чём не говорит. «Малышка из Тонкина» или «Она из меня делает поэта» вызвали бы большее оживление. Некоторые исполнители настолько сильно отмечают произведение, что в чужом исполнении оно уже не звучит.

— Я очень плохо знаю истор-р-р-рию нашей дор-р-р-р-рогой Фр-р-р-р-ранции, — говорит бабушка Анны. — Пр-р-росветите меня, мой дор-р-рогой!

С присущей ему любезностью, Берю вводит её в курс дела.

— Он мне рассказал про Франциска Первого и сейчас начнёт главу про его сына, который женился на Катрин де Медичи! Скучно не будет, не так ли? Я что-то слышал про эту бабу, у меня от неё дрожь в ректоре[116].

Ископаемая старушенция начинает суетиться.

— Я тоже о ней слышала. Отлично. Я слушаю.

Девушки садятся в круг на ковре Тегеран.

Прыщавые устраиваются вокруг них верхом на стульях. Картина ещё та, сынки мои: для будущих поколений. Ваш любимый Сан-Антонио выступает перед этой толпой в костюмах прошлой эпохи! Такое бывает не часто, согласитесь!

Я хлопаю в ладоши, чтобы призвать всех к вниманию.

— Друзья, — говорю я, — те из вас, кто облачен в костюмы персонажей, которых я назову, пусть встанут рядом со мной!

Я называю:

— Генрих Второй! Катрин де Медичи! Франциск Второй! Карл Девятый и Генрих Третий!

Имеет место возня в кулуарах. Пять человек предстают передо мной. Но моя схема не стыкуется, бикоз я имею двух Катрин де Медичи и трёх Генрихов Третьих.

— Великие умы всегда встречаются? — горланит Берю в сторону Генрихов.

Один из них обижается.

— Ну ты, противная, без насмешек, мне это действует на нервы! — манерно выговаривает он.

Мой Берю хмурит брови.

— Да он с закидонами! — громыхает он, на радость присутствующим.

— Как и настоящий Генрих Третий! — сообщаю ему я.

— Без оскорблений, я могу и расцарапать! — угрожает воинственный Генрих Третий.

Все трое на одно лицо. Миловидные блондины, бледные, с глазами пугливой козочки и влажными губами. Поскольку Берю не относится к детям Содома, он с ними не церемонится.

— Голубы! — рычит он. — Да ещё и бархотки! О, если бы я жил в те времена, ты бы на меня посмотрел, Сан-А! Я бы подрихтовал этот домик с кукушками! А вообще, ладно, давай дальше!

Я показываю на троих смутившихся Генрихов Третьих и двух враждебных Катрин де Медичи.

— Персонажи, которых вы видите, дают вам, сами того не подозревая, картину того, что собой представляли настоящие. По ним можно судить об их известности. В нашем почтеннейшем обществе, которое соперничало в фантазии, не оказалось ни Генриха Второго, ни Франциска Второго, ни Карла Девятого, зато две Катрин де Медичи, трое Генрихов Третьих (один даже с бильбоке[117]), и ещё я насчитал восьмерых Наполеонов, пятерых Людовиков Четырнадцатых и с полдюжины Марий-Антуанетт. История вынесла им свой приговор. Время расставило по местам героев, которые его отметили. Невозможно сразу оценить истинное величие королей, генералов и президентов. Находясь у подножия горы, не охватишь её высоты, для этого надо отойти на какое-то расстояние. Скажем, слава нашего сегодняшнего императора Шарля Одиннадцатого не может быть измерена в настоящее время. Конечно же, он велик, но его истинный масштаб смогут оценить только наши внуки. Лет через сорок-пятьдесят, когда они соберутся на вечеринке, подобной нашей, надо будет посчитать, сколько из них облачатся в Шарля Одиннадцатого, и тогда станет ясно, кем был на самом деле этот добрый монарх. Его измерение они дадут неосознанно, когда захотят быть похожими на него, хотя бы для того, чтобы повеселиться, как мы сегодня. Славу человеку гораздо лучше, чем историки, создаёт Музей восковых фигур Гревена.

Мне аплодируют. Кто-то говорит, что мне надо заниматься политикой, потому что я умею говорить с толпой. Я острый на язык. Я могу ужаснуть слушателей, как сказал Брефор.

Одна бикса, переодетая в Манон, просит у меня автограф и, пока я его даю, спрашивает, не смогу ли я иметь с ней приватную беседу завтра. Я отвечаю, что подумаю. Затем, поскольку внимательная аудитория ждёт и надеется на продолжение разговора, как, впрочем, и Импозантный, который делает мне умоляющий взгляд, я возвращаюсь к теме.

— Итак, Франциск Первый отправляется в могилу вслед за своим кумом, Генрихом Восьмым. После Золотой Парчи — белый саван. Его сынишка получает престол и титул Генриха Второго. Я ему сочувствую ретроспективно. Непросто быть наследником Франциска Первого. Прежде всего, надо обойти подводный камень: постараться не быть похожим на своего папу. Генриху Второму не хватило смелости, так что он не избежал соблазна и продолжил папенькину политику. Если ты сын Люсьена Гитри, тебе остаётся только одно: стать Саша´ Гитри[118]. Генрих Второй забыл о том, что он Генрих Второй. Он прошёл мимо своего трона, и поэтому никто из вас сегодня не захотел стать Генрихом Вторым. Всё, что осталось от этого короля, это дурацкий стиль буфета, хотя у самого Генриха Второго было не так много в коробочке, если позволите этот каламбур…

Я щёлкаю пальцами в сторону буфета. Двенадцать халдеев в белых перчатках, которые пьют мои слова, закусывая солёным миндалём, спешат ко мне. Я выпиваю бокал шампанского и продолжаю:

— Вначале для итальяшки всё складывалось не так уж и плохо. Он продолжает борьбу против Карла Пятого, затем против Филиппа Второго, сына последнего, и одерживает победу. По договору Като-Камбрези нам достаются три епископства, которые мы все хорошо знаем: Метц, Туль и Верден.

— Что касается Вердена, — ворчит Толстяк, — может, не стоило его забирать, мы бы не потеряли столько ребятишек в четырнадцатых — восемнадцатых годах, когда его защищали!

Я киваю, чтобы сделать ему приятное.

— Зато, по условиям того же договора, мы отказались от всех притязаний на Италию.

— И правильно сделали, — обрывает Толстяк. — Если бы Италия была французской, куда бы мы ещё ездили в отпуск?

— Кроме того, французская армия дала взбучку англичанам и вновь завладела Кале!

— Ну вот! — взрывается Берю. — С чего ты взял, что Генрих Второй был лопухом? Даже его старик не сделал столько!

— Он был лопухом в плане религиозных войн, Толстяк!

Прыщавый, который нас сделал своим Лютером, издаёт очень милое блеяние.

— Вольно! — бросает ему Толстяк, который его явно не переваривает.

— Часть Франции обратилась в протестантизм, — напоминаю я. — Под влиянием Кальвина у нас появилась новая религия. Такие великие семейства, как Конде, стали поборниками Реформы. В итоге страна разделилась на два лагеря.

У Генриха Второго была осанка и элегантность его предка, но он не обладал ни его блеском, ни умом. Он был суровым, но его можно было водить за нос. Его жена, Катрин де Медичи, и в особенности его любовница, Диана де Пуатье, имели на него очень сильное влияние.

Он увидел Диану будучи ещё ребёнком и влюбился в неё. Она была на двадцать лет старше его. Но, как ни удивительно, ведь женщины в тридцать пять тогда считались уже старухами, в сорок Диана выглядела ещё как Диана. Годы нисколько не отразились на её красоте. Она оставалась фавориткой короля в течение всей его жизни.

— А Катрин что же, не возражала? — удивляется Берта. — Я бы на её месте навела порядок!

— Если ты родом из финансовых кругов Флоренции и выходишь замуж за короля Франции, дорогая Б.Б., ты держишься за королевские простыни крепко! Катрин сжала кулаки за спиной и стала ждать своего часа.

— И он пробил? — тихо спрашивает Анна.

— Он пробил, когда пробил последний час её старого. Ибо самым необычным в жизни Генриха Второго была его смерть. Если у вас будет возможность, время и желание, полистайте школьные учебники или словарь. Правление Генриха Второго там описывается в несколько строчек. Там говорится, что он был сыном Франциска Первого и что он умер на турнире!

— О, так это был он! — восклицают хором двадцать голосов.

— Вот видите! — говорю я. — Вы знали, что какой-то король умер на турнире, но вы не знали кто. Мы знаем, что ещё один король подвинулся умом, но даже не можем назвать его имя. Эти парни были обречены на забвение.

— Что это был за дурнир? — не стесняется спросить Берю.

— Не дурнир, а турнир, Толстяк, с буквой «т», как в слове «торт»! Ты же видел гравюры, чёрт возьми! Рыцари в доспехах, которые скачут на арене с копьём наперевес.

— Ах да, я просёк: короче, это что-то вроде корриды без быка!

Его определение вызывает улыбки, до которых ему и дела нет.

— Вот-вот! — соглашаюсь я. — Это было любимым занятием сеньоров в те времена. Генрих Второй был от них без ума. Он частенько ломал копья ради красивых глаз Дианы.

— Красивая, видать, была шельма, — считает Их Величество. — У нас была сука, которую звали Дианой. Ни один кролик от неё не ушёл. Настоящая Диана-охотница! Она была испано-бретонской породы.

— Спасибо за справку, — говорю я, теряя терпение от его постоянных прерываний, — я её приобщу к делу.

— Ладно, давай без манер! — возмущается Берю. — Я всего лишь поддержал разговор.

Он ищет сочувствия у графини Скатолович.

— Видали апостола? — говорит он, показывая на меня. — Эх, бабуля, вы ещё не знаете, какой он меломан в своём роде.

Почтенная старушенция просит меня продолжить, и я подчиняюсь.

— Генрих Второй хотел укрепить мир с Испанией и отдал руку своей дочери Элизабет сыну Карла Пятого. На протяжении всей истории мы видим, что дочери короля всегда были разменной монетой. Их целомудрием как печатью скрепляли договора. Когда уже вдоволь поубивали друг друга и требовалась передышка, женили детей, чтобы создать предлог для братского поцелуя. Таким образом, Генрих Второй отдаёт свою дочурку Филиппу, также Второму. Чтобы отпраздновать событие, он устроил большое веселье. Но какое веселье может обойтись без турнира!

— В таком случае король появлялся в конце первой части или он играл главную роль? — спрашивает Берюрье.

— Главную роль, конечно.

— А другие давали себя свалить нарочно, не так ли? Я помню, когда я выигрывал в домино у дедушки, он меня лупил. Так что я стал ему проигрывать нарочно! Это же нормально, не так ли?

— В те времена, Толстяк, чувство чести было более развитым. Когда рыцарь дрался ради глаз своей дамы, он отдавал себя полностью, король ты или нет!

— Сила есть — ума не надо, — вздыхает наш Талейран. — Эти оружейники не забивали себе голову дипломатией. Если бы я был сеньором, я бы позволил себя повалить, а потом бы добился у короля пожизненной пенсии по инвалидности. Он бы не смог мне отказать, потому что прекрасно знал, что это он выбил мне плечевой сустав или малую берцовую кость.

Чуваки хлопают себя по ляжкам. Никто, как Берю, не смог бы так разрядить атмосферу!

— У них был другой менталитет, — отрубаю я. — Как бы то ни было, король сразил несколько сеньоров в рыцарском костюме, покрашенном в цвета своей старой возлюбленной Дианы.

— Она всё ещё была на двадцать лет старше его? — бездумно спрашивает Б.Б.

— Всё ещё, моя ласковая. Ей было под шестьдесят, но Генриха Второго всё ещё тянуло к ней.

Блаженная улыбка мадам Берты свидетельствует о том, что впереди у неё ещё много счастливых лет.

— Я так думаю, — уверяет Бугай, — у неё были какие-то свои штучки. Пусть меня простит госпожа графиня, но мамаша Пуатье накачивала его кантаридом[119]. Или же у неё были какие-то рецепты в стиле блуждающей кисточки, или «дубль V» с пружиной.

Он молчит, но его лицо отягощают какие-то непристойные мысли.

— Ну и что же с этим дурниром?

— Генрих Второй хотел скрестить копья с английским сеньором, которого звали Монтгомери.

— Маршал?

— Нет, один из его предков, шеф шотландской гвардии короля. Удар был настолько сильным; что копьё Монтгомери сломалось, сорвав королевский шлем и пронзив глаз короля.

По моей аудитории пробежала дрожь.

— Наверное, оно ему мешало смотреть в замочную скважину, — сожалеет Величавый.

— Генрих Второй удержался в седле, и он прошептал «Я умер».

— Он себя представлял в опере. Опера всегда заканчивается тем, что какой-нибудь чувак целый час вопит, что он дал дуба.

— Только он больше не встал, чтобы поклониться публике. Его перенесли в спальню и послали за его доктором: Амбруазом Паре.

— А он был не промах, — восхищается Толстяк. — У него был врач, чьё имя дают улицам, это лестно.

— Это лестно, но неэффективно, Толстяк. Амбруаз Паре больше прославился тем, что был натурщиком у художников. Кроме того, он изобрёл лигатуру артерий, если верить тому, что о нём говорят; я это допускаю, но должен заметить, ему не очень везло с клиентами. Как вы сами увидите, никто из его знаменитых больных долго не протянул. Во всяком случае, Амбруазу Паре не удалось вытащить Генриха Второго из этого затруднительного положения. Средства, которыми располагала хирургия в то время, были явно недостаточны. Он пролежал десять дней в агонии и затем умер. Это было всё равно что выстрел из стартового пистолета для Катрин де Медичи. Эта почтенная вдова, которую отодвинули на второй план, осмеяли, унизили, наставили рога, взяла дело в свои руки. Когда я говорю «дело», я имею в виду королевство.

— Представляю, как ей хотелось выставиться в лучшем свете, — ревёт Ужасный. — Я так думаю, что Диане де Пуатье это не очень понравилось.

— Ещё бы! Катрин прогнала её со двора.

— Для Дианы, чтобы её гнали, это предел! — веселится Неисправимый. — И куда же она подалась? Наверное, в приют, учитывая её возраст! Она же была такой старой, а молодого короля для неё больше не нашлось, так что ей оставалось только одно: прямиком в Понт-о-Дам! На досрочную пенсию…

— Она укрылась в замке д'Ане´, где и закончила свои дни в воспоминаниях и молитвах.

Слышатся рыдания. Это Берти, всегда отзывчивая на сердечные дела. Она переживает драму Дианы де Пуатье. Держать у себя под боком короля, — когда тебе под шестьдесят, и так глупо потерять его — это грустно. Эта женщина могла производить впечатление, несмотря на возраст. Перед ней заискивали, её чтили. И вдруг в одночасье она оказалась на мостовой в своём Дворе Чести в Ане. И Диана де Пуатье в один миг превратилась в старуху. Смертельный удар копьём был для неё всё равно что мановение колдовской палочки. Концом для её власти и для её красоты.

После «Бредской разносчицы» и «Мэтра де Форж» Берта ещё не слышала ничего более печального. Приходится влить в неё бокал «Вдовы Клико», чтобы поднять ей настроение.

Графиня Скатолович расстроена донельзя. Она не желает, чтобы её оглушительный приём вдруг сразу скис. И тогда своим поставленным (на подшипники качения) голосом она умоляет меня продолжить. Все присутствующие тоже хотят продолжения. Понимая, что вечеринка даёт холостые обороты, музыканты зачехляют свои инструменты и подходят ближе, желая также приобщиться к великому санантониевскому знанию. Я делаю неплохой сбор, ребята! Какой наплыв народу! Если бы я знал, я бы поставил турникет на входе в салон. По десять рваных с носа, и я бы обеспечил себе будущее!

— Ко дню его смерти у Генриха Второго было четверо сыновей. Троим из них надлежало править. Школьники перечисляют этих четверых монархов в известном александрийском стихе.

Я декламирую нараспев:

— Генрих Второй, Франциск Второй, Карл Девятый, Генрих Третий! Можете проверить, полные двенадцать стоп. И если быть точным, можно даже сказать, что их пятнадцать, ибо из этой компании трое были настоящие стопоры в своём роде. После смерти Генриха Второго старшему из его отпрысков, Франциску, было всего пятнадцать лет. Художники той эпохи изобразили нам его в виде толстощёкого мальчугана с глазами, выразительными как у парижского полицейского. На нём какой-то странный головной убор, который напоминает лёгкую закуску. Особые приметы: он женился на Марии Стюарт.

— Тогда он, наверное, носил на голове омлет[120], — смеётся Весельчак.

Мы вежливо улыбаемся его остроте. Я продолжаю:

— Франциск Второй был хрупкого сложения. Как и его предки, он увлекался любовью и охотой. Но эти увлечения ему были не на пользу. Гнаться за оленем и жарить Марию Стюарт — эти два упражнения требовали здоровья. У Франциска его не было, и он умер скромно при всей своей известности. Он правил всего один год — с 1559 по 1560. За это время он мог бы сделать хотя бы одного ребёнка, но нет. Пока печатались его новые визитные карточки, он умер. Малышка Мария, которая не ладила со своей свекровью, умотала в свою родную Шотландию, где ей отрубили голову через какие-то двадцать пять лет.

— Один готов! — ревёт Хмурый.

— Да, — продолжаю я, ласково поглаживая бедро моей милой Аннушки. — Один готов! Когда старшенький отошёл в мир иной, его братец Чарли выложил свои карты. Его стали называть Карлом Девятым. Но ему всего десять лет, и маман Катрин берёт на себя регентство. Необычная женщина. В книжках её изображают в чёрной одежде, с одутловатым лицом и живыми глазами. Что-то вроде Полин Картон[121], только хуже. Это был ещё тот персонаж! У неё было довольно скромное происхождение для королевы, тёмный цвет лица, и она была совершенно лишена привлекательности, так что в самом начале её предназначением было рожать маленьких принцев, и она с этой задачей справилась.

— Ты так считаешь? — ухмыляется Берю. — Твои принцы склеили ласты один за другим, не иначе как они все болели миксоматозом![122]

— Короче! — продолжаю я. — Эта итальяночка была создана для управления Францией не более чем присутствующий здесь Берюрье для того, чтобы быть префектом полиции.

Толстяк детонирует, заведённый смехом публики:

— Твоё сравнение не катит, Сан-А! Только поставь меня префектом полиции, и ты увидишь, как я разгружу дороги! Во-первых, я введу запрет на автомобильное движение в Париже. Единственные, кому я дам разрешение, это самому себе и моим корешам. Во-вторых, за чертой города можно будет разыграть автомобильные номера, как в Национальной лотерее. Те, у кого будет крупный выигрыш, могут ездить все дни недели между тиражами, а другие — один день или час в зависимости от выигрыша. А те, у кого выиграет всего одна цифра, смогут съездить только на заправку. У меня бы появилось время обустроить дороги и стоянки, понимаете? В самом Париже мест предостаточно, но никто не решается. Представьте, что государство выкупит Галерею Лафайет, Прентан, Самаритен, Нотр-Дам, Гран-Пале, Палату депутатов и Сенат (от них меньше всего толку), Лувр и сады Елисейского дворца… Вы слышите? Если мы всё переоборудуем под гаражи, сколько же машин можно будет разместить, представляете? Десятки тысяч! Вот. Во вторую очередь я закрою Сену для судоходства. Хотите знать, что бы я сделал?

Мы хотим. И он излагает:

— Я бы вырыл канал от Шарантона до Аньер и слил бы туда всю воду. А в её русле я бы сделал дорогу, которая пересекла бы Париж с востока на запад! Широкую, обсаженную деревьями, вот это было бы здорово. А потом я бы очистил линию метро Порт де Клинанкур — Порт д'Орлеан, и я бы там сделал туннель для автомобильного движения.

Он хочет нам объяснить третью очередь своего проекта, но я прерываю его выступление.

— Катрин де Медичи точно так же решала большие проблемы, к примеру, для того, чтобы решить религиозные, она решила истребить протестантов.

— Надо же было как-то с этим кончать, — оправдывает Огромный.

Несколько протестантов, присутствующих на балу, возмущаются, но Берю уверяет их, что он остался бы при своём мнении, даже если бы вместо гугенотов она бы выпустила кишки католикам. Он считает, что, прежде всего, должен быть порядок. А для этого все средства хороши.

— В первые дни регентства, — говорю я, — у мамаши Медичи были добрые намерения. Она пыталась привлечь на свою сторону Мишеля де Лопиталь, ровного и терпимого человека. Но две большие семьи разрывали страну на части: Гизы, заклятые католики, и Бурбоны-Вандомы, ярые протестанты. И те и другие подливали масла в огонь. Это объясняет частые пожары, от которых страдала наша страна. Вот это и подстегнуло Катрин. В конце концов она слетела с педалей…

— С таким сыном, как Генрих Третий, — говорит Толстяк, — педалей ей было не занимать!

Все горячо обсуждают услышанное, кроме наших дежурных Генрихов Третьих, которые решили не высовываться после выходки Ужасного.

— Вот она-то и подговорила своего сына Карла Девятого нажать на кнопку святого Варфоломея. Когда нужно сделать какую-нибудь пакость и есть сообщник, она может показаться уже не такой пакостной, хотя бы и на мгновение. Карл Девятый сказал ОК. И резня началась. Сначала убрали адмирала де Колиньи, одного из предводителей гугенотов. Затем жажда убийства охватила солдат и народ Парижа. Такая фиеста — всё равно что твист: это заразительно. Ничто так не опьяняет, как запах крови. Наутро насчитали две тысячи трупов.

— Вот это да! Небольшая Хиросима в своём роде, — одобряет Берюрье. — Представляю себе резню!

— Но к ним добавилась ещё одна жертва, две тысячи первая.

— И кто же?

— Король. Бедного Шарло добили угрызения совести. Он, правда, пытался гнать веселуху, вот только если твоя совесть не отличается «персиловой» белизной, это сказывается на здоровье. Две тысячи смертей на твоих плечах, от такого груза подгибаются ноги, Толстяк. Король протянул ещё несколько лет и затем отправился к своему братишке в ту страну, где короны превращаются в нимбы.

— Ты меня смешишь со своими угрызениями совести, — говорит Толстяк. — Просто в этой семье лопались прокладки в головке цилиндров, вот и всё! И что, Карла Девятого тоже лечил доктор Амбруаз Паре?

— Тоже, как и его отца, и брата!

Толстяк встряхивает своей головой уставшего интеллектуала.

— Уж лучше бы они обратились к целителям. Голубиный-помёт-с-паутиной, конечно, не антибиотик, зато лучше дурного скальпеля.

Мы делаем перерыв-на-шампанское. Молодёжь комментирует исторические факты, о которых им было поведано. Прыщавый затаил на меня злобу и теперь делает попытку скомкать мне конец династии Валуа со своими пояснениями о Генрихе Третьем, но его никто не слушает. Нужно, чтобы говорил я, иначе пропадает весь шарм. Одна и та же песня, спетая Азнавуром и вашей консьержкой, это разные вещи, не так ли? Особенно, если у вашей консьержки красивый голос, и ведь песня-то одна и та же!

Старый, поеденный молью Генрих Четвёртый тихо спрашивает меня, успеет ли он сходить в туалет, перед тем как наступит его черёд. Я прикидываю в уме. Генрих Третий заслуживает того, чтобы о нём было сказано больше. Ибо этот миньон отметил своё правление.

— Идите, — говорю я строго, — но не исчезайте на века и, если вы там встретите Равайяка[123], сделайте вид, что не знаете его!

Через несколько минут группа вырастает вновь, словно пчелиный рой на ветке дерева. Графиня Скатолович сама находит сравнение. Она добавляет своим певучим и в то же время гремучим голосом:

— Мон шер-р-р-р ами, вы как пчеломатка в этом улье.

Сравнение вызывает смех у Берю.

— Послушайте, мамаша, — обращается он к ней, — не стоит называть комиссара маткой только потому, что он нам будет говорить про Генриха Третьего. Чтобы он — и стал двустволкой, это всё равно что божоле исчезло бы из продажи на винном рынке.

Небольшой антракт позволил всем, и даже каждому, подзарядить свой аккумулятор (или разрядить его по собственной нужде). Поэтому светящиеся и безмятежные лица повернулись к солнцу[124].

— Что ж, — говорю я, — этот жалкий и слабосильный Карл Девятый умирает после краткого правления, которое оставило в истории лишь мрачное воспоминание о резне, на которую его подначила мать. Его последними словами были слова сожаления. В ту минуту, когда он клал корону Франции на полку, ему мерещились жертвы святого Варфоломея. И все же он продолжает боготворить свою mother. Умирая, он произносит слово «мама». Так вот, эта старая злыдня Катрин, представляете, пользуется этим и вновь берёт на себя регентство.

— Она была чем-то вроде Бланки Кастаньетской, — замечает Толстяк. — Она исполняла обязанности, но выкидывала коники по пустякам и жрала в три горла.

— Точно, — соглашаюсь я.

— Эта старая карга, — продолжает мой товарищ, — если бы она не была королевой-матерью, занималась бы, наверное, продажей картин, ей-богу, она же была итальянкой!

— Возможно, Толстячок.

— В эпоху Возрождения, — заявляет субчик, чья образованность шагает гигантскими шагами, — картинная галерея была явно неплохим дельцем. Когда ты толкаешь Сен-Рафаэля, Титана, Фра-Дьяволо, Леона Завинчи и т. д., зашибить деньгу можно было играючи. Ты двигаешь холсты этих господ королям и Папам, не напрягаясь. Клиентура знатная, и она не торгуется, потому что платит налогоплательщик! В наши дни это, конечно, труднее, что бы там ни говорили. Надо сначала откопать настоящих художников и внушить публике, что они генитальные. И ещё надо разбираться с копировщиками. Пикассо тебе скопируют в момент, но попробуй сварганить Джоконду! Не хватит ни нервов, ни твоей коробочки с акварелью!

На этот раз ему аплодируют по-настоящему. Он этого заслуживает! Отдадим должное уму и здравому смыслу Берюрье. Он смакует овацию и властным жестом даёт знак продолжить повествование.

— Катрин де Медичи питала слабость к своему сыну Генриху. Она его называла «Мои глазоньки»! Поскольку вначале из-за очерёдности в семье ему не суждено было стать королём Франции, она подстроила дело так, чтобы его избрали королём Польши, пока трон был вакантным. Небольшой утешительный приз, одним словом! Когда какой-нибудь актёр остаётся не у дел в Париже, он начинает снимать фильмы в Риме.

— В общем, мамуля его баловала, — резюмирует Берю. — Заметь, Польшу ещё надо выдержать, особенно зимой.

— Во всяком случае, он стал королём, чего и желала старая Медичи. Но Генриха это не сильно вдохновляло, потому что он был безумно влюблён в Марию де Клев, принцессу Конде, и мысль о том, что с ней придётся расстаться…

— Стоп! — говорит Здоровый. — Надо бы подсветить. Генрих Третий, как всем это известно, и ты сам это сказал, был Санта-Лючия. А теперь ты говоришь, что он любил принцессу! Может быть, у неё были усы, у этой принцессы?

Я успокаиваю своего друга.

— Человеку свойственно становиться тем, к чему у него задатки, — философствую я. — Поначалу Генрих Третий демонстрировал ортодоксальные нравы. Он любил женщин и вёл себя в постели как настоящий мужик. Подтверждением является то, что он любил принцессу Марию. Его сердце разрывалось, когда он ехал править поляками. Но его счастливая звезда его поджидала. Как только он обосновался на новом месте, прибывает курьер от мадам его мамаши и сообщает ему о том, что его брат Шарло умер и что он стал королём Франции, пока играл в бильбоке в Кракове. Никогда ещё извещение о смерти никому не доставляло столько радости.

Он стал прыгать в своём зеркальном дворце с криками: «Мой брат умер, мой брат умер». Поляки испугались. Просто труба, согласитесь! Они едва оторвали монарха, а он уже собирается к своей матери! Генрих Третий вынужден был бежать из Польши тайком, иначе они бы его удержали силой, притянули бы к трону болтами.

— Это было бы свинством, — уверяет Берюрье. — Если тебе не хочется сидеть на троне, значит, не хочется, вот и всё!

— В общем, он несется во Францию во весь опор. Маман поехала его встречать в Бургуэне (Изер), небольшом городке, который славится своими булочками, а ещё тем, что там появился на свет мой знаменитый собрат Фредерик Дар. Следуют сердечные излияния, влажные поцелуи, фанфары, благодарственный молебен, банкет, фейерверк! Всё начиналось хорошо. Но вот через несколько дней, когда наш Генрих Третий уже предвкушал встречу по-казачьи (Польша всё же наложила на него отпечаток) со своей Марией, он узнаёт, что бедняжка умерла во цвете лет во время родов.

— Не может быть, — рыдает Берти.

Девушки неистово шмыгают носами. Весь салон в переживаниях. Флейтист из оркестра сморкается, как саксофон-тенор.

— И что? — холодно спрашивает Берю, который после комиксов в газете «Франс-Суар» стал нечувствительным к историям о несчастной любви.

— Бедный Рири упал как подкошенный. Все даже подумали, что он подвинулся рассудком. Мамаше Медичи было не по себе. Единственный, кто потирал руки, это герцог Алансонский, младший брат короля! Сверх всякого ожидания он уже видел себя королём Франции. Это было его мечтой! Видя, как все его старшие братья сменяли друг друга на троне, словно ветераны войны в кресле ресторана, где они собираются на ежегодный банкет, он твердил себе, что его очередь наступит рано или поздно, что это всего лишь вопрос времени. Он спал и видел эту корону. Не было никаких причин для того, чтобы коптить небо на запасном пути, без скипетра и без номера! Если бы понадобилось, он бы помог робкому провидению. Плеснуть мышьяка в супчик брата, это ни к чему не обязывает! Неврастения Генриха была очень кстати для Алансонского (который, кстати, прихватил титул герцога Анжуйского после восшествия на престол его последнего брата). Он сыграл карамболем, не дожидаясь своей очереди. Надо признать, для надежд у него было достаточно оснований. Наш Генрих дал течь со всех сторон. Вместо того чтобы управлять государством, этот чувак начал вышивать скатёрки. Вот только в шитье как раз Алансонский и был силён, он в нём преуспел, да что там, оно было его знамением! Катрин де Медичи, которая никогда не шила пелёнок, несмотря на её кучу детей, не могла опомниться. Она не знала, что делать, и заставила своего любимчика жениться, считая, что супруга — это именно то, что нужно для такого занятия.

— И он женился на гвардейском капитане! — мило шутит Толстяк.

— Вовсе нет, он отхватил себе Луизу де Водемон, прекрасную лотарингку, которую он заприметил перед командировкой в Польшу. Но малышка не смогла его удержать на прямой дороге. Едва женившись, Генрих предался самому чёрному разврату со своими миньонами. И начались мерзкие оргии, стиль клубничка, серьги в ушки, бильбоке. Короче, с тех пор, как Генрих Третий женился, он и стал королевой Франции!

Три Генриха Третьих стушевались в своём углу, как испуганные козочки, оттого что вдруг стали объектом столь пристального внимания. Самая хитрая из них засовывает свой бильбоке в штаны, где он будет чувствовать себя в грустном одиночестве.

— И кого же этот аллёрик брал на болт? — спрашивает Огромный. — Были ли при дворе кадры в его вкусе?

Берю не даёт мне времени на ответ и продолжает в едином говорливом запале:

— Вообще-то король пользуется всеми правами. И халдеи, и сеньоры, наверное, упражнялись в своих апартаментах, чтобы быть наготове, если вдруг король окажет милость кому-то из них. Вместо того чтобы качать свои дельтовидные мышцы по утрам, встав с постели, они играли в домашний бильбоке!

— Берю! — укоряю я. — Ты говоришь в присутствии девушек.

Но он качает своей благородной головой, в которой роятся свежие мысли.

— Я подумал обо всех этих прелестных герцогинях, которые вдруг оказались не у дел. Похоже, в этот период сильно упала рождаемость, не так ли? Оставались только работяги, кто ещё мог заняться любовью, как их папа, остальные должны были входить в диапазон, верняк!

Он смеётся.

— Да что там верняк, скорее в верзняк, так точнее! Не захочешь быть пажем в замке! Этот гамадрил их, наверное, переворачивал пачками!

— Катрин де Медичи портила себе кровь, — продолжаю я. — Тем более что её младший сын только что умер, а у Генриха Третьего не было наследников.

— Погоди, погоди! — вопит Мастодонт. — Ты говоришь, что её самый молодой шпрот только что двинул кони, это герцог Алансонский?

— Да, месье!

— Значит, он тоже был хилым? Я же говорил, что они все в этой семье подцепили миксоматоз! У их папаши Генриха Второго явно были долгоносики в яйцах. Или же старая Катрин завезла неаполитанский вирус. Из всей этой компании, если посмотреть, только Генрих Третий отличался здоровьем, получается, что хали-гали продляет жизнь мужикам!

— Мужик, это не совсем точное выражение, когда речь идёт о нём, потому что он был неспособен кого-либо произвести на свет.

— Ты что, шутишь, Сан-А? Кого он мог произвести на свет, твой монархический Шарпини? С аджюданом жандармерии у тебя мало шансов победить на конкурсе на самого красивого ребёнка Франции. Тут нужна женская рабсила. А как же Луиза? Доводила себя до сияния с помощью крема «Чёрный лев» или с Лизой?

— Она смирилась, Толстяк.

— Это не занятие, — уверяет учёный-муж-Берюрье. — Нет, смирение — это не занятие. И что он ещё сотворил, твой королевский педик?

— Пока он занимался своими скачками, Францию разрывали на части католики и протестанты. Герцог де Гиз с одной стороны и король Наваррский — с другой; звон стоял со всех сторон, шпаги не ржавели. Хотя Генрих Третий и был католиком, он больше благоволил Генриху Наваррскому, чем Генриху де Гизу. Король Наваррский был приятным малым, с чистым сердцем. В общем, он был лояльным! Кстати, мы скоро будем говорить и о нём. Тем временем герцог де Гиз мечтал сыграть свою партию и надеть корону. У него были смягчающие обстоятельства. Когда идёт рубиловка из-за короля, который вышивает крестиком и спит с господами из своей свиты, у тебя появляется естественное желание занять его место. Но Генрих Третий, прознав о заговоре, опередил события и приказал убить Гиза в Блуа. Что стало находкой для историков и телепостановщиков! Это убийство — один из кульминационных моментов истории, как по драматизму, так и по своим последствиям. Передняя в Блуа с вооружёнными людьми, которые прятались в портьерах! Герцог, прошитый шпагами, король, появившийся сразу после того, как было совершено убийство, и шепчущий: «Какой он большой», это тоже стало частью французского фольклора. Продаётся хорошо. Пользуется спросом в Эпинале[125], на радио, в кино ив книжных магазинах. Кстати, на радостях всё время забывают одну деталь: ещё одно убийство на следующий день, кардинала де Гиза, брата предыдущего. Ах, когда Генрих Третий откладывал в сторону свою канву и занимался хозяйством, ему не нужно было ждать телекса-сводки, чтобы заключить сделку! Он мог решить дело двумя ударами шпаги. Вообще, короля узнаёшь по его решимости. Ибо, несмотря на внешние данные, он всё же был из породы великих самодержцев. У него был размах, класс, воля настоящего монарха.

— Только он вязал крючком, — немилосердно заключает Берю. — Что бы ты ни говорил, а власть и волшебная дудочка — это несовместимо.

— Наоборот. Народ чуть было не восстал. Ему надоели эти мерзости и затягивание гаек. В Панаме становилось особенно жарко, как всегда. У парижан кровь горячая. Генрих Третий укрывался в альковах Блуа и не знал, какому богу молиться. Вот тогда-то Генрих Наваррский ему и предложил объединиться, чтобы успокоить королевство. Радуясь удаче, Генрих Третий согласился. Временно помирившись, свояки двинулись на столицу.

— И всё прокатило? — спрашивает Ненасытный.

— Не для Генриха Третьего. В Сен-Клу к нему однажды пожаловал монах Жак Клеман, у которого было рекомендательное письмо в одной руке и кинжал в другой. В то время как король читал письмо, Жак Клеман его заколол. Этот тип был недалёкого ума. Члены лиги, бывшие сторонники Гизов, совсем задурили ему голову, даже заставили его поверить, что благодаря некоторым мазям, которыми натирали его тело, он стал невидимым. У Жака Клемана серое вещество явно было в дефиците. Во всяком случае, он заколол короля. Вжик! Прямо в живот! Причём ножичек был маленький, как зубочистка, он рассмешил бы даже бойскаута. Генрих Третий до конца остался верен себе. «О противный! — воскликнул он. — Он меня убил!».

Берю, разумеется, зубоскалит.

— Как его пахан, короче! Папаша схлопотал черенок от метлы в шнифт и кричит, что он умер, а сын получил перо в копилку для рагу и объявляет, что его убили. В те времена любили пафос! Они уходили на тот свет красиво, с финальной арией. Если бы Балуаз-Ви застраховала эту б… семейку, она бы прогорела. Прямо эпидемия какая-то! Ритуальные услуги не успевали отпрягать свои катафалки! Всегда был ещё один на подходе. К счастью, лошади могут спать стоя! И что же, он так и умер от кесарева?

— На следующий день. Но прежде он назначил Генриха Наваррского своим преемником. Это было концом династии Валуа, этих господ из шестнадцатого!

— Они жили в Лувре? — волнуется Берю.

— Да, это было их основное местожительство, а что?

— Тогда ты сыпешь лапшу, Лувр не в шестнадцатом!

— Я тебе говорю о шестнадцатом веке, Толстяк, а не о шестнадцатом округе!

— Извиняюсь, — оправдывается Берюрье, — ошибочка вышла.

Он размышляет и делает гримасу.

— В итоге кроме Франциска Первого, который поддержал литературу и искусство, эти Валуа не стоили и глотка сидра! Взять последнего, раз уж мы о нём говорим, что он сделал, пока правил? Ни хрена! Поубивал таких людей, как Гизы, но они и сами бы умерли без его помощи, рано или поздно.

Поскольку я ничего не говорю, прыщавый вворачивает своим противным голоском:

— Он начал строительство Нового моста! Он ввёл новый календарь 10 декабря 1582 года, и он построил монастырь Сен-Бернарден для монахов.

Берю это не впечатляет. Ни на грош.

— Слушай, приятель, — говорит он месье Шампанскому-с-Факультета, — если это всё, чем он украсил свою родословную, твой Генрих Третий, не стоит нам раздувать историю. Потому что рядом с ним Венсан Ориоль[126] сделал больше!

Дополнительный материал:

И гонец Берюгиз удостоился чести

Камеристка быстро вошла в покои королевы-матери. Катрин де Медичи в это время вскрывала королевскую почту с помощью пара, прежде чем вручить её новому королю Генриху. Она подняла голову и нахмурилась.

— Ма ке, моя милая, я вас узе просила быть посдерзанней! — упрекнула флорентийка.

— Мадам, — пробормотала камеристка, — у нас большое несчастье.

С восхитительным спокойствием Катрин сняла свои очки. С тех пор как она обосновалась в этом французском дворе, она пережила столько «больших несчастий», что в конце концов к ним привыкла. Когда ваш молодой супруг вам наставляет рога со старой каргой на глазах у всего народа, когда он трагически погибает на турнире, когда ваши дети складываются в ящик один за другим, словно кегли, и когда одним вечерком вы устраиваете резню святого Варфоломея, вы становитесь нечувствительной к тяжёлым ударам.

— Parlate![127] — спокойно повелела королева-мать.

Она с горечью подумала о том, что период спокойствия (воплощение земного счастья), который она пережила, теперь для неё закончился. Она была рада увидеть вновь своего любимчика Генриха после того, как он навсегда скрылся в польских холодах; и ещё приятнее отдать ему эту корону Франции, которая шла ему лучше, чем та, другая.

— В Лион[128] прибыл гонец от монсеньора принца Конде…

— Уно гонеццо? — повторила Катрин де Медичи.

Камеристка протянула пожилой женщине опечатанный конверт…

Королева-мать повертела его в руках, чтобы убедиться в целости печатей.

— Откуда вы знать о большом несчастье? — проворчала она.

— Потому что посланник объявил мне эту ужасную новость! Мадам принцесса Конде умерла родами тридцатого октября.

Катрин де Медичи очень удивилась. Не смерти Марии де Клев, принцессы Конде, а тому, что её муж мог её оплодотворить. Наконец, преодолев это чувство неверия, она стала думать о своём бедном Генрихе, который питал к покойной нежные чувства и который будет сильно опечален в то время, как страна украсилась флагами в его честь.

Она сорвала восковые печати и пробежала глазами пергамент. В нём действительно сообщалась печальная новость острым и неровным почерком. Флорентийка вздохнула трижды и отослала горничную сухим движением руки. Оставшись наедине с ужасным письмом, она стала думать о том, как она объявит это несчастье своему сыну. Наконец она взяла конверт и пошла в королевские покои, решив, что там будет видно.

Генрих Третий был занят тем, что играл партию в «дупел»[129] с одной из камеристок матери. Он улыбнулся Катрин, вошедшей в его комнату.

— В чём дело, матушка? — спросил король, стараясь не показывать нетерпения.

— Почта, мои глазоньки, — ответила немногословно флорентийка, положив ужасное письмо на мебель эпохи Ренессанс, самую что ни на есть подлинную.

Затем она удалилась на цыпочках, не желая видеть страдания бедного мальчика.

Некоторое время спустя королевская стража, которая стояла на часах перед дверью, услышала слабый крик и шум падения.

Она бросилась в спальню короля и обнаружила последнего лежащим на паркете со скрещёнными руками, при этом в одной руке было зажато извещение о смерти.

* * *

Несчастный Генрих Третий жалобно стонал в своей постели с колоннами, колотя по ним, когда печаль сменялась бешенством. Иногда боль переходит в гнев. Человек, измученный судьбой, восстаёт против неё.

— Успокойтесь, мои глазоньки, — умоляла Катрин, промокая тонким платочком королевские слёзы. — Успокойтесь, ради бога[130]. Король должен быть сильным и переносить несчастья с гордо поднятой головой.

Король Франции и Польши икнул.

— Как я могу держать её гордо поднятой, эту бедную голову, если она наполнена свинцом моего отчаяния[131]. Ах, будь проклят этот ужасный Конде, который посмел сделать беременной мою возлюбленную.

— Она была его супругой, — привела в качестве возражения Медичи, которая любила опираться на логику.

Бедный Генрих ругал принца Конде и клялся, что оторвёт ему орудие преступления собственными руками. Поскольку он перешёл к грубостям и от его воплей начали лопаться оконные стёкла, Катрин де Медичи проворчала.

— Думайте, что хотите о Конде, сир, но выражайтесь лилиями!

Эти слова несколько успокоили Генриха Третьего.

— Кто мне расскажет, как бедняжка отдала Богу свою прекрасную душу? Этот ужасный пергамент извещает о её смерти, но он не даёт никаких подробностей… Ах, это ужасно! Это невыносимо! Это…

— Я думаю, — отрезала флорентийка, — что гонец, который принёс письмо, сможет дать вам эти сведения. Должно быть, он ещё не уехал.

Сказав это, она послала лакеев за гонцом.

Последний явился вскоре с отёкшими от сна глазами. Пока король плакал, он пытался набраться сил. Смерть Марии де Клев истощила их обоих, только каждого по-своему.

— Как твоё имя? — сурово спросил Генрих Третий, сдерживая рыдания.

— Берюгиз, сир.

И гонец думал при виде этого красивого и опустошённого несчастьем лица, что этот сир был бедным и даже очень жалким сиром.

Генрих Третий разглядывал своего собеседника с возрастающим интересом. Перед ним стоял молодой человек атлетического сложения с правильными чертами лица и стройной талией. Икры у него были красивой формы, подбородок дерзкий и глаза живые. От усталости у него осунулось лицо, но это придавало ему романтизма. Глядя на его симпатичную и мужественную физиономию, король испытывал странное чувство, но не мог понять его природу.

— Мадам моя матушка, — пробормотал Генрих, повернувшись к Катрин, — этот человек мне кого-то напоминает, и я не могу понять, кого…

— В самом деле, — признала королева-мать, — мне его лицо тоже знакомо. Я полагаю, что ты был прислугой принцессы, мой мальчик? — спросила она у гонца.

— Да, мадам. Я всегда был при ней. Перед тем как она вышла замуж за монсеньора принца Конде, я уже состоял при её почтенном отце…

Слёзы появились на его ресницах и полились по щекам, припудренным пылью больших дорог. В простых, но сильных выражениях он рассказал о юности Марии, о её мечтаниях в большом, пустынном и не всегда холодном парке замка… Он рассказал о том, как юная красавица вздыхала по герцогу Анжуйскому, когда он уехал в далёкую Польшу, и какую радость испытала бедняжка, когда узнала о его возвращении.

— Ах, милый ангел! — воскликнул Генрих. — Ах, бедная моя голубка!

И слёзы полились так, что в конце концов мадам мать короля, не выдержав этого половодья, покинула спальню, дабы не видеть всего этого.

А Берюгиз в это время думал, что только великий король мог так оплакивать свою любимую, потому что он был добрым и чувствительным.

Внезапно Генрих прекратил рыдать и застыл. В его глазах было потрясение.

— Я знаю! — произнёс он голосом медиума. — 51 знаю…

Из почтения Берюгиз не стал задавать вопросов своему королю. Слова у великих полны тайн, о которых ему не дано было знать.

Генрих Третий трепетал всем своим телом.

— Он похож на неё! — прошептал он. — Он похож на неё!

В своём простодушии Берюгиз не понял, что слово «он» относилось к нему.

— Твоя мать была прислугой у родителей Марии, не так ли?

— Да, сир, она была кастеляншей.

Король был ошеломлён этим ярким открытием: гонец был похож, как… брат на его умершую любимую. Вне всякого сомнения, он был внебрачным ребёнком отца Клев, который всегда был лёгок на подъём в этом деле.

Убитому горем Генриху почудилось, что перед ним стоит сама Мария. Он бросился на Берюгиза и, сжимая его в объятиях, начал страстно целовать.

— О моя милая! Мы снова вместе!

Берюгиз опешил, но не посмел оттолкнуть монарха.

Он, не моргнув, позволил себя целовать и ласкать, а также дал себя увлечь в постель с балдахином (той эпохи), и если то, что последовало, не во всём ему было приятно, он утешал себя тем, что не каждому выпадает, чтобы король Франции называл его «Моя любимая женщина». Но ещё больше, чем всё остальное, его удивило то, что король называл его «Марией» во время их общего исступления. Поэтому по окончании церемонии Берюгиз осмелился внести поправку, которая ему казалась желательной.

— Меня зовут не Мария, а Селестен, сир, — прошептал он.

— Неважно! — сказал тот. — На одно мгновение ты для меня был Марией, и только это имеет значение!

Он был задумчив, он только что открыл дорогу к счастью, которая была ему неведома до сей поры. Это счастье смягчало боль и открывало перспективы в будущем. Он улыбнулся своему невольному открывателю.

— Я тебе запрещаю возвращаться в дом этого противного Конде, мой цветок, — сказал он Берюгизу. — Отныне я намерен держать тебя при себе.

— Я очень рад, сир, — сказал бедный гонец, едва удержавшись от гримасы.

Король ласково похлопал его по крупу.

— С этой минуты я желаю, чтобы меня называли не сир, а «ваше величество» — постановил Генрих Третий, слегка манерничая, — так женственнее![132]

— Как пожелает ваше величество, — сказал Берюгиз.

И он вышел, пятясь, что было самой элементарной осторожностью!

(Отрывок из «Великих минут великих королев» маркиза Кипрана Дюрона)

Десятый урок:

Генрих IV. Его жены. Его «курица в котелке»

Уже так поздно, что настенные часы не смеют бить. С ловкостью и грацией я смотрю на свои наручные и вижу, что Бодлер был прав, когда писал: «Уже позднее, чем ты думаешь».

Я отвешиваю поклон графине Скатолович и прошу позволения вернуться в свои пенаты.

— Уже? — удивляется молодящаяся старая мышка. — Даже не думайте!

Вы, наверное, заметили, что в этой фразе ей не удалось раскатать «р», потому что их там не оказалось.

Собрание протестует. Один козёл говорит, что он хочет исполнить танец на ковре, но девушкам история Франции ближе к сердцу, чем персидские мотивы, тем более что её читает их любимый Сан-Антонио. Так что они посылают его в болото (первая дверь в конце коридора) и умоляют меня рассказать им ещё о Генрихе Четвёртом.

Я говорю, что это надолго, потому что об этом короле надо сказать очень много. Но старый плешивый Генрих Четвёртый, который спрашивал у меня разрешение привести в ажур свой мочевой пузырь, кричит, что так не честно. Не желая показаться кидалой в глазах этого ископаемого, я соглашаюсь рассказать о судьбоносном правлении короля, без которого бульонный кубик[133] вряд ли появился бы на свет.

Я окидываю взором фронт боевого построения войск, чтобы определить степень их свежести. Берта вновь заснула, на этот раз беспосадочно. Её Мишлен хлопает моргалами, готовый последовать её примеру. Сомневаюсь, чтобы он был способен слушать мою лекцию, и меня это огорчает, потому что когда ты начал предприятие такого масштаба и такого дальнего прицела, мысль о том, что тебе придётся исполнять на бис главные арии, выбивает почву из-под ног.

Я наклоняюсь к нему и дую в ухо с такой силой, что можно было бы прочистить самую засорённую раковину. Толстяк подпрыгивает и суёт мизинец в раструб. Он трясёт им и возмущается таким обращением.

— Пристегни ремень, Толстячок! — говорю я. — И подопри свои ресницы спичками, мы подошли к Генриху Четвёртому.

Джоконда хватает (мушкетёрское) запястье соседнего с ним д'Артаньяна, чтобы взглянуть на его часы. При этом он его выворачивает и делает ему вывих. Слышатся вопли пострадавшего, чьё предплечье теперь напоминает сломанную веточку.

— Без двадцати четыре! — мирно сообщает Толстяк. — Уже поздно травить про Генриха Четвёртого, Сан-А. Уж лучше я возьму свою жёнушку под руку и скажу «чао» мадам графине. Завтра я еду на рыбалку, потому что у меня разрешение ловить линей у моего друга Флюме, реставратора. Вы знаете, что такое линь? Он назначает рандеву, как дантист. После девяти утра клюнуть могут только шальные, остальные уже вернулись с охоты на червей. Так вот, разрешение даётся только на один день. Судите сами!

Он толкает свою благоверную. Слониха падает со стула, и мы спешим поднять её и обработать ей ушибы.

— Слушай, Толстяк, — возмущаюсь я. — Я только что обещал Генриха Четвёртого почтенной публике, и я сдержу слово. Только не рассчитывай на то, что я тебе потом дам второй сеанс.

Берю думает, трёт глазенапы, смотрит на Берту, которая на три четверти загазована, и шепчет:

— Если ты даёшь Генриха Четвёртого в таком тоне, я обойдусь без него. Я жил до этого дня, и буду жить после. Тем более что про него я кое-что знаю.

— Да ну?

Берю выставляет мизинец, которым можно накрыть пятифранковую монету, и декламирует:

— У него был министр, которого звали Сюлли Прюдом, он любил рагу в кастрюле и был убит в Гайяке.

Общий смех подтверждает несовершенство его знаний. Он маскируется в своё платье и в своё достоинство, поправляет доспехи коннетаблю и собирается уйти.

Девственницы обступают его. Одна плутовка, смуглая как Андалузия, обвивает руками его зоб.

— Нет, нет, нет! — распевает она. — Вы не уйдёте!

От этого его маятник начинает двигаться. Берю набрался, но остаётся покладистым, такой он. Он переводит свой студенистый взгляд на малышку (одетую под Агриппину).

— С такими усами вы меня просто обезоружили, — признаётся он нежному ребёнку, у которого тут же опускаются веточки.

Берю толкает своего коннетабля в кресло, которое тот только что покинул.

— Хорошо, — соглашается Феномен, — но только про Генриха Четвёртого, а потом я сваливаю: мне нужно готовить удочки.

— На чём я остановился? — спрашиваю я.

Я слегка плыву; дым, большое количество сказанных слов, шампанское — от всего этого мутнеет серое вещество.

Берю объясняет:

— Генрих Третий схлопотал тесак в брюшную полость и сложился в ящик. Но перед тем как отъехать в Пер-Лашез, он сказал, что его подменит король Лазарский. Вот на этом ты и слил.

— Спасибо, — говорю я. — Таким образом, Генрих Наваррский наследует трон у Генриха Третьего. Он и так уже правил с акцизной маркой Генриха Третьего. Он был Генрихом Наварры, а теперь стал Генрихом Четвёртым Франции. Как ни гляди, а это повышение. Начинается великая династия. Но он начинает плохо, ибо, не будем этого забывать, Генрих Четвёртый — протестант. Вот только во Франции ещё не было королей-протестантов, и народ даже не хотел об этом слышать. Битва, затем другая (в частности, в Иври-ля-Батай[134], который в то время назывался Иври-де-Лэр).

Противником Генриха была всё та же б… Лига. На этот раз, когда Гизов уже завалили, во главе разъярённых лигёров стал Майенн.

— Это были крепкие ликёры, — замечает противный Берю.

Никто не смеётся. Он запустил каламбур, а в ответ — молчание. Он дёргает волосок из носа, чтобы пустить слезу, подхватывает её проворным языком и делает мне мимику, чтобы я продолжал.

Я подчиняюсь.

— Генрих Четвёртый — это приятель Истории. Когда его вспоминают, сразу же поднимается настроение. Его личность излучает тепло и дружелюбие. К тому же он грязный, и от него разит чесноком, что его делает ещё человечнее.

— А правда, что у него была белая лошадь, про которую всё время спрашивают, какого она была цвета? — волнуется Ужасный.

— Точно, Толстяк.

— Ему не стоило влезать на белую лошадь, — заявляет в категорической форме мой друг.

У него требуют объяснений.

— Подумайте сами, — говорит он. — Если Генрих Четвёртый был грязным, на белоснежном унитазе он должен был казаться ещё грязнее; белый цвет такой предательский!

Мы принимаем его аргументы.

— В течение двух лет, — повествую я, — продолжаются жестокие схватки между гугенотами и католиками. Католиков было больше, но у гугенотов был Генрих Четвёртый. Такой предводитель, как он, поднимает дух. А дух — это нерв войны наряду с деньгами. Тугриков беарнцу не хватало, но мужество он раздавал бесплатно во время завтрака. «Собирайтесь к моему белому султану! — говорил он своим бойскаутам. — Вы его всегда увидите на тропе чести».

— Явно твой наваррец был неравнодушен к белому цвету, — усмехается Пухлый.

— Таким образом, религиозная война продолжалась с переменным успехом, если использовать принятое выражение. То католики брали верх, то протестанты. Генрих Четвёртый одержал победу в Иври и в Арке, но это были только кажущиеся победы. На самом деле он недостаточно силён, чтобы воспользоваться ими, и он топчется перед воротами Парижа, не будучи в силах взять город. И тогда англичане предлагают ему помощь в обмен на де Кале, который не давал им покоя, но он отвергает их предложение с возмущением. Генрих был патриотом. Гугенот, но прежде всего француз. Можно ставить друг другу банки, но не крошить территорию. Через два года после этой разборки он играет парижанам сцену «Я вас понял» и меняет религию. Такого финала никто не ожидал. Все просто вошли в столбняк. И в Париже началось ликование, ибо он стал объектом народной любви, это неоспоримый факт. Некоторые мужики просто созданы для славы, и им достаточно появиться, чтобы обворожить; тогда как другие могут выкрасить свою Вандомскую колонну в зелёный цвет, вставить себе в задницу двенадцать павлиньих перьев и декламировать тираду из «Сида» или стансы Софии, и не обратить на себя никакого внимания. Все знали, что беарнец был мужик реальный. Он не был педиком! Его не хотели, потому что с религией не шутят, но в глубине души они к нему тянулись.

— И к тому же, — замечает Берю, — в те времена телик был не у всех, насколько мне известно. Для того чтобы поднять свой рейтинг, он не мог толкнуть базар в конце года или сделать обращение к народу под звуки «Марсельезы». Ему приходилось всё делать самому. Прямиком с завода к потребителю. Дольку чеснока вместо микрофона, и гоп, нате вам! Работай, Рири!

Мы смеёмся.

Мы перестаём смеяться.

Я продолжаю:

— Он объявляет своим друзьям гугенотам, которые слегка оторопели от его решения, что «Париж стоит мессы», и получает крещение в Сен-Дени от епископа де Бурж. Вот это была фиеста конца века! Профессиональные историки говорят, что всё напоминало свадьбу: король Генрих женился на Франции!

Берю рыдает. Переживание в четыре часа утра сдержать невозможно! И потом, надо признать, что картина улётная, и она вам ударяет в голову. Незабываемо это аллегорическое полотно с беарнцем, который женится на Марианне. Цветы и корона! И драгоценности рекой: что ни наденешь — не хочется снимать! И перед глазами встаёт картина с папистами и кальвинистами, которых объединило одно братское чувство; они сдают в бутафорию свои шпаги, свои Библии и кропила и раскрывают объятия. Им надоело вешать друг другу ярлыки, и они стали обвешивать друг друга гирляндами. Ты мне люб таким, каков ты есть, крещёный ты или нет. И слава Генриху, который нашёл в себе волю бросить крупинку соли в пресную купель! Мерси, месье Мегало! Вот это благородство! О, далеко не все оценили этот поступок, многие говорили, что это незаконно, что всё только для виду, что это всего лишь маскарад, дешёвый трюк. Все понимали, что на самом деле Генриху были до лампады все эти причащения, и всё, что его интересовало, — это ключи от Парижа. Ему надо было войти в него через Церковь, как некоторые лионцы идут в бордель через церковь Сен-Низье. Ну и что с того? Внешне-то всё выглядело пристойно, не так ли? Папа Клементий Восьмой, которого члены Лиги подговорили, немного тянул с признанием крещения. Но в конце концов всё вошло в свою колею. Испанцы, которые были на стороне Лиги, лопухнулись. Этим кабальерос пришлось засунуть свои рапиры в ножны. Если ты его не хочешь, я его спрячу в сутану! Нах Мадрид! Каудильо — слишком тяжёлая ноша!

Как только он был коронован (на этот раз не в Реймсе, а в Шартре), Генрих Четвёртый взялся за работу. Ему уже было за сорок, и он был солидный дядя. Он засучил рукава и начал убирать поле боя, как подметают серпантин и пробки от шампанского после бала.

Довольно спорить о том свете. Католик ты или протестант, Господь, в конце концов, сам разберётся. Он сам решит, где праведники, а где отстой, где искренние, а где Тартюфы, где добрые, а где злые. Под какой бы этикеткой ты ни врезал дубаря, он сам выберет, кого посадить по правую руку! Это он рассаживает за столом там, наверху. Он не любит, чтобы его людишки убивали друг друга от его Имени. Боевые хоругви, кропила в виде дубинки, винные воронки для отпевания, мышьяковистая облатка — Иисус никогда об этом не говорил. Он никогда не позволял носить себя в паланкине, или окуривать ладаном, или надевать себе на голову фигурный торт с украшением от Картье! Он никогда не собирал пожертвований! Он никогда никому не давал леща, этот сынок Верховного Бородача. Он был просто человеком, этот боженька. Может быть, ему удавалось ходить по воде, потому что в Красном море полно коралловых рифов. Если он и воскресил Лазаря, то, может быть, потому, что у того был лёгкий сон; и я думаю, что он смог накормить весь народ хлебами, потому что за ним ехал интендантский обоз, вас не устроит такое? Вы и вправду не можете обойтись без этой ханжеской магии? Вам необходимо какое-то дежурное чудо? Олимпия или лондонский Палладиум — в том, что касается трюков, вам этого мало? Вы не можете принять эту поразительную мысль о том, что на нашем декаденствующем шарике, полном мерзавцев и дерьма, однажды появился просто хороший человек? У него над головой был неоновый ореол, но он есть в каждом магазине. Он торговал любовью, надеждой, прощением, терпимостью. Он много не просил за свой качественный товар: улыбку, обещание. И прощал всех, кто кричал ему: «Мать твою!», когда он давал им пищу!

Но я увлёкся. Мы говорим о Генрихе Четвёртом. Или, точнее, об этом самом Генрихе Четвёртом, которого помазали втихаря и который приступил к исполнению своей королевской работы. Наконец-то мы получили кого-то нормального. Чистого. Того, кто не пользовался удобным случаем, чтобы купить себе Джоконду или свести личные счёты. Король, который не считал, что он вылез из задницы Юпитера, и который полагал, что ему дана власть, чтобы делать своему народу добро. Он хотел, чтобы французы жили без войны; чтобы у них была жратва и спокойная жизнь. Его министры, не считая Сюлли´, были не монсеньоры де Монжо, а чуваки из несортированного материала, которых звали Белльевр, Сийри´, Виллеруа´ или Жанен, как ваши кореша по работе или как тот месье, который каждое утро пробивает дырку в вашем билетике метро. С ними он оживляет промышленность, оздоровляет финансы, организует торговлю. Этот новый Генрих не играет в бильбоке, он выращивает шелковичного червя. Он кладёт конец религиозным страстям, выпустив в свет Нантский эдикт.

— Который ещё называют эдиктом Дырдюжо, не так ли? — перебивает Ужасный.

Я пригвождаю его долгим, уничтожающим взглядом.

— Спи спокойно, Пузырь, время для твоих глупостей закончилось.

И снова принимаюсь петь панегирик своему приятелю Генриху.

— Он строит! Он организует! Благодаря ему появляется самая большая площадь в мире, площадь Вогез. Он хочет, чтобы все были сыты. Он провозглашает курицу в кастрюле.

— Это его надо было назвать Годфруа де Бульон[135], — иронизирует Остроумный.

Но Сан-Антонио продолжает в самом благородном из упоений:

— Он хотел быть отцом народа, и он им стал. Не как полковник, отец своего полка, а как настоящий глава семьи, который печётся о благосостоянии своих чад.

Я опорожняю бокал, поднесённый чьей-то заботливой рукой.

— А теперь, друзья мои, я отвечу на вопрос, который мне задаст либо наш дежурный Берюрье, либо кто-то из вас: «А как было с личной жизнью короля Генриха?» — спросят меня.

— Именно так, Жак, — метко отвечает Берю.

— Что ж, поговорим и об этом. И не будем бояться слов. До сих пор мы видели, что за редкими исключениями у королей был один общий пункт: они любили это дело. Генрих Четвёртый не стал нарушать традицию и даже улучшил показатели на аттестованных матрасах. Мы знаем, что ему принадлежит много крылатых слов, и в отношении аппарата-с-самонаводящейся-головкой он однажды сказал одному из своих приближённых: «До сорока лет я думал, что это кость». Фраза может показаться нескромной, но зная честность этого короля, можно делать соответствующие выводы. Кстати, его производственный график ярче всего подтверждает обоснованность его слов. Этот немытый молодец с запахом чеснока и шкварок, от которого к тому же несло как от козла, запустил столько курочек в кастрюлю, что сбрендишь, пока будешь составлять их полный список. Ни один монарх до него не входил так непринуждённо в спальни молоденьких девушек. Заметьте, что он оставался джентльменом и впоследствии женил на них своих приятелей, заботясь о том, чтобы сохранить им честь после того, как сокрушал их целомудрие.

Но давайте остановимся на официальном аспекте его сентиментальной жизни. Когда он был молодым королём Наваррским при дворе своего кузена Карла Девятого, последний женил его на своей сестре Маргарите де Валуа. Вместо этого имени ей больше подошло бы Мария-Раскладушка.

В линии дочерей Франции было немало легкомысленных девушек, но ни одна из них не была такой потаскухой, как королева Марго! Её тёзка Маргарита (которую звали Бургундской, так же как и улитки), несмотря на её проделки в Нельской башне, даже сравниться с ней не может. У Марго был пожар между ног, и она прожила свою жизнь в поисках огнетушителя, который мог бы его погасить. Её сексуальный аппетит был настолько неуёмным, что она добралась даже до своих братьев! Это шокирует, но, согласитесь, это даёт размах её темпераменту. Цырва пропустила через себя всю свою семью, своих друзей, прохожих, охрану и даже своего мужа, хотя их брак был устроен по политическим мотивам (надо было остановить религиозные войны, соединив католичку с протестантом). Настоящая мухоловка! Ловушка для самцов! Все были возмущены: и её кровосмесительные братья, и её мать Катрин де Медичи. Единственным, кого не интересовали её проказы и кого они как раз должны были волновать, был её супруг.

Генрих Наварский был справедливым. Он наставил рога такому количеству мужей, что вполне мог позволить себе быть рогоносцем, в свою очередь. Я даже допускаю мысль, что он восхищался буйством своей Маргаритки. Он себе выбрал партнёршу по своему размеру. Вдвоём они устроили настоящую постельную баталию. В их окружении просто невозможно было остаться целомудренным, даже если у тебя трусы из легированного чугуна.

Некоторое время всё шло хорошо. А потом однажды Генрих Третий, который пришёл на смену своему брату Чарли, закатил скандал по поводу шалостей Марго и прогнал её со двора. Генрих Наваррский решил, что не стоит быть ещё большим роялистом, чем его предшественник. Он отпустил поводья ещё и потому, что его жена была бесплодной. Так что Марго перевезла свою паяльную лампу для крайней плоти в место ссылки. Но её это не сильно огорчило. Поскольку у неё всегда могли побывать в постели один-два мужика за ночь, большего ей и не требовалось.

Пока она громила провинцию, Генрих закрутил бурную любовь с Габриель д'Эстре. Когда Наваррский стал королём Франции, его фаворитка думала только об одном: стать официально королевой, которой она уже была негласно. Для этого, конечно же, надо было расторгнуть брак с Маргаритой. Важная деталь: Папа ничего не имел против этого бывшего протестанта.

Вот только Сюлли, добрый Сюлли, верный друг и мудрый советник короля, заартачился. Он не видел ничего хорошего в этом браке. По его мнению, он мог привести к большому геморрою позже — в момент наследования престола. Красотка Габриель уже имела детей от Генриха, но, разумеется, не аттестованных и, следовательно, не могущих унаследовать престол и которые однажды захотят сделать нехорошо тем, у кого родословная идёт от этого союза. Сюлли не хотелось такого наворота для страны, вымя Франции его заботило больше, чем сиськи д'Эстре. Генрих был весь в сомнениях. Скорее всего, он не послушал бы мнения своего министра, потому что у Габи были другие аргументы, и она их не в ушную раковину шептала, вот только она умерла одним прекрасным утром от отравления. Нет, не грибами, а лимоном! Надо сказать, что лимон — это небезопасно для той, кто хочет выйти замуж за короля Франции.

Печаль Генриха Четвёртого трудно передать словами. Она длилась целых два дня! После чего беарнец утешился с другой мышкой, которую звали Генриеттой д'Антраг. Генрих и Генриетта! Просто название для романа! Сюлли быстро понял, что Франция ничего не выиграла на курсе валюты и что та же проблема могла возникнуть снова. Решить её таким же способом было невозможно, потому что новая не ела лимонов! И тогда он женил своего короля в принудительном порядке на Марии де Медичи для того, чтобы, как он говорил, пополнить казну, ибо в то время никто не был так богат, как флорентийцы.

Государственные интересы убедили Наваррского, да и жарить на одну больше — этим его не напугаешь!

Как и ожидалось, Папа с удовольствием расторг брак с Маргаритой. Мария стала королевой Франции! Те же инициалы! Даже не понадобилось менять вышивку на простынях! Единственная, кто сильно возбухала, это Генриетта д'Антраг. Атмосфера в Лувре накалилась. И тогда, чтобы успокоить обеих дам, Рири сделал им по ребёнку одновременно. Бутилировано в Замке! Когда они бранились слишком сильно, он находил успокоение для своих евстахиевых труб с третьей бабой. Он был очень уравновешенным человеком.

Так могло продолжаться долго, к удовольствию девушек и французского народа. Но однажды, в то время как король проезжал в карете по улице Ферронри, некто по имени Равайяк бросился на него и сыграл ему «Ласточку из предместья»: три удара ножом в область сердца, и вся кровь вытекла!

— И он что-то сказал после того, как ему продырявили фанеру? — веселится Берюрье. — Он, наверное, пустил пар для истории? Вроде: «Я двигаю кони во имя Франции»?

— Он кое-что сказал, — говорю я, — и то, что он сказал, было в его духе. Он не стал орать «Я умер», как Генрих Второй, или «Противный монах убил меня, убейте же и его!», как Генрих Третий, нет, он просто тихо сказал: «Ничего страшного». И умер. Его последние слова были, в общем-то, как вся его жизнь. Успокоительными, оптимистическими. Если бы он выжил после этих ран, он бы, наверное, простил своего обидчика.

Берю качает головой:

— Почему Равайяк это сделал?

— Этого так никто и не узнал, Толстяк. Его подвергли пыткам, но он ничего не сказал. Некоторые считают, что убийцу подослала одна из мышек короля, возможно даже его жена; другие увидели связь с религиозными войнами… Но всё так и осталось тайной.

Как обычно, Берю подводит итог этому уроку. Он это делает сонным голосом, растягивая слова:

— Что ж, приятель, этим Генрихам не везло. Генрих Второй схлопотал железо в жбан. Генрих Третий получил в элеватор, а Генрих Четвёртый в грудянку, не говоря о Генрихе де Гизе, который тоже принял свой отварчик из закалённой стали! Не стоило им носить это имя.

— Совершенно точно, моя тыквочка. Генрих Четвёртый был последним из королей Франции, которого звали Генрихом.

— Что не помешало монархии развалиться, Сан-А. Я так думаю.

Дополнительный материал:

…И Берюрьяк не стерпел

Вот уже некоторое время собутыльник смотрел на своего соседа по столу с повышенным вниманием.

— Ты не здешний? — спросил он наконец, после того как опорожнил стакан, и сделал знак трактирщику принести ещё один кувшинчик.

— Нет, — ответил Берюрьяк, — я не здешний.

У него был тёплый цвет лица, рыжеватая бородка и тяжёлый взгляд человека, который думает много или не думает вообще.

— Откуда ты? — спросил первый из пьющих.

— Из Ангулема, — ответил Берюрьяк не очень приветливо.

Сосед встрепенулся.

— Как и я, почти! — обрадовался он. — Я из Тувра, ты знаешь.

— Да, конечно, это недалеко от Ангулема!

— Понимаешь, если смотреть отсюда, получается совсем рядом! Давай выпьем, земляк, давай выпьем!

И, не раздумывая, наполнил стакан собутыльника. Но его общительность всё же не расправила морщин Берюрьяка.

— Я сразу понял, что ты из наших мест, — сказал любезный завсегдатай таверны. — Лицо, глаза, не знаю что, но есть что-то родственное.

— Возможно, — тяжело вздохнул Берюрьяк.

— Как твоё имя, дружище?

— Селестен. Селестен Берюрьяк.

— А я Франсуа. Слышь, давай врежем ещё за здоровье короля Франции и Наварры!

Мясистый кулак Берюрьяка ударил по столу, опрокинув оловянные стаканчики, которые там стояли.

— Уж лучше я выпью за здоровье всех парижских потаскух, всех воров-карманников, всех ростовщиков, уж лучше я выпью за здоровье испанцев и даже англичан!

Он умолк, переводя дыхание. Франсуа покачал головой, и кожа на лбу собралась в две морщины.

— Что ж, земляк, самое малое, что можно сказать, это то, что ты не носишь нашего Генриха в своём сердце!

— Как я могу носить его в своём сердце, если моя бедная дочь уже носит его в своей утробе! — вскричал Берюрьяк.

Другой задумался. Наконец он понял и пробормотал с жалостью в голосе:

— Хочешь сказать, что наш сир Генрих оказал честь твоей дочери?

— Хороша честь! — посетовал Берюрьяк. — Мы бы как-нибудь обошлись без неё.

И он рассказал свою историю отрывистыми фразами:

— Я сокольничий. У меня одна-единственная дочь, которую мне оставила моя бедная жена, умершая при родах. Эта малышка для меня вся моя жизнь! Пятнадцать лет! Краше солнца, и даже светлее. Самая нежная, самая послушная из всех детей… Шесть месяцев назад этот подлый беарнец охотился неподалёку от Понтуаза, где я держу свой птичник. Его вёл сам сатана, ибо ему захотелось пить, и, увидев наш дом в лесу, он послал за кувшинчиком вина. Чёрт бы меня побрал, этот кувшинчик ему поднесла моя Изабель. Когда представляется случай увидеть короля Франции, от него не отказываются. И вот этот негодяй воспылал желанием к моей малышке! Охота ему разгорячила кровь, и у этого борова появилось игривое настроение.

— Ах, вот как, — усмехнулся Франсуа. — Что поделаешь, друг мой, у нас сейчас самый шкодливый из королей. И он её заломал?

— Да, — сокрушённо ответил Берюрьяк, закрывая лицо. — И она от него забеременела! Я пытался получить аудиенцию у этого мерзавца Генриха Четвёртого, чтобы попросить возмещения, но он даже не захотел меня принять, и его охрана выставила меня на улицу. И они мне сказали, что, если я появлюсь ещё, они меня выбросят в окно, да к тому же закрытое!

Берюрьяка сотрясали рыдания. В его мощной груди слышались раскаты грома. Он завывал, словно ветер в гроте. Приятель Франсуа был под впечатлением.

— Я понимаю твой гнев, земляк. — сказал он примирительным тоном. — Но твою дочь мог изнасиловать какой-нибудь бродяга. Если твой отпрыск будет с подписью короля Франции, это всё же честь, хочешь ты этого или нет!

Берюрьяк схватил своего собутыльника за ворот.

— Конечно, не у твоей же дочери живот как арбуз! — выдохнул он. — Девочка нежная и чистая, как ангел, и он её испортил, этот немытый хряк! Подумай, приятель! Ах, если бы он оказался у меня под рукой, этот негодяй…

— Генрих Четвёртый не негодяй, — упёрся мэтр Франсуа, который был закоренелым роялистом. — Никогда ещё во Франции не было такого хорошего монарха! Да, он падок на свежее мясцо, но это его единственный недостаток. И его можно простить, потому что он прекрасно ведёт государственные дела!

Довольный своей речью, он собрался опорожнить стаканчик, но Берюрьяк в бешенстве выбил его мощной оплеухой.

«Земляки» уже было собрались пойти врукопашную, как вдруг с улицы послышался шум кавалькады. Всё громче стали раздаваться крики «виват». Франсуа опустил кулаки.

— Что там такое? — крикнул он трактирщику, стоявшему в дверях.

— Король! — ответил тот через плечо. — Впервые наш сир Генрих едет по улице Ферронри!

— О, святое чрево! — вскрикнул мэтр Франсуа с воодушевлением. — Наконец-то я смогу поприветствовать нашего доброго беарнца!

Он оттолкнул трактирщика и стал протискиваться в первые ряды зевак. Карету в сопровождении небольшого эскорта тянули четыре лошади с королевскими регалиями. Поскольку дело было в мае и погода была тёплая, занавески кареты были подняты, что позволяло королю Генриху махать рукой в ответ на приветственные возгласы его народа.

— Да здравствует король! — заорал мэтр Франсуа. — Боже, храни короля! Долгие годы нашему любимому сиру!

Он был пьян от собственного ликования. Он был счастлив оттого, что мог лицезреть своего милостивого государя, который улыбался в бороду с проседью.

— Долгие годы! — повторил он. — Долгие годы королю!

Когда карета поравнялась с ним, какой-то здоровяк оттолкнул его и бросился бежать по мостовой в сторону кортежа.

Всё произошло как в кошмарном сне. Франсуа узнал своего приятеля по кабаре, колосса Берюрьяка. Он заметил, как блеснуло лезвие ножа в его правой руке, и до него дошёл смысл происходящего.

— Нет! — заорал он. — Нет, не делай этого! О нет!

Он бросился за ним вдогонку, но у того ноги были длиннее, и у него был заметный отрыв. Он уже подбежал к карете. Он уже поставил ногу на спицу заднего колеса. Уже поднялась его рука с оружием. Никто, кроме Франсуа, не знал намерения этого человека. И король, и сеньоры из его свиты, и публика, и охрана приняли его за зрителя, который возбудился сильнее, чем другие.

Что-то блеснуло несколько раз. У мэтра Франсуа всё сжалось внутри, как будто это его пронзили ножом, а не его дорогого короля Генриха. Он бросился на Берюрьяка, оторвал его от кареты и хотел повалить на землю, но тот оказался сильнее. Ударом локтя в дёсна он заставил его разжать руки, затем дал дёру и смешался с толпой быстрее, чем королевская свита поняла, в чём дело.

Франсуа стоял, опустив руки и не отрывая глаз от ужасной рукоятки ножа, который торчал из груди короля.

И тут раздался крик. Это был месье де Монбазон, который стоял возле государя и тряс его.

— Вы ранены, сир?

— Ерунда. — пробормотал Генрих.

У него из горла хлынул поток крови, и он упал ничком.

Что было потом, мэтр Франсуа так и не понял. На него набросились, его связали, его били. Он кричал, плакал, клялся, что не он ударил ножом дорогого сира, но его увели, несмотря на его возмущение.

— Не убивайте его на месте! — произнёс властный голос. — Не будем повторять случай с Жаном Клеманом!

Его поволокли за ноги до здания, в котором находился отель «Гонди». По дороге слышался ропот. Его били ногами и бросали в него камни. Наконец установилась тишина, и серьёзные и важные месье попросили его дать объяснение его поступку.

— Это не я! — простонал бедняга. — Наоборот, я прибежал, чтобы удержать человека с ножом. Свидетели вам это подтвердят!

И действительно, нашлись два свидетеля, два порядочных человека, которые всё видели, как служанка трёх ювелиров[136]. Люди из полиции оказались в затруднительном положении, и они стали совещаться. Было решено запросить мнение месье Сюлли. Тем временем Франсуа прозябал в подземной тюрьме, полной крыс и извёстки, проклиная то стечение обстоятельств, которое заставило его пропустить глоточек с убийцей короля за десять минут до того, как было совершено это злодеяние.

После многочисленных и очень тайных совещаний в высших сферах было решено, что «ответить головой» должен арестованный, потому что настоящий убийца скрылся, и не было никакой уверенности в том, что удастся наложить на него руку. Полиция и так уже была под ударом в этой истории. Она не могла себе позволить оставить убийство безнаказанным. Допустить такое в семнадцатом веке, как сказал Сюлли, было просто невероятно. Убить главу государства на улице, на глазах у всего народа, не укладывалось в голове! Двух свидетелей тихо убрали и объявили, что единственным виновным был арестованный.

И судебный аппарат был запущен. Перед тем как подвергнуть его пыткам, для приличия его допросили на предмет установления личности.

— Меня зовут Франсуа, — икнул убеждённый роялист.

— А по фамилии?

— Франсуа Равайяк.

Заполняя протокол, судебный исполнитель пожал плечами и сказал, что с таким именем только и можно стать убийцей Генриха Четвёртого.

(Из секретных архивов гостиницы «Де Гонди»)

Небольшая интермедия для любителей рыбной ловли

Закончив о Генрихе Четвёртом, мы расстаёмся с графиней Скатолович и её юными подопечными. В моей записной книжке появилась куча рандеву. Вечеринки такого рода — это просто идеал, сынки мои! Можно запастись девочками на всю неделю.

Я высаживаю парочку Берю перед их крольчатником и еду at home (как говорят в Савойе). Мои соколиные очи полны карьерного песка.

Добравшись до дома, я нахожу в прихожей записку от моей матушки Фелиси. В ней сообщается, что курица в желе находится в холодильнике. В этот непотребный час еда меня не сильно волнует. Мне бы парочку простыней. Рано или поздно наступает час, когда самый энергичный человек смутно испытывает желание бросить всё — когда его одолевает сон.

Я поднимаюсь по лестнице, держась за поручень. Сбрасываю щегольской костюм и забираюсь в кабину своей ракеты: направление — Страна розовых снов!

Почти мгновенно я начинаю давить ухо как асфальтовый каток.

* * *

Какой-то шум щекочет мне подсознание: жужжание кофемолки внизу; затем автомобильный клаксон и, наконец, звонок от калитки. Какие-то голоса, смех… Тишина, во время которой я снова погружаюсь в сироп. Наконец слышится стук в дверь. Нет нужды спрашивать, кто это. Только Фелиси может стучать так осторожно. Не нарушая сон. Она в него входит на цыпочках. Мне удаётся приподнять свои жалюзи, и я вижу её как через матовое стекло. Вернее, я вижу её улыбку. Она скрывает её словно ширма. Я отвечаю ей своей улыбкой. Каждый раз мне кажется чудом то, что маман появляется при моём пробуждении. Ты растёшь, становишься противным мужиком со своими бедами и пороками, а ваша старушка все ещё с вами, внимательная и бережная, только лицо стало бледнее, появилась седина в волосах, а в глазах стало больше покорности.

Я просыпаюсь окончательно, протягиваю к ней руку, которую она целует. Пожилая женщина, которая целует вам руку, это может показаться идиотизмом, не правда ли? Но я думаю, что с Фелиси это по-другому, это прекрасно, это естественно. От всего, что она делает, от её самых обыденных движений, едва ощутимых привычек, незаметных перемещений по дому исходит что-то успокаивающее, как от вашего любимого запаха, который пробуждает в вас радостное чувство, и что не удаётся сделать другим запахам.

— Ты вернулся поздно, дорогой.

Это не в упрёк. Она только подметила, и она беспокоится.

— Который час, мам?

— Десять часов, и у нас месье и мадам Берюрье.

Я встаю, злой, с легкой головной болью.

— Что?

— Они собрались на рыбалку и заехали за нами. У них есть всё для пикника, и они хотят, чтобы мы поехали с ними.

— Никаких рыбалок! — ору я. — Хватит с меня этих двух монстров! Я им вчера целый день рассказывал историю Франции от Версенжеторикса до Генриха Четвёртого, хватит!

— Спасибо! — дует губы Толстяк, входя в комнату.

Какая скромность! Берю входит в вашу спальню, как в общественный туалет. Хорошо иметь простую натуру.

— Слушай, Тыква, — извиняюсь я, — мне надо передохнуть. У меня раскалился язык, я вчера натрепался досыта.

— Тебе не придётся продавать рыбу с аукциона, — замечает он без церемоний.

Я посылаю его к чёрту. Маман огорчена, день начинается не так.

— Понимаете, мы залегли в койки под утро, — галантно объясняет он маман, — и я не попал на утреннюю рыбалку. Солнце уже высоко, а моё разрешение действует только в течение дня, ну и мы с Бертой подумали, что можно было бы сделать небольшой дружеский пикничок. Я бы не хотел обижать месье вашего сыночка, дорогая мадам, но насчёт того, чтобы проветрить лёгкие, ему, похоже, подошла бы другая дата, не так ли?

Он на меня давит. Маман говорит, что выезжает со мной за город часто, что не совсем правда. Тогда я спрашиваю её взглядом. У нас с Фелиси есть свой тайный язык. Нет, не карточный код с тайными знаками или семафорный метод. У нас с ней всё на блеске в глазах. На пузырьках шампанского. Я спрашиваю её левым глазом: «Хочешь?» Она отвечает правым: «Смотри сам, я не против».

Надо сказать, что когда маман рядом со мной, ей больше ничего не надо. Если бы я ей предложил поехать в соляные копи Силезии или спуститься на глубину в батискафе, она бы тут же согласилась.

Я заправляю простыни и зеваю как лев Метрополитена.

— Слушай, Толстяк. Я поеду с вами, но при одном условии: сегодня ни слова об истории Франции. Мне нужна передышка. Сегодня ночью мне приснился кошмарный сон с Изабо де Бавьер, Карлом Шестым и Карлом Отважным в масштабе голливудского блокбастера.

У него завязывается узлом пищевод. Я вижу по его ужасным глазищам и по рту в форме ануса, что это и было его тайным желанием и что он разочарован до глубины души.

— Как хочешь, парень, вздыхает он. — Надеюсь, ты не подумал, что я пришёл только из-за этого?

— Я не подумал, — вру я, — просто я предупреждаю.

На этом я прошу оставить меня одного, чтобы ополоснуться и придать моим щекам бархатистость, от которой дамы без ума.

Полчаса спустя мы выкатываемся. Маман надела свой чёрный клеёнчатый плащ и не забыла прихватить с собой курицу в желе. Она садится на заднее сиденье в машине Толстяка вместе с Бертой. «Месье впереди!» — говорит последняя, которая, похоже, решила меня поддеть.

Берта сегодня — это что-то! Она надела мужские брюки (настоящие, с ширинкой, бретельками и карманами для револьвера). Корма у неё стала как у кобылы, которая развозит лимонад. Её нормандский шкаф принял фантастический объём. Похоже, в этом мире просто не существует мебели, способной её приютить. Такой станок может поместиться только в самосвал. Поскольку теперь она уже вошла в роль Жорж Санд[137] (почувствовала вкус к переодеванию), напялила рубашку своего мужа и надела его куртку из почти-натуральной-замши. И ещё, поскольку в этой проклятой жизни надо всегда выкладываться полностью, она убрала наверх волосы и надела кепку. Толстяк считает, что она выглядит легкомысленно. Я не возражаю. Возможно, он и прав. Чтобы сохранить свою женственность или хотя бы намекнуть о ней неучтивому прохожему, Б.Б. нацепила серьги величиной с люстру большого салона Елисейского дворца. Вообще-то она похожа на своего Толстяка. Глядя на них, понимаешь, что у супругов в пожилом возрасте появляются общие черты. Берю, мрачный с тех пор, как я ему объявил, что сегодня уроков не будет, говорит, что его жёнушка выглядит как старая лесбиянка. По, вместо того чтобы вскипеть, Б.Б. смеётся. Такая мужеедка, как она, не обращает внимания на подковырки. Она выше этого. С её репутацией ноги говорят сами за себя, как чулки «Марни»[138].

— Далеко едем? — интересуюсь я.

— На восток, — отвечает Толстяк. — Не переживай, Сан-А. Если у тебя ещё туман в глазах, можешь подрыхнуть, когда я за рулём, можно быть спокойным.

При этом он давит несчастную собачонку, которая перебегала от одного мусорника к другому.

Мы едем по дороге Трои. Продолжая накручивать километры, Берю расслабляется и запевает «Марш матрасников»[139], свой любимый гимн.

На заднем сиденье Фелиси и Берта обмениваются кулинарными рецептами. Вот так мы едем не меньше часа, после чего Его Величество сворачивает на департаментскую дорогу, затем на коммунальную, затем на просёлочную, затем на тропу с ухабами, и, наконец, мы приземляемся целыми и невредимыми перед прудом, заросшим водяными лилиями, тинистая вода которого напоминает свежий (и даже горячий) гудрон.

— Здесь, — объявляет Толстяк, глуша мотор. — Смотрите, какая природа! А вот это рыбачий домик моего друга Флюме, он мне ключ оставил, чтобы пользоваться газовым баллоном.

Не переставая говорить, он показывает означенный домик. Вместо него мы видим старый железнодорожный вагон времён появления первых рельсов.

— Этот чертяка Флюме, — продолжает Огромный с некоторым оттенком зависти, — он себе ни в чём не отказывает в плане удобств. Вы видели? Вагон первого класса!

Пока он готовит удочки, дамы входят в «рыбачий домик», который, что бы там ни говорил Берю, не сильно блещет удобствами. Расшатанные скамьи и туристическая плита, из мебели это всё, чем мы располагаем.

Толстяк предлагает закусить перед тем, как ловить рыбу. Он не тешит себя иллюзиями в отношении улова. Карповый час прошёл, и нет причин для толкотни. Можно опустить в воду красных червей, и если какой-нибудь бродячий карп соблазнится, что ж, пусть угощается. Самообслуживание для рыбной клиентуры. Может быть, какой-нибудь неловкий и попадётся на крючок!

Я смотрю на илистый пруд и морщу нос по причине миазмов. Было бы странным, если бы здесь что-то водилось! Разве что-нибудь несъедобное: рыба с ногами, которая при случае делает пробежку по лесу, или скользкий чёрный пескарь, попавший сюда прямо из Вторичного геологического образования.

Я делюсь своими сомнениями с другом, но он пожимает огромными плечами портового грузчика.

— Не смеши меня, дружище! Сразу видно, что ты ничего не знаешь про карпа. Он, к твоему сведению, любит стоячую воду. Река или горный поток ему не подходят. Тот, кто захочет его поймать в Большом Каноне Колорадо, очень сильно облажается! Ты, наверное, путаешь с форелью. Я ловил вот таких карпов в лужах, и приходилось даже окунать туда ногу, чтобы проверить, есть ли там вода!

Он сильно втягивает носом и пытается насадить наживку. В его толстых неловких пальцах червяк отчаянно извивается. Кое-как Берю насаживает этого несчастного жителя подземелья на крючок размером с китобойный гарпун. Наживка рвётся в его руках. Его Величество обсасывает пальцы, чтобы придать им осязаемости, и терпеливо повторяет операцию. Второй червяк наконец-то установлен на пусковую площадку. Он напоминает изгибы реки Сены в Парижском бассейне, ибо он насажен пунктиром. Быстро окинув взглядом пруд, Берю поправляет поплавок и забрасывает удочку — с криком:

— Учись зарабатывать на жизнь!

Но так быстро не получается, в связи с тем, что, пролетая над веткой ивы, плачущей на этом романтичном берегу, крючок зацепился. Берю начинает терять терпение. Он лезет на дерево, чтобы отцепить этого противного червяка, который вдруг решил, что он шелковичный червь, и жрёт листья вместо того, чтобы завлекать карпов. Вот только можно ли себе представить Берю на дереве, если это дерево не баобаб? Гораздо быстрее, чем налоговый инспектор заставит вас пожалеть о том, что вы работали целый год, ветка, которая его держала, больше не выдерживает и ломается с треском корабля, наскочившего на айсберг.

Сцена напоминает Лорела и Харди[140] былых времён. Надо многое повидать на своём веку, чтобы поверить в такое. И даже не только повидать… Бывают минуты, когда ты не веришь своим чувствам, когда тебе кажется, что они обманывают, эти пять недоразвитых. Слышится рёв. Неописуемый плюх! Толстяк оказывается в грязи; он чертыхается, барахтается, фонтанирует, пытается добраться до берега, цепляется за кувшинки, думая, что это точки опоры, видит, что нет, наконец хватает мою руку помощи и вылезает из своего аквариума с карпами. Как будто он играет в фильме «Плата за страх». Во всей этой тине можно разглядеть только два светлых отверстия на месте глаз, и одно красное на месте рта, изрыгающего проклятия. Никогда он ещё не был таким навозным. Никогда таким илистым. Он кашляет, чихает, выплёвывает несколько любопытных головастиков. Он уже освоил жаберное дыхание. Он — дитя болота. Родилась новая человеческая раса. Новый вид млекопитающего. Он само воплощение миазма. Само зловоние, натуральное. Торжествующий ужас. Он пришёл к полной завершённости. Достиг своего предназначения после первого детского лепета, после дырявых носков, яичного желтка на манишке, небритой щетины, ни одной принятой ванны, ногтей в трауре, кучи всяких неприличностей, бесстрашия во всём омерзительном; после того как он не удержался в рамках приличия, он опустился на дно, что, в общем-то, тоже можно считать достижением. Чёрный, с зеленцой, ядовитый, тёмный, подозрительный и блестящий, как новорождённый телёнок, он поражает своим объёмом и своими формами, он вызывает необъяснимое восхищение. Возникает желание увековечить его в болотистой славе этой минуты, чтобы показывать на протяжении веков будущим поколениям!

Он стал выставочным экспонатом. Просторная и холодная тишина музеев подошла бы ему лучше, чем что-либо. Чтобы рассказать о нём, потребуется информационное табло. Его биография должна быть напечатана на мелованой бумаге учёного гида. Там говорилось бы о том, что весь мировой отстой, все сливные каналы городов-спрутов, все болота мира объединили свои скрытые ресурсы, чтобы создать прототип, который прославит их на все времена. Берюрье уже не сын века, он геологическое образование; Бог этого странного сочетания земли и воды: грязи!

И знаете, какова его первая реакция? Думаете, помыться? Ничего подобного! Он спешит к своей удочке! Галлия, нельзя о ней забывать даже в самые худшие часы.

— Он всё же отцепился, скотина! — орёт он, видя, что его червяк дрыгается на листе кувшинки.

И он забрасывает удочку, на этот раз удачно, в тину, в которой только что побывал. Он крепит конец своего удилища между двумя большими камнями и вытирает мокрым рукавом мокрый лоб, что никоим образом не меняет его внешнего вида.

— Волнения позади, — говорит он, — теперь порядок.

Он посмеивается, отчего грязь растрескивается на его лице.

— Тут ты тоже кое-чего не знаешь, Сан-А. Что бы там ни думали, а чем больше ты создаёшь шума, тем больше это рыбе нравится. Она любопытная. Как только она услышит шум, она уплывает, это её первая реакция; а потом она возвращается, чтобы посмотреть, об чём там был вопрос, понимаешь? Это волшебство.

— У тебя есть во что переодеться? — спрашиваю я.

— Не волнуйся за Берюрье. У него всегда найдётся покрывало в багажнике.

Без церемоний он раздевается, раскладывает свою одежду на залитой солнцем траве и оборачивает свои двести с лишним фунтов жира в вышеупомянутое покрывало. Им оказалась бесформенная и бесцветная тряпка, убогая, как ночной приют для бездомных, которым она и пахнет.

Облачаясь в этот импровизированный пеплум[141], товарищ Берю объясняет мне, озорно подмигивая:

— Я всегда вожу с собой покрывало в своей тачке на всякий случай, если он представится. Когда ты предлагаешь какой-нибудь пташке рвануть за город, она иногда ерепенится и не хочет с тобой прилечь, потому что на траве роса и сухие веточки. А с этой штуковиной у тебя наготове ответ на любой вопрос. Это лучший из канапе для пикников. И это выход из положения! Да, если бы это покрывало умело говорить, оно бы много рассказало!

Берта, стоя на ступеньке вагона, сигналит нам: «У-у». Обед готов. Толстуха вскрикивает, увидев своего муженька, прикинутого под волхва. Она получает необходимые объяснения и успокаивается. Все четверо мы устраиваемся в купе для курящих. Дамы садятся у окна, и мы начинаем рубать.

Одиннадцатый урок:

Людовик XIII. Его жена. Его кардинал. Его стиль

Во время десерта Берю отправляется сменить червяка на удочке. У него была слабая надежда на поклёвку, но его ждало разочарование. Бедного червяка далее не пососали. На пруду царит тишь да гладь. Разве что какой-нибудь вероломный пузырь иногда лопнет на поверхности.

Понуро он возвращается в вагон-ресторан. Его распахнувшееся покрывало бессовестно оголяет его шерстистые ноги, на которых красуются архаичные подтяжки для носков.

Маман и Б.Б. готовят кофе, дуя на костёр из веток, ибо баллон «бютагаз» объявил «перерыв на заправку».

— Знаешь, что бы ты сделал, если бы ты был другом? — шепчет мой товарищ вкрадчивым голосом.

Я вижу, что он созрел, и делаю вид, что дремлю. Но он безжалостно трясёт меня за руку.

— Ты бы мне рассказал немного Истории, Сан-А. Знаешь, для меня это теперь как наркотик. Утром, когда я готовил кофе, я думал о том, что ты мне вчера рассказал: о Франциске Первом, Генрихе Четвёртом и прочих… И ещё о тех, кто был раньше: о святом Людовике, Бланке Кастаньетской, Карле Великом, Хлодвиге и обо всей банде! В моей памяти они теперь как чётки. Я тебе хочу сказать, что я себя чувствую хорошо среди этих людей, как будто они не умерли. Сам не знаю почему! Мне кажется, что мы с ними должны встретиться и что они все мои кореша.

Удивительно, как некоторые обалдуи иногда могут сказать так красиво! Когда включается сердце, оно всегда выражается лучше, чем разум. Вот почему профессиональные краснобаи нагоняют сон на аудиторию, тогда как чурбаны могут овладеть вниманием, несмотря на свои нескладные фразы и неправильные слова.

Мне хорошо в этом старом вагоне, навсегда вставшем в высокой траве этой затерянной местности. Вообще-то он мудрец, этот Флюме, приятель Берю. Вместо типового домика он притащил сюда это отжившее транспортное средство и дал ему вторую жизнь.

Что может быть лучше железнодорожного вагона, чтобы любоваться природой! Для панорамного вида ни о чём другом и мечтать не надо.

Я укладываюсь на полку, положив ноги на другую напротив, в классической позе господина, который приготовился преодолеть не только расстояние, но и время.

— Да, моя Толстушка, я расскажу дальше.

Неудержимый порыв! Он встаёт и целует меня.

— Вот видишь, Сан-А, — говорит он с влагой на витрине, — ты всё-таки чумовой мужик. Язвительный, насмешливый, даже иногда слишком, но ты всегда готов отдать свои бабки, своё время и знания!

Затем, на пике веселья, бросается к окну, опускает стекло и орёт в сторону:

— Дамы, дамы! Быстро сюда, Сан-А будет рассказывать Историю!

В этом порыве покрывало соскользнуло с его спины, и из одежды на нём остались только его архаичные подтяжки для носков.

— Прикрой своё целомудрие, Берю! — делаю я замечание. — Оно у тебя не намного приличнее твоего лица!

Он смеётся и делает себе набедренную повязку. Дамы возвращаются с бидоном ароматного кофе. При виде Берты возникает ощущение, что это контролёр со своей орехоколкой для прокалывания «проездных билетов».

— Это правда, дорогой комиссар, что вы нам расскажете ещё? — жеманится пухленькая.

— Самая чистая правда, любезнейшая.

Берти поворачивается к Фелиси:

— Дорогая мадам, — расшаркивается она, — я не знаю, слышали ли вы, как ваш сын рассказывает Историю Франции, но я должна вам сказать, что он это делает просто здорово!

Бумажные чашки, перерыв-на-кофе. Естественно, Берю протыкает стаканчик своими толстыми ороговевшими ногтями, и кофе выливается на его буддовое пузо. Две трети содержимого заполняют углубление, которое ему служит пупком. Он вопит и дрыгает ногами. Берта промокает ему живот кепкой. Восстановленный порядок нарушает синяя муха, потому что ей пришёлся по душе запах, и она настойчиво пытается сесть на пупок Толстяка, тем более что разлитый кофе был уже сладким. Берта наливает своему толстокожему второй стаканчик.

— Начинай, Сан-А! — умоляет Трепетный.

У моей славной Фелиси глаза начинают светиться. Как и у маман Карузо, когда он уже прочистил слизистую и вот-вот начнёт вступление фрагмента «Фауста» в увертюру «Дочки мадам Анго».

— Что ж, — начинаю я. — В 1610 году Генриха Четвёртого убивают. Знакомый мотив: королём становится его сын. И как обычно, новый король — ещё мальчик. Его зовут Людовик Тринадцатый.

— Такое число, наверное, не принесло ему удачи! — не одобряет Берта.

— В общем и целом всё было не так уж плохо, — успокаиваю я её. — Людовик Тринадцатый был средним королём. У него не было белого султана его отца Генриха Четвёртого, как не было величия его сына Людовика Четырнадцатого. Чтобы вам его обрисовать, я обращусь к историческим страницам Малого Лярусса, этого вадемекума[142] каждого уважающего себя француза. В этом словаре в разделе Людовиков Людовик Пятый, к примеру, удостоился четырёх строчек биографии, Людовик Девятый (или Людовик Святой) — сорока четырёх, Людовик Четырнадцатый — сто одной и Людовик Тринадцатый — двадцати одной!

Так что Лярусс-с-его-количеством-исторических-страниц можно рассматривать как аплодиметр истории. Двадцать одна секунда криков «браво» для сына беарнца. Всё по-честному, и для него даже неплохо. Но от этого не лопаются барабанные перепонки. Начиная с Людовика Тринадцатого, за одним-единственным исключением, отныне все короли Франции будут называться Людовиками, что очень упрощает хронологическую классификацию. Что касается меня лично, я испытываю чувство особой нежности к Людовику Тринадцатому. По двум причинам: французской мебели он дал самый изысканный стиль, а народным картинкам — самую красивую униформу из всех — костюм мушкетёров. Но начнём сначала. Когда убили папашу, ему было девять лет, и у него были все зубы. Но этого было недостаточно, чтобы управлять Францией. Так что регентство взяла на себя его маман, Мария Медичи. Видите, насколько история циклична! И если изучить её поглубже, можно также заметить, что мужчины умирают раньше.

— И что же, эта Мария Медичи, — спрашивает Толстос, дуя на новую порцию кофе, — была такой же шкурёхой, что и Катрин?

— Немного меньше. Но она была глупой, а значит, опасной. Она привезла из Италии целую орду маленьких хищников, среди которых был некий Кончино Кончини, первостатейный авантюрист, который не мучился угрызениями совести и решивший обогатиться при французском дворе, как другие это делают в Импорте-Экспорте.

— И у него получилось? — спрашивает алчный Берю.

— Изумительным образом, потому что он прибрал к рукам самые высокие звания, самые высокие титулы, самые высокие должности: маршалов, маркизов, суперинтенданта!

— Как ему это удалось?

— Как молодым матросам, любезнейшая.

— Он, наверное, жарил Управляющую, — угадывает Толстяк, который теперь знает классические приёмы обогащения при дворе.

— Точно! Мария Медичи клялась только его именем и пичкала его деньгами. Это выглядело настолько скандально и обескураживающе, что наш бедный Сюлли, который хранил деньги в казне и вкалывал как угольщик, подал в отставку.

— Ещё бы! — одобряет Берю, поправляя свою набедренную повязку. — Когда твои налоги идут на Ударную Силу, уже не смешно, а тут вместо того, чтобы оплатить игрушку для генерала, твои бабульки попадают в карман жиголо. Такое вряд ли понравится налогоплательщикам!

— Кончини, — продолжаю я, — называли маршалом д'Анкр.

— Такая кличка лучше подошла бы Лазареффу[143],— вскользь подмечает мой друг. — Почему он выбрал это имя? Он что, тоже заправлял прессой?

— Это от названия земли в Пикардии, которую он купил на денежки Марии Медичи.

— Он, наверное, умел довести её до сияния, коли она отстегнула ему государственную казну! Я так думаю, что он был знатоком флорентийского водоворота.

— Я тоже так считаю. Но за всё это он заплатил. Иногда в истории наступает мораль, как в сказках Перро. Кончини заправлял в Лувре, не обращая внимания на маленького Людовика Тринадцатого, который подрастал незаметно. Он мог ему дать под зад и порол его нещадно, считая его простаком. Он был алчным, но беспечным, то есть вполне по-латински!

— Ты сказал, что малыш Людовик Тринадцатый подрастал? — обрывает меня Берюрье.

— Да, его женили в раннем возрасте на Анне Австрийской, чтобы остановить войну с Испанией.

— Не вижу связи, — удивляется Б.Б.

— Анна Австрийская была дочерью короля Испании. Вы помните, дорогая Берта, какой могущественной была эта страна? Её владения простирались на всю Европу, и они окружали Францию, так что мы не могли свободно дышать. Как обычно, политические проблемы решили, поженив двух ребятишек. Но это означало всего лишь отступить назад, чтобы лучше сделать разбег, если вы позволите сделать такое сравнение в отношении браков.

— Ты ошибаешься, — мрачно замечает Мастодонт. — Испания нам по барабану, потому что мы теперь знаем, чем она стала. Если бы не мадридский «Реал», о ней вспоминали бы только в период отпусков. Давай про Людовика Тринадцатого, и хватит с испанцами.

Я смотрю на Фелиси. Она в изумлении. Такого аттракциона у неё ещё не было. Вы можете пощёлкать кнопками своего телика или пошарить на «втором» канале вашего радиоприёмника, никогда вы не найдёте ничего подобного. Месье Маргаритис, не раздумывая, пригласил бы моего Берю на своё гала-представление в конце года, если бы он его увидел. И другие тоже: во главе с самим Маисом-Сель-де-Реем!

— Итак, Людовик Тринадцатый понемногу наращивает себе крылья, затаив обиду. И вот однажды, в 1617 году, больше не имея сил терпеть, он замышляет со своим другом Люйном убийство Кончини. Тот появляется в Лувре утром со своей развязной свитой. Один придворный берёт его за руку: «Именем короля я вас арестую», — говорит он. «Меня?» — спрашивает маршал д'Анкр, правда, на итальянском. Он ничего больше не успел сказать, потому что началась пальба из пистолетов. Кончини умирает. Его свита бросается бежать, а придворные рассыпаются по коридорам с криками: «Да здравствует король!» Ибо, действительно, Людовик Тринадцатый, отважившись на этот поступок, начинает править по-настоящему.

Узнав об убийстве её хахаля, регентша понимает, что запахло жареным. Вы видите, насколько мало в те времена значили узы крови. Матери могли травить своих детей, дети убивали своих родителей или своих братьев, такое мы находим в каждой главе. Поэтому Мария, забыв о минутах «Я хочу тебя, я вся твоя», проведённых с Кончини, собирает свои манатки и бежит в Блуа.

Пока она совершает этот героический поступок, новость распространяется в Париже. О, какая радость, друзья мои! Народ Парижа, который уже не мог терпеть ни королеву-мать, ни её альфонса, пляшет от радости. Не верит своим ушам! Хочет увидеть своими глазами! И тогда все бегут на кладбище, где только что прах Кончини был предан земле. Его откапывают! Всё точно! Это он! Народ ликует! Веселье, хоть и без музыки! Труп волокут по улице! Его оскверняют! Его прокалывают! Его разрезают на части! Его едят! Именно так, вы не ослышались! Нашлись такие, что сварили сердце Кончини и съели его перед ревущей толпой.

— Сердце? — спрашивает Б.Б. с гримаской. — Но там были кусочки повкуснее!

— Если вы имеете в виду то, что я имею в виду, благороднейшая, было уже поздно, потому что их уже отрезали!

Маман побледнела.

— Разъярённая толпа — это ужасно! — говорит она.

Берю качает головой.

— Заметьте, — говорит он. — Кончини мог умереть туберкулёза, что не очень-то аппетитно. Но раз уж его убили здоровым, что ж…

Я не верю своим ушам.

— Ты что, смог бы съесть сердце Кончини, Берю?!

— Почему бы и нет? — говорит он. — Другие же ели. Надо просто перенестись в то время и прочувствовать злость людей. Сними свою судейскую мантию и подумай, не готов ли ты съесть селезёнку министра финансов, когда тебе приносят налоговое уведомление!

В самом деле, под таким углом аргумент можно принять. Людоедство — это кульминация ненависти, её финальный букет. Её благородство, может быть? Если ты кого-нибудь ненавидишь до такой степени, что ни одно земное страдание не может утолить эту ненависть, съесть его остаётся последним средством.

Берю идёт ещё дальше в своей защите гастрономов, съевших сердце Кончини.

— Тут надо учесть ещё одну вещь, Сан-А, они же его поджарили. Так что всё было прилично.

— Они были гурманами, — соглашается Берти. — Но я лично, кроме требушки, потроха не люблю…

— Её у Кончите, наверное, Людовик Тринадцатый слопал.

— Кончини, — поправляет Фелиси.

Берю делает почтительный поклон, из-за которого его живот стал похож на аккордеон.

— Спасибо, я неправильно произнёс его имя. Ладно, давай дальше. Кончини крякнул, королева-мать в Блуа, что было дальше?

— Де Люйн, близкий друг короля, занимается правлением. Он это делает кое-как, ибо он был храбрым, но не дипломатом.

— А король тем временем что, ракушками торговал?

— Почти! Странный он был тип, этот Людовик Тринадцатый. У него были приятная наружность, живой ум и сострадание. Он старался утвердить свою власть, но его мучил самый ужасный из комплексов: импотенция!

В аудитории раздаётся двойной крик. Чета Берю полна сострадания.

— Странно! — говорит Толстяк. — До сих пор во дворце увлекались фигурным катанием. Стоит только вспомнить о подвигах Франциска Первого, Генриха Четвёртого и прочих, даже не верится, что у Людовика Тринадцатого трусы были как приспущенный флаг!

— Я же вам говорила, что число «тринадцать» несчастливое! — вспыхивает Берти. — А для короля так это просто ужасно!

— Именно так считала и Анна Австрийская! — подтверждаю я. — Молоденькая девушка совершает переход через Пиренеи, чтобы делать баю-бай с королём Франции. Зная репутацию его предков, она рассчитывала получить редкостное наслаждение. Её подружки перед отъездом ей говорили, что ей повезло и что её ножки расцветут как букетик фиалок. Они знали, что Лувр был прообразом «One Tho Tho»[144], что на улице Прованса, и что там было жарко по ночам. Эти короли Франции были самыми ярыми разрушителями матрасов со времён основания мира. Их настоящий скипетр находился там, где вы знаете. Мечтой всех принцесс in the World было попробовать хоть немного французской жизни. И вот милая Анна Австрийская подгребает. Поначалу всё шло по масти: ряшник приятный, король молодой. Красивая осанка, тонкая кость, длинные нога, усы уже под Людовика Тринадцатого, и подающая надежды элегантность. И вот наступает ночь, и что же происходит? Его величество входит в спальню и ложится на свой лежак один! Пришлось матушке Медичи (которая была итальянкой и, значит, знала толк в любви) вытащить своего отпрыска за кегли и привести к Аннетте. И он идёт, опустив уши. И остальное тоже. Для месье, у которого потенция относится к семейству моллюсков, нет ничего ужаснее, чем брачная ночь. Особенно когда Франция смотрит, ждёт, затаила дыхание. Этому самому месье хочется оказаться в другом месте. Где-нибудь далеко, в домашних тапочках, с газетой «Франс-Суар» вместо большого вечернего оргазма.

— И чем же всё закончилось? — задыхается Берта.

— Наверное, сыграли в картишки, учитывая чрезвычайные обстоятельства? — предполагает Толстяк.

— Кажется, в тот вечер королю удалось сделать сервис. Свидетели утверждают, что он смог оказать честь королеве.

— Подкупленные свидетели, куда там! — ворчит Скептик. — Король дал каждому по за´мку, чтобы они распустили слух, что он настоящий Казанова! Потому что тут одно из двух, мсье-дамы, или ты импотент, или нет. Но уж если ты импо, ты можешь крутить кино Виставижн[145] про Олений парк или принимать настой из шпанской мухи во время еды, это не поднимет твой отвес, приятель! Он, наверное, мог сыграть ей на гитаре (тем более что она была испанкой, как ты говоришь), а может, он ей сделал машинку для запечатывания конвертов, маленький паяльник, волшебный пальчик, жгучий укус, влажный компресс, вертикальную разминку, обратную резьбу или точилку для усатых карандашей, но он ей не мог сделать глубокое погружение, окаменевший свисток, казачью примочку или жезл маршала Бедокура, вот уж нет!

— Я готов принять это предположение, — соглашаюсь я. — И доказательством служит то, что в течение двадцати двух лет он не спал со своей женой.

— Двадцать два года без мужчины! — кричит не своим голосом Берти.

Толстяк успокаивает её жестом. Его удивляют не душевные силы королевы, а то, что Людовик Тринадцатый вернулся в её постель после двадцати двух лет целомудрия.

— Чего это он вдруг решил накрыть прибор? — спрашивает мой друг. — С возрастом бес в ребро или что?

— Он должен был оставить потомство, Толстяк.

— С его-то банановой шкуркой? — клеймит Мастодонт. — На что он надеялся?

— На успех своего замысла, ибо, в самом деле, родился дофин. И какой дофин! Двадцать два года воздержания, но в итоге получился Людовик Четырнадцатый!

Мой Пухлячок делает знак несогласия.

— Только не мне, — говорит он. — Расскажи это школьникам, если хочешь, но только не мне. Твоего дофина ему сварганил его корешок! А его ночь с королевой — это для того, чтобы соблюсти приличия. Надо было поддержать планку для твоего Людовика Четырнадцатого! Родиться от неизвестного отца — для короля Франции такое не годится.

— Я снова принимаю твой аргумент, Берю.

— Чего я не понимаю, — говорит Б.Б., — так это то, как королева обходилась всё это время? Она что, была фригидной?

— Вовсе нет! И слава богу, что в Лувре бывали гости. Сначала Бэкингем, красивый английский сеньор, влюбился в неё, чем очень вдохновил моего собрата, Александра Дюма. Ну и другие, весьма почтенные кавалеры.

— А король? У него не было скрытых пороков, вы уверены?

— Навряд ли. Он был набожным, степенным и целомудренным. У него были две фаворитки, но у него с ними были платонические отношения. Первая была мадемуазель де Отфор.

— В Ротфор и на Босфор! — шутит контролёр спальных вагонов.

— Не совсем так, всё, что он делал, это сочинял ей стихи. Вторая была мадемуазель де Лафайет!

— Та, что из галереи?

— Она была из её прародителей. Но жизнь в окружении Людовика Тринадцатого была настолько нудная, что в конце концов она пошла в монахини, потому что в монастыре было веселее. После неё был фаворит!

— Ну вот, — говорит с обидой Берта. — Я не хотела об этом говорить вслух, мой дорогой, но я подумала, что у этого Людовика нравы были оле-оле!

— Вы неправильно подумали, любезная. У него всё происходило только в голове. То, что у него было чувство любви к молодому Сен-Мару, не вызывает сомнений, но между ними никогда ничего не было.

Раздаётся рёв Берюрье:

— Что ты можешь об этом знать?! Ты так говоришь, как будто провёл всю жизнь в ночном столике короля в компании с его ночным горшком!

Моя Фелиси ни за что не променяла бы своего места. Она давится от смеха. Я ещё не видел её такой весёлой.

— Мы говорили о слабости Людовика Тринадцатого, а теперь займёмся его силой, — продолжаю я.

— О, знаешь, если монарх носит свои штаны как пустой бумажник, его сила…

— Заблуждаешься, Людовик Тринадцатый был сильным. Благодаря изумительному человеку: кардиналу Ришелье, самому великому из премьер-министров в нашей истории после Дебре![146]

— Он был братом Друо?[147] — спрашивает Его Высочество.

— Только товарищем на перепутье. Этот молодой честолюбивый прелат стал монахом почти случайно. Его брат был епископом в Люсоне и ушёл в монастырь, а Арман дю Плесси заступил на эту должность, чтобы она не пустовала! В то время епархией управляли, как сейчас скобяной лавкой. В общем, покупали доходное место! Что же касается Ришелье, я должен вновь заглянуть в Лярусс в качестве аплодиметра, чтобы показать вам его величину. Если Людовик Тринадцатый удостоился, как я вам сказал, двадцати одной строчки, то Ришелье получил двадцать пять. То есть министр имеет на четыре строчки больше, чем король, опять же цифры сами говорят за себя! Этот прекрасный подарок преподнесла Франции Мария Медичи в конце её опалы. Она и не подозревала о том, что вводила в Лувр своего будущего врага. Всю оставшуюся жизнь она будет пытаться сбросить его с пьедестала, на который сама же его и поставила. Но ей это не удалось благодаря мудрости короля.

— У него была симпатия к Людовику Тринадцатому, не правда ли? — спрашивает Фелиси.

— Нет, мам, не совсем так. Их отношения были довольно странными. Они не любили друг друга, мне даже кажется, что они ненавидели друг друга, и тем не менее каждый из них оставался верным другому. Король доверял уму и прозорливости Ришелье. Последний считал своим священным долгом служить интересам короля. Он был чем-то вроде нового майордома. Чем-то вроде Муссолини, преданного Виктору Эммануэлю. В течение своей карьеры он пытался проводить программу из трёх пунктов: уничтожить протестантов как политическую партию, ослабить могущество сеньоров и уменьшить власть Австрийского дома. И он преуспел в этом трудном деле. Против него была целая страна, начиная с обеих королев. Но, при поддержке короля, он преодолел все трудности и раскрыл все заговоры. Он был не из хлюпиков. Он располагал сильной полицией и действовал быстро и беспощадно. Он, не колеблясь, обезглавил милого Сен-Мара, бывшего фаворита Людовика Тринадцатого, за то, что тот вошёл в сговор с Испанией, чтобы изгнать Ришелье. Бастилия была переполнена; там были люди всех сословий, ибо их преосвященство не разбиралось: и аристократы, и бродяги получали по заслугам, если вдруг не шли по прямой! Он был настоящим монархом. У него был свой дворец, своя полиция, своя армия. Ришелье основал Французскую академию, куда, если верить некоторым слухам, меня примут очень скоро[148].

Мои «ученики» задумываются на некоторое время, после чего Берю вздыхает:

— Может быть, эта парочка и неплохо управляла Францией, но веселья было мало. Король со своим мыльным пузырём в штанах и кардинал, прикинь, праздник без музыки!

— Ошибаешься, Толстяк. Ришелье, несмотря на его кардинальский пурпур, был не дурак в том, что касается толкнуть шлямбур.

Здоровяк не может поверить. Нанесён удар по его убеждённости в том, что кардинал не может волочиться за юбками. Монахи — да, так сложилось исторически, они распутные, это известная песня. Но чтобы его преосвященство — и такое дело! Он считает это шокирующим. Я объясняю ему, что церковная знать тех времён сильно отличалась от сегодняшней. И чтобы довести его возмущение до крайности, добавляю:

— Я даже могу тебе сказать, что у нашего Ришелье была связь с его племянницей. Если сравнить сексуальную жизнь его и короля, можно заметить, что эти два мужчины были совершенно разными. Симпатичный король отвергал притязания дам, а Ришелье, наоборот, любил гражданок, но его посылали к чёрту.

— И всё же, — мечтательно говорит Б.Б., — кардинал — это возбуждает!

Толстяк возмущён похотливостью своей супруги. То, что она ему изменяет, ладно, но не с духовенством же, чёрт возьми! Такого он не допустит.

— А как выглядел кардинал физически? — спрашивает Б.Б. с мечтательным видом.

— Вот, смотрите, — говорю я, протягивая им тысячу старых франков, — здесь его портрет. Этот пронумерованный денежный знак стоит десять новых франков, не потеряйте!

Берта смотрит на гравюру добрыми глазами бретонской коровы, тоскующей по быку.

— Надо же, — говорит она, — я никогда не обращала внимания.

— Вот вам ещё одно доказательство величия Ришелье. На деньгах, которые были выпущены через триста лет, можно увидеть портрет не Людовика Тринадцатого, а его министра.

— Он, наверное, был красивым мужчиной! — восхищается Берти.

— Со своим воротником а-ля Клодин и беретиком он больше напоминает Красную Шапочку, твой торговец церковными фанфуриками. И потом, стиль Нинон — это несерьёзно. Если бы ты встретила монсеньора Фелтинга с таким головным убором, ты бы сразу написала письмо Папе или стала мусульманшей.

Но Берти остаётся при своём: Арман дю Плесси, герцог де Ришелье запал ей в душу, и теперь совершенно ясно, что купюры в десять франков будут иметь для неё особое значение. Она больше никогда не будет смотреть на них как на простые деньги.

— Таким образом, — говорю я, — Людовик Тринадцатый был хорошим королём, потому что он позволил Ришелье управлять Францией. А Ришелье был великим министром, потому что он знал, в чём состояли интересы Франции, и служил им телом и душой. Заметим, что этот прозорливый человек умел окружить себя достойными людьми. Когда он был молодым, его доверенным лицом и советником был отец Жозеф, очень сообразительный монах; а когда он постарел, то сделал наоборот и приблизил к себе очень хитрого молодого человека, о котором мы будем много говорить позднее: Жюля Мазарини. Когда в 1642 году Ришелье умирал, изъеденный язвами, он представил молодого Мазарини королю в качестве своего преемника. Людовик Тринадцатый пережил своего министра всего на несколько месяцев. Он был тубиком и отошёл в лучший мир после длительной агонии в мае 1643 года.

Эта агония позволила ему привести дела в порядок, прежде чем обрести покой. Он начал с того, что покрестил дофина, которому тогда было пять лет, и назначил ему Мазарини в качестве крёстного отца, что было блестящим способом усилить положение последнего. Затем, будучи предусмотрительным человеком, организовал будущее регентство. В общем, он старался сохранить интерьер.

— Вот поэтому, наверное, у антикваров сейчас столько мебели в стиле Людовика Тринадцатого, — заключает Берю со знанием дела.

Дополнительный материал:

Эксклюзив: неопубликованный документ Александра дю Ma. Поразительные откровения мушкетёра Берюньяна

Холодным декабрьским утром 1637 года Анна Австрийская стояла у окна в Лувре.

Лёгкие снежинки бесшумно падали за стеклом. Они таяли, едва коснувшись земли, и превращались в липкую грязь, в которой оскальзывались копыта лошадей. Небо было чёрным. Томимая скукой в этом холодном дворце, Анна опустила штору и подошла к большому камину, в котором потрескивали горящие поленья. Но тепла было недостаточно, чтобы согреть эту огромную комнату и уж тем более сердце королевы, которая думала о своей родной Испании, залитой щедрым солнцем. Годы жизни при французском дворе довели её до полного отчаяния. Уже больше двадцати лет она чахла, не испытывая никаких радостей жизни и не имея детей, рядом с мужем-импотентом, грустным как ночной колпак, и с кардиналом с его задними мыслями, который не мог простить ей то, что когда-то она отвергла его притязания.

К ней подошла одна из её придворных дам.

— Мадам, — сказала она, — с вами хочет поговорить один мушкетёр.

— Что ему от меня надо? — спросила Анна Австрийская.

— Он не пожелал этого сказать, мадам. Он говорит, что это секрет.

Королева нахмурила брови. Не была ли это новая проделка его преосвященства? И всё же мушкетёр не мог быть посланцем кардинала, ибо антагонизм между гвардейцами Ришелье и мушкетёрами короля всё нарастал и часто порождал стычки. Анна подумала, что коварный министр мог вполне пойти на то, чтобы послать к ней кого-то переодетого мушкетёром, чтобы сыграть на её доверии и усыпить недоверие.

— Как его имя? — спросила она.

— Сержант Берюньян, мадам.

Анна Австрийская покачала головой[149].

— Мне знакомо это имя, — сказала она. — Но я совершенно не знаю его как человека. Скажите Лапорту, чтобы он явился немедленно.

Через некоторое время пришёл верный камердинер королевы.

— Вы меня звали, ваше величество?

— Пьер, — сказала королева, которая всё же могла позволить себе некоторую фамильярность, — знаете ли вы сержанта мушкетёров по имени Берюньян?

Пьер Лапорт был для Анны самым ценным из слуг. Его обязанность камердинера была чисто условной. На самом деле он был для неё доверенным лицом, советником, Боттеном[150], шпионом и утешником. Этот молодой человек был настолько ценным, что королева и её подруги прозвали его «Месье-чего-изволите».

— Разумеется, ваше величество, — ответил Лапорт, — я знаю его.

— Тогда пройдите через переднюю и скажите мне, действительно ли человек, который там находится, и Берюньян — одно и то же лицо[151].

Лапорт сделал очень низкий поклон. Его отсутствие длилось совсем недолго. Он появился менее чем через четверть часа, со спокойным лицом.

— Человек в передней и мушкетёр Берюньян — одно и то же лицо, ваше величество, — доложил слуга.

— Вы полагаете, что я могу доверять ему? — спросила Анна Австрийская.

Лапорт нарисовал геометрическую фигуру на запотевшем окне. Эта фигура была квадратом. А точнее, это был валет бубен.

— Вне всяких сомнений, ваше величество, — ответил он.

— Хорошо, — сказала королева. — Пусть этот мушкетёр войдёт, и оставьте нас вдвоём.

Лапорт ввёл посетителя, после чего вышел.

Анна Австрийская взглянула на прибывшего и нашла его весьма привлекательным. Попробуем набросать его портрет одним росчерком пера. Сержанту Берюньяну было почти тридцать два года. Он был невысокого роста, но довольно стройным. У него были овальное лицо, большой и выгнутый нос, короткий и округлый подбородок, блестящие глаза, плотоядный рот. Он был покрыт шерстью на руках, на плечах и на груди, на спине, на животе, а также в нижней части живота, на ногах и даже на сердце, если верить очевидцам. Аппетит у него был зверский. В лучшие времена, когда он выходил из поста, он мог съесть целого телёнка за один уик-энд[152]. Он был выносливым и мог проскакать сто лье за один раз, ибо держался на лошади, как кентавр. Он мог разорвать зубами колоду в сорок восемь карт (точнее, из пятидесяти двух, но, из галантности, он вынимал из неё четыре дамы) и мог превратить наковальню в тазик для бритья одним ударом кулака. Он выпивал шестнадцать литров вина за обедом и не знал, что такое мигрень. В кровати он был просто эталоном Компании мушкетёров.

Его подвиги вгоняли в краску его товарищей. Он мог заставить взмолиться десять самок за ночь после того, как удовлетворит каждую по шесть раз.

Он был истинным гасконцем, как уверял его друг Арамис, самый тонкий из трех мушкетёров, о котором рассказал Жерар Кальви. Перед тем как он покинул дом своих предков, чтобы попытать счастье в Париже, его отец имел с ним разговор с глазу на глаз (он был одноглазым) на прекрасном беарнском наречии, придававшем столько шарма королю Генриху Четвёртому:

— Мой сын, в наше время человек может пробиться ко двору только благодаря своей храбрости и преданности. Вы владеете шпагой так же ловко, как и вилкой; к тому же у вас бычьи жилы и железная рука в бархатной перчатке, пользуйтесь этим, чтобы заставить себя уважать. Не бойтесь никого, кроме Бога и короля. Ваша честь должна быть превыше всего, а свою мужскую способность применяйте везде, где только сможете. Вы умеете читать, писать и считать до десяти, этого больше чем достаточно, чтобы достичь высот. Вы молоды и бесстрашны. Ваша молодость пройдёт, но храбрость никогда! Более того, она будет расти в вас, как многолетнее растение в удачно расположенном саду, которое садовник не забывает поливать. Вы будете храбрецом, потому что вы гасконец, разумеется, но ещё и потому, что я ваш отец, а вы мой сын. Не спешите обзаводиться женой. Женитесь сначала на приключении. И когда ваше имя прославится, когда ваша мошна будет полной, а ваша шпага будет вызывать дрожь, возвращайтесь на свою родину и подыщите себе землячку. Беарнки владеют секретом, как приправить холодное мясо.

На этом он его благословил, вручил ему немного денег и дал хорошего шлепка по крупу его неуклюжего коня, чтобы тронуть его с места.

Таким был — в одном росчерке пера, как я и обещал, — человек, чьё перо подметало паркет Анны Австрийской. Королева знала толк в мужчинах, и она всё заметила, не моргнув глазом, ибо ей мало было быть испанкой, она была ещё и проницательной.

— Что вам надо, сержант? — спросила она.

— Смею просить аудиенции у моей королевы, — сказал Берюньян, — речь идёт о её чести и безопасности.

Он говорил ясно своим прекрасным голосом, в котором сквозил этот беарнский говор, придававший столько шарма королю Генриху Четвёртому.

Беарн! Дорога в Испанию была прямой, она соединяла две точки. Анна Австрийская задумалась, и её красивые глаза, заставлявшие учащённо биться столько сердец, наполнились слезами.

Королеве захотелось освежить лицо ароматной водой из тазика, стоявшего позади Берюньяна на столе, выполненном в стиле Людовика Тринадцатого.

— Отойдите же, я хочу умыться! — сказала она.

Поняв намерение своей королевы, мушкетёр взял тазик и, встав коленом на пол, протянул его Анне Австрийской, которая была тронута его вниманием. Посетитель все больше интересовал ее. От него исходила какая-то особенная чувственность, волновавшая Анну так же, как и этот беарнский акцент, придававший когда-то столько шарма королю Генриху Четвёртому.

На мгновение у неё вспыхнули щёки. Взяв себя в руки, она прошептала:

— Говорите!

— О моя королева, — вздохнул Берюньян. — О моя королева…

Он говорил эти слова не только с акцентом Беарна, такого близкого к Испании, но ещё и с какой-то грустью. Снова королева почувствовала дрожь.

— Мадам, — начал Берюньян, набравшись смелости, — правда ли, что вы пожелали внести свой личный вклад в финансовое положение государственной казны и объявили о намерении продать ваши замечательные алмазные подвески? Скажите мне, умоляю вас ради любви к Богу и ради любви к вам, моя королева!

— Это правда, — сказала Анна. — Я должна их торжественно вручить завтра суперинтенданту финансов, который выставит их на продажу, а выручку используют на покупку американских плугов.

— Не делайте этого, ваше величество! — сказал и даже чуть было не крикнул мушкетёр, если бы не старался говорить тихо. — Не делайте этого, иначе будет большой скандал!

— Боже мой! — просто сказала Анна Австрийская, побледнев и положив руку на грудь, в которой билось её королевское сердце. — Боже мой, мушкетёр, — повторила она, — что такое вы говорите!

Берюньян поставил тазик, который всё ещё был в его руках, и поднял шляпу с австраусиным пером, которое подметало пол Анны Австрийской.

— Мадам, десять лет назад вы подарили эти подвески герцогу Бэкингему. Его преосвященство узнало об этом и шепнуло королю, чтобы тот потребовал от вас надеть их на придворном балу. Всё было так, не правда ли?

— Да, так, — вскрикнула королева. — И что?..

— В то время вы поручили д'Артаньяну отправиться в Англию и забрать их у его милости.

— И он прекрасно справился с этим поручением, — сказала королева.

Берюньян опустил голову.

— Увы, нет, мадам. Вот уже десять лет, как этот честолюбивый человек, который сейчас находится в звании лейтенанта нашей славной компании и теперь лезет в капитаны, обманывает весь народ. Он такой же гасконец, как Кончини.

— Что вы говорите! — пробормотала бедная Анна.

Берюньян широким движением руки, в которой была шляпа с перьями, подмёл ещё раз паркет Анны Страусинской.

— Этот человек изменил свою фамилию, ваше величество. Он имеет наглость писать своё имя как д'Артаньян, тогда как на самом деле оно пишется «Дартанян», слитно и без приставки «де». И самое ужасное — это то, что он не гасконец, а… армянин.

Тишина, ледяная как руки сержанта, повисла между королевой и её посетителем. Анна Австрийская выглядела уже не как дочь Испанского дома, а скорее напоминала северную принцессу во время зимней спячки. Бледная и похолодевшая, королева превратилась в ледяную статую.

— Что же это такое, друг мой? — сказала она, словно выдохнула, но Берюньян услышал, ибо он обладал слухом тонким, как страничка из его маленького словаря Литтре´.

— Это так, ваше величество. Но это ещё не самое страшное. Негодяй бесстыдно обманул вас в этой истории с подвесками. Ему изготовили фальшивые, и вот их-то он вам и вручил. Что же касается настоящих, он их потихоньку сбыл одному тёмному ювелиру в Амстердаме. Теперь её величеству должно быть понятно, откуда у этого злодея так быстро появилось состояние. Это дьявол, а не человек!

— Надо предупредить короля! — сказала королева, которая в эту минуту слабости очень нуждалась в защите.

— Невозможно, мадам. Дартанян всё продумал. Сказать королю означало бы признаться в том, что однажды вы расставались с подвесками!

— Это так! — согласилась королева, заламывая руку другой рукой. — Это действительно так!

— Сами понимаете, ваше величество! — горестно сказал бравый мушкетёр.

Анна Австрийская взяла голову в свободную руку.

— Но как вы узнали об этом, мой дорогой Берюньян?

— Не далее как три дня назад, ваше величество, от одной девушки, которой Дартанян оказал расположение и с которой он проявил несдержанность на язык. Затем он бросил её в Сену, чтобы отбить у неё память, ибо он понимал, какую опасность представляет собой носитель таких секретов. Но, по счастливой случайности, я проходил мимо. Я увидел всё происходящее с другого берега и бросился в воду. Мне удалось вытащить на берег эту несчастную. Вот так я всё и узнал. Госпожа королева, если вы дадите эти подвески суперинтенданту, станет известно, что они фальшивые, и ваша жизнь закончится либо на эшафоте, либо в темнице! Даже подумать об этом страшно! Я не могу допустить, чтобы ваша красота угасла в тюремных застенках! Я спасу вас!

— Это невозможно! — вскрикнула королева со слезами на глазах.

— Нет ничего невозможного для того, кто хочет спасти королеву, ваше величество. Моя честь и моя жизнь в вашем распоряжении. Я готов принести и то, и другое на ваш алтарь.

— Что же делать?

— Я стану вором, чтобы спасти ваше величество. Вот мой план: вы сейчас же дадите мне подвески. Я выйду из Лувра, не вызывая подозрений, ибо я нахожусь в увольнении. Я буду гнать лошадь до наступления ночи. И когда ночь покроет землю своей непроглядной мглой, я остановлюсь в каком-нибудь карьере и размельчу фальшивые подвески камнями, после чего брошу порошок в реку. Затем, если будет угодно Господу, я спрячу свой позор в каком-нибудь укромном месте, где умру постыдной смертью нарушителя общественного порядка, если меня схватят. Мой единственный шанс — это если вы обнаружите пропажу только завтра. Мне просто необходимы эти двадцать четыре часа свободы.

Королева вся светилась надеждой и соглашалась с каждым словом Берюньяна. И всё же, когда он замолчал, она покачала головой в знак несогласия.

— Я не могу принять такую жертву. Вашу жизнь — да! Но вашу честь — никогда!

— Между честью мушкетёра и честью королевы выбирать не приходится, ваше величество! — решительно возразил Берюньян.

Это было ловко сказано, и Анна Австрийская всё прекрасно поняла. Кстати, в её сердце королевы билось ещё и сердце женщины; к тому же женщины, с которой жизнь сыграла злую шутку и которая была окружена опасностями, людьми, желавшими её гибели; женщины, которая была жертвой заговоров и тёмных сил.

Слёзы, почти несолёные (королева она или нет), потекли на её белые от тоски и даже не кастильские щёки, как это было с матерью небезызвестного Людовика Святого.

— Мой дорогой, мой благородный, мой добрый Берюньян, — икнула она. — Ваша жертва не может войти в Историю, потому что она секретна; но она останется в моём сердце до последних дней моей жизни.

— Аминь! — сказал Берюньян, который когда-то был мальчиком в церковном хоре.

Он встал на колени и поцеловал платье королевы, которая, вне себя от признательности, опьяневшая от мужественного запаха кожи и пота, исходившего от мушкетера, а ещё от его чистого беарнского акцента, придававшего столько шарма королю Генриху Четвёртому, пришла в сильное волнение. Эта дрожь, которую она приписывала поочерёдно холоду, затем страху и, наконец, признательности, перешла в дрожь любви. Она приподняла край своего платья, вынудив этого благородного человека наклониться до самого пола, чтобы не сгибаться самой. Но она приподняла его так, что Берюньян вдруг забыл всё своё почтение и отдал себя всецело своей визави, глядя ей в глаза.

То, что было потом, произошло быстро и на её кровати. Когда эти два исключительные существа почувствовали неудержимый зов чувств, они не смогли бороться с огнём, который их охватил. Их жар перешёл в раж, а затем — в более тесные объятия.

«Она занимается любовью как королева», — подумал Берюньян как в бреду.

«Он настоящий мушкетёр!» — подумала Анна Австрийская, которая хоть и была испанкой, но всё же знала толк в этом деле!

В конце, оторопев от содеянного, они разъединились на все оставшиеся времена.

— Боже, чем я занимаюсь! — простонала несчастная (но довольная) королева, закрыв лицо свободными руками.

— Любовью, мадам! — ответил с почтением Берюньян. — Ах, как приятно будет умирать, и мне глубоко безразлично, что будет с моей честью и честью моих предков!

Время неумолимо совершало свой путь по кругу циферблата. Они вдруг очнулись, и Анна побежала за шкатулкой с этими ужасными подвесками. Она взяла их свободной рукой и, бросив на них ненавидящий взгляд, засунула в перчатку Берюньяна.

— Теперь идите, любовь моя! — сказала она. — И если вы будете ехать на север, как я надеюсь, возьмите этот пропуск, который вам позволит пройти беспрепятственно через испанские линии. Если же вы поедете на восток, возьмите его тоже, а также, если вы отправитесь на юг, потому что мой отец окружает нас со всех сторон.

Мушкетёр не стал дожидаться, чтобы ему это было сказано четыре раза и даже три или два. Он поклонился и ушёл после того, как подмёл своей шляпой паркет королевы.

Он скакал во весь опор по заснеженной местности, где изрытые дороги зловеще чертили кривые узоры своими чёрными рытвинами, и он вновь переживал своё приключение. Двадцати четырёх часов, которые у него были в запасе, было достаточно для такого всадника, как он, чтобы скрыться от преследования. Он ликовал.

— Мой отец был просто глупцом, когда учил меня мужеству и благородству. Скажите на милость! Что я заработал за двенадцать лет честной службы? Сотню шрамов и жалкое звание сержанта! Тогда как за десять минут работы мозгами я сделал себе состояние и отодрал королеву Франции! Не считая того, что я навсегда опорочил эту сволочь д'Артаньяна в глазах королевы. Она сделает всё, чтобы прогнать его, и я сомневаюсь, что этому служаке удастся сделать карьеру; да к тому же он всё время надо мной смеялся!

Он остановил коня, чтобы дать ему отдышаться и, воспользовавшись этой минутой, взглянул на алмазные подвески, сверкавшие в ярком свете этого жаркого лета.

— Уж лучше пользоваться своим умом, чем шпагой! — крикнул он радостно.

Он уже забыл о том, что он сделал кое-что ещё, и вспомнил об этом лишь 5 сентября следующего года, когда вопреки всем ожиданиям во дворе Франции родился дофин.

Берюньян, который жил припеваючи и на широкую ногу во Фландрии, посчитал на пальцах, сколько прошло месяцев.

— …и девять. — сказал он. — Клянусь своими усами, всё совпадает!

И почувствовал простую и возвышенную радость сеятеля, думая, что, может быть, он и урезал государственную казну на несколько десятков тысяч экю, зато подарил Франции Людовика Четырнадцатого.

Проверочные вопросы ко второй части

1. Какая королева стала вновь королевой после смерти её мужа?

— Уж не Генрих ли Третий?

2. Как звали главного врага Франциска Первого?

— Леонардо да Винчи, конечно. Франциску пришлось столько отвалить за Джоконду!

3. Кто из трёх королей умер последним: Карл Пятый, Генрих Восьмой или Франциск Первый?

— Что за вопрос, они же все загнулись!

4. Как умер Генрих Второй?

— Как м… Ему не стоило драться на дурнире, особенно против англичанина! Он мог бы сидеть на своём троне и в ус не дуть!

5. Кто из королей приказал устроить Варфоломеевскую ночь?

— Катрин де Медичи, тоже мне вопрос! Я что, по-твоему, вообще без памяти?

6. Много ли детей было у Генриха Третьего?

— Это с его-то бильбоке? Ну ты даёшь, Сан-А!

7. Что сделал Генрих Четвёртый?

— Дал направление религиозному культу после того, как приехал из Нанта!

8. Как звали вторую жену Беарнца?

— Сюлли де Медичи! Если ты мне будешь задавать такие простые вопросы, то я отдыхаю!

9. Как звали по-настоящему маршала д'Анкра?

— Кончило-Кончили!

10. Был ли Ришелье человеком высокого достоинства?

— Тысяча старых франков? Нашёл чем гордиться!

Третья часть

Новая история

Двенадцатый урок:

Людовик XIV. Его лучи. Его помпа. Его творение

Толстяк клюёт носом. Я трясу его.

— Смерть Людовика Тринадцатого, приехали! На этой станции я выхожу!

Он вскакивает.

— Не может быть, я что, кемарил?

— И я тоже. Ты меня покинул, когда был дополнительный материал, и я немного всхрапнул.

— Где женщины?

— Моют посуду, — говорю я, показывая на маман и Б.Б. рядом с небольшим костром, в котором горят картонные стаканчики и блюдца.

— Пойдем посмотрим, что там с удочкой, — постановляет Берю, зевая.

Мы выходим из вагона с неположенной стороны, чтобы быстрее добраться до пруда.

— Чёрт! — ревёт Мычащий. — Нет поплавка!

В самом деле, его буй не просматривается на водной поверхности. Он хватает удилище. Оно тут же изгибается дугой, и что-то сильно трепещет на конце лески.

— У вас кто-то на проводе! — замечаю я.

— Подсак! — кричит Опухоль. — Принимай роды, мужик. Там, наверное, подводная лодка. Недаром говорят, что пока ты спишь, деньги идут. Ты нашёл сачок?

— Да.

— Надо быть готовым! — рекомендует мой друг, посерьёзнев, как месье перед командным пунктом стратегической авиации.

Он держит удилище своей гибкой рукой. Леска, натянувшаяся, как подвязка девушки в ложе кинотеатра, описывает безумную окружность.

— Запомни, это самец, — ликует Берюрье. — На три фунта, Сан-А. Я его малость отпущу, чтобы он набегался. Карп ведёт себя непредсказуемо. Его нужно помучить, прежде чем вытаскивать.

Он напоминает патрона, который подробно рассказывает своим подопечным фазы сложной финансовой операции.

— Тихо… Поплавай, попереживай, зря ты так дёргаешься, твоя физкультура закончится в сковороде у друга Берю. Если ты будешь выкаблучиваться, со мной это не пройдёт, дорогой, имей это в виду! Смотри, Сан-А! Мадемуазель строптивая! Она мне танец с саблями показывает. Смотри, я ей дам немного свободы, чтобы она почувствовала, что она спасена, а потом подтяну за ноздри, вот так, пусть она получит свой контрастный душ, привереда…

Он крутится как заведённый. Он забыл о том, что надо держать набедренную повязку, которая вновь открыла его скрытые богатства всему миру. Но Берю и дела нет.

— Хочешь уплыть в свои лилии, милый? — продолжает учёный с бамбуком. — Извиняюсь, но я не согласен, у меня свои принципы. А теперь пора появиться на поверхности. Ты сейчас увидишь, Сан-А, как надо действовать. Как только он покажет нос из воды, я его повожу зигзагом, чтобы он опьянел. Всё должна делать ладонь, как у школьников. Если ты ему дашь дёрнуться, он тебе скажет: «Целую, до встречи во вторник». Надо, чтобы всё было как по вазелину. Держишь сачок, Сан-А?

— Да, монсеньор.

— Когда он ляжет на бок, это значит, он поднял лапки кверху. В это время подведёшь сачок снизу и поднимай. Только не спеши. Малейшая оплошность — и считай, всё пропало. А ты ещё говорил, что в пруду у Флюме нет рыбы.

Он замолкает, ибо карп ещё не сдался. Он сильно дёргается в мохнатой растительности.

— Смотри, какой живучий! — комментирует он. — Я даже представляю, как там всё было. Он зацепился верхней губой. Если я потяну слишком сильно, я ему сделаю заячью губу, и он сорвётся. Чтобы сбить с него спесь, нужно целое искусство, понимаешь?

Но, что бы он ни говорил, как только он начинал тянуть свою удочку, начинало сильно клокотать. Только когда он отпускал, карп переставал биться и уходил в мутную глубину.

— Если ты не решишься, — говорю я, — мы будем его тащить до завтра.

Я чихаю. Кажется, меня просквозило в его жутком вагоне.

— Жокей! — говорит Берю. — Сейчас.

И он тянет, как можно медленнее. На чёрной поверхности воды что-то блеснуло металлическим блеском.

Я лезу в грязь с сачком в руке. О боже! Теперь я ещё и промочил ноги. От моего насморка это не самое лучшее средство!

— Давай, гарпунь своего кашалота, Толстяк, уже становится не смешно.

— Сачок ниже, Сан-А! Ниже! Если ты заденешь его за пузо, он нам сделает бросок через бедро. В этом вся хитрость рыбной ловли. Если ты его не подцепишь вовремя, он нас пошлёт к грекам! Карп соображает быстро.

Он начинает меня раздражать.

— Твой карп, он что, доктор философии? — возмущаюсь я. — Тебя послушать, так у тебя на крючке сидит сам Эйнштейн.

— Смотри в оба, Сан-А! Смотри, вот он, момент истины!

Я подцепляю и поднимаю сачок. Берю издаёт крик радости.

— Заверните, я его возьму в дорогу! — ревёт счастливый ньюфаундлендский рыбак.

Двумя секундами позже он делает такое лицо, от которого у беременной обезьяны случился бы выкидыш. В мокром сачке оказался не карп, а автомобильный вентилятор. Крючок зацепился за винт. Каждый раз, когда он тянул, лопасти вращались, как у мотора, что и объясняет столь энергичное сопротивление.

Я взрываюсь от смеха.

— Слушай, мужик, твои карпы случайно не с завода Крезо? Такую рыбу надо ловить земснарядом!

Я вытаскиваю вентилятор из сачка и показываю смущённому Толстяку.

— Поставишь на камин, Берю. Это красивее, чем некоторые модернистские скульптуры, и там обычно выставляют трофеи.

Позеленев от досады и от еле сдерживаемого бешенства, Бугай хватает грязный вентилятор и забрасывает куда подальше. Но ветер дует сильно. Так что предмет становится бумерангом, и, вместо того чтобы лететь по заданному направлению, он описывает широкую дугу окружности и разбивает вдребезги лобовое стекло машины.

В общем, мы возвращаемся at home с ветерком.

На следующее утро у меня появился жар. Мой верный термометр подтверждает: 39 и 2. Фелиси тут же вся в тревоге.

— Не переживай, мам, — успокаиваю я её, — это небольшой сезонный грипп. У меня будет повод поваляться дома.

Похоже, моя старушка успокоилась. Она говорит, что вызовет врача, но я ей категорически запрещаю, потому что, если меня начнут пичкать всякой гадостью, я могу заболеть по-настоящему. Никогда не нужно определять название своей болезни, иначе она всё это примет всерьёз и не отстанет от вас долго. Микробы — они ещё те хитрецы. Если вы им покажете своё презрение, в девяти случаях из десяти они уйдут восвояси; но попробуйте устроить за ними охоту со всякими штучками на «-ин» или на «-биаз», они тут же начнуть кобениться и мешать всем танцевать в кружок. Я твёрдо стою на своём перед Фелиси. Она верит Гиппократу, когда это касается не её лично. Её мечта — это скормить мне какой-нибудь порошок, накапать мне капли и запустить в дом «даму-для-уколов», крепкую бабёнку, которая всадит вам свой шприц в сиделку, как молочница лепит этикетку на кусок масла.

Спор с маман не заканчивается. Идут дикие торги, настойчивые уговоры. Мы приходим к консенсусу. Она соглашается пока не вызывать врача, но я должен буду выпить aspro, отвар огуречника и сделать припарку из льняной муки. Но если вечером температура не снизится, она позвонит кому следует!

Вопрос улажен, и я располагаюсь поудобнее в своём лежаке, чтобы немного поразмышлять. Фелиси предлагает мне газету, свежую как яйцо всмятку, но я отказываюсь. Сегодня новости извне меня не интересуют.

Пусть мир покрутится без меня. Сегодня я пас. Неплохо иногда уходить в «аут».

Я предаюсь размышлению в нескольких сантиметрах над реальностью. Ничто меня не тревожит. Мне хорошо.

Через час этой летаргии я начинаю реагировать на окружающий мир. Вы же знаете своего Сан-А, мои милые? Он человек действия. Плевать в потолок он может лишь в малых дозах; даже когда у него кровь вот-вот закипит.

Я пользуюсь тем, что Фелиси принесла мне остаток вогезского сиропа, и прошу подать мне мой магнитофон.

— Хочешь продиктовать почту? — беспокоится она.

— Да нет, мам, ты меня принимаешь за бизнесмена! Я всего лишь хочу записать кое-какие мысли, которые появились в моей коробочке!

Она думает, что это у меня от температуры и что не стоит мне противиться, дабы не злить термометр. Фелиси верит, что от беспокойства повышается температура.

Она укладывает мою маленькую установку. Я остаюсь в спальне наедине со светящимся зелёным огоньком.

Микрофон на моей подушке выглядит довольно необычным соседом. Внимательным и нескромным! Я бы предпочёл блондинку на его месте, но в таком случае мне пришлось бы слушать, а не говорить.

Я смотрю на трещину на потолке. Ещё одна моя подружка. Я её замечаю только тогда, когда болею. При каждой новой ангине я замечаю, что она растёт. Её рисунок вычерчивается миллиметр за миллиметром, придавая форму моим грёзам.

Сегодня она похожа на слегка искривлённый цветок лилии. Я закрываю глаза. Слабый шум магнитофона щекочет мне нервы, как бормашина дантиста. И тогда, чтобы заглушить его продолжительное шипение, я начинаю говорить:

— Мой дорогой Берю!

Звук «ю» в слове Берю растягивает зелёный огонёк, который начинает подрагивать. За окном в небе Сен-Клу гремит гром.

— Мой дорогой Берю! — повторяю я. — Благодаря твоей вчерашней вылазке на природу, я подхватил сильную простуду.

Я замолкаю. У меня хриплый голос и какой-то не свой. Ну да ладно!

— Чтобы не прерывать твой образовательный процесс и подготовить тебя к должности преподавателя истории, я буду просвещать тебя с помощью магнитофона. Я тебе перешлю кассету, и ты прослушаешь её на аппарате, который нам дали в Домике-с-Зонтиком (прогресс не остановишь). Этот, скажем, временный способ даёт мне преимущество: ты не сможешь обрывать меня глупо и беспардонно. Понял? Так, погнали.

Итак, в 1643 году наш серьёзный, сухопарый, целомудренный Людовик Тринадцатый, тот, для которого детородный аппарат был чем-то вроде колпака для автомобильных колёс, умирает. Поскольку у него было достаточно времени, чтобы подготовиться к круизу в потусторонний мир, на время, пока Людовик Четырнадцатый будет несовершеннолетним, он учредил Регентский совет, в котором была целая куча людей. В этом Совете его мадам Анна Австрийская, которую он ни в грош не ставил, имеет всего один голос. Довольный своим приколом, он умирает со спокойной душой.

Анна Австрийская рыдает. От злобы! Всю свою жизнь она терпела издевательства, унижения. Людовик Тринадцатый и Ришелье отстраняли её от дел. И вот когда наступил час взять реванш, это дурацкое завещание продолжало втаптывать её в грязь. Но уж тут она брыкается. Жизнь коротка, и она хочет попользоваться ею. Прожить с импотентом, осмелюсь сказать, более четверти века и получить рога — это невыносимо. Мамаша Австрийская встаёт на дыбы. С помощью Мазарини, которого она соблазнила, она добивается отмены завещания в парламенте и назначает себя полновластной регентшей. Её сыну всего лишь пять лет. То есть впереди её ждут прекрасные дни. В эйфории она тайно становится женой своего сообщника Мазарини…

Я умолкаю. Пот течёт мне на лоб. Я вытираю его изнанкой пижамы и продолжаю под шум магнитофона, который для меня всё равно что жадное дыхание Толстяка:

— Я знаю, что ты мне сейчас скажешь, Берю. Как кардиналу удалось жениться? Отвечаю: Жюль Мазарини был кардиналом, но не священником. Он был послан в Париж папским престолом в качестве дипломата от Ватикана. Именно там Ришелье приметил этого умного мальчика и направил его в нужное русло. Через некоторое время Жюль понял, какие выгоды ему сулила Франция, и он принял французское гражданство. И вот он уже муж Анны Австрийской. Она почувствовала слабость к его шапочке! Они счастливы и начинают управлять королевством. Но им не везёт: вспыхивает фронда. Это такая гражданская война, которая не относилась к особо кровопролитным войнам. Но она представляла угрозу для абсолютной монархии, которую установил Генрих Четвёртый, а вслед за ним Людовик Тринадцатый. Сначала восстаёт парламент, затем принцы. Регентша, её сын и её Жюль[153] вынуждены покинуть Париж и укрыться в Сен-Жермене. Наступает нехорошее время для страны. Провинции грабят, поля поджигают, всюду эпидемии. Но Жюль Мазарини держится и ждёт, когда гроза пройдёт. В конце концов он побеждает, и королевская власть восстанавливается. Здесь надо отдать должное в полный рост так называемому Сен-Венсану де Полю, аббату Пьеру. В эти голодные времена он был священником на каторжных работах, он делал всё возможное для того, чтобы облегчить страдания людям, и в этом ему помогал кардинал, чьё имя не может тебе не понравиться, потому что его звали Берюль!

Вновь входит Фелиси. Она принесла аспирин с витамином. Я прерываю свою образовательную передачу.

— Только не утомляй себя, — просит маман, видя, что моя подушка промокла от пота.

— Наоборот, — говорю я, — я как раз рассказываю Берю о Людовике Четырнадцатом, это хорошее потогонное средство, не хуже твоего огуречника.

Она качает головой и вытирает мне лоб салфеткой, смоченной в одеколоне.

— Тебе ничего не надо, дорогой?

— Нет, мам, всё в полном райте, мне уже лучше. Завтра я буду на ногах.

Она выходит, и я включаю мафон. Маленький светящийся глазок снова подмигивает мне.

— Извини меня, Толстяк, я принимал аспирин. На чём я остановился?.. Секундочку, я перекручу назад.

Вращающиеся бобины вскрикивают как простуженные чайки. Я слушаю свои последние слова и продолжаю:

— ОК! Я с тобой, Толстяк! Итак, фронда терпит поражение, и парочка Мазарини — Анна Австрийская продолжает править свой бал. Тем временем Людовик Четырнадцатый занят тем, что лишает невинности придворных дам. Он легкомыслен, он бабник. Ничто не заставляет думать, что он станет нашим самым великим королём. Он влюбляется в племянницу Мазарини, Марию Манчини. Юная дева не была красивой, но у неё был шарм. Как бы то ни было, король страстно в неё влюбился. Эта пацанка держала за печкой одну мыслишку: залезть на трон. Людовик Четырнадцатый тоже этого хотел. Тем более, как выражаются у баронессы де Трюклюш, она не хотела ему уступить. У Мазарини была шикарная возможность укрепить свою династию. Этот мужик любил роскошь, тугрики, почести и произведения искусства; но он служил Франции и монархии, и он помешал этому браку. Перед ним я тоже снимаю шляпу. Прекрасно, когда долг выше личных интересов. Так что он разъединил этих голубков и решил поскорее женить Людовика. Угадай, на ком? На инфанте испанской, натюрлих. Ничто не ново под луной (и Королём-Солнцем)! Обычно, чтобы остановить мочиловку между двумя странами, в кровать французских королей подкладывали испанских инфант. Но каждый раз совершали ошибку, потому что месилово возобновлялось, и зачастую как раз из-за приданого или же, наоборот, со стороны невесты слишком многого хотели! В общем, Жюль тоже поверил в мир через обруч. Эту инфанту испанскую звали Марией-Тересией, и, можешь мне поверить, у неё ничего не было общего с Брижит Бардо! Карлица слегка через край и рожа как у Карлена[154]; чтобы выглядеть прилично в её компании, не нужно было покупать себе бронзовые трусы.

И всё же Людовик Четырнадцатый, несмотря ни на что, сделал ей приятное. Он не относился к упавшим духом в нижнем этаже, как его официальный папенька. У него было достаточно сил, чтобы выполнять принятые на себя обязательства. И тем не менее он не собирался проводить свою жизнь, свернувшись калачиком перед своей королевой. Как только свадьбу сыграли и всё съели, бравый Людовик решил обновить стадо и бросился на помощь своему брату, чьи особенные нравы не устраивали его жену, Генриетту.

Ах да, я забыл тебе сказать, Берю, ведь у Людовика Четырнадцатого был братишка. Разумеется, его сварганил Мазарини. Ну и как положено по наследственности, месье носил женское платье. Не кардинала, а Коксинели[155]. Как в старые добрые времена Генриха Третьего. Видя такое, Людовик Четырнадцатый нашёл свояченицу в своём вкусе и начал её кадрить. Чудовая семейка, не правда ли? Двор возмутился. Кардинал Мазарини вышел из себя! Он стал изображать классного воспитателя. Этот человек был просто кошмаром для амурных дел! Нельзя флиртовать с его племянницей! Нельзя трахать мадам! И давай заряжать Анну Австрийскую в том смысле, что эти манеры нетерпимы! И давай нашёптывать этому месье Бархотке, что его брательник поступает с ним нехорошо! Дьявольский доносчик, говорю тебе! В королевской семье начались трения. И тогда Людовик Четырнадцатый послушно застегнул ширинку, бросил Генриетту и перекинулся на мадемуазель де Лавальер!

Если бы ты был здесь, Толстяк, ты бы меня спросил, не эта ли самая Лавальер создала галстук с тем же именем. В самом деле, это она. Нельзя сказать, что она была красавицей. Но сколько шарма! Она прихрамывала. Но это было заметно только при ходьбе! Надо сказать, что она умела прочистить трубы, и при этом была стыдливой! Людовик Четырнадцатый просто обожал её.

И тут месье Мазарини умирает. Это должно было случиться. Такое случается с каждым. Кстати, я надеюсь, что мой грипп пройдёт! Людовик Четырнадцатый начинает править по-настоящему. Впрочем, король объявил об этом парламенту сам: «До сих пор, — сказал он, — я давал рулить товарищу Мазарини, но теперь я включаю четвёртую скорость, имейте это в виду!»

Великий век начинается. Король-Солнце, который до сих пор рулил по правилам, включает все свои фары. Но, только начиная с 1661 года, то есть с задержкой в шестьдесят лет, он творит семнадцатый век, исключительный век! И какое счастливое стечение обстоятельств! Какой букет талантов! Представляешь заглавные титры, Толстяк? Ещё никогда не было столько звёзд на афише! Театр: Мольер, Расин и Корнель! Поэзия: Лафонтен и Буало! Образование: Боссюе и Бурдалу. Философия: Ларошфуко и Лабрюйер! П. Т. Т.[156]: мадам де Севинье! Внутренние дела: Кольбер. Оборона: Лувуа! Ударные инструменты: Вобан! Печать: Сен-Симон! Декорации от Мансара, Лебрена и Ленотра! Оркестр под управлением Люлли и де Купрена! Художники: Ленэн, Шампень, Пуссен, Де Латур! И режиссура Людовика Четырнадцатого! Начинается самое долгое правление (семьдесят два года) в нашей истории. Идёт закрытый спектакль «Если бы мне построили Версаль». Апофеоз монархии! Франция в апогее своей славы и своей миссии доминирует над миром. Везде говорят, думают, едят, любят по-французски. В 1710 году в Лиме играют «Учёных женщин»! Мы излучаем свет: во всём сиянии этого Короля-Солнца, который, как точно сказали Даррас и Нуаре, был похож на пуделя в своём парике, ниспадавшем ему на плечи. В чём состояла главная хитрость Людовика Четырнадцатого? В этикете. Он просёк, что для того, чтобы властвовать, вопреки тому, что утверждает идиотская пословица, нужно не разделять, а, наоборот, объединять.

И он объединяет сеньоров вокруг своей августейшей особы, чтобы лучше их ослепить. Вообще-то, это был его личный способ держать их в поле зрения, понимаешь?

Он осыпает их почестями и создаёт помпезные и ошеломляющие должности, такие как «смотрящий за париками»! Он их топит в кружевах! Ослепляет светом своих праздников! Он их изнуряет балами и охотой! Он их усмиряет, прислуживая им, но он это делает так, что каждый готов драться за то, чтобы первым ему подать туалетную бумагу или налить ему его утренний отвар ромашки. Лулу установил распорядок своего дня с точностью поездов. Он хотел, чтобы все его подданные, у которых были часы и календарь, могли сказать, чем занимается король в любое время суток. Это правило может показаться рутинным, но оно превращало день короля в нечто вроде службы. Культом становилось выполнение самых будничных дел. Погоди, кажется идёт маман, я продолжу через минуту!

В самом деле, в мою комнату входит Фелиси.

— Что-то не так, дорогой?

— Да нет, а что?

— Я слышала твой голос… Ты ещё диктуешь?

Она, наверное, подумала, что я разговариваю в бреду.

— Я не диктую, мам. Я открываю. Берюрье получит свою дозу Истории, несмотря на мой грипп.

Она качает головой и улыбается:

— Думаешь, он усвоит?

— Не важно. Мне самому приятно повторить урок.

— Правда? — вдруг умиляется она этим словом, напомнившим ей моё школьное время.

— С тех пор как я занялся этим повторением, я понял одну вещь, которую упустил во время учёбы.

— И что же? — шепчет она, садясь на край кровати и беря меня за руку.

В её движении души есть частица хитрости: не подавая виду, она щупает мой пульс.

— Я понял, мам, что великие люди были всего лишь людьми. Громкие имена в истории — это лирика, только лирика. На всём долгом пути иногда попадаются ребятишки, которые садятся на трон благодаря случаю и амбициям, и они золотят герб, как золотят пилюлю для современников. И каждый раз они используют один и тот же приём, я бы сказал, один и тот же трюк: убедить других в том, что они не такие, как все. Жить, прославляя себя! Создавать миф вокруг своей персоны! Окружать себя тайной и хоругвями! Дом с позолотой и могила из мрамора — это вечные принадлежности великих людей! Но великий человек выглядит таковым лишь на фоне человеческой глупости! Он даже не косой среди слепых, нет: он слепой среди слепых, но он считает себя зрячим! А другие думают, что он видит, потому что он рассказывает им всякие штучки, дрючки и вещички. В общем, лирика! Я предпочитаю хорошую музыку!

— Ты слишком требователен, дорогой!

Она не любит бунтарства. Она любит говорить «да», потому что для неё это самое лучшее слово после моего имени.

— Раз уж кто-то должен нами управлять, и есть люди, которые исполняют эту обязанность, — продолжает она, — ничего другого не остаётся, как помогать им в этом. Зачем всё время противиться, Антуан?

— Из принципа, мам.

— Это плохой принцип, дорогой. Может быть, поспишь немного?

— Я уже соснул.

— Попьёшь чего-нибудь? Когда высокая температура, её надо сбить.

— Хорошо, дай мне отвара из трав.

Я пью. Она довольна. Каждый мой глоток доставляет ей удовольствие. Она представляет себе, как мои микробы сносит этим приливом, заливает, затапливает, уничтожает!

Она вышла. Меня сразу окружают тишина и какие-то именитые тени. Что осталось от этого пышного семнадцатого века? Культура? Образ мышления? Музеи? Конные статуи на площадях?

Я включаю магнитофон.

— Алло, Толстяк! Это опять я! Хочу тебе сказать одну вещь: Людовик Четырнадцатый, несмотря на его лучи, был… как луна! Я поддался глупому восторгу. Я делал интонации, голосовые эффекты, но я увлёкся! Наверное, это оттого, что у меня температура тридцать девять. Мой термометр принял форму лилии!

Король-Солнце! Не слишком ли? Наверное, солнце там посмеивалось, хотя оно тоже гаснет!

Людовик Четырнадцатый использовал свою власть, чтобы воевать. Мы опять полезли в драку как тряпичники, да так, что после его смерти Франция оказалась на коленях. Дрались с испанцами, чтобы не изменять привычке. Мазарини, наверное, не знал, что говорить там, наверху, когда читал сводки! Дрались ещё с Габсбургами.

Да, были и победы. Но я тебе про них не буду рассказывать. Я не люблю говорить про войны. Надо запоминать даты договоров, и тебя потом заваливают на экзаменах. Вестфальский договор и Пиренейский договор, что от них осталось? Всё, что мы знаем, это то, что время от времени страна то растягивалась, то сжималась, как аккордеон.

Ты мне скажешь, что Людовик построил Версаль. Согласен! Но эта фантазия обошлась слишком дорого! Пока строили Большой Храм этому Богу в кружевах, мужики клали зубы на полку! А теперь Версаль ещё надо постоянно приводить в порядок для того, чтобы американские туристы лепили свою жвачку в королевских апартаментах! И потом этот дворец не такой уж красивый. Величественный — да! Но уж никак не красивый! Я бы предпочёл, чтобы его построил его отец. Если бы он был в стиле Людовика Тринадцатого, было бы другое дело! Мужественно, строго, гармонично! Но с Людовиком Четырнадцатым ударились в кудреватое. Этот стиль Шелл мне не нравится: кругом одни ушки и завитушки. Если бы можно было сделать мебель с париками, он бы заказал и её. А его лежак, ты видел? Он не боялся кошмаров!

Что касается крошек, которые к нему залезали, они, наверное, думали, что они снимаются в цветном кино «Geva-color» или принимали себя за императрицу Сисси[157]. Надо признать, что под балдахином Людовик Четырнадцатый неплохо справлялся со своими обязанностями. После синьорины Манчини, сеньориты Марии-Тересии (той, что смеялась, когда её чествовали) и мисс Галстук (иначе говоря, Луизы де Лавальер) он до одурения влюбляется в Монтеспан. Она ему бросила Монтеспан в глаза, а он ей вставил Монтеспан в глазок, как сказал бы нехороший Берюрье, который меня слушает. Эта мерзавка сделала всё, чтобы соблазнить короля. Это была такая ядовитая крошка, которая больше доверяла чёрной магии, чем своим собственным чарам. Она вошла в дружбу с одной ужасной колдуньей (мадам Монвуазен, которая была больше известна под именем Лавуазен), которая со своим дружком Гибуром устраивала чёрные мессы и приносила в жертву людей. Эти молодцы покупали детей у бедняков и перерезали им глотки над голым телом Монтеспан. Поскольку она верила в магию, она верила в то, что добьётся своего, понимаешь? Она верила в успех, и она его добивалась, ибо вера делает чудеса, даже если эта вера берёт начало в венах новорождённого. Короче, она добилась своего. Одним прекрасным утром Людовик Четырнадцатый включил её в свой список лауреатов с особым мнением жюри. И поскольку она была озабоченной, она начала пичкать своего Лулу кантаридом[158] и ещё какими-то таинственными возбудителями, чтобы держать его в форме. Она его так зарядила, что он ей сделал семь детишек без передыху. Если ты Король-Солнце, ты не можешь лишать себя удовольствия. Ему надо было не в Версале жить, а в крольчатнике. Суди сам, Толстяк, я тебе немного подобью баланс его подвигов. Он сделал шестерых малышей своей законной, четверых — Лавальер, семерых — Монтеспан и ещё с полдюжины — случайным женщинам или девушкам, что составляет в сумме примерно две дюжины спиногрызов. При таком размахе можно надеяться (или допустить), что в наших венах тоже течёт королевская кровь. Надо бы математикам посчитать, чтобы лучше изучить этот вопрос. Я так думаю, что твоя бурбонская репа объясняется таким вот образом. Меня бы не удивило, если бы ты оказался внебрачным ребёнком.

Так что нашему Людовику-Казанове Четырнадцатому всё-таки надо отдать должное. Он любил баб, но не позволял водить себя за нос, который у него был большой, следовательно, его можно было легко ухватить рукой. Если он и предавался безумствам с мадам Трикотен-Монтеспан, это не касалось его дел. И всё же эта чёртова Монтеспан наделала убытков. Стоило какой-нибудь бесовке бросить королю слишком откровенный взгляд, она травила её ядом для большей ясности. Она давала яд так же легко, как и аспирин. Она его даже королю подсовывала в припадке ревности! Представляешь, какое здоровье было у Людовика Четырнадцатого, если он прожил семьдесят лет, будучи напичканным ядом и всякими прочими возбудителями. Кудрявый был чем-то вроде Распутина в своём роде! Но однажды правда открылась.

Лавуазен и её клику арестовали. Сан-Антонио того времени блестяще провёл расследование и раскрыл участие Монтеспан в человеческих жертвоприношениях. Лулу поставили в известность. Толстячок долго не мог прийти в себя. Понимая, какой опасности он подвергался, он отправил маркизу в её земли. Затем прикрыл это дело. Так всегда заканчиваются громкие дела, ты знаешь. У каждого скандала есть свои козыри: молчание и время. Улики, подтверждающие вину, фаворитки, были уничтожены, и всё понемногу вернулось в своё русло. Затем стареющий пудель ударился в религию и взял в жёны гувернантку детей Монтеспан, вдову поэта Скаррона, которая вскоре стала мадам де Ментенон. Он женился на ней тайно в 1683 году, если мне не изменяет память.

Эта старая святоша была не из весёлых! Что-то вроде служанки кюре. Она стала хорошей попутчицей для его последних дней, и великолепный Король-Солнце вдруг почувствовал, как гаснут его лучи при контакте с этой льдиной.

Его нескончаемое правление закончилось печально. Казна была пуста, голодный народ начал подумывать о 1789 году в 1715. Не считая мамаши де Ментенон, рядом с Людовиком Четырнадцатым был только его правнук, герцог Анжуйский, будущий Людовик Пятнадцатый. В те времена стариками становились в сорок лет, так что в свои семьдесят семь этот король был похож на призрака. Казалось, что это будет тянуться вечно. Политику принимают всерьез, только если она новая. Его политика похоронила несколько поколений и стала невыносимой. Король-Солнце больше никого не согревал! Время от времени он принимал какого-нибудь знаменитого иностранца, чтобы позабавить публику (испытанный приём, который будет в ходу ещё долго), но этого было недостаточно для того, чтобы скрасить печальный конец его правления. Будучи долгожителем, Кудрявый был вынужден выполнять роль могильщика. Наконец смерть сжалилась над его подданными и забрала его 1 сентября 1715 года.

По этому случаю в королевстве было большое веселье.

Морально Французская революция уже началась, мой старина Берю, но в те дни никто об этом ещё не знал!

Ну вот, это всё, что я хотел тебе рассказать о Людовике Четырнадцатом.

В послеобеденное время маман отправляется за покупками и оставляет магнитофонную бобину в фараонке. Под конец дня дежурный из конторы приносит мне её назад. Его Пухлость прослушал урок. Он стёр запись и любезно записал следующее сообщение: «Старик! Спасибо за лекцию. Я её прослушал два раза подряд, причём один раз вместе с Пино. Он сожалеет, что не слышал первых уроков. Если бы ты мне не сказал, что у тебя температура тридцать девять, я бы и сам догадался. Не хочу тебя обидеть, но тебя занесло. В этом уроке, который ты поимел честь мне дать, ты начинаешь с того, что Людовик Четырнадцатый был реальный мужик в истории, а потом, после твоего залпа из глушителя ты говоришь, что он у тебя фонарь бубновый. Непонятно! Погоди-ка! Что ты говоришь, Пинюш?»

Слышится неразборчивый шум разговора в аппарате. Затем вновь появляется голос Толстяка, низкий, смазанный как жареная рыба:

«Да, Пино говорит, что Версаль — шиковая хибара, и он не понимает твои саргазмы. Я с ним согласен. Ещё надо суметь такое сделать, приятель! Самый красивый дворец в мире, и он достался нам! Ты говоришь, что босяки дохли от голода, хорошо, допустим. Но ты что, серьёзно считаешь, что если бы не построили эту малосемейку для Лулу, у них было бы достаточно жратвы? Чёрта с два! Какой-нибудь министр прикарманил бы бабки. И если мужики и клали зубы на полку, оно того стоило, чтобы Франции досталась такая диковинная диковина. Где бы наш Генерал принимал сейчас иностранных королей, если бы его не было? В Отеле Нервной Вши, что ли? И ещё: мужики, которых ты назвал: художники, скульпторы, писатели и писательницы, если они и появились, то благодаря Людовику Четырнадцатому. Я их, правда, не читал, но есть люди, которые их знают, особенно за границей. Поверь мне, Сан-А, этот король был неплохой мужик, и я рад, что немного похож на него. Особенно в профиль, как считает Пино. Если ты найдёшь фотографию месье, я бы хотел сравнить. У моей Берты глаза повыпадают, если я ей скажу, что я потомок такого короля, даже если и через какую-нибудь официантку из бистро.

Но у нас с ним похожи не только профили: надо бы ещё прикинуть со стороны штучки. С единственной разницей, что Берюрье не нуждаются в том, чтобы мадам де Сакрипан угощала их возмудителями! Твой Толстяк подключён к электрическому току, и он может светить днём и ночью.

В общем, я надеюсь, что твой грипп — это пустяк. Ты не пробовал шляпный рецепт? Ты его, конечно, знаешь, но я тебе напомню. Короче, я делаю так: я кладу свой шляпец на перину и накачиваюсь вином с сахаром и перцем, пока у меня не начнёт двоиться. Доза для дам — две шляпы. Для таких худосочных, как мы с тобой, — не меньше четырёх! Как только ты увидишь четыре шляпы на твоей кровати, ты даёшь храпака, и на следующий день ты здоров. Лично я покупаю вино у бакалейщика, но мне кажется, если ты возьмёшь у Помара, будет тоже не в облом. Пино тебе шлёт привет. На этом ставлю свою вербальную подпись: твой Берюрье».

Дополнительный материал:

Хитрость Леберюля, или Как иногда можно выйти из положения

Кортеж кое-как тащился по неровной дороге. Ряд тополей закрывал горизонт. После Шаньи шёл дождь, не переставая, и люди, сопровождавшие карету, промокли до нитки. Лошади спотыкались, чувствовалась всеобщая усталость.

Командующий эскортом, Жоаким Леберюль, крепкий унтер-офицер, думал о том, что до столицы оставалось ещё целых сто лье пути. Если бы он не жалел лошадей и всадников, у него могли бы возникнуть неприятности в дороге. Но он знал, что в четырёх лье от них лежала его родная деревня, и решил подбодрить своих людей.

— Эй, друзья, — сказал он. — Тут неподалёку есть один постоялый двор, где мы сможем найти пищу и ночлег. Там у кабатчика такой погребок, что у вас покраснеют уши, братцы! Потерпите немного, потом увидите сами!

Эти слова придали каждому силы на четыре лье, и небольшой отряд, состоявший из шести человек и десяти лошадей, добрался с наступлением темноты к харчевне «Экю Франции и Короля-Солнца».

Видя, что в его дворе остановилась карета с опущенными шторами в сопровождении храбрых всадников, трактирщик принялся пинать ногами поварят и слуг для того, чтобы на их лицах появились гостеприимные улыбки, как в солидных заведениях, затем, изогнув спину, бросился навстречу гостям.

В эти голодные времена дела шли плохо. Уже несколько дней он не видел ни одного клиента, поэтому достойный человек был полон решимости исполнить все прихоти тех, кого само небо прислало к нему.

— Комнату для господина и комнату для слуги! — рявкнул Леберюль.

Кабатчик сделал большие глаза.

— Но, месье… — пробормотал он.

— Да? — буркнул унтер-офицер, который не любил возражений.

— Но сколько же вас? — прошептал кабатчик.

— Всего семь человек, — ответил Леберюль. — Комнату для господина я займу вместе с моим пленником, — объяснил он, показывая на герметично закрытую карету, — а мои люди разместятся в комнате для прислуги!

Леберюль был ещё тем хитрецом. Если бы он жил сотню лет спустя, он был бы прекрасным журналистом, ибо у него был дар «нагревать» на квитанциях. Так, в квитанции, которую он получит для своей команды, он попросит указать семь комнат. Его путешествие из Пьемонта продолжалось двадцать дней, так что прибыль, которую он получит, будет ощутимой.

Вместе с тем Леберюль имел вкус к жизни, и если он принуждал своих людей к тому, чтобы жить в одной комнате, он не экономил на еде. «Полный желудок даёт мужество и рассудок», — часто повторял он.

— Надеюсь, что твоя кормёжка приличная, дружок! — сказал он кабатчику. — Что у тебя на ужин?

— Как вы смотрите на добрый омлет с салом и каплунов, поджаренных на вертеле? И ещё у меня есть сыры, от которых млеют самые тонкие гурманы, и я вам приготовлю торт, который вам запомнится надолго.

Леберюль сказал, что меню его устроит, если к нему добавить поросёнка или ягнёнка.

— У тебя, ещё сохранился твой бон или шабли? — спросил он.

— Да, есть, господин офицер. Я вижу, что господин офицер у нас завсегдатай?

— Ещё чего! Я родом отсюда, дружок. Здесь в Деревне Сосисок живёт мой старший брат, Аженор Леберюль, если Бог не прибрал его!

— О да! — молвил кабатчик с печалью в голосе.

Леберюль заметил, что тот изменился в лице.

— Ты его знаешь? — спросил он.

— Знаю.

— Как он поживает?

— Как голодранец, господин унтер-офицер, — сказал тот, вдруг утратив радушие, которое он расточал гостю, пытаясь снискать его расположение.

— Говори, дружище. И побыстрей, если не хочешь, чтобы я написал твоё имя остриём шпаги у тебя на пузе!

Кабатчик сразу оживился.

— Жить в деревне стало тяжело, господин офицер. Господин ваш брат пережил семейные потрясения. Его жена Берта бросила его и уехала с проезжим парикмахером. С тех пор бедняга совсем сдал.

— Дьявольщина! — вздохнул Леберюль-младший. — Этот бедный Аженор всегда был слабым, безвольным и рогатым.

Он сделал знак своим людям рассёдлывать лошадей, затем, подойдя к карете, отодвинул толстый засов, который был прикреплён снаружи. Любопытный, как белка, кабатчик подошёл ближе.

— Иди к своей печке, дружище! — рявкнул Леберюль, дав ему тумака. — Любопытство в наше время стоит дорого!

Кабатчик ушёл в кухню, не дожидаясь, чтобы ему напоминали. Но как только он оказался в приятном тепле своих печек, он притаился за окном. В полутьме и сквозь дождь он увидел, как из кареты спустился человек в длинном манто, с поднятым воротником и в широкополой шляпе, глубоко надвинутой на голову. Кабатчик послал к ним одну из своих прислужниц, которая, оробев, повела Леберюля и его пленника на второй этаж.

— Я вам разожгу огонь! — сказала девица, подойдя к очагу, внутри которого уже лежал хворост, казалось, только и ждавший, когда к нему поднесут огонь, чтобы начать потрескивать.

Она наклонилась, держа свечу в руке. Леберюль увидел прекрасный полный круп и протянул к нему руку. Он щупал свою родину. Добрую бургундскую сторонку.

Прислуга сочла нужным закудахтать от удовольствия.

— Прекратите свои вольности в моём присутствии, прошу вас, — сказал пленник.

Его голос прозвучал как-то странно и с металлическим оттенком. От удивления девушка повернулась к нему и вскрикнула от ужаса, ибо на человеке была железная маска, которая охватывала всю его голову.

— Ладно, успокойся, дурёха! — проворчал Леберюль.

Но девушка, побледнев, пятилась к двери.

— Этот человек страдает от кожной болезни, которая уродует лицо, — объяснил Леберюль с досадой, — ему рекомендовали соблюдать крайние меры предосторожности. Он носит маску, чтобы не вызывать отвращение у людей. Это достойно похвалы.

Прислужница вышла.

— Зачем вы её напугали?

— Я никого не пугаю, — ответил человек в железной маске. — Снимите с меня это железное лицо, и вы поймёте, что от моего девушки не вскрикивают!

Унтер-офицер пожал плечами.

— Если бы это зависело от меня, я бы это сделал охотно, монсеньор, — сказал он, посерьёзнев. — Но моя миссия заключается в том, чтобы отвезти вас в Бастилию как можно быстрее и как можно незаметнее. Что я и делаю.

Сказав это, он закрыл дверь на ключ, положил ключ в карман и подошёл к камину, в котором горящий хворост уже пел приятную песню огня.

Человек в железной маске снял своё манто и шляпу и разлёгся на кровати в одежде.

Леберюль и его пленник ужинали наедине, как это происходило вот уже восемь дней подряд. Они не разговаривали. Леберюль получил указание ни о чём не говорить с человеком, которого он перевозил.

Когда ужин был закончен и командующий эскортом почувствовал, что в желудке потяжелело, а сердце стало добрее, он стал думать о своём бедном брате, который влачил жалкое существование в полулье от него.

«Надо его проведать», — решил он.

Это благородное намерение всё же ставило одну проблему: его пленник не должен был оставаться без охраны. Он был тайным и не должен был разговаривать ни с кем, кроме него. Поэтому он не мог доверить охрану своим людям. К счастью, Леберюль был находчивым.

Он позвал прислужницу и потребовал принести цепь и большой висячий замок, что она и сделала, ни жива ни мертва.

— Монсеньор, — сказал Леберюль, — я прошу извинить меня, но я должен отлучиться на некоторое время, поэтому я привяжу вас к этой кровати.

Уже несколько лет тот терпел унижения и не стал возмущаться таким обращением с ним.

— Поступайте, как считаете нужным, месье, — ответил он не без благородства. — Не вы государственный пленник, и вы вправе сходить задрать юбку.

Леберюль не стал переубеждать железную маску и ловко прицепил его к спинке кровати. После чего он удостоверился в том, что на окнах были решётки. Затем закрыл дверь на ключ и поставил одного из своих людей в коридоре для предосторожности.

* * *

Аженор Леберюль тщетно пытался уснуть. Завернувшись в тряпьё рядом с печкой, в которой догорал слабый огонь, он мучился сильной болью в желудке. Сегодня он ничего не ел, кроме варёной крапивы. Это кушанье, изысканное для уток, его не удовлетворило. Он предпочёл бы утку, но вместо этой птицы у него была варёная крапива.

Он вздрогнул от стука лошадиных копыт. В этот поздний час в деревушке, удалённой от дороги, прибытие всадника было чем-то вроде чёрной магии. Несчастный подумал, уж не смерть ли сжалилась над ним и наконец-то пришла его забрать. В волнении, несмотря на столь необычную надежду, он встал. Лошадь остановилась перед его лачугой. Чей-то сильный кулак сотряс поломанную калитку.

— Кто там? — пролепетал Аженор Леберюль.

В ответ створки открылись, и в проёме появился какой-то крупный силуэт.

Леберюль взял головешку, чтобы зажечь свечу, затем поднял слабый огонь и увидел лицо непрошеного гостя. Он всё никак не мог вспомнить красную морду этого упитанного человека. Наконец он узнал его.

— Жоаким, брат мой! — воскликнул он.

И они обнялись. Аженор плакал от нахлынувших чувств. Но слёзы полились рекой, когда он увидел, как солдат вытащил из-под манто холодную курицу и буханку хлеба.

— Сама святая Мария тебя прислала, — сказал он, — я уже собрался умирать… Я даже на ногах не стою.

И, набросившись на еду, он стал рассказывать о своей несчастной жизни.

— Если я ещё жив, то только чудом, — хныкал он, невольно пародируя известную фразу Фенелона[159]. — У меня ничего не осталось: ни земли, ни денег, ни душевных сил, ни жены. Бедняга сбежала, и я её не осуждаю, потому что в рот я ей мог положить только свою любовь[160].

Жоаким вытер слезу.

— Ну а ты? — спросил брат с завистью. — Как ты поживаешь? Похоже, ты неплохо устроился?

— Я аджюдан жандармерии, — сказал Леберюль-младший. — Место неплохое, я не жалуюсь.

— А как ты здесь оказался, у тебя что, увольнительная?

— Нет, я по заданию.

Слово произвело впечатление на изголодавшегося. Аженор только что сгрыз куриную ножку. Его рот, смазанный жиром впервые за много лет, издал вздох удовлетворения.

— По заданию? По какому заданию?

Жоаким колебался. Но он решил, что если не довериться брату, то кому тогда еще можно довериться?

— Ты что-нибудь слышал про железную маску? — спросил он.

— Нет, — удивился Аженор, — это что, тайное общество?

— Нет! Таинственный заключённый, который находился в пинерольской тюрьме в Пьемонте несколько лет и которого я везу в парижскую Бастилию.

— Кто он, этот заключённый?

— Никто этого не знает, — прошептал Жоаким. — Потому он и носит железную маску, чтобы никто не увидел его лица.

— Ему повезло, — вздохнул Леберюль-старший.

От этих слов жандарм заморгал глазами.

— Что ты такое говоришь, брат мой?

— Я говорю, что этому бедняге в железной маске повезло, — повторил Аженор. — У него есть где жить, он может питаться, гулять за счёт короля! И это когда все готовы съесть друг друга! Да после тебя, брат мой, я больше всех завидую ему.

Такой взгляд на вещи ошеломил Леберюля-младшего, но он постарался не проявлять своего неодобрения и расстался со старшим братом, бормоча какие-то смутные обещания.

С чувством выполненного долга унтер-офицер поднимался по лестнице харчевни. Добравшись до площадки второго этажа, он нахмурил брови. Часовой, которого он поставил перед дверью, храпел, как звонарь, разлёгшись в коридоре. Две бутылки шамбертена служили ему подушкой. Они были пусты, как сердце Монтеспан. Леберюль нанёс несколько ударов ногой по рёбрам спящего. Но мужчина был наполнен вином и не мог даже пошевелить ресницами.

В оскорблённых чувствах и предвкушая недоброе, Леберюль вбежал в комнату. Он вздохнул с облегчением, увидев своего пленника привязанным цепью к кровати.

— Надеюсь, время не показалось вам слишком долгим, монсеньор? — прошептал он, собираясь отвязать господина X.

Он чуть было не вскрикнул от удивления, ощутив ледяную руку человека в железной маске. Он ощупал пленника и, к собственному ужасу, понял, что в нём не было жизни, иначе говоря, он умер. Попытавшись освободиться от цепи, Ч. в Ж. М.[161] сделал из неё петлю. Он неудачно затянул её на своей шее и удавился.

— Не может быть, — пробормотал Леберюль. — Это дурной сон! Монсеньор, не надо так шутить… Очнитесь! Прошу вас! Вставайте!

Но сколько ни упрашивай мёртвого и как вежливо с ним ни говори, он не станет податливее.

— Я пропал, — сказал несчастный Леберюль. — Вот до чего довело моё доброе сердце. И всё из-за этого чёртова братца…

Он застыл. Какая-то мысль мелькнула у него на кончике мозга. Чтобы быть аджюданом жандармерии, таких мыслей должно быть в достатке. И у Леберюля они были! Не медля ни секунды, он завернул покойника в манто и, закинув его одним рывком на свои могучие плечи, вышел обратно и поскакал в Деревню Сосисок.

Аженор Леберюль ещё не спал, потому что он слишком плотно поел. И всё же такая форма бессонницы ему была по душе, он думал с грустью, что через несколько часов голодные спазмы не дадут ему прикрыть глаза.

И тут ночную тишину прервал стук копыт.

«Уж не брат ли вернулся?» — подумал он с надеждой.

Это был его брат.

— Ты бледен оттого, что ночь так холодна? — спросил он у Жоакима.

Но тот покачал головой и, подойдя к своему старшему брату, с жаром взял его за руки.

— Аженор, — прошептал он, — помнишь ли ты наш разговор только что, когда ты позавидовал судьбе Железной Маски?

— Господь Всемогущий, да, помню!

— В моё отсутствие случилось ужасное, — сказал Жоаким.

И он поведал о несчастье своему брату.

— То, что я тебе хочу предложить, очень необычно, — сказал он, — но если ты согласишься, твои старые дни будут обеспечены, а моя жизнь спасена. Занимай место умершего. Внешне ты от него не отличаешься; конечно, ты не такой упитанный, как он, но мы что-нибудь подложим тебе под одежду, и через некоторое время от хорошей еды ты поправишься.

Если у старшего Леберюля и была какая-то тень сомнения, от последних слов его брата она исчезла.

И они принялись за дело. Жоаким втаскивал труп, в то время как Аженор готовил инструменты. Операция «разоблачение» оказалась непростой, нельзя было повредить маску, потому что впоследствии её надо было использовать вновь.

Роняя капли пота на свечу, они возились целый час над трупом, который лежал на столе, как пациент, которому делают хирургическую операцию. Наконец последняя заклёпка отскочила, скрипнули ржавые шарниры, и железное лицо отсоединилось от человеческого. И тут оба хитреца вскрикнули и, упав на колени, стали креститься (они крестились одним именем, потому что были братьями).

— Да это же король! — пробормотал Аженор.

В самом деле, их глазам предстало бурбонское лицо Людовика Четырнадцатого. Лицо было одутловатым от заточения и бледным, потому что было закрыто от воздуха столько и столько лет!

— Кажется, я понял, — прошептал Жоаким через некоторое время.

— Что? — спросил старший брат на одном выдохе.

— В Париже ходят слухи. Говорят, что у нашего короля Людовика есть брат-близнец. Возникла проблема с наследованием престола. Короли всегда хотят, чтобы у них был мальчик, но для них просто несчастье, когда их сразу двое. Один из них оказался лишним. И его убрали…

— Выбор, наверное, был непростым, — подумал вслух Аженор.

— Это опять проделки Ришелье, — сказал Жоаким. — Надо было обеспечить наследование в почёте и уважении, это его почерк! Я понимаю, почему Людовик Четырнадцатый надел на него маску и заточил его. Он не мог его оставить на свободе.

После того как они высказали ещё много уместных соображений, они предали земле покойного в соседнем поле, предварительно сняв с него одежды. После чего Жоаким надел на своего брата железную маску.

Начало светать, когда два брата добрались до харчевни. Хозяин уже поднялся, а также и люди из эскорта. Они широко открыли глаза, увидев, как их начальник подъезжает вместе с пленником. Но Леберюль-младший успокоил их.

— Монсеньор пленник съел слишком много омлета, и его тошнило. Я его немного прогулял! — объяснил он. — Ну что, братцы, жахнем ещё бутылку белого, и по коням! До Бастилии ещё далеко ехать.

Несколько позже отряд удалялся от деревни, оставив в жирной бургундской земле труп того, кого эта дурацкая (и прямо-таки национальная) лотерея лишила французского трона.

Аженор Леберюль прекрасно сыграл свою роль до 1703 года, когда умер сытым и окружённым вниманием и почётом.

(Отрывок из «Железной Маски в тапочках». Мемуары Нини-Подшьен, племянницы начальника Бастилии)

Тринадцатый урок:

Регентство. Людовик XV

Температуры смягчились.

Внешний термометр показывает двадцать градусов, тогда как мой внутренний (о, насколько) объявляет тридцать восемь. Фелиси сразу же повеселела. Она вырывает у меня обещание не выходить ещё из дому сегодня. Я подчиняюсь. Похоже, шляпный рецепт доктора Берюрье из Канского Университета Рубца и Потрохов мне помог.

Мою комнату заливает свет. Пчела бьётся о стекло, прося вида на жительство, а в вазе стоят свежие цветы. Все эти описания — это для того, чтобы вы почувствовали приятный уют, который меня окружает.

Пока я думаю, удалось ли мне это, звонок двери разрывает тишину дома, как торговка рыбой разрывает газету, чтобы завернуть в неё свою макрель.

Через несколько секунд после того, как протрубил рог, маман вводит нашего славного коллегу (и, как ни странно, друга), старшего инспектора Пино. Вы, все, кто входит в состав большой семьи моих преданных друзей, знаете Пинюшета; но для новеньких, тех, кто ещё не знаком с санантониевским фольклором, я его опишу в трёх словах, как сказал бы мой товарищ Александр Дюма (человек, который мог бы написать «Десять маленьких негритят», у него на службе их было много!).

Пинюш — это старый хрыч! Он милый, любезный и с насморком. Худой. У него бесцветные волосы, побитые молью, и жёлтые от никотина усы, гноящиеся глаза, опущенные веки, нос как позвоночник козы. Он зануда. Он болтлив и упрям в своей монотонной болтливости, которая течёт с его усов, как мутная вода в канаве. У него поношенная одежда, рубашки с латаными воротниками из неожиданных тканей. Он носит длинные кальсоны (но это между нами!), а его фетровая шляпа, надвинутая на лоб, восхитила бы Людовика Одиннадцатого.

Он входит с улыбкой на лице и бутылкой рома под мышкой.

— Так, и где же больной? — спрашивает он для настройки голоса.

— Надо же! — говорю я. — Пинюшинский! Как мило, что ты до нас добрался, мой преподобный.

— Не беда, — уверяет милейшая рухлядь. — Мне как раз надо было забрать свой «Пежо-202» из мастерской. Его подремонтировали после пробега четыреста тысяч километров… В общем, подстегнули кнутом!

— Бедное животное, стегать кнутом в его возрасте! — сочувствую я, показывая на стул.

Он расстёгивает своё пальто, исполосованное шрамами. Предмет приглушённо-фиолетового цвета. Видя, что меня удивил этот цвет, удручённый оправдывается:

— Это моё серое пальто, помнишь?

— Ты его покрасил?

— Нет, перелицевал. Два раза!

Пино расстёгивает пальтецо и аккуратно вешает его на спинку стула, после чего садится.

— Берюрье хотел прийти, но, к сожалению, Старик ему дал небольшое задание. Похоже, твоя температура упала?

— Да, я проснулся от резкого удара. А ты как себя чувствуешь?

Ему удаётся сделать ещё, более несчастное лицо.

— Желудок пошаливает, — говорит он. — Да ещё и седалищный нерв мучит. Когда меняется погода, я первым об этом узнаю. От мозолей прострелы. В колене покалывает после того, как в прошлом году мне сделали экссудат синовиальной жидкости. Но хуже всего, что меня больше всего тревожит, — это когда я дышу!

— Мне кажется, это, наоборот, обнадёживает, — ухмыляюсь я.

— Если я вдыхаю очень глубоко, у меня как будто нож в спине.

— Тогда дыши спокойнее. Конечно, ты так накачиваешься кислородом, что твои лёгкие не могут его переварить.

— Ты так думаешь?

— Верняк!

— Хорошо. Можно, я немного разденусь, у вас жарко.

Старый клещ носит длинные серые перчатки, которые связала мадам Пино. Они дырявые на концах, и каждый из его пальцев напоминает спеленатого младенца. Он выглядит как старый неухоженный вдовец, и, что интересно, мадам Пино похожа на кроткую вдову (кстати, вдовы всегда кроткие).

Он мне рассказывает о варикозных ранах последней, о гастрите его двоюродного брата, о деревянной ноге дяди, который потерял свою собственную в Вердене, и он ещё собирается рассказать о судорогах последыша его племянника, как вдруг я объявляю ему, что он меня уже замумукал и что мы не в Ларибуазьер[162]. Он обижается, хотя ненадолго. Пинюш контратакует, запуская в меня Толстяком.

— Берю поручил мне передать тебе одну просьбу, — говорит он. — Он хочет, чтобы ты ему записал ещё одну лекцию по истории. Он не знает, что с ним происходит, но ему это страшно нравится. Кстати, я должен сказать, что это очень интересно, особенно в той манере, как…

Я делаю утиный клюв, приблизив к большому пальцу остальные.

— Берю меня утомляет, — говорю я.

Улыбаясь, Пинюшет роется в карманах и вытаскивает бумажную скатерть с жирными пятнами. На этом архипелаге под маркой «Астра», Бугай нацарапал несколько строчек своим прекрасным почерком, напоминающим колючую проволоку.

Я читаю: «Будь человеком, Сан-А! Нам с Бертой уже невмоготу. Вчера вечером я ей рассказал про твою запись. Я всё запомнил: маркиза де Севинье отравила Людовика Четырнадцатого, Мандарини тайно женился на королеве Австрии, король окружил себя аристократами и лепил этикетки и т. д. Так что мы хотим знать, что было дальше. Без балды».

Я нежно улыбаюсь этому посланию Берюрье. Разве можно устоять перед таким давлением?

— Видишь, — говорит Пино, — он предусмотрел твой отказ. Понимаешь, Берюрье — ещё тот мужик в своём роде. Он не блещет умом, но он всё же не глуп. Он так и остался отстающим школьником в обществе взрослых людей. Он тобой восхищается безмерно.

— Ладно, ладно, старина, я вам выдам вашу порцию знания. Подключай мафон и слушай.

Он, делает вялые движения, посасывая со свистом свой потухший окурок, который напоминает скелет насекомого.

— Поставить на ночной столик? — спрашивает Гноящийся.

— Йес, мой преподобный.

Я смотрю, как он манипулирует моим жужу.

— Тебе бы ещё подстегнуть кнутом твою челюсть, Пинюш, — советую я.

— Зачем? — удивляется достойнейший.

— Тебе уже пора поставить фильтр для гласных; у тебя челюсть, как у щуки. Когда люди стареют, у них она становится, как подставка для сигар!

Дрожащими пальцами старикан ощупывает эту часть самого себя, которая имеет намерение сняться, потому что она уже давно снялась.

— Хорошо, что ты мне сказал, — говорит он. — Мадам Пино мне тоже говорит, чтобы я сходил к дантисту. Мне уже трудно жевать. Жилистое мясо я уже не ем, а про рыбу даже не вспоминаю, особенно когда много костей.

— Короче, если ты не решишься, скоро ты будешь питаться только пюре и устрицами.

Я включаю магнитофон. Дую в микрофон, как это делают все звукооператоры, чтобы убедиться в том, что аппарат в состоянии дегустировать речь.

— Ну что ж, погнали, — говорю я. — Привет, Толстяк. Спасибо за письмо на гербовой туалетной бумаге. Я вижу, ты действительно всё усвоил. Сегодня мы займёмся Людовиком Пятнадцатым.

— Ещё тот гаврик! — вставляет Пинюш, у которого ещё сохранились остатки знания в его кладовой благоглупостей.

— Помолчи, Старый, — делаю замечание я, — мы в эфире. Ты угадал, Толстяк, эту глупую реплику вставил Пинюш.

— Не такую уж и глупую, — говорит Обломок, жадно хватая микрофон. — Все хорошо знают, что Людовик Пятнадцатый был распутным королём. Он говорил: «После меня хоть потоп».

Я вырываю у него из рук то, что мои собратья, которые любят условности, называют «маленьким эбонитовым ситечком», когда речь идёт о телефоне или микрофоне, вместо того, чтобы называть кошку кошкой!

— Вот именно, Пинюш, я как раз не согласен с этим историческим клише. Первые школьные учебники называют Людовика Пятнадцатого гнусным типом, и эта дурная репутация только нагнетается и становится ещё хуже с каждым учебным курсом. Лично у меня слабость перед этим королём. Надо устранить большую несправедливость в том, что его касается. Но прежде чем говорить о нём, вернёмся в то время, когда умер Людовик Четырнадцатый Великий, этот Король-Солнце, который дал великий век; век, который ему принадлежал настолько, что он вошёл в историю как Век Людовика Четырнадцатого! Итак, Лулу Великий наконец решается на то, чтобы высечь своё имя на мраморе, и вновь начинается романс о наследовании. И вновь наследнику престола пять лет! Такое постоянство вещей, что даже трудно поверить. Правнука Людовика Четырнадцатого также зовут Людовиком. Он слишком молод для того, чтобы лезть на трон, и страна переходит под регентство. Людовик Четырнадцатый, имитируя своего папеньку, перед тем как умереть, устанавливает регентскую систему по своему рецепту. Чтобы предупредить подлянки, он объявляет в своём завещании, что мясное рагу с овощами в Доме Франции будут варить несколько человек. Его племянник, Филипп Орлеанский, будет всего лишь поварёнком среди других. Как всегда, все согласны. Король загибается, и Филипп, разумеется, аннулирует завещание. И становится полновластным регентом.

Что он за человек, этот Орлеанский? Необычный мужик, по правде говоря. Очень умный, бойкий на язык. Но такой распутник, что покраснели бы все хозяйки весёлых домов.

Французы устали от войн Людовика Четырнадцатого. Им больше было по душе послевоенное время. Это как раз было на руку Орлеанскому. И французы вешают свои ружья и расстёгивают ширинки. Они решительно настроены подразвлечься. И регент даёт пример. Мне это напоминает анекдот про мужика, который собирается купить подержанную машину. «На такой тачке, — говорит торговец, — вы можете выехать из Парижа в девять часов вечера, а в десять вы уже в Орлеане». И крестьянин ему отвечает: «А что мне делать в Орлеане в десять часов вечера?» Что делали у Орлеанского в десять часов вечера? Ты сам знаешь. Давали магическую взятку под столом и устраивали полный бедлам. На этих изысканных ужинах после десерта они сплетались в клубок! Те, что приходили первыми, обслуживались первыми! Скатерти у них были вместо простыней, а регент, если верить слухам, успевал везде!

Пино покашливает.

— Старого, похоже, это шокирует, — говорю я в микрофон.

Ветхий вытирает желатиновую слезу.

— Я считаю, что ты говоришь слишком резко и неуважительно по отношению к тем, кто всё же сделал Францию, и кто, в обстановке того времени и учитывая то, что…

Пинюш покорный. Он склоняет голову перед сложившимся положением вещей. Врождённый антиреволюционер. Любое выдвижение на пост ему кажется неизменным.

— Учитывая то, что ты маразматик, — перебиваю я, — прошу не мешать мне. В настоящее время крутится мой электрический счётчик!

— Я — маразматик? — ворчит он, делая обиженный вид.

— Смиренный маразматик. Худшая порода. Безнадёжная. Тебе бы работать контролёром на автостоянке. Там бы ты точно был на своей стоянке.

Я запустил эту реплику для Толстяка и даже слышу его бесподобный смех как из засорённой трубы.

Пино зажигает зародыш окурка, который постоянно торчит в углу его рта. Он сжигает два миллиметра усов высоким дымным пламенем своей старой зажигалки и вздыхает:

— Вот это и есть человеческая неблагодарность. Я пришёл тебя навестить, и меня оскорбляют.

И тогда я взыскую в его великодушном сердце, пропитанном белым вином кассис:

— А как ты смотришь на то, чтобы проведать стаканчик мюскаде?

Он «за». Маман достаёт нам бутылку из холодильника, и мы чокаемся. Инцидент исчерпан, и я вновь посвящаю себя Берюрье. Человек не должен забывать о своих ближних!

— Что бы ни говорил Обломок, который сидит со мной рядом, Толстяк, регент Филипп Орлеанский был с гнильцой. Он был папой порока; паломником спущенных трусиков! Его сообщником был аббат Дюбуа, пакостник, про которого говорили, что он из того дерева[163], из которого делают трубки. В эти распутные времена, когда безо всяких предавались удовольствиям, парики великого века создавали неудобства. Они были слишком длинными и застревали в пуговицах ширинок. И тогда мужикам расхотелось быть похожими на пуделей, и это стало началом стиля Людовика Пятнадцатого. Во главе с таким регентом Франция быстро погрязла во всеобщем разврате. По всей социальной лестнице сверху донизу свирепствовала распущенность. Это сказалось на Финансах, которые пошли вразнос. 2 сентября 1714 года, я как сейчас помню, в королевской казне оставалось горючего на тридцать часов. Под конец месяца пришлось затянуть пояса как никогда! Надо было что-то делать. И тогда Филипп Орлеанский доверился одному шотландскому проходимцу по имени Ло[164]. Может быть, тебе о чём-то смутно напомнит улица Кенкампуа, где он держал свою конторку и где маленький горбун крутил свои дела. Ло умел жонглировать деньгами. У шотландцев, прикинь, это в крови!

Он основал первую биржу в Париже и заменил прекрасные металлические бабки тугриками из плохой бумаги. Он выпустил акции в отделении Индийского банка. Эта операция внесла живую струю в финансовую жизнь. Все подумали, что на этом всё, Ло нашёл способ создать изобилие, большой рост ставок. Французская революция приблизилась ещё на один шаг. Многие думают, что людей может объединить бедность. Вовсе нет, их объединяет бабло. Бедные, в силу того, что они бедные, думают, что они никогда не смогут достичь положения, и они смиренно варятся в своём соку, но в тот день, когда они перестают ими быть, они понимают, что в этом мире всё возможно и что разница между слугой-миллиардером и разорившимся аристократом играет в пользу слуги. Так, благодаря Ло на улице Кенкампуа слуги стали богатеть и начали слезать с карет, чтобы купить их у своих бедных хозяев. В тот день абсолютная монархия умерла в толчее этой маленькой улицы. Родившись в мраморе и великолепии Версаля, она почила на Центральном рынке Парижа.

Система Ло, конечно, закончилась крахом, но всё же он толкнул народ к самосознанию. Этот беззастенчивый шотландец, сам того не желая и не сознавая, способствовал падению королевской власти не меньше, чем Руссо и Вольтер. С другой стороны, несмотря на распад государства, Ло всё же оживил экономику.

Пино несмело поднимает руку.

— В конце коридора, направо, — говорю я.

Но он качает головой, чтобы дать мне понять, что речь не об «этом».

— Ты стал говорить как препод. Тебе надо бы выражаться проще. Не забывай, что ты рассказываешь Берю.

Старина прав.

— Твоё замечание принято, милая старая руина, но наш друг сам разберётся.

Папаша побледнел.

— Брось, — умоляет он. — Я хотел, чтобы наш Александр всё понял правильно.

— Я брошу потом. А пока что я продолжу. Франция на распутье. В головах что-то происходит. Регент не унывает и продолжает свои скачки. Его дочь, герцогиня де Берри, идёт по его стопам. Полный шабэ. А что в это время делает Людовик Пятнадцатый? Что ж, он растёт. Рядом с ним находится воспитатель Флери, епископ из Фрежю. Бравый прелат учит его, как может, ремеслу короля. Молодой Людовик Пятнадцатый охотится, и это его единственное развлечение. Он даже не смотрит на женщин. Его, разумеется, обручают с испанской инфантой, как обычно. Эта малышка живёт при дворе, чтобы получить французское воспитание перед тем, как увидеть короля в своей постели. Людовик Пятнадцатый её почти не видит и совершенно не обращает на неё внимания. К тому же он не испытывает желания править. Его титула и его положения ему достаточно. Поэтому, когда в 1723 году регент загибается от прилива крови (есть же справедливость), Людовик, которому всего тринадцать лет, передаёт бразды правления герцогу де Бурбону, глупому как пробка, который скандальным образом набил себе карманы благодаря системе Ло. Этот фрукт был способен управлять государством, как ты, Берю, быть архиепископом Парижа. Едва он успел занять свой пост, как у него под париком начало бурлить. Герцог был недалёким, но с хитрецой. В его маленьком бурбонском мозгу идёт следующий ход мысли: «У короля слабое здоровье, он кашляет при малейшем сквозняке. Я не удивлюсь, если у него лёгкие побиты молью. Если он крякнет, корона достанется его кузену из Орлеана, моему злейшему врагу, а я, герцог де Бурбон, тут же стану как герцог Бордосский, который стал как его брат, а его брат как его отец, а его отец как Монлюк. Отсюда вывод: единственный мой шанс, чтобы прикрыть тылы, — это, конечно, чтобы король оставался живым, а ещё лучше, если он родит наследника. Вот только с этой самой инфантой моего Хуэльо, которой ещё не исполнилось восьми лет, мы вряд ли дождёмся дофина. Проще отправить малышку к её папаше и подыскать королю рабочую бабенцию».

Он обращает внимание на Марию Лещинскую, дочь бывшего короля Польши, Станислава Лещинского. Последние остались без гроша, как все безработные короли, и прозябали в Лотарингии. Они ждали от жизни только одного: чтобы именем Станислава назвали кованые железные ворота в Нанси. Скромное желание, согласитесь! Эти добрые поляки находились в изгнании и даже не догадывались о том, что их ангелы-хранители уже наводили блеск на их счастливой звезде. В Париже премьер-министр убеждает своего молодого повелителя, что для отхода ко сну Лещинская — это то, что надо. Будучи покладистым, Людовик соглашается. После чего маленькую инфанту наряжают в её лучшее платье, дают ей леденцов и сажают в первый автобус на Мадрид вместе с запиской для её родителей. От такого хамства благородная Испания начинает рвать и метать, можешь мне верить. Филипп Пятый выдворяет французский дипломатический корпус с ущербом, шумом и ногами под зад. В европейских дворах стали говорить, что Франция позволяет себе странные манеры, и если так будет продолжаться, скоро она начнёт сморкаться в шторы. Кстати, в самой Франции тоже были недовольны этой женитьбой. Бросить богатую инфанту ради бабы, у которой вместо приданого одни трусики с их содержимым; да ещё в то время, когда в финансовом гроссбухе в графе доходов «персиловая» белизна, всё это выглядит легкомысленно, не так ли? Но Любимому наплевать и на тех, и на других.

Молодая королева милая, славная и старше него на семь лет. Бурбон доволен. Мадам готова к размножению. Людовик и Мария, недолго думая, принимаются за дело и вскоре делают десять ребятишек. Браво, Пренаталь!

— У тебя не найдётся ещё глоточка мюскаде? — перебивает меня Пино. — Когда я тебя слушаю, у меня пересыхает в горле.

Я ему наливаю, при этом он делает вид, что смотрит в другую сторону, чтобы не говорить «хватит».

— Захватывающе, — говорит он, прежде чем выпить. — Получается, что этот Людовик Пятнадцатый был просто размазня?

— Ошибаешься! — возмущаюсь я. — Он был просто скромным. Не таким властным, как Людовик Четырнадцатый, следовательно, умнее. Его драма была в том, что он верил в то, что другие были способнее, чем он, и он на них полагался, хотя они того не стоили.

Поскольку герцог де Бурбон гнал порожняк, Флери, епископ из Фрежю, пытался ему поставить заслон. Он пользовался большим авторитетом у своего ученика. Бурбона убрали, и кардинал Флери занял место премьер-министра Людовика Пятнадцатого за столом в стиле Людовика Четырнадцатого. Этот самый Флери вообще-то был приятным стариканом. Без внешнего лоска, но со здравым умом. Он старался оздоровить финансы и провёл несколько войн, но вообще так, для видимости. Сначала против Австрии, чтобы посадить на трон тестя Людовика Пятнадцатого, затем вместе с Австрией против короля Пруссии. Фредерик Второй работал локтями в Европе. Тем временем доблестный Альбион, конечно же, не упускал возможности, чтобы пустить ко дну несколько наших кораблей.

Людовик Пятнадцатый после свадьбы вошёл во вкус и занялся семейством Нель. Это имя было просто написано на роду, да оно и всегда наводило на определённые мысли. С жадностью трёх ювелиров Любимый поимел четырёх крошек сразу. И ведь девочки Нель больше напоминали гренадёров. У мадам де Майи был большой нос; у её сестры, маркизы де Вентимиль (все выходят, просьба приготовить паспорта для таможни[165]) пахло от ног, и она была ростом два метра; у другой, я уже не помню, как её звали, был пердак как от «Данлопийо[166], только последняя из них, мадам де Латурнель (вам по набережной, и никуда не сворачивайте[167]) была ещё ничего из себя. Несмотря на свои изысканные манеры, Людовик Пятнадцатый любил крепко сложенных женщин. Его мечтой, наверное, были «Питер'з систерс»[168]. Тут уж он получил бы свою двойную порцию Танагры[169]. После того как он угостился сестрёнками Нель, он перекинулся на одну безродную, которую звали Пуассон[170]. Это было его личным способом поститься. Поскольку присутствие этой фаворитки низкого происхождения вызвало недовольство Двора, он превратил эту женщину-рыбу в маркизу де Помпадур. Звучало лучше, не правда ли?

— Извиняюсь, — останавливает меня Пинюш, — но мне скоро уходить. Много ещё про Людовика Пятнадцатого?

— Ещё на тридцать метров плёнки, уважаемый.

— Давай быстрее, а то мне ещё надо на рентген, делать снимки желудка. Представляешь, когда я ем сырые овощи, меня мучит изжога…

— И ты боишься рака?

— Приходится всё время думать об этом, — признаётся Старина.

Я думаю, что господа врачи не очень-то стараются найти противораковую сыворотку в связи с тем, что эта гадость приносит им бабки! Что они имели бы от уколов по десять франков? Представляете, какая была бы нищета среди белых халатов! Да рак — это их гарантированный жизненный минимум. С этой штучкой им не придётся голодать, и у них всегда будет на что провести отпуск на Капри.

И потом, если бы они его и победили, людям осталось бы только гибнуть в автомобильных авариях. Пока движение ещё как-то регулируется, ждать клиентуру пришлось бы долго.

Я высказываю Пинюшу свою точку зрения. Разумеется, он усмехается. Люди всегда усмехаются, когда им говорят правду. Им по душе только ложь. Иллюзия! Дым! Свою правду-матку они могут только в сонниках читать. Может быть, они и правы? Ведь у правды лицо некрасивое, и если бы её не приукрашивали, с ней бы просто не смогли ужиться. И вот её припудривают, красят помадой «Поцелуй», наносят зелёные тени на веки, подводят брови и громко кричат, что она красивая или секси. Поскольку она очень часто пахнет смертью или г…, её поливают духами, её покрывают цветами. Но цветы тоже умирают, не так ли? Тогда что? В чём смысл? В отсрочке? Да, в отсрочке! Вот к чему всё клонится! Главное — это несколько лишних минут или лет жизни. Медали вручают парням, которые, как про них говорят, спасли жизнь — вы слышите — спасли жизнь своему ближнему. Как будто можно спасти жизнь! Надо бы всё-таки однажды решиться и исправить словарь, ребята. Это заставило бы глупых людишек кое-что понять. Для начала поменять медали за спасение на медали за продление жизни. И тогда заголовки в «Свободном парижанине» стали бы звучать так: «Юноша четырнадцати лет продлил жизнь своему тонущему товарищу». Так было бы честнее. Захотелось бы поцеловать Святую Землю… или шалашовку на углу улицы, в зависимости от темперамента.

— О чём ты думаешь? — тихо спрашивает Старина.

— О смерти Людовика Пятнадцатого, — отвечаю я. — Сейчас, старая крыса, сейчас закончу.

Итак, король безумно влюблён в малышку Пуассон. Крошка вообще-то была не фонтан и даже некоторым образом фригидная, как я уже упомянул. Короче, мороженая рыба! Это большой недостаток для жены, но редкое качество для любовницы. Когда у мужчины фригидная жена, он её бросает и кидается на какую-нибудь шмару. Если же любовница фригидна, он её не бросает. Может быть, он надеется на то, что однажды ему удастся превратить её полярную шапку в жаровню? А может быть, он находит в супружеской измене больше поэзии, когда совершает её с холодной партнёршей. Большой вопрос!

Как бы то ни было, эта самая Помпадур негласно становится одновременно премьер-министром и королевой Франции. Она принимает все главные решения, объявляет войны и заключает мирные договора. Она наказывает тех, кто напоминает ей о её простом происхождении, и ссылает тех, кто ей не нравится. Будь то герцог или министр, в её руках они весили не больше, чем пустой орех. Короче, мы уже видели, как на протяжении истории такую роль играли многие шаболды.

С маркизой де Помпадур сексуальная жизнь Людовика доходит до буйства. Он сохраняет метрессу, но и оказывает честь одной за другой многим молоденьким девушкам. Людовик Пятнадцатый был ещё тем композитором! На приветствие скаутов его дирижёрская палочка, наверное, отвечала: «Всегда готов!» Он вписал самые прекрасные любовные страницы в наше национальное достояние (Сен-Бернардена) в Оленьем парке. Некоторые думают, что речь идёт о каком-то месте, где голые девушки бегали под луной, а олени и король преследовали (и настигали) их. На самом деле речь идёт попросту об одном месте в Версале, где Возлюбленный держал несколько лежаков. Но что там происходило в утренние часы, трудно передать. Я бы тебе рассказал одну десятую часть, но её убрала бы цензура. Благодаря Людовику Пятнадцатому любовь превратилась в ювелирную работу, поверь мне, и поэтому я испытываю уважение к этому изящному монарху.

Он был мудрым и знал, что победы и поражения не много стоят, ибо за ними следуют другие и делают сомнительными результаты предыдущих. Но он сделал любовь тем, чем она стала сегодня: искусством, в котором французы — я это говорю без шовинизма, поверь, держат пальму первенства. Французам пришлось уступить во всех дисциплинах: военных, культурных, художественных. Но они остаются, вопреки всему, принцами ширинки! Они уже не всегда снимают головной убор в лифте, в котором находятся дамы; они проходят в метро впереди своей супруги, они отказываются от филе из птицы, строя комбинаты для гамбургеров, они проигрывают войну с Египтом за сорок восемь часов, а цацки, которые они производят, оказываются самыми дорогими в мире; но в постели они остаются хозяевами положения!

Это тоже не имеет объяснения. Это просто в порядке вещей.

В их порядке вещей!

Я замолкаю, чтобы глотнуть мюскаде. Я в форме. Мой вирус отпустил меня.

Видя, что Старый берёт своё тряпьё, я его останавливаю:

— Придержи свои кожурки на стуле, Пинюш, я сейчас закончу, и ты передашь эту ленту — о, сколь магнитную, — нашему другу Берю.

И Сан-Антонио берёт микрофон.

— Представь, Берю, возле ног Помпадур был сам шеф полиции. И знаешь, как звали этого авторитетного служащего? Берюйе (или Берийе, я встречал это имя в нескольких разных написаниях). Ты видишь, Толстяк, как тесно твои предки связаны с историей! Так, заканчиваем с папашей Людовиком Пятнадцатым, Пино спешит забрать снимки своих внутренностей. Помпадур умирает. Чтобы утешиться, Людовик Пятнадцатый бросается в объятия одной шлюшки. Настоящей. Её звали Жанной Бекю. Как назвали, так и звали. Она была девушкой лёгкого поведения. Лучше быть девушкой лёгкого поведения, чем девушкой тяжёлого поведения. Одним мановением волшебной палочки король делает её графиней Дюбарри. Это было вызывающе с его стороны, но он это сделал! И здесь я тоже снимаю шляпу перед Любимым. Меня никогда не заставят усомниться в том, что этот мужик был настоящим демократом. Он понял, что главное — не геральдический знак на корсаже, а содержимое последнего. Да здравствует Людовик Пятнадцатый! Он дошёл до конца в единственном деле, которое его интересовало и которое действительно представляет интерес: в любви.

После того как он сделал маркизой дочь мясника по имени Пуассон и графиней блудницу по имени Бекю, я не устану повторять, что это прекрасно, это великодушно!

А теперь один небольшой итог вместо заключения! Один!

В чём нужно упрекнуть Людовика Пятнадцатого? В одном-единственном! В том, что он был Людовиком Пятнадцатым в то время, когда нужно было ещё побыть Людовиком Четырнадцатым. Но можно ли упрекать кого-то в том, что он не был собственным прадедом? Думаю, что нет!

Посмотрим в деталях. Он потерял Канаду («Я не смог уберечь Монкальма»[171], — говорил он) и отделения Индийского банка. Но этим самым он избавил своих соотечественников от многих неприятностей. Если бы мы их сохранили, мы бы имели дело с целыми народами, и однажды нашему Генералу пришлось бы «я-вас-понять» их. Так или нет?

Зато Людовик Пятнадцатый подарил Франции Корсику. И когда знаешь, что на следующий год после покупки у генуэзцев острова Красоты там родился Наполеон, а через какие-то сто пятьдесят лет там ещё появился на свет Тино Росси[172], ты можешь оценить по достоинству такой подарок! Подарок? Нет, милость!

Кроме этого неоценимого дара, Людовик Пятнадцатый дал Парижу площадь Согласия, самую большую площадь в мире. В противном случае, где бы ещё пришлось казнить на гильотине его внука? Простим ему военную школу и церковь Сен-Сюльпис. В конце концов, этот памятник имел большое значение для мочевого пузыря Рауля Поншона[173]. И поаплодируем ему за Пти Трианон[174], верх изящества. После того как любовь стала озорной и элегантной, мебель последовала её примеру. Лёгкость, игривость, удобство пришли на смену монументальным катафалкам прошлого. Родился стиль Людовика Пятнадцатого, и он пережил все беды Франции, потому что мы его видим повсюду: в Америке и у Левитана[175], а также в отеле «Крийон»[176]. Что ж, подведём черту, Берю. Пока Людовик Пятнадцатый занимался любовью, Жан-Жак Руссо, Вольтер и Монтескье подготавливали революцию. Разве не заслуга этого доброго короля то, что он позволил им это?

И ещё при нём появилось изобретение, которое не перестаёт нас восхищать: майонез. Одного этого достаточно, чтобы считать его великим.

Он умер в ужасных страданиях 10 мая 1774 года. Его члены, изъеденные оспой, превратились в лохмотья. Его лицо вздулось и почернело. И к тому времени, когда он издал последний вздох, тело, вызывавшее их так много, полностью разложилось, и смерти оставалось только подобрать его прах. Аминь!

Я выключаю магнитофон и смотрю на Пино.

Он плачет!

Дополнительный материал:

Каприз банкира Беррюшеля

— Вы поговорили с вашей матушкой, Антония? — спросил Филипп Беррюшель, ласково обняв девушку за талию.

Она была красивой.

Он был красивым.

У неё были тёмные волосы, матовая кожа, горящие глаза, красиво вычерченные губы и прямой нос.

У него были светлые волосы, светлое лицо, глаза цвета Северного моря и чувственный рот.

Ей было восемнадцать лет.

Ему было двадцать восемь.

Они любили друг друга.

Они повстречались благодаря самому великому и самому банальному из случаев — во время прогулки, которую совершал Беррюшель в местности, окружавшей Аяччио.

Молодой банкир приехал для того, чтобы быть наблюдателем при создании филиала его банка Б. Н. К. И. (Беррюшель Нейшнл Компани оф Индия) на острове Красоты. Он приплыл на своём личном корабле «Любимый» две недели назад и стал на якорь в порту Аяччио.

И он ступил в окрестности.

Он был очарован климатом и живописностью Корсики и совершал пешие прогулки один среди диких кустарников. И вот во время одной из таких прогулок, во второй половине дня, богатый француз приметил Антонию Рамолино, которую преследовал со своими ухаживаниями какой-то бродячий пёс (без ошейника). Беррюшель бесстрашно прикончил животное своей тростью из литого золота. С первого взгляда между молодыми людьми возникло взаимопонимание. Гордая осанка и богатство Филиппа ослепили Антонию. А также то, что он был французом, ибо репутация короля Людовика Пятнадцатого простиралась дальше границ и морей и отражалась на его подданных.

Поскольку девушка медлила с ответом, Беррюшель повторил вопрос:

— Скажите же мне, любовь моя, вы поговорили с вашей матушкой?

Антония кивнула.

— Она отказала, не так ли? — спросил Филипп упавшим голосом.

Она боязливо посмотрела вокруг себя и, убедившись в том, что поблизости никого не было, осмелилась взять его за руку.

— Моя мать отнеслась с пониманием, но ничего не поделаешь. Мой отец, мой брат и мой дядя Буонапарте не разрешат мне выйти замуж за иностранца. Никогда!

— А если я вас украду?

Она подскочила.

— Сразу видно, что вы не знаете моих соотечественников! Корсиканцы — очень гордый народ, у них слишком сильно развито чувство чести. Даже при вашем богатстве они не позволят мне выйти за вас замуж. И если я убегу с вами… где бы мы ни были, они найдут нас и убьют обоих!

— Обоих, вы так думаете? — пробормотал Беррюшель.

— Меня, может быть, и нет, — подумав, сказала Антония, — но вас точно, можете не сомневаться…

Такая перспектива вовсе не прельщала Беррюшеля. Если ты преуспевающий банкир, ты как-то не можешь себя представить в роли затравленного человека. И ведь он… он так любил эту девушку и не мог от неё отказаться.

— Это просто ужасно! — возмутился Филипп. — Ничто не мешает нам стать счастливыми, и из-за этих дурацких традиций…

Как только он произнёс эти слова, ветви земляничника раздвинулись, и Антония позеленела, увидев своего старшего брата.

— Что вы сказали? — спросил последний, держа в руке седельный пистолет, от которого Беррюшель чуть не поседел.

— Я? — спросил банкир.

— Вы только что сказали, что наши традиции дурацкие, не так ли? А что, если я угощу вас свинцом, чтобы научить вас жизни?

— Джованни! — вскрикнула Антония. — Не делайте этого, ради бога.

Молодой корсиканец пожал плечами и засунул дуло своего оружия за пояс.

— Послушайте, дружище, — сказал он. — Моя сестра выйдет замуж только за корсиканца или генуэзца, потому что мы генуэзцы. Если вы ещё раз с ней увидитесь, я вас убью. И если вы не сниметесь с якоря завтра утром, я вас тоже убью!

Бледный, с перекошенным лицом и с холодком в животе, Беррюшель помахал рукой Антонии.

— Прощайте же, милая Антония, — вздохнул он. — Я вынужден вас покинуть. Но знайте, что я вас буду любить всегда.

На этом он ретировался, а несчастная девушка с рыданиями бросилась на грудь к своему старшему брату.

— Что ты хочешь… — прошептал Джованни. — Как пишут на розовых страницах словаря Лярусс «Dura lex, sed lex»[177].

* * *

Через месяц после этого случая маркиз де Шуазель диктовал почту своей машинистке, как вдруг ему объявили, что известный банкир Филипп Беррюшель просит принять его.

— Пригласите его и оставьте нас одних, — сказал министр.

Этот визит интриговал его. Беррюшель-отец страшно разбогател при Ло и был доволен тем, что сыну удалось расширить его дело вместо того, чтобы загубить его, как обычно делают сыновья.

Он заметил, что его посетитель похудел, у него были круги под глазами и осунувшееся лицо.

«О, о, — подумал Шуазель, — похоже, банковские дела идут так же плохо, как и государственные».

— Каким ветром? — громко спросил он, пожимая руку посетителю.

Беррюшель изобразил слабую улыбку.

— Монсеньор, — сказал он, — знаете ли вы Корсику?

Шуазель нахмурился, ибо он терпеть не мог, когда его проверяли на знание географии.

После нескончаемых покашливаний, которые дали ему время подумать, он прошептал:

— Это в Северной Африке, не так ли?

— Ещё нет, — широко улыбнулся Беррюшель. — Это изумительный остров в Средиземном море, и он принадлежит генуэзцам.

— Ах да, что это я? — сказал министр.

— Я только что оттуда, — сказал Филипп, — и могу вас заверить, монсеньор, что это один из самых прекрасных уголков в мире!

— Правда?

— Честное слово. У него только один недостаток, монсеньор…

— Там что, змеи? — предположил Шуазель.

— Нет, монсеньор, его недостаток в том, что он не французский.

Шуазель помрачнел.

«С тобой, дорогой Беррю, всё ясно, — подумал маркиз. — Ты там затеял какие-то дела и теперь хочешь меня убедить в том, что нужно начать войну, чтобы захватить эту территорию!»

— Что я могу для вас? — спросил он сухо.

— Купить его, монсеньор! — просто ответил Филипп.

Его собеседник был ошарашен:

— Купить?! Вы смеётесь надо мной!

— Монсеньор, — продолжал Филипп, — правительства неустанно истребляют людей, чтобы завоевать страны, которые они тут же теряют. Но ведь можно же их просто покупать. Деньги, которые идут на войны, могли бы быть использованы для того, чтобы покупать территории. Никто не стал бы думать об освободительной борьбе, потому что сделка была совершена в надлежащей форме и ко всеобщему удовольствию. Когда я покупаю костюм у своего тряпичника, он после этого не возмущается в том смысле, что он передумал, и теперь я должен его вернуть. Исчез бы сам дух реваншизма. Поверьте, настоящие завоевания делаются не на полях сражений, а у нотариусов!

Шуазель был согласен. В словах банкира было что-то от истины. Но он считал, что его пожелание неосуществимо. Что будут делать генералы, если торговцы возьмут на себя вопросы географии? Как иначе заслуживать награды и что делать со знамёнами? И кем станут оружейники?

— Утопия, — сказал он со вздохом.

— Нет, монсеньор. Словом, по пути из Корсики я заехал в Геную. Там я встретился с властями и спросил, не хотели бы они уступить Корсику Франции в обмен на кругленькую сумму? И — представьте — они сказали «да»!

Шуазель стал попеременно красным, белым и затем синим, предвосхитив таким образом будущий французский флаг. Будучи не в силах сдержать свой гнев, он ударил кулаком по столу.

— Господин банкир! — взорвался министр. — Во что вы вмешиваетесь? С каких это пор подданный его величества берёт на себя право вести переговоры от лица Франции с иностранным государством, не имея на это полномочий?

— Монсеньор… — пробормотал Беррюшель.

Но Шуазель завёлся:

— И что, по-вашему, нам делать с Корсикой, скажите на милость? Мы потеряли свои колонии, кстати, без особых сожалений, ибо они находились слишком далеко, и вы хотите, чтобы я опустошил все кассы государства, чтобы купить остров! Если бы я и мог купить остров, я бы лучше купил Англию, господин Беррюшель, а не Корсику. По крайней мере, наши корабли могли бы плавать спокойно!

Шуазель замолчал, поправил свои батистовые манжеты, затем слегка обмахнул лицо ладонью.

— Извините, — сказал он спокойным голосом, — вы меня немного вывели из себя, дорогой!

Беррюшель, который принял огорчённый вид, дожидаясь конца грозы, поднял голову и произнёс:

— Вы не дали мне договорить, монсеньор. Я хотел купить Корсику на свои деньги и подарить её своей стране, таким образом она стала бы французской территорией.

На этот раз Шуазель стал синим, белым и затем красным.

— Вы шутите? — пробормотал он.

— Нисколько, монсеньор! Нисколько! Вы, должно быть, знаете, что мой покойный отец нажил очень большое состояние, гораздо большее, чем это можно себе представить. Было бы справедливо, если бы часть его послужила престижу королевства. Я финансирую покупку Корсики, при этом я не хочу, чтобы моё имя фигурировало в этом деле, из-за налогов. Выставление напоказ своего богатства может кончиться плохо. Поэтому сделка должна быть тайной.

И Шуазель встал со слезами на глазах, взял Беррюшеля за плечи и расцеловал его в обе щеки.

— Ах, мой друг, — прошептал он, — какое великодушие! Какое самоотречение! Спасибо! Спасибо! Спасибо! Я смущён, ведь наши потомки будут ставить мне в заслугу это приобретение.

— Так вы принимаете моё предложение, монсеньор?

— Как я могу не принять такой дар! Я принимаю его именем короля. Во имя Франции! О боже, как я рад!

«Есть! — обрадовался настойчивый банкир. — Моя дорогая Антония теперь моя, потому что она стала француженкой; таким образом, выходя за меня замуж, она выйдет замуж за своего соотечественника, и её несговорчивой семье больше нечего будет сказать!»

Счастливый Шуазель схватил своего посетителя за руку.

— Да здравствует Корсика! — крикнул он.

Затем подвёл Беррюшеля к карте мира, украшавшей его кабинет.

— Будьте так любезны, дорогой мой, — добавил он, — покажите же мне, где это находится!

(Отрывок из журнала курьёзных случаев времён Людовика Пятнадцатого)

Четырнадцатый урок:

Людовик XVI, и что с ним стало

Нет ничего лучше небольшого гриппа, чтобы прийти в форму. Всё равно что абсцесс неподвижности, поэтому я появляюсь в своём кабинете свежий, как собачий нос[178].

Я жму тянущиеся ко мне руки, которые меня ждали, говорю, что «уже-гораздо-лучше-спасибо», и собираюсь просмотреть несколько досье, которые скопились на столе.

Через некоторое время театрально входит Берю. Этим утром Пухлый выглядит впечатляюще! Он надел огромные потёртые джинсы с этикетками made in USA, тенниску зелёного цвета, куртку из чёрной кожи с меховым воротником, кеды и настоящую шапку из фальшивого каракуля. Если вы её наденете, вы уже не захотите её снимать! Для ваших светских вечеринок, мадам, для свадеб и банкетов, для крестин и для похорон обращайтесь к Александру-Бенуа Берюрье. Он сможет разрядить обстановку. Пышность его гардеробных находок, звуки (и отзвуки) его помыслов всегда создадут вокруг вас атмосферу здорового веселья, ибо номера под маркой Берюрье — это гарантированный смех.

— У тебя ещё один костюмированный бал? — удивляюсь я.

Удивительный, несравненный, неподражаемый Берю качает головой, в которой бурлит бруйи[179].

— Это связано с расследованием, которое я сейчас провожу среди золотой молодёжи, — объясняет он. — Мне надо покрутиться среди йе-йе, так что пришлось одеться соответственно!

— Берюйейе! Такое стоит увидеть, перед тем как умереть, — признаю я.

— Согласись, что «блу-джин» — это как раз для меня!

— В самом деле, эти штаны тебя утянули как сигару. Чтобы снять их, тебе, наверное, приходится сдирать с себя кожу?

— У меня своя техника, Сан-А. Я ложусь на кровать и задираю ноги. Берта тянет за одну штанину, а домработница за другую. Одновременно я двигаю бёдрами, чтобы облегчить процесс!

— Такое зрелище, наверное, никого не оставит равнодушным, — признаю я.

Он гладит грубую джинсовую ткань.

— В нашем деле нужно быть в курсе всего. Как говорится, держать нос по ветру. Да, кстати, я же тебя не поблагодарил за Людовика Пятнадцатого. Нам с Бертой очень понравилось, я притащил мафон с работы, и мы его прокрутили три раза за вечер. Тем более что по ящику был один душняк. Религиозный базар насчёт объединения церквей. Там был отец Дюпанлу, раввин Гуд, пастор Изе и муфтий Абрезан и ещё один кюре с бородой из ортопедической церкви. Эти уважаемые люди начали с того, что все церкви должны слиться в одну. Я ничего не имел против. Похоже, это входило в расчёты самого Павла Римского. А потом эти добрые господа стали нахваливать каждый свою лавочку, и церковное вино сразу скисло! Как будто это были коммерческие представители! Каждый рекламировал свой товар и уверял, что всё остальное — это туфта! Если бы не закончилось время, они бы заставили друг друга вспомнить «Отче наш»! Труба! Если бы я был Иисусом Христом, я бы появился во время передачи, чтобы вправить им мозги. Я бы им всем показал такое чудо по ящику, что все только об этом бы и говорили. Потому что, как я понимаю, для блага церкви нужно большое чудо, а не тары-бары. Пока что чудеса бывают только с девочками, которые познают своего первопечатника, только это происходит в тёмных уголках. Но представь, что в один из вечеров мы бы увидели по телевизору чудо по Евровидению, во время матча Франция — Шотландия, чтобы было побольше народу. Появляется Боженька и говорит пару слов телезрителям. Сразу же всем этим телеиграм Интервиль пришлось бы сушить вёсла! Ладно, Богу можно и не отвлекаться от своих дел, но Он мог бы прислать кого-нибудь из своей конторы, например, своего шефа протокольной службы, а? Хотя я не вижу, почему бы Богу не появиться самому в катодной трубке, раз уж сам Генерал там появляется.

Он умолкает и успокаивается.

— Идея хорошая, как и все твои идеи, Толстяк, вот только если бы Господь появился, телезрители решили бы, что это обман. Поверь мне, Господь правильно делает, что устраивает чудеса только девочкам; это самый ловкий способ убедить маловеров.

Йе-йе зевает непомерно, открывая передо мной панорамный вид на свои лёгкие, поджелудочную, толстую и тонкую кишки.

— Что касается Людовика Пятнадцатого, — говорит он, — прими мои комплименты. Ты о нём так рассказал, что мы его зауважали. Хороший был мужик. Ты говоришь, что Помпадур была фригидной, но это неудивительно, раз её звали рыбой!

Он толкает меня локтем и громко смеётся.

— И потом, это, может быть, неправда. Король распустил этот слух, чтобы её у него не увели; если он был такой умный, как я думаю, здесь нет ничего удивительного.

— Кстати, о Людовике Пятнадцатом, мне кажется, я тебе не сказал о том, что один фанатик хотел его убить. Некий Дамьен. Он ударил его ножом в тот момент, когда монарх садился в карету.

— Что это ему взбрело, этому дурику?

— Народ уже начал пускать пузыри, Толстяк.

— И он его серьёзно ранил?

— Простая царапина, но это не помешало ему быть казнённым, и если я говорю про это покушение, то для того, чтобы процитировать тебе реплику приговорённого, одну из самых замечательных в истории. Когда ему объявили, что его правую руку сожгут серой, затем его расчленят, четвертуют и т. д., Дамьен покачал головой и просто ответил: «День будет тяжёлым».

— Неплохо, — признаёт Берю.

Он смотрит на часы.

— Мне надо идти, — говорит он.

— И куда же, Чудо в джинсах?

— Я должен заняться расследованием. Какой-то юнец вчера совершил ограбление в гостиничном комплексе в Булонском лесу. На нём был капюшон с отверстиями для глаз, и он ездит на небольшом красном «триумфе» с белыми полосками. Я запросил список «триумфов», зарегистрированных в департаментах Сены и Сены-и-Уазы, потому что я думаю, что это какой-нибудь местный папенькин сынок, и ему захотелось поиграть в Аль Капоне, чтобы испытать сильные эмоции. В общем, я хочу сделать небольшую вылазку, поедешь со мной?

Он показывает на окно, полное хорошей погоды.

— На солнце у тебя посвежеет лицо.

— ОК, сынок.

Меня гложет демон сыщика. Я совсем не прочь встряхнуться, ибо затянувшееся бездействие начинает меня тяготить.

— Покажи список!

Он протягивает мне его. Я вижу с сотню имён.

— Слушай, Толстяк, а ведь этот маленький гангстер с капюшоном вполне мог и угнать «триумф» для дела?

— За последние два месяца не было заявлено ни одного угона!

Я пробегаю список глазами. В нём указано восемь красных машин, но ни одной с белыми полосками, и всё же я советую своему подчинённому начать с визита к их владельцам.

Мы выезжаем. Направление — Нейи.

В дороге Их противнейшее Величество донимает меня насчёт того, чтобы продолжить курс Истории. Поскольку я взялся за дело оздоровления общества, придётся продолжать.

— Я кое-что пропустил про Людовика Пятнадцатого, сынок. О нём ещё можно сказать много интересного. О его войнах, например, хотя я не люблю об этом говорить… Ты знаешь, что он одержал победу при Фонтенуа?[180]

— Нет, — честно отвечает Их Объёмшество, — и мне на это плевать.

— Старая песня: в учебниках на Людовика Пятнадцатого наводят критику, и все стараются его принизить, — упорно продолжаю я. — И вновь надо отдать должное храброму табачному предприятию, которое создало новую марку сигарет. «Фонтенуа». Эта торговка дымом не боится брать на себя ответственность. Фонтенуа! Маршал де Сакс там разбил англичан. И здесь, если угодно, трепетный реверанс мимоходом. Я должен был рассказать тебе также о кавалере д'Эоне.

— Вот о нём я что-то слышал, — хмурит брови он.

— Д'Эон: красивый светловолосый кавалер, который переодевался женщиной так, что всех вводил в заблуждение. Людовик Пятнадцатый даже хотел его поиметь, представляешь облом?!

— Короче, травестит?

— Некоторые говорят, что он был мужчиной, другие считают, что женщиной. Я думаю, что можно вывести общий знаменатель и говорить, что он был милой бархоткой и в то же время активистом. Король не смог сделать его своей любовницей и сделал своим шпионом.

Д'Эон выполнял тайные поручения в России[181] и в Англии. Так же, как и Железная Маска, он стал одним из тех вопросительных знаков в истории, которые составляют счастье для историков. Но бог с ним, перейдём к Людовику Шестнадцатому.

— Конец! — смеётся Пухлый.

— Нет, скорее, о его конце! В отношении этого бедняги одна вещь бросается в глаза.

— Его голова? — иронизирует Берю.

Я качаю своей.

— В общем, так. Если составить список королей, ты заметишь, что всем Людовикам давали какой-то эпитет… Начиная с Людовика Первого Добродушного и Людовика Второго Заики и кончая Людовиком Двенадцатым Отцом Народа, Людовиком Тринадцатым Справедливым, Людовиком Четырнадцатым Великим и Людовиком Пятнадцатым Любимым, отметив также Людовика Шестого Толстого, Людовика Седьмого Молодого и Людовика Восьмого Льва. Так вот, Людовик Шестнадцатый — это всего лишь Людовик Шестнадцатый. Людовик Шестнадцатый, и на этом всё; его могли бы назвать Обезглавленным или Несчастливым; так нет же, его так и оставили одним с его роковым номером и головой под мышкой.

— Знаешь, — говорит Объёмистый, — здесь всё и так ясно. Как только ты говоришь «Людовик Шестнадцатый», то сразу представляешь себе велосипед Чарли Чаплина. Король, которому отсекли башку, встречается редко!

— Да, Берю, такое бывает не часто, потому что в тот день, когда нож гильотины упал ему на шею, обезглавили не только короля, но тысячу лет предрассудков. Отсекли голову всей монархии, и теперь у последних королей мира голова только делает вид, что держится на плечах. Достаточно сквозняка или толчка, чтобы она свалилась на землю. Мне это напоминает анекдот про китайского палача, который мог снести голову настолько быстро, что один казнённый, до которого дошёл черёд, спрашивает его: «А мне почему вы не отрубили голову?» И китайский палач ему отвечает: «Ах, я вам не отрубил голову? А вы качните головой и увидите!»

Последние из тех, кто носит корону, теперь не решаются сказать «нет» головой. Ибо упадут не только их короны, но и их головы.

Берю едет медленно. Он ещё не заменил ветровое стекло и поставил картон, в котором проделал две дырки, чтобы смотреть на дорогу.

— За что они сунули его под газонокосилку? — спрашивает он. — Он что, был кровопийцей?

— Нет, наоборот. Он был самым кротким и самым безобидным существом во всей нашей монархии.

— Тогда что?

— В том-то и дело, Берю… При тех настроениях король-тиран, может быть, ещё и спас бы положение. Людовик Шестнадцатый был на это неспособен. Нужна была железная рука в ежовых рукавицах, а у бедного Толстяка была всего лишь тряпка в варежке.

— Почему ты его называешь бедным Толстяком? Он что, был из крупных?

— Он был как ты, только чистым и выбритым, — говорю я. — Кстати, вы с ним чем-то похожи. Твоё бурбонство, как всегда… Когда его папаша Людовик Пятнадцатый умер, ему было двадцать лет. Став королём, он задрейфил. «Я слишком молод, чтобы брать на себя такой груз», — хныкал он. Все только посмеивались, представь! В его возрасте его предшественники правили уже давно! Людовик Тринадцатый, к примеру, уже завалил Кончини, чтобы развязать себе руки, если помнишь… У Людовика Шестнадцатого не было способностей для такого ремесла. Вот почему после своего правления он стал меньше, чем прежде.

— Я слышал, что по своей второй специальности он был слесарь? — спрашивает Здоровенный.

— Точно, Толстяк. Становится понятно, насколько бедному Лулу не повезло оттого, что он пошёл не по той дорожке. Монархизм был обречён, потому что он ставил во главе нации людей, неспособных ею управлять. Этот человек мог бы стать прекрасным слесарем, но, к великому сожалению, не мог стать сносным королём, но давай посмотрим, что он представлял собой в человеческом плане. Мы уже знаем, что он был толстощёким рохлей. Но снизу он был ещё мягче, чем сверху, потому что ему понадобилось семь лет, чтобы извлечь пользу из своей женитьбы!

От удивления Толстяк забывает о том, что нужно смотреть через дырки в картоне, и мы натыкаемся на стоящий грузовик. Транспортное средство оказывается цистерной коммунального хозяйства. Служащие этой уважаемой фирмы начинают сильно возникать, что очень огорчает Берюрье. Мой Отважный грозится засунуть их в их бочку, на что эти господа отвечают, что она больше подходит моему товарищу, судя по его одежде, внешнему виду и запаху. Я успокаиваю разгорячившиеся умы пылкими выражениями, и мы уезжаем. Берю очень отходчив. Через двести метров он уже забыл об инциденте.

— Ты говорил, что у Людовика Шестнадцатого был вялый шомпол, Сан-А?

— Совершенно, — отвечаю я. — Представь себе, как расстроилась эта кокетка Мария-Антуанетта: явилась с австрийского двора, вся в ожидании того, что её ноги расцветут как букет фиалок (она сама уже пахла фиалками), и, едва оказавшись в постели, вдруг замечает, что у парня Людовика лопнувший патрубок.

— Ах, бедная! — сочувствует Жалостливый. — Приехать из Вены, чтобы спать с этим несчастным, труба! Но ты говоришь, что так продолжалось семь лет, а что было потом? Ему что, включили рубильник?

— Его подремонтировал врач, и, похоже, всё пошло на лад, доказательством служит то, что у него даже были дети.

— И ты это называешь доказательством! — подтрунивает Чудовищный. — Для такого сыскаря, как ты, это не китайская грамота! Насколько мне известно, Мария-Антуанетта была такой чувственной, что ей оставалось только не запутаться, кому из альпинистов лезть на её бугор Венеры со своим весёлым ледорубом.

— Как сказать, Толстяк. То, что она была фривольной, это да. Но нет никаких доказательств того, что у неё был любовник!

— Ты становишься доверчивым, когда захочешь, — фыркает мой Насмешник. — Ты что, думаешь, она приглашала киношников из «Новостей» Гомон, когда собиралась бурить недра? Не забывай, что у неё тоже могли быть обстоятельства, да ещё какие смягчающие. Толстый Людовик Шестнадцатый хоть и был королём, но если его магнитный перископ смотрел в галоши, вместо того чтобы показывать на галстук, ясно, что его пастушка делала ему кидняк.

Он задумывается и добавляет:

— Что бы там ни было, а революция должна была произойти. Когда народ видит, что короли умирают от сифона как простые капралы или не могут навести глянец своим жёнам, он в конце концов понимает, что монарх — это обычное дрянцо, и скипетр, который ему вроде как от Бога достался, это всего лишь палка!

Он умолкает, ибо мы подъезжаем к дому, солидному, как начальник вокзала. Короткое интервью с цербершей, которая сообщает нам о том, что сын врача, хозяина красного «триумфа», не может быть нашим сорванцом-грабителем. В самом деле, он наехал на платан (который, кстати, ему ничего не сделал) на прошлой неделе. Теперь его «триумф» стоит не больше двенадцати франков, да и то благодаря эмблеме Сен-Кристофа, которая чудом осталась целой.

Таким образом, мы вычёркиваем первое имя из списка и переходим к следующему. Направление — Булонь — Биланкур.

Его Величество, которому надоело изображать жирафа, снимает картон — ветровое стекло. Сжав зубы на ветру, Полнотелый требует от меня рассказать о личной жизни Марии-Антуанетты. Естественно, я ему рассказываю о Ферсене, этом блистательном шведском офицере, который создал культ австриячки. Я рассказываю о тайных встречах, костюмированных балах и сельхозработах в Трианоне.

— Я знаю Трианон, — говорит он, — не тот, что в Версале, а в Вильжюифе. Мы туда с Бертой ходили на танцы летом.

Я киваю и продолжаю:

— Жена Людовика Шестнадцатого изображала из себя фермершу в то время, когда крестьяне умирали от голода. Эта властительница была с ветерком в голове. Она тоже очень сильно поспособствовала революции. Нужно попытаться понять ситуацию, Толстяк. Франция была разорена, великие философы находились в состоянии брожения, а у власти был вялый король-импотент, неловкий, как цирковой шут. Людовик Шестнадцатый напоминал слона в Зеркальной галерее! Он был объектом насмешек. Его собственные братья, граф де Прованс (будущий Людовик Восемнадцатый) и граф д'Артуа (будущий Карл Десятый) старались его дискредитировать.

Берюрье давит на тормоза.

— Ты что, надо мной смеёшься, Сан-А? — резко обрывает он меня. — Пользуешься моей легковерностью?

— Что с тобой, Пустая Голова?

— Ты говоришь, что Людовик Восемнадцатый и Карл Десятый были братьями Людовику Шестнадцатому?

— И я могу тебе это повторить!

— Ну смотри — они правили в прошлом веке, я об этом знаю от своего деда, а его дед был при них главным сержантом!

Я ласково улыбаюсь Бестолковому.

— Добавь немного масла в соображалку, Берю, и давай я тебе расставлю даты. Людовик Шестнадцатый родился в 1754 году, а Людовик Восемнадцатый в 1755. Первого укоротили в 1793, тогда как второй умер собственной смертью в 1824 году. История была особенно насыщенной в это время. Людовик Восемнадцатый правил всего двадцать два года после своего брата, но сколько событий в этом промежутке! Сколько потрясений! Сколько книг посвящено этим нескольким годам, в течение которых наша страна пережила великую метаморфозу. Был один мир до того, и пришёл другой мир после. Людовик Шестнадцатый был ветвью, которая тянулась из Средних веков. 21 января 1793 года нож гильотины, как казалось, отсёк эту ветвь, но на самом деле он срубил всё дерево; дерево, полное узлов и растений-паразитов. Его величество Людовик Шестнадцатый был казнён, а двадцать два года спустя короновали господина Людовика Восемнадцатого. Когда он был дофином, то получил право носить титул господина, в общем, он его оставил за собой, став королём!

— Ты слишком спешишь! — артачится Берю. — Мы ещё не подошли к Людовику Восемнадцатому.

— Я спешу закрыть эту скобку, потому что без ветрового стекла тебе скоро выдует твои пуховые мозги.

— Всё же жаль, что этот Толстячок так плохо кончил, ты говоришь, что он был добрым малым!

— Жаль для него, но хорошо для человеческого рода. Свобода, которая поселилась в сердцах бедных людей, дала бурный рост после того, как её полили его кровью. Но для твоего понимания я постараюсь дать всё по порядку.

— Людовик Шестнадцатый становится королём. Он назначает министром Тюрго…

— Это от него произошёл майонез-тюрбо, Сан-А?

— Не тюрбо, дуралей! Тюрго! С буквой «г» как в слове «головка»! Этот самый Тюрго был достойным человеком, он пользовался любовью в народе. Он задумал возродить французов духовно, он считал их слишком прихотливыми. Он разработал план национального воспитания, который должен был наставлять на честность, строгость нравов, мужество и т. д.

— Твой Преподобный круто взял!

— Поэтому он вызвал сильную смуту, так что Мария-Антуанетта потребовала от короля, чтобы он отправил его в отпуск без содержания!

В это время наш бравый Людовик принимает визит некоего Франклина, американского подданного, который прибыл в нашу страну, чтобы передать SOS, ибо телеграфа ещё не было. В общем, штатовцы хотели освободиться от английского ига, и они рассчитывали на вооружённую помощь с нашей стороны. В течение всей нашей истории, когда какой-нибудь отдельно взятый народ хотел накостылять англичанам, он всегда просил помощи у Дюрана. Как всегда, мы реагируем быстро, и великодушная Франция поднимает армию под командованием Лафайета для того, чтобы освободить дорогой американский народ. Маркиз прекрасно справляется со своей задачей, и ростбифы возвращаются на свой остров. Родилась американская нация! С тех пор длится эта нерушимая дружба между нашими странами. Дружба, которая переживёт всё: и военные долги, и де Голля, и голливудские фильмы.

Но если мы улаживаем чужие дела, наши собственные складываются довольно скверно. Мария-Антуанетта при полной неспособности своего мужа управляет страной. Будучи глупой и кокетливой, она всё ставит вверх дном. Ей дают прозвище мадам Дефицит. В каком-то смысле ей удаётся создать единодушие. Но оно было направлено против неё самой! Народ её ненавидит! Сеньоры её презирают и делают махинации, чтобы её дискредитировать; таким, к примеру, было дело с колье…

Я умолкаю, ибо Толстяк остановил свой сквозняк на колёсах перед новым зданием. Мы идём к некоему Бобишару. Он живёт на десятом этаже в панорамной квартире, из которой открывается необозримый вид на заводы «Рено» и газометры «Исси-ле-Мулино».

Нам открывает ветхая домработница. Месье в отъезде. Нас это не колышет, потому что нам нужен молодой человек из этой квартиры. Этот зайчик занят тем, что делает баю-бай. Я прошу субретку разбудить его. Тем временем мы ожидаем в гостиной, в которой из мебели только кресла дантиста. Это новый стиль, стиль Канаверал. Кресло повторяет форму тела. Всё учтено, вплоть до изгиба руки, чтобы держать сигарету. Пепельницы на поворотных стойках растут повсюду на ковровом покрытии, этакое поле с лунными тюльпанами. На передвижном столе ещё остались поджаренные ломтики хлеба и печенье. Похоже, здесь ночью было гуделово. Не в силах побороть искушение, Берю встаёт и хватает несколько ломтиков.

— Что это? — спрашивает он, показывая мне свой провиант.

— Икра пинагора, дорогой.

— А что такое — икра пинагора? — волнуется Прожорливый.

— Это охотничья дробь со вкусом селёдки, которую буржуи намазывают на ломтики поджаренного хлеба и угощают друг друга.

Удовлетворив любопытство, Толстяк уминает их и с полным ртом говорит, отплёвываясь дробью:

— Ты собирался рассказать про дело с колье, когда мы приехали. Давай, пока наш рахит одевается.

Я согласен.

— Тёмное дело, Толстяк. Вот материалы: колье известных парижских ювелиров, которое стоило целое состояние. Кардинал де Роан, влюблённый в королеву. Одна алчная интриганка: мадам де Ламотт[182].

— Ещё то имечко для шаболды, — замечает Прожорливый.

— Ювелиры предложили королеве колье, которое она очень хотела, но не могла купить, бикоз королевские финансы горько плакали. И мамаше Ламотт пришло в голову сделать кидняк большого масштаба. Она знала о любви кардинала к монаршьей особе. Эта любовь была невозможной, Мария-Антуанетта не переносила священника, даже когда он выступал в одноактной пьесе в Нотр-Даме. Она внушила этому простодушному Роану, что он сможет оприходовать мадам Людовика Шестнадцатого, если поможет ей купить это колье. Роан, по простоте душевной, подписывается на это дело, обговаривает его и делает первый взнос. Мадам Ламотт балдела, как курица перед банкой червей спящего рыбака. Ещё бы, с таким колье её состояние было обеспечено!

— То есть она его не отдала Марии-Антуалетте?

— Ты что, Толстяк! У тебя что, шарики заело? Я же тебе сказал, что это был гигантский кидняк.

— И как же всё это закончилось?

— Плохо. Видя, что никто не торопится со вторым взносом, ювелиры наехали на кардинала. У его бедного преосвященства чуть было не загорелась шапочка. Он остался без гроша, и ему так и не удалось оттянуться с её величеством, грустный финал! Почувствовав неладное, торговцы камушками пошли к королю. Лулу приказал провести расследование, и мадам де Ламотт была арестована. Вот только, не будучи дурочкой, во время процесса она ушла в несознанку. Что-то вроде «я знаю только то, что я знаю», просекаешь? Народ стал шептаться в том смысле, что королева замешана в этом деле, и репутация австриячки пострадала ещё больше!

Входит чувак в сиреневом домашнем халате, хмуря брови. Он выглядит лет на девятнадцать, с бледным лицом, прыщами, светящимися в неоновом свете, и причёской под «Битлз».

Он смотрит на нас глазами мрачными, как на похоронах.

— Что вам угодно? — скрипит он.

Поскольку играть должен Толстяк, я даю ему инициативу. Его Величество дожёвывает последнее печенье с подноса, вытаскивает своё удостоверение легавого, декорируя его мимоходом кремом шантильи, и представляется:

— Старший инспектор Берюрье и мой помощник, комиссар Сан-Антонио.

Необычное представление. Но упомянутый Бобишар Жером на это не обращает внимания.

— Полиция? — вскрикивает он, как в романах Лакримы Кристи[183].

— Точно! — отвечает Толстяк. — У вас есть красный «триумф»?

— Да, но…

— Не прикидывайся овечкой, паренёк, лучше расскажи нам, как ты провел день вчерашний.

Берю цветёт. Ему нравится играть передо мной роль великого инквизитора. Он думает, что приводит меня в изумление, и раздувается как бык, принимающий себя за лягушку.

— Но… — снова блеет и белеет Жером Бобишар, — я не понимаю, на каком основании вы…

— Ничего не надо понимать, паренёк, иначе твой чайник может закипеть. Всё, что от тебя требуется, это отвечать на наши вопросы. Что ты делал вчера, скажем, с четырёх до шести?

— Я был в кино.

— А твоя тачка тоже была в кино?

— Вчера я не ездил на своей машине! — отвечает с нажимом папенькин сынок.

Я навострил ухо. Почему молодой человек ответил так поспешно? И с такой твёрдостью?

— Можно взглянуть на эту лайбу, паренёк? — спрашивает Монументальный слащавым голосом.

— Да, конечно… — бормочет Жером Бобишар. — Если позволите, я надену костюм и провожу вас в гараж.

Толстяк позволяет. Как только юноша вышел, он толкает меня локтем.

— Я рылом чую, Сан-А! — делится со мной Прозорливый. — Этот пацан кривит душой. Он из тех бездельников, которые мажутся кремами и душатся «Ля Фужер» или «Вогезским Сиропом». Я слышал, что они там в высшем свете принимают ванны с лапшой, чтобы придать мягкости коже. Как ты думаешь, это правда?

— Похоже на то, — поддакиваю я.

— Интересно, а как они спускают её в ванне?

— Ты уже спрашивал меня об этом в другой книжке, Толстяк, — выговариваю я ему. — Не повторяйся, это не остроумно!

Триумфатор возвращается в великолепном костюме небесно-голубого цвета из шёлка диких шелкопрядов.

— Я должен вас предупредить, — говорит он нам, — мой дядя — дипломат.

Прыщавый вернул себе прежний апломб.

— Не комплексуй, — успокаивает его Берю, — мой отец работает дежурным на шлагбауме, но это не помешало ему сделать восемь детей под стук поездов.

Затем, глядя с восхищением на подозреваемого, говорит:

— Честное слово, ты так красив, прямо как прекрасная Ферровьера, с которой Леонар Довинченный рисовал Джоконду, сынок, — путает Просвещённый. — Ладно, погнали. Где он, твой гараж?

— В подвале.

Мы пользуемся лифтом. Пока это прекрасное творение уважаемых Ру и Комбалюзье спускает нас вниз, Бобишар мне говорит:

— Мой дядя — консул Франции в Голландии!

— Если он любит тюльпаны, лучше должности он просто не нашёл бы, — признаю я. — И потом голландцы, они такие замечательные люди. Завоёвывать море — это подвиг! Когда они захотят организовать зимние Олимпийские игры, они соорудят себе маленький Монблан и начнут выращивать эдельвейсы, чтобы сменить занятие.

С невесёлым видом и явно опешив, «паренёк» ведёт нас в свой бокс. Там стоит небольшой чудный «триумф», последний крик.

Увидев его, Берюрье делает гримасу и цедит мне в уши:

— Считай, не повезло, чувак. Белых полос нет.

И всё же он осматривает машину с учёным видом, чтобы сохранить престиж. Рахит смотрит на него искоса. Его Величество смотрит на заднюю часть машины и обнаруживает там — о ирония судьбы! — книгу по истории, посвящённую Французской революции. Случай способен принимать невероятные формы, когда старается.

Смягчившись, Бугай листает книгу.

— Ты интересуешься историей Франции, паренёк? — спрашивает он голосом, столь же влажным, что и фланелевое бельё землекопа.

— Приходится, потому что я пишу дипломную работу, — отвечает допрашиваемый.

Берюрье одобряет. Для него дело мёртвое, неувязочка. Будущий лиценциат по истории не может быть налётчиком.

— Это хорошо, — говорит мой приятель. — Надо стараться, паренёк. История — это такое дело. Когда знаешь, сколько ребятишек приходили и уходили один за другим, чтобы построить Францию, сразу чувствуешь себя таким маленьким.

Пока Толстяк расточает комплименты, я устраиваюсь за рулём и включаю стартер. Работает как часы. Классная тачка. Но вот ваш выздоравливающий Сан-Антонио вдруг становится задумчивым.

— Жером, — говорю я, — вы утверждаете, что вчера не ездили на своей машине?

— Нет, она не покидала гаража.

— Когда вы на ней выезжали в последний раз?

— Позавчера.

— Точно?

— Абсолютно. Клянусь вам!

— Слушай, Берю, вчера шёл дождь в конце дня, не так ли?

— Как из ведра! — уверяет Опухоль, у которого память чувствительна к переменам погоды.

— А позавчера?

— Нет! Было солнце… Как весной…

Я вылезаю из машины и надвигаюсь на рахита в шёлке диких шелкопрядов.

— Паренёк, — пародирую я Берю. — Вы выезжали на своей машине вчера. Не стоит отрицать!

— Я вам клянусь, что нет!

Бугай не может сдержаться. Его импульсивность это то, чем он силён. Он выписывает оплеуху своей широкой ладонью по прыщавой щеке Жерома.

— Не клянись, когда тебя не просят, паренёк! — предупреждает Толстяк.

Затем, в мою сторону, скучающим тоном, который он иногда принимает, чтобы выразить то, что его микроскопический мозг не в состоянии уразуметь:

— У тебя есть улики, мужик?

— Йес, господин старший инспектор. Когда я включил зажигание, начал работать стеклоочиститель, потому что он не был выключенным. Вывод: молодой козлик, которого ты видишь, въехал в гараж, когда лил дождь, и он выключил зажигание до того, как выключить стеклоочиститель.

Я наклоняюсь к передней части машины, чтобы окинуть кузов своим пытливым (и вместе с тем ласковым, особенно когда он блуждает в дамском лифчике) взором.

— Ты не видишь эти два прямолинейных следа на кузове, Берю? Для того чтобы немного изменить внешность своей тачки, месье наклеил на неё две полоски липкой ленты. Неплохо придумано. Бросается в глаза случайному свидетелю. И хотя он помыл капот, клей от бумаги оставил следы.

Он бросается на дрожащего Бобишара и приподнимает его за отворот его непрочного прикида.

— Ах ты поганец! — гавкает большой сторожевой пёс. — Вместо того чтобы готовить свой диплом по истории, ему вздумалось озорничать! Тебе не стыдно… охальник?

Часом позже мы возвращаемся в Большую Хавиру. Заморыш так и не признаётся, несмотря на улики.

— Дай мне поработать с ним поближе, — говорит мне Толстяк. — Я из него выбью признание, и ему ещё придётся сказать, где он заныкал бабки.

Я оставляю этих господ наедине и иду перекусить в соседнюю забегаловку, где Пино как раз играет в шашки с коллегой из полиции нравов. Рукопожатия. Обычное как-дела-ничего-а-у-тебя.

Пока любители шашек готовят друг другу ловушки и пока мне готовят белую телятинку по-старинному, я думаю об этом безмозглом Бобишаре. Что это ему взбрело в голову совершить налёт? Тут явно не обошлось без подружки. Парни всегда делают глупости из-за женщин. Они хотят завоевать для них целый мир. И когда они его им приносят в красивой упаковке с золотистой тесёмкой, эти дамы делают недовольную мину, потому что им хотелось чего-то другого, и только от «Гермеса»[184]. И тогда мужчины делают вторую попытку. На этот раз они достают им с неба луну. Они натирают её до блеска. Но проходит день, и женщины уже пресытились и выбрасывают её в мусорник. Вы не заметили? В мусорниках можно найти целую кучу натёртых до блеска лун! Лун, которые даже ни разу не служили и которые напоминают ж…!

— У вас грустный вид, господин комиссар, — замечает официантка, ставя передо мной мою меру овса.

Я щиплю её за попку, чтобы не обижать.

— Когда люди кажутся грустными, чаще всего они просто страдают от печени, — отвечаю я.

Она кивает и уходит. Я ем нехотя. Нет аппетита. Я опасаюсь, как бы Толстяк не переусердствовал со своим юным клиентом. Берю привык работать с крутыми, с жёсткими, которые смеются, когда получают в морду. Не хотелось бы, чтобы он подпортил этого розового бэби. Меня пугает не его дядя-консул, а его хрупкое здоровье.

Я возвращаюсь в неприветливые коридоры легавки. Поднявшись на свой этаж, я действительно слышу звуки ударов вперемежку со стонами.

— Ты будешь говорить? — ревёт Чудовищный. — Говори сейчас же, или я тебе выдам вторую порцию!

Я подхожу к двери кабинета, приоткрываю её бесшумно и смотрю внутрь. Берю, засучив рукава, сидит на письменном столе, его меховая шапка сдвинута на затылок, тогда как его «клиент» съёжился в кресле для допросов.

— Ну? — напирает Толстяк.

— Был неурожай, и страну охватила безработица.

— Дальше? — мычит Иван Грозный.

— Кассы были пусты, — бормочет Бобишар-младший.

Я не знал, что его отец занимается сельским хозяйством. Он избрал неплохую систему защиты: он изображает сына, потерявшего голову от превратностей судьбы отца.

— Ну и?.. — вымогает Берюрье.

— Ну и пришлось созвать Генеральные Штаты 5 мая 1789 года.

Я пребываю в недоумении ровно две секунды двадцать, после чего меня сотрясает сильный и молчаливый приступ смеха. Чего только не бывает, друзья мои! Берю мордует правонарушителя для того, чтобы тот рассказывал ему историю Франции. Я не высовываюсь из своего пункта наблюдения, чтобы услышать продолжение.

— После созыва Генеральных Штатов депутаты от дворянства, духовенства и третьего сословия целый месяц спорили о порядке голосования. Первые требовали, чтобы депутатов выбрали по сословиям, но представители народа хотели, чтобы голоса считали поголовно, что обеспечило бы им большинство. 20 июня депутаты третьего сословия собрались в Зале для игры в мяч и поклялись дать Конституцию Франции!

— Что, так сразу? — удивляется Толстяк.

— Король хотел их прогнать из зала, но Мирабо ответил: «Мы здесь по воле народа, и мы уйдём только на штыках». И тогда король уступил, и Генеральные Штаты стали называться Учредительным собранием…

Толстяк сморкается, чтобы скрыть эмоции в кусочке ткани, который служит ему для того, чтобы высушить свой насморк, свои печали и еще чтобы чистить грязные свечи своей машины.

— А дальше, паренёк? — хрюкает Их Нежность.

— Король отправил в отставку Неккера, своего министра, последовав совету своей супруги!

— С…! — громыхает на всякий случай Толстос.

Бобишар делает как картинки Уолта Диснея: он оживает.

— Это не понравилось народу — 14 июля он поднял восстание и захватил Дом инвалидов…

Сильная пощёчина вызывает чих у молодого человека.

— Не морочь мне голову, паренёк! Не Дом инвалидов, а Бастилию взял народ.

Тот всхлипывает.

— Он начал с Дома инвалидов, господин инспектор, клянусь вам! Он захватил оружие, которое там находилось, и только после этого двинулся на Бастилию. Её комендант Лоне´ тут же сдался, и возбуждённый народ перерезал ему горло!

— Один готов! — восклицает Берю. — Заключенные, наверное, были довольны!

— Люди из народа никогда не попадали в Бастилию, — утверждает Жером Бобишар.

Новая оплеуха заставляет его замолчать.

— Если ты, паренёк, окажешься фашистом, я не удивлюсь, — постановляет Берю.

— Но я клянусь вам… — рыдает сорванец.

Видя, что Берю вот-вот разорвёт его на части, я вхожу.

— Абсолютно точно, Толстяк. Бастилия была почти пустая, и в ней содержались только аристократы!

Берю хмурит брови.

— О! У месье уши длинные, как у ирландского сеттера! — ворчит он.

Затем, наклонившись к своей жертве:

— Дальше!

— Хотите, я расскажу вам про ночь 4 августа? — спрашивает одуревший мальчуган.

— А это вопиюще? — облизывается Йейе-Низость.

— Она знаменует отмену феодальных прав! — бормочет Бобишар.

— Тогда она меня не интересует, — режет Толстяк. — Чего я хочу, это чтобы было побольше действия или задницы! Только это мне нравится в истории. А ещё дела с отравлениями. Слушай, расскажи мне немного о смерти Людовика Шестнадцатого, если ты такой грамотный.

— Она наступила 21 января 1793 года.

Дуплет по физиономии разукрашивает нос Жерома.

— Я же тебе сказал, не врать. Лулу сделали обрезание в восемьдесят девятом.

— Да нет, Толстяк, — вступаюсь я. — Именно в девяносто третьем. В промежутке между взятием Бастилии и казнью короля произошло много событий. И если бы Людовик Шестнадцатый не был шариком для пинг-понга, который отлетал от одной ракетки к другой, он бы ещё выкарабкался. На самом деле народу хотелось только одного: любить его. Но его слабость была для всех как кость в горле. Он старался угодить всем, этот бедолага. То он давал согласие, то менял решение, так что ничего не доводилось до конца. Его приближённые поняли, что он кончит плохо, и в девяносто первом Ферсен, швед, который был влюблён в королеву, устроил побег для королевской семьи. Но ему не повезло, его узнали в Варенне, и разъярённая толпа вернула его в Париж. Он потерял всякое уважение, и с этого дня положение стало быстро ухудшаться.

— Короче, смерть! — требует Кровожадный.

— Да погоди, чёрт возьми! Ещё нет. Понимая, что для него всё кончено, Людовик Шестнадцатый начал тайные переговоры с соседними монархами с тем, чтобы они вытащили его из этого дерьма. Его трон представлял собой пороховую бочку с горящим фитилём, и Лулу уже чувствовал запах горелого. Австрия и Пруссия вступились за него, и Франция была завоёвана. Перед такой угрозой Законодательное собрание провозгласило: «Родина в опасности!» И тогда, мой Берю, произошёл небывалый подъём среди народа, добровольцы взялись за оружие, чтобы защитить свою страну.

«Это какое-то сборище сапожников», — сказал, посмеиваясь, вражеский генерал, герцог Брауншвейгский. Но эта армия сапожников сделала чудо и разбила регулярные армии, хорошо оснащённые и обученные. Если бы во Франции пришлось праздновать одну-единственную победу, мы бы воспели славу Вальми. Потому что Вальми — это действительно народная победа. На протяжении веков народ всегда сражался под принуждением и за определённый интерес. Но не в Вальми. Не пришлось ни принуждать, ни платить, ни обещать медали. Он сам пошёл на эту бойню, потому что он отстаивал свою свободу. Он взял ружьё, как обманутый муж срывает со стены своё и идёт всадить свинец в задницу ухажёру его благоверной. Француз вдруг понял, что Франция — это милая женщина, которую зовут Марианной, и он хотел заниматься с ней любовью один.

На вершине лиризма Берю становится трёхцветным, и слова «Марсельезы» останавливают его адамово яблоко между этажами. Мы даже забываем о своём преступнике.

— О да, Вальми, — подхватывает херувим, чтобы лизнуть этим легавым-историкам… — Это было 20 сентября 1792 года.

Толстяк втягивает носом свои эмоции и, вздохнув, показывает на Бобишара.

— Он — оболтус, нечего сказать, но свой учебник он знает назубок.

— Да, — говорю я, — Вальми, это было 20 сентября 1792. На следующий день Законодательное собрание стало называться Конвентом и провозгласило Республику!

— Я хотел бы быть в Вальми, — давится патриот.

— Если бы ты оказался в Вальми, Толстяк, ты бы увидел, как генерал Келлерман нацепил свою шапку на остриё шпаги и кричал: «Вперёд! Да здравствует нация!»

— Это был прусский генерал?

— Нет, Берю, французский.

— У него такое имя, что трудно поверить.

— Он был страсбуржец, сынок. И Париж продолжает его чествовать, назвав его именем телефонную станцию. Я счастлив и горд тем, что это станция моего издателя, и чтобы торжественно отметить этот факт, я готов подарить один экземпляр настоящей книги абоненту с телефонным номером Келлерман 1792!

Воспылав и восстав от подвала до чердака, Берюрье надувает грудь.

— Да здравствует Республика! — кричит он.

— Так что она родилась в апофеозе этой победы. Её зачинщиками были Дантон и Робеспьер, две великие фигуры Французской революции. Они были чем-то вроде медали революции: Робеспьер был аверсом, а Дантон — реверсом. Кстати, ты знаешь, как звали жандарма, который пистолетом разбил челюсть Робеспьеру?

И, поскольку Толстяк не отвечает, я его просвещаю:

— Мерда´![185]

Зная, что он мне не поверил, я продолжаю:

— Дантон и Робеспьер объявили Людовика Шестнадцатого виновным в предательстве, поскольку он состоял в сговоре с иностранными государствами против своего народа. И королю учинили суд.

— Представляю себе этот процесс! Если бы Фредерик По-де-Шевр вёл там протокол, вот бы он посмеялся! — шепчет добрый Берю.

— Людовик Шестнадцатый защищался так же, как и правил: как лох! В его сейфе в Тюильри нашли бумаги, которые подтверждали его тайную связь с неприятелем. Вместо того чтобы заявить протест в связи с некомпетентностью суда, жалкий монарх стал глупо отрицать очевидное, спорил по пустякам и произвёл очень плохое впечатление. По сути, к смерти приговорили не тирана, а остолопа, большинством в один голос!

— В один голос? — вскрикивает Толстос. — Смотри-ка, а он почти спас свой перманент!

— Этот голос, — говорит задержанный Бобишар, — судя по всему, принадлежал его собственному кузену, герцогу Орлеанскому, которого стали называть Филиппом Эгалите[186].

Он получает четыре оплеухи от Берюрье.

— Я же сказал тебе, что не надо делать из меня дурака, ты, упырь! — ревёт он. — Так я тебе и поверил, что кузен короля входил в состав революционного трибунала, я терпеть не могу, когда мне гонят байду.

Несчастный Жером не успевает объясниться, как Толстяк отправляет его пинком под зад в коридор, где полицейские-охранники лихорадочно готовили пари на трёх призовых лошадей на завтра.

— В камеру этого дауна! Скоро ему тоже отсекут башку!

— Кстати, ты составил протокол обвинения? — спрашиваю я.

— Легко! Он раскололся сразу. Показания лежат на моём столе. Ладно, что там со смертью Людовика Шестнадцатого, Сан-А?

— Она наступила 21 января 1793 года, как мы уже сказали. Людовик Шестнадцатый вёл себя мужественно. Когда он взошёл на гильотину, то попытался произнести несколько слов своему народу, но барабанная дробь заглушила его голос. Он хотел сказать, что молит Бога о том, чтобы его кровь не причинила вреда Франции! Когда всё было кончено, помощник палача взял отрубленную голову и показал народу. В эту минуту все почувствовали, что в мире произошло нечто невероятное!

— Хорошо, что он не надел свою парадную корону в тот день, — говорит Толстяк вместо надгробного слова. Ибо он всегда должен сказать своё последнее слово.

Дополнительный материал:

Изобретение подмастерья Берюрьеза

Огонь кузницы осветил лицо юного Берюрьеза, придав ему на мгновение вид весёлого демона. Людовик Шестнадцатый вытер изнанкой своего жабо подбородок, на который стекал его пролетарский пот, и с симпатией посмотрел на нового помощника.

Вот уже два дня, как он взял подмастерьем этого молодого человека по личной рекомендации главного дворцового слесаря. Король работал над новым ключом, отделка которого у него забрала немало (железного) терпения, и помощь Берюрьеза пришлась весьма кстати.

— Готово, сир! — сказал юноша, вытащив из горнила раскалённый ключ, который он быстро окунул в ведро с водой.

Послышался пшик. Людовик Шестнадцатый осмотрел ключ и не сдержал восхищения.

— Ты очень способный мальчик, — сказал он.

— Сир, — сказал довольный подмастерье, — меня больше занимает не столько художественная сторона изделия, сколько его практичность. Другими словами, меня больше притягивает не слесарное искусство, а механика.

— То есть? — спросил король.

Берюрьез вытащил из кармана мелко свёрнутый лист бумаги, который был грязнее, чем тротуар в день народных волнений.

— Не изволит ли их величество взглянуть? — спросил он, краснея. — Это я сам придумал.

Людовик Шестнадцатый развернул листок бумаги и стал его рассматривать. Там был изображён прямоугольник, нижнюю часть которого пересекал другой прямоугольник с круглым отверстием, а в верхней части к нему примыкал третий прямоугольник.

— Что это? — спросил он, недоумевая, ибо он никогда ничего не понимал с первого раза.

— Это устройство для отсечения головы, — сказал Берюрьез.

Король широко открыл свои невыразительные глаза.

— Что за странная идея?

Берюрьез принялся объяснять:

— Высшая мера наказания, сир, всегда казалась мне чем-то малоприятным. Работа палача, независимо от того, использует он топор или верёвку, представляет из себя акт отвратительный, более того, он совершается сознательно и без эмоций. Ваше величество согласится со мной?

— В самом деле, — сказал Людовик Шестнадцатый.

— Вот я и подумал, что в наш современный век было бы неплохо передать эту грязную работу машине. Его величество, наверное, возразит, что эту машину кто-то должен приводить в действие, и это предполагает, так или иначе, исполнителя убийства — человека…

— В самом деле, — повторил король, который в любом случае не смог бы возразить, потому что и так с трудом улавливал теорию своего помощника.

— Я бы выставил в качестве аргумента то, что этот способ существенно отличается от известных, ибо палачу не придётся манипулировать топором или завязывать верёвку на шее. Ему достаточно будет сдвинуть рычажок. К тому же казнимый будет знать, что ему не придётся страдать, ибо отсечение головы произойдёт мгновенно.

— В самом деле, — повторил ещё раз Людовик Шестнадцатый, который постоянно твердил одни и те же выражения, до оскомины.

— Вот как должно действовать это устройство, сир. Круглое окошко, которое вы видите в нижней части эшафота, состоит из двух частей. Верхнюю часть приподнимают и всовывают голову приговорённого, ставя её на вогнутую часть, после чего опускают верхнюю половинку окошка, так что шея остаётся на виду и в то же время неподвижной. В верхней части деревянных стоек находится резак с чугунным грузом, удерживаемый стопором в направляющих стойках. Палачу остаётся только освободить стопор для того, чтобы резак упал.

— Браво! — воскликнул Людовик Шестнадцатый. — О, браво, друг мой! Какое полезное изобретение…

Берюрьез вдруг помрачнел.

— Вот только я натолкнулся на одно осложнение, сир, — признался он.

— И в чём же оно состоит?

— Оно касается самого резака. При падении этот тяжёлый нож не только рубит, он разбивает. Эта операция может оказаться довольно неэстетичной.

Король посмотрел на чертёж и закусил губу.

Он думал медленно, но упорно. Через некоторое время кукольное лицо Людовика Шестнадцатого просветлело.

— Мне кажется, я нашёл решение твоей проблемы, мой мальчик!

— Я даже не сомневался, сир! — вскрикнул Берюрьез, стараясь не показать своего неверия.

— Дай мне перо! — приказал король.

Подмастерье не заставил себя ждать. Людовик Шестнадцатый с улыбкой начертил диагональ в прямоугольнике, изображавшем резак, сделав из него два прямоугольных треугольника. Он заштриховал верхний треугольник.

— Надо сделать твой резак вот такой формы, — сказал он. — Таким образом он будет резать наискось, что увеличит в несколько раз его режущую способность.

— Просто, как колумбово яйцо! — радостно воскликнул Берюрьез. — О сир, вы гений!

— Не будем преувеличивать, — пробормотал король, который прекрасно знал свои способности.

Он подумал и постановил:

— Я не могу заявить сам это изобретение, мой друг, я столь непопулярен, что все подумают, будто я волнуюсь о смерти своих подданных больше, чем об их жизни… Тебе надо бы встретиться с доктором Гильотеном[187]. Он — учёный и социолог. Твоё изобретение заинтересует его, и быть может, он тебе за него заплатит хорошую цену?

Берюрьез рассыпался в благодарностях и вышел из королевского цеха, чтобы отнести совместный результат их умственных исканий упомянутому врачу.

Людовик Шестнадцатый благосклонно посмотрел ему вслед.

«Надо бы внедрить это изобретение, — подумал он. — Оно современно и даже революционно».

И он кивнул.

(Отрывок из книги «Мигрень и способы её лечения», Жозеф-Иньяс Гильотен, профессор анатомии медицинского факультета в Париже)

Небольшая интермедия, в которой Берюрье проглатывает великих вождей революции

Толстяк хочет, чтобы я ещё потрепался о Французской революции, но я сыт по горло и вместо ответа сую ему книгу, найденную в «триумфе» Бобишара Жерома.

— Напрягись, Берю, и почитай эту замечательную книгу, она тебе даст ещё больше знаний, чем я.

Он берёт книжку и ворчит «мерси», которое звучит как ругательство.

Я чувствую усталость в ногах и собираюсь возвратиться в родной дом в Сен-Клу, где Фелиси разожгла для меня камин, несмотря на хорошую погоду. Иногда мне кажется, что в мамуле есть что-то от англичанки, когда она разжигает угольные брикеты в нашем фаянсовом камине. Весь дом сразу становится уютным, английским. Мы не включаем электричества, чтобы не нарушать уют от света углей.

Это чудесно.

В домашнем халате и в домашних тапочках я лежу перед очагом на козьей шкуре и вдыхаю запах тлеющих угольных брикетов. От него покалывает в носу, и это напоминает детство. В этом состоит главная особенность дома. Когда ты уже начинаешь ползать на четвереньках и обследуешь лестницу, она для тебя уже не просто лестница. Нет, её ступеньки никогда не превратятся в обычные ступени, как у взрослых, они навсегда сохранят свой отвесный, угрожающий вид.

Конец дня проходит в некоей расплывчатости. Чтобы почувствовать время, нужно лежать ничком на паркете перед камином и слушать, как потрескивают дрова. Меня всегда поражало то, что люди ищут себе развлечения. Развлекать себя — это, в общем, пытаться забыть о времени и, следовательно, терять его. Терять его по-настоящему, окончательно и столь глупо! Мы идём слушать музыкантов, смотреть, как жонглируют китайцы, как плачут актрисы. Мы проигрываем деньги на зелёной скатерти, бросаем шары в сторону маленького шарика или убиваем прекрасного золотистого фазана, такого красивого в небе, лишь потому, что нам нужно забыть эту минуту и побыстрее приблизиться к смерти! Мы все спешим оказаться в её ласковых руках. Как сумасшедшие, мы тянем нить своей жизни. И катушка разматывается в тёмных залах кинотеатров или перед маленькими экранами телевизоров. Она разматывается в бистро, в постели милых девушек, на охоте, на свадьбе Люлю, на банкете будущих ветеранов-неизвестно-чего, в Галерее Гальера´, на концертах Ламуре´, Альгамбры-Мориса-Шевалье, с книжками Сан-Антонио, с газетой «Франс-Суар», у парикмахера, на стадионе Парк де Пренс, в кабине Красного «триумфа». Оно замедляется только в угольных шахтах или в цехах «Рено», или на дорогах, если ты дорожный рабочий или буфетчик, или у врача, который просит вас не дышать позади устрашающего перископа для лёгких, или во Френе[188], или у зубного техника, похожего на гестаповца со своей турбиной, которая точит в вашей голове. Время движется маленькими шажками, только если держать его за куртку и упираться ногами. То есть в поезде, когда ты не спишь, или перед камином…

Ты видишь, как суетятся маленькие шальные секунды, словно разбуженный муравейник. Они ползут по вашей руке, по спине, везде, удивлённые тем, что не втянули вас в свой круговорот, и недовольные тем, что вы оказались таким трезвым. Мудрый тот, кто ложится на пол и ждёт конца. Только тогда он может создать иллюзию, что плюёт ему в зад или, точнее, в циферблат. В большинстве своём люди считают, что время повторяется. Они искренне верят, что день начинается с нуля и заканчивается ровно в полночь, а потом всё начинается сначала. Они уверены в том, что одни и те же секунды, одни и те же минуты и даже часы появляются вновь ежедневно, и в каждом году одни и те же месяцы. Только год они согласны сменить, и чтобы прикрыть кошачье дерьмо, эти безголовые отмечают событие шампанским и серпантином! Они считают, что это повод для веселья, когда отцепляют последний вагон и цепляют другой! Они называют встречей Нового года то, что на самом деле является прощанием с телом покойного. Это удивительно, друзья мои, но, начиная с сотворения мира, ни одна секунда никогда не повторялась. Ни одна не повторится, даже если насекомые однажды начнут ходить на задних лапках, чтобы, в свою очередь, установить своё господство, и даже если швейцарцы перестанут делать часы, даже тогда секунды будут продолжать уноситься в вечность, и им на смену будут прилетать новые. Неумолимо, непреклонно.

— Ты не слышишь телефона, дорогой? — спрашивает Фелиси, входя в комнату.

Я выхожу из своей задумчивости.

— Нет!

— Хочешь, я отвечу?

— Нет, нет, я сам…

Я подползаю к телефонному столику, беру аппарат, ставлю его на козью шкуру и лёжа говорю обычное: «Алло?».

Густой бас Толстяка врывается в мои евстахиевы трубы.

— Ещё раз привет, чувак! — громыхает он. — У меня тут в камере была беседа с Бобишаром Жеромом, и он мне открыл целую кучу интересных вещей!

— Он что, ещё что-то натворил?

— Я про Историю, Сан-А! Он мне рассказал про революцию такое, что ты себе даже не представляешь. Держу пари, теперь моя очередь тебя засыпать. Тебе даже в голову не придёт, что Дантона и Робеспьера казнили!

— В 1794, — отвечаю я. — Первого в апреле, а второго в июле.

Разочарование Толстяка звучит в трубке шелестом мнущейся бумаги.

— Так ты знал?

— Как видишь!

Но он расстраивается ненадолго.

— Представляешь, через год после короля! Мальчишка сказал, что Дантон был здоровым жлобом с рожей Сен-Бернара и лаял как бешеный! Когда он поднимался на трибуну, весь стадион гудел! Этот хлюст Бобишар стал клонить к тому, что в самом начале Дантон был просто карьеристом. Он пожалел о своих намёках, потому что я не позволю оскорблять память того, кто сделал Республику. Рахит мне ещё сказал, что в самый разгар террора он вроде как обмяк и Робеспьер отсёк ему башку. Я ему влындил ещё пару раз, чтобы он знал, как петь чужие песни, если ты сам в этом не рубишь! Но всё же этот паршивец мне доставил удовольствие, когда сказал, что Дантон даже не пытался спастись от гильотины бегством за границу. Он сказал, что он не из тех, кто уносит Францию на своих подошвах. Наверное, у него не было гладких подошв. А меня моя Берта ругает за то, что я приношу домой Францию на своих подошвах. Похоже, я ей пачкаю паркет.

Я кладу трубку на козью шкуру для полного удобства. У моего Осведомлённого голос такой зычный, что его прекрасно слышно в полуметре от трубки.

— Я тебе должен сказать, Сан-А, Робеспьера я не очень люблю. Он был депутатом в Аррасе, как Ги Молле, и он был холодным и надменным. Он сам был настоящим террором! Гильотина была его рабочим инструментом «намбер ван». Если бы он пожил дольше, он бы запустил её в серийное производство, так что любой мог бы купить себе свою в парижском универмаге! Он тоже отвалился в опилки, в свою очередь. С ума сойти, сколько народу казнили в те годы! Причём не только знатных, но и простых тоже. В общем, чистка! Всегда бывают такие времена, когда люди под шумок хотят посчитаться друг с другом. После смерти Людовика Шестнадцатого Францию взбаламутило так, что у всех королей в округе сыграло очко, и они скентовались против Франции. Они говорили, что если начнётся эпидемия революций, их короны скоро придётся толкать на блошиных рынках! Во Франции департаменты тоже взбунтовались. Особенно вандейцы, которым хотелось вернуть королевство, козлы! Все думали, что уже конец! И всё же Республика взяла верх…

Пауза.

— Ты меня слушаешь, мужик?

— Во все уши, — ору я.

— Жокей! Мне показалось, что нас разъединили. Офицеры-республиканцы взяли командование в свои руки и завоевали Бельгию, а затем Голландию. Так что короли, которые сговорились, чтобы нас укантовать, вынуждены были подписать мир в Бале!

Отсюда, наверное, выражение: «Хрена дали в Бале».

Ещё одна пауза, которую он спешит проглотить.

— Скажи, что у тебя жевалка отвисла, а? Скоро ты меня в Сорбонне увидишь!

— В этом нет ничего удивительного, — говорю я, — кажется, там не хватает дворников!

— Ты меня не принимаешь всерьёз, — говорит он. — Ну и зря. Меня тянет к знаниям, Сан-А! Точно! Запомни это. Кстати, я беру эту книжку, чтобы проверить кое-что дома. Про некоторые имена я хочу узнать больше, например, про Марата, которого Шарлотта Корде´ зарезала в ванне, или про Фуке´, который в городе рубил головы всем подряд. Скажу тебе, самая лучшая работа в те времена была палачом. Если ему платили за голову клиента, ему жилось неплохо.

— Это всё, что ты хотел мне сказать, Берю?

— А что? — огорчается он. — Я думал, тебе будет приятно поболтать о революции по телефону!

— Слушай, парень, — вздыхаю я. — Революция породила одного-единственного ребёнка, милую девочку, которую назвали сложным именем. Её назвали «Декларацией прав человека». Немного длинно, но имя прекрасное. Статья четыре этого документа гласит: «Свобода заключается в том, что можно делать всё, что не вредит другому». А ты, гражданин Берю, вредишь моему душевному спокойствию тем, что разбил лагерь на моей телефонной линии.

В ответ раздаётся обиженный щелчок.

Наконец-то я свободен. Как и моя телефонная линия!

Пятнадцатый урок:

Наполеон I: «до», «во время» и «после»

Толстяк сидит за своим рабочим столом и, высунув язык, старательно выводит текст на почтовой открытке пером «сержант-мажор». Как все неуспевающие ученики, он проговаривает вслух слова, которые пишет. Я сажусь и слушаю благоговейно:

— …А в остальном всё по-прежнему. Надеюсь, у тебя тоже. Мы с Бертой крепко целуем тебя в ожидании, когда сможем это сделать в полный рост. Любящий тебя племянник, Александр-Бенуа.

— Дело сделано! — ликует Опухоль, с омерзением отбрасывая своё перо. — У моей тёти Валентины день рождения, она живёт в Бург-ан-Брессе, она бездетная вдова.

Он достаёт свой бумажник, вываливает на бювар его грустное содержимое и начинает копаться в извергнутых нечистотах, пока не находит почтовую марку. Он лижет тыльную часть «Марианны» языком, который напоминает морепродукт, забытый на рынке.

— Прогресс не остановишь! — говорит он.

— Это к чему?

— Я про их манию парфюмировать клей на марках! Идея неплохая, заметь, но где я не согласен, это что они их парфюмируют мятой. Запахи должны быть разными, чтобы каждый мог выбрать, что ему надо. Потому что у кого-то может быть аллегория на мяту. Если бы я был в правительстве, я бы отпечатал марки с запахом кофе с молоком на утро. Перно´ в полдник. В обед квашеную капусту. После обеда — коньяк и на пятичасовой чай — божоле с сардельками и чесноком. Таким образом, каждый получит то, что ему надо.

— Всё будет именно так, как ты говоришь, — уверяю я. — Главное, чтобы была идея. Как только она появляется, всё идёт само, целая куча изобретателей, таких, как ты, начинают думать над этим и вносить усовершенствования.

Этим утром мой Берю весь из себя какой-то молодцеватый. Он сменил свою одежду йе-йе на прикид «принц Уэльский», клетки которого слегка потёрлись, но всё же он ещё сохранил что-то от внешнего вида. Что поражает — это что он сменил рубашку, с ним такого не случалось уже несколько недель, и ещё он побрился. Толстяк выглядит на десять лет моложе, когда он без щетины с яичным желтком.

— Ты смотришься по-весеннему, как апрель, — замечаю я.

Он наклоняется к осколку зеркала, лежащему в ящике его стола, и приглаживает большим пальцем непослушную прядь, которая свисает ему на лоб в виде большой запятой, растерявшейся в параграфе Даниеля Ропса[189].

— У меня рандеву, — объясняет он.

— И какова она из себя?

— Сенсационная, актриса!

— Не может быть!

— Йес, мистер. Из высшего общества, с кузовом от Шапрона. Периферия — обалдеть, спереди два балдона, пышущих здоровьем. А сзади такие буи, что при ходьбе у тебя на глазах как будто луна переплывает из одного квартала в другой.

— И где же ты откопал эту диковину?

— Она сама меня нашла, Сан-А. Она живёт на моей улице в большом новом доме, прикинь! Эта малышка снимается в фильме в студии в Биланкуре, и у неё стырили дорогое украшение, пока она была на съёмочной площадке. Она не хочет поднимать шум и заявлять в полицию, потому что это дурная слава, ну и один её сосед-коммерсант посоветовал ей обратиться ко мне с тем, чтобы я провёл неофициальное расследование, понимаешь?

— Ты пользуешься славой! — утверждаю я.

— Вот поэтому, — не спорит Берюрье, — я немного навёл марафет, чтобы пошарить в студии. Там всё же крутятся звёзды. А звёзды одеваются шикарно. Так что надо выглядеть как герцог Винздор, чтобы чувствовать себя в своей тарелке.

Он встаёт, чтобы предстать передо мной во всей красе. При этом опрокидывает чернильницу, содержимое которой выливается ему на брюки. Он быстро находит выражение из двенадцати ругательств, трёх из которых я не знал. Затем, проявляя поразительную находчивость, снимает штаны и идёт в туалет.

Через некоторое время он появляется вновь в подтяжках, коротких трусах и разнопарых носках (один — серый с чёрными дырами, другой — в фиолетовую и жёлтую клетку).

— Кажется, отмыл, — успокаивает себя Отвратительный, вешая своё шмотьё на радиатор. — Почти новые штаны, я их ношу всего три года, вот невезуха!

В это мгновение звонит телефон. Я снимаю трубку. Старик хочет видеть нас срочно. Меня и Берю.

Я говорю ему, что мы должны подняться к Старику немедленно. От этого звонка Берю приходит в ужас.

— Я не могу идти в мокрых штанах, — стонет он, — на кого я буду похож?

— Иди так, — советую я, опасаясь, что он запустит в меня своим пресс-папье.

Но он соглашается и, будучи ярым приверженцем системы «С.»[190], снимает штору с окна и делает из неё симпатичную юбочку!

— Готово! — сообщает он, догоняя меня.

Про Старика я вам рассказывал столько раз, что мне начинает казаться, что я переливаю из пустого в порожнее, когда вновь описываю его портрет. Но я должен помнить о новых санантонионистах. Так что я попрошу остальных перепрыгнуть через несколько строчек и покурить в этом абзаце. Старик, босс, папа, лысый — это мужик высокого класса. Мозг легавки. У него нет волос на котелке, но этот котелок варит, поверьте мне! Элегантный, породистый, глаза цвета горной воды, манеры изысканные, губы тонкие, голос звонкий, темперамент горячий — таков наш патрон. У него тик: он гладит кумпол ладонью и трёт до блеска золотые пуговицы на манжетах большим и указательным пальцами. В особых случаях он прислоняется к радиатору центрального отопления, чтобы согреть попарь. Еще тот оригинал!

При виде Берю в женском платье у него на лбу появляются складки, как на юбке шотландца.

— Что это значит? — спрашивает он недовольным тоном.

Толстяк объясняет, извиняется, и Пахан, привыкший к фантазиям Берюрье, едва удерживается от смеха.

— Месье, — говорит он, — у меня для вас небольшое поручение. Один мой друг — кинопродюсер. В настоящее время он снимает фильм в Биланкуре, и у него произошла неприятность. Он обнаружил, что у него украли очень дорогую авторучку!

— Мать твою! — вскрикивает Толстяк.

Новый подскок господина директора. Я рассказываю ему о просьбе молодой актрисы, соседки Берю. Лысый кивает, это его право, более того, это его работа!

— Ничего особенного, по всей вероятности, — говорит он. — Я предполагаю, что у него её стибрили, но поскольку пострадавшие не хотят огласки, займитесь этим сами, хотя такие дела обычно находятся в ведении комиссариата полиции.

Я позволяю себе небольшую мефистофелевскую улыбку. Старик бросает на меня ледяной взгляд.

— Что вас так забавляет, Сан-Антонио?

— Французский язык и его нюансы, патрон. Французы употребляют кучу милых словечек, таких как: стибрить, заиграть, прихватить, увести, стянуть, стырить, спереть, нарисовать — и все они означают украсть.

Произнеся эту сильную речь, я удаляюсь вместе с голубкой Берюрьерой в кильватере.

Минутой позже Толстяк уже облачился в свои брюки, и мы держим курс на Биланкур.

Поскольку мы едем в моей машине, по дороге он листает газету и вдруг спрашивает:

— Ты знаешь, какой фильм они сейчас снимают в Биланкуре, Сан-А?

— Руку массажиста?

— Нет. Жизнь и любовь Жозефины де Богарне! Ведь это она была женой Наполеона?

— Десять из десяти, Толстяк.

— Ты видишь, — ликует он, — случай про нас не забывает. Я только подумал про императора, и вот мы уже заглядываем в его личную жизнь…

— Жизнь Жозефины в кино, такое стоит посмотреть!

Он тщательно сворачивает свою газету и, с лицемерием торговца подержанными машинами, уламывает меня:

— Ты не мог бы чуть-чуть подсветить мне насчёт Напо´, чтобы не слишком выглядеть остолопом, если я столкнусь с ним на съёмочной площадке?

— Поговорим о нём позже!

И тут Бе-Рю, знаменитый клоун из цирка фараонки, теряет самообладание:

— Тебе наплевать на мой имидж, мужик! Тебя не волнует, что в моём лице на карту поставлен престиж легавки. Мы должны провести небольшое светское расследование, со всеми приличиями, и ты допускаешь, чтобы я был без понятия о Наполеоне в то время, как мы идём на площадку, где снимают фильм о жизни его супруги! Хочешь, я тебе скажу, Сан-А? Ты это делаешь сознательно. Ты только и хочешь видеть меня униженным. Тупым, неотёсанным, ты таким хочешь видеть своего Берю, скажи? Ты боишься, что он тебя затмит перед всем народом, и ты принижаешь его умышленно.

— Перестань клянчить, Толстяк, — отвечаю я, — на этой территории нищенство запрещено!

— В общем, — продолжает Клетчатый, — ты меня бросаешь прямо на подходе к империи?

— Ладно, я тебе выдам твоего Наполеона ручной работы.

Он не даёт взорваться своей радости из опасения, что я хочу над ним поиздеваться и бортану его в тот момент, когда его любопытство выпустит шасси.

— Вкратце в том, что касается революции, — начинаю я. — Вот какие правительства сменили друг друга: 1). Конституционное; 2). Законодательное; 3). Конвент; 4). Директория. Начнём с Директории. Мы присутствуем при моральном банкротстве революционной идеи. После террора народ, насытившийся кровью, почувствовал нужду в спокойном и сильном человеке. Как всегда, после периода насилия наступает период беспорядка. Директория была буржуазным правительством, значит, вялым и неспособным. Французы ждали героя: они его получили в лице генерала Бонапарта.

— Родственник Наполеона, как я думаю?

— Его духовный отец, — усмехаюсь я.

Приходится объяснять этой бестолочи, что генерал Бонапарт и Наполеон — одно и то же лицо. После некоторых колебаний он допускает эту возможность.

— Что обращает на себя внимание в карьере Наполеона, — продолжаю я, — это прежде всего его чувство своевременности. Он всегда мог появиться там, где надо, в ту секунду, когда надо, сказать то, что от него ждали, и сделать то, что надо, чтобы стать хозяином положения. Ты видишь, вначале всё симптоматично. Нужен герой, и он приходит, страстный, непреклонный, романтичный и действенный, что бывает редко. Смуглый цвет лица, горящие глаза, небрежность в одежде, герой в духе Жерара Филиппа. Он завораживает и наводит страх. Его политическое кредо? Быть нужным. А Франции как раз был нужен нужный человек. У этой малышки иногда бывает сексуальный голод. Какое-то время она остаётся хладнокровной, безмятежной, летаргичной, внешне вполне счастливой. И потом, вдруг, у неё начинается зуд в одном месте, и ей нужно подать богатыря на коне, сразу, где угодно, на углу Елисейского или Бурбонского дворца. Это не порок, это сильнее порока. Когда корова встаёт на задние ноги, её торопятся представить быку, который способен исполнить свой долг с жаром. То же самое с нашей вечной Францией, приятель. Бывает, что она встаёт на задние ноги: это означает, что ей нужно срочно вломить в помидоры. И, о чудо, спаситель уже топчется на коврике и уже расстёгивается. Хочешь ты этого или нет, Берю, но победа всегда достаётся тому, кто быстрее всех скинет штаны. У Напо они были с замком-молнией, потому что он запрокинул Францию в момент. И ведь смотри, как он начинал. Корсиканец из семьи, которая не всегда имела курицу в котелке по воскресеньям, он поступает стипендиатом в Бриенский коллеж, откуда переходит в Парижскую военную школу. Он её заканчивает с очень скромным рейтингом, сорок вторым из пятидесяти восьми обучавшихся.

— Это ещё не полный тухляк, — оправдывает его Толстый. — Я всегда был тридцать первым из тридцати двух, и мне это не помешало сделать блестящую карьеру в полиции, о чём ты знаешь.

Он улыбается своему прошлому двоечника и шепчет:

— Последним в классе был Феликс Дубак. Я его как сейчас помню в его чёрной форме. У него в столе всегда была колбаса, потому что его отец был колбасником. У него ещё был при себе шкалик водки, и поскольку он не был сквалыгой, он мне давал глотнуть, особенно во время сочинений, когда надо было подкрепиться перед каверзными вопросами. Я сдавал экзамен на свидетельство в те же годы, что и он.

— Вы сколько раз сдавали?

— Восемь. Я сдал блестяще, правда, только на восьмой раз…

— У вас что, был бой из десяти раундов? — иронизирую я.

Но Образованный продолжает, как будто не слышал:

— Дубак сошёл с дистанции. Какое-то время между нами были холодные отношения. Люди — завистливые, он не мог переварить мой успех. Но он всё же взял своё. Через несколько лет я оказался в небольшом селении Морван. И кого же я вижу скоблящим свиную голову на пороге своего дома?

— Дубака? — догадываюсь я без особых усилий.

— О! Я уже рассказывал? — удивляется Берюрье.

— Нет, просто какое-то предчувствие, сам не знаю откуда…

Он делает мне комплимент и заканчивает:

— В общем, Феликс дал мне попробовать свою готовку, и я тебе скажу одну вещь: я никогда не встречал никого, кто бы так вкусно делал свиную колбасу!

— Я знаю одного, кто делает ещё вкуснее, — уверяю я.

— Кого? — задерживает дыхание Пухлый.

Быстрым движением я опускаю противосолнечный козырёк, на тыльной стороне которого закреплено зеркальце для пассажирок, которые подкрашивают губки после экскурсии в лес.

— Смотри сюда, вот он!

Он пожимает плечами.

— Ты, как всегда, остришь на бреющем полёте, парень. Скоро ты врежешься в опору высоковольтки и узнаешь, как это приятно! Ладно, давай Напонапарта. Ты сказал, что он закончил школу, дальше?

— Он капитан артиллерии и не знает, куда засунуть свой диплом. Он хочет играть наверняка, ибо, я повторяю, вся его жизнь была феноменальной шахматной игрой. Тулон находился в руках роялистов, и их поддерживали англичане. Бонапарт решает проявить свой талант в этом секторе. Он освобождает Тулон и становится бригадным генералом. Затем следует период неопределённости, когда он думает: а не пойти ли на службу к туркам? Он прозябает в Париже, потерянный, без денег, шпокает прачек, ибо он один из самых великих бабников в истории.

— Кроме шуток? — восторгается Берю.

— Господин Ги Бретон в своём замечательном произведении, посвящённом историям любви в истории Франции, утверждает, что у Бонапарта было больше любовниц, чем у Людовика Четырнадцатого, Франциска Первого и Генриха Четвёртого вместе взятых, и если он это утверждает, ему можно верить, ибо этот писатель опирается на исторические данные!

— Твой Бонапарт был ещё тот ходок по клубничке! — замечает Его Величество. — У корсиканцев темперамент не слабый! Только не рассказывай при Берте про наполеоновские подвиги, а то у нас сосед снизу из Аяччо, и это может навести мою Толстуху на мысль! У нас и так уже на почтовом календаре остров Красоты, и она издаёт такие вздохи, как будто шина спускает…

Он смеётся и любезным жестом даёт мне понять, что можно трепаться дальше.

— Наполеон, которого ещё не называли Бонапартом, хандрит по-чёрному, — продолжаю я. — И вот однажды Баррас, один из членов Директории, просит его оказать ему поддержку, чтобы сделать государственный переворот. Напо не приходилось выбирать, и он соглашается; переворот удаётся, и Баррас становится его должником. В качестве благодарности он назначает его командующим Итальянской армией и, сверх того, женит на своей любовнице, этакой Марии-Раскладушке, ужасной транжире, вдове одного генерала, гильотинированного в девяносто третьем. Эта женщина переспала со всем Парижем и его окрестностями. Она была родом из Мартиники, что придавало ей пикантности, и её звали Жозефиной де Богарне.

— Не может быть! — давится Пухлый.

— Текстуально, сын мой. Наполеон её увидел и полюбил, потому что она была красивой, и женился на ней, потому что она была виконтессой. Таким образом, его и Барраса связывал не только переворот, но и креолка.

— В общем, они служили в одном корпусе, — смеётся Опухоль.

— Не успев прийти в себя от скачек с Жозефиной, Бонапарт отправляется в Италию. В тот период три генерала одновременно вели три кампании: Наполеон, как мы знаем, в Италии, Журдан в Германии и Гош намеревался завоевать Ирландию. Из трёх генералов победу одержал только Наполеон. Журдана побил эрцгерцог Карл, а Гоша — буря. Стать победителем, в то время как твои кореша терпят поражение, это ещё лучше, чем стать им одному. В жизни самый лучший союзник — это умение выставить себя в выгодном свете. Выгода всегда определяет, мой Толстый Заяц: на фоне злобных замечают обходительных, а рогоносцы приносят славу Казанове! Как вы сможете заметить красивого, если рядом не будет некрасивых? Возьмём нас самих в качестве примера. Мой успех у женщин почти гарантирован, когда ты рядом. И в остальном всё онкологично, как сказал бы Берюрье. Де Голль не имел бы такой ослепительной славы, если бы Петен не сыграл свою плохую роль. Второй принёс себя в дар Франции, и Франция сразу же захотела принести себя в дар первому. Буонапарте покрыл себя славой и не был таким уж простаком, как утверждает каламбур[191]. В мюзик-холле главное состоит в том, чтобы суметь спуститься по лестнице. А в армии надо уметь переходить мосты. Бонапарт сделал это триумфально в Арколе! Ты, конечно, видел гравюры, па которых он изображён впереди гренадёров, со знаменем в руке, подставляющим грудь пулям, с растрёпанной на ветру шевелюрой. Браво, «Кадорисен»![192] Ужас! У австрийцев у самих глаза повылезали, потому что они там все и полегли.

И всё же Аркольский мост, поверь мне, ничего общего не имел с Танкарвильским мостом[193] в связи с тем, что Альпоне можно было перешагнуть без каких-либо усилий. Но Бонапарту удалось взбить пену в этой речушке. Французы, которые не знают географии, даже не задумываются, на какой реке находится Арколе. Я знаю это местечко и уверяю тебя, что не отчего так уж задирать нос. Напо увидел, какую пользу можно было извлечь из этой преграды в рекламном смысле. Вместо того чтобы применить талант полководца, он поработал как инженер. Мост стал отправным пунктом его славы! И он возвращается, сгибаясь под тяжестью лавровых венков, под крики, овации, с почётом… Настоящий идол! Азнавур со штыком! И с большими данными. Неоспоримый тактический ум, умение быстро маневрировать, и вскоре мы убедимся в том, что он ещё и великий администратор. У него множество способностей и амбиций. Более того, у него есть везение и, как высший дар богов, память. Да, память, мой Берю! Это много! Государственный человек не может делать карьеры без неё, ибо он должен помнить обо всех обещаниях, которые ему придётся забыть.

— Не отвлекайся! — теряет терпение Толстяк.

— По возвращении во Францию, после того, как он упился славой и устроил Жозефине триумфальную арку с качалкой, он понял, что он военнопленный. Он привлекает к себе внимание победами и лишь новыми победами сможет удержать себя на должной высоте. Чтобы творить дальше легенду, он отправляется на войну в Египет.

— Как Ги Молле?[194]

— Да. Но ему понадобилось больше времени, чтобы проиграть её, а это уже не так смешно. И потом, ему пришлось воевать против англичан, a не вместе с ними. На суше он, конечно же, одержал победу, но пока он махался, ростбифы потопили французский флот. Наполеон вернулся едва ли не пешком, что означало конец пути. Он возвратился с бледным видом. В общем, он уезжал только для того, чтобы возвращаться. На этот раз он не ждал фейерверков в свою честь. Он вернулся один, в спешке, оставив армию Сфинксу…

— Для солдат местечко неплохое, — одобряет Толстяк.

— Понимаешь, если уж народ решил любить кого-то, этот кто-то может делать самые худшие из пакостей, и они превратятся в подвиги. Бонапарта встретили в исступлённом восторге. Он тут же думает — а не пришёл ли час засучить рукава и попытаться стать Наполеоном?

Песок Нила позолотил его. В те времена большой туризм всё ещё вызывал восхищение. Для народа подвигом было уже то, что он вернулся из Каира. В наше время, когда любой отпускник может раздавить флакон в Дамаске и закусить икрой в Москве, в египетское чудо даже трудно поверить.

Берюрье зевает.

— Тебе скучно?

— Нет, это мой завтрак с потрохами даёт о себе знать, — оправдывается Ужасный. — Наоборот, давай дальше, я весь внимание.

— По возвращении Бонапарта вторая Директория переживала кризис. Талейран и Фуше плели заговор с целью изменить Конституцию. Но этим господам недоставало шпаги, чтобы подкрепить свои аргументы. Бонапарт появился в нужный момент и предложил им свою. Его назначают командующим Парижским гарнизоном. Происходит государственный переворот 18 Брюмера, который на деле осуществился лишь девятнадцатого. Эквивалент Национального собрания назывался тогда Советом пятисот. Председателем был Люсьен Бонапарт, брат Наполеона. Логически всё должно было проканать. Но, увидев генерала, который лез на трибуну, депутаты допёрли, что их развели как детей и что может наступить диктатура. И тогда они зашикали на будущего императора и освистали его.

— С таким характером, как у него, мужик, наверное, полез в пузырь! — шутит Доблестный.

— Вовсе нет, это был единственный раз в его жизни, когда он выглядел жалким. Трибуна Собрания всегда обескураживает тех, кто туда поднимается с задней мыслью. Он путался в словах, нёс пургу. У него вконец отказали тормоза, и он потерял педали. Да так, что один из его корешей сказал ему буквально: «Выйдите, генерал, вы сами не знаете, что говорите». И он вышел. В какое-то мгновение казалось, что всё рухнуло, и Франции не суждено было стать империей. Но Наполеона спас его братец. Он приказал охране взять в оцепление депутатов. И гренадёры выполнили приказ под барабанный бой. Недовольные срывались через окна. Была задержана кучка трусов и сочувствующих, и их заставили принять наспех закон, согласно которому Директория объявлялась низложенной и провозглашалось Консульство. Наконец Наполеон становится первым консулом, уже в передней империи!

— А мы, — объявляет Его Величество Берю Первый, — мы уже в студии Биланкур.

Мы находим продюсера. Он занят тем, что разговаривает по телефону с банком и пытается превратить свои продюсерские чеки в обеспеченные. Похоже, у него это не очень получается, потому что последний день перед постом уже давно прошёл. После того как он положил трубку, его продюсерский лоб избороздили морщины. Не иначе как его бюджет нуждается в возбудителе, чтобы стать немного бодрее. Съёмки фильма — это как бутоны на спарже: ты видишь, как они появляются, но не знаешь, сколько это будет продолжаться.

Он смотрит на Берюрье и сухо его спрашивает:

— Вы не видели объявления в коридоре?

— Нет, — бормочет Здоровяк.

— Массовка уже набрана!

Я смеюсь и показываю ему удостоверение. Сразу же его лицо становится радушным, и если бы продюсер был способен краснеть от смущения, он бы, наверное, покраснел.

— Прошу меня извинить. Очень любезно с вашей стороны, что вы беспокоитесь из-за таких пустяков. Входите!

Мы располагаемся в двух вращающихся креслах, и месье Сезетрантсенк (его имя) предлагает нам два виски и «Дюбоне´» от Чинзано (есть пепельницы для рекламы этой престижной марки из салона Жозефины Богарне), после чего он нам излагает подробности дела. Вчера вечером он занимался тем, что подписывал чеки (в минуту забытья или с усталости, как я полагаю), и его позвали на съёмочную площадку, чтобы устранить разногласие между режиссёром и звездой. В спешке он оставил свою ручку на столе. Когда он вернулся, предмет для успокоения кредиторов исчез. Утрата довольно ощутимая, ибо это была авторучка с прямой инжекцией, из литой платины и с колпачком из крупного бриллианта. Коллекционная вещица, которую ему подарил магараджа Лабаба в знак благодарности за шедевр кинематографа под названием: «Вырезанные кадры с Б.Б.».

В студии все бегают не переставая. Из временно сидящего персонала мы имеем директора студии, бухгалтера, режиссёра и секретаршу. Все они вне подозрений, как считает господин Сезетрантсенк[195], которого между собой называют 16–35. Но это мы ещё посмотрим…

— Как зовут твою актрису? — спрашиваю я у Берюрье.

— Вирджиния д'Ирондель.

Мы спрашиваем по её душу. Нам говорят, что она на съёмочной площадке. Мы просим разрешения туда зайти. Нам его дают.

Красный свет загорается как раз в ту минуту, когда мы предстаём перед «Б». Костюмерша стоит наготове, держа на указательном пальце дюжину плечиков с висящими на них платьями. Мы ожидаем в её зловредной компании. Но вот красная лампа гаснет, двери распахиваются, и мы входим в пекло, как Старая гвардия в Ватерлоо. Среди декораций времён Людовика Шестнадцатого Жозефина де Богарне возлежит в позе госпожи Рекамье, возле её ног расположился какой-то тип в шапке с султаном.

— Это Наполеон? — волнуется Толстяк, показывая на него. — Я думал, что он выглядел по-другому.

— Нет, это Баррас, — говорю я.

Он показывает мне свою соседку, любезную Вирджинию. Это миловидная брюнетка, пикантная, и, в самом деле, она обладает формами, о которых упомянул Берю, в тех самых местах, которые он описал. Она стоит, опершись на канапе Жозефины.

Мы представляемся. Она дарит нам чарующую улыбку и объясняет мне, что играет Гортензию, дочь Жозефины. Скромный как шансонье, поющий солдатские песни, Берю дёргает меня за рукав.

— Ты видишь, что они делают в кино? — говорит он мне. — Они дурачат публику, как хотят, потому что я точно знаю: у Наполеона никогда не было дочери, на него это не похоже!

— У него не было, но у Жозефины она была, когда они поженились. Она у неё появилась от генерала Богарне, её первого мужа.

Он смотрит снисходительно на актрису, которая играет Жозефину. Она не креолка, но гримёры не поскупились на Бронзин де Молине, чтобы придать ей мартиникового налёта.

— У этой бабы явно был вкус на генералов.

Затем, переключившись на свою соседку:

— Думаешь, настоящая Гортензия была соблазнительной?

— Да, Толстяк. До такой степени, что Наполеон натянул её живьём и сделал ей короеда.

— Свою падчерицу? — вскрикивает Тучный.

— Да, он не был конформистом в том, что касается соло на подвязках. Гортензию он выдал замуж за своего брата Луи, так что она была одновременно: его любовницей, его падчерицей, его свояченицей и матерью его первого ребёнка. И ты увидишь, как удивительна бывает судьба: несмотря на все извороты, позы в виде пожара в соседнем доме, календарные ухищрения (римские и республиканские) и накладные глотмюшеры с индикацией времени, ему не удавалось завести шпротов с Жозефиной, так что прежде чем подумать о разводе, он начал думать о том, чтобы сделать преемником ребёнка, которого ему родила Гортензия. Но ребёнок умер в младенческом возрасте. Гортензия родила других со своим мужем, и одному из них, Луи-Наполеону, суждено было стать однажды Наполеоном Третьим. Забавно, правда? Наполеон Первый рассчитывал на то, что она ему даст Наполеона Второго, а она ему принесла Наполеона Третьего. Ты видишь, Берю, какие чудеса может творить история!

Мой человек слегка смущён. Особенно на него действует наэлектризованная атмосфера съёмочной площадки. Он с любопытством смотрит на актрис и операторов и улыбается широкой улыбкой режиссёру, прикинутому под режиссёра: в чёрных очках, замшевой куртке, с видоискателем на шее.

— Нужен ещё один дубль! — вдруг решает звукооператор. — У меня был треск во время наезда.

Все согласны. Ставят в известность режиссёра, он тоже согласен. Нас удаляют из поля зрения. Тишина! Красный свет! Приготовились! Мотор! Есть! Кадр! Жозефина 84, дубль два! Начали!

Баррас с султанчиком подходит к дивану. Он преклоняет колено и лихорадочно обнимает ноги Жозефины.

— Мари-Роз, любимая! — говорит он.

В это время раздаётся громкий голос Берюрье:

— Рамсы попутал, приятель, её зовут Жозефина!

Шум голосов! Стоп! Чей-то голос спрашивает, что за м… испортил дубль. В сочных выражениях рахит с пилюлями «Пинк» сообщает подробность, которой я не знал, а именно то, что настоящее имя Жозефины было Мари-Роз[196].

Толстяк извиняется, хмурится, затем отпускает шутку, чтобы скрасить положение, тем временем оператор пользуется заминкой и ставит софит перед бедным пятисотником, который ни у кого ничего не просил.

— Мари-Роз, любимый парфюм для мужа, — выдаёт Его Вермотство![197]

Это вызывает смех у всех рабочих сцены, кроме двух, которые в качестве средства от лобковых вшей используют длинные серые перчатки. Всё начинается снова! Баррас сообщает Мари-Роз, что он намерен выдать её замуж за некоего мозгляка Наполеона. Она упирается, потому что у него не тот габарит, чтобы заниматься псовой охотой. Он настаивает, обещает продвижение по службе Бонапарту. У него будет двойное жалованье на Рождество, семейное пособие, сидячее место в дилижансах, гражданское, военное и вечное почитание, а ещё камин из оникса, на котором будут выгравированы его победы. И Жозефина сломлена. Она говорит «ОК» и зовёт свою дочку Гортензию, чтобы объявить ей, что теперь у неё будет папа родом из Аяччио. Малышка говорит, что погода корсится, и в это время звучит «Стоп» в связи с тем, что в камере больше не осталось плёнки.

Новая пауза. Я хочу поспрашивать малышку Вирджинию, но она должна оставаться в свете, над которым продолжает корпеть главный осветитель, ибо из возможных дублей бедняжке осталась только её собственная дублёнка.

— Продолжай! — просит Берюрье Ненасытный.

— Что продолжать, Волдырь?

— Просвещать меня о Наполеоне. Я ещё не видел его на площадке, но я намерен воткнуть ему пару ласковых со знанием дела, когда мы с ним столкнёмся.

— Хорошо, — подчиняюсь я. — Мы его оставили, когда он стал первым консулом. У него абсолютная власть, но ему этого мало. Он хочет обеспечить себе будущее. Он организует плебисцит, чтобы стать первым консулом пожизненно!

— А он гурман. Что такое лесбицит?

— Плебисцит — это референдум, Толстяк. И любящий народ, как всегда, отвечает «да» тремя с половиной миллионов голосов против восьмисот! Отныне он может себе позволить всё! Франция принадлежит ему. Но этого ему мало. Он обладает властью, теперь ему нужно величие. Два года спустя, в 1804 Сенат провозглашает его императором под маркой Наполеона Первого. Новый референдум даёт подтверждение этому назначению ещё большим количеством голосов, чем на первом. Маленький корсиканец без гроша в кармане достигает вершин. Голубь с острова Красоты превратился в орла с острыми когтями. Теперь он хочет Европу. Он жаждет побед. Бездействие для него равносильно отчаянию. Он уверяет, что место Бога его не интересует, ибо Он — по его выражению — на стороне больших батальонов! Он совершает глупости. Делает мерзкие поступки. Например, он даёт приказ выкрасть герцога Энгиенского, скрывавшегося в Бадене, где он, надо сказать, ни у кого ничего не просил. Его агенты[198] похищают герцога и привозят во Францию, где его и расстреливают в Венсенском замке.

— Отвратительно! — харкает Берю. — С такими манерами в наши дни народ уже поднял бы восстание.

— Без сомнений, — успокаиваю я его. — Но можешь не волноваться по этому пункту, Берю. Теперь мы живём в цивилизованном мире. Его коронация было чудом. Театр Шатле´! Оперетта Лопеса, которую всё же сочинил Гендель.

— Тишина! Красный свет!

— Идём отсюда, здесь душно, — говорит мне Берю.

И спешит к двери, которую ещё не успели запереть. Он цепляется ногой за провод мэна с насеста, который от неожиданности роняет своё удилище на голову Барраса. Слышится крик. Мы покидаем площадку под град ругательств.

— Идём в бар! — решаю я.

Здесь полно статистов, накрашенных для съёмки, с бумажными носовыми платками «Клинекс» под подбородками, чтобы не запачкать воротники. Мы просим Роже, симпатичного бармена, сделать нам две кока-колы по-деревенски, жюльенасского розлива, и я продолжаю повествование.

— Он отхватил Папу для церемонии, — говорю я Прожорливому. — Если Карлу Великому пришлось самому ехать к нему короноваться, этот заставил Верховного понтифика приехать в Париж по такому обстоятельству, как простого капеллана, и это даёт тебе представление о его гордыне. Он был порождением наспех сделанной революции, и он понял, что народ религиозен и что гражданские праздники не устраивают чернь. Тогда он решил возобновить отношения с Нашей Святой Матерью Церковью, и любезный Пий Седьмой освящает корону, которую Наполеон надел на себя сам, чтобы показать народу, что он её заслужил своими бицепсами. Горностаевое манто с золотыми пчёлами! Шлейф длиной двенадцать километров для Жозефины! Вся семья Бонапарта здесь в нарядах, в перьях, в золоте, в ярком свете, в шелках, в атласе, в наградах, в галунах, в кружевах, в украшениях, в званиях. Все они князья или герцоги. Его кореша — маршалы. Апофеоз! В этот день, Берю, Французская революция пришла к своей высшей точке. Отсечь голову королю — это просто, потому что этого хотел народ. Но воссоздать роскошь Капетингов с целым двором карьеристов — это прощальный букет! Из своей кареты из стекла и золота коротышка Бонапарт любуется Парижем, который устраивает ему овацию. И что же он говорит одному из своих братьев, который прибыл в Нотр-Дам? Фразу в корсиканском, как, впрочем, и в республиканском духе. Он шепчет с акцентом Кристиана Мери[199]: «Ну, что скажешь, Жозеф! Если бы наш отец видел нас!»

Толстяк вытирает слезу.

— Он явно был ещё тот пострел! И что он сделал, как только стал императором?

— То, что делают все диктаторы, моя прелесть: он отменил свободу! Я вспоминаю фразу из моего учебника, когда я был в старшем классе: «Лишь некоторые газеты, — говорилось там, — могли печатать то, что им разрешало правительство; собрания стали безмолвными и послушными»[200].

Я делаю знак Роже повторить наши согревающие напитки.

— И что, никто не пытался устроить ему праздник?

— Пытались. В 1804 году был заговор. Его должны были похитить между Парижем и Мальмезоном. В местечке вроде Пти-Кламара![201] Но такие шутки у нас проходят не часто! Авторами были Кадудаль и Пишегрю, и они потерпели полный провал. Первого казнили, а второй повесился на собственном галстуке!

— А кроме войн он что-нибудь сделал?

— Как раз ему надо отдать должное за то, что он нам дал, ибо он утвердил Гражданский кодекс. Он также основал лицеи, Счётную палату и учредил орден Почётного Легиона, которым наградили столько героев и которым успокоили столько неугомонных!

В эту минуту милейшая Вирджиния, она же Гортензия де Богарне, подходит к нам, чтобы потолковать о своей вчерашней пропаже. Она оставила изумительный медальон из чистого витчбонтза на своём туалетном столике, а сама вышла в свет юпитеров. Они как раз снимали крупным планом сцену прощания Гортензии, а вместе с ней и Жозефины в Мальмезоне в тот час, когда, став королевой Голландии благодаря замужеству с Луи и милости императора, она прощалась со своей невесткой-мамой.

Короче, когда она вернулась с площадки, украшение исчезло. Ключ от её комнаты был при ней, а дубликат у сторожа, который является честнейшим человеком (военная медаль, крест «За боевые заслуги» с пальмовыми ветвями в виде уток).

Я намечаю свой собственный план ведения боевых действий. Мы повесим какое-нибудь дорогое украшение на шею или на руку одной из актрис. Она покажет его всем, затем оставит в своей гримёрке. Мы же затаимся в соседней, но прежде проделаем дырку для наблюдения и будем ждать развития событий. Сказано — сделано. Мы отправляемся на поиски украшения, которое могло бы соблазнить клептомана. У меня как раз есть один приятель ювелир в Отей, он будет рад возможности одолжить мне что-нибудь интересное!

* * *

Как только мы выехали на набережную Сены в не очень романтичном месте Биланкура, где река перестаёт быть видом с открытки и становится частью промышленной зоны, Толстяк возвращается к теме об императоре. Наполеоновская эпопея будоражит его ум.

— Что мне нравится в этом мужике, — говорит он, — это его простота: какой-то чёрный шляпец, как будто пепельница в бистро, и серый сюртук, не скажешь, что он был падок на тряпки. Если уж на то пошло, он мог бы носить дорогие вещи и одеться в золото до самых трусов, не так ли?

— Ты прав, он мог себе это позволить. Но гардероб не входил в его амбиции. Он приступил к формированию в Булонском лагере элитной войсковой части, которая получит бессмертное имя «Великой армии». Он создаёт сильный флот, ибо император вынашивал грандиозный план — план захвата Англии.

— Ух ты! Вот молодец! — ликует Его Величество. Затем, после некоторой паузы: — И что же ему не понравилось в англичанах?

— То, что они были англичанами, Берю.

— Ну, разумеется, чего это я! И ему удалось?

— Нет. Почувствовав опасность, ростбифы по-быстрому вступили в союз с русскими и австрийцами. Тогда Наполеон покидает Булонь и на полном ходу переходит Францию и Германию во главе своих легионов. Он обрушивается на австрийцев, пока они ещё не успели соединиться с русскими, и нахлобучивает их в Ульме. Затем он продолжает свой победный марш и посылает Поповых в нокаут при Аустерлице без крика и шума.

— Вот падла! — приходит в экстаз Берюрье, который вдруг почувствовал себя в Коломбе на матче Франция — Европа.

Мы едем медленно в плотном скоплении машин. Проезжаем перед аренами Р. Т. Ф.[202] и замечаем чудесным образом г-на Наполеона Зитрона[203] за рулём его машины.

— Феномен Наполеона, — говорю я, узрев сходство неожиданно для себя, но не для Берю, — в его магнетическом воздействии на людей. Он — верх воинского романтизма. Солдаты его гвардии умирали с криком: «Да здравствует император!» Это ли не фанатизм, скажи?

— Ещё бы! — одобряет профофан.

— Надо сказать, он умел с ними говорить. После Аустерлица он сказал им: «Солдаты, я доволен вами! Когда вы произнесёте: „Я был под Аустерлицем“, вам ответят: „Вот это герой!“».

— Блин![204] — признаёт Толстяк.

— Вот-вот! Когда он ел свой суп в лагере, он называл своих гренадёров по имени.

— Он что, знал их имена?

— Ему их подсказывали.

— Ловко! Такое всегда срабатывает. Главное, это дать понять чуваку, что только о нём и думаешь. Тогда он считает, что он на виду, и лезет из кожи.

— Ты прекрасно понимаешь жизнь, мой Берю.

Мы останавливаемся перед моим приятелем, торговцем цветными металлами. Я рассказываю ему об чём, собственно, идёт спич, и он одалживает мне часы в виде броши из литого золота, инкрустированные регби и геморроем.

— Смотри, чтобы не стибрили, эта штучка стоит двести тысяч.

— Не волнуйся, у меня рысий глаз, — успокаиваю его я.

Берюрье с изумлением смотрит на часы, отличием которых является то, что у них циферблат абсолютно чистый.

— Оригинально, — признаёт он, — но непрактично, без бутылки не разберёшь, который час. Солнечные часы и то удобнее.

В надежде на покупателя, мой товарищ ювелир уверяет, что у каждого нормального человека сетчатка уже помнит географию циферблата, и в доказательство просит меня называть разное время, поворачивая стрелки.

— Слушайте, — говорит Толстяк, — это хорошо, но будет ещё лучше, если убрать и стрелки…

Потеряв надежду, мой приятель кладёт часы в футляр, и мы с ними отчаливаем.

— У него были ещё и другие победы! — подсказывает притворщик, едва втиснув свои двести двадцать фунтов в мою тачку.

— Были и другие: после Аустерлица была Йена, затем Фридланд и Ваграм…

— О, Зал Ваграм! — восхищается Толстая Морда.

Как всегда, Берю попадает не в струю, это один из его недостатков. Ты ему толкуешь про Груши´, а он кроет Блюхером.

— В 1811,— открываю ему я, — могущество Наполеона было просто фантастическим. Никогда Франция не была такой огромной, такой необъятной, как в этом году. И никогда уже она такой не будет. В ней насчитывалось сто тридцать департаментов! Наполеон был не только императором французов, но ещё и королём Италии. Его брат Жозеф был королём Испании, его брат Луи — королём Голландии, его брат Жером — королём Западной Германии.

— Не мечите, уже полный двор, — шутит Любезный.

— Поскольку он не мог, как я уже сказал, иметь ребёнка от этой бедной Жозефины, он с ней развёлся и женился на Марии-Луизе, дочери эрцгерцога Австрийского.

Берю хватает меня за руку.

— Тут не всё сходится в твоём деле, Сан-А.

— Вот как?

— Ты говоришь, что у него не могло быть короедов с Жозефиной, но ведь у неё уже был один от её первого мужа.

— Точно.

— Вывод: Наполеон был бесплодным. С ума сойти, сколько чуваков было с увядшими колокольчиками в Истории.

— У Наполеона был сын с этой жеманницей Марией-Луизой: король Рима!

— Король Рима, держи карман шире! Надо остерегаться австриячек, приятель. Вспомни про Марию-Антуанетту! Её Людовик Шестнадцатый не мог расписываться своей шариковой ручкой, и всё же она ему настрогала шпротов, сколько душа желала.

— Короче, — теряю я терпение, — он разводится с Жозефиной, женится на Марии-Луизе, и у него с ней рождается ребёнок. И этому ребёнку уже не суждено было править под именем Наполеона Второго. Этот ребёнок был предвестником беды! Начиная с его рождения, счастливая звезда Наполеона стала гаснуть. Он пошёл по наклонной плоскости. Неприятности начались в Испании. Этот гордый народ не захотел, чтобы Жозеф был их монархом, и вспыхнула герилья. Имперская армия, при всём её могуществе, ничего не могла сделать с партизанской войной. Впоследствии будет сказано, что Испания стала её могилой.

И, как верх неосмотрительности, Наполеон, возомнивший себя непобедимым, начинает кампанию в России. Всё идёт хорошо до Москвы. Но русские поджигают город. Приходит зима. Обоз не поступает. Великая армия вынуждена начать отступление, что толкнёт Виктора Гюго через несколько лет написать свои самые лучшие стихи.

— Ну и?.. — хрипит любитель захватывающих исторических эпизодов.

— Ну и империя приходит в упадок. Поражения следуют одно за другим. За три года весь барак развалится, Франция будет захвачена, империя разгромлена. Наполеон будет вынужден отречься, и союзники сошлют его на остров Эльбу.

— Это рядом с Корсикой?

— Да, Толстяк, и даже рядом с Францией. Ну, очень рядом, как ты это скоро увидишь. Должен тебе сказать, что до сих пор меня восхищало в Наполеоне его везение и его организаторские способности. Но, начиная с острова Эльбы, мне он уже интересен как человек. В этот период проявляется его истинное величие. До этого он трудился только ради своей славы и всё и потерял. Отныне же он творит Легенду.

Остановка — буфет. Мы снова в студии. Мы обговариваем операцию с Вирджинией. Наша подружка шепчется с одной начинающей актрисой, которая соглашается сыграть роль подставной овечки. Милая блондинка с курносым носом производит эффект с брошью. Как охотник, который приближается к жаворонку, пользуясь зеркалом.

Пока она сверкает перед всеми, мы втихую идём пропустить глоточек и посмаковать свиные шкварки.

С полным ртом, жирными губами, дробящими зубами, с шкварками на носу, ножом в руке, в забрызганном прикиде, окунув галстук в стакан красного вина, в шляпе в виде нимба, Толстяк брызжет на меня в упор:

— Слушай, папаша, так можно заснуть на ходу! Ты рожаешь свой остров Эльбу, или что?

Вот тиран! Прямо-таки Наполеон образования!

— Хорошо, сынок! Итак, мы в 1814. Потрёпанный Наполеон высаживается на острове Эльба. Место приятное для глаз, цветущее и, прямо скажем, средиземноморское. Уставший экс-император как будто трезвеет. Он намерен вести спокойную жизнь рантье и писать мемуары под солнышком, попивая кьянти. В конце концов, не была ли его судьба самой замечательной в истории? Но человек действия остаётся человеком действия. И вот понемногу машинное отделение этого великого человека, однажды остановившись, начинает набирать обороты. Рядом с ним старая гвардия из восьмисот верных солдат. Он проводит с ними манёвры, прокладывает дороги, возводит порты, строит корабли. Безмятежный остров Эльба гудит как улей, в котором императорские пчёлы собирают особый мёд!

Наполеон пишет жене, которая укрылась у своего папаши в Вене, чтобы она приехала к нему вместе со своим римским корольком. Но эта жеманная мерзавка даже не отвечает на его письма! Эта недостойная супруга уже успела стать любовницей одного австрийца, генерала Нейперга, этакого мордоворота. Она поменяла своего белого коня на кривого (ибо Нейперг выглядел, как корсар, со своей чёрной повязкой на глазу). Молчанка со стороны жены доводит Наполеона до отчаяния. Однажды утром он вбегает в комнату своей матери, которая не оставляла его одного в ссылке.

«Маман! — говорит он ей. — Мне не терпится вернуться во Францию, в общем, сделать come-back. Я понимаю, что это безумие, и если меня ждёт неудача, всё будет потеряно! Что вы на это скажете?»

И тогда спокойная, мудрая Летиция Буонапарте, та, которая никогда не горячилась и которая всё время повторяла во время императорской эпопеи «Лишь бы всьо било карашо», госпожа Мать, одним словом, ответила просто и с величием, от которого у меня наворачиваются слёзы: «Сын мой, поступайте так, как велит ваша судьба!»

Наполеон так и поступил. Он тайно поднялся на борт корабля, который — о, знамение, — назывался «Переменчивый», и поплыл во Францию в компании своих солдат, пьяных от радости, которых он наградил орденом Почётного Легиона авансом.

Милая Валерия-Гортензия входит в бар и приближается к нашему столику.

— Идите, — говорит она, — моя подружка сейчас положит брошь в своей гримерке.

Мы бросаемся в гримерную нашей милой Валерии. Над её зеркалом я проделываю симпатичную дырку. Брошь оказывается как раз напротив, на столике для грима. Теперь надо пошире распахнуть свои форточки, если я не хочу влететь на двести тысяч франков невозместимых накладных расходов под рёбра.

— Дальше! — требует Берю, в то время как я устремил взгляд в отверстие.

— Не шуми, кретин, ты всё испортишь.

— Мы будем говорить шёпотом, и вообще, плевать я хотел на их побрякушки!

— Перед тем как продолжить, — сдаюсь я, — ты должен знать, что после падения императора роялисты скоро вернулись из своего изгнания во главе с графом Прованским, иначе говоря, с Людовиком Восемнадцатым. Брат Людовика Шестнадцатого успел постареть и располнеть за границей. И вот этот жирный пузатый подагрик делает Реставрацию… Не блеск.

Берю смеётся.

— Если у него был мамон, как ты говоришь, неудивительно, что он пошёл в ресторацию!

— Браво, Толстяк! Ты мне об этом черканёшь на клочке бумаги, я где-нибудь вставлю. Этот Людовик Восемнадцатый и его свита не вызвали восторга. Французы поживились добром аристократов во время революции, и им не хотелось его возвращать. К тому же офицеры наполеоновской армии были заменены роялистами, и это не нравилось солдатам.

Напо знал об этом, когда садился на корабль, и он принимал во внимание непопулярность своего преемника. Он высадился в Заливе-Жуац. Памятная табличка знаменует это событие, и загорелые туристы любят её, потому что они садятся на неё сверху, чтобы мазать себя кремом. В общем, жизнь продолжается.

Начинается самый сложный период его блестящей карьеры. Наполеон знает, что Прованс роялистский, и чтобы обойти его, он идёт через Альпы. С палкой в руке, он идёт со своими 1100 солдатами[205] через ущелья, где он ожидает нападения с минуты на минуту. Но в деревнях, которые он проходит, вместо того, чтобы преградить ему путь, его встречают ликованием. Он проходит двести километров без малейшего сопротивления на своём пути; но вот и Гренобль с армией, которая должна была уничтожить шествие. Что же будет?! Они встречаются в проходе Лафрей. Решающая минута. Могильная тишина! Представляешь, Толстяк?

— Йе! — отвечает на английский манер он с пересохшим ртом.

— Наполеон выходит вперёд. Он идёт один, сюртук нараспашку. И он говорит: «Если есть среди вас хоть один, кто хочет убить своего Императора, я готов!»

— И они выстрелили? — с трудом выговаривает Чудовищный.

— Нет. Они повесили киверы на дула своих ружей и закричали: «Да здравствует Император!» Это была победа. Впоследствии Наполеон скажет: «До Гренобля я был авантюристом, начиная с этого города, я вновь стал сувереном».

Его шествие продолжается всё более и более триумфально. Те, кто должны были его остановить — как маршал Ней, — присоединились к нему. Он вступает в Париж в неописуемом апофеозе. Шатобриан напишет об этом подвиге: «Этот человек один завоевал всю Францию».

— А кабатчик? — шепчет Берю.

— Какой кабатчик?

— Ресторатор, Людовик Восемнадцатый?

— О, этот быстренько вернулся туда, где ныкался раньше.

— Он, наверное, содержал любовницу, — ухмыляется Толстяк. — Он держал свой походный саквояж под кроватью!

— Возможно. Кстати, новое правление Наполеона будет продолжаться всего сто дней. Но какие сто дней! Европу Наполеон достал до такой степени, что она по-быстрому объединилась, чтобы остановить его. С Людовиком Восемнадцатым она успела расслабиться. Она думала, что при этом жирном подагрике можно будет биться только за карточным столом. Когда же контору занял Наполеон, неприятности были гарантированы. «О нет, Лизетт!» И пришлось мобилизоваться со всех ног: англичане, пруссаки, австрийцы, русские! И наступил разгром в Ватерлоо. Старая Гвардия погибает. Никто не ушёл живым. Камброн выкрикнул своё бессмертное слово[206], и солдаты наполеоновской гвардии умерли с криками: «Да здравствует Император!» Это был верх мужества и чести, верх фанатизма и преданности, верх преклонения. Наполеон разбит, повержен! Для него всё кончено.

Он решил сдаться на милость англичанам, этим вечным противникам, от которых он ожидал рыцарского поступка. Утопист! Если бы Англия была рыцарской, она бы не была Англией. Как же они натянули бедного Напо! Недолго думая, ростбифы отправили его на остров Святой Елены.

— Кстати, — перебивает Бугай, — я даже не знаю, где он находится.

— Этот остров находится почти на юге Африки в Атлантическом океане. На этот раз у орла не было таких больших крыльев, чтобы вернуться. Оставив позади себя живописные утёсы Аяччио, он кончил в тёмных кратерах этого вулканического острова под охраной мрачного английского тюремщика, который устроил ему нелёгкую жизнь, унижал его, подвергал цензуре и не давал вздохнуть. Родившись на острове, как по классическому замыслу, он умирает на острове после того, как повластвовал над миром и погубил сотни тысяч человек!

— Он там долго пробыл?

— Шесть лет. Он заболел раком, от него не выздоравливают!

— Отсюда вывод, — выводит Берю, — если бы он остался на Корсике, Нессенс его бы вылечил!

Я делаю ему знак умолкнуть. В соседней гримёрке только что отворилась дверь. Какой-то силуэт подходит к гримёрному столику, на котором поблескивает брошь моего приятеля.

— Клюёт? — спрашивает Бугай, еле дыша.

— Погоди…

Кто-то протягивает руку. Хватает брошь.

— Давай, жми! — командую я.

Мой дог (бордосский) срывается в коридор. Слышны крики, треск одежды, хрящевой удар с печатью Берюрье. Я вхожу в соседнюю комнату и вижу в отключке Наполеона, конвульсивно сжимающего украшение в своей руке. Берю разминает фаланги, фыркая носом.

— Смотри, — говорит он грустно. — Император тырил цацки. Не случайно ему эта роль досталась, вот уж точно!

* * *

Мы находимся в кабинете киностудии. Как и положено, продюсер клеймит позором поступок блестящего актёра Эвариста Некро. Просто недостойно позволять себе такие слабости, когда тебе выпала честь играть Наполеона, начиная от осады Тулона до Святой Елены.

С виноватым видом вор, пардон, клептоман (ибо в приличном обществе не бывает воров) просит прощения и обещает вернуть похищенное. Мы просим его объяснить причину его преступления, пардон, его мании (ибо в приличном обществе не бывает преступлений). И он признаётся. У него просто страсть обставлять свою квартиру в стиле ампир. Он коллекционирует предметы наполеоновской эпохи, в общем, он принимает себя за Наполеона, и у себя дома он, похоже, находится в компании со знаменитыми призраками, диктует воззвания воображаемой секретарше, разводится с Жозефиной, склоняется над колыбелью короля Рима, командует Аустерлицем и сочиняет устав «Комеди Франсез», как это делал император в объятой пламенем Москве. Его увлечение обходится ему дорого. Поэтому он вынужден тырить вещи, которые запали ему в душу. Он обещает вернуть украшение и авторучку и сходить к психоаналитику. Что ещё от него можно требовать?

Продюсер тепло благодарит нас и протягивает нам чек, предназначенный для оплаты полицейских услуг, при этом он просит не обналичивать его до конца недели.

Мы благодарим его и уходим, довольные тем, что так ловко справились с делом.

— Я знал, что это дело выеденного яйца не стоило, — говорит Толстяк, — но я буду о нём вспоминать, Сан-А. Я столько узнал о Наполеоне, да ещё и схватил его за шкирку, такое не каждый день случается.

Пока я рулю в сторону Парижа, он спрашивает:

— Ты мне всё рассказал о нём, ты уверен?

— О нет, конечно же! — отвечаю я. — Про Наполеона просто невозможно всё рассказать. Обычно о нём говорят слишком много, и всё же недостаточно! Если хочешь мою личную точку зрения, он был не такой исключительной личностью, как о нём говорят. Он был дитя обстоятельств. Сквозь его сочинения я не почувствовал глубокого ума. Его стиль был плоским и бедным, над его любовными письмами посмеялась бы домработница, и разве что его распорядок дня был на уровне с этим персонажем. Что меня трогает в нём, это его мученичество. Я считаю, что этот бедняга, уничтоженный и подтачиваемый раком, который умирал на краю света посреди английских надсмотрщиков, достоин интереса. Эта смерть его возвеличила больше, чем если бы он умер на поле боя или во славе своего двора. Доказательством служит то, что память о нём, вместо того чтобы угаснуть, продолжает жить в сердцах людей. Весь мир почувствовал огромную утрату, когда не стало этого необычного человека. Был создан культ этой личности, и когда через двадцать лет были репатриированы его останки, вся Франция шла рядом с кортежем и кричала: «Да здравствует Наполеон!»

— У них что, крыша съехала? Он же умер! — объективно замечает Бесчувственный.

— Наполеон умер, но Наполеон Третей готовился к празднику, Толстяк. Гроб его славного дядюшки был для него самой лучшей рекламой… Закончим с Наполеоном Бонапартом. Есть две оценки для государственного человека: в национальном плане и в человеческом. Совершенно очевидно, что он принёс славу Франции, но я скажу только то, что мне диктует моё сердце, а оно говорит, что за всё своё правление он превратил Францию в казарму, и после его второго отречения наша страна была обескровлена, разорена, захвачена. Так что, Берю, я повторю прекрасные слова, которые произнёс Тьер, первый президент Третьей республики, которые надо начертать на фасадах школ: «Никогда не отдавайте Родину одному человеку, каким бы ни был этот человек и какими бы ни были обстоятельства».

— Барабаны, молчать! — ставит точку Берюрье, поднимая боковое стекло.

Дополнительный материал:

Оплошность старого гвардейца Берюрье

Ядра сыпались градом. Залпы раздавались один за другим. Наполеон уверял Сульта в том, что Веллингтон был плохим генералом, а англичане были плохими солдатами. Как бы то ни было, эти подлецы дрались как черти! Их генерал дал им приказ стоять насмерть и дожидаться пруссаков. Оригинальный способ проводить время! Генералы всегда с лёгкостью предлагают развлечение подобного рода, ибо сами находятся вне досягаемости на пригорке (всегда бывает по одному пригорку вдали от поля битвы для того, чтобы генералы могли спокойно играть свои партии). Это то, о чём думал старый гвардеец Берюрье, в который раз заряжая своё ружьё. Этот Берюрье был здоровым как чёрт, и его также называли Бездонной Бочкой, Любезником (у него были рыжие усы), Пан-Пан-в-Тюльпан (ибо он всегда целился в сердце, чтобы не повредить лица, как учил его бывший командующий, генерал Ней). Но ему уже начали приедаться мясорубки вообще, и Ватерлоо в частности.

Вокруг него его товарищи, сражённые ядрами, падали замертво с криками: «Да здравствует император!»

Видя, как они агонизируют, Берюрье удивлялся их крепкому здоровью, что было его личным образом мысли!

Рядом с ним генерал Камброн отдавал команды руками и голосом, чтобы поддержать дух Старой Гвардии:

— Огонь!.. Заряжай!.. Целься!.. Огонь!..

«Он уже повторяется», — думал старый гвардеец, продолжая исполнять команды.

Он встретился глазами с глазами Камброна.

— Мне кажется, мой генерал, — прошептал он, — в том, что касается победы, будет лучше, если мы ей оставим свой адрес и вернёмся домой, потому что победой что-то не пахнет!

— Стреляй, дурак! — проорал Камброн. — Ты что, не видишь, они слабеют!

— Может быть, они и слабеют, но мы дохнем, — ответил Берюрье, он же Бездонная Бочка, он же Любезник, он же Пан-Пан-в-Тюльпан, беря ружьё на изготовку.

Он выстрелил и почувствовал скромное удовлетворение оттого, что одним англичанином стало меньше.

— Надо держаться! — крикнул Камброн. — Груши на подходе, он скоро будет. Приказ императора: стоять насмерть и ждать!

— Мне кажется, он где-то собирает маргаритки, мой генерал, или же он попал в пробку.

— Вот он! — крикнул Камброн, показывая на извивающуюся чудовищную пёструю гусеницу на горизонте.

Эта новость придала духу оставшимся в живых. Те, кто ещё был в силах, снова зарядили свои ружья. Все, кроме Берюрье. Он всматривался своими острыми глазами в сторону быстро приближавшейся армии. Минуту спустя он похлопал по эполету Камброна (среди битвы поневоле становишься фамильярным).

— Мой генерал, — сказал он, — мне кажется, вы смотрите в подзорную трубу не с того конца. Это не французские солдаты!

— Что ты мелешь, идиот? — заорал Камброн, который не стеснялся в выражениях.

И он приставил к глазу тонкий конец трубы.

— Эти ребятишки — пруссаки, хоть живот выверни! — безапелляционно заявил Берюрье.

Камброн вынужден был признать очевидность его слов. От отчаяния он выронил из рук свою подзорную трубу.

— Точно, — вздохнул он. — Это не Груши…

— Короче, нам это обойдётся дороже, — посетовал гвардеец.

Старая гвардия застыла в оцепенении. Ужас иногда вызывает окаменелость у героев даже в самый пик их героизма.

— Да стреляйте же, в б… м…! — заорал Камброн (даже не поставив многоточий).

Залпы возобновились. Англичане стреляли всё чаще, а пруссаки приближались всё быстрее. И тогда Веллингтон взял свой рупор.

— Господа французы, сдавайтесь! — предложил он.

— Он над нами издевается! — проворчал Камброн. — Мой рупор! Дайте мне мой рупор, я ему скажу пару ласковых!

На самом деле его прихватил гвардеец Берюрье и неловко держал его у себя за спиной.

— Послушайте, мой генерал, — пробормотал он, — может быть, нам всё-таки сдаться?

— И не думай, несчастный!

— Смотрите, нас осталось всего двести, и мы все здесь ляжем!

— А клятва Марсова поля?! — взорвался Камброн[207].

— Согласен, но Старая Гвардия практически уничтожена, у нас больше не осталось надежды. Если и те, кто ещё жив, умрут здесь, это ничего не изменит! И ведь кому-то надо выжить, чтобы рассказать об этом грядущему!

Камброн был поражён точностью его аргумента.

— Хорошо, — сказал он, — ты прав, давай сюда мой рупор.

Обрадовавшись, Берюрье поспешил к нему. Но он был неловким человеком, и когда собрался протянуть генералу его рабочий инструмент, то споткнулся о своё ружьё и его штык вонзился в задницу Камброна, отчего тот выкрикнул: «Merde!», самое звучное ругательство в нашей истории, ибо, услышав его, англичане решили, что это был ответ на их предложение. Их стрельба накрыла всех ливнем!

Так погиб Берюрье, он же Бездонная Бочка, он же Любезник, он же Пан-Пан-в-Тюльпан!

Так погибла Старая Гвардия, основание империи! Погибла? Нет, не совсем, ибо Камброн умер двадцать семь лет спустя в возрасте семидесяти двух лет, что не так уж плохо для генерала!

(Отрывок из книги Брио-Шато «Прогулки по наполеоновским полям»)

Проверочные вопросы к третьей части:

1. У Анны Австрийской существовал тайный брак. С кем?

— С Мазарини-Кюрасао!

2. Назови мне главные имена, которые отметили великий век.

— Карлик Пьераль со своими цыплятами! Ещё был Дальбан со своими фортификациями. И ещё Альдбер[208], министр, который был чересчур экономным. Из писателей были Босселе, Кориуэль, Буало-Нарсежак, Ля Расин и Сен-Сименон.

3. Как звали двух жён Людовика Четырнадцатого?

— Первую звали Испанкой, а в молодости мадемуазель Линфанта, как там её по имени… Что касается второй, я думаю, что это была маркиза де Севинье.

4. А как звали его самую знаменитую любовницу?

— Маркиза де Трубадур.

5. Что сделал маркиз де Лафайет?

— Открыл торговую галерею.

6. В котором году был гильотинирован Людовик Шестнадцатый?

— Ты же сам сказал, что не в восемьдесят девятом, что ты от меня хочешь?

7. Кем был Наполеон Бонапарт до переворота 18 брюмера?

— Корсиканцем.

8. Назови мне три наполеоновские победы.

— Авеню Йены, вокзал Аустерлитц и улица Риволи.

9. Где высадился император по возвращении с острова Эльба?

— На набережной в Ницце!

Четвёртая и (временно) последняя часть

(Начиная с того, кого мы знаем, и кончая тем, о ком вы думаете)

Шестнадцатый урок:

Людовик XVIII. Карл X. Луи-Филипп I. Вторая республика. Вторая империя

У нас в доме большой шалман.

Фелиси в минуту слабости пригласила чету Берюрье на кускус[209]. Маман — просто кудесница кулинарии. Стоит сводить её в какой-нибудь ресторан, и она вам воспроизведёт любое национальное или региональное блюдо, как будто она его готовила всю жизнь.

В общем, дар!

В условленный час Толстяк дает знать о своём появлении, играя «Мои ботинки уже промокли» клаксоном своего дилижанса.

Я иду открывать. Его Величество похож на короля Фарука в тот период, когда он питался в Египте. На голове у него феска, и он надел очки от солнца, несмотря на сумеречный час. Его слониха также надела феску. Прекрасная пара, дети мои! Так и хочется шлёпнуть им по фейске. Берта купила букетик фиалок для маман, а Берюрье держит в руке флакон кьянти, ибо эти люди искушенные по жизни, в том, что касается знания этикета, им его не занимать!

Без лишних церемоний Бугай объявляет, что он голодный как волк и что он обожает кускус. Надеюсь, что маман его приготовила в большом количестве. Для наших гостей потребуется порция, как для работников физического труда.

Когда мы их принимаем у себя дома, жратву приходится готовить в баке для кипячения белья. Кушанья в тарелочках — это не для них. Так, не более чем заморить червячка (в прямом смысле этого слова).

Следуют объятия и приветствия. Берта надела платье из набивного шёлка (она это любит), на котором изображён китайский пейзаж с носильщиками-кули, пагодами, розовыми фламинго, рисовыми полями, великой стеной и голубыми лотосами. Не хватает только Мао Цзэдуна!

Что касается Толстяка, он в голубом двубортном костюме (вернее, он когда-то им был, ибо Берю располнел с 1939 года, и его прикид, как и наши рабочие, не может свести концы с концами).

Фелиси извиняется. Она не может бросить кухню. Если не перемешивать крупу всё время в кускуснице, она склеивается снизу, а сверху принимает консистенцию мелкого песка. Берта говорит, что пойдёт ей помочь. Если только у маман найдётся для неё фартук, чтобы прикрыть её красивое азиатское платье… У маман он есть. Этот фартук не может объять Берту, но он ей прикрывает самое ценное: передок.

— Можно пропустить по глоточку кьянти, пока готовится жратва, — предлагает Берюрье.

Я чувствую, что он снова нетерпеливо топчется своими ботиночками сорок пятого размера. Придётся опять жевать историческую резину. К счастью, она тянется, ребята, а то у меня уже такое ощущение, что на мне фригийский колпак и у меня ноги Людовика Пятнадцатого, бурбонский нос и всем известный тик, который заключается в том, чтобы сунуть руку под жилет (кажется, Наполеон делал это, чтобы погреть желудок, где завёлся краб, который его и унёс).

В самом деле, долго ждать не пришлось. Как только мы оказались в гостиной, Бугай начинает канючить. Я стал для него автором исторического сериала. «Бегство в следующем номере!» — как сказал бы Людовик Шестнадцатый по возвращении из Варенны.

Я открываю заветную бутылку. Я люблю кьянти, это вино напоминает его родную Италию. Оно лёгкое, пенистое, радостное и красиво упаковано.

— В общем, так, дружок, — говорю я Брату-Дезанто-мюр-из-Полиции[210], — я тебе расскажу до конца, но по-другому. До Наполеона Первого включительно монархи, которые сменяли один другого в нашей стране, принадлежат истории. Их изваяли в мраморе или бронзе. Можно сколько угодно ходить мимо их статуй: они уже не сдвинутся с места. Но начиная с Наполеона Первого до Третьей республики они понемногу теряют плотность: они всё ближе к нам, понимаешь? История ещё не остыла. И как доказательство, ты мне сам сказал, что дед твоего деда служил при Людовике Восемнадцатом. Что можно рассказать о мужиках, которых знал отец твоего прадеда?

— Действительно, — хмурится Неулыбчивый, чувствуя скорый конец его любимого развлечения.

— Так что, начиная с Третьей республики, — продолжаю я, — можно ли называть историей череду событий, когда одной небольшой иллюстрации было достаточно для историографа? Вряд ли. Мы покидаем Мишле[211] и встречаем Кармен Тесье[212], а вместо исторического словаря Лярусс нам вполне достаточно семейного альбома. С того дня, как начали фотографировать знаменитых людей, они перестали быть Легендой, ибо они похожи на вашего двоюродного брата, вашего парикмахера или на вашу даму, которая вам делает междуножные ножны. Если бы Нисефор Ньепс[213] жил тридцатью годами раньше, я держу пари на что угодно, что Наполеон Первый не был бы таким великим. Но когда есть такие официальные фотографы, как Давид, Берне и Прюдон, можно обойтись без учебников. У вас уже всё есть. Эти господа вам дают свой талант и свою поэзию. Тем, кто попал под обстрел их квадратного ящика, уже не на что рассчитывать. Светочувствительная пластинка, это хорошо для Бардо, а не для Эдуарда Эррио[214]. Разве что цветное фото. Если у тебя есть красивая униформа, ты ещё можешь выкарабкаться; но посмотри на президентов республик в чёрно-белом исполнении — впечатление, будто ты разглядываешь пингвинов. Марианна выглядит так, будто она из комиксов «Зиг и Пюс»![215] Погоди, я сейчас принесу шикарный альбом и буду тебе иллюстрировать последнюю часть цветными снимками.

Я оставляю Толстяка одного и ухожу за альбомом с множеством иллюстраций, страницы которого стали мягкими, хотя они и из лощёной бумаги, столько их листали.

Когда я появляюсь вновь, Толстяк уже снял галстук, пиджак, правую туфлю и поставил свой стакан кьянти. Я замечаю, что уровень жидкости в бутылке заметно снизился. Меня не сильно удивит, если он отпил из горла!

— Ты только не стесняйся, — говорю я, — если тебе жарко, можешь снять трусы.

Он говорит, что всё хорошо и что не надо переживать из-за него. Мы садимся рядышком за столом, и я раскрываю свою волшебную книгу.

— Начнём с Реставрации. Перед тобой Людовик Восемнадцатый, которого нам предложили из-за границы.

Мой Доблестный смотрит на младшего брата Людовика Шестнадцатого весьма критическим взором.

— И вот этот был королём Франции?! — восклицает он. — Французы, наверное, выбрали этот мешок с жиром, чтобы не сажать на трон какого-нибудь Даладье![216] Тоже мне, монарх! Он мне напоминает понос, который на меня нападал в детстве.

— Тебя всегда влечёт к высокому искусству, как я вижу, — иронизирую я.

— Всегда, — задумчиво отвечает Берюрье.

Затем, наклонившись к портрету Людовика Восемнадцатого, изображающему короля в кабинете в Тюильри:

— У него была рожа как для рекламы слабительных пилюль, ты не находишь? С такой физиономией и с его ревматизмом он, наверное, был таким же популярным, как экзема, скажи?

— Почти, — соглашаюсь я. — Он прибыл, как тогда выражались, на иностранных фургонах, вот это в основном и было не по нутру нашим предкам.

— А ведь то, что ты сказал, так оно и есть, — посерьёзнев, замечает Сведущий.

— Что я сказал?

— В том разрезе, что начиная с него, История подходит к нам всё ближе. Ты только что сказал, что на наших предках уже был запашок нашего времени.

— Возвращение Бурбонов Франции навязали, — продолжает досточтимый Сан-Антонио, человек, заменяющий сливочное масло, Мишле, Октава Обри[217] и мужей, находящихся в командировках. — Но ты сам знаешь, что у нас не любят людей, которых нам навязали.

— Как налоги, которыми нас обложили, — вставляет Берю.

— В конечном счёте, — упорно продолжаю я, — этот король был неплохим малым. У него была не очень весёлая жизнь в изгнании. Он был нездоров и вернулся на двух костылях в другую Францию. Но он пришёл некстати. Все аристократы, которые по возвращении at home обнаруживали, что в их койках с балдахином дрыхнут фермеры, воспринимали это негативно и хотели вернуть своё добро. Толстячок Людовик не мог себе позволить роскошь быть либеральным. И тогда началось то, что назвали Белым террором.

— Это же фильм Альфреда Гонококка!

— Это было ещё ужаснее, чем фильм Альфреда Хичкока, чувак! Сведение счётов вновь залило кровью бедную, истерзанную Францию. Маршал Ней был обвинён в государственной измене и казнён за то, что помог императору, вместо того чтобы остановить его возвращение с острова Эльба.

— Если бы это было сегодня, он бы выкарабкался, — уверяет Берюрье, тонкий социолог, когда приложит усердие. Затем, бесцеремонно постукивая пальцем по лицу Людовика Восемнадцатого: — Про толстяка ты всё сказал, можно перевернуть страницу?

— Погоди, надо ещё отметить, что он дал французам Хартию, или Конституцию, которая из монархии сделала конституционную монархию.

— Давай без заковырок, я не специалист, — рубит Бугай.

Его физиономия загорается интересом.

— И разумеется, бубенчики месье тоже были безработными, как у его братца Людовика Шестнадцатого?

— Вовсе нет. Он вёл себя в постели достойно.

— Не может быть! С такой вывеской, чтобы ублажить свою половину, он, наверное, устраивал ей большой трюк, не так ли?

— Я полагаю, у него были свои методы. Его титулованная любовница, мадам Дюкайла, водила его за нос.

— Уж лучше бы она его ухватила за него, так она хоть что-то почувствовала бы.

— Что касается этой дамы, позволь мне рассказать тебе один курьёзный случай…

— Валяй, там посмотрим, — разрешает не без осторожности мой товарищ.

— Её звали Зоэ… Однажды один министр зашёл в рабочий кабинет короля в то время, когда Людовик Восемнадцатый ждал любовницу. «Это ты, Зоэ?» — спросил суверен. Он сильно смутился, когда понял, что совершил оплошность. Министр (мне кажется, это был Деказ) рассказал о своём злоключении во дворце, и его прозвали Робинзон.

— С чего это?

— Потому что его приняли за Зоэ.

— И что из этого?

Какой же он тормоз! Я понимаю, что этот каламбур не принёс его автору ордена Почётного Легиона, но всё же…

— Робинзон потому, — проявляю я терпение, — что его приняли за Зоэ! Робинзон Крузоэ[218]. Допёр?

— Я не хотел поверить в эту игру слов, — ни в грош не ставит мой друг. — Не фонтан! Видно, что они ещё не читали Сан-Антонио в то время!

Я делаю поклон в знак признательности.

— И ещё одна деталь о Людовике Восемнадцатом — умер в 1824.

Берюрье даёт самый неожиданный из ответов, самый терпящий возражений из не терпящих:

— Это его право, — говорит он просто.

И мы переходим к Карлу Десятому простым магическим поворотом страницы.

— Вот, представляю тебе его величество Карла Десятого!

— Красивый мужик, — даёт оценку Берюрье, пуская слюни на конный портрет, — ты уверен, что он был братишкой того самого?

— Ну да. Тебя удивляет?

— Не без того. У Людовика Восемнадцатого силуэт, как у бочки, и рожа переваренной телятины, тогда как у этого — о какая статность! Какая элегантность! Голова, может быть, слишком длинная, как у его коня! Смотри, какие стройные ноги, уши торчат, ноздри фыркают и длинный хвост с султаном!

— Ты о ком говоришь?

— О лошади, конечно! Художник её, может быть, и срисовал с Пигасо, заметь, но животное красивое, можешь быть спокоен, детишкам этой кобылы не приходится тянуть телегу с навозом. Они у Антуана или в огороде месье Буссака![219]

С довольным видом Бугай наливает нам новую порцию кьянти.

— Я не удивлюсь, если этот Карл Пятый был хорошим королём, — считает он.

— Карл Десятый, ты, знаток!

— Пардон, с этими номерами можно запутаться. Понимаешь, Сан-А, если бы я был монархом, я бы не позволил, чтобы мне нацепили номер, как беговой лошади. Когда ты видишь список участников, как мы сейчас, это напоминает гонку «Тур-де-Франс». Я себе представляю этих монархов в цветных майках, маленьких кепках и с рюкзаком для провизии на спине. Хочется крикнуть: «Генрих Четвёртый, давай, ты их обходишь!» Или: «Людовик Шестнадцатый, пригни голову, ты же гонщик!» Или: «Франциск Первый, смени скорость, они у тебя на хвосте!» Скажи, насколько было бы красочнее, если бы они выстроились на стартовой линии. Впереди Людовик Четырнадцатый со своими патлами до самых педалей и в жёлтой майке Короля-Солнце, а? А Генрих Третий, который уже увлекался педалями в своё время! И Наполеон, который брал гору как король! Всё равно что Фаусто Коппи[220] в истории, в явном отрыве на альпийском участке!

Мой толстый Берю загорается, задыхается, пьёт, чтобы затушить пожар чувств. И продолжает:

— Было бы проще преподавать историю детям в таких условиях. В сопровождении у тебя были бы герцог де Гиз с велосипедными шинами в руках и Папа Пий Седьмой, который чистил бы императорскую корону во время гонок! Не считая рекламного фургона с крестоносцами, дурнирами и всяким прочим! У детей лучше бы отложилось в памяти, и им не пришлось бы маяться над скучными учебниками.

— Нужно предложить твой проект кому следует, — советую я.

Он обмахивает ряху.

— Но я всё говорю и говорю, давай что-нибудь про Карла Десятого!

— Для начала кое-что любопытное из рубрики происшествий. У него было два сына: герцог Ангулемский и герцог Беррийский. Первый женился на Марии-Терезе Французской, дочери Людовика Шестнадцатого, то есть на своей двоюродной сестре, и он не мог иметь детей.

Пухлый снова ревёт:

— Вот вам ещё один, у которого был букетик ландышей в футляре! Нет, ну эта королевская семья, приятель, это какой-то парад моллюсков! У них вместо штыка было заварное тесто!

Я продолжаю, повысив тон, чтобы заставить его замолчать:

— Второй, герцог Беррийский, был, таким образом, последним из Бурбонов, способным продолжить род, потому что у Людовика Тринадцатого не было детей, ты успеваешь за гидом?

— Давай, давай, я весь во внимательности!

— В 1820 один шорник по имени Лувель убивает герцога Беррийского перед оперным театром. Он хотел покончить с родом Бурбонов. Но его замысел не удался.

— Почему? Герцог не умер?

— Умер, Толстяк. Он испустил дух в фойе оперного театра в присутствии всей королевской семьи, то есть прекрасная смерть, надо сказать. Вот только через некоторое время герцогиня Беррийская родила сына: герцога Бордосского, которого называли дитём чуда…

— И этот герцог Бордосский был как две капли похож на своего отца! — напевает Неисправимый. — В самом деле, убийце не повезло.

— Карл Десятый правил всего шесть лет. Он был монархистом старой закваски. У него были методы до восемьдесят девятого года, и он даже не помнил о том, что была революция! Он установил такие законы, как, например, закон о святотатстве (тот, кто оскорбительно высказывался о причастии, карался смертной казнью), а также закон о прессе (запрещавший говорить неуважительно о правительстве).

— Когда понимаешь, что всё это происходило в прошлом веке, — возмущается Берю, — разум мутится.

— Вот у французов и помутился разум. В связи с чем произошла революция 1830-го. В течение трёх дней в Париже махались по-чёрному. Эти дни потом стали называть «Тремя славными». Вновь Карлу Десятому пришлось собрать свой чемоданчик-для-ссылок и вернуться в Англию. А ведь несколько веков назад короли Англии объявляли себя королями Франции! О, у них отпало желание притязать на корону. Потому что она превратилась в колпак кондитера из золотистой бумаги, который мог сдуть с головы малейший сквозняк. Так что Карл Десятый вновь уезжает в бритишскую цитадель. И шесть лет спустя там умирает. Но за время его краткого правления произошли две важные вещи совершенно разного плана: появился стиль Карла Десятого в мебели (светлое дерево, романтичные формы) и началась война в Алжире.

— Ты не шутишь?! — восклицает Берю.

— Да нет, мой Пончик, некоторые считают, что война в Алжире началась в 1954 году, какая узость мышления! Если точно, она началась 25 мая 1830. Конечно, было некоторое затишье в этом промежутке времени, но разве непонятно, что это было продолжением той же войны. Должен сказать, что она началась довольно странно, вяло, из-за какой-то тёмной коммерческой сделки между торговцами из Либурна и деем Алжира. Последнего обставили, и он наехал на нашего консула, которого терпеть не мог, и в самый разгар спора отвесил тому леща по фейсу. Франция была оскорблена, и премьер-министр Карла Десятого послал туда фрегат…

— Заводы «Рено» уже существовали? — удивляется Невежда.

— Корабль-фрегат, а не тачка-фрегат, ты, Трюфель! Корабль с мирным флагом и с парламентёром на борту бросил якорь в порту Алжира. Но когда портовая батарея начала пальбу, французское правительство приняло решение о вооружённом вмешательстве. Тем более что к тому времени у нас почти не оставалось колоний. Перспектива возродить империю была заманчивой. И тогда был снаряжен флот из 450 кораблей с сорока тысячами солдат. Но арабы тут же организовали сопротивление во главе с Абд эль-Кадером. Война длилась несколько лет, эмир сдался только в 1847 году. Бюжо´ завершил это временное завоевание Алжира. Этот Бюжо был неплохим мужиком. Чтобы выразить ему почтение, Берю, я хочу прочитать тебе часть циркуляра, который он разослал своим офицерам, занятым арабскими делами.

— Думаешь, это обязательно? — заранее зевает Толстяк.

— В этом мире нет ничего обязательного, кроме любви, которую люди должны в себе носить, как пуповину зародыша. Но я всё же прошу тебя послушать…

Я беру книгу и читаю: «После завоевания первым долгом, как и первым интересом победившего должно быть разумное управление побеждённым народом; этого также требуют соображения политики и гуманности. Поэтому мы должны внести в управление арабами самое большое участие, самую живую энергию и самое стойкое терпение. Мы всегда им представлялись более справедливыми и более способными управлять, чем их бывшие хозяева, мы им обещали, что будем с ними обходиться как с детьми Франции, мы их заверили в том, что мы сохраним их законы, их имущество, их религию, их обычаи. Мы должны держать своё слово по каждому пункту перед ними и перед самими собой!

Подпись: Бюжо»[221].

Я кладу книгу.

— Что ты об этом думаешь, Берю?

Он качает головой.

— Мне кажется, его не очень послушали, твоего генерала!

— У него под ногами топтались сто десять тысяч французских, испанских, итальянских и мальтийских иммигрантов. Они все приехали, чтобы заработать себе на говядину, государство им недостаточно платило, чтобы жить по Фуко, так что они решили заставить горбатиться бурнусов.

Его Величество встаёт, делает несколько шагов по комнате, подходит к окну, за которым агонизирует бледный свет.

— И что же нам осталось от всего этого? — спрашивает мой Знатный Мыслитель. — Ничего!

— Кое-что, — говорю я, — нам остался рецепт кускуса, который мы сейчас будем есть.

Толстяк просиял. Будем есть! Чудесный щелчок моментально приводит его в веселое расположение духа.

— А тем временем, — продолжаю я, — взгляни на физиономию последнего короля Франции: Луи-Филиппа Первого, которого лучше бы назвали Луи-Филиппом Последним.

Берюрье смотрит на портрет.

— Он похож на грушу, — говорит он спокойным голосом. — Вот только не могу определить, это «вильям» или «пуар-кюре».

— Во всяком случае, это была хорошая груша. Этот король был почти республиканцем, Толстяк. Его отец, Филипп-Эгалите´ голосовал за смерть Людовика Шестнадцатого, если ты помнишь! И к тому же он храбро дрался в Вальми.

— Что не помешало ему самому стать королём, — говорит человек, презирающий эвфемизмы.

— На самом деле он был королём-буржуа. Но его простота была трусливой, потому что он старался всем нравиться. Он гулял по Парижу пешком с зонтиком под мышкой, и пожимал руки, как депутат. Это производило благоприятное впечатление. Ах, это было совсем не похоже на Версаль Людовика Четырнадцатого и не тянуло на сегодняшнюю роскошь Елисейского дворца. И всё же, несмотря на кажущуюся простоту, Луи-Филипп был авторитарным типом, который мечтал о могуществе, как и все короли до него. На самом деле его зонтик был скипетром! У него были хорошие министры, такие как Тьер. Ты слышишь? Вот оно, это слово! Тьер. Мы на подступах к нашему времени. Тьер, который станет президентом Третьей республики. Во время этого правления завершилось завоевание Алжира. А в экономике произошёл небывалый взлёт: появились первые железные дороги и первые пароходы. Жизнь рабочих и крестьян заметно улучшилась. Франция стала великой средиземноморской державой, а Париж — интеллектуальной столицей Европы благодаря известным писателям, которые делали погоду в светской жизни. Как в семнадцатом веке, одним словом. От классицизма мы перешли к романтизму. Имена? Надеюсь, ты от них ахнешь: Ламартин! Виктор Гюго! Мюссе! Мериме! Бодлер! Жорж Санд и особенно, да, особенно Бальзак!

Я прерываюсь, чтобы поддеть своего внимательного ученика:

— Бальзак… Тебе говорит о чём-нибудь это имя?

— А как же, это телефонная станция! — возмущается Тучный.

— Трижды опухший! Кусок идиота! Это самый известный писатель в нашей литературе после Жоржа Сименона!

— Ах да, чего это я? — извиняется он. — Я даже припоминаю его самое известное произведение: «Ноль, ноль, ноль, один!»

— Браво, Берю! Давай вернёмся к Луи-Филиппу Последнему. Несмотря на его либеральность, как я тебе уже сказал, у него была монархическая душа. И он дал этому подтверждение. При нём имели право избирать только те граждане, которые могли заплатить налог не меньше двухсот франков (того времени). Кончилось тем, что народ возмутился и потребовал равенства для всех: и для богатых, и для бедных. Король отказал. И произошла революция 1848 года. Луи-Филипп знал, что такое революция, потому что его папа кончил на эшафоте. Он отрёкся в пользу сына, графа Парижского и по примеру своего кузена Карла Десятого спешно свалил в Англию.

Берюрье выражает удовлетворение:

— Самоходный паром, похоже, не простаивал с этими монархами. Они срывались как торговцы контрабандными галстуками, как только пахло жареным!

Затем, вновь становясь способным и внимательным учеником:

— Ты мне сказал, что он был последним королём, и ты говоришь, что он отрёкся в пользу своего отпрыска, как это понимать?

— А так, что восставшие не приняли во внимание этого графа, мой зайчик. И они провозгласили Республику. Вторую!

— Браво!

— Не радуйся. Знаешь ли ты, кого этот народ, который только что бился за своё избирательное право, выбрал президентом Второй республики?

— И кого же? — сдаётся он.

— Принца Луи-Наполеона Бонапарта, мой дорогой барон, ни больше ни меньше! Французы — они такие, их не изменишь!

— Покажи мужика!

Я переворачиваю страницу. Наполеон Третий в цвете поджидает нас со своими сальвадордалийскими усами, глазами мыслителя, который думает, что другие думают, что он думает, но при этом даже не надо думать, чтобы понять, что´ о нём думают.

— Знаю, — кратко выражается мой друг. — Я много раз видел этого бедуина. Когда я был маленьким, его физиономию я всё время видел у нас в доме на крышках от банок с печеньем.

— Много лет он мечтал о том, чтобы править Францией, и дважды пытался провозгласить себя императором, сначала в Булони, затем в Страсбурге, но государственные перевороты не делают в провинции. Склонить жителей Бекон-ле-Брюйер или Сент-Андре-лё-Газ к тому, чтобы признать вас императором, ещё не значит открыть двери в Тюильри. И тогда Луи-Наполеон взялся за дело по-другому. Он понял, что эта малая революция могла, в крайнем случае, сделать из него большого императора. При Луи-Филиппе привезли августейшие останки Августейшего, и мраморная могила во Дворце инвалидов продолжала питать людские сердца тоской по славному прошлому. Если тебя зовут Луи-Наполеон, имя Луи забывается сразу. Луи — это что-то такое, с чем можно легко расстаться! И потом наш товарищ Бонапарт, приговорённый к пожизненному заключению после неудавшихся попыток, всё же бежал из тюрьмы под видом каменщика. Во времена, когда романы Эжена Сю продавались нарасхват, это приключение ему было только на руку. Оно стало его собственным мостом Арколь. Ему было достаточно скопировать поведение своего великого образца, имитировать его совсем немного, совсем чуть-чуть! С тех пор как люди получили всеобщее избирательное право, им не нужны были воинские подвиги. Не надо было произносить фразы перед пирамидами при пятидесяти градусах в тени; достаточно было одной хорошей избирательной кампании.

Титул президента Республики для этого Напо означал то же, что и титул первого консула для его дядюшки. Ему недоставало только 18 Брюмера, чтобы соблюсти правила игры. И он осуществил его в 1851, распустив Собрание и отправив в ссылку десять тысяч роялистов и республиканцев, в том числе Виктора Гюго[222]. Ему оставалось только организовать референдум, чтобы узаконить этот захват власти. Этот плебисцит дал ему семь миллионов пятьсот тысяч «да». Он арестовал несколько «нет», для большей ясности.

— Ты спишь? — ору я, видя шестнадцать подбородков вместо восьми под нижней челюстью Распухшего.

Он выпрямляется.

— Я? Ты что? Да я… Да я…

— О чём я только что говорил, ученик Берюрье?

— О генерале и его референдуме.

— Мы изучали Наполеона Третьего, ты, обалдуй!

— Ну да, конечно, они же все на одно лицо. Можно же спутать, в конце концов?

— Итак, — упорствую я, — та же карьера, что и у настоящего Наполеона. Он становится императором. Остаётся только начать войну. И он начинает. На этот раз он вступает в союз с Англией. Сначала они надрали русских в Севастополе, затем австрийцев (чтобы помочь нашим итальянским братьям приобрести независимость) в Сольферино. Тем временем Лессепс рыл Суэцкий канал!

— Он что, один его рыл? — давится Толстяк. — Представляешь, под солнцем, и ещё сколько времени на это потребовалось!

— Ему давали литр красного в час, — успокаиваю его я.

— Вот-вот, я тоже так подумал…

— Канал был открыт в 1869. Через год после этого Наполеон вверг Францию в войну семидесятого, которая закончилась разгромом в Седане. Когда он капитулировал, Национальное собрание отрешило его от власти. Это всегда так заканчивается. Всегда, Берю, всегда, помни об этом!

— Чего ты заладил, — пугается он, — я не собираюсь выставлять себя Наполеоном Четвёртым! А после своего падения он тоже в Англию умотал?

— Да. В точности, как и его дядя. Они все туда уезжали. Но бритиши не стали отправлять его на остров Святой Елены. Во-первых, он был их союзником, и потом, если даже Наполеон Третий и был императором, он всё же не был орлом.

— За стол! — кричит маман, приоткрыв дверь.

Дополнительный материал:

Неудачный перевод переводчика Берюрье

В тот день, 29 апреля 1827 года, в столице Алжира стояла прекрасная погода. Господин Деваль, консул Франции, только что пообедал с аппетитом.

— Вы спешите, мой друг? — спросила его супруга.

— Да, — ответил он. — У меня встреча с деем из-за этой дурацкой истории с пшеницей. Похоже, он недоволен случившимся.

— Оссеин — невыносимый человек! — сказала мадам Деваль.

— Не Оссеин, а Хусейн, — поправил консул.

Положив на стол свою салфетку, он встал и крикнул прислуге:

— Скажите Берюрье, моему секретарю-переводчику, чтобы он был наготове, мы выезжаем через пять минут!

Полчаса спустя они прибыли вдвоём во дворец дея. Берюрье помог своему патрону вылезти из коляски. Он был довольно мускулистым, с толстыми щеками, и у него округлялся живот, потому что он пил много маскары[223] с тех пор, как приехал в Алжир.

Их ввели в зал для аудиенций, где Хусейн их ждал, лёжа на подушках и обмахиваясь время от времени веером, чтобы прогнать назойливых мух, которые вились роем.

Он сделал знак своим гостям присесть рядом с ним, и пока им наливали отвар из розовых лепестков (Берюрье питал особое отвращение к этому напитку), перешёл прямо к сути. Он говорил с обычной алжирской горячностью о бедственном для него деле, связанном с закупкой пшеницы. Посредники засунули ему её в ж…, и, хотя он и был арабом, ему это не понравилось.

Берюрье говорил сносно на языке Хусейна, но с трудом успевал понять его обвинения. И всё же он старался переводить их точно, насколько это было возможно, при этом пытаясь немного смягчить резкий тон собеседника.

Надо сказать, его превосходительство Деваль не относился к слишком терпеливым людям, он выслушал молча, немного подумал и сказал:

— Скажите этому крысёнку[224], что мы постараемся уладить дело в общих интересах, но попросите его не орать так громко, иначе у меня перепонки не выдержат.

И вот тут Берюрье совершает переводческую ошибку с далеко идущими последствиями. Подобрав слова на арабском, он говорит:

— Его превосходительство сделает всё необходимое, чтобы удовлетворить вашу просьбу…

Дей облегчённо улыбается и почтительно кланяется.

— Но, — продолжает добросовестный переводчик, — не делайте из мухи слона, чтобы не рассердить его.

Дей смотрит на консула и видит муху на его пристежном-воротничке-для-рахат-лукума.

И Хусейн решил, что переводчик намекал на эту муху. Проявляя любезность, он сгоняет её рукой.

Деваль подскакивает.

— Грязный арби! — кричит он. — В моём лице ты оскорбил Францию. Скоро ты об этом пожалеешь! Идём, Берюрье!

И он быстро пошел к дверям, даже не дав Берюрье перевести дею причину его гнева.

Война с Алжиром началась!

Семнадцатый урок:

Третья республика. Французское государство. Временное правительство. Четвёртая республика. Третья империя

Чета Берюрье и кускус! Такое можно встретить только в пяти колонках первой полосы газет. Бумажные фески полиняли от пота на базе желудочного сока, который стекает им на лоб. Их лица удавов, украшенные широкими пунцовыми полосами, напоминают фасад провинциального кинотеатра. Они жрут методично, мощно. Глядя на них, понимаешь, что Франция ещё жива и так просто она не умрёт. Жёлтая опасность — это ещё не скоро, братцы мои! Каждые три глотка они запивают розовым вином из провинции, всасывая его с шумом морского прибоя на галечном пляже. Затем они продолжают загружать хавку, не отрывая взгляда от еды.

Мы с маман прекратили есть, захваченные зрелищем. Если оно прекрасно, вам остаётся только любоваться им.

— Вкусно, правда? — сглатывает Толстяк в сторону своей Слонихи в каком-то жгучем пищеводном спазме.

— М-м-м-ма! — мычит красавица, изобразив восклицательный знак рёвом львицы, которая тащится от Брута[225].

Вскоре мы с Фелиси вынуждены по очереди обеспечивать доставку продовольствия в учащённом ритме. Маман вываливает в их корыта один половник за другим с крупой, мясом и овощами, в то время как её единственный и любимый сын посыпает всё это острым перцем.

Людоеды стали фиолетового цвета. Почти чёрного. То, что происходит у них в зобу, напоминает девяносто третий[226] год, и даже ещё страшнее! Мерзкое клокотание подтверждает это.

— Ты кладёшь им слишком много перца, — говорит мне Фелиси.

Толстяк делает остановку, которой тут же пользуется Берта и вытаскивает мергез[227] из его тарелки.

— Что? — отрыгивает он. — Это перец?

— А что же ещё, привереда?

— Томатный сок, — отвечает он, вновь принимаясь ворочать лопатой, как землекоп на сдельной оплате.

У маман в глазах ужас. Фелиси не привыкла к острым ощущениям. В её благородной душе тревога зреет как торнадо. Она думает, что это невозможно, что таких людей не бывает, что эта парочка вот-вот лопнет. А ведь её бабушка выращивала свиней на ферме, она мне рассказывала, она должна помнить!

— Антуан! — бормочет она в ужасе.

Я её успокаиваю. У супругов Берюрье кишки из хлорвинила. Самые едкие кислоты бессильны против них. Через час ритм замедляется. Тарелки пусты, наступает затишье. Толстяк встаёт и расстёгивает последнюю пуговицу своей ширинки, первые три уже решили расстаться с ним сами.

— Ну, скажу я вам, — вздыхает он, — вот это я понимаю, завтрак!

Маман спрашивает, не хочет ли он прилечь? Он смотрит на неё с удивлением.

— Да нет, дорогая, незачем!

Берта не может говорить. Она наполнилась до самой глотки, и не стоит её кантовать. Надо подождать, когда произойдёт оседание грунта.

Берю показывает на альбом, оставленный на десертном столике.

— Перед сыром, — говорит он, — ты нам должен дать небольшой документальный фильм. Как раз перед Третьей республикой, чтобы пропитаться средой.

Я соглашаюсь, чтобы смягчить муки Фелиси. Если я не буду рассказывать, ей придётся нести поднос с сырами, и тогда уж точно с Бертой произойдёт катастрофа.

Я беру книгу.

— Этот альбом составлен очень удачно, — говорю я, — потому что на одном развороте мы имеем четырнадцать президентов Третьей республики в полном комплекте.

— Было четырнадцать президентов? — удивляется Толстос.

— Ни больше, ни меньше! Третья существовала семьдесят лет, то есть примерно столько же, сколько длилось правление Людовика Шестнадцатого. Четырнадцать служак сменили друг друга в течение этого отрезка времени. Вот вам Тьер!

— Прямо святой Рике, с хохолком! — шутит мой великодушный гость.

— Покажите! — просит Б.Б.

Мы представляем ей г-на Тьера. Она ему отрыгивает в лицо, что не портит скромной улыбки этого досточтимого человека.

— О, да он старый хрыч, — говорит она.

— Известный историк и государственный деятель, — рассказываю я. — Он посвятил себя освобождению оккупированных территорий. Его забаллотировали на выборах по истечении двухлетнего мандата и сменили на красавца Мак-Маона, совсем новенького и всего раззолоченного, вот он. Последний, как только стал президентом, перестал носить униформу.

— Какой разодетый! — признаёт Кускусоядный. — Ты видел, сколько на нём медалей? С таким панцирем ему не нужно было тёплое бельё.

— Если классифицировать политических деятелей по историческим словам, которые они произнесли, Мак-Маон не мог сравниться со своим предшественником. Тьер сказал, что нельзя предоставлять родину одному человеку.

— Знаю, — говорит Молчаливый.

— Когда Мак-Маон посетил местность, пострадавшую от наводнения, он сказал: «Сколько воды, сколько воды!», а в другой раз, посетив школу, он сказал одному ученику: «Это вы — негр? Что ж, продолжайте!»

— Для генерала он обладал красноречием, — одобряет Берта. — А после господина Маона, дорогой комиссар? — воркует женщина-удав.

— Жюль Гревист! — наспех читает Берю.

— Греви, как я полагаю, — любезно поправляет Фелиси.

Толстяк смотрит еще раз и говорит, что в самом деле.

— Что ты можешь о нём сказать? — пристаёт он.

— Ничего, — отвечаю я скупо. — Вся его биография уместилась на могильной плите: «Жюль Греви 1807–1891. Президент республики с 1879 по 1887».

Затем мы переходим к Сади Карно.

— Почему этого Арно называли Садик?[228] — спрашивает Простодушный.

— А то ты не знаешь?! — вопит его супруга. — Он, наверное, назначал свидания школьницам, которые преподносили ему букет цветов, и впускал их в Елисейский дворец через какой-нибудь лаз!

— Вы стали жертвами небольшого фонетического недоразумения, друзья мои, — сообщаю я им. — Смотрите: его имя было Сади, а фамилия Карно.

— Что за имечко такое, это по-арабски, что ли?

— Мне это неизвестно, милый Берю, но я могу тебе точно сказать, что некоему Казерио это не понравилось, и он его убил в Лионе. В связи с чем лионцы воздвигли статую Карно в Лионе, это было проявлением элементарной вежливости с их стороны. Эта статуя стоит на площади Республики, тогда как статуя Республики стоит на площади Карно.

Я не буду останавливаться на событиях государственного значения, которые имели место во время мандатов этих господ: буланжизм[229], светский характер образования, колонизация, зарождение марксизма, дело Дрейфуса[230], которое разделило Францию на два лагеря, и строительство Эйфелевой башни, которое её воссоединило. Рассказывать историю, начиная со времени, когда её описывали в ежедневных газетах, было бы делом необъятным. Исследовать её в глубину можно, только раздробив на мелкие кусочки. У нас нет такого намерения. Таким образом, Карно убивают. На его место приходит Казимир Перье.

— Покажите! — умоляет Толстуха.

Я показываю фото.

— Красивый мужчина, такой видный. Разве что он как на первом причастии со своими белыми перчатками в руке…

— Во всяком случае, скромный, — замечает Берюрье. — Смотрите, он надел свою ленту с орденом Почётного Легиона под жилет. Перье — президент, который подзывал к себе словом «эй», — смеётся мешок с кускусом.

— Он был президентом всего один год, — говорю я. — Он подал в отставку.

— Наверное, жизнь в Елисейском дворце ему показалась скучной, — выносит заключение Слониха.

— Во всяком случае, его преемнику жизнь в Елисейском дворце не показалась скучной. Вот господин Феликс Фор…

Мы смотрим без энтузиазма. Он из тех, кто не вызывает ни симпатии, ни антипатии.

— Он умер, занимаясь любовью, — сообщаю я.

— Вот как! — приходит в восторг Б.Б. — Покажите-ка мне его ещё раз…

Она изучает персонаж более углубленно.

— А ведь у него красивый нос, — говорит она. — И потом, президент — это подаёт надежду.

Размышления такого рода повышают температуру у Александра-Бенуа.

— Значит, ты смотришь на ранг, перед тем как лечь в койку? — говорит он с обидой.

Я живо прекращаю спор, представляя очередного из этих господ: мягкого, осмотрительного и рединготового президента Лубе.

— Что-то особенное? — спрашивает Толстяк.

— Он прошёл свой семилетний срок мелкой рысцой.

— Что от него и требовалось.

— За время его президентства произошло отделение Церкви от государства.

— Зато сейчас они примирились! Теперь между ними всё не так уж плохо, это я тебе говорю, Сан-А. Мы дружим с китайцами, а денежки отстёгиваем ребятишкам из Ватикана.

Он разражается смехом, глядя на фотографии президентов.

— Все эти чуваки в цилиндрах напоминают фильмы с Чарли Чаплиным. И что, Франция тихо жила своей жизнью при них?

— И даже неплохо. Эту эпоху даже назвали Прекрасной эпохой.

— Это наши старики её так называли. Прекрасная эпоха — это когда тебе двадцать лет, — уверяет Мыслитель.

Фелиси, порозовев, говорит, что это не совсем так и что Прекрасная эпоха действительно была не такой, как другие. Она права. Двадцать лет — это красивее, если ты катишь в коляске по авеню Дюбуа мимо газовых фонарей, а рядом женщина, одетая как для френч-канкана. Двадцать лет в костюме цвета сливы и в котелке цвета сливочного масла, и ещё нет красного телефона и нет Ударной Силы — вот это настоящие двадцать лет!

— А после Лубе? — спешит узнать Берта, которой не терпится добраться до сыра.

— Арман Фальер.

— Изобретатель фосфатина? — спрашивает Толстяк.

— Нет, — отрезаю я. — Смотрите на него, он похож на Тартарена из Тараскона. Эдуард Седьмой сказал о нём, что тот был очень умным. Но раз уж так сказал Эдуард Седьмой, не будем цепляться. Во всяком случае, Фальер выкарабкался из этой ботвы вовремя, потому что он оставил свой пост в 1913. Он передал Елисейский дворец Пуанкаре. Прекрасная эпоха закончилась кровью. Во время семилетнего срока Пуанкаре погибли десять миллионов человек, и среди них полтора миллиона французов.

Я кошу глазом на маман. У неё погибли куча дядюшек и брат на войне. И сколько бы ни прошло времени, память не успокаивается, и когда заходит разговор о Великой Войне, у неё сжимаются ноздри и глаза перестают быть голубыми.

— Кстати, — говорит Бугай, — как она началась, эта война четырнадцатого? Честно говоря, я ничего об этом не знаю, — извиняется он. — Отец мне рассказывал, но ты же знаешь, какой я безголовый, я забыл.

— Запросто. Следи за движением армий. В июле четырнадцатого Австрия захватывает Сербию. Сразу же мобилизуются русские, чтобы встать на её защиту. Видя такое, Германия, будучи союзницей Австрии, объявляет войну русским. Но русские — наши союзники. Вспомним слова Жозефа Ренака, которые он произнёс в 1893: «Францию и Россию связывает одна вещь, и она называется любовью». Германия объявляет также войну и Франции, что заставляет Англию объявить её Германии. Затем итальянцы, румыны и американцы встают на нашу сторону, это понятно?

— Он забудет! — предсказывает ябеда Б.Б. — Это слишком запутано для него.

В ответ Берю спрашивает, а не слишком ли запутано у неё в нижней части спины.

— После Пуанкаре был Поль Дешанель, не так ли? — спрашивает Фелиси.

— Точно, мам. Но он будет президентом всего несколько месяцев, потому что он подвинулся рассудком и прыгнул с поезда на ходу. Это произошло ночью. Он оказался невредимым на железнодорожном балласте и, голый, постучался в дверь к дежурной по шлагбауму, заявляя, что он президент Республики. Прикольно, да?

Два чудовища хохочут во всё горло.

Мы представляем себе, что было бы, если бы сегодняшние главы государства оказались в таком же одеянии и в таком же положении. Для компании Ж. Д. не составило бы труда набрать штат этих элитных работниц, коими являются дежурные по шлагбауму. Включите на минуту свой личный кинотеатр, и вы увидите, как это забавно.

— Ты ничего не рассказал о самой войне, — замечает Толстос после того, как смех понемногу затих.

— Это долго, и я не люблю говорить о войне, из принципа. Если бы все люди испытывали такое же стеснение, тогда уж точно они бы о ней забыли. А когда все о чём-то забывают, значит, этого чего-то несуществует, понимаешь? Но если тебе хочется узнать о ней подробнее, нет ничего проще. В некоторых наших бистро ещё можно встретить ветеранов, которым продолжают платить пенсии, как заведено, чтобы немного пощекотать их, пока они не исчезли, и для них нет большего удовольствия, как повспоминать вслух, в последний раз. Ты их легко узнаешь, Берю. У них седые волосы, медали, часто в беретах, и под этими беретами мужественные лица, которые ты больше нигде не увидишь. Остаётся только сесть рядом. Ты заказываешь для них красное вино и произносишь волшебное слово, их много. Ты говоришь «Верден», или «Ламарн», или «Фош», или «Шмен де Дам», и всё закрутится само. Историю, которую они делали своим мясом, некоторые ещё могут рассказать. Только надо поспешить с интервью, сынок, потому что для них уже наступил вечер. Их перевозят каждый день. Они идут на удобрение с их скучными рожами. Настало время уходить из этого мира. Верден больше никого не волнует. Старых героев не существует. Человечество состоит из двух групп: молодые люди и старые м…! Знак нашего времени состоит в том, что старые м… всё чаще встречаются среди молодых. Молодые люди становятся жертвами такого положения вещей: они отправляются на воинскую службу под музыку йе-йе и возвращаются старыми м… Если так будет продолжаться, молодыми будут считаться только те, кто ещё находится в утробе своей маман. Ты рождаешься старым м… И петля готова, и жизнь будет устраиваться тихо-мирно между старыми м… из одной компании.

Я вздыхаю.

— Ладно, мам, давай сыр.

Она торопится. Немного опечалена моей внезапной меланхолией.

— Ты умеешь быть траурным, когда захочешь, — упрекает меня Опухоль.

— А после Дешанеля? — перебивает его толстая Треска.

— Миллеран, любезнейшая. Он был президентом с 1920 по 1924, и его вынудила сложить полномочия оппозиция объединённых левых сил. Его сменил месье Гастон Думерг, он же Гастуне´, он же Дуду. Славный малый, южанин, приветливый, солидный, любезный. Однажды, будучи в отпуске, он прогуливался перед казармой и остановился перед вахтенным, который как раз решил перекусить.

— Ты не узнаёшь меня? — спросил он его.

— Где-то видел, — сказал часовой. — Вы не префект?

— Бери выше!

— Депутат?

— Ещё выше!

— Министр?

— Ещё выше!

Солдат перестал жевать, внимательно посмотрел на президента и вскрикнул:

— Да вы Гастуне! Подержите-ка мой харч, я вам честь отдам[231].

Чета Берюрье снисходительно смеётся.

— Когда он исчерпал свой семилетний срок, — продолжаю я, — с его фамилии Думерг на бланках стёрли «г» из соображений экономии и выбрали Поля Думера. Вот, смотрите. У него представительная внешность. Его биографическая справка уточняет, что он был администратором. У него действительно лицо администратора, но уж настолько, что один неуравновешенный русский по имени Горгулов[232] выстрелил в него несколько раз из револьвера. Он умер в госпитале Божон, освободив место Альберу Лебрену, четырнадцатому и последнему президенту Третьей республики, о которой все французы, будь они левые или правые, хотят они или нет, будут всегда тосковать.

— О, Лебрен! — вздыхает Б.Б. — Это же моё детство… У нас в семье его лицо было на альманахе анекдотов Вермо´. Покажите! Ну да, это точно он.

— Это он! — режу я. — Осанка, не правда ли? Без позы, но умел выглядеть. Не волевое лицо, но он мог объявить войну Германии, если его вежливо попросят. Вам нужно только поставить подпись здесь, здесь и ещё вот здесь, как ему говорил Даладье. И если вы не умеете писать, ставьте крестики, для объявления войны это как раз то, что нужно. Он также смог уйти на цыпочках в сороковом, уступив своё место маршалу Петену в связи с «прекращением полномочий» и не завершив свой второй семилетний срок, — Франции уже не нужен был президент Республики по причине того, что Республики не стало.

Тяжёлая пауза. Толстяк включает память. Теперь История протекает в его воспоминаниях. Больше ничего не надо ему рассказывать, ибо он заскочил в поезд-Францию на ходу…

— Странная война, я всё помню, как сегодня… Солдаты играли в футбол в ожидании, когда уладится недоразумение. Все думали, что мир будет подписан и воевать не придётся…

— Ещё бы, — добавляет Слониха. — У нас была линия Мажино, все думали, что она нас спасёт…

— Вот только линия Мажино не тянулась до Северного моря, что очень прискорбно. Какой толк от стены высотой три метра и опутанной колючей проволокой, если она не окружает дом?

— 10 мая эти скоты вошли через Седан, — шепчет Берю. — Все сразу поняли, что Гитлер нам не по зубам. Английские войска дали дёру в сторону Ламанша, а король Бельгии капитулировал. Председателем Совета в то время был Поль Рейно, как я помню. Он позвал де Голля и Петена в своё правительство. Забавно, когда всё видишь с другой стороны бинокля, правда? Все бежали в панике в сторону Бордо через Тур. И там эти господа из правительства стали спорить, стоит ли сдристнуть в Северную Африку или сказать Гитлеру, что мы его очень любим. Де Голль считал, что нужно организовать бретонский опорный пункт, так или нет?

Я присвистываю восхищённо.

— Слушай, Тыква, а ведь ты подкован в своей главе!

— Бретонский опорный пункт, — усмехается Тучный, — представляешь, какая была бы бойня! Гвардия умирает, но не сдаётся, представляешь кино, Сан-А? В конце концов всё уладилось. Петен остался, а де Голль уехал: мы стали играть на двух досках. Эррио, ярый республиканец, быстро передал полномочия маршалу Новоиспечённому. Из ощипанного галльского петуха они сварили супчик Виши. А нам пришлось есть похлёбку из брюквы. Мы получили сразу двух спасителей: одного для дома, другого на экспорт. Так что нам ещё повезло. Ты помнишь «Би-би-си»?

Он защемляет нос и изображает звуки заглушаемого английского радио.

— Говорит Лондон, французы обращаются к французам, — произносит он нараспев. — О, как давно всё это было, как будто в другом мире…

— Не мучься, — советую я. — Хватит того, что мы пережили эту историю; позже наши потомки разольют её по бутылкам, а пока пусть она немного побудет с нами.

Фелиси приносит блюдо с изумительными сырами, при виде которых Берта закатывает глаза. К ней пришло второе дыхание, она готова к финальному рывку. Она говорит, что попробует по крошечке каждого сорта. У неё своё представление о крошечке, ибо эти крошечки не поместятся на светящемся экране!

— Если бы я увидел такое блюдо во время оккупации, я бы подвинулся рассудком, — уверяет Его Величество.

Он кладёт, вернее, сгребает себе всё, что не успела забрать Берта, не считая камамбера, который ещё не достиг зрелого возраста.

— Ты помнишь Освобождение? Великий проезжал по Елисейским Полям между Троке´ и Жоржем Бидо… Мы тогда ничего не знали ни о розовом балете, ни о ОАС[233]. Генерал был главой Временного правительства.

— До сорок шестого, — уточняю я.

Чета жрёт. Новая серия кино «Виставижн». Александр-Бенуа, жующий сыр, — это из жанра ужасов.

— А после него кто был? — волнуется он, делая глоток «кло-вужо», чтобы протолкнуть сыр.

— Гуэн!

— Ах да: хлебный скандал. Я что-то припоминаю…

— Винный скандал, — поправляю я, стараясь быть точным. — Франция рассталась с шевалье Байярдом[234] и выбрала себе другого шевалье. После него был Бидо, затем Блюм. Наконец была провозглашена Четвёртая республика, и господин Венсан Ориоль разобрался по-своему с прошлым. У всех ещё в глазах (если так можно сказать о нём) его приветливая физиономия и в ушах его говор, который напоминал мешок высыпанных орехов на лестнице. Вместе со своим преемником, любезным, осторожным, пугливым президентом Коти, он покончил с эпохой, которую называли прекрасной и которая тем не менее уже отжила своё. Эти два господина были могильщиками Четвёртой.

Две траурные фигуры со вставными челюстями, в черных фраках с широкими лентами проводили в последний путь ту, которую Морас назвал «женщиной без головы». Всё практически закончилось в 1958 году, когда генерал Бюжо потерял Алжир посмертно. Франции нужно было всего лишь сменить трусы, но она пошла на большее и сменила конституцию, чего уж там мелочиться! Надо сказать, у бедняжки никогда не было устойчивой конституции, но, в конце концов, это и есть признак здоровья.

А теперь, друзья мои, счастье и процветание стали национальным достоянием. Французы вновь возвышаются над миром как при Людовике Четырнадцатом и Наполеоне Первом. Они кладут курицу в котелок каждый день, и курочку в кровать в субботу вечером (если не слишком устали). Они проводят отпуск на Канарах. Они поднимают крошек на своём шпинделе на высоту двести метров! У них нефти хоть залейся! Они создали Ударную Силу такой мощи, что весь мир может выдавать дробь зубами, и они теперь могут превращать своих полковников в школьных надзирателей. Они держат графство Монако на привязи. У них две валюты (одна в старых франках, а другая — в новых, что выглядит богаче, и обе печатаются на одной и той же купюре!). Когда им становится скучно или ухудшается качество фильмов в элитных залах, им привозят последних здравствующих королей на Елисейские Поля: Франция — и королева Англии на биде, разве не об этом все мечтали? Все крупные решения принимаются с их согласия. О, уже прошло то время, когда из избирательных бюллетеней делали бумажных голубей! Налоги снижаются и стоимость жизни тоже (особенно у экономически слабых). У всех есть тачка, чтобы уезжать куда-нибудь после работы, и телевизор, чтобы следить за дебатами. Короче, жизнь прекрасна и удивительна. Наконец-то мы в буквальном смысле осуществили знаменитый девиз: «Один за всех, все за одного». Мы теперь живём за одного. Мы все теперь живём за одного. Извиняюсь, за одного. И даже за одного для всех[235].

Берюрье благодарно улыбается сырной улыбкой и говорит, намазывая сыр шамбурси, елейный, как месье кюре:

— Не волнуйся, мужик. Пока есть такой сыр, жить можно.

Берта издаёт одобрительное чавканье, а маман хлопает ресницами. Да что это они? Неужели больше нет других идеалов? Они единодушны и довольны! Как на обедне с певчими! Какая-то зеркальная проекция, которая всё тянется, тянется и всё никак не закончится!

«Родина там, где хорошо», — сказал Аристофан. Почему же у меня такое странное чувство, будто я не совсем дома? Я бы не прочь оттянуться с другими. Как, должно быть, здорово — приторчать в этом большом коллективном оргазме, этой сказочной галльской групповухе. А пока я иду один, совершенно один, с Сартром в одной руке и Селином в другой, в поисках неизвестно какого понимания жизни и, кто знает, может быть, смерти!

— О чём ты думаешь? — жуёт Берю.

И поскольку я медлю с ответом, он меня чихвостит:

— Ты слишком много думаешь, это твой недостаток, Сан-А! Не надо усложнять жизнь, скорее наоборот. Всё, что нужно нашему миру, это равновесие. После этой долбаной войны французы не хотят говорить о каких-то больших проблемах. Им до лампочки, летает кто-то на Луну или нет (не считая Шарпини). Их волнует не космос и не атомные подводные лодки, а кэтч и Интервиль[236], и больше ничего! Всё, что им нужно, — это чтобы их не затрахивали, и раз уж они нашли человека, который для них вместо сливочного масла, они этим пользуются и берут отпуск, и это логично и не глупее любых других вещей.

Хорошо он говорит, мой Берюрье. И ведь правда, Франция сейчас отдыхает. Она берёт отпуск, чтобы посетить «Ля Буассери»[237]. Теперь мне всё ясно. Мне понятно их блаженное состояние. Меня одолевает грусть, потому что мне всегда грустно, когда я в отпуске. Может быть, это связано с железами внутренней секреции?

— Браво, Толстяк, ты попал в точку, — говорю я. — Ты прав: всё дело в равновесии и в гармонии. Народ устал, ему хотелось, чтобы кто-то управлял им, и он подыскал себе человека, которому нравилось это делать! Мне придётся поставить три дюжины свечей, я этого не понимал. Это чудесно. Слушай, в «Who's who», этом светском справочнике, в биографической статье, посвящённой госпоже де Голль, можно прочитать, что её страстью были цветы и музыка! Гармония! Первая дама Франции (слева, как подниметесь на крыльцо) получила их сполна. Ибо, в конце концов, ей дали столько букетов и сыграли столько «Марсельез», что если бы она не нашла в этом гармонии, ей осталась бы одна-единственная страсть: отчаяться от всего, и даже от Республики.

Гармония! Равновесие! Каждый получит однажды то, что он ждёт…

Надо только подождать.

Послесловие вместо многословия

Выпив кофе, мы выходим с Толстяком подышать воздухом в сад, в то время как дамы убирают со стола. Мы сидим рядом на скамье и смотрим в ночное небо, на котором мерцают редкие, слабые звёзды.

— Сан-А, — говорит мой приятель, — спасибо тебе за твои уроки Истории. Мне теперь грустно оттого, что они закончились…

Я кладу руку на его замечательный бугристый затылок, диаметр которого не меньше, чем у взрослого тополя.

— Мне тоже, Толстяк. Мне как-то не по себе. Всё же было приятно освежить в памяти прошлое. О, конечно, я тебе не всё рассказал. Я не назвал тебе даже десятую часть великих имён и третью часть великих событий. Я не рассказал тебе ни о Байярде, ни о Пастере, ни о Клемансо… Мы не коснулись завоевания Тонкина, сердечной Антанты и многих других событий… Ты получил главное в этой сумасшедшей гонке «Тур-де-Франс». Я назвал тебе список главных участников и номера гонщиков. Теперь ты знаешь, кто был победителем на каждом этапе и кто проиграл. А теперь, Берю, я тебе скажу одну вещь: эти две тысячи лет ничего из себя не представляют в истории человечества. Это всего лишь маленький, едва заметный вздох. Развившиеся в результате эволюции обезьяны, которыми мы являемся, снова станут обезьянами, и эта поездка в оба конца пролетит как одно мгновение. Посмотри на звёзды. Если ты с ними подружишься, они тебе скажут, что мы представляем собой лишь краткую иллюзию; что Франция — это тоже иллюзия. Что Карл Великий был не позавчера, а сегодня. Что все, о ком мы говорили, ещё находятся здесь, как находятся здесь наши умершие родители и друзья. Мир, который был раскалённой туманностью, превратится в холодный пепел. Однажды знакомые контуры нашей Франции сотрутся, как теряет свои формы горящее полено в очаге. В тот день, когда уже не будет ни травы, ни птиц, ни Франции, ни Берюрье, что останется от нас в этой ужасающей тишине космической необъятности, Толстяк?

Берю встаёт, откашливается и засовывает руки в карманы. Он огромен и, можно сказать, красив в этой ночи, наш Берю!

— Что останется?.. — шепчет он тёплым и низким голосом. — Что останется, Сан-А? Я скажу тебе… Останутся звуки от нашего смеха. Когда мы смеёмся, возникают волны, не забывай этого! Эти волны летят к другим планетам, на которых маленькие человечки их услышат и посмеются, в свою очередь. Я это чувствую, я не могу ошибиться. Вывод: надо поспешить отправить Францию к марсианам, пока у нас ещё есть лёгкие!

И Берюрье, как истинный француз, смеётся, смеётся и смеётся под звёздным небом.

Совершенно искренне я благодарен моим прекрасным товарищам:

Октаву Обри

А. Аймару

Ги Бретону

Каба´ну

Пьеру Шампьону

Пьеру де Летуаль

Жуанвилю

Жюлю Мишле

Л. Прюдому

Огюстену Тьери

Грегуару де Туру

Переводчик этой книги считает своим долгом выразить искреннюю благодарность:

— Всем своим первым читателям, которые одной или несколькими купленными книгами, а также одним или несколькими тёплыми словами поддержали его желание перевести на русский язык и издать на свои деньги несколько лучших книг Сан-Антонио.

— Лене Ращинской, Николаю Грачёву и одному незнакомому армянину по имени Коля, которые своим финансовым участием помогли купить авторские права на эту книгу.

— Своей жене Ольге, которой пришлось столько лет терпеть его, да и какой Лев на её месте смог бы вытерпеть Козерога…

— Филиппу Оруссо, который был послан ему судьбой благодаря Интернету и который вселил в него надежду и сопровождал его в Париже и Монтини, где ввёл в Ассоциацию друзей Сан-Антонио, познакомил с Патрисом (сыном Фредерика Дара), а также с Мари-Франс Дайо, удивительной женщиной, которой довелось быть редактором Сан-Антонио и которая была душевно близким с ним человеком.

Филипп — большой скептик, но он отзывается на любую просьбу: он помог распутать некоторые иероглифы Сан-Антонио, он прислал фотоматериалы для оформления книги «История Франции глазами Сан-Антонио», а также «Клянусь». Он создал один из самых крупных сайтов, посвящённых Сан-Антонио, собрал в тридцати странах мира уникальную коллекцию переводов книг Сан-Антонио, а затем подарил её Жозефине (младшей дочери Ф. Дара), после чего, на свои деньги, издал «Каталог переводов Сан-Антонио — Фредерика Дара».

Так же как и Сан-Антонио, он разрушил в моём представлении стереотип о французской прижимистости…

Геннадий Барсуков

http://sana.kislovodsk.ru

Примечания

1

«Астра» — товарный знак фармацевтической продукции, в т. ч. от избытка холестерина. — Прим. пер.

2

Музей Гревена — парижская версия популярного Музея восковых фигур. В коллекции музея находится 450 восковых фигур знаменитых людей разных эпох или вымышленных персонажей (в т. ч. Обеликс). Из современных восковых фигур — Зинедин Зидан и Владимир Путин. — Прим. пер.

3

Братья Лиссак — знаменитые оптики. — Прим. пер.

4

Дюран, Дюпон — распространённые фамилии вроде наших Ивановых, Петровых, Сидоровых. — Прим. пер.

5

«Голуаз», т. е. галлийка — очень популярная марка французских сигарет. — Прим. пер.

6

Сьюзи Солидор — французская певица. — Прим. пер.

7

Лютеция — древнее поселение паризиев, на месте которого расположен современный Париж. — Прим. пер.

8

Берю путает слово Capitole со словом capitale (т. е. столица). — Прим. пер.

9

Галльское выражение с нежным смыслом, примерно означающим «пустословить». — Прим. автора.

10

За неимением Марсельезы приходилось петь что-то другое. — Прим. пер.

11

Ость — тонкая длинная щетинка у злаков. — Прим. пер.

12

Славные традиции французском кухни продолжает в наши дни знаменитый кулинар Раймон Оливер. — Прим. пер.

13

Галльское слово, означающее туалет. — Прим. автора.

14

У галлов была своя «Камасутра». — Прим. автора.

15

В шуточной французской песенке «Ляриретта» поется о четырех девушках, косивших тростник, пока их не увидели четверо парней, которые проходили мимо и не остались равнодушными к труженицам сельского хозяйства. — Прим. пер.

16

Еще одно галльское слово, означающее туалет. — Прим. автора.

17

Сцена имела место в пятьдесят тором году до нашей эры, но в реплике можно заметить некий пророческий смысл. — Прим. автора.

18

Джонни Холидей — известный французский рок-певец. — Прим. пер.

19

Феликс Потен и святая Бландин (которую Берюрье ошибочно назвал Бланкет, т. е. «белой телятинкой») — христианские мученики. — Прим. пер.

20

Бен-Гур — знаменитый персонаж из одноимённого фильма по роману американского писателя Лью Уолласа, в котором повествуется о событиях, связанных с зарождением христианства в Палестине. — Прим. пер.

21

Фондюшница — приспособление для подогрева фондю, т. е. растопленного сыра с белым вином. — Прим. пер.

22

Битва при Толбиаке (в наст. время Цюльпих, недалеко от Кёльна) — в 496 г. Хлодвиг разбил алламанов. — Прим. пер.

23

Французский союз — объединение государств, население которых использует французский язык (1946–1958). — Прим. пер.

24

Берюрье хотел назвать имя Лапорт, камердинера Анны Австрийской, ну а Ваграм на самом деле не зал, а селение в Австрии, где Наполеон разбил австрийскую армию эрцгерцога Карла. — Прим. пер.

25

Coquille (раковина) и Clovis (Хлодвиг) пишутся ну очень по-разному! — Прим. пер.

26

Слово галлороманского происхождения, означающее — «народ». — Прим. автора.

27

Ещё одно галлороманское слово, означающее — «обнажённый». — Прим. автора.

28

Галлороманское выражение, точный смысл которого нам ещё неизвестен. — Прим. автора.

29

Раймон Копа´ — один из лучших футболистов Европы конца 50–60 гг. За сборную Франции сыграл 45 матчей. — Прим. пер.

30

«Разюрель» — торговая марка фирмы, производящей купальные костюмы. — Прим. пер.

31

Рудольфо Валентино — американский актёр и танцовщик итальянского происхождения. Выступал в амплуа романтического героя-любовника в Голливуде эры немого кино. — Прим. пер.

32

«Эминанс» марка мужских трусов. — Прим. пер.

33

Выражение «надеть костюм свободного покроя» во французском языке означает: сменить сексуальную ориентацию. — Прим. пер.

34

Шейла — псевдоним популярной французской певицы Анни Шансель, которая носила пышную причёску с хвостиками. — Прим. пер.

35

Брижит Бардо, конечно же. — Прим. пер.

36

Как вам этот эвфемизм? — Прим. автора.

37

Брассенс — знаменитый французский шансонье. — Прим. пер.

38

Шарлемань — так звучит имя Карла Великого на современном французском языке. — Прим. пер.

39

Антонен Мань — победитель велогонки «Тур-де-Франс» в 1931 и 1934 гг. — Прим. пер.

40

Обычно существительные, заканчивающиеся на — al (напр., capital), во множественном числе принимают окончание — aux (capitaux), но слово chacal подчиняется правилу для обычных слов и принимает во множественном числе — s на конце: chacals. — Прим. пер.

41

Битва при Маренго — в 1800 г. недалеко от Маренго Наполеон разбил австрийские войска и занял Северную Италию. — Прим. пер.

42

Лурд — место паломничества во Франции. — Прим. пер.

43

Фамильярное прозвище, которым называли в народе Карла Великого. — Прим. автора.

44

Некий Контрпетрий, который был не прочь сунуть руку между черпаками, чтобы заткнуть отверстие в бочке. — Прим. автора.

45

Missi domenici (лат.) — государевы посланники. — Прим. пер.

46

Следует заметить, что приключение Амальберги строго достоверно. — Прим. изд.

47

Вместо того чтобы это сделал ученик бочара, которому больше удавалось пробивать дырки в бочках. — Прим. автора.

48

Товарный знак с изображением собаки, которая слушает патефон. — Прим. пер.

49

11 ноября — День святого Мартина, а также День перемирия (в память о Компьенском перемирии 1918 г.). — Прим. пер.

50

«Мокарекс» — кофе, приготовленный по особому рецепту с добавлением сахара, анисового ликёра, бренди и порошка корицы. — Прим. пер.

51

Мюскаде — белое сухое вино. — Прим. пер.

52

Божоле — красное сухое вино. — Прим. пер.

53

Кальвадос — яблочная водка, производимая в Нормандии путём перегонки сидра. — Прим. пер.

54

Во французском разговорном языке слово «паломник» имеет еще и значение «тип», «фрукт». — Прим. пер.

55

Людовик Святой. — Прим. пер.

56

On the rocks (амер.) — со льдом. — Прим. пер.

57

Пер-Лашез — знаменитое кладбище в Париже. — Прим. пер.

58

Панама (фр. арго) — Париж. — Прим. пер.

59

В самом деле. — Прим. автора.

60

Хабиб Бургиба — президент Туниса с 1957 г. — Прим. пер.

61

Историческая правда требует внести ясность. На самом деле Людовик Святой решительно боролся с проституцией и посвятил этой борьбе десять лет. Но та же историческая правда учит: «Запретный плод сладок». Борьба оказалась тщетной, и Людовик вынужден был ввести налог на «весёлые дома», чем он их и легализовал. — Прим. пер.

62

Выражение, которым пользовались в XIII в., когда имели в виду игру в кости. — Прим. автора.

63

Ещё одно выражение тех времён, которое означало «уходи». — Прим. автора.

64

Его знание грамматики оставляло желать лучшего. — Прим. пер.

65

Андре Юнбель (1896–1985) — французский режиссёр. Снял 36 фильмов, в т. ч. «Фантомас», «Три мушкетёра», «Горбун» и др. — Прим. пер.

66

«Карлтон» — название фешенебельного отеля, расположенного во многих странах мира. — Прим. пер.

67

Всё говорит о том, что этот цирюльник был в родстве с Буриданом, который уцелел после того, как побывал в Нельской башне, потому что в его мешочке было кое-что такое, что позволило ему вылезти из мешка, в который его зашила Жанна Наваррская. — Прим. автора.

68

Венгерское слово, означающее «красавец». — Прим. автора.

69

Венгерское слово, означающее «дети». — Прим. автора.

70

Один из романов Сан-Антонио называется «Я боюсь мух». — Прим. пер.

71

Анатоль Деблер — последний палач Французской Республики. — Прим. пер.

72

«Фотоматон» фирменное наименование чёрно-белой фотокабины. — Прим. пер.

73

«Самаритен» — старейший и крупнейший универмаг Франции, товары которого можно было заказать по каталогу. В настоящее время универмаг закрыт на несколько лет якобы на ремонт. Однако служащие убеждены, что это всего лишь предлог для его перепродажи. — Прим. пер.

74

Дофин — титул наследников королевского престола Франции. — Прим. пер.

75

Берта немного исказила имя Бернадетты Субиру, юной лурдянки, которой снизошло видение Девы Марии, после чего Лурд стал местом паломничества. — Прим. пер.

76

Альфонс Алими — легендарный французский боксёр алжирского происхождения, чемпион мира 1957 г. и чемпион Европы 1959 и 1962 гг. в лёгком весе. — Прим. пер.

77

Сесиль Сорель — знаменитая французская актриса драматического театра и кино. — Прим. пер.

78

Болезнь, которую определили в XV в. при повторных заболеваниях. — Прим. автора.

79

Символ Французской Республики — бюст женщины во фригийском колпаке. — Прим. пер.

80

Альбер Мале и Жюль Исаак — авторы знаменитой коллекции учебников по истории Франции первой половины XX в. — Прим. пер.

81

Надо заметить, что меня очень хорошо знают и ценят в студенческих кругах. — Прим. автора.

82

Дюбу — художник, иллюстратор нескольких книг Сан-Антонио. — Прим. пер.

83

Дофина — жена наследника престола. — Прим. пер.

84

Буквально «бесштанная». — Прим. пер.

85

Бертран Дюгеклен — талантливый полководец, главнокомандующий (коннетабль) французскими войсками в Столетней войне против англичан. — Прим. пер.

86

Сесил Б. Демилль — американский продюсер, режиссёр, издатель, актёр. Известен своими историческими фильмами «Клеопатра», «Десять заповедей» и др. — Прим. пер.

87

Рита Хейворт — знаменитая голливудская актриса. — Прим. пер.

88

Волоски плода шиповника, которые ради шутки подсыпают в постель или в одежду кому-либо. — Прим. пер.

89

Шарль Дюлен — известный французский режиссёр, актёр театра и кино. Его учениками были Жан Марэ, Марсель Марсо и др. — Прим. пер.

90

Галерея Лафайет — крупнейший магазин на углу улицы Лафайет и шоссе д'Антин в Париже. Прим. пер.

91

Колумбово яйцо — простейший фокус, в котором яйцо держится вертикально благодаря небольшому надрезу. — Прим. пер.

92

В Испании говорят: меринос. — Прим. автора.

93

Тумба Мориса — уличная тумба для вывешивания рекламных афиш. — Прим. пер.

94

Европейская федерация открытий. — Прим. автора.

95

Железы, которые очень сильно увеличились у людей той эпохи. — Прим. автора.

96

Роз Бланш Жанна Монтель — французская актриса (1902–1998), снималась в многочисленных фильмах, в т. ч. «Три мушкетёра» в роли Констанции Бонасье. — Прим. пер.

97

Шарпини — известный французский певец кабаре, гомосексуалист. — Прим. пер.

98

Повязка Вельпо (по имени французского хирурга) — мягкая повязка, фиксирующая к туловищу повреждённую руку. — Прим. пер.

99

Что я и делаю. — Прим. автора.

100

Турин-клуб — международный клуб знакомств. — Прим. пер.

101

Я написал это слово после некоторых колебаний. В конце концов, говорят же о произведениях некоторых академиков, которые никогда ничего не писали, кроме своих заявлений. — Прим. автора.

102

Приз и титул за достижение в одном из видов слалома. — Прим. пер.

103

Робер Оссейн — известный артист кино и театра, в частности сыгравший Франциска I. — Прим. пер.

104

Битва при Марне (1914) — крупное сражение между немецкими и англо-французскими войсками на реке Марна в ходе Первой мировой войны, закончившееся поражением немецкой армии. — Прим. пер.

105

Битва при Мариньяне (1515) — военная победа Франциска Первого над швейцарцами и ломбардцами. — Прим. пер.

106

Пьер Террайль, сеньор де Байярд — французский капитан (1476–1524), покрывший себя славой в многочисленных войнах. За храбрость его назвали Рыцарем без страха и упрека. — Прим. пер.

107

Прекрасная Ферроньера — возлюбленная Франциска I, именем которой назвали украшение в виде узкой повязки на лоб с драгоценным камнем посредине (ферроньерка). — Прим. пер.

108

Жан Кальвин (1509–1564) — французский теолог, религиозный реформатор, основоположник кальвинизма. — Прим. пер.

109

Мишлен — символ шинной компании «Мишлен» в виде белого человечка, составленного из шин. — Прим. пер.

110

«Канар аншене» — сатирическая газета, буквально «Закованная утка». — Прим. пер.

111

Монфокон — парижская виселица, которая возвышалась недалеко от сегодняшней телестудии в Бют-Шомоне, т. е. программа уже тогда была развлекательной, не так ли? — Прим. автора.

112

Мы, не колеблясь, заметим здесь смелость слов, сказанных Берюроном, ибо они подлинны! — Прим. изд.

113

Мы также сможем оценить игру слов, когда узнаем, что «mon faux con» примерно означает «мой изменчивый лобок». — Прим. пер.

114

Учитывая обстоятельства, в которых находилось к тому времени целомудрие Аделины, он не сильно рисковал, когда клялся. — Прим. автора.

115

На старофранцузском в подлиннике. — Прим. автора.

116

Берю часто путает слова. В данном случае он использовал «ректор» вместо «ректума», как объяснил его официальный переводчик, комиссар Сан-А. — Прим. автора.

117

Бильбоке´ — игра привязанным к палочке шариком, который подбрасывается и ловится на остриё палочки. — Прим. пер.

118

Саша´ Гитри — французский драматург и актёр. Его отец, Люсьен Гитри, был знаменитым французским актёром. — Прим. пер.

119

Кантарид — активный элемент, способствующий эрекции. Содержится в лягушачьих лапках. — Прим. пер.

120

Мы знаем, что английская кухня славится своей яичницей с беконом, и Берюрье допускает мысль о том, что с такой женой, как Мария Стюарт, это блюдо могло оказаться на голове у Франциска II. — Прим. пер.

121

Полин Картон — французская киноактриса. — Прим. пер.

122

Миксоматоз — болезнь кроликов. — Прим. пер.

123

Франсуа Равайяк — фанатик-католик, убивший короля Генриха Четвёртого. Казнён четвертованием. — Прим. пер.

124

Никогда не пренебрегайте трафаретными выражениями, даже если ваша скромность и пострадает. Когда вы что-то делаете с помпой (как говорит одна моя знакомая дама полусвета), читатель чувствует себя «как дома». — Прим. автора.

125

Эпиналь — город на востоке Франции. Эпинальские картинки — разновидность лубка. — Прим. пер.

126

Венсан Ориоль — президент Франции с 1947 по 1954 гг. — Прим. пер.

127

Parlate!(ит.) — Говорите! — Прим. пер.

128

Город, в котором оказались Генрих III и его маман после возвращения нового короля Франции из Польши. — Прим. автора.

129

Очень популярная игра во время правления Генриха Третьего. — Прим. автора.

130

Она говорит с итальянским акцентом, но учитывая торжественность момента, мы решили обойтись без него. — Прим. автора.

131

Не Валери, но сойдёт! — Прим. автора.

132

«Его Величество» («Sa Majesté») на фр. языке женского рода. — Прим. пер.

133

Генрих Четвёртый, среди прочих дел, считал главным, чтобы у каждого француза была курица в кастрюле. — Прим. пер.

134

La bataille (фр). — битва, баталия. — Прим. пер.

135

Годфруа де Бульон (ок. 1060–1100) — граф Бульонский, герцог Нижней Лотарингии, один из предводителей I Крестового похода на Восток. После захвата Иерусалима принял титул барона и «Защитника Гроба Господня». — Прим. пер.

136

Игривая песенка о трех ювелирах, которые однажды навестили другого ювелира и «облагодетельствали» всю семью: и папу, и маму, и дочку. Служанка все видела и обратилась к ним с просьбой поступить с ней так же. Они выполнили её просьбу на стуле, который сломался, и они все упали. — Прим. пер.

137

Жорж Санд (наст, имя Аврора Дюпен) — французская писательница. Имела обыкновение одеваться в мужскую одежду. — Прим. пер.

138

«Марни» — торговая марка, сокращенно от «Марина» и «Джанни», детей Кастильоне, основателя дома мод. — Прим. пер.

139

«Марш матрасников» — импровизация Бурвиля на слова Сан-Антонио. — Прим. пер.

140

Стен Лорел (1890–1965) и Оливер Харди (1892–1957) — американские киноактёры, одна из наиболее популярных комедийных пар и истории кино. — Прим. пер.

141

Пеплум — в Древней Греции и Древнем Риме женская верхняя одежда из лёгкой ткани в складках, без рукавов, надевавшаяся поверх туники. — Прим. пер.

142

Vademecum (лат.) — иди со мной, т. е. путеводитель, справочник. — Прим. пер.

143

Лазарефф — французский магнат массмедиа. Берюрье имел в виду слово encre, чернила, которые, по его мнению, имеют отношение к печатанию газет. — Прим. пер.

144

«One Two Two» (англ.) — буквально «Один два два», самый известный бордель Парижа в довоенные годы. — Прим. пер.

145

Виставижн — система съёмок, предложенная в 1954 г. кинокомпанией «Парамаунт». — Прим. пер.

146

Мишель-Жан-Пьер Дебре (1912–1996) — премьер-министр Франции до 1962 г. Член Французской академии. — Прим. пер.

147

Друо (1774–1847) — известный артиллерийский генерал наполеоновской эпохи. — Прим. пер.

148

После публикации этой содержательной книги — раз уж с моим избранием больше нет сомнений — вы можете меня представить в колпаке, во фраке цвета несвежей рыбы и со шпагой на боку, произносящим хвалебную речь в адрес какого-нибудь профессора Штрумпфа, знаменитого неизвестного, которому мы обязаны за его трактат по уходу за детьми младенческого возраста или за учебник по выращиванию макарон. Биксы будут толпиться под куполом академии, чтобы поглазеть, как мне вручают оружие, хотя я сам его вручал им столь часто! — Прим. автора.

149

Выражение «покачать головкой» нам показалось слишком смелым, когда речь идёт о королеве. — Прим. автора.

150

Боттен (Себастьен) — французский администратор и статистик. Он назвал своим именем товарно-промышленный справочник. — Прим. пер.

151

В те времена даже в разговорной речи не хватало простоты. — Прим. автора.

152

Слово, занесенное во французский двор Бэкингемом, которое означало конец недели. — Прим. автора.

153

Жюль — на французском арго: хахаль, сожитель. — Прим. пер.

154

Джон Карлен — знаменитый французский артист кино. — Прим. пер.

155

Коксинель — актриса, певица и шоу-дива, родившаяся в 1931 г. в Париже под именем Жака Шарля Дефренуа и прошедшая операцию по смене пола в 1958 г. Само слово по-французски обозначает «божью коровку». — Прим. пер.

156

П. Т. Т. — почта, телеграф, телефон. — Прим. пер.

157

Австрийская императрица Елизавета — одна из неординарных и таинственных женщин XIX в. В шестнадцать лет случай подарил ей не только большую любовь, но и корону Австро-Венгерской империи… — Прим. пер.

158

Кантарид — порошок из шпанской мухи, употреблявшийся как возбуждающее средство. — Прим. пер.

159

Фенелон (Франсуа де Салиньяк, маркиз де ля Мот, 1651–1715) — знаменитый французский писатель, духовник, воспитатель внука Людовика XIV, герцога Бургундского. — Прим. пер.

160

Аженор Леберюль находился в состоянии крайней слабости и не замечал двусмысленности некоторых фраз. — Прим. автора.

161

Мой издатель попросил мена экономить на знаках. — Прим. автора.

162

Ларибуазьер — старейший госпиталь в Париже. — Прим. пер.

163

Du bois (фр.) — из дерева. — Прим. пер.

164

Law (англ.) — закон. — Прим. пер.

165

Вентимиль — международный вокзал между Францией и Италией. — Прим. пер.

166

«Данлопийо» — фирма, выпускающая матрасы, подушки и т. д. — Прим. пер.

167

Ла-Турнель — мост в Париже. — Прим. пер.

168

«Питер'з систерс» — вокальная группа из трёх сестёр, очень толстых негритянок, выступавших с 1930 по 1960 гг. — Прим. пер.

169

Танагра — древний город в Греции (Беотии), знаменит своими статуэтками из терракоты, изображающими грациозных девушек. Эти статуэтки называют «танаграми». — Прим. пер.

170

Poisson (фр.) — рыба. — Прим. пер.

171

Монкальм де Сен-Веран — генерал, участник войны против англичан в Канаде, погиб при защите Квебека. — Прим. пер.

172

Константино Росси — очень популярный певец своего времени, родился в Аяччио на Корсике в 1907 г. — Прим. пер.

173

Рауль Поншон — французский поэт и оформитель церквей. Сан-Антонио намекает на то, что он был любителем алкогольного напитка абсент, который он воспел в своих стихах. — Прим. пер.

174

Пти Трианон — павильон, возведённый в Версале архитектором Габриелем по заказу Людовика XV и по просьбе мадам Помпадур. Образец французского классицизма. — Прим. пер.

175

Левитан — марка мебели. — Прим. пер.

176

Отель «Крийон» — один из самых знаменитых отелей-люкс, окна которого выходят на площадь Согласия. В 2005 г. продан американскому капиталу. — Прим. пер.

177

Латинское изречение: «Закон суров, но это закон» — Прим. пер.

178

Выражение «свежий как огурчик» мне приелось. — Прим. автора.

179

Бруйи — спирт-сырец, получаемый на первом этапе перегонки при производстве коньяка. — Прим. пер.

180

Битва при Фонтенуа — сражение между французскими войсками, с одной стороны, и союзными силами англичан, голландцев и ганноверцев у деревни Фонтенуа в Бельгии 12 мая 1745 г. во время войны за австрийское наследство. — Прим. пер.

181

Шевалье д'Эон де Бомон был агентом «секрета короля», тайной службы, придуманной Людовиком Пятнадцатым. Ему предписывают похищение из царских архивов так называемого завещания Петра Великого, которое якобы содержало планы захвата Европы и Азии. Несмотря на то, что профессиональные историки доказали, что завещание является фальшивкой, оно дало и продолжает давать немало пищи для антироссийских настроений. — Прим. пер.

182

La motte (фр.) — бугорок, кочка. — Прим. пер.

183

Агаты Кристи, конечно же. — Прим. пер.

184

«Гермес» — французская фирма, занимающаяся разработкой, изготовлением и продажей товаров высокого качества в области кожаной галантереи, одежды, парфюмерии, косметики и пр. — Прим. пер.

185

La merde (фр.) — дерьмо. — Прим. пер.

186

Égalité (фр.) равенство. — Прим. пер.

187

Врач и член Национального собрания Жозеф Гильотен предложил использовать гильотину к 1792 г. Ранее она уже применялась в Шотландии, Италии и Швейцарии, но именно во Франции она получила стандартное применение (с косым ножом) и просуществовала вплоть до отмены смертной казни в 1981 г. — Прим. пер.

188

Френ — город, в котором находится тюрьма. — Прим. пер.

189

Даниель Ропс (1901–1965) — французский католический писатель и историк, член Французской академии. — Прим. пер.

190

Смекалка. — Прим. пер.

191

Buonaparte (ит.) — буквально: добрая часть. Сан-Антонио очевидно усмотрел каламбур от французского «Bon à part» — буквально: добрый в стороне, простосердечный. — Прим. пер.

192

«Кадорисен» — торговая марка средств по уходу за волосами. Вошёл в состав фирмы «Л'Ореаль». — Прим. пер.

193

Танкарвильский мост на Сене (Гавр) — один из самых протяжённых висячих мостов в Европе (1410 м). — Прим. пер.

194

Ги Молле — французский государственный деятель, в 1956–1957 гг. — премьер-министр. Имеется в виду участие Франции в англо-франко-израильской агрессии против Египта (Суэцкий кризис), которая провалилась благодаря решительным действиям со стороны Советского Союза, а также США. — Прим. пер.

195

Буквально: «Шестнадцать, тридцать пять». — Прим. пер.

196

Я нашёл подтверждение этому в трудах Ги Бретона. — Прим. автора.

197

«Вермо» — альманах анекдотов по имени его создателя. — Прим. пер.

198

Которых в то время называли безбородыми. — Прим. автора.

199

Кристиан Мери — известный французский актёр кино. — Прим. пер.

200

История Франции А. Аймара. — Прим. автора.

201

Пти-Кламар — парижский пригород, в котором 22 августа 1962 г. был обстрелян из автоматов президентский «ситроен». В лимузин попало шесть пуль, но генерал де Голль остался жив. — Прим. пер.

202

Р. Т. Ф. — Радио и телевидение Франции. — Прим. пер.

203

Леон Зитрон — очень популярный диктор телевидения. — Прим. пер.

204

Берюрье хотел сказать: б… Но пусть читатели вносят исправления сами. — Прим. автора.

205

Восемьсот гвардейцев плюс триста солдат с острова Эльба. — Прим. автора.

206

В ответ на предложение англичан сложить оружие, генерал Камброн выкрикнул ругательство «Merde!», после чего раздался залп, и французы были уничтожены. — Прим. пер.

207

Церемония, о которой напомнил Камброн, имела место на Марсовом поле. По возвращении с острова Эльба Наполеон принял от своих солдат клятву «победить или умереть». — Прим. автора.

208

Берюрье имел в виду Кольбера, генерального контролёра финансов Людовика XIV, который своими жёсткими реформами сделал экономическое чудо и победил коррупцию. — Прим. пер.

209

Кускус — традиционное блюдо Северной Африки из пшеничной крупки одноимённого названия, на которую кладут мясо и варёные овощи, а сверху поливают острыми приправами. — Прим. пер.

210

Жан Дезантомюр, или брат Жан — герой романа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль», монах, который был лишён ханжества, зато отличался удалью и находчивостью. — Прим. пер.

211

Жюль Мишле — французский историк. Наиболее значительные работы: «История Франции» до 1789 г. и её продолжение — «История Французской революции». — Прим. пер.

212

Кармен Тесье — популярная хроникёрша газеты «Франс-Суар», особенно известная своей рубрикой «Кумушкины сплетни». — Прим. пер.

213

Нисефор Ньепс — французский физик, которому удалось получить первый негативный отпечаток с помощью камеры-обскуры и светочувствительного асфальтового лака. — Прим. пер.

214

Эдуард Эррио (1872–1957) — лидер французской партии радикалов. Неоднократно министр, а также премьер-министр. Неизменно выступал за сотрудничество с СССР. — Прим. пер.

215

«Зиг и Пюс» — серия комиксов, созданная Алленом Сент-Оганом в 1925 г., которая пользовалась большой популярностью до 1956 г. Герои этих комиксов, Зиг и Пюс, пытаются во что бы то ни стало попасть в Америку, чтобы стать миллионерами, но им всё время что-то мешает: либо нехватка денег, либо авария. В поисках Америки они объезжают весь мир. — Прим. пер.

216

Эдуард Даладье (1884–1970) — лидер партии радикалов, премьер-министр, Выступал против Народного фронта. После подписания соглашения Молотов-Риббентроп распустил французскую коммунистическую партию. — Прим. пер.

217

Октав Обри (1881–1946) — французский историк, писатель. — Прим. пер.

218

Именно так звучит Крузо на французском. — Прим. пер.

219

Эрнест Антуан Сэйер и Марсель Буссак — французские олигархи. — Прим. пер.

220

Фаусто Коппи (1919–1960) — итальянский велосипедист, пятикратный победитель гонки «Джиро д'Италия», двукратный «Тур-де-Франс», лучший спортсмен мира 1953 г. — Прим. пер.

221

Из записок и речей Бюжо, собранных генералом Азаном. — Прим. автора.

222

Я не могу отказать себе в желании воспроизвести здесь несколько строчек из «Истории французской литературы» Клебера Эденса: «Виктор Гюго — это национальный памятник, как и Пантеон, в котором он хранится… Ни один мечтатель не мечтал вместе с Гюго; ни один несчастный влюблённый не страдал вместе с ним; ни один весельчак не смеялся в его компании. В литературных беседах его имя будут упоминать один раз из тысячи; мало тех, кто, прочитав его однажды как школьное задание, перечитают хоть один раз его книги. И всё же папаша Гюго будет наполняться славой, которую несут в себе таблички проспектов и столетние юбилеи. Он самый разносторонний, но в то же время в нём меньше всего чистоты, меньше всего глубины, меньше всего тайны из всех наших поэтов. Дюма создал историческую драму в 1829 г. со своим романом „Генрих III и его двор“, но дрались из-за „Эрнани“ в 1830». И чтобы дополнить Эденса, я заявляю, что, изобразив его на мелкой купюре в пять франков, Франция наконец-то поставила его на своё место! — Прим. автора.

223

Маскара´ — марка алжирского вина. — Прим. пер.

224

Дружеское выражение, которым пользовались первые французы в Алжире. Впоследствии оно вышло из употребления. — Прим. автора.

225

Брут — римский сенатор и известнейший из убийц Цезаря. Метафора Сан-Антонио, очевидно, намекает на то, что, находясь рядом с Брутом, голодным не останешься, мяса будет вдоволь. — Прим. пер.

226

«93-й год» — роман Виктора Гюго о Великой французской революции 1789–1794 гг. — Прим. пер.

227

Мергез (араб.) — небольшая острая сосиска. — Прим. пер.

228

Sadique (фр.) садист. — Прим. пер.

229

Буланжизм — шовинистическое движение во Франции под лозунгами реваншистской войны против Германии. Возглавлялось генералом Буланже. — Прим. пер.

230

Дело Дрейфуса — сфабрикованное реакционной французской военщиной по ложному обвинению офицера французского Генерального штаба еврея Дрейфуса в шпионаже в пользу Германии. Под давлением общественного мнения Дрейфус в конце концов был помилован и реабилитирован. — Прим. пер.

231

Вообще-то я сомневаюсь, что эта история произошла с Думергом. Сан-А.

232

Павел Тимофеевич Горгулов — русский эмигрант, казак, автор сборника графоманских стихов и «основатель фашистской зелёной партии». 6 мая 1932 г. он пришёл на книжную ярмарку, которую открывал президент республики, и выстрелил в него из револьвера. — Прим. пер.

233

OAS (Organisation armée secrète) — секретная вооружённая организация ультраколониалистов во Франции в начале 1960-х годов. — Прим. пер.

234

Сан-Антонио имеет в виду Шарля де Голля. — Прим. пер.

235

Сан-Антонио имеет в виду Шарля де Голля. — Прим. пер.

236

Интервиль очень популярная телевизионная игра-викторина, в которой соревнуются какие-либо два города. — Прим. пер.

237

Имение Шарля де Голля. — Прим. пер.

Content

Фредерик Дар (Сан-Антонио)
История Франции глазами Сан-Антонио, или Берюрье сквозь века

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

К ЧИТАТЕЛЮ

ПРЕДИСЛОВИЕ БЕЗ ГРОМКИХ СЛОВ, НО К СЛОВУ

Первая часть Галлия. Средние века

Первый урок: Версенжеторикс и Цезарь

Второй урок: Франки. Хлодвиг

Третий урок: Дагобер. Карл Мартелл. Пипин Короткий. Карл Великий

Четвёртый урок: Норманны. Капетинги. Филипп-Август. Людовик Святой. Крестовые походы

Пятый урок: Филипп Красивый. Нельская башня. Столетняя война

Шестой урок: Жанна д'Арк: её голоса, её жизнь, её подвиг, её смерть

Интермедия, которая позволит историку передохнуть и собрать слова

Седьмой урок: Людовик XI. Великие изобретения. Великие открытия

Вторая часть Эпоха Возрождения

Восьмой урок: Карл VIII. Людовик XII. Франциск I

Девятый урок: Генрих II. Катрин де Медичи. Франциск II. Карл IX и Генрих III (Королева Франции)

Десятый урок: Генрих IV. Его жены. Его «курица в котелке»

Одиннадцатый урок: Людовик XIII. Его жена. Его кардинал. Его стиль

Третья часть Новая история

Двенадцатый урок: Людовик XIV. Его лучи. Его помпа. Его творение

Тринадцатый урок: Регентство. Людовик XV

Четырнадцатый урок: Людовик XVI, и что с ним стало

Пятнадцатый урок: Наполеон I: «до», «во время» и «после»

Четвёртая и (временно) последняя часть (Начиная с того, кого мы знаем, и кончая тем, о ком вы думаете)

Шестнадцатый урок: Людовик XVIII. Карл X. Луи-Филипп I. Вторая республика. Вторая империя

Семнадцатый урок: Третья республика. Французское государство. Временное правительство. Четвёртая республика. Третья империя

Послесловие вместо многословия

Совершенно искренне я благодарен моим прекрасным товарищам:

Переводчик этой книги считает своим долгом выразить искреннюю благодарность:

Примечания