Витвицкий Владимир

Охота на компрачикоса

Витвицкий Владимир

Охота на компрачикоса

Однажды поздним зимним вечером шли по улице Писатель и Поэт. Писатель был не весел, он подустал жить жизнью своих героев, замучился переживать их страсти, один за всех, и пережевывать им мысли, веселить их и придумывать им улыбки и поцелуи, вспоминая свои. Созданный им на белой бумаге мир засасывал, но и в настоящий выныривать не очень-то и хотелось. Нет — он точно устал. А не так давно, проходя мимо людей, долго, но не много знавших его, он услышал у себя за спиной: "Цирк уехал, а клоун остался". Ему не нужно было их уважения, но фраза задела его, и даже любимая подсказка, что: "Растерянность пройдет, останусь я", не успокоила.

А вечером к нему зашел Поэт, и они как обычно долго говорили о красоте строф и загадках предложений. И если бы подчиненные житейскому разуму соседи, безрассудные лишь в пьянстве и случайной страсти, смогли услышать их, то непременно подумали бы: "Два идиота". А потом он решил проводить Поэта домой и заодно проветрить мозги от услышанных рифм и полученных оценок. Так они оказались на ночной

Он (Абу Мансур Мухаммед ибн Дуст), задал мне такой вопрос:

— Что ты скажешь, есть ли какая-нибудь материя за пределами небесного свода и звезд?

— Материей, — ответил я (Насир Хосров), — условились называть только то, что находится под этим небесным сводом, все остальное же нет.

— А как ты скажешь, — спросил он, — есть ли за пределами этих сводов что-нибудь нематериальное?

— Неизбежно, — ответил я, — ибо, поскольку наблюдаемый мир ограничен, пределом его условились считать свод сводов. Пределом же называют то, что отделяет одно от другого.

Следовательно, приходится сделать вывод, что нечто, находящееся за пределами небесного свода, должно как-то отличаться от того, что находится в его пределах.

— Так, — продолжил он, — если разум заставляет признать, что существует это нечто, нематериальное, то есть ли у него, в свою очередь, предел? Если есть, то до каких пор оно распространяется? Если же нет, то каким образом безграничное может быть преходящим?

и заснеженной улице, в городе, где художники рисуют рекламу для магазинов и киосков. На середине пути Писатель, лицом чувствуя ветер, спросил Поэта:

— Слушай, а может бросить все это?

Поэт помолчал, примеряя кусачий свитер сомнений, конечно же, знакомый и ему. Он был молод, всего двадцать, и максимализма и диалогов с вечностью в его стихах всегда хватало.

— Скажи, а ты знаешь…

— Нет, — удивился вопросу Писатель.

— Вот видишь.

Спасибо Поэту, он так быстро расставил все на свои неудобные места.

г. Североморск, 1999 год.

О таких вещах толковали мы некоторое время между собой.

— Все это чрезвычайно волнует меня, — молвил он.

— Кого это не смущало? — заметил я.

г. Каир, 1052 год.

1.

Жаркий солнечный день и запеченный в нем вокзал. За вокзалом город, за городом горы. Дома, высокие и уставшие, лезут вверх по склонам, а шпили пирамидальных тополей торчат между ними как огромные зеленые карандаши. Под пыльной листвой южных деревьев расплавленный перрон, поезд на горячих рельсах. Он только что остановился, и из него, на асфальтовую твердь, мягкую и пружинящую, спускается множество ног, а так же сумок, чемоданов и тележек. Майки, шорты на белых ногах и очки на бледных лицах — люди приехали в отпуск, на юг.

Выйдя из вагона, парень возраста "молодой человек" с простительным любопытством отпускника огляделся по сторонам. Его взгляд, не ищущий причин, все же ненадолго выхватил из толпы пассажиров, аврально покидающих душный поезд, группу туристов. Четверо мужчин и одна девушка, обладатели больших "альпинистских" рюкзаков, вероятно, только что вышли из соседнего вагона. Могучая кучка, поставив свои необъятные рюкзаки на землю, напоминает большой камень, омываемый волнами порядком ошалевших после вагонной тесноты людей. Дружный вид альпинистов, а главное — девушка, высокая и стройная и, наверное, сильная — ее рюкзак ничуть не меньше, чем у остальных, притягивают взгляды. Поджарость спутников и предположение горного перехода, где она не будет обузой, подчеркивается ее спортивностью в степени, стремящейся к совершенству. Длинные волосы, конечно же, крашенные, но все-таки светлые, что называется — южный вариант, собраны в тяжелый и не очень тугой узел на затылке. Челка — признак колючей дерзости, а в глазах борьба спокойствия и любопытства. Чувствуя в себе смешение интереса и зависти, и цепляясь последним взглядом за гитару в чехле — необходимый атрибут походной романтики, парень двинулся к вокзалу.

И сразу же стал участником потока из людей и чемоданов, устремившихся в том же направлении. Чем больше детей и поклажи, тем медленнее движение, а у него только сумка через плечо, и обгоняя многих, он вошел в здание вокзала. Тугие двери — граница свежего воздуха. Внутри — духота, но заметный указатель "к автобусным остановкам" выручил его, и парень, не задерживаясь, прошел здание насквозь.

Выйдя из противоположных дверей, он очутился над привокзальной площадью, большой и жаркой, и над множеством автобусов всевозможных размеров и марок. Желтые городские гармошки, высокие солидные "Икарусы" — оранжевые настроения, "РАФики", "ПАЗики", голодная стая такси. Все пространство над площадью наполнено запахами выхлопных газов, жженой резины и горячего асфальта. Плотный шум машин, проносящихся по дороге мимо площади и вокзала — дальняя граница этого шумяще-подвижного мира. Слева расположился небольшой, но многолюдный торговый городок из ларьков самого свободного стиля, а дым мангалов и зонты-грибы обозначили несколько кафе. За ними виднеется сгущение людей — свидетельство оживленного привокзального рынка.

Парень спустился по широким ступеням — на площадь, к автобусам. Путь, естественно, лежит мимо прайда таксистов, и несколько горячих джигитов, прервав привычно ленивый и одновременно оживленный разговор, немедленно предложили свои услуги, вычислив в нем милитариста: "Куда еэхат, командыр?" Но парень вежливо отверг их активные предложения. Между автобусами и машинами снуют люди — загорелые отъезжающие и, как и он, бледные приезжие.

Нашлась нужная остановка, а на изучение расписания времени потребовалось немного — столбик чисел короток и ясен, ждать придется долго. Еще раз, скорее машинально, пробежавшись по сжатому столбику, он повернулся к шумящей площади — до отъезда много времени и его придется медленно убивать… но, неожиданно, вдруг, увидел, что в его сторону направляются двое: та, еще на перроне замеченная им девушка и один из ее спутников. В привычной быстроте походки, уверенных движениях, отсутствии жеманства — попутчицы смазливости, чувствуется сознающая свою привлекательность женщина.

Они, она уже совсем рядом, прошли, прошла к тому же расписанию, мимо него, несколько ошарашенного неожиданно увиденным образом и с удивлением вслушивающегося в возникшие вдруг, из ниоткуда удары собственного сердца. Проходя, девушка посмотрела на него, но, кажется, не заметила.

А он, еще бы, смотрит на нее. Время растянулось, сознание исчезло, уступив место восприятию: не все волосы попали в плен к заколке, кожа еще не тронута солнцем и загаром, а в голубых глазах понятные женские рифы. Ее движения соразмерны и сильны, стремительны, но не угловаты, она явно выделяется из дружных женских толп, поддавшихся моде и подчинившихся идее быть похожими на отмытых и приодетых, сытых хиппи, вялым поведением своим копируя дождевиков из теплых мелких луж.

Жарко, а от нее веет запахом костра и влажного гранита, а присутствие отвязного спутника лишь оттеняет предполагаемую романтику будущего перехода. Почти не сопротивляясь зарождающемуся вздоху, парень сделал шаг, другой… и ушел, оставив за спиной причину как всегда неожиданно возникающих и тревожащих симпатий.

* * *

Привокзальный рынок невелик, но очень оживлен, и разделен на покупателей и продавцов. Покупатели, в свою очередь, тоже разделены на две неравные части. Большая и подавляющая — приезжие, временные обитатели вокзала и его окрестностей, в разнообразии своем все-таки объединенные бледностью лиц, и меньшая — местные, в основном шоферы, работники вокзала и просто случайные прохожие. Ну а продавцы, люди разных национальностей, разнообразных форм загара, внешности, одежды, горбоносости — жители этого города, и они также соединены неуловимым сходством. Как будто они обладают особой, общей для всех них покровительственной окраской, объединяющей их в единое целое со своим городом, пыльными домами, жарким солнцем. Плоть от плоти, и здесь, на небольшом и толкающемся пятачке торговли они заметны — их меньшинство. Они статичны — оттого, что все привычно их глазу. Спокойствие и неудивление взгляда, незапрограммированного на поиск и запоминание необычных впечатлений, выдавливают их из слоняющихся вокруг толп путешественников. А в глазах последних ясно читается жажда отпускных приключений, южной экзотики и неотягощенной бытовыми заботами эротики.

Парень среди них, на стороне покупателей, и судя по изрядно покусанному лавашу в руках — довольно долго. Какая это вкусная вещь, лаваш — если, конечно, его не делали русские. Поддаваясь основным течениям и вынужденной неторопливости, парень движется без цели, но все уже изрядно надоело и, оказавшись у выхода, он покидает рынок. Суетливая толкотня и небольшая кучка мужчин с повышенной температурой тел, обступивших наперсточника, остались позади, а впереди виден вокзал и аллея, ведущая к нему, чуть в стороне от горячих железных параллелей, бликующих на солнце. Вереница скамеек под угнетенными жарой, асфальтом и бетоном магнолиями — их круглые кроны невысоки, и до листьев без труда можно дотянуться рукой. Пыль приглушает зеленый глянец, но яркие нескромные цветы похожи на колибри.

Людей немного, и самые удачливые прячутся от солнца в почему-то неплотной тени густой листвы, но все же все скамейки заняты, и сидящие смотрят на мир поездов и прохожих сквозь темные стекла. Козырьки бейсболок и поля вновь вошедших в моду соломенных шляп прибавляют тени, но бледные носы еще только готовятся к жертве ультрафиолету. Парень решает пройтись по аллее: ему слышны объявления и видно, как от прибывающих составов откатывают волны новеньких пассажиров.

Неторопливо шагая и не забывая о лаваше, он вновь с удивлением и с волнением замечает знакомую компанию — одна из дальних скамеек оккупирована будущими покорителями горных маршрутов. Грозного вида рюкзаки свалены в кучу, на скамейке пара мужчин, еще один пытается охладить свое тело в жидкой тени густой листвы. А девушка лежит на рюкзаках, точнее — полулежит, спрятав голову в тень, в руках ее газета — они разгадывают кроссворд, вместе веселее. А он идет мимо и опять смотрит на нее. Девушка спрашивает, ей отвечают, она смеется и записывает ответы. Надвигаются и остаются за спиной деревья, блестят на солнце рельсы, сам собой замедляется шаг… а может это время делает вежливую попытку остановить свой бег и тоже перейти на шаг?

Но быстрой походкой — вероятно, иначе ходить он не умеет, появился "тот, кто рядом с нею был". В его руках мороженое, на всех — и газета отложена, а в глазах девушки блеснула точная радость. Разговаривая, она пробует мороженное… но, что такое? На это невозможно смотреть?! Вторично споткнувшись, время сбилось с медленного шага, пришло в себя и прыгнуло вперед — и парень снова прошел мимо.

* * *

Снова привокзальная площадь, автобусы и люди, люди и чемоданы. У парня в руках, кроме своей сумки, еще и огромный баул, а рядом, с баулом не меньше, женщина, и ей чуть больше тридцати. И двое ребят, в лицах и фигурах похожие на маму — их руки тоже не пусты. В вытянутости старшего, в его подростковой голенастости проглядывается еще совсем недавняя, как будто это было вчера, девичья стройность матери. Все трое хлопают красивыми фамильными ресницами и пыхтят, стараясь не отставать от парня. Парень, как флагман, быстро ведет всех к автобусу.

Вот он, красавец "Икарус", обещание мягких кресел и уюта — в его больших окнах эти кресла даже очень хорошо видны. Приманка… но что это? Урчит мотор — и автобус уходит, неторопливо увозя своих надменных пассажиров. Словно театральный занавес, он медленно открывает приостановившейся четверке новую картину: как издевка, перед глазами предстают два весьма бывалых "ПАЗика". Их вид потрепан и работящ.

Парень взглянул на свою спутницу с баулом — хлопанье ресницами прекратилось. С трудом оторвав взгляд от "ПАЗиков", она растеряно глядит вслед удаляющемуся икарусовскому удобству. Но в ее широко, не смотря на яркое солнце, раскрытых глазах оцепенение несбывшейся надежды быстро сменяется улыбкой, еще немного — и там уже нет требований о помощи и просьб сочувствия, а лишь только сознание комичности ситуации. Все — она уже смотрит на парня.

"Бывает, — молча ответил тот, а сам подумал: — вот в этих-то глазах завяз и утонул твой муж".

— Мам, а это что, наш автобус? — спросил старший. Ребенку все равно, как ехать, а в маленьком и таком боевитом даже интереснее, но вальяжная шутка большого "Икаруса" задела и его. А у мамы вздрогнули ресницы — и она окончательно пришла в себя.

— Наверное, сейчас узнаем, — бодро ответила она, снова вопросительно взглянув на парня. Баул тяжел, и она переложила его в другую руку, а в голосе растаяли последние тени расстройства.

— Вперед! — скомандовал парень, так же переменив руку, и они двинулись к ближайшему автобусу. Внутри виднеются с десяток пассажиров, в основном женщин: они сидят и смотрят на проходящих и подходящих. У передней двери дымит небольшая кучка мужчин, и здесь же несколько детей, отвлекающих отцов от важного дела. У самого входа водитель-джигит выделяет себя не столько одеждой, а состоянием души: "Я на работе".

Подойдя к автобусу, парень разглядел прилепленную к лобовому стеклу картонку, а на ней название турбазы и две большие буквы: "МО". Теряя цвет, они медленно умирают под ярким солнцем.

"Наш" — кивнув, все так же молча сообщил он. И вот они уже у дверей, лениво охраняемых джигитом.

— Тертый калач, — ставя баул, произнес парень, имея в виду автобус, но при этом окинув взглядом водителя. Женщина согласилась — она уже достала сумочку — место для денег, помад и документов.

— Здравствуйте, а сколько стоит билет? — запыхавшись, но при этом спокойно задала она вопрос автобусному наезднику.

— Двадцат рублэй, — ответил тот, и в его голосе явственно прозвучало неоспоримое достоинство гор перед суетливой равниной.

— Мал золотник, да дорог, — как бы пожаловалась она, доставая деньги. Теперь согласился парень. Улыбнулись и стоящие рядом курильщики — видно, и они рассчитывали на более приемлемую форму передвижения и соотношение цены и качества.

— Пэрвый раз на Кавказе? — сгустил брови водитель, без счета забирая деньги.

— Здесь впервые, — ответила она, подталкивая детей к двери, — садитесь!

— Ну вот! Раз в жизни в горы выбралысь, зачэм же рублы жалэт? — сделал само собой разумеющийся вывод великодушный погонщик автобуса, и в его голосе послышался тембр каракулевой папахи.

— Вот уж точно, жалеть действительно нечего, — затолкав детей в автобус и хлопнув ресницами, согласилась она. Парень подал баулы, и они тут же заворочались в ее отважных руках. А ему билет достался молча, и он, как некурильщик, поднялся вслед — торчать снаружи не хотелось, торчать снаружи надоело.

Внутри дети, жены и чемоданы, а мужья в спортивных костюмах, а некоторые в шортах, стоят у входа, оголив бледные локти и колени. Семейный трайдент занял два сидения: впереди мама с младшим, все еще дергающая и толкающая баулы, а старший мальчик сзади. Он привстал, увидев парня.

— Идите сюда, я вам место занял!

Оторвавшись от сумок, женщина полуобернулась к сыну и, мимолетно смутившись, затем взглянула на парня и улыбнулась. Ее ли это идея или простая вежливость? Не все ли равно, и одним движением задвинув баулы как нужно и получив за это "спасибо", парень сел рядом с мальчишкой.

Перед ним окно и неспокойный затылок его маленького попутчика, а за стеклом все те же автобусы, приезжие, джигиты, и ставшее за долгое время ожидания незагадочным здание вокзала все так же плавится в воздухе. Дым сигарет, можно было бы выйти, но стоять просто так уже надоело. Он просто глазеет в окно и видит, как к автобусу торопится девушка и, как и они несколько минут назад, тащит за собой большой, на колесах, чемодан. Кажется, такие называются "мыльницами"? Его величина, ее каре и джинсы делают пару похожей на щенка, дергающего за хвост какое-то большое животное. Еще одно усилие — и они у автобуса, катящийся шум прекратился, но на победный вопль не хватило сил.

Внимание водителя и курильщиков переключилось на новый объект — она довольно миловидна и стрижка под мальчика ей явно идет. Но это не подросток — у нее все шансы найти того, кого она захочет — ведь ее уже хотят. Зашевелил усами вагоновожатый, но…

Вдруг сзади, быстро, резко, надвинулись марсиане. Огромные скафандры закрыли пол-окна. Но мелькнули светлые волосы в нетугом узле — и опять стукнуло сердце, однако время осталось на месте. Космические скалолазы обступили горца с гордыми усами, возвысившись над ним своими рюкзаками.

— Места есть, командир? — услышал парень бодрый и уже знакомый голос "мотора команды", "того, кто рядом с нею был". А ее спутники заглядывают в окна, снизу вверх.

— Эээ! Еэст, еэст, — недовольно выдавил джигит — ведь он вынужден оторваться от созерцания мамзели с чемоданом! Но ничего — среди обступивших он разглядел блондинку.

— Тогда пять билетов!

Скорость слов у Мотора не меньше скорости его шагов.

— Старина, — послышался тихий, но внятный голос одного из соратников.

— О, пардон, — извинился Мотор, заметив совершенно потерявшуюся между ними девушку. Кажется, и чемодан ее стал немного меньше. — Мы, наверное, влезли без очереди?

— Наверное, — помедлив, ответила она, глядя на рюкзаки, как на горы. — Но мне, наверное, лучше посторониться?

— Как скажете, — с готовностью поддался тот. — Но мы сейчас снимем это, и вы увидите, что мы не такие уж и страшные.

— И все-таки я пропущу вас.

— Мы настоящие мужчины и займем вам место, — снова продемонстрировав мгновенную реакцию на согласие, Мотор снял рюкзак, кивком головы указав светловолосой на водителя. — Вы только в другой автобус не сбегите.

Его примеру последовали и остальные — рюкзаки приземлились на пыльный асфальт, а водитель, шевельнув усами, неодобрительно выдал:

— В конэц салона. Все там сложитэ, и сами сядитэ.

— Об чем разговор?!

Мотор запрыгнул на ступеньки и скрылся в автобусе, тут же за ним последовал еще один бывший марсианин, третий остался в дверях.

— Здесь есть салон! — с нотками спокойного заговора, тихо проговорил девушке с чемоданом четвертый, ведь она — объект его благородства.

Рюкзаки, быстро, из рук в руки, перенеслись в обозначенный джигитом конец и образовали кучу у задних сидений. Туда же отправился и чемодан — хозяйка не сопротивлялась. Она хоть и подстрижена под мальчика, но "четвертый рыцарь" уже почувствовал на себе ее взгляд, оценивающий и испытующе приветливый.

— Пойду, покараулю чемодан, — замявшись, сообщил он, и скрылся в дверях автобуса, предчувствуя начало неуютной паузы.

А вслед ему смотрит — парню это хорошо видно из окна, та самая, высокая и светловолосая. Кажется, ей на миг показалось, что тренированное тело ее знакомого, сильное и выносливое, поразила какая-то бацилла? И это произошло вот только что, на ее глазах — в движениях появилась неловкая, мешковатая активность. Может, он сделал лишний шаг? Шаркнул, желая задержаться рядом с симпатичной незнакомкой? Остаться, подчиниться случайной воле судьбы и почувствовать временный и от этого завораживающий вкус иной жизни?

Она расплатилась с джигитом, но решила подождать источник избирательной инфекции — обладательницу большого чемодана и стриженого затылка. Тем более их бросили — троица занимается укладкой рюкзаков в автобусе, а четвертый ретировался, испугавшись возможной скованности.

* * *

За смешением багажа и душ наблюдает парень. Ему хорошо видны обе, уже о чем-то болтающие девушки — локальный полюс свободной красоты. Бросается в глаза их непохожесть — они разные, но каждая по-своему притягивает взгляды. Отдать предпочтение кому-либо непросто, но его субъективный взгляд, конечно же, запутался в светлых волосах. По случаю вспомнив о благородстве форм, отвисшие мужские животы постарались занять приемлемый объем в пространстве, удивляя мышцы пресса давно забытой работой. Распрямляясь и борясь с привычной сутулостью, проскрипел чей-то позвоночный столб. Кажется, что даже в маленьком автобусе проснулся дух отважного ослика — не менее отважного, чем сам отважный Санчо Пансо.

Но вот, шевельнув усами, очнулся водитель и предложил занять свои места, помогая словам ленивыми жестами — как пастух, неторопливо загоняющий в загон небольшое и послушное стадо.

Девушки уже в автобусе — они вошли первыми, поддавшись галантности мужчин. А те, в свою очередь, отпустив на волю животы, торпедируют остатками сигарет урну, уставшую удивляться неметкости окружающих. Проходя между сидений, вероятно перед самым отпуском испеченная блондинка вдруг заметила знакомое лицо, и это неожиданно для нее — кроме своей группы она никого здесь не знает. Взгляд, воспользовавшись мгновением бесконтрольной свободы, остановился на молодом парне, а затем и на мальчике рядом, у окна. Парень тоже взглянул на нее, и встреча глаз дала объяснение — она вспомнила, что видела его недавно, на остановке, у расписания. И еще она поняла, что молодая женщина, сидящая на сидении спереди, с мальчиком лет шести, мать и того мальчишки — они похожи друг на друга красивыми ресницами. А парень здесь случаен, просто сидит рядом. Все это в течение полушага пронеслось в ее голове и зачем-то упало незаметным зернышком в огромном складе человеческой памяти.

Ну а впереди, согласно предписаниям джигита заняв задние места, ее и ее новую подругу ждет великолепная четверка. В маленьком закутке у дверей выстроилась рюкзачная пирамида, больше похожая на груду брошенных саркофагов, но с претензией на надежность в кладке. Чемодан аккуратно поставлен рядом. Привычно наведя бритвы дорожного остроумия, веселые жрецы ждут своих жертв — и они уже на подходе. Скрипнув слабым несогласием, поролон сдался без боя, позволив упругому телу светловолосой быстро занять удобное положение. Она села на заднее сидение, подсев к троице мужчин, и ей виден весь салон и случайный затылок парня в разнообразии голов. А вот новая знакомая устроилась напротив, выбрав в соседи кроткого "д`Артаньяна", не забыв о том минимуме рыцарских качеств, проявленных им по отношению к ней и к ее чемодану.

Но троица и светловолосая быстрым хором взглянули на сладкую парочку, и спонтанная бесцеремонность несколько смутила их товарища. Тем временем его симпатичная соседка, умащиваясь рядом и делая при этом массу лишних, но притягательных для мужских глаз движений, почувствовав внимание напротив присяжных, сразу же нашла поддержку нейтрального адвоката в лице своей попутчицы.

— А мы вас заждались, совсем. Думали — не придете, — прерывая общее молчание, вежливо грохнул Мотор, играя взрывоопасностью в голосе.

— Волнуемся, в окошко смотрим, — почти зевнув, подал голос мушкетер, сидящий у окна.

Посмотрев на него, улыбнулась светловолосая. Улыбнулась и новенькая — причина легкой гусарской атаки.

— Так нельзя, — серьезно проговорил третий задний, — мы жеж живые люди.

— Сергей особенно живой, — пояснил соседке защищающий ее д`Артаньян.

— Сергей, — привстал Мотор, протягивая руку, и стал Сергеем.

— Люда, — поймала его ладонь девушка, — я заметила.

— Борис, — снова серьезно и даже значительно произнес сосед Сергея, благородно склонив голову.

— Тоже живой, но не такой серьезный, как кажется, — прокомментировал еще безымянный д`Артаньян, — пугает. С Леной вы уже успели познакомиться, ну а вон то приоконное существо с хитрым взглядом зовут Игорем.

— Игорем звать, — подтвердило "Существо", благодарно посмотрев на товарища, — всегда приятно услышать о себе что-нибудь хорошее.

— Согласна, — в тон ему ответила Люда. — А как зовут вас? — спросила она соседствующего д`Артаньяна, придав интонации заметную тень интереса.

— Рус-лан! — топором железного дровосека обвалился Сергей.

— Кешей его звать, — не давая раскрыть рта приятелю и выделяя слово "звать", сонно, но точно вставил Игорь-Существо.

— Иннокентий, — солидно подтвердил Борис.

— Убедили, смешное имя, — сдался Кеша-д`Артаньян.

— А мне нравится, — естественно и просто не согласилась Людмила, звякнув стеклянными кирпичами в той прозрачной и невидимой стене, которая, возможно, очень скоро отделит по случаю благородного Кешу от его не менее благородных товарищей.

Заворочался двигатель — и, кажется, вовремя. Закрываясь, вздохнули двери, и в салоне от этого стало жарче вдвойне, а из-за водительской перегородки показались голова и плечи джигита:

— Всэ здэс? Ныкаво нэ забылы? — с пастушеской заботливостью вопросил он и, приняв молчание за согласие, вынес гагаринский приговор:

— Тогда, поеэхалы!

Скрежет сцепления объявил собравшемуся сословию отпускников о продолжении их путешествия, автобус тронулся, а вокзал, как надоевшая декорация, покатился назад.

* * *

Дорога! Позади остался город, а затем и пригород. Мигнули последние светофоры, тонированные стекла аэропорта намекнули о прохладе. Отразив в себе солнце, быстро промелькали большие прямоугольники воды, напомнив недавние вагонные окна. Здесь растет форель, которой кормят туристов в прибрежных ресторанах от Адлера до Туапсе, а возможно и дальше. Приблизившись горы, как бандиты, набычили свои шеи. Подъем становится все круче, начинается серпантин, но твердая рука джигита не отпускает двигатель с высоких оборотов, и он ревет, как болид формулы один. Слева скалы, справа пропасть. Резвый "ПАЗик" обгоняет неповоротливые "Икарусы" и прячется в карманах, пропуская встречные машины. Пассажиры, и не только дети, прилипли к окнам — восхищение и зримое чувство опасности переполнило их. Людмила вцепилась в руку отважного Кеши, и притворства в ее страхе немного. Автобус покачивает и заносит, но бесстрашные дети визжат от восторга. Лена, решительно вытолкнув Игоря, заняла место у окна, и теперь ей видны сыпучий край дороги и дно пропасти с тонкой извилистой лентой реки в глубине.

Дорога все выше, а пропасть все глубже, и река постепенно из голубой ленты превращается в синюю нить. Если с такой высоты сбросить нового русского — вместе с его мобильным телефоном, то он вполне успеет надиктовать завещание своему нотариусу где-нибудь в Лондоне, вспомнив в полете всю родню и братву. Горный этап — страшно, но интересно. Будь то горячий Кавказ или широкий Тянь-Шань, громадный Тибет или флегматичные Альпы, везде горные водители гоняют по своим опасным дорогам чрезвычайно быстро и с привычной им смелостью, граничащей — на взгляд их равнинных собратьев, с безрассудством и преступлением. Так что естественность остроты впечатлений, получаемых сейчас людьми в автобусе, не идет ни в какое сравнение с искусственными высотами американских горок. То ли еще будет, когда покатитесь вниз!

* * *

2.

Вечер. Солнце рано и быстро спряталось за высокий склон, словно за угол. Потемнела жесткая синева короткий сумерек, и сине-зеленая хвоя потеряла свой цвет. Ненадолго усилив резкость очертаний, контуры деревьев растворились в наступившей черноте. Засветились холодные спирали звезд, пойманные в изломанную треуголку горизонта, а в гараже перестал потрескивать уже остывший автобус.

Пассажиры, получив белье, ключи и ужин, и заселив номера, превратились в постояльцев. Горячая вода смыла усталость дороги, и наступил их первый вечер на турбазе. Все последнее время находясь в непрерывном движении, они вдруг врезались в тишину и неподвижность. Почувствовав сыроватую муть пустого времени, парень быстро выяснил расположение злачных мест — у соседей, живущих здесь уже несколько дней и от этого ставших бывалыми туристами. Легкая помятость лиц и различный цвет стекла бутылок на балконе обозначили долгую борьбу предпочтений — методом проб и ошибок до дна.

И вот он снова на ступенях, на этот раз турбазы, а за спиной, блеснув электробликами, алюминиево звякнули стеклянные створки входных дверей. Здание закрыто огромными елями, их большие зеленые лапы нереально покачиваются в искусственном свете невысоких фонарей. А может, это ели так высоки?

Шум. У входа, на скамейках множество мам, сидящих и смотрящих за беспорядочно бегающими детьми. Атмосферу большого двора подчеркивают сохнущие результаты коротких стирок на нескольких балконах. Детская суета опасна: едва не сбив парня с ног, мимо пронеслись два брата-пилота, по автобусу знакомые реактивные мальчишки. Мама тут же, рядом, на скамейке. Баулы, тяжелые, но необходимые, стоят в номере, и теперь она отдыхает в светлом пятне фонаря. К женственности вернулось спокойствие, и только электрические тени длинных ресниц вздрагивают на щеках.

Они заметили друг друга и улыбнулись, как хорошие знакомые. Возможно, парень симпатичен ей, да и она молода и красива… но дети, и симпатии так и останутся симпатиями. Интерес в ее взгляде спокоен, а глубина глаз предсказуема и неагрессивна. Парень подошел ближе.

— Добрый вечер, — поздоровалась первой она, и ее ресницы узнаваемо шевельнулись.

— Здравствуйте.

— Вышли воздухом подышать?

В ее вопросе послышалась едва заметная двойственность, впрочем, совершенно ее не касающаяся.

— Можно и так сказать. Пива хочется.

— С вами все ясно.

— Да, все очень просто.

— Смотрите, не увлекайтесь чрезмерно.

— Ну что вы. Пиво — не самоцель.

— Тогда желаю успехов.

Она усмехнулась, а парень кивнул, соглашаясь — игра в вежливость и в "вы". Слышны звуки музыки, и проходя сквозь строй колючих исполинов, высокие частоты запутываются в иглах. Доносятся лишь низкие басы, громкие, но какие-то нездоровые, выдающие преклонный возраст динамиков.

— Пойду на звук, — извинился он.

— Идите, — разрешила она, и парень, еще раз кивнув, двинулся вниз по склону, по дорожке, навстречу охающим ударным. А к ней подбежал старший из пилотов — он увидел удаляющегося парня. Мальчик запыхался, игра с новыми друзьями увлекла его.

— А куда дядя Леша пошел?

— На охоту, — ответила мама, со спокойной любовью глядя на сына.

— А мне можно с ним? — в детских словах искренний порыв и вечное движение.

— Тебе еще рано, — улыбнулась она, и в голосе ее быстро исчезла легкая грусть, как прежде, днем, в глазах растаяла обида на так бесцеремонно уехавший "Икарус".

* * *

Турбаза. Спальные корпуса, столовая, гараж, склады, административные здания скупо разбросаны по склону горы, ели выше самых высоких крыш. Все постройки, разноэтажностью своей подчиненные склону, торчат как авитаминозные зубы.

Парень, спустившись по длинной лестнице, пройдя по извилистой дорожке, а затем еще по одной лестнице, оказался у стойки бара. Питейное заведение, в недавнем прошлом бывшее летним кинотеатром, так же подчинено склону. От бара, вниз, амфитеатром спускаются несколько рядов столиков, белые стулья, и все это заканчивается сценой и небольшой площадкой перед ней. Просто и симпатично.

Источник размазанных звуков — большие профессиональные колонки, вероятно наследство умершего кинотеатра. Они чернеют на сцене, по краям вогнутой стены-экрана. Когда-то, сопровождая изображения чувств на белом, невидимые в темноте ящики вибрировали голосами мужественных киногероев и прекрасных киногероинь. Сейчас слова те же, но музыка в три аккорда, а песни в три куплета, ну а затаивших дыхание зрителей сменили вкушающие посетители.

Вместо крыши все тот же звездный купол, темная лесная стена стреляет светлячками. Их ловят дети, позволяя родителям за столиками спокойно загружаться алкоголем. Пустые пластиковые бутылки из-под лимонада наполнены живым светом и чудом, и крылатые заключенные вспыхивают и гаснут в прозрачных тюрьмах, разделяя мир детей и взрослых.

Здесь же обезжиренные спортсмены в фирменных трусах и усталых позах, и подсевшие к ним дамы. Компания черноволосых местных в светлых глаженых тонах, белые и чистые футболки обтягивают их мохнатые и весьма гордые животы.

Джентльмены, дамы, джигиты, все пьют и закусывают, и несколько лиц знакомы парню по автобусу. Дружная группа покорителей гор оккупировала один из столиков, отгородившись от внешнего мира и звуков музыки спинами. Но не от его взгляда — она там. Четыре плюс два, но они уже не так бросаются в глаза — нет рюкзаков, и нимбы романтики над ними заметно потускнели.

А парень заметил знакомую пару — мужчина и женщина, и даже издали — муж и жена. Они ехали в автобусе, рядом, и помнится, перекинулись с ним несколькими фразами — о езде, водителе и серпантине. Женщина помахала рукой, мужчина кивком головы пригласил за столик. Почему бы и нет?

Полная кружка пива глухо стукнулась толстым донышком о полированную стойку бара, лещик с вежливо-вяленым удивлением сухо ударился тонкими ребрами о бумажную тарелку. Получив плату, темные волосы барменши метнулись вслед за белой блузкой — на другой конец стойки. Там ее уже ждет клиент на нетвердых ногах и с плавающим взглядом, но с вполне определившимся желанием добавить. Взяв, наконец, то, о чем так мечталось в жарком автобусе, а затем под горячими струями душа, парень направился к гостеприимному тандему.

— Присоединяйтесь, барон, присоединяйтесь, — выдвинул свободный стул мужчина. Испугавшись самоуверенного вида пузатой кружки, проценты благородства дешевого, но вкусного южного вина насупились в зеленом стекле бутылки. Лещик со смиренным взглядом все понимающего старого интеллигента брякнулся рядом с толстостенной плебейкой, прохладной и влажной, а нетронутая пока пена, манящая своей короткой свежестью, лопаясь пузырьками, почему-то напомнила о холодном расчете и такой же, как и она, пена, бесстрастности непорочного зачатия.

— Алексей.

Взлетели брови смеющихся глаз, прыснула мадам, а Алексей непонимающе уставился на обоих.

— Тезка, — протянул руку мужчина-муж.

— Понятно, — согласился с рукопожатием Алексей-парень.

— Света, — чирикнула Света-жена.

В ее крови бунтует красный алкоголь и сахар, и она непривычно для себя, не по-домашнему активна. Вообще семейные пары представляют на отдыхе немалый интерес. В туристической группе, волею случая и согласно купленных билетов сбиваются в кучу очень разные люди, а через двадцать дней, когда приходит время прощания, становятся почти родными. За эти, так непохожие на приевшуюся обыденность дни, когда никто никому ничем не обязан, спонтанное сообщество создает свой, замешанный на солнце, море, вине и сексе, почти позабывшейся свободе и независимости от сплетен мир, временный и конечный.

Троица за столиком — частичка этого, уже зарождающегося в черноте позднего вечера мира. И если парень — свободный фотон, блуждающий по радиусам случайных знакомств, то тезка-Алексей и его жена-Света — полноценный атом, плюс и минус семейной жизни. Возможно неравное, но вполне устоявшееся за годы брака единство сил, центробежных и центростремительных, со стороны выглядит несколько комично, но весьма необходимо и приемлемо для внутреннего употребления.

Нейтрино-дети поручены бабушкам, и растворенное в вине чувство возможной безответственности, смутное и полузабытое, легко волнует их здесь, в темноте наступающей ночи, под белыми звездами, пробуждая желания и воспоминания.

Муж, давно воспринимающий как данность ежедневную, полную тарелку супа и ничем непоколебимое постоянство чистоты воротничков форменной рубашки, со спокойным удивлением смотрит теперь на свою жену, немного хмельную и почти неверную, как капитан на подтаявший айсберг. А Светлана, привыкшая к лицам и квартирам подруг, сейчас немного нервничает — вокруг много незнакомых людей и громкой музыки. Ей хочется внимания, и она чувствует обновленный новым местом и путешествием интерес мужа к себе. Но она не против большего, а чего именно, того не узнает ни муж, ни третий лишний. Лишний ли… а не распечатать еще бутылочку вина в начале южной ночи?

— Везет мне на Лехов, — соразмерив в длинной паузе возникший вопрос с выпитым вином, продолжила она знакомство, — как же мне теперь вас различать?

— На ощупь, — предложил ей муж. — У моей половины в известном состоянии трудности со зрением, — пояснил он Алексею, — придется потерпеть.

— Потерпим, — согласился Алексей. — А вообще-то меня иногда "А-Ка" называют.

— Почему? — созвучно вопросу удивилась Светлана.

— Стреляю быстро. Правда, по черным кружочкам и из спортивной винтовки. Но враги завидуют. Да и фамилия у меня страшная, как раз на "Ка" и начинается.

— В самом деле, ужасная? Чем же?

— Да так, ужасная, и все. Долго объяснять, — запросил мира Алексей.

— Ну ладно, "А-Ка" так "А-Ка", разберемся как-нибудь. Правда, Свет? — подвел черту тезка и, перегнувшись к самому уху Алексея, шепотом, хорошо слышимым сквозь музыку, произнес, со значением нажимая на последнюю букву:

— Главное, чтоб не "А-Ка-эМ"!

Шутка военная и граничит с оскорблением. А он доволен собой, он уже откинулся на спинку стула, наслаждаясь собственной, как он думает, острóтой, южной природой вокруг и парами вина внутри.

"Надо выпить!" — подумал Алексей и, поманив к себе собутыльника, тихо проговорил ему в ответ:

— Главное, чтоб не "А-Ка-У".

— Согласен! — засмеялся собутыльник, радуясь внятным пошлостям и снова — природе, парам, удобной спинке стула. — Ну! Чтобы всем?

— И без разбора, — в тон поддакнул Алексей. Общие темы найдены, разговор запущен, а вино и пиво отправились внутрь, разогревая, охлаждая, веселя. Светлана не вмешивается, понимая, что джентльмены пошлят меж собой, снисходительно оберегая ее женский слух.

Легкий алкоголь несвежего пива, быстро пройдя сквозь стенки желудка — как будто их нет, едва ощутимо зашумел в голове, подарив телу расслабленность и спокойствие. Запахи асфальта, пропитанного бензином и автомобильными маслами, втертой в него горячей резины, пыльных построек и потных шагов, запахи прошедшего в сутолоке дня остались позади, внизу, в долине. Вокруг теплая вечерняя свежесть и даже мангал не нарушает природного спокойствия. Дым долго и бесцельно клубится над кочегаром в белом халате и медленно остывает в высоком воздухе, теряя по дороге искры. В нем не чувствуется сырости бревенчатого дома, он не борется — как его северный собрат, с жестким утренним морозом или ночной стужей, не проникает, предательски, в трещинки на белых наличниках, рожденные зимними холодами и солнцем. Он безвреден и приятен, и как сытый беспризорник, лениво шастает между столиками, поддаваясь случайным движениям воздуха и радуя жующих, запахом оставаясь в мясе. Дым кавказского отечества — он здесь уместен и даже необходим. И кажется, что вот прямо сейчас из лесной темноты на свет выйдет сухой старик в каракулевой папахе, большеносый и седовласый, с вязанкой дров в еще сильных руках. За долгие годы он растерял свою былую горячность, тут же, на склонах, в труде, женщинах и ударах кинжала, но взгляд не уставших от жизни глаз мудр и спокоен. Может, он что-нибудь скажет на своем гортанном, непонятном, пугающем языке? Вряд ли. Да: "жить бы здесь и удить бы рыбу" — кажется, так когда-то проговорился Хома Брут за три ночи до своей смерти. Но музыка из звуков "Му" и несложный бой барабанов разогнал видение.

Любя всех, от столика к столику слоняется лохматый турбазовский пес, привыкший к вечерним подачкам. В разговоре выяснилось, что новые знакомые с Новой Земли, гоняют в подземельях вредный атом, и тезка, глядя на собаку, уже рассказывает какой-то длинный случай из своей суровой северной жизни.

— …замерзает, и зимой там делать нечего. А весной, когда потеплеет, лед растащит, мы туда вертолетом вылетаем. Там у нас хибарка есть, пост наблюдения называется, и летом там постоянно сидит человечек. Ну вот, прилетели мы туда с мичманом, выгрузились. Вертолет улетел сразу же, а мы потихонечку коробки в дом таскаем, а их море — на весь сезон. Вокруг никого, пустота, подтаявший снег да скалы, и вода, там, внизу.

— "На плато Расвумчорр не приходит весна, на плато Расвумчорр все снега, да ветра?"

— Да, и автомат, один на двоих. В общем, коробки носим, никого не трогаем — а некого трогать, и вдруг слышим — рррыык со стороны пролива. А там бугор такой, и откос, к воде под горку нужно спускаться, и на этом бугре стоит псина. Здоровая… Худая… Зубы оскалила и на нас смотрит, и рычит так, негромко. Даже не на нас смотрит, а как бы насквозь, как на еду. Видно, зимовала здесь, песцов ела, а теперь вот мы подвернулись. Взгляд такой нехороший, хищный, неподвижный. У нас там, в поселке, без лыжной палки на улицу не выйдешь, а тут черт знает где.

Мы сразу почувствовали себя фаршем, коробочки тихонечко поставили — мичман за автомат. А псина стоит к нам как бы боком, поджарая, большая. Мичман — бабах! Я смотрю — у нее шерсть на боку, так, пууфф, как от ветра, а потом бах — дырка. Он одиночным пальнул. Ее выстрелом туда, вниз, к воде отбросило, слетела моментально, и все, и не видно ничего.

Ну, мы так друг на друга поглазели, поудивлялись, но автомат далеко прятать не стали — и снова за коробки. Вдруг слышим — опять рычание, жуткое, громкое уже. Видим — псина из-за бугра появляется, голова сначала, тело, и к нам. Мичман коробку бросил, за автомат сразу же, и в лоб ей — бах, бах! Два выстрела. Ее опять пулями, как пинками, обратно вниз сбросило. Мы такие стоим, друг на друга уставились, он автомат уже из рук не выпускает, ждем чего-то, застыли. А оттуда, снизу, снова — рррааа! И топот! Земля, блин, трясется! Мы как ломанулись в дом, быстрее звука собственного пука, чуть из штанов, пардон, не повыскакивали. Никогда в жизни я так быстро не бегал!

А на окнах ставни — там ветра зимой, а особенно по весне очень сильные, стекла просто выбивает. Все ветра да снега, все по-честному. Но дверь открыта — мы же туда ящики таскаем. Как влетели — не помню, помню — что вот мы перед дверью, а потом раз — и мы внутри, и дверь на засове. У меня от страха чуть ли не полные штаны, ставни закрыты, с солнца не видно ничего.

Вдруг в дверь с той стороны — бабах! Нам показалось — дом покосился. Зверюга внутрь ломится, съесть нас хочет! Нас от двери как взрывной волной отбросило. Мичман в автомат вцепился, на автоматический перещелкнул, а у меня яйца, мильпардон, так вжались — дышать мешают. Я же точно видел все три попадания! А дверь — ходуном, а рычание — не передать! Собака баскервилей отдыхает. Но потом от двери отошла, вокруг дома еще потопала — а мы это, прикинь, изнутри слушали, и затихла.

А мы в доме еще долго сидели — страшно. Но в конце концов дверь приоткрыли и выглянули. Мать честная… все крыльцо в кровище, и вокруг тоже набрызгано, а зверюга лежит, недалеко так, и вроде мертвая уже.

Слушай, тезка, в жизни я такого страха не испытывал! Я ее палкой лыжной тыкаю, а мичман ее на мушке держит, представляешь картинку? Такой вот сверхъестественный случай. А главное — все три пули прошли. Первая ей бок пробила, насквозь — дыра с той стороны со стакан была, а из двух других одна в грудь попала, а вторая ей челюсть оторвала, нижнюю. Так что съесть она нас уже не смогла б, даже если б достала, но перетрусили мы — насмерть!

— Да, жутко интересная история, — согласительно кивнул Алексей. — А правду говорят, что если вывезти новоземельскую лайку на большую землю, то она обязательно помрет, не выдержит благоприятных условий жизни?

— С собой многие забирали, привыкаешь же к ним, но слышал я, что приживаются они и в самом деле, плохо. Бомжи, говорят, тоже от бани мрут. Так что если не на севере, то долго не живут. Да и живность всякую едят — не отучишь.

— Они большие, на лаек совсем не похожи, — решила поучаствовать в разговоре Света.

— Ты же видел обыкновенных лаек, у вас-то они есть? Или по телеку покажут, хаски там или самоедов, выращивают их где-то за границей. Там, где снега нет! Или в Москве. Небольшие собачонки, правда? А охотничья еще меньше — что ей белку облаять? Но там же — слоны, буцефалы шерстистые.

— Они на медведей больше похожи, — опять поучаствовала Света.

— Есть такой закон природы, — теперь решил поумничать и Алексей, — что чем дальше на север, тем больше размерчик. К примеру: уссурийский тигр больше чем бенгальский, а русский медведь больше чем кавказский.

— Мамонт больше чем слон, — вставила верную женскую мысль Света.

— Да, — согласился и с этой мыслью Алексей.

— Может быть, — задумался о законах природы тезка. — Там такие псы бывают, ничуть не меньше сенбернара, а ты видел, как эти сенбернары ходят? Вот-вот развалятся, и глаза, как у алкашей. А наши… крепкие, лобастые. Был у нас пес по кличке Пират, рыжий, одноухий, весь в шрамах. Так он один мог белого медведя держать. Бегает вокруг и за задницу кусает. Я вот подумал — а не подарить ли миру новую породу, "островная лайка" называется? Так получается, что это единственная собака, живущая в естественных условиях.

— Кроме динго, — поддержала селекционную мысль мужа Света.

— Ну, вы решайте, пока, — Алексей встал из-за стола, — а я пойду, организую новую кружечку, и затем мы подумаем о родословной. Если, конечно, не соберемся вброд перейти Куру. Света, ты не против?

Она кивнула, соглашаясь и с новой кружкой и с форсированной Курой. И в самом деле, о чем же еще говорить простым полярникам теплой ночью на Кавказе? Конечно же, о севере. А на севере? Конечно же, о юге и о голубом, а не свинцовом море. А на работе? Конечно же, о женщинах. А с женщиной? Конечно же, о работе, с упоением выдавая секретнейшие "тэ-тэ-ха" последнего, наисовременнейшего танка или самолета. Тем временем добрый пес — причина случайной темы, все так же тыкается влажным носом в незнакомые колени.

Явились новое пиво и новая пена, а гуманитарий-лещик, жертва сравнений, перевернувшись на другой, уже съеденный бок, уставился в ночное небо соленым глазом философа-пессимиста, в сотый раз пытающегося примирить чужую свободу и волю.

Алексею видно, что дружная компания туристов-альпинистов, решив поразмяться, принялась за танцы. Сергей, оставив скучать д`Артаньяна-Кешу, увел у него Людмилу, и теперь ловко и весело кидает с руки на руку ее легкую стройность. Игорь и Лена танцуют солиднее — партнеру довольно трудно увернуться от ее груди, а прижать покрепче он не решается. Стеснения нет, но и наглости тоже. В отличие от симпатично быстрой резвости Людмилы, полностью зависящей от сильных рук партнера, движения Лены свободны и красивы — она позволяет себя вести. Кроссовки, шорты, футболка с капюшоном, сильное тело, слишком прямая спина и гордая шея придают ей излишнюю мужественность, несалонность, что несколько портит ее в танце. Но если представить ее в платье, то королевой бала станет именно она. "Песнь Валгунты" — пришла на ум заблудившаяся в глубинах памяти фраза. Бесспорно, Алексею очень нравится эта девушка. И не только ему — множество глаз выделяют из танцующих пар именно ее, а светлый узел тяжелых волос на затылке, как зачехленный стяг, ждет своего часа и ветра.

* * *

3.

Утро. Инструктор — типичный абрек, лысый и бородатый, но почему-то с украинской фамилией, знакомится с группой. Все собрались в залитом солнцем зале, с массой плакатов и стендов на стенах. Пунктиры горных переходов вьются по хребтам, склонам и перевалам из туши, а пронумерованные маршруты совершенно не привлекают паучков, во множестве и без дела слоняющихся по плоским рельефам, а так же чумазым лицам и улыбкам далеко неспортивных и местами нетрезвых черно-белых альпинистов.

Суровый инструктор, составив список подопытных, разделил разношерстную компанию на немощных матрасников и тех, кто все же согласен передвигаться на своих двоих по пересеченной местности. Так же он поведал, а его внимательно выслушали, о непременной и, как правило, неприменяемой технике безопасности, и о том, как он презирает матрасников, но не будет мешать их неподвижному отдыху, как он сожалеет, что отменен многодневный переход через перевал и что к морю все поедут на автобусах, и что он очень сомневается, разрешат ли пятерке отважных альпинистов пройти по старому маршруту — в горах сейчас неспокойно. Зачем администрации лишние хлопоты и чужие похороны? Но все может быть, и если добро будет получено, то он с удовольствием ушел бы вместе с ними, а не потел бы всю ночь в мягком автобусном кресле.

Выборы командира, финансиста и виночерпия прошли успешно, и тут же скинулись на горючее для вечера знакомств — всеобщей попойки, чтобы на утро все стали менее здоровы, но более близки друг к другу. Покончив с формальностями и собрав несколько листочков в небольшую стопочку и убедившись, что все на мази, серьезный инструктор сообщил, что все желающие сейчас же едут кататься на фуникулере — вещи, редко встречающейся в обыденной жизни, и если кто не знает — намного интереснее карусели. Сейчас лето и его включают лишь иногда — чтобы покатать новую группу и показать равнинным людям смену поясов растительности в горах. В общем и в целом — аттракцион.

— Не забудьте теплые вещи — наверху довольно холодно. И деньги — там будет работать бар, а когда продрогните, выпить захочется всем. Ну и закусить, соответственно. Все, сбор через полчаса, у ворот турбазы. Автобус никого ждать не будет.

Еще раз выстрелив взглядом великого, но усталого от бесконечных побед полководца, он быстро удалился, похлопывая по ноге бумажной трубочкой и оставляя после себя легкое недоумение — а не слишком ли он крут, суровый наш инструктор?

— Ничего, — успокоил всех выбранный Командир, — все они сначала строгие, до первого тоста.

Большой и грузноватый, в обычной жизни явно важный военный начальник, он выглядит несколько комично в футболке и шортах, иллюстрируя каждое свое слово изгибами подвижных морщин, живущих на лбу.

— Это правило без исключений, — поддержал его пузатый Виночерпий.

Вместе с Финансистом, улыбчивым парнем с фиксой на переднем зубе, он занят сложным процессом раздела только что собранных денег — на белое и красное.

Не очень-то поверив словам о холоде, но вспомнив влажную прохладу прошедшей ночи, еще не утомленный солнцем народ заспешил в номера — облачаться в джинсы или спортивные костюмы. Алексей и его сосед по номеру, как и он второй несоломенный холостяк в группе, тянущий лямку службы где-то в Москве, отгоняя от столицы вражеские самолеты, так же отправились переодеться. Сегодня утром, лениво валяясь в постелях и на ощупь изучая приличную щетину на подбородках, они решили не бриться, придумав для себя массу оправданий — и горы согласились с ними. Полуживое опасение Алексея, что загар может лечь неровно, Александр решительно отмел, сказав: "Разойдется!", и теперь, после завтрака и собрания, в группе родилось, но словесно еще не оформилось их прозвище — Два Бородача.

— Не "ЗиЗиТоп" но что-то есть, — посмотрев на себя в зеркало, поделился впечатлением Алексей.

— Вершина лондонского дна! — надевая кроссовки, с удовлетворением подтвердил неверность лезвию бритвы Александр. — Ну что, пошли?

— Пошли.

И они оказались на улице, занятой привычным созерцанием старого как мир спора: солнца, ползущего в зенит, и теней, предчувствующих скорый полдень. Но все же утро и еще не так жарко, и Два Бородача направились к воротам — началу первой экспедиции. Ворота открыты настежь, но в сооружении, напоминающем будку гаишника, виден грустный кавказский профиль. Несколько самых дисциплинированных туристов уже здесь, и приятели зашагали к ним.

Шум: из-за спины дети, как сорвавшиеся камни, вероятно не представляя, что такое тяжесть в желудке, обгоняют их с ужасающей для сытого человека быстротой. А в Алексея врезался его знакомый — мальчишка-пилот, мигнув от столкновения длинными ресницами.

— Здравствуйте, дядя Леша!

И снова, или всегда, в словах его вечное движение.

— Привет. Ты тоже едешь?

Мальчик кивнул и, смутившись на ничтожную долю секунды, уже устремился за убежавшими друзьями. Как щенок, выразив несколькими ударами хвоста симпатию и преданность, он с новой силой увлечен прерванным движением.

Алексей отпустил мальчишку, и тот, подобно рыбе, не понравившейся рыбаку размером, вновь почувствовавшей воду, а значит свободу, волною вздрогнув растущим телом, умчался вслед за своими товарищами.

— Ты уже дядя! Когда успел? — позавидовал Александр.

Бородачи обернулись: мама мальчишки и по совместительству знакомая Алексея, вечером заподозрившая в нем охоту, вполне справляясь с младшим, более спокойным и менее порывистым, нагоняет их. Младший еще мал, ему шесть, и видна лишь борьба с тихим упрямством, но у мамы есть противоядие — быстролетность смущений. Так же как и красивые ресницы, это, несомненно, фамильное качество.

Взжм! Ее спутница, с мальчиком того же возраста, что и сын знакомой, спрятавшись в соломенную шляпу и за темные, но все-таки позволяющие разглядеть цвет глаз очки, взглядом короткого сонара оценила двух остановившихся парней. Некуда бежать! Да и нужно ли?

— Саша, — сразу же представил Алексей товарища.

— Маша, — на ходу, без паузы, ответила мама-Маша. А ее солнцезащитные очки исполняют роль заколки и позволяют любоваться красотою глаз, и главное — длиною ресниц даже случайным прохожим.

— В рифму, — привычно для нее и, наверное, с удовольствием для себя поранившись о ресницы, заметил Александр, — приятно.

— Даша, — кивнув на "приятно", назвала она имя подруги. — А это Алексей.

— А где же рифма?

Лето, жара, к автобусу бежали дети, к тому самому, что отвезет их к загадочности с хитрым названием — фу-ни-ку-лер.

* * *

Фуникулер. Вот она, канатная, хотя правильнее было бы назвать ее, тросовая дорога. Приехали не все: кто-то испугался горной свежести и остался загорать, кто-то боится высоты, а кого-то не пустили дети — и в этом случае Маша плюс Даша, взявшие с собой младших, совершили героический поступок. Сидение горнолыжника, висящее на тонкой трубе и открытое всем ветрам, опасно для ребенка. Вспоминая былые, обильные на туристов времена, немного похныкал инструктор, а разномастные военные, получив свои путевки за четверть стоимости, почувствовали себя счастливцами — все познается в сравнении.

Но грустное позади, и народ, выцеливая мягкими местами, уже прыгает на шаткие сидения, несущиеся в высоту. Вот и мама-Маша, перепоручив младшего Даше, расширив до невозможности глаза, вместе со старшим шлепнулись на надвинувшуюся скамейку. Скрипит большое колесо, лязгают защелки, но Два Бородача не торопятся, пропуская вперед всех — семейные пары, подрастающее поколение, еще незнакомых им дам. Но вот и их очередь, и сидушка, скрипнув, приняла тела, и они, набирая высоту и рассматривая близкие кроны высоких деревьев, отправились в ленивое путешествие к вершинам.

А впереди — ведь выбор очереди не случаен, свесив ноги и неслышно о чем-то болтая, летят две подруги — светлое пятно волос хорошо различимо на фоне зеленого горного склона. Мимо ползут железные стойки, деревья все больше уходят вниз.

— Что ты о ней думаешь? — прервав созерцательное молчание, спросил Алексей.

— О ком?

— О ком, о ней, — посмотрев в глаза собеседнику, повторил Алексей.

— Эх, Леха-Леха, ей без тебя неплохо! — чуть поразмыслив, весельем на нудность ответил Александр. — А вообще-то, это только мое мнение, разумеется, вообще-то очарование победой вряд ли окупит тяготы борьбы. Будь проще, друг мой, и тогда что-то может сбыться.

— Не борюсь я за женщин, — вздохнул Алексей, — хроническое.

— Можно и так жить, — немедленно согласился подвешенный в воздухе товарищ. — "Чего ж не жить как-нибудь?". Тем более отпуск, нужно отдыхать, а не надрываться. Но вот что я скажу тебе, старина: путь мужчины отмечен женщинами, как автобусными остановками, и все они разные. Это мы, мужики, одинаковые, а они разные. Остановки, я имею в виду. Так что ты вполне можешь ошибиться, это твое, пассажирское право. Ну что, успокоил?

— Филосóф? — с ударением на "оф" поинтересовался Алексей.

— Неторопливый, и это очень важно.

— А не боишься потерять форму, в неторопливости?

— Нет. Пускай наши соломенные братья суетятся, у них времени — лимит. А количеством качества не заменить, как ни старайся. Да и для здоровья полезнее — предохраняет от ненужных и жутких болезней.

— Ну, в среде наших тотальных медкомиссий это редко встречается.

— К счастию, — согласился Александр. — Но количество разнообразных дур ничуть не меньше количества однообразных дураков, или наоборот. Об этом тоже желательно помнить. Ты меня понимаешь?

— Вспоминается анекдот про двух нудистов, — все же попытался поспорить с приятелем Алексей, — пока они спускались с гор, стадо родило три раза.

— Старина! Если ты запал на нее, это тебя волновать не должно. Ты посмотри — да на такую не запасть невозможно! Испортишь отпуск.

— Мне кажется, жутко самоуверенная особа. Прямо завидно!

— Так, старичок, если ты временно растерян — напиши письмо маме. Она, — Александр кивнул в сторону объекта обсуждения, — тебе не нужна. Тем более завтра они уходят в поход. Ты даже не третий лишний.

— Иди ты к черту.

— Самоуверенность в движениях, мне кажется, здесь возрастное, или, скорее всего, спортивное. Хорошо выглядит, правда? Да ты посмотри, посмотри на нее! А красивое тело и как следствие — агрессивность, я думаю, это порождение мужских гормонов. У нее их больше, значит и борьба желаний с независимостью острее — "зе индепенденс дей", слыхал? Но все это быстро теряется: полюбилась, поженилась, поднадоела — и все, заносчивость исчезнет вместе с легкостью походки. Замечал, наверное, что вот идет женщина, пускай не так уж молода, но привлекательна — случается, что время подчеркивает красоту, а походка — будто тащит на себе давно убитого врага. Мне жаль, старина, но кажется, что светлое пятно прямо по твоему курсу — тот самый случай. Так что самая большая награда тебе от нее — краткость знакомства, иначе ты рискуешь стать участником всеобщего марафона по переноске вражеских тел. В роли убитого врага, естественно.

— Иди ты к черту, — повторил Алексей.

— Ты мне не сделал ничего плохого, и я говорил искренне.

Скрип троса, они летят между небом и землей, навстречу солнцу и холодному горному ветру…

…Цвет волос любимой. Девушки: школьницы и недавние выпускницы, экономикой, молодостью и ненавязчивой строгостью "Том Клайма", так прижившейся у нас, чуть чопорной и незаметно сдерживающей развязность движений, стройностью, достойной и простой, похожи на не в Париже придуманных парижанок. Но с русской красотой, что гораздо интереснее.

Волосы, в большинстве своем не испорченные вычурностью причесок — частом заблуждении стандартной мысли парикмахера насчет собственной индивидуальности, к счастью или на беду не знакомы и с красителем. Что за город — этот цвет повсюду! Фирменный знак, отличительная черта женских преобладаний и долгих мужских предпочтений, наследство многих поколений. В толпе привычных местных взглядов обладательницы темно-русых спокойных волн, каре и редких стрижек просто не могут представить, даже заподозрить о той силе тревожного огня, раздуваемого ими в душе случайного прохожего, чужака. В меру фамильярный диалог прохладного майского ветерка и волос… волос цвета волос любимой, легкий и неслышный, отзывается в нем громкими хлопками рвущегося знамени под порывами все еще горячего ветра давно сожженного внутреннего мира. Он видит этот цвет и тонет в однообразии чудес, но за спиною рваный звук не своих усталых крыльев, а движения горячей пустоты жгут глаза изнутри.

Город Мертвых: вокруг люди — как фантомы. Они реальны, вот они: о чем-то болтают друг с другом, куда-то шагают, сушат белье во дворах и плюют на асфальт, но кажется, что стоит прикоснуться к ним — и они расползутся мокрою золой. Воздух, плотный как вода, мешает ходить, сопротивляется, упираясь холодом невидимых локтей в грудь чужака. Им невозможно дышать — однажды отравленный нелюбовью он застревает в горле и наполняет легкие сырым тягучим тестом. И в пустом троллейбусе пришелец чувствует это давление. Много места и большие окна полны света, но немногочисленные пассажиры, которым до вошедшего нет никакого дела, лишь только присутствием своим выталкивают его из троллейбуса, города и всего этого нереального и холодного мира.

А на вокзале он купил два жетона, два — на всякий случай. Дома у него их целая коллекция. Каждый раз приезжая в этот город, Город Мертвых, как он его про себя называет, он покупает пару жетонов и долго бродит потом по удивительно знакомым и ненастоящим улицам. Но, в конце концов, все больше и больше замедляя шаг, он подходит к центру той прозрачной мути, что непрерывно давит вязким прессом на пришельца — слабовольного паломника к проклятым лишь только для него одного местам.

Скромная хрущевка, и телефон, как Кааба, на стене: небольшая кабинка для головы и плеч из алюминия и стекла — конечная точка бесполезного хаджа. Сколько же раз он подходил к этому дому и телефону, в разное время и с разных сторон?.. Сердце стучит в диафрагму, а память без спроса подсказывает номер — а как хотелось бы его забыть! Он нигде не записан и не нацарапан, и его иногда даже трудно вспомнить и легко обрадоваться, что забыть все-таки можно, но только не здесь. Кажется, число тревоги трафаретом нарисовано на кабинке, отчетливо и ясно.

Жетон вложен, номер набран, а диск, прощелкав последней цифрой, замер. Замерло и сердце, прописавшись где-то в животе. Длинные, длинные гудки — ему повезло, дома никого нет. Но чужак схитрил — он всегда звонит в то время, когда никого не бывает дома, а неиспользованные жетоны, по своему обыкновению, пополнят его коллекцию. Он никогда не берет их в дорогу, зарекаясь каждый раз, что проезжая сквозь этот город, ни за что не подойдет к заветному телефону, но опять покупает жетоны, звонит и слушает — как и сейчас боясь ответа, длинные гудки.

Но однажды он прокололся. Несколько лет назад, когда мысль, что все еще может быть, еще жила в нем, он не смог себя сдержать.

Случилось это то ли ранней весной, то ли поздней осенью, и самолет, упав из звездного неба, коснулся бетона без четверти ноль. Получив сумку с ярлычком и заставляя себя не торопиться, он все же успел на последний аэропортовский автобус и появился в затихающем и засыпающем, но уже тогда мертвом для него даже больше, чем сейчас, городе. Тонкий слой луж на асфальте и пятна черной земли на газонах начали подмерзать, и чужак, сдав сумку в камеру хранения — поезд только утром и времени вагон, отправился хрустеть ледяными отражениями в неприветливо-замерзающий, а когда-то наполненный теплыми ожиданиями и испытующими улыбками, ночной город. Редкие машины шуршали резиной, пятна света глазели сквозь голые деревья, а нагретые ладонью жетоны, равнодушно удивившись глупости нового хозяина, брякнулись к мелочи в карман.

Он и не думал звонить — время позднее и все уже спят, и если он сошел с ума, то не на все сто, но войдя в темный двор, он вдруг увидел свет. В том самом окне, тот самый, знакомый свет. В его родном городе, где он свой среди своих, а если среди чужих, то не совсем чужой, есть, как и у каждого человека, несколько неравнодушных ему мест. В вечерней темноте, случайно попав на неслучайную улицу, взгляд, подчиняясь воспоминанию, безошибочно выбирает в освещенной мозаике многоэтажек знакомое окно. Он знает, что там, за окном, и кто там живет, и где стоит стол, а где телевизор. Помнит запах кухни, вкус губ и мягкость рук хозяйки, радость встреч и несогласие разлуки. Но свет этих окон вызывает лишь теплую грусть и добрую улыбку — здесь все не так.

Помнится, когда он, в темноте, словно под гипнозом, шел сквозь ватное время, и льдинки лопались под ногами как елочные игрушки, то казалось, оконные стекла в маленьком дворике вздрагивали в унисон мощному и, как ни странно, точному ритму его надежного сердца. Он подходил, а освещенное окно ее комнаты становилось все больше и больше, надвигалось на него, увеличиваясь с каждым шагом. Еще немного и оно задавило бы тайного зрителя айвазовскими размерами — пора повернуться и уйти, но… силуэт знакомыми движениями мелькнул в окне. Она потянулась к занавескам, а может быть к цветочным полкам, сделанными его руками. Он не хотел портить хорошие доски, она настояла… Чужак замер, притворяясь захворавшим сфинксом и боясь быть замеченным, прекрасно понимая, что стекла изнутри зеркально черны.

Совершенно не к месту он почему-то вспомнил, что в римские легионы не брали бледных, и догадался, зачем военным так необходимы большие барабаны. Колыхнулись занавески — и силуэт исчез, а он остался оцепеневшим и неподвижным в полночной темноте, перегорая тысячью колючих молний. Видение, совпадение, потрясение… окажись он здесь чуть раньше или позже, и ничего бы не было. Что это, знак или насмешка? Наконец чувство, мешая сознанию и не желая смириться, а разум усомниться в стратосферной высоте пьедестала, построенного им для придуманной им же женщины, толкнули его прочь, но…

Десяток шагов — и телефон на стене, словно омут Мальстрем, водоворот иногда допустимых безволий.

— Алло, — почти сразу же услышал он голос и вздрогнул, казалось, почувствовав ее дыхание у себя на щеке. О, этот голос, его невозможно забыть или перепутать, избавиться, как от надоевшей серьги. Впервые услышав его и поворачиваясь в сторону вопроса, он вдруг ясно понял, что это тот самый, единственный на миллион и не на каждую жизнь выпадающий случай. Опасения, что он увидит ее и не узнает, разбились о красоту ее лица, а ветер серых глаз мгновенно забросил осколки сомнений далеко за орбиту Плутона.

— Привет, это я. Дай, думаю, позвоню. Не слишком поздно?

Пауза. Его ожидание брошенной трубки смешалось с ее удивлением и возможной досадой. Тогда, приехав впервые, появившись здесь в четыре утра, он постеснялся будить ее и рассматривал незнакомый и загадочный город сквозь большие вокзальные стекла, покрытые узорами льда, и долго слушал в пустом зале ожидания, как это верно — ожидания, невнятные объявления "железных баб". А когда появился в начале девятого, то сразу же получил втык — она не спала. Но сейчас он навечно незваный гость и от холодных рук его она не взвизгнет.

— Здравствуй. А ты откуда звонишь?

Она знает, что находится на пути его частых путешествий, возможно, догадывается, что иногда он на несколько часов задерживается здесь, понимает, что причина этих чудачеств исключительно в ней, снежной королеве ее родного, южного города. И она ничем не может ему помочь, а он знает это не хуже ее.

— С автомата. Шел мимо, смотрю — свет горит. Не удержался.

Что ей ответить? А ему-то что надо? К тому времени они не виделись уже два года — вполне достаточный срок для лечения, но, к сожалению, гомеопатия дней оказалась не слишком действенным лекарством. Что делать? Услышав ее голос, он почувствовал, как проснувшиеся зомби-воспоминания стараются перепилить тупыми огурцами его непослушную шею. Харакири, вероятно, хорошая награда мазохисту?

— Заходи в гости.

А как хотелось бы, положив трубку, быстрым шагом оказаться перед дверью, пошуметь бодростью в прихожей и пить потом чай на кухне, вдыхая запах старых стен и слушая шум газовой колонки. Вот только… на лице любимой будет наклеена маска с улыбкой врача, поддакивающего не теряющему надежды смертельному больному.

— Честно говоря, в гости мне не очень хочется.

Конечно же, здесь каждый слушает не только себя — нелюбовь не следствие неуважения. По паузам она поняла, что ему трудно, и что беседа с ней — и награда для него, и мучение. Промчавшись встречными курсами желаний прежде любить, а уж потом быть любимыми, ненадолго и непрочно, по касательной соприкоснувшись несовместимыми мирами, они живут теперь на разных полюсах без всякой надежды на сближение. Но все-таки течения жизни часто заносят его сюда, в Город Мертвых, или Мертвый Город — какая разница?

— Подожди минутку, я сейчас выйду.

А для нее здесь все родное — любимый или постылый дворик, пенсионеры на лавочках, зима и лето, цветение каштана, тогдашняя замерзшая слякоть. Они долго бродили по ночному городу, борясь с холодом каждый за себя и смешивая его тяжелые фразы с ее легкой болтовней. Она молодец, а он глупец. Он отпустил ее, терпеливую, под утро — она училась и практика начиналась где-то в восемь тридцать. Его поезд уходил позже, и он, еще раз сдав экзамен на чужака, взглядом проводил ее быструю фигуру до автобуса. А потом уехал и сам, увозя с собой груз чугунных мыслей и доказательств, что с поднятым забралом на ветру можно легко отморозить нос и больше никогда ее не видел. Но и теперь, по прошествии многих лет он все так же по возможности притормаживает в этом городе, покупает жетоны, ходит по нереальным для него улицам и слушает, как и сейчас, в телефонной трубке длинные гудки.

Но май, и трубка, выключая день открытых забрал и закрытых дверей, вернулась на рычаги. Каштаны, не такие как в Одессе, но все-таки каштаны, нарядно накрученные пирамидками белых цветов, роняют тонкие лепестки на тротуары. Могучие усатые майские жуки, словно поливальные машины, пыхтя и подчиняясь инстинктам, рисуют в белых россыпях недолговечные дорожки, погибая под ногами невнимательных прохожих, но все же двигаясь к не ими намеченной цели.

Скоро праздник, и ветераны, а их много в этом городе, зримо помолодели, и их честная радость и гордость освещается весенним солнцем. Колхозные дядьки и городские пенсионеры, побрив морщинистые шеи, надев пиджаки с прямоугольниками планок — напоминанием об уже забывающихся наградах, своим спокойным достоинством вызывают белую зависть у торопливых окружающих и осознание многоликой суеты — в сравнении с наступающим Днем.

В автобусе, уносящим чужака в другой город и с недавних пор другое государство, на таможне, привычно пробежавшись взглядом по паспортам и лицам, зацепившись за желто-черную полоску ленточки ордена Славы на груди старого ветерана, таможенник с удивлением обнаружил в себе искреннюю предупредительность и внимательность, вежливо удалился, наверное, стесняясь шевельнувшегося в нем неслужебного благородства и уважения. Зарабатывая на пограничных неудобствах, автобус понес пассажиров — ветеранов, отпускников, челноков и скромного пилигрима прочь из города весенних каштанов и ржавых душещипательных заноз.

Цвет волос любимой…

Город Мертвых, май 1999 года.

Не пугайся, читатель, эти строки не из этой книги. Просто автор, пока придуманные им Алексей и Александр катались на фуникулере, побывал в Городе Мертвых. Такая, вот, незадача.

* * *

Туман. Растянувшись по слегка провисшей нитке фуникулера, путешественники, вспомнив сказку, попали в мутную нереальность, сырую и прохладную. Это не тягучее, со всех сторон обволакивающее облако, угнетающее альпиниста всепроникающей моросью и пробирающей до самых костей — такая пакость живет выше, это просто туман. Солнце, растопив его внизу, сюда еще не добралось, и он, поджав ноги, бледным вампиром спрятался здесь, за склоном, боясь теплых лучей и напрягаясь от страха молочной моросью. Движение теперь почти вслепую, а вот звуки, став глуше и увязая в ватной трясине, слышны, тем не менее, отчетливей и ближе. Роскошный лиственный лес, полновластный хозяин Кавказа, исчез внизу в белесых сумерках, а кроны высоких деревьев, доставая чуть ли не до ног притихших зрителей, букашек, плывущих по течению спокойной реки, похожи на водоросли и растут из ниоткуда. Туман.

— Класс! — громко прошептал Александр. — Как на компьютере.

— Тарковский в тебе не умрет никогда. А знаешь, почему? Потому что никогда не родится.

— Ладно тебе! Каждый восхищается в меру своей необразованности, я ведь не оценщик. Наверное, когда будем спускаться, туман уже исчезнет и станет теплее и скучнее.

— Точно, ты — филосóф, — снова надавив на "оф", констатировал Алексей.

— А что в этом плохого? Хотя есть мнение, что философия вредна для жизни. В бытовом применении, конечно.

— Конечно. Меньше знаешь — крепче спишь. Ты же военный.

— Отсутствие наличия язв и наличие присутствия аппетита? С тобою скучно, я тебя сейчас вниз сброшу.

— Неразумно.

— Зато весело.

— Все равно не стоит.

— Почему?

— Потеряешь собеседника.

— Да, ты прав, небритый, — глубоко вздохнул туманом Александр, — убедил. Летим дальше, ежики в тумане?

— Жить — хорошо, — примирительно напомнил агрессивно настроенному приятелю известную истину Алексей.

Солнце, вдруг, блеснув фиксой амнистированного убийцы, дугой возникло над склоном. Играя лучами, как инквизитор раскаленными прутьями и помогая своему появлению движением фуникулера, оно без раздумий и с профессиональной скукой палача вонзило только что выкованные лезвия острого света в туманное тело. Туман, вздрогнув, зашевелился, растекаясь и расползаясь под все усиливающимися потоками смертоносной теплоты, освобождая людей, простор и звуки. Лес почти кончился, стали видны бесснежные сейчас горнолыжные трассы, а конечная башня канатки, как старый рыбак — муж сварливой старухи, медленно тащит к себе длинный невод, полный подвешенных туристов — из заболевшей смертью белизны.

Столпившись на площадке, подмерзший народ неподвижностью сопротивляется горячим воззваниям инструктора сесть на вторую линию фуникулера и подняться выше. Не слишком внимательно вслушиваясь в красноречивые увещевания, большинство разумно косится на дверь "корчмы" — здания с огромными валунами в кладке. Горячий кофе, водочка и коньячок влекут к себе гораздо сильнее возможности бросить более близкий взгляд на стылые вершины.

Дураков нет, однако смельчаки находятся, в том числе и две подруги — объект недавнего наблюдения и обсуждения. Запрыгнув на подъехавшее сидение, они отважно отправляются дальше вверх. Приятели не способны на такую жертву: Алексея не удивишь полярной, а здесь высокогорной растительностью, а московское тело Александра просто не желает мерзнуть.

Внутри непрогретого, но все-таки защищенного от высокой ветрености строения люди, поддавшись простоте и первобытности уюта, расположились за длинными, как в солдатской столовой, столами, и уже греют стулья, а микроволновка с приклеенным к передней панели значком альпиниста, попискивая, выдает все новые порции горячих сосисок и куски разогретого, и от этого ненастоящего шашлыка. Хозяин заведения, киношный генацвале, шурша купонами, наполняет звенящую посуду. Шум: банда замерзших опустошает стаканы — грубоватую утварь не слишком комфортного, но к месту устроенного заведения, болтая кто во что горазд. Взяв по доброй порции вина, Два Бородача подсели к Командиру и его жене.

Командир, а его теперь так зовут, в турецком спортивном костюме с гордой надписью "Адидас", оставив нелепость шорт на базе, выглядит тем не менее большим стриженным кустом чертополоха, или носорогом — но в кустах чертополоха. Его миловидная жена осветленностью волос и мягкостью движений похожа на одуванчик, но только тот, который в доме хозяин. Возраст — за сорок, подчеркивает внешнюю трогательность отношений, как правило, теряющуюся с годами совместной жизни, и невольно располагает к ним. Здесь же тезка Алексей с женой Светой, а вот незнакомые пока еще дамы унеслись к далеким вершинам.

— А что же мужчины не поехали с остальными дальше? — спросила жена Командира, обнаруживая в голосе спокойное снисхождение к слову "мужчины".

— А остальные все здесь, там только некоторые, — ответил Александр, так же спокойно демонстрируя вполне понятный нигилизм дезертира.

— Некоторые, мне кажется, привлекательнее остальных? — не унялась Же-Ка, подтверждая предположение о ежедневном семейном ритуале — правке каблуков.

— А мы за внешними эффектами не гонимся.

— Искандер замерзнуть забоялся, — примирительно оправдался перед нею и собою Алексей.

— У меня уважительная причина. Боялся застудить флюс друга.

— Зуб друга, — поправил его Алексей.

* * *

Тем временем легкомысленные созерцатели заснеженных вершин, к счастью для них недоступных, заспешили обратно. Ветер летний, но холодный, и перейдя под защиту склона, скалы или спрятавшись за камень, что проще и быстрее, вполне возможно снизить его терзающую агрессивность. А еще лучше спуститься к теплым подножиям, в долину — к скоплению людей и виноградников.

Лена и Люда, как когда-то Высоцкий, вероятно никогда не ходивший в связке, но писавший лучшие песни о горах, или как Рерих, наверное, нечасто бывавший на рисованных им вершинах, шмыгая носами, тем не менее, набрались высокоснежной поэтики. Отдалившись от земли и при этом чувствуя или понимая, что мечты человека, твердо стоящего обеими ногами на этой самой земле, с ноющей болью в привычной к частым сгибам спине, но задравшего голову в небо, наверняка в сто раз прекраснее и стремительнее, легче полета той красивой, но почти безмозглой птицы, за которой он так заворожено, слегка прищурившись, наблюдает.

Но хорошего понемножку, а прекрасного по чуть-чуть, и подруги, недолго потоптавшись на негостеприимной сегодня площадке, выслушав и сразу же позабыв названия видимых и невидимых отсюда пиков от заметно ожившего на свежем воздухе инструктора, оказавшегося не таким уж и деспотом, решили не изменять разумному правилу. Повернувшись спиной к горным хребтами и ветру, в котором если захотеть, то, конечно же, можно уловить запах снега и гранита, поймав сидение, заскользили вниз к так опрометчиво оставленной ими корчме, превратившейся из довольно приличной в крайне необходимую.

Крутой склон теперь не мешает обзору, и взгляд, не встречая на пути помех, беспрепятственно проникает далеко вниз, гораздо дальше первой линии фуникулера, различая микроскопические отсюда домишки, нитки рек и просеки высоковольтных линий. Отсутствие наклонной тверди перед глазами пугает, и кажется, что сидение сейчас летит гораздо выше, чем при подъеме, а ноги, не находя зрительной опоры в воздушной пустоте, выглядят непривычно свободно и даже ненужно. Но все когда-нибудь кончается, и интересный необычностью места и боязнью высоты полет вместе с глупым опасением, что хорошо зашнурованный кроссовок все-таки свалится с ноги и исчезнет в зеленой глубине, также близок к завершению.

Коснувшись земли и оказавшись среди подогретых встречающих, продрогшие героини подвешенного состояния, не задерживаясь, заспешили в заведение. Не найдя быстрого ответа на вопрос: "Ну, как там, на верху?", подруги пожали плечами, не сбавляя шага. Зал заполнился новыми посетителями, и Алексей и Александр, увидев Машу с сыном, уступили свои места, а ленивая комфортность, пискнув при этом несогласием понятного эгоизма, сдалась правилам хорошего тона и поддалась чувству групповой солидарности. Мама Маша, усадив сына, а тому все ни почем — что холод, что жара, и прислушавшись к работе его носа и не найдя ничего такого ужасного, отправилась к стойке за горячим чаем.

— Как тебя зовут? — спросила жена Командира мягким, но понятно, несколько учительским тоном.

— Денис, — ответил мальчик.

"Блин! Ну все у них красиво, — подумал Алексей, услышав ответ, — и глаза, и ресницы, и мама, а вот теперь и имя. А если на мужа взглянуть — тоже, наверное, комплект?" Тем временем Маша, улыбаясь, уже несет две огромные, "многоразовые" чашки.

— А себе я взяла с коньяком, — объявила она.

— Разумно, — одобрил выбор Александр, — смотри, не перепутай.

Мальчишка уткнулся шмыгающим носом в чашку, а приятели, подождав, пока из-за стола выползут уже разминающие сигареты Командир и Тезка, направились к выходу.

— А что ты там видел, Денис? — все же услышали они второй "учительский" вопрос Же-Ка.

— Горы, — коротко ответил мальчик, булькая чаем.

— Мужчина! — негромко, но чтобы расслышал Александр, за себя и за мальчишку восхитился Алексей.

А в открывшуюся дверь озябшей бодростью, так любимой сильным полом — если это совпадает со знакомством и зимними поцелуями, вошли Лена и Люда, и немного оглядевшись, зашагали, естественно, к стойке. Привыкший к частой смене лиц генацвале, чем-то похожий на дирижера армянских фамилий, все же стрельнул взглядом из-за своей стойки-пюпитра по приметной для его черных очей блондинке. А той на глаза вновь попался парень: вот он, вместе с габаритным Командиром идет к выходу, навстречу. Мужчины посторонились, пропуская их к стойке — источнику желанного внутреннего тепла, и улыбнулись им и их замороженному состоянию. Короткая встреча глаз, не вдруг, не такая неожиданная, как в автобусе, не задала вопросов и не стала причиной возникающей как бы из ниоткуда полутревоги-полумечты, но — кто знает, возможно, маленькая горошина уже закатилась под девятую перину? Кто знает, да и может ли знать?..

* * *

4.

Почти невидимый и, безусловно, отважный в самостоятельности своего микромира паучок, спрыгнув с широкого листа и держась задними лапками за паутинку, стремительно полетел вниз, но, решив оглядеться во вращающемся вокруг пространстве, остановил свой вертикальный бег и вытаращился во все восемь глаз — но тут же врезался в лицо человека.

Улица, извиваясь в ответ изворотливой речке, каменистой и шумной, катится под уклон, и Алексей, проходя под кронами больших и безымянных для него деревьев, неожиданно почувствовал холодок паутины на щеке и перебор маленьких лапок на подбородке.

Паучок, стукнувшись при аварийном приземлении о подбородок человека, сразу же несколькими лапками споткнулся о гигантскую для него щетину, но быстро покинул непонятную поверхность и снова заскользил вниз, подальше от опасных случайностей, страхуя паутиной свою и без того короткую жизнь. Ведь случайности, как правило, намного больше его самого.

Смахнув с лица паутину, Алексей на мгновение увидел маленькую точку на конце невидимой нити — живой спускаемый аппарат стремительно удирал от него вниз, к голой земле тропинки и к ребрам пересекающих ее древесных корней.

Почувствовав второй рывок и решив не связываться с человеком, паучок решительно оборвал нить и не больно шлепнулся своим малым весом о сыроватую в тени деревьев землю, вытоптанную большими голокожими, а иногда и небритыми монстрами.

"Разбился, наверное, — на ходу подумал Алексей, упираясь ногами в выступающие ступенями корни. — Хотя нет, мухи бьются о стекло, но синяков у них не бывает — глаза-то хитиновые". Как-то раз он прочел случайное стихотворение, в котором автор, пытаясь развинтить или свинтить механику жизни, сравнивал порывы своего несогласия с мухой, бьющейся глазами о стекло. Прекрасная метафора, но поэт, наверное, не знал, что глаза у мух твердые, а для боли недостаточно нервов, и совсем нет мозгов, необходимых для осознания превратностей судьбы.

Во всем виноват закон Архимеда. Там, на площадке у корчмы, а затем и в автобусе мужчины всю вторую половину дня готовились посвятить приобретению вечернего спиртного — инструктор подсказал обычные маршруты. Но некоторая усталость, сытный обед и выпитое вино изменили закупочные планы, разморив всех. Алексей также поддался всеобщей лени и провалялся в постели больше часа, слушая философски негромкий храп Александра и медленно рассуждая на тему, подсказанную Виночерпием: "За час бухло не скиснет", и над песней из радиоточки: "Слушай, а может, вернемся?"

"Интересно, — лениво думал он, — а вот еще один тезка-Лешка, вдруг ставший князем Меньшиковым, или братья-солдаты Орловы, сделавшиеся вмиг графами, все так же сыпали словечками, вроде: "бухло", "скиснет", или быстро перестроились, заучив: "фуршет" и "ассамблея"? Может быть, хотя ни Петр, ни последовавшие за ним царствующие тетки благородным поведением не отличались".

Но, все же оторвавшись от подушек под воздействием громогласного Командира, они предприняли экспедицию по намеченному маршруту, закупив, согласно подсчитанных в списке галочек, белого и красного. Отнеся тяжелые ящики в номер Виночерпия, Алексей оставил активистов грядущего вечера знакомств во главе с Финансистом составлять план-карту наливок и закусок, а сам отправился, как и предполагалось, на поиски зубного врача. Кажется, для спешки нет причин — он знает общее направление и врач принимает заезжих в конце рабочего дня, но его еще нужно отыскать в вытянутом вдоль речки, длинном, в одну улицу, городе-селении.

Во всем виноват адмиральский час, и хотя причин для торопливости вроде бы и нет, но он шагает уже черт знает сколько, а мостика, ориентира, ведущего в центр городка, все еще нет. И он торопится, а время из-за этого бежит быстрее, а бесконечная улица все так же дарит повороты и короткие переулки, извиваясь по прихоти горной реки и повторяя изгибы ее несвободного движения. По одноэтажной традиции местных жителей почти не видно — они хорошо знакомы с расписанием единственного и очень ненавязчивого автобусного маршрута, но прохожий безусловно обратит внимание на любовь аборигенов к высоким заборам и крепким воротам. Однако иногда открытые ворота все же позволяют увидеть утопающие в зелени дома и похожих друг на друга, в каких-то безрадостных одеждах женщин, без устали копающихся в своем "многоукладном" хозяйстве.

Но вот и мостик, и шум воды, спорящий со звуком шагов — он в центре городка. Пара магазинов, кинотеатр, а здание местной управы, растолкав официозом остальные строения, отгородилось от них молодыми елями — как в Маааскве. И людей здесь больше — почти суета. На базарчике женщины торгуют фруктами, вином и прекрасным горным медом, а так же шерстяными вещами отличной домашней вязки из ими же сделанной пряжи. Но время на вечер и базарчик почти пуст, а вязальщицы, собрав пушистую теплоту, к ужину явятся на турбазу — чтоб предложить свои изделия откушавшим фрикаделек туристам.

Уточнив и без того единственное направление к цели и получив ответ из не менее чем тридцати слов и не более чем двадцати жестов, Алексей, пройдя центр в три минуты, вновь оказался на нескончаемой улице. А время действительно на вечер: речное русло и созданная им неширокая долина окружена неправильными пирамидами гор, и солнце, с опозданием появляясь над их зелеными гранями, рано покидает втиснутую меж ними перевернутую призму воздушного неба. Вес воздуха, он вполне ощутим. Но это еще не наступление темноты — склоны блестят освещенной зеленью лесов, а если заглянуть за них и выше — ледяные шапки все также сверкают на солнце. Но внизу тень, и джигиты из небедных, коротко прогрев двигатели своих, по преимуществу импортных рысаков, мужественно хлопнув дверцами, уже вывели их на единственную трассу.

Как раз два таких джигита и попались Алексею на пути: он увидел их, миновав очередной уличный поворот, повтор речного изгиба. "Черный Волга", как грузинский тамада на свадьбе Фантомаса, широко распахнув дверцы, застыл почти поперек дороги, уткнувшись лобовым стеклом и в избытке хромированным радиатором в расширяющуюся по течению реки долину. А в ней, словно в лотке золотоискателя, кажется вот-вот блеснут самородки последних солнечных лучей. Нет, еще не вечер, но в спокойный воздух пока не наступивших сумерек уже проникли вирусы вечерних начинаний, рождая то самое состояние ума и души, которое вместе с памятью тела о дневном труде, повторившись и смешавшись не одну тысячу раз, вычертит на лице избранного старого человека то, что сторонний наблюдатель обычно называет восточной мудростью.

Те двое, в "Волге", в самом начале этого, не гарантирующего конечного результата, пути. Хотя все может быть и, наверное, подозрения о волшебности места их проживания иногда волнуют и этих джигитов. Сейчас, сытыми телами развалившись на сидениях, с видом самодовольных тифлисских приказчиков — в отсутствии хозяина лавки хозяев всей жизни, они, как прилавки осматривают окрестные склоны и виляющую боками долину. Может показаться, что подтекает масло, густыми каплями собираясь в небольшую мазутную лужицу, но нет — это самолюбование и убежденность в собственном совершенстве, наполняя воздух маслянистым запахом, стекает с них на землю.

"И сказал Бог: "Это хорошо!", — подумал Алексей, подходя к ним.

— Извините, не подскажите, а где здесь зубного врача найти можно? Зуб заболел, поправить надо.

— Слущьай, брат! — быстро откликнулся один из них, водитель "Быстрой антилопы", придав голосу столько участия и желания помочь, что Алексей подумал: "А может, действительно, брат?" — Пойдещь по этой улице, — наверное, забыв, что улица одна и мягко путая "Ша" и "Ща", сказал он, а Алексей понял, почему у них открыты дверцы — если бы они не сделали этого, то кавказское гостеприимство, быстро переполнив машину, просто выдавило бы стекла изнутри, — увидищь дом с большими окнами, — все так же беззлобно издеваясь над "Ш", продолжил он, — Фархада спросищь!

— Он тэбэ все сдэлаеэт! — добавил второй джигит, а Алексей, с трудом сдерживая себя от признания в любви к этим двум благородным наездникам, искренне поблагодарив, опять заспешил в указанном и по-прежнему единственном направлении.

Еще немного асфальтовых шагов — и он увидел тот хваленый дом. И хотя не вспомнив, чем отличается синус от косинуса, быстро вычислил геометрию оконных стекол и понял, что его отпускных хватило бы лишь на один стеклопакет. Благоразумно не замедляя шаг, он прошел мимо, а вскоре нашлась и поликлиника — длинное одноэтажное здание, похожее на пионерлагерь или казарму. Явно не Артек — древность побелки и обвалившаяся внизу углов штукатурка как-то не вяжется, неуютно контрастирует с ухоженностью окружающих домов. В темноватом коридоре нашлась нужная табличка — "стоматолог", и хотя толстые мазаные стены не пропускают звуки и хранят почти абсолютную тишину, из-за двери все же донеслось противное жужжание.

А коридор упирается в окно — источник дневного света, и там, на четырехместном ряде фанерных кресел — напоминании о вчерашнем бывшем кинотеатре, Алексей заметил двух женщин, молча рассматривающих пришельца. Вероятно, воспетая в газелях кипарисная стройность восточных красавиц прописана не здесь, хотя развалины Шемахи относительно недалеко. Они не молоды, но и не стары, и как все жители сельской местности — вне национальной зависимости, аксиомно коренасты. Разве что вьетнамцы самоисключились из этого правила, но этот рисовый народ, телосложением и древесным цветом кожи больше похожий на лианы, живет в своем бамбуковом мире, не признавая никаких авторитетов и никого не боясь.

Алексей направился к ним, постепенно различая детали — летний свет за их спинами, в окне, но на женщинах куртки. Возможно, они приехали издалека или просто привычка? Темные волосы без всяких ухищрений зачесаны назад, черные глаза, а вот взгляд, кажется, не очень приветлив? Это странно, ведь внешностью и стойким неприятием стройного начала они так похожи на словоохотливых и плотных телом джигитов из черной "Волги". Что это, каменное дыхание патриархата? Но нет — они не выглядят забито. Такие сами задвинут кого угодно куда угодно, но все-таки в глазах и в фигурах присутствует что-то такое, что не совсем складывается с доносящимся из-за двери звуком работающей бормашинки.

— Вы сюда? — с некоторой опаской поинтересовался у них Алексей, имея в виду генератор стоматологических звуков. Женщины кивнули и продолжили тихий и на удивление немногословный разговор.

"Хорошо, что не убили!" — про себя и за себя порадовался он, и принялся рассматривать настенные, везде одинаково жуткие медицинские плакаты, состоящие из больших разрезанных зубов.

"Препарированные абрикосы" — вдруг вспомнилась реакция одной своей северной знакомой на вид расщепленных фруктов. Он был к ней неравнодушен и поэтому улыбнулся воспоминанию, тем более что у нее было не только чувство юмора, но и чувство вкуса. К абрикосам.

Немного погудев, машинка смолкла, и из-за двери донеслось легкое и жутковатое позвякивание. Но стонов нет, и это скорее хорошо говорит о враче, чем о пациенте. Послышался голос, шаги, и в коридор энергично вышла врачиха, или медичка — как обычно называют военные своих фельдшер-женщин. За ней выскочил мальчишка лет одиннадцати — жертва ее пульпитных изысканий, и щупая щеку по детски не знающими осторожности пальцами, молча направился к выходу.

— И передай маме все, что я тебе говорила! — громко, вдогонку сказала врачиха. Тот только кивнул в ответ. Она повернулась к женщинам, но, заметив Алексея, с вопросом посмотрела на него.

— Я к вам, в конце рабочего дня, за отдельную плату.

— Хорошо, — согласилась она, при этом быстро взглянув на маленькие часики, и Алексей в который уже раз удивился — как это женщины могут различать столь микроскопическое время, тем более в полутьме, — подождите немного, я вас приму.

— Жду, — кивнул он.

— Проходите, — пригласила она одну из теток, и та, уверенно проскрипев расшатанными досками пола, без всякого стеснения и страха скрылась в опасном кабинете. Скрылась и, в общем-то, симпатичная зубничка, оставив в коридоре Алексея и вторую, индейско-равнодушного вида женщину, сидящую на фанерных креслах, на фоне пока дневного света, льющегося из окна…

Но вот и он в кабинете и в кресле, лицом к окну и к лампе, как рояль с откинутой крышкой, раскрыв рот смотрит на зубничку, а та, белой цаплей нависнув над ним на своем хитром сидении, сосредоточено, но многословно пилит ему зуб. И в самом деле — а с кем ей разговаривать тут? Проработав здесь с десяток лет, она не очень-то любит местных. А в последнее время, если верить ее многословию, хачики здорово застудили головы на ветру свободы, вкрутив вместо перегоревших лампочек Ильича галогены независимости, и до конца еще не разобравшись — а что же со всем этим им делать, к всегда двойственному отношению к русским прибавили изрядную долю неприязни — на всякий случай.

— Выживают? — еще имея возможность говорить, спросил Алексей.

— Так чтоб откровенно — нет. Кто им тогда зубы лечить будет? С их-то купленными дипломами. Но по мелочам достают. Вот я вас сейчас лечу, а там уже языки треплют, и это только потому, что я русская. А если что-нибудь случится и рядом окажется русский, то виноват будет именно он. Так хочется уехать!

— Да вы что? Из этого рая!

— Это для вас рай, на несколько дней, а для меня суровые будни. Обратили внимание, в коридоре?

Алексей кивнул.

— Ну а ваш муж, он из каковских?

— Местный, но русский, тоже уехать хочет.

— Может, это пройдет?

Ловко и не экономно набив Алексею полный рот тампонов — предметами столь частых телевизионных извращений, она в ответ на его восхищение климатом и природой привела массу житейских трудностей и национальных закорючек, отравляющих жизнь в условном раю, и рассказала, как тяжело приходится соломеннорусой русской бороться с частыми наездами выросших на туризме хитроватых брюнетов. А узнав, что пациент военный, она с естественной женской непосредственностью поинтересовалась — умеет ли он щелкать затвором?

— Скоро понадобится, — даже как-то успокаивающе пообещала она, — не здесь, так дальше.

Не давая слушателю скучать и требуя сочувствия и понимания, врачиха в марлевой повязке, которая совершенно не мешала быстроте произношения, все-таки прерывала льющиеся бесконечным потоком блоки информации попытками вопросов.

— А как вы думаете? Считаете, я не права? Скажете, неправда?

При этом совершенно не беря в расчет бессловесность напичканного тампонами пациента. Но Алексей, не имея возможности членораздельно участвовать в разговоре, делал все что мог, пытаясь тембром мычания выразить свое мнение по поводу быстро сменяющихся тем. В бесконечном потоке слов промелькнуло отведенное работе время, и врачиха, хоть и болтливая, но знающая свое дело, сделала все что нужно, попутно залечив еще два зуба — наверное, машинально и не заметно для себя. Но вот за окном прошуршали шины, а короткий автомобильный сигнал раздался как выстрел из стартового пистолета.

— Ааахх! — на вдохе произнесла она, — седьмой час. Вы меня совсем заболтали!

"Так и есть" — не стал возражать из ватных тампонов Алексей.

— Это мой муж приехал, — почти злорадно сообщила она, и добавила, — если я задерживаюсь, то он за мной заезжает. По-другому здесь нельзя.

— Ааагг, — соглашаясь, опять же из ватных тампонов кивнул Алексей.

— Ну, посидите немного, а я пока соберусь. Пусть подсохнет.

Алексей уставился в потолок, отдыхая от женской речи и предполагая, что все подсохло еще в начале часа, теперь без всякого страха прислушиваясь, как в эмалированной ванночке шевельнулись ужасные никелированные инструменты, и как позвякивает флаконами стеклянный шкаф.

— А вообще-то за зубами нужно следить, тем более на севере. Вот выпадут, что вы тогда будете делать?

"Улыбаться!"…

* * *

5.

И зачем он так напился вчера?! Умчи меня олень, в свою страну, в оленью! Здоровье, как и красота, требует жертв — он опоздал к ужину и к застолью. Когда он уже в темноте, в которой выжившие вчера светлячки демонстрировали для тех кто не спит или не слишком пьян, а прежде друг другу свои мигающие холодным светом животы, наконец-то добрался до освещенного пятна питейного экс-кинотеатра, вечер знакомств вовсю набирал обороты. Алексей не раз участвовал в таких сабантуях, правда раньше география могучих кучек была куда разнообразнее. Теперь мир сузился, оставив старый разброс рождений: от Риги через Ленинград, Москву, Одессу, и дальше через Урал и Читу до Владивостока. Но место службы, правда, осталось еще довольно большое — Россия. Как обычно, северян оказалось немало — он и тезка с женой, и еще кто-то. Александр обнаружил москвичей, ну а бледные питерцы ищут красноту носов в вине.

Лена! Он уже знает ее имя и сразу заметил ее. Просто взгляд, не спросив разрешения, но и не встречая особых запретов сам собой выделил ее из общего натюрморта. Они сели вместе и как бы своей кучкой, но, похоже, резвый толстячок, в последствии оказавшийся быстро задыхающимся на подъемах балтийским морпехом — потому что складской, не согласен с этим и во всю ухаживает за светловолосой незнакомкой, амазонкой, перетянув ее на свою сторону и немного раздражая компанию своей неконкурентной активностью. Но они же за столом не одни, так что приходится терпеть. Алексей знает, что они приехали из одного из новосибирских ящиков и, глядя на них, кажется, что слова "старик" и "молоток", пускай как игра, но все же иногда употребимы в их тесном кругу. Во всяком случае хотелось бы так думать.

А она их дразнит, она ничья. Александр, наверное, прав — принимая комплименты и не боясь прикосновений, она будет издеваться над ними спокойной недоступностью, не мешая, впрочем, бороться друг с другом за нее — награды не будет. Так тоже хочется думать, но все может быть — и в этом Александр тоже прав, а игра с толстячком не подтверждение.

А вот один из четверки уже не боец, уже молоток. Он помнит его — тот, который подавал в автобус рюкзаки и чемодан той, что стрижена под мальчика. Она рядом, оккупировала его мысли мальчишеской улыбкой — и такая оккупация, еще бы, нравится ему. Он пока среди своих, пока один из четырех, еще не дезертир и не ренегат, но уже видно, что поле деятельности для добровольного гастарбайтера любви почти готово.

Второй вечер на турбазе, а завтра они уходят по спортивному маршруту в пятидневный поход. Им разрешили, и с ними пойдет инструктор-проводник. Он был здесь после обеда — Алексей видел, когда уходил на поиски медички, как тот разговаривал с ребятами и даже расслышал пару фраз. Бодрый старичок, когда-то альпинист, он, наверное, решил тряхнуть стариной, впрочем, не такой уж и давней. Видимо, он не сильно утомит ведомых — тем более в их рядах есть любитель, Лена.

Мужчинам не пристало носить дамские сумочки, это дело женщин, но тащить рюкзак в горах — ее обязанность. В пять дней перевалив хребет по перевалу, они выдут к морю, и дальше, от последнего приюта к дороге, а там их подберет автобус, которых немало, и на нем они доберутся до лагеря — где остальные уже не один день будут жариться на солнце и киснуть в море. Но пока здесь, за столом, все равны, все господа и дамы, все пьют и закусывают.

Процесс сближения пошел: люди, растворив в вине остатки скованности, следуют, возможно, не известным им, но весьма и весьма бородатым правилам митьков. Подзадержавшись, Алексей, бесспорно, успевает на этот поезд: вон Александр увлеченно болтает с москвичами — вероятно, их замучила ностальгия по метро, а тезка и Света уже мучают своих новых знакомых каким-то рассказом — наверное, опять историей с собакой?

— Дядя Леша, идите сюда, я вам место занял! — услышал он голос Дениса.

Уже во второй раз за два дня паренек занимает ему место, и это любопытно — возможно, он просто понравился мальчишке, а может, это происки мамы? Размечтался — вот приедет домой и все расскажет папеньке о дяденьке. Было бы только чего рассказывать! Но, похоже, Маша и Даша скучают? Не забывая при этом поглядывать за бегающими между столами, светлячками и танцплощадкой детьми.

— Садись, — улыбаясь, предложила Маша, приостановив бег своих ресниц, что означает — Алексей уже разобрался в некоторых сигналах, внимание. Даша без очков, но нельзя сказать, что ее глаза стали от этого безоружнее, вот только… где же Сашок?

— Напиваетесь?

— Штрафную ему! — донесся голос Виночерпия, как и положено по должности — зычный. Алексей кивнул, предполагая, что если тот еще видит, то вряд ли уже слышит.

— Что будем пить? — в ответ на "напиваетесь" спросила Маша, специально или машинально — кто ее знает, опробывая на нем действие своих ресниц.

— Вино, я на стороне красных.

Ему показалось, что они скучают — просто дети, за которыми все же нужно присматривать, не дают полной свободы механизму опрокидываний, так что они и многие другие дамы отстают, что вполне понятно, от набирающего скорость застолья.

— А Саша нас бросил! — пожаловалась Даша. Ее рыжеватые волосы тщательно расчесаны и подвиты — она готовилась к вечеру, и демонстрирует теперь всем и Алексею свои карие глаза. Сколько ей, без четверти сорок? Говорят, что рыжий цвет у женщин от дьявола, но он ей идет — в ранней молодости она наверняка была очень красива, просто показательно. Типом лица и сопутствующим ему стилем она похожа на послевоенных манекенщиц, а тонкие морщинки у глаз подсказывают длинный список приключений ее затянувшейся молодости — сын очень мал, поздний ребенок.

"Пропал Сашок!" — подумал Алексей, наливая полный штрафной, а ей ответил:

— Не беспокойся, Даша, куда он денется? Против штрафной нет возражений?

— Нет, конечно, — удлинила морщинки все понимающая Даша.

— Если ты свалишься под стол, Денис отнесет тебя в номер, — пообещала Маша, впрочем, без уточнений, в чей. И он, кивнув, конечно же, не торопясь, выпил, чувствуя пальцами узор тонкостенного стакана и медленно ощущая вкус и крепость южного вина. Защипало язык, и алкоголь, проникая в человека, скоро и без сомнения подарит и без того не самым рациональным мозгам шумящую мутность восприятия, смешение времени, внушение веселья, мягкие углы и мелкие воды…

— Как дела, Леха?

Появился Александр. А куда он денется?

— Хорошо!..

И зачем он так напился вчера? Александр, помнится, сразу же пустился в комплименты Даше. И она в свою очередь не скупилась на улыбки, а он успел заметить и даже сумел запомнить — игра нравилась обоим, и значит волосы расчесывались не зря.

Но между тостами, шутками, взбрыками танцевальных движений Алексею на теряющие четкость изображения глаза не раз и не два попалась Лена. Она там, на танцплощадке, перед сценой и трибуноподобными колонками, среди сошедших с ума взрослых и не отстающих от них детей. Уверенность походки передалась движениям тела в несложном танце и — о, ужас — подсказывая и позволяя мысли, разбавленной вином или разбавленной в вине, думать о ней как об амазонке, ненадолго, в силу каких-либо традиций сложившей оружие перед входом в античный храм. Ну и змей Александр, конечно же, сумел проследить взгляд и с усмешкой уставился на товарища.

— Кабинет окулиста рядом с кабинетом стоматолога, — предупредил нежелательную фразу Алексей. — Я знаю все, что ты скажешь, но помни — травмпункт там тоже есть.

Понимая, что на утро вряд ли вспомнят имена, они все равно перезнакомились со всеми. Ну а потом группа нездоровья или союз самых стойких, добавив и прихватив, прихватив и добавив и спотыкаясь почти в ногу, отправилась гулять по аллеям и пятнам фонарей, роняя пластиковые стаканчики на неровном пути, а незнакомые утренние дамы, которых так любезно у фуникулера пропускали впереди себя Алексей и Александр, стали как-то сразу знакомыми — и может быть это хорошо, что он много не помнит?

А потом Алексей увидел черта. Сделав несколько шагов по потерявшейся дорожке — короткой проводнице в неизвестность, он оказался на одинокой и частью освещенной лампой фонаря поляне. Пасторальный вид: травка, скамейка под деревьями, а в остановившемся ночном воздухе хорошо слышен смех собутыльников и собутыльниц. Электричество лампы, отгородив небольшой полусферой от довлеющей темноты свет, тем самым создало некое подобие комнаты свиданий — место встречи с неизвестным и таинственным гостем. И он не заставил себя долго ждать — Алексей увидел, как из темноты на свет, шевеля волосатыми ушами, с веселым любопытством больших и черных, осмысленных глаз вылезает рогатая рожа.

"Черт!" — подумал он и испугался реальности происходящего ничуть не меньше неожиданности.

"Почему, я?", и: "Неужели, правда?" Но успокоил себя: "А может я алкаш?"

А потусторонняя любопытная рожа с маленькими рожками смотрела на него, помахивала ушами и не собиралась исчезать.

"Не может быть, чтобы у чертей были такие добрые глаза!" — сказал себе Алексей, чувствуя охлаждающее действие пота на лбу.

— Мммуу! — произнес черт, и он увидел, благодаря подсказке, влажный нос теленка…

Ну зачем он так напился?!

Перестав храпеть, пошевелился Александр.

— Ну что, подъем? — спросил его Алексей.

— А сколько время?

— На зарядку ты уже опоздал.

— Странно.

— Странно что, что опоздал?

— Столько выпили вчера, а голова не болит.

— Горный воздух. Здесь по утрам вообще ничего болеть не может.

— Есть хочется. Завтрак еще не проспали?

— Нет, но радио уже бубнило. Надо поторапливаться, если хочется.

— Странно.

— Что?

— Что есть хочется.

Аврально потолкавшись в ванной, в которой ванны собственно и не было, а был только душ, и чувствуя легкую слабость в ногах — после вчерашнего, уже традиционно небритые приятели заспешили в столовую. Проходя мимо номера четверки альпинистов, Алексей услышал часть, обрывок донесшегося сквозь дверь разговора, а некоторая повышенность тонов прибавила громкости фразам:

— Ну и что теперь делать? Нет, я тебя понимаю, но нам-то что делать?

Это голос Сергея-Мотора. Раздражен.

— Где тонко, там и рвется.

А это кажется Игорь, тот который сонный. Конечно, нехорошо подслушивать, но Алексей остановился — кто-то изнутри или снаружи подсказал, тихо и незаметно, что это может коснуться и его.

— Может спросить, может быть вместо меня кто-то захочет пойти?

Виноватый голос — это Кеша, тема крутится вокруг него. Уж не в Людмиле ли дело?

— Вот пойди и спроси.

Это опять Мотор, но, похоже, он уже смирился с потерей товарища.

— У тебя это лучше получится, — разумно возразил ему менее раздраженный голос, и его хозяина, кажется, зовут Борисом.

Алексей прибавил шагу, догоняя озабоченного лишь пустотой желудка Александра. После услышанного в нем проснулась короткая нервозность, предстартовый мандраж, предчувствие возможности события, которое вот-вот должно произойти. Как биатлонист, перед стартом поймавший себя на мысли, что у него дрожат никогда не дрожавшие руки, так и он, уловив смысл, понял, что сегодня, буквально в течение часа, с ним должно что-то случится. Предчувствие, улыбка или усмешка судьбы, и хотя она не дождется от него помощи, но он знает точно — уговаривать его ей долго не придется.

В столовой Алексей заметил, как за столом Лена о чем-то почти серьезно говорит с подругой, но, видимо, женский подход не дал результата. Людмила, множеством слов перехватив инициативу, свела важность темы к тайным перешептываниям, и это не смотря на скорое появление Сергея, стреляющего в нее взглядами смертельно раненного, не отомстившего абрека.

Затем, выйдя из столовой и болтая с собравшимися в кучу и, как и он, слегка ослабевшими от вчерашней попойки собутыльниками, он снова заметил Людмилу — без труда, с видом надувного броненосца отбивающую безрезультатные атаки фыркающего Мотора.

Алексей не пошел в номер. Теперь неравнодушный наблюдатель, он заинтересовался развитием конфликта, а тревожащая неопределенность и неизвестность предсказанной удачи, или неизвестность чего-то еще, признаться, взволновали его. Взяв в спутники Дениса и подчиняясь не столько требованию организма в большом количестве жидкости, сколько возможности спокойной конспирации, он купил газировки и уселся с ничего не подозревающим маленьким собеседником на скамейку, стоящую, на взгляд Алексея, на пересечении стратегических дорог.

Вполуха слушая мальчишку и слегка завидуя его бегущему и своему прошедшему детству, он с приобретенной выдержкой снайпера принялся отмечать изменения в окружающей обстановке. Вот пожилой, но поджарый инструктор, предводитель горного перехода, поговорив с инструктором группы, Абреком, рассмеялся. Видимо, тот рассказал ему о неожиданно возникших осложнениях? Из дверей корпуса вышли участники похода, Кеша с ними и спокоен. Вероятно, он уже привык к роли перебежчика или передумал? Нет — перекинувшись несколькими фразами, мужчины рассмеялись. Все, кроме Кеши — тот только улыбнулся. Мотор не так агрессивен — выпустил пар. А может, все уладил? Жаль, если так. Подошла Лена — все-таки как хорошо смотрится она среди бравых и объединенных целью движения мужчин. А почему бы ему не встать, подойти и выяснить все прямо? Так нет — он будет сидеть и ждать, гордиться принципами и икать газировкой.

Посмотрев на Дениса, наслаждающегося вкусом лимонада и кажущейся бесконечностью детства, Алексей вдруг разом, ясно понял суть до этого момента смутных симпатий к мальчишке. Он нравится ему не только тем, что глазами и улыбкой похож на мать, но и потому, что не похож на него, на Алексея. Что, в общем-то, естественно. Он дитя лихой атаки или не очень затянувшегося штурма, он явно несет в себе гены, отзвуки тугих атаманских барабанов. Эталон казачьего наследства, такой без намека на раздумье схлестнется сразу, и не важно — с красотой или с чертом, все едино, и лишь потом почешет затылок. А он, мужчина, умеющий стрелять, не противореча себе, будет сидеть и ждать — наверху или внизу придуманного случая, чтобы потом сдаться… победителем.

Когда-то, не так уж и давно, все та же знакомая любительница фруктов, рассматривая на тарелке препарированные абрикосы, призналась ему: "Больше всего мне нравилась в тебе твоя недоступность". Зачем же изменять себе? Тут же подоспело оправдание, но с польским акцентом: "Я лежу под раскидистой грушей, в день этот жаркий и знойный. Никогда никого ты не слушай, будь спокойным".

Но вот кучка — объект его пристального и одновременно ленивого наблюдения, дрогнула и распалась на две части: проводник и трое мужчин, в том числе и Кеша, двинулись, по-видимому, на склад, а Лена и самый спокойный из четверки — Игорь, и как вчера успел заметить Алексей — любитель потанцевать с ней, направились к воротам. Ну что же, скоро все прояснится! И, сделав большой глоток, Алексей встал со скамейки.

— Тебе не кажется, Денис, что маму нужно поторопить? — отдал он пластиковую бутылку мальчишке. — Передай это Саше, он наверняка у вас крутится. А я вас здесь подожду.

* * *

Стекаясь медленными ручейками, поредевшая группа все же собралась у ворот. Длинная пешая прогулка в начале дня не очень-то вдохновила геройствующих вчера, особенно мужчин, и их тут немного. Гордый кавказский профиль в кирпично-стеклянном сооружении невозмутим и безмолвен, как английское привидение, но только в кепке.

Инструктор о чем-то говорит с Командиром, заставляя летать его брови и морщины. Людмила тоже здесь — она оставила своего кавалера одного, предоставляя ему право выбора и возможность окончательно решить — с нею быть или не быть? В общем-то, не сомневаясь в результате.

Рядом немногословный Игорь и спокойная Лена молча рассматривают проходящих и подходящих, выбирая того, кто смог бы пойти вместо павшего смертью нехрабрых Кеши. Штемпельная бюрократия уже перетасовала бумаги, и просто так он остаться не может. Легче найти замену, чем поменять табели, ведомости и человеконормы. Достойных кандидатов немного, да и кто согласится вместо пяти морских дней карабкаться по горам в компании жилистых фанатиков и терять при этом килограммы своего собственного, родного веса. Возможно — по одному на пройденный километр.

Дурних не мае, разве что кто-нибудь решится сбежать на пять дней от жены — но Лена здесь не приманка. Вот подкатить к столику или бухнуться рядом на пляже — это можно, это сколько угодно, но чуть позже. Переход, на который она сама напросилась — медленное харакири для героев южной, не строго, но определенным образом запрограммированной безрассудности. Их девиз — лучше море на фоне гор, чем горы на фоне моря, вполне объясним.

Перебирая в уме кандидатов и понимая, что, скорее всего дурных так и не найдется, Лена поймала себя на мысли, что думает о том парне, о взгляд которого — она вспомнила это сейчас, так неожиданно для себя споткнулась в автобусе. Он бы подошел, он был бы то, что надо. Не понаслышке зная, что такое спорт и не без удовольствия отмечая мужские восхищения своим телом, она почти вычислила объем его легких и вполне ощутила тонус его мышц. К восхищению собой она привыкла, а вот у парня мускулы явно не качковские, но и на заморенных тренировками футболистов, живущих здесь же, на базе, он не походит. Скорее всего, он легкоатлет, не пловец и не бегун, скорее лыжник — она знает, что он откуда-то с севера и что зовут его Алексеем.

— Минуточку внимания! — прерывая ее мысли, бодро произнес инструктор. — Прежде чем мы пойдем в зверинец, а по дороге зайдем в центр и на рынок, одно объявление: в группе походников заболел один участник… Кстати, что с ним?

— Понос, отравился врагами, — взглянув на Людмилу, спокойно ответил Игорь. Улыбнулась Лена.

— Хорошо, пусть будет так, — загорелой улыбкой согласился инструктор. — Но ясно одно — идти он не может.

— Со здоровьем не шутят, — снова спокойно произнес Игорь, и Лена вновь улыбнулась его словам.

— Да-да, — поддакнул инструктор, — и я вас всех предупреждаю — мойте руки перед едой. Так вот, может быть кто-то хочет пойти вместо него? Я бы сам с удовольствием сбежал, но у меня другая работа — водить вас за руки.

"Вот оно, — глядя на Лену, подумал Алексей, — вот то, что должно было случиться". Предопределенность случая? И интересно, кто ему помогает, бог или вчерашний черт?

— Ну что, желающие есть?

— Желание есть, возможностей нет, — самокритично вздохнул Командир.

Он с женой и готов к походу, но… на рынок, в центр, в зверинец.

— Нас и здесь неплохо кормят, — хлопнул по пузу Виночерпий.

"А они неплохо устроились, — оценила семейную композицию Лена, рассматривая Алексея на фоне Маши и Даши, и их детей. — А тот москвич, кажется… Александр, что вчера травил анекдоты со столичными туристами, теперь похож на приемного отца".

— И поят, — сурово напомнила о вчерашнем Виночерпию жена.

— Я бы мимо такого случая не прошел, — продолжил накручивать инструктор.

"Было бы неплохо, если бы она посмотрела на меня" — конечно же, в мечтах, но не очень далеко от реальности прошелся Алексей.

"Ну что же он мнется?" — почти забеспокоилась Лена.

— Можно попробовать, — наконец-то разрешился Алексей, хлопнув внутри себя давно скрипящей дверью, и увидел, что Лена ожидаемо быстро взглянула на него. — Если это и в самом деле… так необходимо.

Что-то зашаркало, зашуршало в секунде тишины, между его словом и ее взглядом, за спиной, за левым или правым плечом. Возможно, это молчаливый утренний ангел уже отвернулся от него? Или вечерний и поэтому смешливый диавл хихикнул и свернул в трубочку бумагу с договором?

Но кто-то шепнул в самое ухо:

— Святой Онаний!

Это произнес Александр, а Игорь и Лена вперили в него глаза. И в ее взгляде, на мгновение, на ничтожный период времени — гораздо меньший шуршащей секунды, мелькнуло что-то знакомое, тревожащее, неуловимое, неповторное, но уже виденное им — та микросекунда, тогда, в автобусе, тот взгляд. Показалось? Но нет — может быть она, как латами закрытая со всех сторон красотою и уверенностью в себе, возможностью выбора мужчин, независимостью молодости, она вдруг почувствовала — как эти латы немного треснули? Или хотя бы прогнулись, чуть-чуть, под взглядом незнакомца? И пусть на ничтожнейший миг, но она смутилась, не зная, что с этим смущением делать. Она, та, которая если упадет, то никогда не признается, что упала. Наверное, так у Жанны Дарк выступали слезы, когда тяжелый щит выскальзывал из рук и падал…

— Необходимо, — кивнула она.

— Ну вот, и в нашей группе настоящий мужчина нашелся! Пускай всем матрасникам станет стыдно.

"Необходимо", она это произнесла, и уже затем зазвучал инструктор. А тем временем Александр, хрустнув шейными позвонками при так нехарактерном для него быстром поворотом головы, уже сменил удивление во взгляде на снисхождение — к приятелю, который похоже, не умеет играть даже в шашки. Вздрогнули Машины ресницы, но лишь раз, и сразу же проявились простые женские догадки — оценив непринужденную стройность обладательницы светлых волос и самоуверенность ее глаз, она поняла, откуда дует ветер перемен.

— Игорь, — протянул руку Игорь.

— Я помню, — ответил рукопожатием Алексей, — Алексей.

— Лена.

Она тоже протянула руку, естественно и просто, а от мгновения ее, возможно, только кажущейся растерянности не осталось и следа.

— Я знаю.

— Поздравляю, — поучаствовал в поздравлении и инструктор.

— Спортсмен? — поинтересовался Игорь.

— Скорее физкультурник. Биатлонист, за флот бегаю. Правда, бегаю хуже, чем стреляю.

— Не страшно, главное, чтоб тебя нести не пришлось… Лене.

— Я думаю, не придется.

— Вот и отлично.

— Эй… Эй! — очнулся тревожной мыслью Александр. — А у меня что, будет новый сосед?

— Я думаю, — обернувшись, повторился Алексей, — у тебя будет новая соседка. Займешь палаточку на море?

* * *

Сборы заняли немного времени и пролетели на одном дыхании. Игорь сразу же убежал на склад, оставив Алексея на съедение Лене, и понятно, он не стал сопротивляться.

— Хвостокол, — объяснила спину Игоря Лена, а Алексей, несомненно, обманывая себя, заметил, что в глазах ее что-то все-таки живет — что-то, кроме его отражения.

Затем появился лжебольной Кеша и помог упаковать его же космический рюкзак, а так же вручил свою бывалую штормовку и как новичку отсоветовал надевать неудобные горные ботинки и идти в кроссовках, если они, конечно, кожаные. Вскоре подошли и остальные с уже готовыми к походу рюкзаками и проводник-инструктор по имени Степаныч. Цвету его лица мог бы позавидовать и юноша. Появился начальник турбазы, и недолго поболтав со Степанычем, отдал ему сигнальные ракеты, по одной на ночь. Но одну ракету начальник в погонах подполковника артиллериста оставил себе и, толкнув недлинную, но теплую речь, при этом напомнив об осторожности, запустил ее в синее небо. Громко хлопнув и виляя, ракета быстро ушла ввысь и почти растворилась там, взвизгнули дети и некоторые дамы, гаркнули мужчины, а они надели рюкзаки.

— Вздрогнули!

Вздрогнули: непривычно, но удобно — Алексей впервые нацепил станковый рюкзак и уже на ходу поспешил удивиться превратности жизни: еще позавчера утром он по праву случайного прохожего пассивно завидовал великолепной пятерке, только вчера абстрактно мечтал пойти с ними в горы, а каких-то два часа назад и не подозревал, что так может произойти. Но сейчас он идет, он среди них и как подтверждение воли случая чувствует дружеские объятия широких лямок высокого и необычного, для него, рюкзака изменщика Кеши.

Но всему свое время. Скрывшись за деревьями и обманув ожидания провожающей толпы и сгоревшей в небе ракеты, они загрузились в обычный рейсовый автобус, согласившись с резонными доводом Степаныча: "Зачем же ноги по асфальту понапрасну бить?" Действительно, зачем, и потеснив немногочисленных пассажиров, они, а точнее их рюкзаки, разместились на передних сидениях, а Степаныч принялся болтать с знакомым водителем. А тот явно не бубнил, и слова ясно и внятно разносились по салону.

— Пугает, — согласился с "пошаливают" Степаныч, обращаясь к вездесущему Сергею, — здесь все на туризме живут. Зачем же себе вредить и жизнь вконец портить?

А Алексей, глядя в окно на бегущие горы, слушал и удивлялся непонятной для него логике — что делить людям в этом райском краю? Теплом и неплоском, недалеко от моря. Вспомнилась словоохотливая зубничка и байка про Кавказ: "Вот земля, которую я отложил для себя, — сказал Бог, — берите и живите с миром". Н с миром не получается, и теперь, щелкая затворами и блестя ножами, разнокалиберный, но преимущественно черномастный народец шастает по лесистым склонам своих и чужих гор, а пуля, как известно, иногда бывает дурой.

Лена, неоправданно сильно вцепившись в свой рюкзак, оживший от движения, кажется, немного нервничает? Все же не сомневаясь в себе. Иначе, зачем же нужно было все это затевать? Ей предстоит совершить первый в своей жизни и, скорее всего, последний горный переход, разовое предприятие, редкое впечатление, недоступное подругам. Она потратила много сил, обаяния, напора, чтобы уломать железных фениксов гор — и вот она здесь, а за окном плывут, не желая отставать, далекие горные вершины, а хватательный рефлекс — это просто легкое волнение от приближения новизны, и стоит сделать первый шаг — нервы займутся движением, оставив в покое пальцы. Она посмотрела на Алексея и подумала — а его-то спокойствие, тоже нервы? И еще она поняла или себе объяснила, почему почти не сопротивлялась словам Людмилы за завтраком — этот парень, он тоже новичок, и значит новичков теперь двое, и ей от этого немного легче. Он смотрит в окно, а она на него, и ей интересно — о чем он думает?

Но дернулся рюкзак — остановился автобус. Все, конечная остановка: за стеклом темнеет показательно не вырубленный лес.

— Приехали, — объявил Степаныч, и они, схватив каждый свой рюкзак, выгрузились из автобуса. Алексей заметил, что Лене никто не помог — пошла учеба. Даме в горах не подают руки, тем более не водят за руку, иначе, в надежде на помощь она обязательно споткнется и переломает себе все кости, упав на дно самого глубокого ущелья. А если даже не упадет и не переломает, а попросту подвернет ногу — то и тогда масса возни испортит все предприятие. Все это было ей объяснено, и она с увлечением начала играть по новым правилам, позабыв на время старые.

— Ну что, вздрогнули? — голосом, одинаковым при всех обстоятельствах, Сергей жестоко разогнал дрожащий эфир прощальных сентенций и вернул, прежде всего Лену, к действительности и ближайшему будущему.

— Не гони, дай людям асфальтом подышать, — миролюбиво возразил Игорь.

Его наблюдательности нет предела, что впрочем, объяснимо — если он и в самом деле Хвостокол. Вероятно, он успел заметить уходящую тень смущения на ее лице? А она не любит, когда ее застают врасплох и, устыдившись "телячьих нежностей", уже спешит спрятать секундную, неуместную, но только на ее взгляд, растерянность за самоуверенность верной действию дикарки.

— Лен, а ты с собой кусочек возьми. Будешь по дороге нюхать или перед сном ко лбу прикладывать, — посоветовал Сергей, умея играть только одну роль — роль старого вояки, по пояс деревянного кавалериста, не знающего слов любви.

— Лучше бордюр, — так же решив пошутить, поставил тяжеловесную точку Борис, по весу как раз равную бордюру.

Лена промолчала, а она умеет молчать, но они действительно вздрогнули, задвигались, помогая надеть друг другу рюкзаки.

— Готовы? — спросил Степаныч, движением плеч пробуя, ладно ли сидит его пижонский, выцветший, но чистый "старосистемный" рюкзак. В руках у него ледоруб. В нем нет необходимости, это дань привычке и пижонству, просто красивая вещица с темной старой рукоятью.

— Всецело! — отрапортовал, конечно же, Сергей.

— Тогда в гору, — указал ледорубом направление инструктор. — Там, на середине, остановимся на ланч. Известно вам такое слово?

Расставив всех по местам в короткой цепи экспедиции, он зашагал по уходящей вниз тропе, ведущей от дороги к переправе — подвесному мосту через шумящую и невидимую пока речку. За инструктором заспешила Лена — предполагаемо самая слабая из всех, за ней шагнул Алексей — на правах инородного тела и новичка, затем пошли Борис и Игорь, и последним Сергей. Так всегда — сознающие свои силы старые самураи идут позади, давая идущим впереди небольшое послабление. И не только психологическое: первый всегда идет медленней, а последний быстрее, постоянно догоняя и подчиняясь странному закону разности скоростей. Алексею знаком этот закон — так в колонне, если первая машина едет со скоростью шестьдесят, то двадцатая несется за девяносто, сжигая бензина чуть ли не вдвое больше. Правда в спорте существует другое, противоположное правило, правило лидера — там первому всегда труднее. Но их всего шестеро и особой разницы в трате сил не предвидится.

А вокруг, разделяя людей и солнце, кавказский лес — его мощный нижний ярус. Деревья, среди которых рисунком канадского флага иногда угадывается клен, сурово толпятся вниз по склону, навстречу движению. Разбросав твердые молнии корней, они судорожно вцепились в землю всей длиной древесных пальцев, удерживая в переплетениях стекающую в дожди воду, почву, листья. Подстилка из этих листьев устилает все вокруг, но все же ее дырявит хилая трава и проростки. Разнообразные, но одинаковые в устремлении вверх стволы поднимают к небу широкие кроны, а миллионы листьев ловят свет, расплачиваясь тенью. Шестеро рады этому — начинается день, а рюкзаки за спинами прибавят накала в скором подъеме, но десяток первых пройденных под пологом леса метров обещают вполне приемлемую прохладу. Тропа, радующая удобством торчащих уступами камней и прочностью корневых переплетений, вьется к низу и к шуму реки. Просвет — и вот она, мускулистая бурунами речная спина, занятая собственным движением и точением в себе камней, и ей абсолютно наплевать на перекинутый через нее мост и ступивших на него людей.

Подвесной мост довольно высоко над шумящей водой и, провисая к середине, он слегка раскачивается, играя тяжестью множества цепей и кажущейся ненадежностью настила. Но это на взгляд незнакомцев и новичков, так что Степаныч без видимой опаски вступил на крепкое и одновременно шаткое сооружение.

— Хорошо бы идти не в ногу и не перегибаться — рюкзак может перевесить, — сгустив краски опасности, предупредил он. Трос находится на уровне плеча мужчины.

— Мы не будем перегибаться, — заверила его Лена.

— А в ногу, кроме Алексея, никто ходить не умеет, — успокоил инструктора Игорь. — Ты же не собираешься маршировать здесь, старина?

— Не собираюсь.

Ну вот, он уже и старина. Идя за Леной и не чувствуя подошвами особой вибрации, Алексей тайно любовался движениями девушки, видя в них женский страх перед быстрой водой и высотой, и наблюдая за борьбой. Мужчине легче — испуг и преодоление естественны для него, а если не справился — значит трус, все просто. Женщине позволено бояться, это не стыдно, а смотреть на борьбу со страхом в женском исполнении любопытно, немного смешно и иногда приятно. Кроме того, победа дает ей уважение мужчины, что немаловажно и что бывает не всегда.

Пенясь, шумит вода под резонирующей твердью, точа и искажая стремительным движением контуры кое-где видимых камней, инструктор уверенно шагает во главе, Лена борется со страхом, помалкивает Игорь, молчит Борис и даже Сергей — но их как бы нет. Неожиданно, но плавно Алексей поймал себя на мысли, или мысль поймала его, что этот подвесной мост и звук живой воды внизу напоминает ему что-то, пытаясь о чем-то подсказать холодом недолетающих брызг. Но что и о чем — он не может понять, или вспомнить, или предположить, впрочем, не сильно стараясь. Кажется, он уже был в этом месте или очень похожим на него? Или будет? Ерунда — очень скоро новые впечатления вытолкнут это неопределенное предположение и одновременно сомнение, подозрение, память или предчувствие события, петлю судьбы — как будто кто-то или что-то, а может быть, он сам глядит на него или на себя из параллельного мира. Под ногою скрипнула доска…

…Аслан бежал вниз по склону, ежесекундно рискуя разбиться, зацепившись за корень или полусгнившую ветку, поскользнувшись на скрывающим под собой влагу камне. Деревья, ветви, листья мелькали перед глазами с жуткой быстротой, оставаясь наверху и позади, а позвоночник, кажется, был готов сломаться на каждом шаге тяжелого и сумасшедшего бега. Если бы даже он и захотел остановиться, то не смог бы этого сделать. А в раскаленном мозгу бешено вращается колючий шар рулетки, запущенный горем, перемешивая бессильное несогласие с разрывающим желанием мести — но русский уходит от расплаты.

Где-то сзади, сверху, справа короткими очередями заработал ПК — это Расул, долговязый дурак, не видя русского, бьет по его движению. Ему не попасть — все слишком наугад. Он просто устал, остановился, и теперь лупит вниз. А Иса бежит за ним — позади слышен треск сучьев и, не оборачиваясь, Аслан знает, что это он. Пару раз Аслан видел спину русского вдали, но даже не попытался выстрелить, зная, что желание смерти не позволит попасть с такого расстояния. Та скорость, которую развил русский и то, что он ни разу не выстрелил за спину, хотя без труда мог бы уложить из своей СВД его и брата, подсказали намерение беглеца — он хочет, не ввязываясь в задержкой опасный для него бой, оторваться от них и проскочить через реку по подвесному мосту и скрыться потом на лесистом склоне, получив преимущество в стрельбе — если, конечно, они сунутся на мост. Но еще можно успеть — пока он на мосту он уязвим. Вот почему Аслан с огромной скоростью мчится вниз, спотыкаясь и прикрывая лицо автоматом. Пот заливает глаза, и кажется, что он взорвется и умрет, если, не дай Аллах, упадет и позволит уйти — так сложилось, своему смертельному врагу.

Сначала он удивился, когда русский, вместо того, чтоб пробиваться к своим, где его уже ждали и наверняка застрелили бы почти в висок, вдруг ломанулся вверх, рассмеялся, зная, что на пути его река и что ему никто не поможет, и разозлился, поняв, что ему известно о существовании моста, и теперь гонится за ним, пытаясь не дать ему уйти по единственной и спасительной для него дороге, убить его, прежде чем тот пересечет мост.

Они далеко оторвались, и если Расул палит с самого верха — оттуда виден мост, то, возможно, он заметил русского на нем. Мамука ненамного ближе, но и он не будет торопиться, рискуя переломать все кости или напороться на пулю, как он успели убедиться — хорошего стрелка. Они будут медленно, но верно спускаться к мосту. Но Аслан и Иса позабыли об осторожности — им нужен мертвый русский, и если он сумеет перейти на ту сторону реки, то убить его будет очень трудно, даже догнать непросто. А если сверху его заметил Расул — значит он уже на середине моста.

Просвет в деревьях: расширилась тропа, спуск стал выравниваться и сделался почти горизонтальным, уже виден мост — но нога попала в сплетение дикой ежевики. Он не упал сразу и почти смог удержать равновесие, но ноги перестали справляться с возросшей силой тяжести, а сила инерции потащила его вперед и пригибая ниже и ниже, швырнула на землю. Он покатился, ломая сучья и разрывая одежду и виском, щекой и ухом врезался в ствол. Но автомата из рук не выпустил да и боли не почувствовал, только звон в голове — а это значит жив. Вставая, быстро огляделся — Иса совсем рядом, а русский там, на мосту. Он рванул туда.

Вот мост, а вон русский, почти в самом конце. Хорошо бегает — он оказался дальше, чем предполагал Аслан, он почти перешел его — значит, его нужно догнать… но он почувствовал, что снова падает, что кто-то схватил его за ногу и валит на землю…

Это Иса, это он все время бежал за потерявшим рассудок братом, прежде за ним, а уж потом за русским. Брат несся впереди, пренебрегая всякой осторожностью — Иса не хотел потерять и его. Он чуть не споткнулся о бронежилет, брошенный русским, сбросил с себя разгрузку и теперь с автоматом в один магазин догнал брата. Помогло падение — он успел схватить его за ногу и не дал выскочить на мост, а значит на верную смерть — русский сразу бы почувствовал преследователя и, развернувшись, не смог бы промахнуться. Не сумел.

Второе падение отрезвило Аслана, но не до конца. Понятно, что выбегать на мост глупо — он сразу же наткнется на удобную стрелочку в оптике русского. Пока тот на мосту нужно стрелять и не светиться самому, нужно только хорошо прицелиться — расстояние не такое уж и большое. Вот только автомат ходит ходуном, а дыхание, подчиняясь ярости — не разуму, не желает успокаиваться и позволяет русскому делать быстрые шаги. Он уходит, он почти на той стороне!

Иса упал рядом и чуть позади брата. Пешеходный мост узок и длинен, как выгнутое удилище спиннинга, а маленькая точка почти на самом его конце, подвижная и никак не желающая липнуть к мушке, вот-вот исчезнет, преодолев последний десяток метров — к жизни, а они с братом хотят — к смерти.

Рявкнул автомат Аслана, привычно оглушив первым выстрелом, Иса нажал на курок. Трудно прицелиться — легкие рвутся наружу, а мост, как назло, раскачивается на тросах — в открытом пространстве реки им мешает ветер, неощутимый в деревьях.

Точка дернулась, упала, но скоро поднялась — братья вновь открыли огонь. Видно, русский здорово перетрусил или все точно рассчитал — за время преследования он ни разу не выстрелил, а только бежал, не уставая и, наверное, не оглядываясь. Он почти у цели — еще пара шагов и он на том берегу. В него трудно попасть — вот он опять споткнулся и опять побежал, это его последний и судорожный рывок. Братья расстреляли магазины — все, русский скрылся, дважды на прощание легко взмахнув рукой — два оглушительных взрыва грохнули в ограниченном пространстве над рекой, швырнув доски в гулкие склоны. Аслан заплакал в автомат, а Иса, перевернувшись на спину, выпустил в небо красную ракету…

…освобождаясь от ноги, вторично скрипнула доска — и раздвоение исчезло, как и не было, улетев и обогнав толкотню течения звуком крыльев голодной ласточки над быстрою водой, а группа, разгоняясь по дрожащим направляющим моста, начала восхождение.

Конечно не на вершину, но все-таки наверх. Мост — узкая граница и тонкая связующая нить между казенной жизнью и приключением пройден, и вместе со скрипом доски и запахом ржавеющего железа остался внизу и позади. Идти и трудно и легко — в свежих мышцах много сил, но внутри сидит вчерашний хмель, однако сильные удары сердца выгоняют его из крови в пот, немного нарушая гармонию лесных запахов.

Однако извилист путь туриста, и покоряемые им ярусы горных миров рисуют различия в картинках, медленно подчиняясь прогрессии пройденных шагов, пускай не по прямой, но все же отдаляя его от пресловутого уровня моря. Лес, обманывая меньшим, чем казалось издали, количеством стволов и тоннами листьев, кончился почти вдруг, предоставляя траве право расти в обозначенных им же пространствах. И она, трава, пользуясь свободой от тени, нависает над людьми двухметровой высотой, заменяя в этом качестве деревья. Ее сочная зелень начала лета прохладной влагой забирает теплоту движения идущих, давая взамен пахучую свежесть.

— Мы тут парня на вокзале встретили, — сзади и издалека значительно начал Борис.

— Боря, — попытался остановить его Игорь.

— А что? Послушай, Степаныч, подошел к нам на вокзале один загорелый, нос после снегов… в общем, наш человек — обожжен и обморожен. Из Симферополя. С друзьями повидаться приезжал ну и на вылазку, естественно. Насчет дороги поплакался, что дорога стала не та, что раньше. Маршрут, конечно, посложнее у них был, не такой прогулочный, как…

— Боря, — теперь поторопил его Игорь.

— Да. Рассказал он нам случай. Слышишь, Степаныч? Что на приюте подвалили к ним ребятки с бородками, в камуфляже, и у каждого по автомату. Сваны. Ну и говорят, что мол, теток им — и будете живы. С ними тетки были.

— Скалолазки, — вспомнил стихотворную рифму Сергей.

— Они. Еле отпоились от них, все бухло отдали. Скажи, Степаныч, а здесь не так?

— Хорошо, что отпоились, но здесь не так. Сванов мы не встретим, не те места, да и идем мы по старому маршруту, вдали от козьих троп. Так что, думаю, пронесет.

— Честно говоря, мы Лену не хотели брать, — вспомнил о скалолазках Борис, — нам еще и не такое рассказывали.

— А ты слушай больше, — не согласилась с ним Лена, прекрасно понимая, что он всегда прав, и что если что, то тогда ее уверенность в себе никакой роли сыграть не сможет.

— Ну почему же, прислушиваться нужно, но если бы была реальная опасность, то я с вами не пошел бы. Да и не выпустили бы вас.

Алексей не участвует в разговоре — он наблюдатель, он молча разгибает ноги. Он заметил, что из трех друзей, оси, вокруг которой завертелся весь поход, Сергей как-то ближе к Борису, чем к Игорю. Вероятно, из соединения быстроты одного и медлительности другого получается неусталость общения, разные полюса — они всегда рядом. Однако Сергей заметно приумолк — видно и его быструю натуру смог успокоить длинный подъем.

А Игорь, тот, который сам себе на уме — и это скорее достоинство, чем недостаток, тот, который за обманчиво сонным взглядом прячет быстрые мысли, постоянно составляя их в цепочки и озвучивая лишь некоторые, тот, который беззлобно подшучивает над словами своих друзей, хотя чувствуется, что если кто-то в тесном лифте наступит ему на ногу и не извинится, сейчас же будет разорван парой обидных фраз, приличных, но на грани мордобоя — и лучше эту грань не переступать, тот, который хвостокол, идет и традиционно вторым номером участвует в разговоре. Безусловно, горы для него не пустой звук, иначе его не было бы здесь, но впечатления обращены вовнутрь, и их невозможно прочесть на лице то ли интеллигентного деспота Христа, то ли хитрого змея Чингачгука.

Возраст Степаныча трудно определить, а обыкновение борьбы старого и нового загара на лице и неутомимость разгибающих ноги мышц путают предположения, да и незагруженный морщинами лоб и крупные суставы пальцев недостаточны для расчета. Но то, что он оброс внуками — это точно. Они просто обязаны быть. А в горы, наверное, его гонят воспоминания молодости и ощущение еще совсем недавней зрелости и возможность в который уже раз испытать себя в несложном, но все-таки горном переходе, пройдя по знакомому маршруту. Малочисленность группы только на руку, но на одну, а на вторую — франтоватый ледоруб.

Лена. Цветы дневных событий принесли плоды впечатлений, так что Алексей даже немного позабыл о ней, но взгляд, живя отдельно и своенравно, все же бежал за ней все это время послушной собачонкой, а слух, как тот же дрессированный бобик, замирал при каждом ее слове, не спеша с заменой удивления на привычку. Шорты нынче в моде, и идущему не только прямо за ней, но и ниже Алексею трудно — он пообламывал глаза о ее ноги. Он не против, но почему-то постепенно возникло желание, что неплохо бы хлопнуть — хорошим да по немножку. Она своя в этой компании, хотя и напросилась — ей было трудно отказать.

"Ты просто необъективно ко мне относишься" — вспомнил он слова любительницы препарированных абрикос, и согласился с подсказкой.

А, в самом деле, кто она для них? Симпатичная попутчица, красивая женщина обалденных форм, чарующая свежестью молодости? И почему для них — для него тоже. Ее можно пригласить на танец, приударить за ней под южным солнцем, а если повезет — очутиться с ней в одной, всех уравнивающей постели. Вот только абрикосовая подсказка — а не появился ли заслуженный бурильщик, случайный амур?

Они поднялись довольно высоко по склону, но поднялось и солнце и, перевалив за полдень, будет теперь бросать их тени вниз, туда, куда скатывается охлажденный выше воздух. Прошло несколько часов, склоны оголились, все же прикрытые в благоприятных местах кустарником, или деревьями, очень похожими на кустарник, с перекрученными, словно выжатые грязные простыни, стволами. Скалы, и падая с каменных карнизов, воздух сталкивается с встречным теплым потоком, идущим снизу, и превращается в невидимые кудри, спорные движения которых касаются лица взглянувшей вниз, охлаждая лоб или играя ее светлыми прядями, сбежавшими от невидимой заколки. Странный день, день предположений и событий, воспоминаний и опасений продолжается, и… что там шепнула шуршащая пустота?

* * *

Обсерватория. Но прежде на пути снова повстречался лес, и они долго петляли по большим зигзагам тропинки, перепрыгнули и поднялись по руслу ручья, борясь с травой и настырными вьюнами, опять прошли по полянам, и часа через три оказались на спине неширокого, но относительно пологого хребта — постепенно повышающейся складки, уходящей в пространство между гор. Как и обещал Степаныч, они получили возможность поглазеть по сторонам — деревья, растущие на склонах минихребта, позабыв о высокорослости своих нижних собратьев, оставили нетронутой покатую спину, создав иллюзию лысеющего удава. Горы, с двух сторон прикрывающие узкую выпуклость, предоставили для жизни солнца вечерний сектор запада, и оно не спешит скрыться. Тонкий расчет или совпадение, но группы, к вечеру добираясь до места ночевки, благодаря этой особенности пейзажа имеют достаточно времени для обустройства.

Обсерватория. Странно, что это гордое слово начинается на "О", а не на "А". В самом широком месте хребта-поляны, среди теплой зелени невысокой травы и выныривающих из нее солидных, неправильной формы валунов стоит похожее на базилику, а не на что-то еще здание, разрушающимся куполом напоминающее небольшой православный храм, или мечеть, но без минаретов. Не отражаясь в небольшом дождевом озерке, судя по валунам, возможно, ледовом, не стремясь ввысь кубической формой толстых стен, не пугая несхожестью с зубчатой башней, оно все же насторожено смотрит на издалека идущих к ней людей. Так, наверное, когда-то чувствовали себя развалины Мерва, тревожно просыпаясь забытой надеждой, когда на помнящую шумное многолюдье, а теперь пустынную и занесенную песком базарную площадь вдруг вступал малочисленный караван измученных верблюдов, ведомых обреченным на смелость купцом.

Обсерватория — конечный пункт дневного перехода. Она притягивает взгляды приближающихся к ней, и эти взгляды хорошо видимы сквозь гудящие щели купола, видимы никем, а каждый из идущих по-своему оценивает квадратуру неожиданно выросшего из природной соразмерности каменного истукана. Шутки смолкли, люди молча рассматривают несуразное сооружение, чувствуя на глаз груз вложенных в строительство усилий и паутинную печать нынешнего запустения. При приближении стали различимы детали — купол проржавел, ржавчина не оставила и следов краски на нем. Нет ее так же и на железной лестнице, ведущей на второй этаж, нет дверей и стекол. Вокруг здания нет привычной вытоптанности, трава растет свободно, уничтожая остатки небольшого метеоогорода. Но следы пребывания людей есть — трава не сумела победить утрамбованные множеством ног тропинки, а истлевшая скорлупа горелых консервных банок рассыпается под ногами.

— Вот мы и дома, — объявил конец шагистике Степаныч.

— Жутковатое место, — глядя на быстрые и близкие тучи, впрочем, не трогающие солнца, и их стремительные тени, произнес остановившийся за ним Алексей.

— А по-моему, ничего, — не согласилась с ним Лена.

— Романтично, — согласился с ее несогласием Игорь.

— Здесь есть кто-нибудь?! — заорал в пустой проем дверей Сергей. Ему надоело молчание долгого подъема, и теперь он отрывается.

— Места есть, — не получив ответа, заверил он.

— Осмотрим? — предложил Борис.

— Насчет "мин"?

— Какие мины?! — возмутился Степаныч. — Дождя не будет, так что лучше на втором этаже расположиться. Пусть юноши осматриваются, — повернулся он к Лене, — а мы с тобой пойдем, проверим воду.

Рюкзаки сняты, и спины от этого прогнулись внутрь. Сергей и Борис полезли на прилично поднятый цоколем первый этаж, а Игорь и Алексей поднялись на второй, испытывая вмурованную в наружную стену лестницу. Свобода от рюкзаков позволила сделать это быстро, и они оказались внутри не имеющего перегородок пространства, где четыре толстые трубы, исполняя роль колонн, держат на себе металлическую конструкцию купола.

— Интересно, как же они все это втащили сюда? — полюбопытствовал Алексей.

— На вертолете, наверное, — предположил Игорь. — Привезли и свинтили.

Действительно, все соединено большими и тоже ржавыми винтами.

— Серега! — крикнул Игорь в окно без рамы.

— Аааа! — донеслось с первого этажа.

— Проверено, мин нет!

— Аааа!

Алексей подошел к окну — из него хорошо видно небольшое озеро и отраженные в нем светлые чернила неба, Лена и Степаныч, идущие к нему.

— Что ты о ней думаешь? — не поворачивая головы, спросил Игорь.

Бах! Спрятанная в тишине и замершая в паузе, громко хлопнула хлопушка совпадения. Бабах!

— Ты же о ней что-то думаешь?

Повернувшись, Игорь взглянул Алексею прямо в глаза. Интересно, что он там увидел?

— Не то, что ты, но где-то рядом.

Борьба взглядов продолжилась недолго, без примитива, кто кого. Игорь… он, конечно же, удивил совпадением мысли и даже слова, но не чувства. Алексей, узнав или убедившись в том, что они неровно дышат в одну и ту же сторону, уверен в различии ритмов. В своем ритме он еще не разобрался и, понимая мотивы влечения, он все же запутался в них как в нитках, не имея представления или подсказки — кто же дергает за них. Понятно, что у него есть право на ошибку, но пугает слишком серьезное отношение к ней, опасная надуманность, желание победы с вполне ясной предопределенностью последующей потери. А теперь он нажил себе неприятного соседа, незнакомого врага, но, в общем-то, хорошего парня, вот только вечная снисходительность к собеседнику портит его. Или это уже кажется после услышанных слов?

— Ну что, спустимся за рюкзаками, товарищ напряженный?

Нет, не кажется, так и есть. И у него есть определенные шансы — любитель этих самых напряжений, Игорь наверняка знает, что многие женщины любят, когда над ними издеваются — в словах, да и не только, и они, притворяясь слабыми, поддаются игре, попадаясь под соблазнительный пресс поучительного тона мужчины, его снисхождения и неспешных действий. Ненадолго.

— Спустимся.

И они вновь загремели по лестнице, теперь уже вниз, увидев сразу оба — девушку, пробующую воду рукой.

* * *

— А здесь водятся мыши? — поинтересовалась Лена. Она расположила спальные мешки вряд, подальше от окна и от двери, предполагая избежать, насколько это возможно, ночных сквозняков. Ей был отдан суровый приказ — подготовить ночлег, пока еще не вечер.

— Большие и саблезубые, — Степанычу смешно, — и ядовитые змеи.

— Я просто так спросила, — пожала она плечами, расправляя спальники, — мне все равно.

— Не бойся, змеи кушают мышей, а там, на озере — лягушек, а тебя они боятся не меньше, чем ты их.

— Хорошо, что Игоря нет, — улыбнулась она, — а то бы придумал что-нибудь… об анаконде, например.

— А что бы придумал Алексей?

— А причем тут Алексей? — быстро взглянув навстречу вопросу, снизу вверх, с ряда спальных мешков, она на мгновение престала возиться с ними.

— Между недоумением и восклицанием должна быть пауза, — ответил Степаныч тоном больших и саблезубых. — А лягушки, бывает, запрыгивают на второй этаж.

— Пауза была.

Борьба взглядов, уже традиционная в этой большой и неуютной комнате, мелькнула вспышкой любопытства и исчезла в пещерах спокойствия.

— Эх, Лена, — вздохнул инструктор, — если бы моя дочь была похожа на тебя, я был бы спокоен, как… удав, — мотнул головой в сторону озера он. — Но она похожа на меня.

— Вы же меня совсем не знаете.

— Вряд ли я ошибаюсь.

* * *

Пройдя вдоль гряды, они вскоре обнаружили завал — поваленное ветром дерево переломилось, оставив высокий пень-расщеп, а само рухнуло вниз, обломав свои и чужие ветви. Похоже, что корни надежно углубились в промежутки и щели между камней, спрятавшиеся в тонком слое почвы и не позволили ветру выдернуть себя. Но ствол не выдержал порыва и сломался почти вдоль — расплата за слишком пышную для этих мест крону. А возможно причиной гибели стал невидимый жучок, или червячок — с мягким телом, но с крепкими челюстями упертого педанта.

Дровяная экспедиция оказалась четко спланированным делом. Сергей, как Челентано, действительно чем-то похожий на него, лихо орудовал топором, а Борис минимальным количеством движений гнутой садовой пилы расправлялся с толстыми ветвями. Продуманный и вполне достаточный инструментарий обеспечил маленькую компанию необходимым горючим, исключив титанические усилия борьбы со стволом. Толстые ветви, нарезанные Борисом, образовали две вязанки. Их взвалили на плечи Игорь и Алексей, ну а лихой рубака и отважный пильщик стали жертвой двух длинных, кривых бревен, нужных для "длинного" огня.

— Как негры в колодках, — то ли ругнулся, то ли восхитился споткнувшийся Сергей.

— Не обобщай, — буркнул пыхтящим несогласием Борис.

А когда они подошли к озеру, то в его водах уже жила быстрая русалка — и так подумал не только Алексей. Он прочел это в глазах и лицах взмокших, но не только от этого печальных дровосеков. Странное ощущение, почти бред, противоположность осознанию того, что там, в море, недалеко, почти что рядом, их плавают стаи. Но там — не здесь, среди пусть кажущейся нетоптанности гор, в произвольной точке разбега от земли к небу, в прозрачности непонятно откуда взявшейся воды, в почти пустоте.

Ее длинные волосы, не боясь трудностей расчесывания, отданы в добровольный плен чистой волне, завихрениям струй и воздушным пузырькам в потревоженной ее движениями воде, и только черный купальник на еще не загорелом теле контрастом разрушает сказку. Согревая мышцы сильными гребками и скользя с грацией касатки, а контраст купальника и кожи помогает обману, она притягивает восхищенные, а уж потом оценивающие взгляды мужчин, на некоторое время позабывшие думать о воде как о воде.

— Послушай, Лена! — скинув неудобные бревна на землю, с показательным сверхвозмущением воскликнул Сергей, очнувшийся, естественно, первым. — Мы там дрова собираем, в поте лиц своих и тел, а ты здесь плескаешься. Нехорошо!

— Не по-товарищески как-то, — проверяя шею на скручивание, поддержал сотоварища присущей ему солидностью Борис, хотя и не смог сдержать улыбки.

— Не по-европейски, — взглянув на Алексея, окончательно оформил претензию Игорь.

Вынырнувшая русалка усталыми движениями подплыла к берегу, и стало видно, что ей все-таки холодно, там, в горной воде.

— А что скажет Алексей? — спросила она, сопротивляясь дрожащему подбородку, при этом, видимо, лукаво посмотрев на Степаныча.

— Не знаю, — замер в мыслях Алексей, — наверное, ничего.

— Почему же, высказались все.

— Февраль, — почти промямлил Алексей.

— Февраль?

— Мороз и солнце.

А мысли, спасая взгляд, побежали — как круги на воде. Вспомнилась девочка на шаре — картинка, возможно подсказанная коварством мокрого камня, и другая девочка — о, ужас — кусающая мороженное на двадцатиградусном морозе, и неизвестно почему — скучная стандартность Афродиты, может быть из-за своей уверенности в собственном предназначении — согласно инструкции богов, и много чего еще, и не только мороз и солнце.

— Понятно.

Что ей понятно? Вода холодной гребенкой зачесала ей волосы назад, и их плавные волны потемневшими, но все-таки светлыми змеями застыли на еще не потерявших напряжения плечах и спине. Плотно прилегая к голове, они выдали сибирские черты лица — надежную защиту голубых глаз и прямой, без намека на курносость, нос. Вода, стекая по волосам с шеи и плеч, минуя выпуклость не выпирающих ключиц, попадает в ложбинку груди — но, слава богу, есть купальник, а живот, не забыв усилий, мягко втянут и почему-то не позволяет долго смотреть на себя. А бедра, которые по идее и желанию к чему-нибудь придраться должны быть широковаты — на самом деле не так широки и сводят с ума совершенством линий, пока еще не подпорченных родами. Неспокойствие — а за бедрами, что? Не смотреть, не предполагать, не думать. Симбиоз природы и спорта, стремление и совершенство — такого быть не может! Ноги, не ножки, а именно ноги, длиной увлекающие мужчин, у нее убивают соразмерностью и формой. Так — не бывает! Сказать, что все при ней — значит не сказать ничего или сказать пошло. Да на нее просто невозможно смотреть! На нее, сознающую свою красоту, а точнее красоту своего тела и то действие, которое оно оказывает на мужчин.

Ее вопрос чуть было не убил его природным спокойствием, остановил сердце и заставил замереть дыхание. "Бежать!" — мелькнула паническая мысль, а во рту, как у прыщавого подростка, скопилась слюна. Стыдно, не нужно, но он не подросток и ответил ей искренне — действительно, лед воды и солнце страсти. Да что же с ним такое?!

Ну а закончив треп и позволив ей воспользоваться относительным удобством второго этажа, проводив ее вниманием глаз — когда она поднималась по лестнице, они в конце то концов тоже дорвались до воды и плюхнулись в озеро стадом арктических бегемотов. Вода и в самом деле оказалась ледяной — как она плавала в ней, да еще улыбалась? Одетая в чехол походных джинсов, словно спрятанный в скромные ножны изысканный изгиб самурайского меча, она вернулась неопасной и, заняв вековую позицию у костра и котла, принялась послушно выполнять приказы шеф-повара Степаныча.

— Гони ее, Степаныч, — крикнул из воды все видящий Сергей, — она все испортит!

— Неправда, в готовке у женщины рука нежнее.

Ну а затем, у костра, когда уже совсем стемнело, к прихваченной баклажке появилась и гитара. Костер, насытившийся толстыми дровами и освобожденный от тени треноги, очертил порывистым пунктиром греющего пламени круг сидящих у огня — теплой жемчужины дрожащего света в самом сердце темного дна ночи. Певцом и гитаристом оказался Борис, его сильный голос задвинул купеческую натуру своего хозяина за потрескавшуюся горбатость земли и придал чувство необходимости в той доле неустроенной романтики стихов, составленных в основном на клеенчатых столах теплых кухонь. Ровная поверхность и электрический свет, конечно же, удобны для написания слов, но чтобы получилась нужная рифма, просто необходимо хоть раз стукнуться непокрытой головой о ледяную твердь небесного купола и охладить в сквозняке лбом пробитой дырки шишки жизни и пощечины обыденности.

А многие и не подозревают о существующем лекарстве, так и маются всю жизнь: высокой температурой тела, повышенной секрецией желудка, высоким содержанием холестерина, частой потливостью, излишней подвижностью, чрезмерной возбудимостью, неослабным вниманием жены, и наоборот: низкой зарплатой, малым количеством кровяных телец и ленью спермиев, недостаточным уровнем жизни и недосягаемостью мечты, а так же невниманием, ненаполнением, гиподинамией и многими прочими напастями, шлепающимися на людей из житейской бетономешалки суетливых противоречий.

Огонь играет на ее лице, превращая пряди ее волос в живые тени маленьких ужат. Так, наверное, сидя у костра или очага, напротив полюбившейся, но не принадлежащей ему женщины, и придумал древний ахеец голову Горгоны — соединение огня жизни на щеках с холодным равнодушием смерти глаз, несовместимость энергии желания со спокойным невниманием. И подсказка, оппозиция всему — темный блеск меча, простота решения, кованая полоска стали на желтом блике медного щита. А Сирены — другая крайность, крик души женатого мужчины, за сотни миль от родного острова, в штиль, в жару, в жажду вдруг услышавший голос супруги и от радости или ужаса бросившийся в загадочные воды с какой-никакой, но все-таки триеры?

Вот она, темная неподвижность маленького озера, без сирен и уже без русалки, дышит высокой вечерней свежестью в затылок Алексея, вслушивающегося в придуманные не для него песни, всматривающегося в рожденную из жаркой перронной пыли и холодной озерной воды Елену. Рожденную… не для него? Кто знает, вот только зачем авторы плаксивых газелей, изнуряя себя рифмой, сравнивали женское тело, а иногда — о, Алла, и действия с целыми гербариями растений и с табунами животных? Какая глупость, а может быть и религиозная странность, но все это принижает чувство, ни с чем не сравнимое к ни с кем не сравнимой, сидящей у огня, играющего на ее лице, оживляя тени от ее волос…

Но пора спать — ряд из шести спальных мешков ждет ночных певцов и молчаливых мыслителей, приговоривших флягу вина и съевших принесенный с собою шашлык, и поменявших тишину немного приблизившегося неба на неравнодушную песню и легкий шум алкоголя в ушах. Под теряющий стройность аккомпанемент гитары и почти хоровое пение Алексей заметил, как ловко и почти без борьбы справляется Лена с прибавившими в храбрости вина мужчинами. Вполне терпя прикосновения и позволяя как бы дружеские объятия — они, наверное, нравятся ей, и разрешая переступать некоторые границы, она, тем не менее, сдерживает не только смехом, но и твердой рукой разносторонние атаки перед сном проснувшегося донжуанства. А он, к легким гусарам прикомандированный улан слишком тяжеловесен и не участвует в этом вполне приемлемом гусарстве, понимая безобидность и бестолковость затеянной возни, но все же глупо ревнует ее к простоте нравов слегка захмелевших покорителей гор. Он почти абсолютно трезв — после вчерашней дозы его не берет пионерское вино. Вчера он перебрал и сейчас разумно спокоен к ароматной жидкости в кружке, но к ней не спокоен явно и, получив свое — возможность находиться рядом, естественно не доволен ролью наблюдателя, неравнодушного притворщика — и все же рад довольствоваться малым. Благодаря Люде, Кеше случаю он сегодня здесь, что само по себе и не плохо, а как известно — лучшее враг хорошего, ну а утро из завтра будет без сомнения мудрее.

— Степаныч! Мы же забыли ракетой пальнуть? — не утратив быстроты слов, громким воспоминанием очнулся Сергей.

— Завтра, Сережа. Спать пора.

— Лена? — воззвал к сочувствию Сергей.

— А как же традиция? — еще медленней, чем обычно, встал на сторону друга Борис.

— А как же сваны? Вдруг они прячутся в темноте?

— После такого костра и хоровых упражнений?! — нечленораздельно попытался удивиться Игорь. — Да они все на равнины сбежали.

— Испугались решительного Борю, — кивнула Лена.

— Всем спать! — быстро прекратил начинающийся бунт Степаныч. — Лена, иди, сванов погоняй, а мы костром займемся…

* * *

6.

Сны, если их все запоминать, то можно сойти с ума.

Газета "РИО". Реклама и объявления, раздел музыки: "Вяжу чехлы для фагота, а так же контрабаса и фортепьяно. Из красных ниток. Тел:…….".

— … к перильцам, но не пошли…

?!.. Что он делает здесь, как он здесь оказался? "К перильцам"… что это за слово? Бред, полное торможение, без пояснений. А между ними что, воздух? Если да, то в нем равнодушие, спокойствие и неподвижность. Остатки былого интереса? Нет — след, нет — скрип, как скрип где-то там, далеко, быстрых и острых морозных шагов. Неподвижность… а она что, вяжет? Высокий лоб в несложных завитках волос, предмет его, неандертальца, зависти, и она действительно вяжет, хотя спиц не видно, и не видно, что именно и какого цвета. Может быть, она и не вяжет, но должна это делать или притворяться — чтобы не выпасть из неподвижности.

А в словах тот же снег, что и в шагах — нелипкий, неглубокий, но он везде и выпал пару дней назад. Не сугробы, не толще упавшей пачки сигарет, но белый, нелипкий и везде. И собака на снегу, мелкая и непородистая, та, которая "к перильцам". Или к подъезду? А может, это ребенок? Точно, ребенок. Сколько ему… два, три? Неизвестно, потому что неизвестно, мальчик или девочка. Ребенок учится ходить, и взялся за перильца. Точно! И неизвестно, мальчик или девочка, а значит — сколько. За перильца взялся снизу, но не пошли — высоко подниматься. А за ее лбом, там, внутри, чувствуется множество прочитанных книг, умные вопросы и умные ответы, и какие-то мужчины, но уже без книг, и тоже вопросы, ответы…

— …иээххх…

!?.. А эта что делает здесь? Ну, он влип! Этого быть не может! Микровсе давно прошло, только скрип — не здесь, а где-то там, острых шагов по мерзлому снегу, быстро, сквозь сон, мимо, из темноты в фонарь, холодно, а значит быстро, не касаясь, не задевая, мимо, быстро, исчезая, из фонаря в темноту. Все, прочь, тихо, в будильнике тикает время.

В ее "иээххх" работа живота. Потянулась? Взбрыкнула? Нет — потянулась, если бы взбрыкнула, то выпала бы из неподвижности. Она что, вышивает? Или читает? За ее лбом нет книг и много хлама, но он не мешает ей чистить зубы. Причем тут зубы? Ее замечают на пляже, но первое прикосновение — и живот становится скучен. Что это, не слишком ли он? Ведь тройной прыжок незнакомки: таинственная — нетаинственная — постылая, давно завершен и старательно забыт.

Она что-то сказала? Произнесла? Слов не разобрать, но смысл ясен. В них нет снега, но слова белые, безликие, как свежие глаженые простыни.

Так вот откуда взялся ее живот! На фоне кожи — кружева, значит, она не читает, значит, вышивает — все правильно, все сходится.

А куда все должно сойтись? Что за бред? Перед ним чемодан, старый, на молниях, года этак из семьдесят пятого — семьдесят восьмого. Почему? Зеленый, похожий на футляр от фагота. А в нем книги, старые и потрепанные, и он знает, что та, с правильным лбом, многие читала, а та, с правильным животом, нет.

Фагот, а это-то здесь причем? Эти две умели играть только на нервах. Да, она что-то сказала, но слова забылись, но смысл ясен. Из фильма выпрыгнул Пуговкин-Якин: "Житие мое…", и Мягков-Лукашин: "Пить надо меньше, меньше надо пить…". А сверху на книгах лежит "Роман газета", из времен, что и чемодан… или футляр. Вся потертая, помятая, в загибах-морщинках на мягкой обложке, но снова расправленная, выглаженная. Ее прочло множество людей, тогда, давно, когда носили такие чемоданы, или футляры. Противостояние: "Роман-газета" не похожа на новый глянец, она оттуда, и в ней мысли тех времен. Обложка вытерта до белизны бумаги, а страницы тащат время, мысли, право на сомнение и возможность множества прочтений.

А время похоже на колбасу: давнее — на копченую, не очень — на вареную. Оно или она лежит в магазине в холодильном прилавке, под стеклом, и на нем или на ней — ценники. А в нем или в ней — "Роман-газета" с мыслями и вариантами, детство лба и живота, чемодан или футляр, и он сам. На время-колбасу смотрят покупатели, им выдали зарплату и они прицениваются, уносят, режут ножами, едят.

Но что она сказала? Что-то о глянцевых журналах? Может не точно о них или из них, но смысл ясен. Тут же, рядом со временем-колбасой лежит и то, что из глянца, в замороженных кучах. Внутри куч кружева, похожие на те, что на животе, и улыбки адмиралов. Все вместе и на месте. Но что он делает здесь, зачем он здесь нужен? А ее за язык кто тянул? Сказано не ему, тогда зачем он здесь и слышит это?

Взлетела вверх "Роман-газета" и по свистящей дуге устремилась вниз, и влепилась, въехала в лицо той, что с правильным животом. Молча, без "иээххх"", а он почувствовал или представил, как ее лицо проникает в бумагу. Жжение от удара и она не согласна, но понимает, за что. А носу, наверное, больнее всего? Главное — "Роман-газета" не сложилась и не загнулась в полете, а всей плоскостью легла на лицо. Классика!

Да он совсем сбрендил — или он в бреду, или бред в нем. Ее лицо проникло в бумагу, как в снег. Когда-то, давным-давно, ему хотелось встретиться с ней — случайно, зимним днем или вечером, улыбнуться, повалить в сугроб — негрубо, осторожно, и ткнуть лицом в снег. И еще напихать за шиворот, а потом отпустить и, похлопав по спине, спокойно сказать между визгами: "Беги домой, трусы промочишь". Опять кружева!

Затем он стал говорить, не помня слов, но зная смысл, и все так складно и почти страстно, что смешно, и сознавая, что не нужно. О чем он говорит? На что отвечает? Хорошо бы запомнить, но нет — он точно знает, что невозможно. Почему? Ответ рядом, здесь, сейчас…

И он проснулся… так это был сон? Ну, конечно же, сон. Просыпаясь, он уже знал это, понимал, подозревал. Темно, а за окном фонарь и минус двадцать, и быстрые острые шаги по мерзлому снегу. Одинокие — и поэтому хорошо слышные, женские — и поэтому громко скрипящие, из света во тьму — потому что фонарь.

А журналы? О глянцевом днем ему рассказывал приятель. Он плохо видит, но очков не носит, и хорошо различает лишь крупные буквы. Например, в названиях журналов, в киоске.

— Можно взглянуть на "Новости в космосе"? (интересно)

— Где? (не поняла)

— "Новости в космосе", вон там, выше. (интересно все же)

— В космосе… это? (не понимает)

— Нет, выше, справа. (все еще интересно)

— Это "Новости в косметике". (глупый)

Все складывается. А одну из них он видел недавно, с собакой, у детского садика, а вторая попалась как ассоциация, и именно она получила журналом по лицу. То-то он переживал, зная, что в жизни такого случиться не может. Хотя о снеге за шиворотом подумать можно. Но снега в этом году мало, пока, а на улице такой мороз!

Футляр? Фагот? И вспомнилось, как сегодня вечером он сидел у большой стеклянной стены. По эту сторону стекла теплее, но не намного, но можно читать. И движение в гардеробе, а за поворотом коридора кто-то играет на пианино. Или фортепьяно? Одна из стен из двойного стела, а за ней минус двадцать и падает снег. Очень пушистый и острый, потому что очень холодно, и он не сваливается в сугробы. А где-то там, внутри, девушка с фаготом.

— А что у вас в чемодане? Вы плотник?

— Ха-ха, нет.

— Или столяр?

— Ха-ха, да нет же, там фагот.

— У! Такой круглый и блестящий?

— Ха-ха, нет, он длинный. В нем много красного дерева, очень дорогой.

Все ясно, понятно, дошло, прояснилось, чего не хватало — музыки, и именно такой, из клавиш, неровной, негромкой. Он вспомнил, как однажды летом пошел снег. Он сразу же таял на мокром асфальте, но странно было видеть, глядя сквозь стекло, как он медленно падает на фоне зеленых рябин. Густо, толстыми снежинками, тихо, белое на зеленом, пушистое на живом, тая на черном асфальте. Летний снег… удивительно было смотреть на него и сквозь него — на деревья, сознавая красоту. Но все-таки чего-то не хватало тогда летнему снегу — музыки белых клавиш.

Что общего между летним снегом и жутким морозом за стеклянной стеной? Кажется, что замерзает кислород, а падает не снег, а колючий лед. Но общее все-таки есть — след лета, зеленый цвет. Отражение большой розы в кадке — роза по эту сторону стекла, а отражение по ту, и сквозь зеленый призрак падает снег. Нереальность: потому что отражение и снег с той стороны стекла, и жуткий холод там же, а здесь относительно тепло и музыка белых клавиш. Негромко, потому что несильно и из-за угла, и неровно, потому что не экзамен. Кто-то наигрывает, не придерживаясь строгих правил и пауз, лениво, бесстрастно, и это хорошо ложится на рваное однообразие падающих снежинок.

А мороза снаружи — сполна!

— …и что девятнадцать.

— Восемнадцать…

…!?…!?…!?…!?…!?…!?…!?…!?…!?…!?…!?…!?…!?…!?…!?…!?…!?…!?…!?…!?…

Провалиться на месте? В канализационный люк, и пролетев сквозь Землю, из Арктики в Антарктику, пробить башкой ледяной панцирь и перепугать пингвинов в расшитых сомбреро:

— Бон джерно, мучачос!

— Отец, слышишь, рубит?

Жаль, жаль, конечно, что ей восемнадцать, а была надежда, что больше. Ну хотя бы девятнадцать, а еще лучше — скоро двадцать. Тогда бы не было в два раза старше. Пора исчезать…

— Знаешь, как это называется? — спросил Поэт.

— Как?

— Сублимация.

— Хорошо, что не стагнация, — не стал спорить Писатель.

* * *

Следующий день подарил им ледник. Все выше и выше ввинчиваясь по тонкой спирали едва заметной тропинки, они совсем потеряли ее из виду и шли просто за Степанычем, знающим склон и пыхтящим впереди. Деревья измельчали, сменив широкие листья на умеющие терпеть холод и ветер узкие стрелки, поменяв толщину стволов на множественность кустарника, а разнообразие цветов и трав на поросшие кочки в руслах часто меняющих уровень воды ручьев. Но: на почти лишенных растительности склонах, среди травы не выше подошвы башмака ожидаемой встречей мелькнули необъяснимой красоты горные незабудки.

Их совсем не видно, и чтобы разглядеть, нужно наклониться к самой земле и почувствовать на себе упорный взгляд множества маленьких, в три миллиметра, ярко-синих цветов. Пятнышко колонии прижимается к земле, оно не толще тени, и поэтому не страшась холодного ветра с ледника и ежегодных метаморфоз воды, снега и льда, цветы не мигая смотрят вверх, в глаза склонившемуся, взглядом синее неба. Однажды спустившись с высоты человеческого роста и увидев цвет отважной красоты, неслучайно забредший сюда уже никогда не забудет дрожащую под ладонью синь. И впечатление — от стремления к цели и движения к ней, которое невозможно получить в придачу к аккуратно упакованным голландским розам и тюльпанам.

— Вот и дошли до поворота.

Ледник оказался большой и грязной соплей снега, сползшего с неприветливой выше горы — там камень и снег, и холодное, сверху вниз, дыхание.

— Какой-то он грязный, — почти сморщила нос Лена, оставив след протектора на сером снежном краю — начале сырости и множества невидимых ручейков.

— Все как в жизни, — рассмеялся Степаныч, — недостатки обнаруживаются при ближайшем рассмотрении. Доставайте фотоаппараты.

Сделав несколько кадров и пару раз скатившись по рыхлому снегу, а он тут же набился в обувь, и поглазев вверх на все более толстеющий снежный покров и на торчащие из него скалы, маленькая экспедиция пошла вдоль границы влажной рыхлости и мокрых камней. Достигнув ледника, они сделали поворот, больше в сознании, чем в маршруте, и двинулись на северо-запад, к невидимому морю, до которого еще четыре дня пути.

Путешествие вдоль кромки снега мимо смотрящих со своих холодных высот равнодушных вершин наводит грусть. В рюкзаках нет веревок и клиньев, карабинов и прочего хитрого и ненужного им снаряжения, и они не обожгут о солнце и снег глаза и ноздри, а рука не сжимает ледоруб. Хотя один есть, у Степаныча. Но это то исключение, которое подтверждает правило, дань моде того, "кто держит фасон". Там, наверху, в манящих негостеприимством заснеженных склонах иногда живут альпинисты, там бывал Степаныч, и поэтому в его руке верный ледоруб. Их удел пробираться в зелени склонов к морю, и лишь только приблизившись и недолго посмотрев на вершины, бороться с усталостью, а не с опасностью, один раз прикоснувшись к снегу. Но, удаляясь все дальше и дальше от белизны вершин к пронизанному лучами солнца зеленому пологу, путешественники унесут с собой память о холоде и пустынности пейзажа, картинку из обожженного снега и растрескавшегося гранита, и потом вспомнят об этом в самом неожиданном месте — например, за пыльным стеклом троллейбуса или за веселым столом.

Второй день перехода прошел в беспрерывной ходьбе, прерванной лишь у ледника. Алексею не в тягость — привыкший к марафонам и чувствуя себя сильнее именно в них, он бодро идет заданным темпом, ритмично разгибая тренированные ноги. Потеет Степаныч — видимо возраст не позволяет резвости долго жить в его теле, но привычка и характер толкают вперед, не разрешая снизить рассчитанный им же темп. Пыхтит, не сдается и, так же как и инструктор, потеет Лена — Алексею видно, что футболка на ней потемнела не только под рюкзаком. Трое приятелей, сократив темы разговоров до необходимых, топчут землю за спиной.

— Степаныч, мы что, расплачиваемся за вчерашние посиделки?

— Можно и так сказать. Притомились?

— Можно и так спросить. Кажется, Лена устала, — оправдался Сергей.

— Неправда.

Как обычно, она не призналась в слабости и в том, что устала, однако уже не так быстро.

— Потерпите. Я знаю одно удобное место для ночевки и хочу показать вам его при свете дня. Нужно поднажать, ничего не поделаешь.

А она действительно устала. Однако к вечеру путникам открылась большая котловина — как будто огромный дракон царапнул землю своим гигантским когтем. Это называется красивым, русским, но несколько равнинным словом "межгорье". А перед ними спуск, где примерно в часе ходьбы — так сказал Степаныч, хорошо видна цепь скал, крепостными стенами возвышающихся над зеленью леса. Солнце, казалось прижатое временем к земле, вдруг ожило и засверкало в громадине воздуха по дневному ярко и жарко.

— Вон там, за горами, море. Рукой подать.

— А когда мы его увидим? — спросила Лена.

— Послезавтра. Ну что, вздрогнули? — дав немного насладиться красотой и объемом открывшейся долины, заторопил Степаныч.

— Вполне.

Дорога заняла больше времени, чем предполагалось. Горы, терпеливо испытывая на выносливость ноги идущих, теперь изменили вектор усилий, и долгий и относительно пологий подъем сменился крутым спуском, как бы осыпающимся вниз. Сначала было смешно, но постепенно боль в коленях постоянно согнутых ног напомнила о расхожей пословице: "За все нужно платить". Много больше, чем через час старта бегства от вершин вдогонку падающему солнцу они все же достигли начала карниза, заглянув с самолетной высоты затерянного мира вниз, на слившийся в одну зеленую массу лес. Но совершенно не страшно — на такой высоте человек забывает о реальности и теряет чувство страха высоты перед этой самой высотой, не имея возможности измерить ее — метрами, этажами или какими-нибудь другими, сподручными ему отрезками.

Степаныч не врал — место действительно потрясающее. Предварительно загрузившись дровами — вечной необходимостью убежавшего от цивилизации человека, они по вполне заметной тропинке между отвесной стеной и пропастью вышли на относительно широкую и ровную площадку — вогнутый угол в неровной стройности скалы. Просторно, по крайней мере для двух палаток места с избытком. Природный навес и сырость под ним предполагают возможность скрыться от дождя, а в середине каменного стола чернеет незарастающее пятно древнего, как тушенка, кострища. Мощь камня растет за спиной, а перед глазами, как на ладони, зеленеет очерченная выступом площадки чаша долины. Солнце светит над верхней кромкой гор, собираясь скрыться и скатиться по дальнему склону в невидимое море.

Шестеро смелых, но усталых столпились на краю этого каменного века, боясь, что их всех, как ничтожную ресничку, сморгнет гранитный гигант, вот уже целую вечность осыпающийся вниз редкими камнями. Как много о себе думают эти люди — они слишком малы, чтобы быть замеченными.

— Хорошо, что дотащил нас сюда, Степаныч, — не забывая о пройденном, поблагодарил инструктора Сергей.

— А ты сопротивлялся. Я знаю, что я делаю. Приступим?

На еще не гаснущий дневной свет наступающего вечера появились две палатки и, выбрав самое сухое место, трое профи принялись ловко устанавливать их, думая о тонком слое земли, прикрывающем холодный камень. Степаныч и Алексей занялись костром, предоставив девушке возможность посидеть на своем рюкзаке, отдохнуть или просто побездельничать.

— Лена, а с кем ты будешь спать? — громко спросил Игорь. Но как бы между делом, не отвлекаясь от работы.

— Со Степанычем, — с присущей ей быстротой ответила она, — …и с Алексеем.

— Ох, если бы моя… — заикнулся Степаныч.

— Договаривайте, Игорь Степанович, — не смутилась Лена.

— Нет. Зачем же разглашать наши секреты?

— Уже секреты?! — возмутился Сергей.

— Алексей, бери веревки, — выпрямился Степаныч, не обратив особого внимания на женскую подначку и мужское возмущение. — А твоя задача, — повернулся он к Лене, — поддерживать огонь. Это тебе можно поручить?

— Можно. А вы куда? — видя приготовления, она тоже встала с рюкзака. — Я с вами.

— За огнем следи, женщина! Пойдем туалет для тебя делать, пока не стемнело совсем.

Палаточная троица усмехнулась, а она так ничего и не поняла.

— Как это?

— Когда стемнеет, вот тогда и покажу, а то испугаешься… сейчас. Пойдем, Алексей, поможешь.

— Я с вами.

— Да забери ты ее, Степаныч, — сменил возмущение на снисхождение Сергей, — мы заняты пока, нам за ней смотреть некогда.

— Ладно. Тогда баклажку возьми, для воды.

Пройдя два десятка метров по все сужающейся грани скалы, они обнаружили текущую вниз и пересекающую тропинку мокрую полосу, а едва слышное журчание и звук падения капель обозначили жизнь маленького ручейка, распластанного тенью влаги на камне скалы. Тот самый запах мокрого гранита, что почудился Алексею на вокзале при виде Лены и компании — теперь он может вдохнуть его и убедиться в правильности предположения. Кто-то вделал пару труб в щели по краям сочащейся воды и зацементировал их, благоразумно натянув трос и тем самым давая возможность держаться за него пришедшим за водой и чувствовать себя в относительной безопасности на сужающемся сколе скалы. Трос, а главное — цемент, его же нужно было принести сюда, как-то выпадают из общей картины нетронутой человеком природы, но вместе с черным пятном кострища добавляют железобетонного уюта, напоминая и огорчая путешественников — что они не одни и что не первые.

— Вот здесь поставь, — указал девушке Степаныч на быстро набухающие капли, и Лена подставила туда канистру. Ту, что еще вчера была полна вина. Но прерывиста струйка ручейка. Сразу же за ним, сузившись до невозможности, тропинка теряется в скале, а стена вертикально уходит вверх, исчезая в каменных углах. На узком уступе невозможно разойтись, и они, едва ли не прижимаясь спинами к мокрому камню, заглянули вниз.

— Высоко, — констатировал Алексей.

— Да уж, — согласился инструктор, связывая беседочным узлом веревку. — Видишь, Лена, что я делаю?

— Вяжете какой-то узел, — попытавшись вспомнить неизвестные ей морские названия, и так и не вспомнив, тем не менее, правильно ответила она.

— Верно. А какой, не знаешь?

— Нет.

— Алексей?

— Беседочный.

— Правильно. А зачем?

— При помощи таких штук красят борта кораблей.

— Да? Не знал. Подержи, — протянул он к Алексею, и они проверили прочность веревочной конструкции. — Это специальный узел, я бы даже сказал — специфический, — пояснил теперь он Лене. — Туалетный!

— Интересно, — внимательней присмотрелся к веревке Алексей.

— Работает. Примерь? — как новый наряд предложил Степаныч девушке хитро сплетенную веревку.

— Я?!

— Ну а для кого я стараюсь?

— Игорь Степанович, вы пользуетесь моей неопытностью…

— Невинностью.

— …и издеваетесь надо мной. Леша свидетель.

— Ага, вот он уже и Леша. Алексей, я разве издеваюсь?

— Вообще-то я подозреваю, для чего эта веревка, — издали зашел Алексей, — но еще не поверил до конца. Но если мои предположения верны, то Лена, наверное, права?

— А для чего эта веревка? — снова нажимая на жалость, сиротливо спросила она. — Вы меня пугаете!

— О, женщина, — зловеще ответил стоящий на краю скалы инструктор, — ты даже не представляешь уготованной для тебя судьбы. Но все очень просто — это прибор исполнения желаний. Ты только представь, что если бы каждый, кто здесь побывал, исполнял бы свои желания на тропе, или у костра, или еще где-нибудь. Представила? Мы бы тут и пяти минут не выдержали. Но сейчас я привяжу эту веревку вот к этим трубам, и мы получим — по большому, а ты — по всякому, возможность… что?

— Возможность исполнения желаний, — подсказал Алексей.

— Правильно. Ты получишь возможность почувствовать себя настоящей скалолазкой, но только, извини, без штанов.

— Жуть какая, — она невольно бросила вниз быстрый взгляд. — Вы это серьезно?

— Не расстраивайся, страшно только в первый раз, — успокоил ее инструктор. — Смотри, как это делается.

— Сепаныч, насчет штанов, только… — попытался пошутить Алексей.

— И зачем мы взяли с собой свидетеля?

Привязав похожую на крокодилью уздечку веревку к трубам, он повис над глубокой пустотой, упершись ногами во влажную каменную грань.

— Послушай, Степаныч, — Алексей тоже посмотрел вниз, — а что не долетит, то смоет?

— Ты поразительно догадлив, — ответил демонстратор подвесного унитаза, — сколько народу этим пользуется, а ни следов, ни запаха. Ну что, будем тренироваться или дождемся темноты? В темноте не так страшно.

— Надо попробовать, — снова бросив вниз быстрый взгляд, отважно согласилась Лена.

Лена и Алексей поменялись местами, осторожно держась за трос на узкой и частью скользкой из-за ручья тропинке.

— Смотри, надеваешь сначала вот эту. Видишь скользящий узел? — Степаныч подергал за веревку, и от этого ее затянуло под мышками. — Теперь даже если очень сильно захочешь, вырваться не сумеешь. Это почти невозможно, но о почти не забывай, а если что, то кричи, а не барахтайся.

— Не забуду. А дальше что?

— Как что? — усмехнулся Степаныч. — Дальше, когда придешь сюда одна, снимай штаны и пугай бездну. Но штаны обязательно нужно снимать только после того, как наденешь вот эту веревку, со скользящим узлом. Запомнила?

— Да.

— Даже если поскользнешься, с тобой ничего не случится, разве что коленки собьешь или штаны потеряешь. Все просто, а обратная последовательность любая, но нужно сначала одеться, а уже потом снимать скользящую петлю. В последнюю очередь, ясно?

— Ясно. Страшно, но интересно!

— Я вижу, глаза горят. И ты, Алексей, смотри, а то нога уйдет — только крикнуть и успеешь.

— Я смотрю.

— Я вижу.

Лена взглянула на Алексея, ища следы смущения в его лице. Как осторожно он коснулся ее, пропуская к месту испытаний. И эта нерешительность смешна — она же видела его глаза, вчера, у костра, блеснувшие сглаженной недолгим знакомством ревностью. Да, глаза выдают его, ну а ей-то что до этого? Ей нравится висеть вот так, между небом и землей, и чувство, известное каждой мухе, волнует ее, а присутствие Степаныча и Алексея придает смелости и делает не таким уж и разумным разумный страх высоты. Однако, наверное, есть комары? Наверное, в сырости ручья их целая колония? И когда вечером придет время исполнения желания…

Алексей смотрел на Лену. Чего только не узнаешь, свернув с плавного шоссе на ухабы проселка. Он теперь знает, как, например, устроить подвесной туалет и, оголив задницу и при этом минимально рискуя ее целкостностью, отважно пукнуть в безграничную бездну. Конечно, все это интересно, вот только девушка, застрахованная от падения хитрой веревкой, как яхтсменка, пытающаяся удержать накренившуюся яхту, заслоняет собою красоту места и мешает аккуратно консервировать впечатления похода. Подчиняясь узкому выступу, он коснулся ее груди, и у него вдруг похолодело в животе — как у услышавшего тиканье на первом задании сапера. Он едва уговорил вздрогнувшие мышцы, понимая глупость поступка и не желая потери, пусть не ее самой, а только ее улыбки, одинаковой для всех, но от этого не менее волнующей. А волнения, они у каждого свои…

— Пойдем, Алексей, — прервал очередной поток размышлений Степаныч.

— А я?

— А ты тренируйся, тренируйся…

* * *

Вечер, скручивая перспективы и шурша неслышными днем звуками, быстро опустил чернеющий занавес, сразу сократив мир до пятна освещенной пламенем костра скалы. Тени палаток дышат на ней. Неспешный гитарный драйв тонкими звуками наполнил хрупкую, темного стекла колбу жизни на краю затихающего воздушного океана, в тысячи глаз разглядывающего одинокий, но такой заметный издали огонь.

— Смотри, — сказали одни из тысячи, — прогуляемся?

— Сдурел? Туда топать часа три, — ответили другие.

— Днем выспимся, — возразили первые.

— Если будем спать днем, потеряем сутки.

— А все-таки хорошо, что мы все вчера выпили, — о сокровенном заговорил Сергей, с кружкой дымного чая в руке заглядывая через освещенный край в пугающую при свете дня виденным объемом бездну.

— Техника безопасности, — отозвался из отсветов огня Борис.

— Ничего не видно. А если ракетой осветить?

— Тебе бы только из хлопушек пострелять, — буркнул Степаныч. — Наверное, любишь детям пистолеты дарить? Или Лена подговорила?

— Люблю.

— Алексей, — чувствуя, что Сергей не отвяжется, тяжко вздохнул Степаныч, — кажется ты у нас главный военный консультант? Ну что, дадим мальчику позабавиться?

— А почему бы и нет?

— А девочкам? — оживилась Лена.

— Можно и девочкам, — уже без вздоха сдался Степаныч. — Тогда достань, там, из кармашка, две.

— Я первый начал, — напомнил о первородности Сергей.

— Дамам нужно уступать, — возразил инструктор.

Тем временем, слушая препирательства, Лена достала из рюкзака Степаныча две ракеты и с одной из них подошла к краю и тишине невидимой с каменного балкона глубины.

— Да будет свет, — согласился с неизбежностью Сергей.

— Чуть пониже возьми, а то не увидим ничего, — посоветовал Игорь. Лена немного опустила трубку и дернула за кольцо на длинной веревке — в ответ шипение, и шар огня, пробивая сопротивляющийся воздух, почти мгновенно пролетел сотни метров и начал клониться к земле, высвечивая под собою и искажая красным светом зеленые пузыри деревьев. Еще немного — и он погас, разбившись остывающими углями о тут же спрятавшиеся в темноту ветви.

— В следующий раз первым буду стрелять я, — проинформировал всех, а прежде всего Лену нетерпеливый Сергей и выстрелил своей ракетой. Снова шипение и прочертив высокую дугу, цвет огня слился с цветом деревьев.

— Может быть еще, пальнуть? — поинтересовался не лишенный азарта Игорь.

— Нет уж, хва…

Вдруг, за спиной Сергея, из огромной чаши, снизу вверх, размывая черноту, в их сторону взвилась белая осветительная ракета и, напомнив ярким и четким светом о вогнутости долины, медленно погасла, засвистев уже невидимым падением. И тут же, опять в их сторону, взлетели и затерялись в небе несколько малиновых кружочков, а через пару-тройку секунд донеслись известные всем звуки.

— …тит, — закончил фразу Степаныч.

Первым, как всегда, очнулся Сергей.

— По-моему, нам ответили братья по разуму? — предположил он риторично, но тревожно.

— Но не по оружию, — на этот раз быстро добавил Борис.

— Сваны, — черным юмором поддакнул Игорь, не поднимаясь с рюкзака. Таким образом, высказались все, кроме Лены и Алексея.

— Чего молчишь? — обернулся к нему Степаныч.

— А что я должен сказать?

— Не знаю! Ты среди нас единственный полководец.

— "Калашников", — пожал плечами Алексей.

— Это мы поняли.

— Ну, — теперь тяжко вздохнул он, — если это не шутка, то лучше всего загасить костер и уйти в лес. Вряд ли нас найдут в деревьях. С другой стороны вряд ли вообще будут искать — иначе, зачем тогда ракетой светить да трассерами бравировать?

— Если они знают дорогу сюда… — скорее со своими мыслями, чем с его словами согласился Степаныч.

— Необязательно, — возразил Алексей. — Если у них есть прибор ночного видения или прицел, а сейчас такой ботвы навалом, то можно выбрать ориентиры и идти по ним. Правда, расстояние большое — они если не заблудятся, то загнутся от усталости, пока дойдут. Попугали трассерами, вот и все. А если хотели бы что-нибудь посерьезнее учудить, то пальнули бы по костру, по тени. Может и попали бы, случайно. Но костер нужно в любом случае гасить.

— Да, — глубокомысленно кивнул и этим подвел черту прениям Степаныч, — конечно мы отсюда не уйдем, но костер загасим. Но прежде пожелаем нашим шумным соседям спокойной ночи. Лена, дай-ка мне мой саквояж.

Девушка подала рюкзак, и было видно, что выстрелы напугали ее. А Борис и Игорь как сидели, так и продолжили сидеть, но нервозность, конечно же, проникла и в них. Особенно в Бориса, боящегося пресловутых, но невинных в данное время и в данном месте сванов.

Степаныч вытащил из рюкзака что-то в самодельном чехле. Это обрез, укороченная с обоих концов одностволка, она блеснула в свете предателя-костра дуэльным пистолетом.

— Возьми, — вставив патрон, протянул он Лене обрез.

— Зачем?

— Бери, тебе говорят. Я объясню.

Она взяла обрез, а Степаныч, предлагая действовать, направил ее и ствол вместе с ней в сторону долины.

— А что теперь делать? — наконец-то спросила она.

— Стрелять, Лена, стрелять.

— Игорь Степанович, я не умею, — впервые о чем-то невыгодном призналась вслух она, и почему-то посмотрела на Алексея. Видимо она запомнила слова Игоря насчет главного военного консультанта.

— Вот этот крючок на себя, и жми на курок, он там один. Вот только в нас целиться не надо, за тебя это уже сделали другие.

Степаныч шутит. А она взвела курок и, наклонив голову и зажмурившись — по крайней мере, так показалось, выстрелила в не такую уж и пустую пустоту. Выстрел оглушил всех, громыхнув собой и отражением скалы. Показалось — залп. Коротко взвизгнула Лена — женский визг, он пробьется сквозь любой грохот, а Степаныч сразу же забрал обрез, боясь, наверное, что она уронит его со скалы.

— Спите спокойно, братья по разуму? — догадался о смысле действия Сергей.

— И чтоб вас не тревожили глупые мысли? — стараясь разогнать собственные страхи, поддержал слова товарища Борис.

— Да. Ну что, ложимся спать? — скомандовал инструктор. — Кстати, надо бы подстраховаться этой ночью. Все умеют с этим обращаться?

— Я не умею, — еще раз напомнила о своей естественности и вечерней правдивости Лена…

— Далеко — с сожалением произнесли первые и любопытные глаза, оторвавшись от окуляра с желто-зеленым изображением. Огонек вдали замигал — это задвигались пальнувшие в ответ из ружья люди, а затем и погас.

— Далеко!

— Спи, давай, Маугли, — ответили вторые, вызвав беззлобный мужской смех, — батарейки посадишь.

* * *

7.

Сон, снова сон.

— …пора вставать, Алексей, проснись…

Он почувствовал, что кто-то тормошит его, прерывая сон. Снился какой-то бред: будто он и его школьный друг, трубач, погибший в восемнадцать лет, задохнувшись в танке — он не сумел открыть неудобный в "Т-72", заклинивший люк механика, как они пьют кофе, сидя, как на высоких стульях бара, на треногах от "АГС-17", и сидят, что удивительно, удобно, и пьют кофе из чашечек, сделанных из гильз от того же "АГСа". Бред!

А другу восемнадцать. Он ушел на полгода раньше и поил его на проводах дешевым вином из пузатой бутылки. И друг улыбается на фоне серого неба, мокрого бруствера и какого-то, в холодной жиже, поля, все той же улыбкой светловолосого мальчика с трубой. Иногда он давал поносить свою трубу в гнутом футляре, и улыбался при этом той самой улыбкой, зная, что встречные насмешки над музыкантом неизбежны. Он молчит, и его длинные белые волосы шевелит неуютный полевой ветер, он дует оттуда, из-за бруствера, а Алексей, глядя и понимая, что живым он быть не может, вдыхает аромат черного напитка, чувствуя вместо него запах жженого пороха, естественного для стреляной гильзы. Улыбается пузырьками черный кофе, воняет порохом чашечка-гильза, молчит и улыбается его школьный друг, которому все время восемнадцать…

— …вставай, Алексей, проснись…

Голос Лены. Это она будит его и это от нее пахнет порохом. От ракеты, ружья и гильзы — она держала их в руках. Пора вставать и охранять спящих — разделив ночь по часам, они отдали первую вахту ей, разумно предположив, что вряд ли она уснет в первый час ночи, у входа в лагерь, на узкой тропе, сжимая обрез и слушая страшную темноту.

— От тебя пахнет порохом.

— Да?

Еще не до конца проснувшись, Алексей все же почувствовал, как внутри него родилось мужское снисхождение к женскому вопросу: "Да?", и он увидел, вернее, угадал, как она поднесла к носу ладонь.

— Ты проснулся? — тем не менее, переспросила она.

— Да, и пожалуйста, выползи из палатки, а то проснется Степаныч и объявит тебе еще один наряд вне очереди.

— Хорошо, — и она исчезла, а он в ее "хорошо" услышал улыбку, невидимую в темноте. Улыбку прекрасной вахрушки, девушки с обрезом.

— …проснись, Алексей…

Он вдруг почувствовал, что на него, спящего, кто-то внимательно смотрит из темноты, и это точно не Лена, и взгляд у этого чернее ночи. Открыв глаза, он увидел, что все еще лежит в спальном мешке, но не в палатке, а под звездным небом, и не на каменном уступе, а на широкой поляне, и над ним склонился тот самый черт-бычок из турбазовской попойки. Шевеля ушами и негромко позвякивая сделанным из пусто консервной банки колокольчиком, он рассматривает лицо человека веселой чернотой блестящих глаз, мигая своими телячьими ресницами — точь-в-точь как у Маши и ее сына Дениса, и произносит знакомым шепотом ожидаемую фразу:

— …Алексей, проснись…

Да что же это такое?! Не удивившись, что черт-бычок разговаривает голосом Лены, он точно помнит, что уже отстоял на посту. Теперь наяву открыв глаза и поддавшись движению, он поймал так бесцеремонно прервавшую его честный сон руку. Да, он действительно лежит в мешке, но в палатке, а рядом в своем мешке Лена, и она его будит, а он сопротивляется этому, поймал и держит ее руку, чувствуя, как уходит сон, а за Леной спокойно похрапывает Степаныч, и это обидно.

Она разбудила его во второй раз? Или это другая ночь? Спросонья не понять — если другая ночь, значит, разбудила в первый? Опять бред, но это становится интересным — в его руке ее дымная ладонь. Дым от костра и вдыхать его приятно, и нет запаха пороха.

— Там кто-то ходит, — тихо прошептала она, соглашаясь с защитой его руки.

Да, в самом деле, это другая ночь. Алексей глубоко вздохнул и прислушался: они лежат в спальных мешках внутри палаток, значит целых два фактора риска — заметные снаружи, невидимое изнутри, внутренняя скованность и наружная свобода действий. Тихо звякнула консервная банка, раз, другой — кто-то там, в ночной темноте, ходит и гремит консервными банками в остывшей золе костра. Так вот откуда звук колокольчика.

— Слышишь?

Алексей кивнул в темноте и отпустил ее руку — а так не хотелось. Опять звякнуло, и снова вспомнился самодельный колокольчик на шее приснившегося теленка. Да, это другая ночь, просто спросонья трудно сразу во всем разобраться. Звякнуло еще раз, и он, кажется, понял — что к чему.

— Дай конфету. Я видел, ты у Бориса целую горсть стащила.

Оказалось, что Борис сладкоежка и очень любит конфеты, набил ими чуть ли не полный рюкзак, на весь поход и предусмотрительно — на всех участников, справедливо предположив с их стороны движения халявы. И не ошибся — его слабостью и предусмотрительностью пользуются все, даже Алексей и, конечно же, Лена — по праву слабого пола она здорово облегчила его сладкую ношу.

— Что?!

— Конфету.

Разговор двух идиотов. А возня с банками не прекращается, но монотонность и осторожность подсказали, что в гости к ним пришел не человек, а зверь. На запах тушенки, и шурует теперь носом в жестянках, пугая ночной громкостью жительницу большого города, с природой знакомую лишь по лыжам или дачам. Лена достала барбариску в шуршащей обертке — то, что надо.

— Слушай, — важно шепнул Алексей и, не таясь, демонстративно громко развернул фантик. Эффект зрительного зала — шуршание целлулоида разразилось и отразилось многократным эхом грома в ночной тишине. Так показалось, а ей, наверное, захотелось заткнуть уши.

— Что ты делаешь?! — стараясь не повышать голоса, ужаснулась она.

— Говорят, что у страха глаза велики. Жаль, что сейчас так темно.

Похоже, он полностью проснулся, а зверь, или, скорее всего, зверек затих, звяканье прекратилось. Наверное, он не велик — иначе было бы слышно дыхание, или хотя бы фырканье, и тогда Алексей не был бы таким смелым. Но он и не мал — уж очень по-хозяйски ковыряется в костре.

— Лена, скажи, а зачем ты меня разбудила?

Тихо и темно. Она распознала в словах Алексея интонацию усмешки — продолжение невидимого взгляда, но ничего не ответила, а подумала, что хорошо еще, что не разбудила Степаныча. Все то он знает, этот парень, и это начинает раздражать. Или злить? Но она разбудила его — и что же происходит там, в темноте? Смешно, но она испугалась и почти прижалась к нему — слава богу, не позволил спальный мешок, смешно вдвойне — когда он взял ее за руку, она почувствовала себя школьницей на первом свидании — хотя на первом свидании себя она так не чувствовала. Всему виной его непробиваемое спокойствие, но она-то знает, что он не спокоен, и знает, что не может ошибаться. Снова звякнуло.

— Мамочка! — тихо вспомнила она запрещенное в походе слово, выдавая себя и на секунду позабыв о своей спортивности и самоуверенности. — Он вернулся.

— Какой настырный, — усмехнулся Алексей, — так просто не отвяжется.

— А кто это?

— Не знаю. Пойдем, посмотрим, если хочешь. Вдруг там носастый вампир в бурке?

Она промолчала, а она умеет молчать. Испуг почти прошел, но неизвестность все-таки пугает и, конечно же, она злится на спокойствие Алексея. Смешно втройне — хоть это и не связано с ситуацией напрямую, но к ней давно не относятся как к школьнице, как к той же Людмиле. Ее воспринимают как красивую женщину, уверенную в себе и своем прекрасно проработанном теле, и возраст ей скорее прибавляют, а не отнимают. Она не обижается, потому что молода и красива, но сейчас немного злится, чувствуя несерьезность ее восприятия, не соглашается с этим, зная, какое действие она оказывает на мужчин.

— Сейчас все брошу и пойду? — с новой, невидимой в темноте усмешкой подсказал ответ Алексей.

— Пойдем, — быстро ответила она. К ней вернулась привычная решительность, тем более прошлой ночью она пугала темноту и себя заряженным обрезом.

— Не возражаешь, если я не пропущу тебя вперед?

— Мужчина из помещения должен выходить первым.

— Ну, тогда я пошел. За мужчину спасибо.

Она опять ничего не ответила, но выбралась из мешка. Заворочался Степаныч.

— Что вы все не угомонитесь, — проворчал он, — Лена?

— Степаныч, там кто-то ходит.

— Кто-то банки грызет, — успокоил его снаружи Алексей. — Мы пойдем, посмотрим.

— Да это хорек или куница, — сонно сразу все объяснил недовольный инструктор. — Закиньте их подальше. Только… не целуйтесь громко.

Алексей подождал у палатки. Лунная ночь, но листва высоких деревьев съедает почти весь свет, роняя на землю лишь его разрозненные обрывки. Они в долине. Это кажется, что расстояния огромны — на самом деле упорное движение может измерить любые дали и приблизить любые горизонты. Необъятная чаша леса, так хорошо обозримая с каменного балкона и как оказалось, не такая безлюдная, как раз и поместилась между двух таких движений — первым и последним. Середина маршрута и, как и ожидалось, после тревожной предыдущей ночи и шагистики дня все закончилось всеобщим сном без задних ног предварительно набивших себя тушенкой организмов. Но и здесь, в третью ночь, все равно нет покоя — может, не все так просто?

А вот и Лена. Осмотревшись по сторонам, словно ожидая увидеть что-нибудь саблезубое за сгущенной темнотой стволов, она присела рядом с Алексеем, прислонившись к дереву спиной. Глаза привыкли к темноте и все прекрасно видно.

— Не двигайся, — сказал он ей тихо, но сурово, — оно в темноте видит лучше нас.

Лена кивнула.

— И надень капюшон, тебя выдают волосы.

Она спряталась в капюшон футболки. Удобная штука — она приобрела пару на сезон. Защищает от комаров и придает некий шарм, а оставшееся под капюшоном пятно невыгоревшей материи позже подтолкнет воспоминание или чье-то предположение о жарком солнце и соленых волнах, которые еще далеко впереди. Тишина и все хорошо слышно — храпит уже уснувший Степаныч и троица в другой палатке, дышит рядом Алексей, а ленивые движения темного ветра шевелят, едва шурша, большие черно-зеленые волны высоко над головой. Вот так, вслушиваясь в ночной шелест высоких крон, и придумали смуглые жители Карпат быстрые крылья вампира.

"Ночь шуршит над головой, как вампира черный плащ", — почти прошептала она, но вовремя догадалась о прижатом к губам пальце. Все правильно — они в засаде, решили выследить и выстрелить светом фонаря в неизвестного зверя. Обычно она крепко спит, но этой ночью легкое бряцание жестянок свободно преодолело защиту сна, и она проснулась, почти вздрогнув, и почувствовала, как сам собой втянулся живот. А чужой на фоне лесных шумов звук с готовностью нарисовал в воображении крепкий носок высокого военного ботинка. Некоторое время она лежала без движения, задерживая дыхание, прислушиваясь и убеждаясь, что это не сон и что не показалось и ожидая, что вот-вот услышит глухие и короткие фразы тех, кто пинает банки в темноте. Вот тогда она и разбудила Алексея, но почувствовав реальную опасность за тонкой тканью палатки, тем не менее постеснялась признаться в своих страхах Степанычу.

Кто-то шевельнулся в темноте, и она почувствовала руку Алексея на плече и угадала направление взгляда. То ли вздох травы, то ли хруст сухих листьев — это ночной гость, пробираясь к поляне, выдает себя осторожным беспокойством. Показалась неожиданно большая и круглая спина, и стало ясно, что это не куница и тем более не хорек. Плотный зверь медленно и осторожно вышел в свет Луны и уставился на неподвижных зрителей увеличенными ночью глазами. Кто же это? В контуре животного присутствует очевидная, но неуловимая подсказка. А тот, ради которого все собрались, приняв неподвижность за неопасность, двинулся к влекущим запахом банкам.

Остановившись на камнях кострища, зверь обнюхал жестянки и снова посмотрел на спрятавшихся в темноте людей и, согласившись с их застывшей уловкой, звякнул в тишине тем самым, испугавшим ее звуком. Ему неудобно, и не справляясь, он засунул в кострище не только морду, но и лапы. Догадка блеснула очевидностью — она узнала похожего на медвежонка зверя. Она ошиблась совсем немного — вместо носка армейского ботинка в золе копается подвижный барсучий нос. Глаза привыкли к темноте, но света все же мало — почти полностью он остается светло-серым налетом лунной пыли на листве и не позволяет хорошо рассмотреть любопытного лесного жителя. Она ощутила осторожное движение — это Алексей вложил в ее руку фонарик, предоставляя ей право самой нарушить идиллию недолгой ночной фрески. И она нажала на кнопку.

Барсук уронил банку и застыл, упершись глазищами в свет. Луч, высветив краски шкуры и длинные усы на удивленной морде, парализовал его. Вдруг выстрел грохнул над самым ухом, дрогнувшая рука еле удержала фонарик, а барсук, забыв об осторожности, с шумом ринулся в спасительную темноту. Но это не выстрел — это Алексей щелкнул пальцами, а она едва сдержалась, почти что замахнулась и чуть было не запустила в него фонариком — тем более услышав последовавший за щелчком тихий смех.

— Испугалась? — все еще посмеиваясь, с преувеличенным участием спросил он.

— Сдержалась.

— Не сердись. Одному моему знакомому в похожей ситуации жена кружкой голову разбила, потом штопать пришлось.

— У меня есть кружка, а иголки и нитки тоже найдутся.

— Извини. Ну что, пойдем банки швырять?

А, забравшись после вынужденной ночной прогулки в такой родной спальный мешок, она вновь подумала об Алексее. Вот он, рядом, запакованный в точно такой мешок, а с другого бока храпит Степаныч. Так что же, в этом парне что-то есть? Что-то, что заставляет ее пристальнее присматриваться к нему? И снова она вспомнила, как неожиданно для себя наткнулась на его взгляд в автобусе.

"Что же это?" — подумала за нее засыпающая мысль.

"Это — не любовь" — ответил мысли сон. Но она уже не услышит, а утром позабудет — как и всякий нормальный человек, она быстро забывает подсказки сновидений. Забудет свои и Алексей.

* * *

8.

Четвертый день, как и все предшествующие, в конце концов сдался упорному желанию идущих и показал им море. Но как они ни старались, а расширить узкую темно-синюю полоску не смогли, и Солнце опять обогнало их огненной черепахой. Оно снова клонится к закату и снова зовет за собой, лучами удерживая теплоту западного склона. Оно потеряло мощь дневного жара, а от далекой сини, кажется, повеяло йодом и прохладой — по крайней мере ветерок, подымающийся снизу вверх от прогретого побережья, воспринимается как бриз. Или так хочется думать. Вспомнился лунный барсук, и к блеснувшему синей полоской желанию поскорее почувствовать морскую соль на коже прибавилось почти ностальгическое — повернуть и вновь пройти через лес, в гости к этому незваному ночному гостю.

— Достань-ка ракету, — остановился Степаныч, подставляя рюкзак Лене.

— Степаныч, еще не вечер, — как всегда первым удивился Сергей.

— Ты прав, но он скоро наступит. Часа через два будем на приюте, надо предупредить и поприветствовать.

— А можно поприветствую я? — предложила свои услуги Лена. Она достала ракету и ей хочется выстрелить в сторону далекого, но уже видимого моря.

— Можно.

— Степаныч, это половая дискриминация, — возмутился Игорь, — я еще не стрелял.

— И я, — почти смущенно признался Борис.

— Это половой диморфизм, — возразила обоим она.

— Стреляй, не слушай их, — прекратил прения Степаныч. — Нам еще порядком топать.

Девушка, пробежавшись быстрым взглядом легкой победы по лицам мужчин, бабахнула в небо шипящей ракетой. Красный огонь прочертил в предвечернем воздухе дугу и наверняка привлек к себе внимание незнакомых глаз, ненадолго взглянувших в небо.

— Ракета, дедушка, — разогнув гибкую спину и отставив длинную, на вырост, сапку, девочка лет тринадцати указала рукой в пространство над подымающимся вверх склоном. Она не любит заколки и резинки, ее черные густые волосы спешат, не успевая, за поворотом головы и бьются жарким своеволием о смуглые плечи, нагретые работой и солнцем. Опираясь легкими, но уже красивыми ногами о мягкую землю, а мягкой ее сделали руки дедушки, она борется с сорняками, а заодно и с волосами. Грядка — с одной стороны скопанный, а с другой подсыпанный склон, имеет вид неширокой и горизонтальной, что важно для полива, полоски земли, освобожденной от камней и подкормленной специально привезенным с низу навозом. Помидоры, кабачки, огурцы, картофель, перец, баклажаны и, конечно же, фасоль распределены по ней разнонасыщенностью зеленого цвета. Есть даже светлые стрелы арбуза. Все упирается в кукурузу, пока еще без початков, пока еще только набирающую в росте.

— Вижу, не отвлекайся, — посмотрел на гаснущий огонек пожилой грузин, а может быть черкес, или аварец, или пресловутый сван, но, скорее всего абхазец, блеснув покатым бликом лысеющего черепа. Волосы, такие же черные, но более вьющиеся, чем у внучки, крепко держаться лишь за виски и затылок, предоставляя право лбу и макушке вырабатывать витамин "Д" и меланин наравне с почти черной спиной. А за огородом домик в одну комнату и увитую виноградом веранду, белые оштукатуренные стены, еще лоза и корявые, потому что плодовые, деревья.

— Это дедушка Игорь идет?

На лето она отдана в помощь деду, и ей скучно здесь, на фоне гор, среди растущих овощей и непокорных сорняков. Но она помнит, что когда была младше, на приюте всегда толпились люди. Группы приходили и уходили каждый день, было весело и шумно. А теперь туристы редкие здесь гости, и ей совершенно нечем будет поделиться со школьными подружками. Иногда приезжает отец, и тогда она бежит вниз по дороге, навстречу издалека слышному "УАЗику", чтобы прокатиться рядом и попрыгать на горячем сидении штурмующей гору машины. Она не жалуется, просто растет и иногда скучает, и поэтому не спешит продолжить прерванную полетом ракеты работу и все еще смотрит на то место в небе, где она погасла.

— Работай, скоро узнаем.

Смотритель и сторож приюта, огорода, генератора, радиостанции и, конечно же, внучки внешне спокоен, но и он ждет гостей. В положенный срок переговорив по рации, а теперь заметив ракету, он знает, что наверху, примерно в двух часах ходьбы, его старый приятель, наверное, тоже вспомнивший сейчас свою молодость и его зрелость. Он давно его не видел и будет рад встрече, а затем они обязательно спустятся в погребок к заветному бочонку с коротким шлангом на затычке… но еще не вечер, а предупредительный салют не повод для перерыва в работе.

Спускаясь по следу горного ручья, иногда шумящего брызгами небольшой, но веселой воды, иногда спрятанного под камнями и под закрывающими его от солнца и людей растениями, густой сетью нависающими над ним, ныряющего под землю, оставляя на виду лишь спину из более сочной травы или мха, выдавая себя выступающей под подошвой влагой, затем выныривающего и журчащего маленькими заводями, бликующими прозрачной свежестью чистой воды над крупными песчинками дна, с каждым шагом вниз падением высоты превращаемого в маленькую речку, которую можно перепрыгнуть в один или два прыжка, они часа через два врезались в приют.

Почти свалились. Похожее на вигвам Циклопа сооружение блеснуло в лучах заходящего солнца оцинкованным железом крыши. Собственно оно и состоит из почти одной только крыши, и поэтому похоже на вигвам. С претензией на стиль — гофрированные скаты едва не касаются земли, стена только спереди, а в ней дверь и два модерновых круглых окна. Ниже, на раздвинувшей лес поляне, в одном из ее углов белеет маленький домик, сад и виноград, а хозяин, блеском лысого черепа соревнуясь с блеском скатов крыши, сапает небольшой огород. Рядом с ним стройная фигура — конечно же, внучка, прекрасного возраста превращения из девочки в девушку, тоже воюет с сорняками сапкой, и получается это у нее бодрее, а главное — грациознее привыкшего к почти безостановочной работе деда.

Арабы придумали танец живота, тренируя глаз кочевника резкими движениями пупка, а америкосы — у них много долларов, платят деньги за возможность посмотреть на то, как в безвкусном танце о железную стойку трется силиконовая грудь. Наивные, что те, что эти — они не знают, что такое сапка! Ничто кроме нее не сможет так раскрыть молодое женское тело и сделать его интереснее и сексуальнее, показать и подчеркнуть красоту чуть согнутых ног, ничуть не теряющих, а наоборот прибавляющих в длине, да еще загорелых и обветренных жарким летним ветром. Притяжение глаз — обтянутый короткими шортами слегка напряженный изгиб бедер, естественный и плавный изгиб спины — у мужчины сосредоточение силы, а у женщины гибкости и грации, не подчеркнут лучше ни мяч, ни лента, ни обруч, ни прочие атрибуты художественной гимнастики. Спокойные и сильные движения рук, волны изящных движений при этой интересной позе еще ждут своего часа, еще не нашли свободного балетмейстера-авангардиста, возможно потому, что это само совершенство — девушка с сапкой. И это намного симпатичнее, чем девушка с веслом, тем более с обрезом.

Дед и внучка. Возможно, его от смерти отделяет столько же, сколько ее от рождения. Заметив приближающихся, они прекратили работать: он оперся на сапку, и в машинальности движения проглянул все же преклонный возраст, а ее подростковая стройность распрямила упругую спину, которой еще не известен часто гнущий, а иногда ломающий ветер жизни, в глазах блеснуло детство и любопытство.

— Здравствуйте дедушка Игорь! — первой, издали, не делая пауз между словами, звонко крикнула она. Раньше она побежала бы навстречу, но теперь это ей не к лицу.

— Ну, зачем же так громко, Нина? — почти проворчал Степаныч, при слове "дедушка" посмотрев на Лену. — Ты меня компрометируешь.

— О! О! О! Вот сейчас же выпьем вина и посмотрим, кто из нас моложавее.

— Посмотрим. Здравствуй, Гамлет.

— Здравствуй, здравствуй.

А он старше Степаныча лет на десять, не меньше. И если тот вполне, на одном дыхании, не меняя приемлемого для себя и ведомых темпа, прошел многокилометровым горным маршрутом наравне со всеми, не соглашаясь со старением мышц, то Гамлет сделать этого уже не сможет. Возрастом, все-таки преклонным, и это более всего заметно по спине, он надежно привязан к сторожке, как виноградная лоза к проволочному каркасу, как его древний тезка к своему неуютному замку.

Нина. Имя очень идет ей. Девочке, девушке, женщине с таким именем предназначено жить здесь, на теплом вечернем склоне горы, откуда вдали угадывается море. Она о чем-то болтает со Степанычем, отвечая на шутливые вопросы и рассказывая ему о своих школьных успехах и удивительных, как цветные сны, событиях ее расширяющейся Вселенной. Но все же она с любопытством поглядывает на пятерых спустившихся с гор, и особенно на Лену, надеясь найти в ней подругу хотя бы на один уже заканчивающийся день и преследующий его вечер.

Лена. По дороге в вигвам чувствуя любопытство колоритной хозяйки приюта к себе, она почему-то подумала об Алексее. За эти дни он так и не стал своим, да и не особенно старался втереться в их временно дружную компанию. Несуетливо исполнив роль сына полка, только двадцать лет спустя, так и пропыхтел вслед за ней, хватая глазами ее голые ноги. Безусловно, ему пришлось трудновато, там, позади, но все же он выдержал экзамен и не выказал ей явного интереса, однако несколько раз она заметить смущение в его глазах и попытки скрыть это. Она беспощадно нравится ему, что неудивительно в своей бесспорности, но кажется, что даже озабоченный ею Игорь и тот перестал ревновать. Ничего страшного в этом нет — Игоря упокоит жена, да и пляж впереди… а вот что предпримет Алексей? Да и предпримет ли? Намеки Степаныча в первый день похода — что он видит, глядя на них обоих? Обоих?! Пора в душ! Говорят, он здесь есть.

Незаметно подошли к вигваму с длинными, до земли, скатами крыши. Он оказался бόльшим, чем виделся издали, и разделенным на две половины, в одной из которых обнаружились обыкновенные железные кровати, а в другой…

— Что это? — удивилась она смутно знакомой конструкции.

— Это, Лена, нары, — раздельно объяснил Сергей.

"О, сколько в этом звуке для сердца русского сплелось!", и сколько еще будет отражаться в глазах старых лысых физиков и отзываться в словах древних седых лириков, выправлявших себе осанку вот на таких же примерно досках сроками, не снившимися ни Аль Капоне, ни Манделе. Нары, они сделаны, как и положено, в два яруса из хорошо обработанных досок, выкрашенных в красный цвет, и выглядят, если забыть или не знать об их дурной репутации, очень необычно и даже выигрышно в сравнении с банальными кроватями за перегородкой.

Расположенные толстой буквой "П", они оставили квадрат свободного места перед входом, придав помещению своеобразный уют и даже сходство со средневековым городом. Матрасы, подушки, одеяла лежат рядами, простой геометрией усиливая мысль ввалившихся об отдыхе и близкой — только шагнуть, во весь рост неподвижности, под настоящей, а не матерчатой крышей.

— "ЗеКа Васильев и Петров ЗеКа", — поддавшись впечатлению, вспомнил короткую строчку Алексей.

— Простенько, но со вкусом, — одобрил пристанище Игорь.

— Так, где вам больше нравится? — спросил щедрый Гамлет. Без солнца его лысина стала еще темнее.

— Конечно же, здесь, — опередила уже раскрывшего рот Сергея Лена.

— Где будем спать? — на этот раз не стал спорить Сергей и первым шагнул к нарам.

— Конечно же, наверху, — удивилась недогадливости она. Все зашевелились, избавляясь от заплечного груза заметно похудевших за время перехода рюкзаков.

— Ляпота! — озвучил счастье Сергей, уже растянувшийся на досках.

— Ну, мы пошли, — удовлетворенно произнес ненадолго позабытый сторож, вешая замок на дверную ручку, — а вы располагайтесь. Тропинка из дверей — прямо к туалету.

— Об чем речь? — зачем-то ответил Сергей.

Он ушел, оставив парализованных смертельной дозой неподвижности молча лежать на нарах и слушать его затихающие шаги, рассматривая в тишине доски верхнего яруса. Но движение настолько въелось в мышцы, что через пару минут они зашевелились и даже взялись за рюкзаки, вытаскивая при свете дня спальные мешки. Обустройство очередного и на этот раз последнего ночлега не заняло много времени, а матрасы — ватнополосатый знак комфорта, радуют глаз и уставшие от жесткости походных ночей бока своим количеством. Спасибо за то, что они есть, но то, что их много — вполне предметное, не эфемерное счастье для уставших тел. Все как в древние времена: съел — и порядок, лег, спишь и еще жив — уже хорошо, а если при этом тепло и сухо — значит, это и есть счастье.

Появилась Нина, с рюкзаком Степаныча в руках и с полотенцем на шее. Душшш…

* * *

Сон. Он знает, что это сон, но ясность восприятия и предчувствие события, реального в нереальном мире, подсказывают сомнение в том, что это сон. Он стоит у железного вигвама, почти касаясь спиной нагретых за день профилей, и ему хорошо видна поляна внизу, белеющая сторожка и тропинка, ведущая к ней. Рядом с домиком, вместо огорода — загон. Очень похоже на ранчо из ковбойских фильмов или как в деревне, на ферме.

Загон полон быков, голов тридцать, не меньше. В теплых вечерних сумерках их сероватые рога вполне различимы над темной, в постоянном движении, массой сильных тел. Забор — толстые для человека, но ничто для быков жерди на столбах, кажется, едва сдерживают чем-то растревоженное стадо. Голые спины пастухов, сидящих на заборе, до смешного тонки и беззащитны на фоне мощных мелькающих шей и острых рогов. Опасность прозрачной мембраной беззвучья повисла над всем, кажется, еще мгновение и она коротким звуком перетянутой струны лопнет в тревожном воздухе, а стадо без труда снесет хилые загородки и хлынет ничем не сдерживаемым потоком травоядно-глупого зла, сминая все и поднимая на рога всех… еще мгновение.

Заволновались, задергались фигурки, перекрикиваясь коротко и едва слышно, снизу вверх и назад взмахнул головою бык — и над потными спинами мелькнули рога, и как кукла — человеческое тело. Стадо вздрогнуло — нашлось занятие, обозначился центр движения и возбуждения, а инстинкт подсказал желание — каждому быку захотелось опробовать рога.

Давка. Вибрируя в воздухе, с креплений слетела длинная жердь, а звук, чуть запоздав, донес треск переломленного дерева — в пролом уже хлынуло стадо. Передние потянули задних, брызнули в разные стороны оказавшиеся на пути пастухи, а те, кто сидел на заборе, крепче вцепились в столбы. Загон опустел, и только тело их товарища бесформенным хламом отсталость лежать на вытоптанной множеством копыт земле. Получив свободу, но помня о загоне и подчиняясь все тому же стадному чувству, быки устремились по тропинке, ведущей к железному вигваму. Поляна окружена лесом, и они, сделав простой выбор, помчались туда, где нет деревьев.

Алексей почувствовал под ногами гул — тонны живого мяса и тридцать пар острых рогов над широкими лбами несутся на него, не разбирая дороги. Уже трещат кусты в узком для них проходе, ограниченном толстыми стволами — толще, чем их шеи.

Треск вывел его из оцепенения, а примерив опасность и прикинув быстро таящее расстояние, он побежал вдоль стены, вдоль нижнего среза почти касающейся земли крыши — ребра гнутого железа в несколько шагов промелькнули в левом крае глаза. Угол, и выбежав из-за него, он увидел в недалеко от входа Лену и Нину. Ни о чем не подозревая, соревнуясь спокойствием с тишиной вечерних гор они мирно беседуют друг с другом.

Он что-то крикнул, всем телом сознавая, что через сжатые секунды здесь пронесется неуправляемое стадо, понял по их глазам, что им передалась его тревога — Лена взяла за руку Нину и, не понимая, все же шагнула навстречу… и тогда он открыл дверь, в вигвам.

И сразу же позабыл обо всех и обо всем: вместо нар и довольно уютного, хотя и большого помещения перед ним открылся коридор, длинный и белый, с чернеющим ночью окном в конце. Он узнал этот коридор — старый знакомый из маленькой поликлиники, где работает словоохотливая зубничка. Только тот был темноват, а этот показательно бел и освещен яркими лампами без абажуров. Начерно, на один раз кистью выбеленном потолке горят их напряженные спирали. Двери по бокам, а вдали под черным окном фанерные сидения, те же самые, но тоже белые. Что-то стоит на подоконнике? Похоже на засохший букет. Его позабытость не вяжется с белеющей вокруг стерильностью, поспешностью, подготовленностью. Подготовленностью — к чему? Чувствуя предопределенность шага, Алексей отпустил дверную ручку…

Все дело в окне — в него нужно обязательно заглянуть и что-то рассмотреть, там, за стеклом, получить ответ на неозвученный вопрос. Черное в белом — от такого сочетания трудно отвести глаза, да и зачем?

Двери кабинетов тоже белые, но на этот раз без табличек, медленно поплыли за спину, назад, как те деревья на той аллее, тогда, на вокзале. Как и тогда, остановилось время — сейчас его точно нет. Но есть движение — так что же там, за окном?

А он подходит ближе: пол не скрипит, лампы, двери остаются позади, окно надвигается черными прямоугольниками стекол. Из кабинета выглянула зубничка — а может, показалось? Две женщины в неженственных одеждах и с лицами местных очертаний, взглянув на него неприветливыми глазами, встали со стульев и ушли — а может, их и не было?

Но вот он у окна, он подошел. Да, это те же самые сидения, только зачем-то выкрашенные белым. В один слой, как стены и потолок — царапины и вырезанные на фанере имена проступают сквозь кажущуюся невысохшей краску. Поспешность, подготовленность, стерильность. А на подоконнике действительно засохший букет.

Из простой банки, без воды — она испарилась, а стенки помутнели, торчат несколько веток колючего лациона. Листья засохли и, скрутившись в серые трубочки, попадали на подоконник, оголив шипы, и они как гвозди торчат в разные стороны, все еще защищая мертвые стебли. Высохшие цветы повисли на своих ножках, словно истлевшие летучие мыши, как бы закрываясь потерявшими цвет лепестками-крыльями от света, а может — темноты, от кого-то или чего-то, там, за окном.

Алексей внимательнее посмотрел в окно — здесь яркий свет и белизна, там черным-черно. И по всем законам световой механики он ничего не сможет различить, но подсказка холодным червем уже свернулась в животе, удерживая взгляд — он уверен, что если кто-то или что-то взглянет оттуда на него, с той стороны, то он обязательно увидит это.

Чернота. Вдруг плоское лицо, выступив из темноты, бросило сквозь стекло тяжелый взгляд. Будто ветер ударил в грудь, коридор прогнулся и наклонился вниз, плотная сила взгляда почти отбросила от окна и потащила… но нет, он остался стоять, только отпрянул. В черных глазницах нет глаз, но они не пусты, но в них не жизнь. Бескрайним космическим вакуумом они смотрят прямо и твердо, на него, взглядом не знающего сомнений хищника. Похоже на череп, но это не череп человека, скорее подобие, но разглядеть нет сил — чернота глаз притягивает взгляд. "Лицо" цвета слоновой кости и покрыто трещинками времени, как старая картина… да это и есть картина! Холст, он понял — "это" нарисовано на холсте. Вот почему оно показалось плоским. Фактура грубой ткани проступает зримо, ощутимо, как на другом, непохожем, противоположном этой жути.

Но эта нарисованность подвижна — он шагнул ближе, к самому окну, чтобы получше вглядеться во внимательную к нему темноту. В ответ "лицо" рывком приблизилось к стеклу, окатив его мощной волной невидимой потусторонней силы, выплеснувшейся из непроницаемых и не отражающих света глазниц. Его вновь отбросило от окна сильным и плотным, словно масляный шквал, ударом. Пол коридора опять ушел из-под ног, но он успел схватиться за фанерные спинки киношных сидений и повиснуть в воздухе параллельно изогнувшемуся полу — никуда тот не проваливался, это его самого сносит взгляд из-за стекла. Но это не ветер — не отводя глаз от упершихся в него черных глазниц, он заметил, что засохший букет не шелохнулся. Мертвому нужно живое, а умершие цветы "лицу" не интересны. Любопытство и страх — прекрасная смесь, не позволяют разжаться пальцам, но он понимает, что он не противник этой роже за стеклом, и догадывается, что на него решили лишь только посмотреть. Пока. А он пытается подтянуться, сознавая хрупкость тонкого стекла и не сводя глаз с заоконного "несущества"…

Алексей проснулся — наверное, слишком вытаращился во сне. Серьезная история — привыкнув за походные ночи к призрачным намекам сновидений и благополучно забывая их, он не удивился очередному лицедейству спящего мозга. Даже почувствовал нечто вроде гордости, не позволив запугать сонного себя странной и страшной маске. Но почему же эта черноглазая и черноротая холщевая рожа так пялилась на него? И если сон хоть что-то значит, то зачем понадобилась такая демонстрация себя и силы? Непонятно, как и многое во снах. Уж лучше бы снились голые бабы.

Рассвет. В круглые окна и застекленную верандовую дверь, ручка которой так символично выскользнула во сне из ладони, льется почти солнечный свет. Западный склон, но солнце спешит за своими лучами, как хвост бабушки удава. Оно скоро будет здесь, прибудет с минуты на минуту, только перепрыгнет ленивым утренним прыжком влажные от туманов горы.

Хорошее время — утро, пробуждение, начало всех начал, время холодной росы и звуков первых крыльев, открытия глаз и сладких потягиваний.

Что-то шевельнулось в звонкой утренней тишине, и ленивый инстинкт, не поднимая, повернул голову в сторону шороха. Они положили по два матраса, и теперь спальные мешки мягкими саркофагами возвышаются над красными досками нар на своих полосатых постаментах.

Источник шума — мешок Степаныча, прописанный, согласно договоренности, рядом с Леной. Хитрый жук, но он не рассчитал мощи гостеприимства своего друга. Хорошего понемногу, но оказалось, это не в стиле престарелого Гамлета. Они все здорово поднабрались вчера, а Степаныч с Гамлетом еще и продолжили в сторожке, снова и снова прикладываясь к вновь наполненной баклаге и пытаясь нестройным, но громким дуэтом перекричать в заочном споре грузинский хор. Не получилось, но от этих экспериментов Нина перебежала к ним в вигвам, предоставив нетранспортабельному Степанычу свою кровать, а сама заняла спальный мешок рядом со своей новой и понравившейся ей взрослой подругой.

"И в душ они ходили вместе, — с завистью вспомнил Алексей. — Что-то рано, неужели и ей снились кошмары?"

Протерев глаза ладошкой и выбравшись из мешка, Нина своей подростковой стройностью и нескладными движениями прерванного сна, теплом покинутого спальника и прохладой наступившего рассвета, холодом росы в тихой траве, напомнила утреннюю нимфу, еще не расправившую прозрачные, сном свернутые крылья. Она наверху, на втором этаже, и держа в кулаке шорты и не вставая с коленок, уже заглядывает вниз, через край, раздумывая, как бы ей поудобнее спуститься и демонстрируя подсматривающему за ней Алексею трикотажные трусики. И это вместо придуманных только что, шуршащих оберточным целлофаном, сказочных крыльев?

"Неплохо, даже хорошо начинается день, — не возмущаясь и почти не стыдясь, подумал Алексей, — вот только жаль, рано".

Девочка спустилась вниз. Не очень ловко — потому что рано, а он представил себе, как она босыми ногами нащупывает доски. День начинается хорошо — но за мгновение, прежде чем исчезнуть, их глаза встретились, и Алексею все-таки стало немного стыдно. Однако взгляд черных глаз не показал ни стыда, ни жеманства, тем более вызова, разве что теплый лед еще не растаявшего сна. Он услышал, как она завозилась внизу, борясь ногами и вздохами с по-утреннему прохладными и непослушными шлепками, и зашагала к выходу, а по шаркающим звукам он понял, что коленки плохо гнутся на первых шагах. Тишина выдала гулкость деревянного пола и, приподнявшись на локте — вредное любопытство заставило пошевелиться в такую рань, он увидел, как волосы, стройность, нескладность, загорелые ноги мелькнули за дверь, звякнув стеклом в рассеченных рейками квадратах. Ну а голова, подчиняясь MG, вновь вдавилась затылком в теплую вогнутость подушки и матраса, заняв единственно приемлемую для еще не проснувшегося тела горизонталь.

Тишина, сопят попутчики, рассматривая во снах свои спящие вселенные, ограниченные только размерами спальных мешков и ритмами сновидений. Но за секунду в приоткрытую девочкой дверь успели влететь сотни птичьих голосов, моментально заполнив внутреннее пространство какофонией свистящих звуков, пронзивших неподвижный воздух в немыслимых направлениях и успевших дернуть его, как спящего кота, за усы. Но дверь быстро закрылась, и секундное хулиганство утренней бодрости завязло в неподвижности сна.

А за стеной, по тропинке, по той самой, по которой он, отважный спасатель, во сне улепетывал от быков, протопали легкие ноги. Но вскоре остановились, и до Алексея донеслась некая естественность, весьма отличимая от прозы водопровода.

"Вот почему она не надела шорты сразу, — во второй, или в третий раз за утро, а это трудно, подумал Алексей. — Молодец, по-мужски".

Шаги возобновились, заспешили и стихли внизу. Что-то он проснулся сегодня как-то не так: во-первых, рано, а во-вторых, есть подозрение, что он встанет не на ту ногу, но настроения ему это не испортит. Настырные птицы — хорошо, что они не поют басом, свистящим хором они подсказывают возможный ветер перемен, не дают забыться сладким утренним сном и выталкивают его из мешка. А может быть и в самом деле выйти на улицу и послюнявить палец? Скорее всего, ветер будет со стороны моря. Тот самый предполагаемый утренний бриз. В этом-то все дело — предстоящая смена декораций покалывает нервы…

Звякнула дверь, и это реальность — во сне она закрылась беззвучно. А домик и в самом деле хорошо виден отсюда — белые стены, зелень деревьев и винограда, и огород — все как будто на месте. А на грядке уже возится Нина — тонкая фигурка с сапкой в руках размеренными движениями, похоже, издевается над прохладой раннего утра, не принимая ее в расчет. А оранжевая футболка — маленький огонек осмысленной жизни в прозрачном и тихом, не считая выкриков птиц, преддверии дня, и почему-то вспомнилась картинка в книжке из детства — освещенное окошко в резной корме деревянного парусника, писанного обязательно маслом, в момент смертельно опасной борьбы с ночным и штормовым морем. Здесь — остывший за ночь воздух, бодрящий, но спокойный, а там — застывший на картине ветер и неподвижные волны, и неизвестность — кто кого.

И в самом деле — Кавказ вредное место, не флегма Альп. Там бы ранняя пастушка смогла бы вызвать лишь пасторальные настроения. Прохладно, а в вигваме еще не остывший спальный мешок. Но прямо перед ним тропинка — блестя росой, она уходит вниз, маня движением и жизнью. Так почему бы не рискнуть? И Алексей побежал вниз, сбивая росу и позволяя склону ускорять и удлинять шаги, теперь на себе испытывая неловкость утренней быстроты — действительно, ноги плохо гнутся.

Проходя мимо домика, он услышал храп — то Гамлет и Степаныч даже во сне пытаются переспорить ненавистных грузинских конкурентов. Теперь ясно, почему сбежала Нина. У забора обнаружилась вторая сапка, а старый пес, не больше кошки, тем не менее, спокоен и, похоже, разучившись лаять, лишь проводил утреннего вора безучастным собесовским взглядом. Вот и грядки, вот и Нина.

— Привет.

— Доброе утро.

— Ты всегда так рано встаешь?

— Я вас разбудила?!

— Нет, просто мне приснился страшный сон. Ты здесь ни при чем.

— Мне тоже часто снятся страшные сны, но я к ним привыкла и не просыпаюсь.

— Интересные?

— Когда как.

— Счастливая. Вот подрастешь, и сны исчезнут. Радуйся, пока тебе не стукнуло шестнадцать. Так что, на новом месте плохо спится?

— Нужно прополоть до вашего ухода, а то дедушка не пустит.

Ну конечно — Алексей вспомнил вчерашний разговор у огня. Степаныч предложил отпустить с ним внучку, к морю, на недельку. Его поддержала Лена, вероятно предположив, что ей будет легче отбиваться от южных мужских озабоченностей, когда с ней рядом будет Нина. Было видно, как обрадовалась девочка, но дед выдвинул воспитательное условие — прополка. Она должна довершить то, что не успела, то есть этим утром заработать море. Вот почему она уже на ногах и с сапкой. Слово горца — закон, и это правило — как правило, неоспоримо.

— Ну что же, тебе повезло — сказал Алексей, занимая боевую позицию рядом, — поправь, если у меня не получится с первого раза.

— Хорошо, — улыбнулась Нина.

— Я сказал — если.

* * *

9.

Море! О, мечта северянина — люди южных побережий, вам не пронять его учащенного пульса и широко и глубоко, как море, открытых глаз.

Сначала оно блеснуло далекой искрой перламутра сквозь автобусное стекло — он подобрал их на маленькой станции, не знающей, что такое билеты. Почти не вспоминая, а может и не подозревая о тормозах, водитель-душегуб быстро справился с серпантином, и автобус выкатился на не менее извилистую, но уже не только с провалами, но и с подъемами трассу. Трасса пришпилена к склонам, как тесьма к гардинам. Вскоре море заняло все место в окнах — по праву подсвеченной солнцем глубины и постоянства накатывающихся волн, прерываясь мельканием высоких тополей и белизной домов, вычурностью пансионатов, время от времени прячась за склонами и поселками, но обязательно появляясь снова, бликуя множеством лучистых всплесков и вдали соединяясь с небом. Море.

Икнув и выдохнув жаркой резиной дверей, автобус выбросил их на дороге прямо над лагерем — довольно внушительным городком из палаток между трассой и обрывом, пристанищем дикарей и непритязательных, за такие-то деньги, военных туристов. В центре, посреди пустого места, как городская ратуша возвышается единственное монументальное сооружение, мекка необходимых направлений для множества раздавленных жарой паломников — кирпичный туалет на два десятка посадочных мест, весь в побелке и хлорке. Южные сосны и акации, в их пыльной зелени виднеются стены кабачка с мансардой и потеющими на ней отдыхающими, а дальше — корпуса пансионатов, как снобы нищего, с двух сторон обступившие лагерь — то есть палатки, бардак, легковушки. В ноздри бьет запах загорающей на пляже выпечки, глаз режет бледность стригущих купоны.

— Ну, вот и добрались, — объявил Степаныч.

С рюкзаком и ледорубом, видом свирепого, но спокойного старого горного орла он слегка пугает попадающиеся навстречу купальники и бермуды. И это понятно — ведь после перехода они напоминают то ли убежавших басмачей, то ли не догнавших комиссаров и явно выпадают из ленивого праздника оголенных тел и надувных матрасов. Только Нина с нарядным и, наверное, бывшим школьным рюкзачком, похоже, решает задачу — как бы попонятнее показать встречным, чьи солнцезащитные взгляды она чувствует и на себе и чьи движения замедленны и не резки, что она скорее с ними, а не со своими, спустившимися с гор спутниками.

— Как-то не слышно криков "едут", — проанализировал любопытные, но молчаливые взгляды Игорь.

— Степаныч, а нас здесь вообще "ждали"? — забеспокоился Сергей.

— Видимо, мы вышли не на той остановке? — серьезно предположил Борис.

— На той. Сейчас Абрека вычислим, и я от вас избавлюсь.

— Мы вам так надоели? — лишь обозначила удивление Лена.

Она улыбается, чувствуя запах моря, а взгляд — ему трудно удержаться на одной точке, не подчиняясь вопросу, летит навстречу шуму волн — а они так близко.

Лена. Проснувшись сегодня утром и по обыкновению своему позабыв сны, она обнаружила, что спальный мешок ее маленькой подруги пуст. Она привыкла к тому, что нравится не только мужчинам, своим появлением вызывая в них суету и браваду, но и женщинам, конечно замечая ревнивые и, по белому или по черному, но все же завистливые взгляды. Даже у своих подруг, которых вроде бы и много, но близких, кажется, нет. Вот и вчера, глядя на Нину, она заметила в ее глазах не только желание познакомиться, рожденное понятной скукой лишенного возможности игры ребенка, но и интерес к себе. Борьба смущения и любопытства явно проступили в лице и жестах, и Лена поняла, что девочке сейчас нужна старшая подруга, красивая и уверенная в себе — то есть она, знающая, и главное — помнящая ответы на вопросы, которые только начинают волновать тринадцать полных лет. Она обречена понравиться ей, и очень может быть, что густоволосая жительница маленького горного приюта влюбится в нее, слегка и не понимая, что это просто возраст. Она растет, не подружиться они не могли.

Все еще храпели — стандартная утренняя мужская лень, когда она с полотенцем и зубной щеткой спустилась на пол, еще холодный, еще не прогретый солнечным днем, и вышла на улицу, заметив, что Алексея тоже нет. Умывшись и чувствуя свежесть воды на лице, и то, как тепло дня, наступая, сменяет прохладу утра, она услышала далекий звонкий смех. В тишине, не встречая препятствий, веселье звуков без труда облетело вигвам и достигло умывальника, и она немного позавидовала столь ранней беззаботности. Выйдя к началу спуска, она увидела внизу на неширокой ленте огорода две фигуры — смеющуюся Нину и Алексея, а в руках различила сапки. Он, почти не отрываясь от работы, что-то рассказывал девочке, а та, естественно, смеялась — что же еще ей делать, разбрасывая далеко вокруг заразительный смех, но впрочем, не забывая о работе. Спуститься? А может, занести сначала полотенце?

Нина. Сегодня у нее длинный день. Накануне дедушка, великий и ужасный воспитатель, пообещал отпустить ее на море, напомнив при этом о непрополотых грядках. Пришлось встать пораньше, без будильника и напоминаний, и взяться за сапку. Но она неплохо выспалась в спальном мешке, рядом со своей новой подругой, Леной, которая запретила говорить ей "вы".

А она красивая — пока они искали начальника лагеря, Нина заметила, как мужчины ели глазами ее новую подругу, и это почему-то и нравилось, и не нравилось ей. Ей захотелось стать похожей на эту синеглазую и высокую женщину — она хоть и не совсем взрослая, но кое-что уже понимает. А утром ей повезло — неожиданно появился помощник, один из туристов. Ему почему-то не спалось — странно, ведь ему не нужно было помнить о прополке. Она старалась вести себя тише, но, наверное, разбудила его, хотя он и не признался. Он здорово помог ей, немного мешая работать анекдотами про эстонцев и грузин. Но она не обижалась — уж очень смешно у него получалось. И, кажется, он любил тех, о ком рассказывал.

"— Вано, а Вано, твоя корова мой виноград килюет!

— Да не килюет, а мммюююхает!

— Ну да, она уже последний куст домммюююхивает!"

А потом появилась Лена, и Нина заметила, а может ей просто показалось, как вздрогнули и остановились ресницы у Алексея, а глаза ее такой красивой и такой привлекательной подруги, кажется, тоже споткнулись. Едва заметно, а в двух ее первых словах она услышала знакомые нотки, похожие на ее собственные — вчерашнее смущение.

— Привет, а можно к вам?

— Можно, привет, — быстро откликнулась Нина, смеясь вслед анекдоту и улыбаясь навстречу Лене. Ей приятен разговор на равных и спокойное внимание взрослого мужчины.

Алексей. Лена направилась к калитке, а он подумал, недолго провожая ее взглядом и в который раз любуясь ее пружинистой походкой, что как ей все-таки просто войти в любую компанию и как легко расположить к себе людей. Вот и Нине она понравилась — он видел, как вчера у огня они смеялись дуэтом, и слышал, как таинственно шушукались перед сном. Ей невозможно ни в чем отказать, но при этом трудно назвать капризной — не подходит слово. Скорее своенравной, да и то неточно. Интересно, а она сама задумывается, хотя бы иногда, что молодость не вечна? А он? Сперва нужно дотянуть до возраста Христа, а уж потом ковыряться в носу, присев на камушек в пустыне.

— Доброе утро, — еще раз поздоровалась она, и Алексей только в этот момент понял, как здорово идет ей ее голос.

"Идиет — ей все идет!" — тут же поправился он.

— Чем вы тут занимаетесь?

— Грибы сажаем, — ответил он без паузы, но уж очень коряво. Каков вопрос — таков ответ. Прыснула Нина — он возится здесь уже больше часа, и нарассказывал ей кучу бородатых анекдотов — все, что знал, и теперь девочка готова смеяться над каждым его словом. Даже таким незамысловатым, даже таким неуклюжим.

— Как интересно — не обратила внимания на неуклюжесть Лена, — я тоже хочу. Возьмете в компанию?

Вчера, к ожидаемому и неподдельному его удивлению, она не только подпевала бывалым горнолазам, а вполне на равных пела с ними. И даже сама — а ведь она не меньше чем на десяток лет младше каждого из них. Она из другого времени. Понятная жертва современного студенчества, где "Шуриков" и "Нин" нет даже в преданиях, а "старик" — архаичное, почти непереводимое слово… но, как оказалось, не все так плохо в этом мире. Старые могикане, потомки еще более древних чингачгуков, упорно и бережно хранящих свои дымные штормовки, упрямо не склоняющие привыкшие к галстукам шеи пред снисходительной обыденностью близких, они остались довольны ею. И в самом деле, молодец — подхватывая за ними куплеты со второго слова и не путаясь в концовках, она честно заслужила их уважение и его восхищение.

И Алексей снова вспомнил, как живо и осязаемо повеяло от нее, тогда, на вокзале, впервые увиденной, запахом костра и холодом гранита. Почему-то именно эта ассоциация часто возвращается к нему, может как насмешка или предостережение, или сургуч недоступности. А он еще пытается как-то острить, чувствуя собственную неуклюжесть рядом с ней, впрочем, хорошо зная, кому, когда и как прощаются любые неуклюжести.

— Это я так пошутил, извини. Решила поразмяться перед пляжем? Профилактика галечных пролежней?

— Да, наверное, скорее всего так.

— То есть, необъяснимый трудовой порыв объясним?

— Да. Увидела Нину и вспомнила субботу и дачу.

— И решила зацепиться сапкой за горы?

— Возможно. Но все интересное когда-нибудь перестает быть интересным. Я это знаю, ты можешь мне об этом не напоминать.

— Понятно, — кивнул Алексей. Его неприятно кольнули ее последние слова. — Все хорошее кончается, причем само собой? Не торопись кончаться, Лена, а то станешь сама собой — а вдруг это тебе не к лицу? Лично я бы этого не хотел.

— Я постараюсь, я продержусь.

Опять этот взгляд — и снова гранит?

А может, показалось? Ведь честность глаз — известная условность. Сейчас, когда пульсирующее дыхание волн стучится в уши и вот-вот отыщется неуловимый начальник лагеря и всего этого бедлама из выцветших палаток с выбеленным толчком посередине, а Алексей отдаст Кеше поднадоевший за эти дни рюкзак, то вполне может оказаться — что показалось.

И вообще: куда ведет случайный, а часто — неслучайный взгляд? В завал из перепутанных извилин и невезучих тайн. Теперь, бросив в общую кучу рюкзак и прислушиваясь к близкому морю, он смотрит на Лену и помнит этот ее утренний взгляд и реакцию на его уход. Глаза бывают неожиданно правдивыми, выдавая еще неоформленную в слова мысль — нужно только догадаться. Ему показалось, что, поймав рукой сапку, ее глаза неслышно хрустнули несогласием — ей не хотелось, чтобы он уходил. Возможно, она хотела лишь послушать анекдоты, посмеяться вместе с Ниной, за компанию, просто пришла на звук веселья, и все. Может быть, всего скорее, но тогда зачем скрывать это? Ее взгляд снова весел, уверен и тверд — да был ли он когда-нибудь мягок?..

— Хо! А мы вас ждали.

Александр! Полузабытый комнатный приятель с фирменной столичной сонливостью он вырулил из-за угла по-шашлычному дымной таверны. В руках шуршит разовый пакет с несколькими стаканчиками мороженого в нем, и видно, что мысль растаять их еще не посетила. Плавки, загар и небритость изобличают его как закоренелого матрасника, с любопытством поглядывающего на странных, только что спустившихся с гор, диких рюкзачников. А с ним мальчишка — сын Даши, и почти обняв мерзлый стаканчик, он со сладкой кровожадностью грызет белый лед.

— Здравствуй, борода! — поприветствовал его Алексей.

Увидев эту самую бородку на лице приятеля, Алексей и на себя посмотрел как бы со стороны, и ужаснулся, представив свою небритую рожу. Как и положено, они не брились в походе, но щетина на его лице в два раза старше, чем у остальных, а значит страшнее не менее чем вдвое.

— Я вижу, ты и в самом деле зарыл топор для бритья.

— И "фор", и "афтер". Я такой, я шуток не люблю, — прорекламировал себя Александр, и вдруг отсалютовал всем: — Привет, голубой патруль!

— Почему голубой? — серьезно спросила Лена.

— Так говорят, — почувствовал вызов не только в ее взгляде Александр. — Но у вас цвет другой.

Неудачно схохмив, он решил прикинуться простачком, помня, что это ее они обсуждали, катаясь на фуникулере.

— Может быть и патруль, может быть и похоже, но не голубой, — спокойно разъяснила Лена, не обратив внимания на его слабое попискивание.

— Московская идиома? — догадался Игорь.

Он помнит — этот парень столичный хлыщ.

— Так ты из Мааасквы? — обрадовался Сергей.

— Красссавчик, — после привычной и к месту выдержанной паузы очнулся Борис.

Все рассмеялись, отдав должное ситуации и бородатой шутке, а Александр с деланным удивлением посмотрел на Алексея, отступая, но при этом как бы спрашивая его, что неужели он с ними и неужели до сих пор жив?

— Не бери в голову, — стандартно успокоил его Алексей, — чувство юмора еще не оттаяло. К вечеру все станут нормальными людьми.

— Вечером все там будем, — задумчиво кивнул приятель.

Тем временем Степаныч обнаружил и привел начальника лагеря. Он оказался очень даже приодет — рубашка и шорты, что вполне соответствует председательскому тулупу или комиссарской кожанке. Он бодр и весел, и это несмотря на то, что очень всем занят.

— Ну что, все живы? — серьезной скороговоркой выдал он, не оставляя пауз для ответов. — От впечатлений никто не умер?

— Все в порядке, — в тон ему ответил Игорь, — хотя некоторые были на грани, но их быстро пронесло.

— Пронесло? — переспросил беспокойный начальник и озабочено покосился на туалет, предмет его начальственной гордости и всеобщей необходимости.

— Фигурально, — проследил Игорь его беспокойный взгляд.

— Слушай, Леха, — засуетился Александр, указывая глазами на мальчишку и пакет с мороженым, — я быстро.

— Давай, давай.

— Пойдем, Русланка, мороженое отнесем.

— А я дяденьку узнал, — уже на ходу, поспевая за Александром, пропищал мальчишка.

— Угу, — не сбавляя шага, полуобернувшись, ответил "папашка". — Это он убежал от нас пять дней назад, — и, прибавив громкости голосу, — бросил тетю Машу, а я тут возись с вами, со всеми!

— А он будет жить в твоей палатке?

— Угу.

— А мама?

— Одно другому не помешает, — справился с неловкой паузой Александр, смутившись скорее не от смысла, а от той детской непосредственности, с которой был задан вопрос и которую крыть нечем. Переглянулись взявшиеся за рюкзаки — они слышали весь затихающий в шуме моря разговор.

— Палатками в этих целях лучше не пользоваться — быстро среагировал административной мыслью начальник, — слышимость стопроцентная. И себе удовольствие испортите, и соседей измучаете. А кругом дети, и они тоже не спят!

При этом он почему-то посмотрел на Лену, ну и на Нину, заодно.

— Темный берег и шум прибоя — лучшие друзья туриста! — выдал разумный и привычно бодрый лозунг Сергей.

— Я подскажу выход — заверил не только его, но и всех остальных начальник, опять машинально бросив свой озабоченный лагерным обустройством взгляд на Лену.

* * *

"…изредка на мрачном фоне гор вспыхивали в различных местах яркие огни, и тотчас исчезали.

— Скажите пожалуйста, что это за огни? — спросил я шепотом у татарина, ехавшего подле меня.

— А ты не знаешь?

— Не знаю.

— Это горской солома на таяк связал и огонь махать будет.

— Зачем же это?

— Чтобы всякий человек знал — русский пришел. Теперь в аулах, — прибавил он, засмеявшись, — ай-ай, томоша идет, всякий хурда-мурда будет в балка тащить".

(Л.Н.Толстой. "Набег")

Дорога серой извилистой лентой блестящего на солнце асфальта, плавя над собою воздух, летит под капот и колеса машины, оставаясь в зеркале заднего вида уже приевшимися поворотами и предупреждающими знаками. Положив руки на руль, Аслан спокойным вниманием держит автомобиль на дороге и, не смотря на скорость, успевает поглядывать на синеющее и такое же одинаковое в движении, как и дорога, море. Иса сидит рядом, и как пассажиру ему делать нечего, а за многие часы набившие оскомину глаз солнце, асфальт и шуршание шин наводят дремоту. Поэтому, поклевав носом, он пытается уснуть, но подголовник плохо держит голову. Давно оставив позади грузинскую границу, они едут на север — там, между морем и склонами, в узкой полосе, называемой Большим Сочи, их ждет осевший в одном их поселков родственник. Он держит бар, один из многих, как частые бусы нанизанных на побережье.

Прочитав в старом советском паспорте национальность, пограничник попытался прожечь их взглядом, но они были спокойны и проехали мимо заставы с полосатыми шлагбаумами и орудийными стволами за забором без проблем — кроме денег и машины у них ничего не было. А в Грузии остались две крепышки-эстонки, и у них тоже кроме денег не было ничего. Жар первых боев поутих, и война перешла в тягучее, свойственное гончарному, на продажу, ремеслу русло, пугая его, Аслана, повседневностью жестоких привычек. Казалось, что ничто не может помешать вращению этого огромного круга, на котором судьбы людей мнет и лепит молчаливый учитель, с ледяным равнодушием глядя на глину жизни. Он не добрый и не злой, Аслан понимает это. Наверное, у него нет лица, а вместо глаз чернота, и он прячет эту черноту в холщевый мешок деревенского ремесленника, и смотрит оттуда сквозь рваные прорези, не снисходя до прицеливания.

Аслан не хотел брать крепышек, разумно считая все разговоры о "белых колготках" глупостью, но его друг, большой любитель экзотики, умеет вовремя хрустнуть купюрами. Они вместе учились в Москве, хотя он, Аслан, скорее пытался учиться — отец хотел, чтобы у сына был настоящий, а не купленный диплом. Они, естественно, крутились, но после учебы Аслан вернулся домой — ему не понравилась Москва и москвичи. Он вообще не любил большие города и в этом был похож на отца. А друг остался и поднялся. В его глазах всегда хватало идей и упрямства, и когда на него вышел анекдотный проныра эстонец, он сразу же ухватился и позвонил Аслану. Прекрасно зная друга, Аслан, тем не менее, согласился не сразу, но убедившись, что столичная жизнь испортила, но не изменила тому характер, сдался. Предположив выгоду, он не ошибся — друг умел не только убеждать, но и платить, и вероятно благодаря этому до сих пор был жив, там, в большом столичном городе. Дамочки очень хорошо говорили по-русски, но характерный акцент, почему-то так нравящийся русским мужчинам, конечно же, выдавал их. А он, честно говоря, ничего интересного в нем так и не расслышал, да и разговаривали они мало.

Поворот, еще один, мелькнул указатель с названием поселка, с подсказкой близкого Туапсе — они подъезжают, а Аслан вспомнил, как, смеясь, все же нервничал его друг, рассказывая об их тренере папаше: оказывается, это он их и научил. Земляк переживал, опять же шутя и смеясь — что тихого выстрела в столице никто бы не услышал, а на мусульманском кладбище появилась бы еще одна богатая могилка приезжего джигита.

— Из Мааасквы, говоришь? — озвучил он старый студенческий анекдот, притормаживая и съезжая с трассы. Гравий мягко зашуршал под резиной, а Иса, почувствовав изменение скорости, открыл глаза.

* * *

Вода, сначала шумящей, а затем и беззвучной подводной прохладой на несколько объемных секунд обдала голову и тело. Слышен писк далеких катеров. Алексей вынырнул — волны, соль в носу и на губах, а позади крики детей в пенной границе пляжа и водяных ухабов. Беспрерывно накатываясь на берег, они без устали перебирают гальку, делая ее круглее и меньше, а заодно вертят прыгающих в них и через них детей, не в силах прекратить непрекращающийся визг. "Ну какая летом работа?" Пора опять под воду. Голубовато-липкая и пахучая, она прозрачна, а обросшие мохнатые камни на дне сливаются с ним, пятнистые рыбки плавают туда сюда, пугая едва заметных креветок. Сказка, но множество алюминиевых банок яркими кучами подсказывают ныряльщику: "Человек, ты звучишь не только гордо!" Снова пахнущий йодом воздух, брызги, гребки, нырки, струи, водовороты, приятная усталость плеч. Говорят, что чукчи не умеют плавать — этого просто не может быть.

Немного полежав и отдохнув на воде, как на мечте, он усталым буруном поплыл к берегу. Усталость дает погрешность движений, в спорте, отдыхе и еще кое в чем — больше всплески, чаще вдохи. А на встречу скользят бодрые тела — пляжный конвейер работает без перерыва. Колышутся не желающие портить причесок дамы, иллюстрируя необъяснимое — как можно, плавая в море, не нырять? Раскачиваясь, взлетают вверх и падают вниз надувные матрасы, а их в основном обладательницы целятся известными местами в солнце. А ближе к берегу все те же дети, надувные круги и манжеты, гуси и утята с затычками в хвостах.

Алексей коснулся дна, сделал пару шагов, но ноги заскользили по камням, а волна поддала сзади — пришлось ловить дно руками. Ничего, это приятная неуклюжесть, еще пара попыток и он научится шагать, не теряя равновесия на скользких подводных кочках.

Пляжи: полоса в двадцать пять — тридцать метров шириной из обмолоченных волнами булыжников протянулась в бесконечность, ограниченная крепостной стеной береговой кручи и закругленная вдаль синевой моря. Нарезанные на делянки и отделенные друг от друга частыми волноломами, а некоторые и железными заборами, кое-где возвышаясь открытыми террасами, они принадлежат различным, расположенным над ними турбазам, домам отдыха, санаториям и пансионатам. Чем выше и белее, респектабельнее корпус, тем круче пляж, тем толще трубы разделительных решеток и тем на нем чище.

Палаточный лагерь с белеющим как испанская церковь толчком посередине занял место между старым, утопающим в зелени кемпингом и сосновым бором, существующим лишь только потому, что берег здесь очень высок и явно непрочен, и поэтому опасен для строительства. За сосновым бором блистает, отражая солнце, многоэтажный и, естественно, белый корпус. Это санаторий или пансионат, в названии которого, как сказали Алексею, присутствует слово "газ". Ну а на пляже под палаточным городком нет грибков, раздевалок и прочих прямо не связанных с загаром сооружений, и он плотно заполнен людьми и солнечной, почти африканской демократией. Тени мало, ее совсем нет, все тени густеют там, на богатеньком, но пустоватом, потому как газоватом лежбище, впрочем, невидным отсюда.

Алексей вышел из воды и, подтянув плавки — непривычный пока еще наряд, почувствовал пару-тройку ребристых взглядов на своей фигуре. Как-то он посмотрел один американский фильм, где полицейские с огромной техасской скоростью, но с успехом горячей прибалтийской мысли гонялись за маньяком с огромным и острым ножом. Кто-то за кем-то следил или подглядывал, в телескоп или подзорную трубу. И вот в одном из эпизодов из уст сидящего в кожаном кресле, и что удивительно — образованного прокурора прозвучали слова, в ответ на требования ареста, что семьдесят пять процентов людей приходят на пляж не столько за загаром, сколько за возможностью поглазеть на других. Может быть они и правы, эти америкосы, любители тестов и опросов, но тогда оставшиеся проценты — это вероятно дети, воры, фотографы и торговцы.

Его отец, в прошлом сам неплохой биатлонист и в свое время многократный чемпион по офицерскому многоборью, с детства мучил спортом и его. И хотя Алексей не добрался до сборных высот, но все же многолетние тренировки подарили ему не только в очередной раз подтвержденную выносливость, но и сильное тело, издали различимую фигуру спортсмена. Ну а служба в СКА или в СКФ хороша еще и тем, что "повесив лыжи на летний крючок" можно вполне успешно орудовать веслом, и не обязательно за спиной запашного, а честным запасным номером отстаивая честь все того же СКФ. Разнообразие, сборы, поездки, да и служба идет, не вредя, а наоборот — помогая здоровью.

Вот и сейчас, выйдя из воды — одного из разнообразий, он в который раз ощутил соединение усталого напряжения мышц и женских взглядов, а темные стекла очков помогают разделять живость глаз и расслабленность поз хозяек. Прекрасно понимая, что в знакомстве и отношениях с женщиной мышцы, как правило, играют мало роли, он, тем не менее, знает, что постоять рядом с плечистым мужчиной ей гораздо приятнее, чем с субтильным или пузатым. Правда, при равенстве толщины кошелька. И попадая на пляж или набережную, где одежда большинства состоит из не более чем трех предметов, не считая очков и сигарет, он привычно чувствует оценивающие прикосновения статично заинтересованных взглядов. Не только женских, изучающих, но и мужских, ревнивых.

Встречный женский взгляд, в отличие от бегущего снизу вверх мужского, что естественно и понятно, сначала коротко бьет в глаза, а уж затем скользит вниз, в большинстве случаев не в силах за что-нибудь зацепиться. Но с ним не так — Алексей не слепой и видит, как в мгновении взгляда рисуют зигзаги встречные глаза. И хотя сейчас любимые герои женщин это в основном торговцы вышибального типа с широкими шеями и купированными ушами или просто с купеческой вислозадостью — непременного атрибута сытости, но все же женские взгляды, на миг подчиняясь не здравому смыслу, а инстинкту или чему-то иному, липнут к неагрессивно сильному телу Алексея. А почему? А потому что потому. Возможно из-за непреодолимой разницы между кинокумирами и персонажами из женских романов с одной стороны, и жизнеутверждающими — по образу и подобию своему, современными типами с другой. "Где же рыцарь тот, изящный?" Да вот он, налетай!

— Как водичка? — поинтересовалась Даша. Александр, вполне и со вкусом играющий роль друга двух семей, а в особенности милого друга Даши и по совместительству гувернера Русланки, ввел или вернул в это своеобразное сообщество и его. Алексей подчинился приятелю, и теперь с любопытством рассматривает купально разодетых Машу и Дашу.

— Предел мечтаний, — ответил он, плюхнувшись рядом с Машей. — А вы, наверное, уже привыкли?

— А на тебя любопытно смотреть, — не ответила на вопрос Даша.

— Я знаю, — не стал спорить с очевидным он.

Капли воды, падая на горячую гальку, испаряются тут же, а он отметил, не сильно, впрочем, приглядываясь, как, среагировав на слова подруги, хлопнули Машины ресницы. Маша и Даша, они принадлежат к тому счастливому числу женщин, которых не испортили роды, а наоборот, насытили привлекательной природной женственностью. Даша старше, но она еще долго будет сохранять шарм стареющей манекенщицы сатиновых платьев, на который, кстати, и купился Александр, сочетая в глазах, характерном лице и фигуре опыт многих и часто недолгих романов, и предположение новых увлечений. Сын ей не помеха. Маша, она немногим старше Алексея, но, так или иначе, плавность линий и мягкость форм притягивают его взгляд. Конечно же, ее устраивает и вполне удовлетворяет муж, и незадумчивая красота ее глаз спокойна, но, возможно, сейчас, услышав слова Даши и посмотрев на Алексея, она пожалела, что взяла старшего?

— Ты не видел там моего Дениса? — обернувшись в сторону визжащей войны волн и детей, спросила она.

— С ним все в порядке. Скользит по волнам, но далеко не заплывает, — ответил Алексей, заподозрив в вопросе уловку — какая же мать выпустит из поля зрения своего ребенка у воды? Сейчас, лежа на прокаленной солнцем гальке и заглядывая в красивые Машины глаза, болтая ни о чем, он понял, почему ему так легко бежалось утром от вигвама вниз, и почему стандартная прополка превратилась в спонтанное, но не только по этому искреннее веселье, и почему он так легко расстался с сапкой в пользу Лены — просто сегодня новый день, и называется он днем независимости. Сегодня он не обязан быть рядом с ней, и уже близким вечером это оформится документально — всей компании вручат значки альпинистов, а значит совместность и необходимость превратятся в ненужность, просто, естественно, легко. "Опять постылая свобода, а на черта ты мне нужна?" Праздник ожидания праздника праздником не стал, ему надоело испытывать себя на медленном огне, и он решил — или так сложилось, оставить свои, с патологическим привкусом попытки и уйти, потерять то, что не так уж долго искал, не нашел, не имел, не знал, да еще и забыл. И ему от этого свободно и легко.

— Жизнь хороша? — не предлагая спора, утверждающе спросил Александр.

— Безусловно, — с готовностью согласился Алексей.

Море, пляж, медленно текущее по небу солнце, женщины, дети, красота загара и краснота ожогов, шум, визг, ворчание, молчание, слова ищущих и слух свободных, влажность кожи, скорый ужин, море, пляж, солнце, близкий вечер.

* * *

Аслан повернул ключ, и не новый, но ухоженный мотор "двадцать четверки" заурчал характерным звуком. Это была машина отца и, прислушиваясь к работе двигателя, он вспомнил, сколько радости и жгучего, но осторожного любопытства вызвал этот смешной по сегодняшним меркам автомобиль, а когда-то символ достатка и богатства и, безусловно, уважения — когда отец пригнал ее из города. Конечно, машины не были редкостью, но легковушки, став средством передвижения, еще не перестали быть роскошью. Появилась возможность купить — в те-то времена, и возражений и возмущений не было, потому что отца уважали, и то, что он, простой человек, сядет за руль "Волги" — необходимого тогда атрибута "настоящего мужчины", воспринялось как должное. Он не продал ее, не смотря на выгоду предложений, оставил ее себе и в семье, храня и ухаживая за ней — так получается, за данью людского уважения. Старушке уже двадцать, вокруг шипят спойлерами "БМВ" и "Мерседесы", но Аслан стал замечать за собой, что растущее количество снисхождения к старому железу не уменьшает количества любви, изменяя качество.

— Да не такое оно и старое, — вслух подумал он, отпуская педаль сцепления. Машина тронулась, и он быстро нагнал медленные габариты "тридцать первой" — похоже, что любовь к "Волгам" семейная болезнь. Держась за приморским родственником, Аслан не спеша повел машину к выезду на трассу. Искупавшись по приезду, они потом долго, до темноты сидели на террасе небольшого ресторанчика, скорее бара, говоря о том и о сем. Салаутдин давно не бывал в родных краях и ему все было интересно, тем более сейчас. К своему удивлению, Аслан не смог определенно ответить на все точные вопросы привыкшего к мирной, теплой, прибрежной жизни торговца. Что он хотел от него? Чего добивался? Тем не менее, они много говорили, а Аслан с интересом поглядывал на палаточный городок — здесь отдыхают военные, и ему было любопытно смотреть на них без формы, в ярких бермудах, а не в пятнашке, и на их неприкрытые бронежилетами животы. А также на их жен и детей, спокойно пьющих минералку.

Троим: высокому, крупному, грузноватому, с ярко обозначенными и подвижными морщинами на лбу, тоже высокому, но помоложе и поразвязнее, с фиксой в улыбке, и пузатому толстяку Салаутдин, после короткого разговора, продал замоченного на шашлык мяса. Вечером у них праздник — с горного маршрута вернулась группа. Смелые люди! А вот у них в горах в последнее время стало модно неприятие и презрение к глупой русской горной болезни, и отделение — своей смелости и себя от них. Вот и Салаутдин, похоже, недолюбливает их? На это смешно смотреть — ведь он без русских ничто. Не было бы этой толпы, не было бы и ресторана, а значит и достатка. Он к ним привязан, он просто бодается, как бестолковый бычок на сочной траве, сопротивляясь хозяйской цепи. Он немногим старше Аслана, но шея уже сползла под подбородок — куда он денется, он очень любит свою золотую цепь.

Ближний свет хорошо освещает дорогу и, упираясь в габариты и багажник впереди идущей машины, вырубает из темноты быстро наступившего вечера углы зелени и гребни палаток. Слева и спереди, за рядом придорожных акаций, вспыхнуло пульсирующее пламя костра, и теплым светом, так отличным от мертвых пятен фар, выхватило искривляющиеся в такт огненным языкам фигуры и лица. Их много, но и костер не мал. В мгновении изменчивой яркости, за спинами детей и женщин он узнал того, высокого, с фиксой. Похоже, у всех налито, все смотрят на нескольких парней и девушку, стоящих в неустойчивом пятне света перед ними. И Аслан, отметив в осанке и улыбке девушки спокойствие и чувственную силу, сказал себе — что она хороша, эта, наверняка крашенная блондинка. Он догадался, что эта та самая группа, причина шашлыка, вина и яркого костра, и что сейчас их поздравляют, и видно, что кто-то толкает речь. Пятно рвущегося света, две секунды — и оно уже в боковушке, вместе с людьми и их вином, и его мгновением внимания к блондинке.

Вдруг парень, один из четверых, тот, кто ближе к дороге, обернулся, наверное, привлеченный светом фар и шумом мотора. Он посмотрел на машину, но взглядом без улыбки попал Аслану прямо в глаза…

— Так выпьем же! — воскликнул нетерпеливый Виночерпий, в очередной раз сорвав смех и одобрение слушателей нудной на их взгляд речи, и поднял свой стаканчик.

— А я еще не все сказал — не отказался от длинных словесных намерений захмелевший Степаныч.

— А я устал записывать, — вежливо возразил тот.

Слушая множество реплик и не уделяя им особого внимания, Алексей не стал участвовать в общем разговоре, чувствуя отчуждение и отдаление, и нежелание борьбы с утренним вирусом свободы. Вокруг веселье, да и он, в общем-то, не грустит, тем более вино булькает в пластиковых стаканчиках, дымится шашлык и кажется, что рядом, в темноте, спрятавшись за ствол дерева или за горлышко пустой бутылки, притаился и пялится на них пока еще невидимый Вакх. Или Сатир. А может кто-нибудь попроще или посовременнее, переминаясь на козьих ногах.

За те несколько дней, что его не было, группа явно сдружилась и представляет сейчас если не семью, то отдельно взятое племя, главный лозунг которого — от каждого по возможности и каждому по тому же самому. Но на всех, пока еще не очень пьяных лицах, читается еще одно, похожее на девиз изречение — уверенность в завтрашнем дне, который будет таким же или очень похожим. А возможно и лучше — ярче солнце, теплее море, вкуснее каша, глубже вдохи. И так будет всегда, то есть до конца срока путевки и, конечно же, не успеет надоесть.

Слева ярко блеснули фары — это от ресторана, неслышно в треске дров и музыке кассетника, медленно покачиваясь на неровностях дороги, неторопливо покатили две машины. В основном свет их фар, и почему-то этот стандарт привлек рассеянное внимание Алексея, и он, оставив в тепле костра улыбку, посмотрел на всполохи белого света между стволов акаций. Он видел две эти "Волги" у ресторана, а Александр, уже знакомый с несколькими местными достопримечательностями, объяснил ему, что: "тридцать первая" — хозяйская", указав при этом на толстенького хачика с недобрыми и быстрыми глазенками. Но сейчас он смотрит на вторую машину, а свет сиротского фонаря осветил фигуру водителя — и Алексей прищурил глаза…

Как будто он узнал его, как будто знал. В короткое и неприятное мгновение случайной встречи взглядов Аслан подумал, или ему показалось, что глаза у парня чернее ночи. Это странно, он никогда его не видел, это абсолютно точно, но, кажется, что-то знакомое и одновременно точно неизвестное мелькнуло вспышкой пламени в его лице и тут же спряталось в ночи. Это просто совпадение, случайный взгляд случайного человека, возможно попавший в унисон случайной же мысли, выпитому и уже вымытому морской водой вину. Да еще усталость последних дней. Костер исчез, сломался в зеркале заднего вида, исчез и парень и его взгляд, неприятный, как неожиданный и подлый удар, но осталось ощущение, или предощущение возможности чего-то одного и невозможности другого.

Алексей отвел взгляд от проехавшего, угаданного между светом фар и габаритов автомобиля. У него прекрасное зрение, но щурить глаза — вредная привычка. Она срабатывает независимо от желания и как правило тогда, когда он не попадает в мишень, не получается важный выстрел. Он никак не избавится от этой раздражающей его привычки, верного признака нервов и досады на неудачу — но почему здесь и почему сейчас? Он не разглядел человека в кабине, да и не старался, и вновь вернулся к огню — дыхание жаркого пламени коснулось кожи. С той стороны мелькнул Денис, Степаныч важно пожал руку, Нина прицепила значок, улыбнувшись ему естественнее, чем остальным, и он заметил, что Лена заметила это. Чужая, она уже не из одной связки и не из сегодняшнего дня, "не друг и не враг, а так". А случайная заковырка случайно брошенного взгляда забылась, правда неизвестно — навсегда или надолго, запитая теплым вином из пластикового стаканчика.

* * *

10.

Мечта — семь дней, летом, на море. Июньское солнце немигающим глазом мертвого дьявола желтой топкой жарит вниз, без перерыва на облака ввинчиваясь в зенит. Рожденные где-то на границе тьмы, рассвета и вороватых бризов, облака без пощады уничтожаются им, и они, беззвучно умирая уже к завтраку, испаряются, как плевок кочегара на морковном чугуне печи. Вечно горящая бесконечность, желтая точка, плавящий глаз, полновластный хозяин всего под собой, даже моря, прогревая смолистые воды на метры вглубь и даря этим метрам жизнь и помыкая короткими тенями деревьев, солнечный глаз уже без удивления помогает понять загорающим сообществам на песке — почему негры черные. Чайки с равнодушной жестокостью лениво скользят в подымающихся потоках горячего воздуха, перекрикиваясь друг с другом дурными голосами. Мечта, но в прогретой зелени спутанных, как волосы непросыхающего алкаша водорослей прячутся мелкие ракушки, раскрыв свои острые створки.

Утро, и народ ленивым водоворотом уже потянулся в жерло огромной палатки — в столовку, нашпигованную, как украинская колбаса жиром, вымытыми в холодной воде алюминиевыми мисками и румяными поварихами. Алексей, кивнув знакомым лицам, с полотенцем в руке направился к длинному умывальнику — с пионерского лагеря известной системе. А вот и Лена, и Нина, и Людмила. Последняя, сбросив джинсовый скафандр, уже не так напоминает подростка, обнаруживая вполне женские формы, и именно они привлекают внимание сейчас, а стрижка — лишь дополнение, штрих выбранного на это лето стиля.

А Лена? Она и рядом с умывальником остается сама собой. Ее взгляд спокоен, а он почему-то и не вдруг устыдился своей неумытости и небритости.

— Доброе утро, — поздоровалась она.

"… — Скажи лучше, скажи, любишь ли ты меня?

— Я осведомлялась о твоих обстоятельствах, — продолжила Мисмис, и узнала, что твое имя Мурр, что ты не только сам живешь в изобилии и роскоши, у одного очень доброго господина, и пользуешься всякими благами, но вполне сможешь разделить их с нежной супругой. О, я очень, очень люблю тебя, милый Мурр!"

(Гофман. "Записки кота Мурра…")

— Доброе утро, — ответил ей Алексей. Его взгляд, соскользнув с острых граней ее глаз, зацепился за едва заметные ямочки на щеках. Свидетельство радости дню? А может насмешка? Или многозначность? Все может быть, а может и не быть.

— Поторопись, а то останешься без завтрака, — проговорила Людмила, любительница утренних каш и прозрачных построек.

— Он поторопится, — успокоила ее Лена.

— Я потороплюсь, — послушно согласился Алексей, прощупывая завернутое в полотенце зеркальце и окончательно утверждаясь в решении побриться. Конечно, Александр назовет его предателем, но голубоглазая заминка сделала свое дело, и смутно-ленивое поползновение превратилось в желание, ясное, как блик солнца на лезвии станка. Приговорена недельная бородка.

О, катализатор женских глаз! Сколько же глупых мужских реакций способна вызвать такая малость — холодная искорка интереса, несерьезная, сверкнувшая еле заметно и на миг, упавшая на ходу, показательно случайная, сразу же погасшая.

Однажды и с Автором приключился смешной, на его нынешний взгляд, и поучительный, на будущее для читателя, случай — с бритьем и женским началом, как источником многих несчастий.

У Автора есть усы. Не бог весть что, но все же. Свои, собственные. А если у мужчины есть усы, то это обязательно предмет его гордости и забот, как бы это не выглядело и что бы там не говорили по этому поводу безусые окружающие. Это гордость, вне зависимости от пышности и конфигурации. Идет или не идет — вопрос номер два. Берия и Гитлер тоже что-то там выращивали у себя под носами, и то, что торчало у них над губой, наверное, нравилось им? "Кто на свете всех милее?"

И вот, после некоторого количества дней, вечеров и, конечно же, ночей уговоров, теплых претензий и мягких, но таких непреодолимых, разъедающих твердый мужской характер женских принципов и логично, понятно, нежно озвученных доводов Автор, правда, после упорного сопротивления, все же был вытеснен в ванную. Усами к стене и к зеркалу, с бритвой в руке, вложенной вроде бы и не врагом, а как бы совсем наоборот, с улыбкой в сиянии заботливых глаз.

Бритье превратилось в акт самоотвержения и жертвенности чуть ли не космического масштаба, вполне сравнимого с разрушением вандалами Рима или сдачей Москвы Наполеону. Почти самоубийство. Но гуси промолчали, и Автор, не имея опыта действия между носом и губой, во внутренней борьбе нежелания и старания даже порезался, с непривычки. Кровь окрасила черноту дела, но попытки стенаний врезались в ту же самую женскую логику мягкой подушки и теплой простыни: "Я же не просила тебя порезаться, я просила тебя побриться".

Все верно, все правильно, и вот сейчас придуманный им Алексей во всю шкрябает себе подбородок удобным "Жилетом", думая про себя, что как это хорошо и какой он молодец, что наконец-то решил побриться, и что давно уже пора.

Главное — он?! Наивный.

Времяпровождение на грани солнца и волн слилось в одну тягуче-быструю черту, жаркую, длинную, наполненную копотью загара и множеством охлаждающих напитков. И вина-дристуна, разносимого медленно бредущими по пляжам торговцами-поселянами, продаваемого тут же, по первому требованию или ленивому жесту жертвы будущих вечерних забегов, молитв и проклятий в белых стенах сантехнической мечети. Там не пахнет ладаном, там совсем наоборот, там поклоны прихожан, а часто — прибежан, выглядят иначе, но истовей, даже неистовей, и помыслы их при этом искренни и просты, как судьба туалетной бумаги.

А на пляже визжание — в брызгах теплой соли волн дамы, купальщицы, загоральщицы, реже ныряльщицы, и долгие мужские заплывы в неустойчивое постоянство бесконечных водяных бугров и свободного ветра. Ветра, жаркого даже здесь, в центре выпуклого моря и круглой, как видно с уровня глаз, Земли. Шум ветра и удары волн, крики чаек и детей, тишина подводных взглядов, духота ночей и темнота без загадок.

А на козырных пляжах аттракционы и кавказские, как принято считать, угощения. Туда можно сходить и, измазав нос, рот и подбородок стандартным краснодарским соусом, плюхнуться, скользя по тросу с высокой вышки прямо в воду, или смыть с тела жару и песок, подпрыгивая на привязанном к катеру большом, обязательно желтом резиновом банане.

Крупная и горячая галька обжигает ноги, приезжие собаки лают и кусают, гоняются за быстрыми гребнями косо набегающих волн, а смолистая вода йодом и солью липнет к коже обладательниц веселых и томных походок, пропитывая их запахом водорослей и вкусом беззаботной свободы. Ну и песок — он, конечно, скрипит на зубах во время поцелуев, и понятно, что временно, согласно срока путевки, влюбленных…

Завтрак, намекая о традиции, не вызвал аппетита, но чай, споря градусами недавнего кипятка с окружающей жарой, как всегда оказался к месту. Некоторые из мадам и мадмуазелей, следя за настоящим и предполагая будущее, уступают сахар, гремят алюминиевые миски и кружки, тает масло на столах, потеют лбы, шеи и подмышки, а взгляд, скользя по жующим, снова выдавил из утренних глотаний Лену. Нина, естественно, рядом. Верный спутник, пока еще не потерянным детством и завидной густотой черных волос она еще больше выделяет свою подругу, и без того приметную, из общей массы гудящих разговорами людей в сгущенке духоты платочной столовки. Ну а тройка недавних горнолазов продолжает начавшуюся вчера обработку дам. Сегодня они за одним с ними столом, и нервозность смеха одной из них только возбуждает аппетит предположений.

Со странным равнодушием наблюдая за сдачей мужскому напору женских позиций — кажется, уже различимо трикотажное шуршание белого флага, Алексей все же вновь зацепился взглядом за Лену. Вполне понимая принцип аэродинамики пролетающей над Парижем фанеры, к собственному удивлению он, пытаясь, никак не может пожалеть о впустую потраченном времени и упущенных ради живой сибирской статуи иных загорелых возможностей.

Вчера, когда жариться на солнце порядком надоело, от нечего делать, а может быть и потому, что на родном пляже ее не оказалось, он, уговаривая себя, что все по большому счету ерунда, отправился в ленивую экскурсию вдоль берега, разделенного частыми волноломами с загорающими на них и плавающими между ними людьми. В одном таком ограниченном бетоном пространстве из печеной гальки и почти закипающего моря он и обнаружил тайную цель своей экспедиции — Лену и Нину.

И гнуса рядом с ними. Рядом с ней! Вспомнив пляжную реакцию на ее появление, а затем и домогания, Алексей не удивился такому обстоятельству, хотя втайне надеялся увидеть ее одну. Она сбежала с родного пляжа, подальше от ненужных ей мужских виражей, однако сменив обстановку она попала под обстрел новых ухажеров, расслабленных солнцем, но собранных в мыслях. Это нормально, это не то, что он, но увидев знакомую фигуру и сводящее с ума тело, Алексей вновь споткнулся о холод в животе. Тем более рядом с ней оказался худощавый гнус! И он почувствовал, как тут же на лбу выступил пот охлаждения, а на плечах — разогрева. Товарищ отважный сухощавый сразу же не понравился ему — к модной, как видимо, считает гнус, но смытой морской водой прическе образованного хулигана он добавил испанскую бородку. Безусловно, она была бы к лицу игроку "Ювентуса" или болельщику из города Бильбао, но, увидев это на русской морде, или даже — харе измученного диетой просвещенного бомбиста, Алексей сразу же окрестил, при этом тут же пожалев, что не посмертно, новоявленного дружбана Гнусом. Бородка явно не идет ему, выдавая скорее намерение, чем результат, а вот прозвище очень подходит. Хотя, возможно, он не нравится Алексею лишь только потому, что оказался рядом с ней.

Они заметили его. Улыбнулась Нина, выделяя его благодаря прополке и считая почти своим. И если к Лене она относится с восхищением и интересом еще не окончившегося детства, то к нему с легкой, но явной симпатией. Это замечает Лена.

— Привет, — навстречу сказала Нина.

Да, Лена видит все и, посмотрев на Нину, она лишь коротким взглядом, краем глаза удостоила подошедшего Алексея. Минимум внимания, возможно и намерено, а может и привычно.

— Привет, Нина, — нарочно только с ней поздоровался Алексей.

Да, конечно же, она видит все, но и он кое-что замечает. Например, движение глаз и сопротивление этому движению, пускай легко и едва заметно, и молчаливо. Позабыв об же им самим объявленной свободе, Алексей опять поймал себя на мысли, что кажется, она ревнует его к Нине, к разговору с ней? Первый раз он заметил это на грядке, или придумал. А Нина, кажется, провоцирует ее? Неосознанно, а возможно и с тайным умыслом: ведь тайные цели — постоянство женского сознания. Если, конечно, такое можно сознанием называть.

— Знакомитесь с окружающим миром? Здесь волны выше, здесь солнце теплее? — улыбнулся он ярче, независимее, благожелательнее этого самого солнца. Сначала Нине, а затем Лене и, конечно же, Гнусу, глазеющему на него снизу вверх. Получив треть улыбки, Лена промолчала и на этот раз, пожала плечами Нина, благоразумно промолчал Гнус, хотя, возможно, и не гнус.

Борясь с волноломами, шумит море, разрушая берег и обтачивая камни, сглаживая углы дроблений… кажется, его не слышат? Лена, осветленный друг индейцев, она уже невозмутимо смотрит на волны, а он на нее, и мимо Гнуса, и только Нина, сверкнув вопросом черных глаз, разбрасывает немые закорючки. Жарко!

— Ребят, говорят, где-то здесь минералку продают? — кивнул он на прилепившуюся к вершине крутого берега террасу, отмеченную парой ярких рекламных щитов. — Настоящий, говорят, нарзан.

О! Взгляд Лены дрогнул, ресницы споткнулись на слове "ребята" — наверное, не соглашаясь с таким объединением он оторвался от волн, а Алексей, заметив это, еще шире, еще дружелюбнее растянул улыбку. Для всех одну, не исключая и мокрую бородку, благожелательностью своей затмевая саму мать Терезу. Да, краем глаза он отметил, что ее задело обобщение, а может невнимание к ней, чего по ее мнению быть не может. Хорошо, если так — он злится на нее, так пусть она позлится на него. И еще — Гнус, он явно здесь не пахарь.

— Нина?

— Я не знаю… а можно мне с тобой?

— Туда? Далеко и жарко.

— А лимонад там есть?

— Наверное, есть. Лимонад везде есть.

— Я пошла, — объявила она Лене.

Лена. Центр притяжения взглядов межволноломных мужчин, в течение нескольких фраз она, к своему удивлению, оказалась не в центре неглавных для нее событий, но это все же задело ее. Алексей странный парень — за пять дней похода они так и не нашли общего языка, хотя шли рядом и спали в одной палатке, и она точно знает, что он пошел с ними из-за нее. Конечно же, знает и причину — она нравится ему, но за все время с его стороны не было даже попытки поболтать "ни о чем". А теперь он демонстративно приветливо разговаривает с Ниной, также демонстративно не замечая ее и не обращая внимания на Костю, хотя заметно, что стоит это ему больших усилий. Обычный парень, но что-то в нем есть, и это что-то заставило ее отвести взгляд от еще не надоевших волн и повнимательнее присмотреться к скафандру его показной независимости. Независимости от нее — об этом смешно даже думать.

— Принеси и мне бутылочку, — попросила она Нину, — только не "пепси" и не "коку", хорошо?

Червячок сомнений, скрытый враг, незаметный, но быстрый пожиратель охранной литургии, оказывается, он уже живет в ней? Только сейчас, впервые, чуть слышно, еле заметно, но он все же лязгнул колючими челюстями. Шевельнувшись раз, он не вмешался в ритм набегающих волн, не нарушил падающую стройность солнца, не прибавил скрипа в голоса боками летающих чаек, но — неуверенность, пускай единственного движения, но все же неуверенность, так нехарактерная для нее. Ей не понравились "ребята" и, машинально взглянув на Алексея, она поняла, что движение было раньше мысли, и она зачем-то отметила это.

— Хорошо, — кивнула Нина. Она спешит за Алексеем. А он ждет ее, он впереди ровно на половину медленного шага.

Но в трех шагах море, и Лена, встав, подошла к волне и, наклонившись, поймала ее теплую гриву. Она знает, что Алексей смотрит сейчас на нее, а он знает, что она это знает, а волна, намочив пальцы, исчезла, но тут же набежала другая.

— Сторожи вещи, — на ходу крикнула Нина.

Понятно — автор подсказки Алексей, но он свернул взгляд гораздо быстрее своей черноглазой спутницы. Быстро выпрямившись и глядя на плывущие или даже летящие вдали над водой корабли — до них действительно очень далеко, она с удовольствием почувствовала тепло движения в мышцах и собственную стройность. Все ясно — мир нормален и неудивителен, все так, как и должно быть, а за спиной сидит поддельный испанский гранд, и кажется, уже красит свою бородку в синий цвет.

Но это было вчера, а сегодня на завтрак перловка, и Нина, похоже, заразилась от нее аппетитом. Степаныч бессовестно спихнул заботу о внучке друга на нее, но Лена не в обиде и даже рада такому положению — неозабоченность подруги, в отличие от Людмилы, ее вполне устраивает. Люда и Кеша рядом, за столом, довольные морем, солнцем и сами собой, не довольны лишь кашей. Сегодня на вечер обещаны рапаны, они собираются в огромные кучи на границе соленых волн и пресного потока, в месте впадения реки в море, и она приглашена на охоту, хотя говорят, что там холодная вода и далеко идти.

А вот и Алексей, направился к выходу, и кажется — у него плохой аппетит? Зато его приятель наминает за двоих, и в этом и в своем довольстве он чем-то похож на Кешу.

— Нельзя так много есть перловки, — услышала она над собою голос. Это Алексей, с пустой кружкой в руке он остановился у стола. Пристыжено улыбнулась Нина, при этом не скрывая злорадного озорства во взгляде.

— А по нам не видно, — быстро ответила Лена, удивившись его появлению и взглянув ему прямо в глаза — не самую надежную часть от нее защитного скафандра.

— Да ее вообще есть нельзя, — чуть помедлил с новой фразой завязший в ее взгляде Алексей. — Правда, мужчинам нравятся аппетитно жующие женщины.

— Я знаю, — снова быстро ответила Лена, все так же вызывающе рассматривая его, его глаза и явно непрочный скафандр, — исключений мне не попадалось.

Тандем вкушений — Люда и Кеша, приостановили синхронность жевательных движений и с паузой, длиной в мгновенье, уставились на нее, а улыбка Нины добавила своих немых закорючек. Сам виноват, сам подошел, а она бегать не привыкла, и без тени смущения рассматривает дрогнувшие от ее слов зрачки.

— Это говорит о хорошем здоровье, — теперь уже далеко не чуть промедлил с ответом Алексей, выдавая растерянность и сменяющее ее раздражение, — но все еще впереди, Лена, даже если позади немало.

И ушел, не выдержал, сбежал, а она еще долго чувствовала уколы любопытного электричества, исходящего от Нины, Кеши и Людмилы…

"Зачем она кривляется?" — подумала Нина, и вспомнила, как вчера, купив минералку, Алексей предложил ей ударить еще и по мороженому, заодно. Мороженое и вправду было красивым — в широких стеклянных вазочках, а не в примитивных стаканчиках, с горками шоколада и тертых орехов, да к тому же лестница на террасу оказалась такой длинной.

— А как же Лена? — спросила она, заботясь о подруге и чувствуя, как влажные стенки бутылки приятно холодят ладонь, при этом нагреваясь сами.

— Мерзни, мерзни волчий хвост, — отшутился Алексей. — Ты с чем будешь? Я с вареньем.

"Зачем она так кривляется?"…

— А вот и Нина, не расплавилась в дороге, и не замерзла на ветру, — попытался беззаботно пошутить Алексей, когда они вернулись на пляж, и от Лены не скрылось, что ему очень, ну очень не нравится парнишка. Поэтому она, наполнив стаканчик до краев, протянула его, конечно же, испанцу.

— Не стесняйтесь, барон, присоединяйтесь, — тут же услышала она сладчайший голос оскорбленного в лучших чувствах Алексея и почти рассмеялась этому. Действительно, очень смешно.

И он ушел! Тогда, на огороде, теперь, на пляже, сейчас, в столовой. Лена промолчала тогда, а вот сейчас разговорилась, потешаясь над взрывными нотками в его голосе — ведь раньше их не наблюдалось. И, возможно, он побрился только из-за того, что и у него борода начала синеть?

Вчера, не глядя на уходящего Алексея и пересмеиваясь с Ниной, Лена с подозрительным сожалением подумала, что вряд ли он предпримет еще одну попытку. А волны моря и события дня вымыли крамольную мысль, да и вечер, проведенный в веселом кафе, где с мансарды слышно море, почти стер ее. Мысль, но не причину. Червячок сомнений уже жил в ней, и подходя к своей палатке, она вдруг подумала, что ее смех, скорее всего, слышен в палатке Алексея, а почувствовав неравнодушие, не обнаружила мстительности. Не то, чтоб это сильно мешало ей спать, но лежа на уже привычной походной жесткости она снова, без злорадства и уже не вдруг представила, как он лежит в своей палатке и слушает ее смех.

А сейчас, когда он как бы мимоходом возник у стола, она обрадовалась и, сопротивляясь, поняла, что и эта радость не вдруг — она хотела, чтобы он подошел. И, конечно же, вновь отшила его, к месту или нет вспомнив вчерашнюю спину его независимости. Независимости от нее! А еще эти слова, насчет хвоста — Нина все рассказала ей.

— Посмотрим, у кого из нас хвост первым отмерзнет, — продолжила она свою мысль вслух, и уже не так сильно удивилась ею же произнесенному "нас". — Нина, где мой сахар?

* * *

— Нельзя так любить женщин, — читая рукопись, сказал Поэт.

— Почему же, можно, если недолго, — со вздохом возразил Писатель.

* * *

11.

Алексей почувствовал чье-то присутствие в воде — кто-то зубасто, но равнодушно посмотрел на него из глубины, двигаясь между и ниже плывущих невидимой, сильной тенью. Необъяснимая тревога — и он в четыре спокойных, но мощных гребка коснулся дна. А, выйдя из воды уже по пояс, увидел расширяющиеся, и без того огромные глаза Маши и Дениса. Они решили окунуться, но остановились, едва войдя в воду. Их взгляд, смесь страха, удивления и любопытства, воткнулся в точку за его спиной. Он обернулся — и в двух шагах, там, где он только что был, увидел толстую спину лениво скользящего вдоль пляжа дельфина.

— Дельфин! — очнулся Денис и вытянул руку в сторону плывущей тени.

Крик разбудил загорающих, шеи скрипнули любопытством, а дети взвизгнули и как пингвины выскочили из воды.

— Ныряй! Чего ты ждешь?!

— Ну вот еще! — Маша успела схватить сына за руку, уже готового вцепиться в хвост диковинного зверя. Дельфин уплыл, не выпрыгнув, только блеснув спиной, а Алексей с интересом посмотрел на мальчика, не в первый раз удивившись его всегда готовой к действию решительности.

— Тебе не надоело плавать?

— Нет, — ответил Денис и посмотрел на маму. Этот глупый вопрос он не раз слышал и от нее.

— Хочешь, пойдем, прогуляемся по волноломам.

Мальчик снова посмотрел на мать.

— Иди, только дядю Лешу слушайся.

Сын кивнул, как кивнул бы и любым другим ее словам.

— Пойдем, пройдемся. А то скучно, наверное, на одном месте?

— Нет, — коротко не согласился мальчишка, но с готовностью двинулся за ним.

Однажды вступив на путь предательства, Лена и Нина вновь изменили родному, но диковатому пляжу палаточного городка. При всем изобилии полуголых тел ее появление заставляет вздрагивать вниманием мужчин. Это ей нравится, хотя и привычно — в жужжании баритонов она несомненная хозяйка, но в отличие от Людмилы южный роман ей не необходим. Самоцель подруги ей неинтересна, но море, пляж, и она великодушно принимает восхищение собой. Поэтому она и сдружилась с Ниной, и теперь они путешествуют вдоль линии прибоя, играя в первооткрывателей.

Алексей поймал за руку Дениса и вытащил его из глубоко дышащей воды. Волны тупо бьют о край волнолома, беспрерывно и бесконечно расчесывая мягкие водоросли на нем. Подростки и взрослые с разбега прыгают с каменных уступов в подвижные водяные углы.

— А до того слабо доплыть? — показав на соседний волнолом, спросил он мокрого мальчишку. Тот пожал плечами. Конечно, он устал, но, почувствовав возможность нарушения одного из материнских запретов, уже прикидывает расстояние.

— Тогда отдохни чуть-чуть.

Лена заметила вчерашнего идальго. Увидев ее, он прыгнул с волнолома и поплыл к берегу.

— А до следующего?

Денис опять пожал плечами, не желая признавать усталости.

— Но мы все равно отдохнем, грейся.

— Посмотри, кажется это Алексей? — Нина указала в сторону волнолома, взглядом предполагаемой мести скользнув по лицу с мокрой бородкой.

— С Денисом, — узнала Лена мальчишку.

— По-моему, это наши? — выбравшись на волнолом, наклонился к усталому спутнику Алексей, увидав на пляже Лену и Нину, и вчерашнего соискателя расположений рядом с ними.

— Это Лена, — ответил Денис, не вставая с теплого камня. Он слышал пересуды мамы и тети Даши насчет Алексея и этой женщины, Лены, и теперь вложил в свои слова все неинтересные ему смыслы.

— И Нина там. Прогуляемся? — уловив чужие интонации в голосе мальчишки, предложил Алексей. — Или ты еще поплавать хочешь?

— Они к нам идут, — спокойно констатировала Нина, не скрывая, впрочем, интересных предположений.

— Ну и что?

— Привет, — поздоровался Алексей. — На том же месте в тот же час?

Лена промолчала, ожидая дальнейшего развития, а Нина, посмотрев сначала на него, а затем на подругу, в ответ пожала плечами. Не получив в ответ и звука, Алексей принялся рассматривать соперника, но соперника — в чем? Неизвестно, тем не менее желание вбить его взглядом в землю или снять мерки с тела появилось.

— Здравствуй, — протянул он руку обладателю иностранной бородки, — мы не познакомились вчера. Алексей.

— Константин.

— Не возражаю, — почти огрызнулся Алексей. — А мы с Денисом три волнолома сделали, правда?

— С отдыхом, — уточнил мальчик. Он не нуждается в дутых победах.

— Это не принципиально. Главное, результат есть. Неслабó — вот что важно.

— А сейчас за минералкой? — по-женски коварно усмехнулась Лена. Она решила сгладить остроту углов мужской эмоции своим голосом. А может и желанием поговорить, а может и не только. Не все ли ей равно? Наверное, не все.

— За минералкой? — улыбнувшись и чувствуя, как дрогнуло солнце в небе — не от смысла, а от подтекста, Алексей все же увел свой взгляд из ее глаз и посмотрел на Дениса. — Нет, мы не за минералкой, мы и так воды наглотались. А тебе, Лена, слабό, кто дальше?

— А тебе, Леша, — скопировала она его интонацию, — интересно будет соревноваться со слабым соперником?

Она заметила, краем глаза, как кисло дернулась бородка на юном лице Кости — он предлагал ей то же самое, совсем недавно, только что.

— А ты считаешь себя слабой?! — искренне поразился и возмутился Алексей. — Быть этого не может. Извини, но на тебе явно написано: "бассейн" или "плавание", и этот почерк мне очень нравится. Не прибедняйся, Лена. Тем более я сам плавать научился не так уж давно, так что преимущество будет на твоей стороне.

Чуть помедлив и вероятно размышляя над множеством произнесенных им слов, она встала, сразу же заполнив полпространства красотой и силой. Конечно же, то пространство, которое он видит.

— Преимущество всегда на моей стороне. Ну хорошо, ты сам напросился.

Сам! Конечно же, сам. Он напросился, и хорошо, что взял с собой Дениса. Ему нравится искренняя смелость мальчишеских глаз, и кажется, именно эти глаза и эта смелость, сорвав пелену созерцательных мыслей подтолкнули его к действию, необходимому нахальству.

— У меня к тебе просьба, Денис, — наклонился он к мальчику. — Не лезь без меня в воду, хорошо?

— Почему?

— Потому что ты устал, а у твоей мамы слишком красивые глаза, чтобы заставлять ее плакать.

— Моя мама не плачет.

— Это тебе так кажется, — с улыбкой сказал Лена, не понимая, что для него она не авторитет.

— Насчет воды? — не получил ответа Алексей.

— Ладно, я позагораю, — согласился с добровольной неволей Денис и сел на освобожденную Леной подстилку, и только потом спросил, — можно?

— Можно, — рассмеялась Лена, заполнив своим смехом вторую половину Алексеева пространства, — только за Ниной поглядывай. Я быстро, — пообещала она ей, отдавая часы.

— Быстро я не сдамся, — шагнув к воде, возразил Алексей, но обернулся к испанскому Косте. — Извини, старина, что я тебя не приглашаю. Может это и к лучшему.

Тот не отвел глаз, но саркастический взгляд выдал несложные мысли вальяжного бомбиста, понятные вполне — они в разных весовых категориях и, не рискнув здоровьем, он не сможет толкнуть Алексея даже в плечо.

А Лена рядом, они уже пошли к воде, и Алексей почувствовал, как в ушах зашумели нервы. Несколько дней подряд он вместе с нею рыскал по горам, вот так же шел все время рядом, но эти пять шагов до первой волны никак не сходятся с пятью днями похода. Качество стерло количество топтаний, и он понял, что в ней сейчас, вот только что, лопнула охранная проволочка возможно естественного, а может и искусственного равнодушия, а если подумать суровее и дальше — вылетела заранее отогнутая чека. Не перетянуть бы струну интереса!

Вот и волны. Они зашли уже по пояс, а он, борясь с глупым стеснением и неловкостью, боялся, что если она поскользнется сейчас, то он не сумеет поймать ее руку, а если поймает, то вдруг это будет выглядеть смешно или не дай бог пошло? Но она не поскользнулась, она рядом, туже затягивает узел тех самых тяжелых светлых волос, а он смотрит на ее пальцы.

— Молчишь, прохожий? — весело спросила она.

— Ты жуткий тип, Лена.

— Почему?

— Только что я чуть не покусал человека. Из-за тебя.

Алексей не стал ждать ответа и нырнул в набежавшую волну, а вынырнув, подождал ее — ведь она бережет волосы от липкой воды.

— Скажи, как можно купаться и не нырять? Объясни мне.

— Красота требует некоторых жертв. Иногда человеческих.

— Жертвоприношений? Не понимаю, ведь все равно намокнут.

— Не намокнут.

— А если намокнут?

— Не намокнут, не отвлекайся, я тебя уже обогнала.

Но все равно молчаливый пресс сдержанности предыдущих дней взорвался сверхболтливостью. Не замечая времени и позабыв о расстоянии, однако помня о взаимном соперничестве, они заплыли черти-куда. Покатость моря скрыла пляж, он утонул вдали, но высокие маяки-пансионаты остались на месте и, уменьшившись в размерах, прибавили в белизне. Побережье вдруг чрезвычайно расширилось, растворяясь в тонкой дымке окраин, горы выглянули из-за спин предгорий, а Алексей наглотался воды. Ну а Лена, как более опытный пловец, конечно же, посмеивалась над ним, впрочем выпив свою законную норму. Но он не сдался, ни ей, ни морю. А то, что земля круглая, заметно именно с уровня глаз, с волны, а не с человеческого роста.

— По-моему кто-то из нас сейчас утонет, — не выдержал он ее нападок.

— По-моему кто-то из нас легкий тип? — уточнила она.

— Красиво смеешься, Лена.

— Я знаю. Тебя твоя улыбка тоже не портит.

— Разговор двух подружек. А плаваешь ты и в самом деле лучше — я заметил, ты не улыбаешься против ветра.

— Я не считаю тебя подружкой.

— Придется разговаривать сквозь зубы, иначе я растворюсь. Тебе не кажется, что мы заплыли слишком далеко?

— Кажется.

— Поворачиваем?

И они повернули, к берегу, без лишних обсуждений и уточнений — кто на свете всех сильнее. Ветер, который долго и незаметно сносил их в сторону от пляжа, развернулся вместе с ними и сильными брызгами стал бить в лица. Волны прибавили в своеволии и тоже стали сильнее и несговорчивее, а усталость двух людей в их равнодушной власти лишь разожгла аппетит и порывистое злорадство ветра. Но эта же усталость и осознание глупой опрометчивости заставили, выбрав ритм, махать и махать руками, уже не чувствуя плеч. Сухожилия одеревенели, но каждый в половину ослабленный гребок толкал их к берегу, назло бесконечности волн.

Выпив еще по одной норме соленой воды, они, в конце концов, увидели пляж, а вскоре добрались и до волнолома. Сил от этого не прибавилось, но цепляться за гладкие стены не к лицу, и они доплыли до пляжа. Коснувшись ногами дна и не сговариваясь, они остались в границе бегающих туда-сюда, не таких страшных здесь, домашних, пляжных волн.

— Как после кораблекрушения, — выдохнула усталая она. Изменчивая волна ласкает ее тело, пытаясь то вытолкнуть, то утащить обратно.

— А дети ушли, — таким же усталым выдохом ответил он. Он рядом с ней и не спешит подняться, а волны-злодейки, то ли издеваясь, то ли извиняясь, перещелкиваются камешками вокруг.

— Не дождались. А мне нравится лежать вот так, как после кораблекрушения.

— Волосы все-таки намокли.

— Зануда.

Они помолчали, отдыхая и слушая шум пляжных волн и голоса людей. У этих людей есть силы — говорить, и разум — не заплывать слишком далеко.

— А мне свело судорогой правую ногу, но я никому не сказал.

— А мне левую, и я никому не сказала.

Он сел. Чувство юмора — верный признак восстановления.

— Ты красивая, Лена.

Волны набегают на нее, бросаясь крупным, черным песком.

— Неправда, — как кошка, на мгновение сузив зрачки, ответила она, — но я привыкла, что мне все врут.

Она тоже села рядом и уже нормальными глазами посмотрела на него.

— Ты просто путаешь красоту со смазливостью, — не найдясь с ответом, Алексей встал и протянул ей руку. — Пошли?

Но от усталости потемнело в глазах, и к стыду своему он догадался, что, взяв ее за руку, сам чуть было не упал.

— По-моему, я действительно устал, даже в глазах потемнело, — извинительно сообщил он. — Ты выиграла соревнование, а я в ужасе от своей спортивной формы.

— Это просто другая усталость.

— Успокаиваешь?

А в лагерь нужно подняться по довольно крутой тропинке, и пользуясь случаем крутого подъема и правом мужчины, Алексей уже не выпустил ее ладони из своей руки.

— А как же законы гор? — намекнул он, вспомнив походность и чувствуя, как она крепче сжимает его руку.

— А здесь не горы, — просто ответила Лена.

Так что же, этот пыльный подъем, получается… лестница к счастью? Возможно, вот только палаточный лагерь, не зная о водных событиях и не подозревая о перемене, встретил их незамысловатым запахом поедаемого обеда и обидным невниманием, и, зайдя в столовку, они разошлись по своим местам.

* * *

— Послушай, — сказал Поэт, — все, что ты тут накатал, очень похоже на щучку из морозилки. Все, кроме "Города Мертвых".

— А прежде чем попасть в холодильник, она месяц отлежала на прилавке?

— Ты где-то ошибся.

— Потерян ритм?

— Какой ритм может быть у мороженой щуки?

— Видишь ли, — попытался оправдаться Писатель, — "Город Мертвых" — голое чувство, почти без всякой мысли. Остальное же — полузабытые воспоминания, бодяга, придумки. Не карма, но очень похоже.

— Придумки, похожие на зомби, — не унимался в критике Поэт.

— Пускай, — защищался Писатель, — соотношение правды и лжи один к ста, а может и к пятидесяти. Где ты видел лучшие пропорции?

— В Книгах, — подсказал Поэт, — Любви и Пустоты.

* * *

12.

— Компрачикосов!..

— Дядя Леша, пойдем за рапанами?

— Ты что, с ума сошел? Я умираю.

После обеда Алексей с наслаждением растянулся в платке. Лагерь затих — большинство сделали то же самое, занеся сытые животы под крыши из выцветшей материи. Александр ушел к Даше, на другую "улицу", но через некоторое время появился Денис и решил затерзать его вопросами.

— Пойдем, дядя Леша.

— Нет, мы с тобой уже находились сегодня, а я еще и наплавался. Надо отдохнуть после обеда, хотя бы немного.

— А мама говорит, что ты ешь меньше меня.

— Как раз сегодня я постарался, извини.

— Тогда чтоб вечером к костру не подходил! — услышал он суровый выкрик Виночерпия.

— Скажи: "хорошо".

— Он сказал: "хорошо"!

— Эй, подождите! Я пойду.

Это голос Лены, это она крикнула из своей палатки. Голова Дениса исчезла, остались только ноги.

— Догоняй! — наверное, на ходу снова выкрикнул Виночерпий. — А лентяю в палатке передай, что если он не догонит, то рапанов есть не будет.

Рядом с ногами Дениса появились другие. Это ноги Лены, и не узнать их невозможно.

— Лентяй, ты идешь? — заглянула она внутрь.

— Нет.

Ее лицо исчезло, унося с собой отставшие волосы и секундное замешательство, исчезли и ноги.

— А он кроме супа ничего не ест, — услышал он пояснение Дениса. — А можно с вами?

— Можно, — ответила Лена, и по голосу он понял, что она улыбается своей обычной улыбкой и что, похоже, у него пытаются украсть друга, — только Нину поторопи.

— Я сейчас за ней сбегаю!

Уже украли. Стихли быстрые шаги, и стало ясно в тишине, что он все испортил своим упрямством, и что вечер всегда глупее утра, а он сейчас как раз посередине.

А после ужина вновь бы разложен костер, и в быстро свалившейся ночи вся группа собралась в его свете. Почти вся. Попав в им же поставленный капкан лени и принципиальности, где главная причина, конечно же, Лена, а не бурчание Виночерпия, он отправился к морю — куда же еще? И вот, окунувшись и выйдя из воды, не видя, но чувствуя за спиной тропинку, по которой днем он вел за руку Лену, он стал скучающим свидетелем картин: спотыкаясь, тихие и не очень парочки прохаживаются в темноте, а рядом, перебивая и не слушая друг друга, размытым слогом шумят участники хмельных компаний, кто-то купается, путая море и ночь, а вдали, под береговой кручей, отчаянно дикие "дикари", разбив палатки у самого моря, жгут свои маленькие, вызывающе независимые костры.

Он прошелся по волнолому и сел на самом краю, слушая, как море, включив на время бризы, спокойно шумит внизу под ногами, вспыхивая бледными искрами морских светлячков на плоском и обросшем водорослями камне.

"Наверное, сейчас я должен придумать какую-нибудь рифму? Может быть даже и важную", — подумал Алексей, но не смог настроиться на поэтический лад, а стрекозой зависшая в ожидании этой рифмы муза шлепнулась от этого в воду, и намокшие крылья сразу же потянули ее ко дну. Не жалко.

— Ты не видела Алексея? — спросила Лена у Дениса. Мальчик покачал головой, но, подбежав к Нине, своей новой и интересной для него знакомой, что-то зашептал ей в ухо. Переговоры закончились быстро, и Нина, готовая выдать все тайны на свете, сама подошла к Лене.

— Я видела, — сказала она, возможно догадываясь, почему ее взрослая подруга не спросила прежде у нее, и почему она так быстро обернулась, — он на пляж пошел.

— Давно? — чуть промедлила с вопросом Лена.

— Не знаю, я не смотрела на часы. Наверное, недавно.

Лена кивнула и, помедлив еще немного и улыбнувшись, прижала палец к губам, а затем, не выходя из испытующего взгляда своей черноглазой и пышноволосой подружки, шагнула в темноту и растворилась в ней, хотя костер и бросил ей вслед пару вспышек красного огня.

— А куда Лена пошла? — спросил у Нины Денис. Ему не интересны догадки, он называет красивую женщину Леной, но говорит при этом ей "вы", а Алексея дядей, но с ним на "ты".

— К тому, о ком спрашивала, — гордо ответила Нина. — Но мы не выдадим тайны?

— Тайны здесь нет, — снова вспомнил разговоры мамы и тети Даши Денис.

Сначала она пошла к палатке Алексея. Быстрый шаг, толкая вперед, не позволил усомниться логичной мысли в нелогичном для нее решении. На палатке обнаружился длинный ряд застежек — значит никого, никого вообще. Все собрались у костра и ждут вареных рапанов, а пригубленное вино еще не включило центробежные силы. В палатке Игоря тоже никого не оказалось, к счастью, и в одном из клапанов его рюкзака она нашла то, что искала. Она примерно знала, в каком, и что он запасливый парень, и что вряд ли заметит пропажу.

— Привет, — услышал за спиной знакомый голос Алексей. Бормотание всплесков заглушило шаги, и он вздрогнул от неожиданности.

— Привет, — снизу вверх ответил он, и за явным удивлением она различила скрытое ожидание.

— Мечтаешь или грустишь? Я не помешала?

— Нет.

Лена села рядом. Ночной воздух наполнен неясностью форм и теплым дыханием невидимых волн.

— А почему ты не пришел на костер?

— Расплачиваюсь за послеобеденную лень.

Темнота. Цвета, смешавшись, спрятались в ней, но таящий лед звезд наверху и огни берега за спиной позволяют различать фигуры и угадывать лица.

— Глупости. Пришли все, кто хотел.

— Почему же ты ушла так рано?

Он не увидел, догадался — она пожала плечами.

В двух маленьких кармашках ее шорт два одинаковых предмета, но она так и не поняла, чем же ей нравится этот парень.

— Слишком много костров за последние дни. Тебе не кажется?

— Да, костров действительно многовато.

Она встала и, достав запаянный пакетик, расстегнула шорты.

Сквозь темноту он ощутил, как в ее теле появились и заработали новые пружины. Молния вжикнула над самым ухом.

— Ты не хочешь искупаться?

— Ты ненасытна, Лена.

Он тоже поднялся и снял маку и шорты.

В ее ладони свернулась упругая необходимость, а под ногами, в метре внизу, в миллион раз расчесанных водорослях блеснули морские светлячки.

— Ты не спустишь меня туда?

— Дай руку, но будь осторожнее — у раковин острые створки.

— Я знаю. Не эту!

Обхватив его запястье и не разжимая другой ладони, она осторожно спустилась вниз, сначала почувствовав, а затем примяв мигающие водоросли в немного шумящей воде.

Он помог ей опуститься на поросшую мягкими водорослями плиту, а сам сел на краю волнолома, слушая воду и угадывая в темноте ее движения.

— Их не поймать, — пожаловалась она на морских светлячков.

— А их и не надо ловить. Осторожнее, порежешь ноги.

В ее словах проступила игра, слух без спроса выделил волнующие нотки, а живот, и без того напряженный, кажется, загудел.

Она выпрямилась и мягко, боясь порезаться о края спрятавшихся в водорослях раковин, шагнула к сидящему на краю волнолома, как раз на уровне глаз. Его силуэт хорошо различим на фоне огней побережья. Оттянув поясок невидимых в темноте плавок, она быстро вложила пакетик.

Он вздрогнул, не понимая. Движение быстрой волной ударило по всему телу и вернулось к месту прикосновения, но упругий поясок шлепнул отрезвляющей пощечиной — и он не умер.

— И ты будь осторожен, — смеясь, посоветовала Лена и, сделав пару таких же мягких и осторожных шагов, ушла в черную воду. Не моча, естественно, волос?

* * *

— Компрачикосов!!..

Волны, лениво выбрасываясь из нефтяной черноты, ворочаясь и перешептываясь, с постоянством длинного маятника гигантских напольных часов накатывают на камни, пытающиеся блестеть в безлунной ночи. Они без углов, без цвета, без жизни, но живет вода, обдавая тела мужчины и женщины пахучей свежестью. Незагорелые места тоже пытаются блестеть и даже белеть близкой, странной и нереальной мутью.

— Не могу себе представить, что мы будем ходить с тобой, обнявшись.

— Болеешь утренним стеснением?

Они снова лежат в приятной ей границе волн. Ей нравится бесконечное бормотание и пенные гребни. Вспыхивая неярким светом, они тут же исчезают в надежной темноте, сгущенной близкой стеной волнолома. А обнявший ее мужчина, тот самый парень, о взгляд которого она так незаметно и неожиданно для себя споткнулась чуть больше недели назад, глаз которого и его самого почти невозможно рассмотреть, а только угадать, кажется частью этого черного тепла.

Как быстро она сдалась. Но по своему обыкновению, по праву красоты и своего женского достоинства сделав выбор, она все же не может избавиться от чувства, что она — это не совсем она. Все поступки сегодняшнего вечера, а что это ее поступки, а не его, она даже не задумывается, осознаны и объяснимы, но микроб несогласия все равно живет в ней. Каждое лето выбираясь на море, сначала на турбазу, конечно же, военную — с ними веселее, она привыкла наблюдать за жужжащей суетой вокруг себя. Действительно привыкнув к словам о красоте и им не веря, сегодня она услышала правду: "Ты путаешь красоту и смазливость". Алексей не врал, а она даже не удивилась, что только сейчас узнала эту простую формулу. Сегодня для нее соединились все черты банальной мечты: море, звезды, неисчезнувшее тепло дня, любящий и сильный и, наверное, неглупый, наверное, желанный мужчина, но микроб несогласия, несогласия с тревожащим непониманием, на время побежденный быстрым первым шагом, подбрасывает в почти неработающий по законам жанра мозг короткие искры своих микробных мыслей.

— Знаешь, я никогда не целуюсь на людях, — продолжил какую-то свою блуждающую мысль Алексей, не подозревая о существовании в ней вредных микробов, — мне кажется…

— Прохожие воруют поцелуи?

— Смешно?

— Нет. Сейчас тебе никто не мешает?

А Луны действительно нет, не время. После фокуса с плавками он долгую секунду оцепенения не мог пошевелиться, хотя внутри взорвался работой сложный механизм клацающих переключений. Он мог прыгнуть за ней прямо с волнолома и остыть в длинном нырке, но, подчиняясь причудливому желанию пройти по ее следам, осторожно спустился к мохнатым водорослям и острым раковинам. Вода не вскипела, а, возможно, он просто не заметил этого в темноте. Прижатый плавками эластичный кружок мягко прилип к коже. Он не жег и не холодил, но острые уголки упаковки кололи тело, и казалось, что это шевелится морской скорпион, пытаясь освободить запутавшееся в материи жало. А он еще что-то пытался сказать, но сила исполнения двух желаний не согласилась с глупостью слов и обдала волной соленых поцелуев. Волны моря мешали и смешили, а линия прибоя и ночная тень волнолома, неловко надвинувшись покатым дном, очертили угольным циркулем круг и скрыли от чужих глаз вспыхнувший мир упругих губ и встречных дыханий. Но в страсти перерыв, и чувствуя ее тело, он с удивлением вслушивается в ненужные, сказанные в упор движением близких губ слова, понимая их смысл соглашается с ними и ждет нового бегства сознания.

— Извини, а у тебя только один был?

— Я его украла. Догадайся, у кого?

Она вспомнила, как шарила в рюкзаке Игоря, в чужой и темной, едва подсвеченной снаружи палатке, подбадривая себя и пугая темноту громкими скрипами верных хозяину липучек. Она сильнее прижалась к Алексею — и микроб сомнения исчез, погас, как не расслышавший желания быстрый метеор, как забытая подсказка сна. Все хорошо, она как ночь верна себе, а промедлив лишь мгновение, в этом мгновении она заглянула в темноту закрытыми глазами — в приоткрывшуюся дверь, ведущую в никуда.

"Больше всего в тебе мне нравилась твоя недоступность", — ненужной мемуарной медузой всплыла фраза, в общем-то не так уж и давно высказанная любительницей препарированных абрикос, похожей то ли на длинноногого ангела, то ли на обхватившего колени ребенка. Но это если не вглядываться в глаза. Раньше он не понимал, потом удивлялся, потом недолго гордился, а со временем привык к этому своему качеству. Но сейчас они принадлежат друг другу по праву взаимности — а он все равно боится, что Лена заболела лишь синдромом преодоления этой самой недоступности, и эта боязнь подспудно выглядывает из темноты. Однако ожидания и нудные сомнения в пустоте вчерашних дней, изогнувшись в медленном натяжении лука судьбы и простоты, ойкнули тетивой предопределения, и несвободная в направлении полета стрела, как гарпун, уже пошла нанизывать зависимость событий, часто независимых ни от него, ни от нее.

* * *

— Как съездил, сынок?

— Хорошо, отец.

Они приехали вчера поздно ночью, и разговора не получилось, а сегодня утром мужчины собрались за столом, во дворе, где можно и должно говорить. Отец расспрашивает его, старшего сына, как бы не замечая Ису, младшего. Аслан знает, какими смешными иногда кажутся законы его народа русским, но они просто не понимают, что это противоядие — чистый инстинкт самосохранения в часто и разнообразно жестокой жизни. Они долго добирались домой, и подъем в горы — не главная причина задержки. Большое количество постов, сначала милицейских, с бетонными блоками и асфальтовыми, во всю ширину полотна валиками — "лежачими полицейскими", потом пошли попроще, но с большим количеством автоматов блокпосты, а в предгорье появились военные, без надолбов и бетона, но с врытыми по краям дороги "БТРами" и "БМП". Уставшим, а временами чумазым солдатам надоело быть подозрительными, машина была пуста, и они преодолели частые проверки без особых проблем, но потратили много времени и нервов, добравшись до дома только к ночи.

— Заезжали к Салаутдину? Не загорели совсем.

— За два дня можно только обгореть.

Аслан улыбнулся вдруг всплывшему воспоминанию, как отец возил их, его и еще совсем маленького Ису, на море — машина появилась недавно и поездка показалась удивительным чудом. Но удивления стало еще больше, когда они обгорели! Они, живущие рядом с самим Солнцем? Тогда Аслан впервые столкнулся со скрытым неудобством не только удивляющего суровостью гор, но и блистающего свободой волн мира.

— А сейчас в горы?

— Да, скоро.

Все уважали отца, и когда Аслан неожиданно легко, почти вдруг стал командиром небольшого отряда, он понял — незримое, но ощутимое отцовское влияние стало тому или виной, или заслугой. Потом, когда отряд оброс новыми людьми, и односельчан в нем осталось не так уж много, его авторитет не пошатнулся — и это уже полностью его заслуга. А однажды, когда пришлось рубить тлевший и от этого взрывом вспыхнувший конфликт, он услышал у себя за спиной: "У него и отец такой". Он гордился услышанной фразой и согласился с полученной оценкой, и сейчас, сидя за столом и отвечая на короткие и удивительные отцовские вопросы, Аслан в который уже раз понял, почему ни разу в жизни не смог плохо подумать о нем — спрашивая человека, отец предлагал тому, не заставляя, думать — за это глупцы не любили его.

— Они скоро выдохнутся, я видел их лица, — неожиданно для себя произнес Аслан, зная и злясь, что незаданный вопрос и его ответ родились из отцовских недосказанностей. В прохладе начала дня, сидя напротив отца, соблюдая все для кого-то странные, а для него наполненные осознанным смыслом условности, он ждет, не соглашаясь с ожиданием, совета.

— Зачастую бывает, победа хуже поражения.

* * *

— Компрачикосов!!!..

Нет ничего хуже, чем ждать или догонять — время не знакомо с обманом. Растянувшись в сточасовые сутки до первого поцелуя, оно взорвалось наполненностью и сжатостью, рванулось из ниоткуда в никуда. Похожее на долгий крик, или стон, или радостный без вопросов вопль, длиной в одну и часто непонятную, новую ноту, ребристое время немой и шумящей страсти и тревожно-сумасшедших ожиданий, исписав, меняя почерк, чистый лист последующих дней и ночей, почти сразу смяло его в комок хронологически невыдержанных впечатлений. Смешалось все: тела, слова, улыбки, не только свои и не только открытые, любопытство и равнодушие, неосмысленная краткость и глупая многозначность, несогласие с непониманием праздника двоих и снисхождение к ним. Как осенний лист в ручье, вертясь в подводном течении, посылает в глаза прохожему желтые сигналы, так и память, процедив воспаление мозга, оставляет человеку блеск впечатлений, срезы, сумбур, нарушая при этом честную последовательность и разрывая непрерывность. Но сначала кончился первый вечер.

Во втором кармашке ее шорт нашелся второй запаянный предмет.

— Надеялась на лучшее, а приготовилась к худшему? — порадовался за себя и за нее Алексей, когда они наконец-то вернулись к "своему" волнолому. — Лучшее, оно ведь не враг хорошего?

— Переоценила походные условия, — ответила Лена, выдав себя дыханием — борьба заточку опоры утомила и ее.

— Что будем делать, пойдем к костру? — немного помолчав, предложил он.

Устав друг от друга и от моря, лежа на шершавом и немного липком от морской воды волноломе, чувствуя спинами выбоины и раковины теплого бетона, они глазели на звезды — не вглядываясь в них. Она подложила под голову шорты, а он валялся просто так, не выпуская из своей руки ее мокрую ладонь.

— Нет, сегодня неинтересно, я только купальник отнесу.

Она действительно устала — сегодня суматошный день: предобеденный заплыв с Алексеем — они едва не утонули, поход за рапанами к неблизкой реке — ей не сиделось на месте, а после только что закончившегося ночного приключения еще не восстановилось дыхание, но ей не хочется возвращаться к костру. Ей интересен Алексей. Хочется заглянуть ему в глаза, но не видно даже блеска, и ей захотелось пройтись с ним вдоль прибоя, не спеша и чувствуя лишь руку, и она знает — молчать они не будут.

Прогулка удалась. После многих дней заградительного молчания, а затем недосказанности, последующих коротких фраз их прорвало — то есть микроб сомнений переродился в бациллы многословия. Пропустив, скорее намерено, чем случайно, фазу убалтывания, интерес друг к другу все же развязал им языки и, сталкиваясь на встречных курсах, осколки разбивающихся фраз разлетались веером и падали в короткой темноте, растворяясь в ней и в шуме волн. Слова не успевали за мыслями, неоконченные вопросы прерывались в угаданных ответах, темно, но глаза искали встречи, а улыбки не покидали голоса. Наверное, уже по традиции они зашли черти-куда, но на этот раз обошлось без борьбы за живучесть — море рядом, но под ногами земная твердь, а над головами высокая и крутая стена обрыва, и далеко вверху на ней растут невидимые в теплой ночи южные сосны. Если бы не огни далеких кораблей, то можно было бы подумать, что это край земли, упавший в океан.

— Так вот почему место для нашего лагеря выделили именно здесь, — заглянул Алексей в чернеющую и ненадежную высоту.

— А мне нравятся окраины. На окраинах жить интереснее.

— Как это ни странно! На острие ножа или лезвии бритвы?

А когда осыпающийся угловатыми камнями гигантский срез земли кончился, из-за деревьев выплыл высокий и щербатый, потому что не во всех окнах свет, солидный корпус солидного пансионата. Еще ближе — и мигнули внутренним светом маленькие кафе, фонари выстроились вдоль небольшой, но собственной набережной, а освещенный пляж удивил ведущими с ухоженных волноломов лесенками — как в бассейне. Привязанная к почти игрушечному кнехту короткопузая белая яхта качнулась на волне.

— Зайдем? — спросил Алексей, смутно вспоминая классовое чувство.

— Зайдем, но только не сегодня, — ненадолго отказалась от красиво подсвеченной картинки Лена.

Возвращались они уже по дороге, где автоджигиты на бодрых моторах освещали их и темную, а в свете фар светлую листву. О, ужас — они коснулись рифм, разрушив еще один стандарт южного романа. Медленно шагая и закрываясь от света встречных машин, они проболтали всю дорогу, а свернув, обнаружили, что костер еще тлел и у углей сидели самые стойкие. Они попрощались и разошлись по своим палаткам, и уснули, крепко и без снов.

Потом они еще раз побывали в этом санатории по имени "ГАЗ", при свете дня, взяв с собой Нину и Дениса. Лена быстро преодолела короткую цепочку вопросов и выяснила, что скучающему солидностью корпусу требуется инструктор группы здоровья, пастух, а лучше пастушка, гоняющая по утрам иногда вспоминающих о движении постояльцев. Она уже знала систему временных южных работ, когда, имея с собой санкнижку, вполне можно устроиться — правда, почти даром, но у моря, и не важно, кем — дворником или библиотекарем. Администрации из армянских лиц понравилось строение ее тела и цвет волос, и ей предложили роль пастушки, а так же столовую, служебную кровать и ключ.

— Лихо, — в очередной раз удивился Алексей той легкости, с которой Лена открывает незнакомые ей двери.

— Ты тоже мог бы устроиться.

— А как же труба, которая зовет? Мне нельзя, у меня служба.

— А мне можно, я свободна до сентября. Глупо упускать такую возможность.

— Кто на что учился, — ревниво вздохнул Алексей, — или еще учится.

— Не расстраивайся, я буду писать тебе солнечные письма.

— И присылать загорелые фотографии?

— Да!

— На фоне волосатых административных животов?

— Ревность?! Неужели? Как интересно…

"Ревность. А что в этом плохого?" — подумал тогда Алексей, пытаясь совместить в близкой телом, но далекой в мыслях Лене ее слова и ее же поступки, и ее взгляд, ровными толчками скользящий по нему, по морю, пляжу, по деревьям. Бесспорно, он утонул в ее глазах, и короткой искрой воспоминания мелькнула мысль о глазах Маши и судьбе ее аморфного мужа. Похожая жертва похожих обстоятельств? Однако двойственность, тройственность прячется за углами из прозрачного воздуха и осторожно покалывает спину быстрыми и может показаться, насмешливыми взглядами. Лена для него загадка. Но так и должно быть, другого он не хочет. Правда, сближение задало новые вопросы и, закрывая глаза и не видя ее, он уже не раз пытался совместить явные и предполагаемые образы. Не очень-то выходит. Он знает — разложение света в оптике из непросветленных линз искажает понятную действительность, но стоит открыть глаза — и она рядом, а ровное дыхание — одна из множества причин для восхищения и возмущения. Да и так уж важна мозаика несобранного, но внятного и точного, и при этом непонятного узора?

— Скажи, почему мужчинам так нравятся своенравные женщины?

— С нами интереснее.

Однако Солнце жжет, а звезды светят, и, пользуясь тягой к уединению обделенных цивилизацией и звукоизоляцией жителей палаточного городка, ночные дежурные соседнего кемпинга за назначенные ими проценты и к взаимному удовлетворению предоставляют желающим парам пустующие вигвамы — в десяток раз уменьшенные копии горного приюта. Кровать разбиралась и ставилась к стене и, валяясь на полу, на заправленном в арендованную простынь матрасе, без подушек — зачем они, можно было, приоткрыв дверь, слушать море, чувствуя, как едва ощутимая прохлада ночной воздушной волной ласкает приятную усталость тел. А еще было хулиганство дальних заплывов — на поиск точек опоры, и изучение темнеющих в ночи волноломов, и походы в небольшой сосновый лес на той самой круче, где иглы не пахнут хвоей, а звук проносящихся рядом машин обостряет чувства.

Понятно и не странно, что быстрое летнее время таяло, как зимний бенгальский огонь, вспыхивали и гасли искрами густые часы, а мысли, они просто плавно перетекали из одной в другую…

* * *

Как описать нелюбовь? Не равнодушие или безразличие, не скучный привычностью взбрык бабника или поскрипывание зубов коллекционерши, не поиск внесемейных приключений и не безобидный и ни к чему не обязывающий съем, не общую ясность южной игры, а нелюбовь? Интерес лица, страстное влечение тел, шуршание слов, дробление глаз? И как понять, если это не равнодушие и не безразличие, не скучный взбрык и не скрип, а интерес, влечение, шуршание, дробление? Просто: женщине об этом шепнет ее природная интуиция, а мужчине вытолкнет подсказку мысль.

Автобус подан, вещи большими брикетами сушеных фиников лежат в багажнике, а пассажиры, капая солью моря с мокрых волос, уже занимают места. Широкие автобусные окна отделили людей от бегущих к ним волн, а высокие кресла оторвали от пыльной земли, палаточного неудобства и свободы от носков, от жгучего пляжного солнца. Быстро надоевшего, но такого желанного в длинную минуту отъезда. Скорость переключена, а это значит, что бесконечности нет, и спрятанная в суете посадки тайная грусть все же заставила многих бросить прощальный взгляд на горячее море и ненавистные палатки. Порывистой лентой замелькали срезанные дорогой склоны, равнодушно-ленивое море блеснуло протяжным солнечным бликом, в плотной зелени замелькали крышами разнокалиберные жилища, пляжи похвалились насыщенностью загара. Дорога движением снаружи и покачиванием внутри напомнила о прошлом, а ломаные прямоугольники солнца на сидениях, плечах и коленях подсветили настоящее, шум мотора предложил послушать молчаливое будущее. Придорожные кафе дыхнули паром и запахом хинкали, чебуреков и дымом шашлыка, мигнул желтый блик вареной кукурузы, улыбнулся мягкою щекой персик. Конфетная обертка праздника исчезла вместе с шуршанием волн, осталось лето. Выросли горы, а Солнце скатилось в далекую степь, ночь накрыла склоны и ущелья, уничтожив страх их глубины. Двойной луч считает повороты, двигатель греет задние сидения, голова женщины нашла плечо мужчины, теплые волосы щекочут щеку и нос. Не хочется думать, а хочется спать, но кажется, что из темноты вдруг выплывет знакомая остановка далекого отсюда, родного города, и нужно успеть крикнуть водителю — чтобы тот не забыл остановиться. Стихли разговоры, в креслах перестали ворочаться как-то сразу уснувшие дети, а перерезав черную ленточку новых суток, ночные часы предположили нескорый и медленный рассвет. Разбиваясь о сон и скорость, редкие фары блеснули случайной вспышкой встречного огня, а одинокий фонарь, уплывая, выхватил удивленным светом мост и край какого-то селения. Глаза закрыты, ее голова дрожит на его плече, долгая дорога, несогласие тел с неудобством кресел — скорее бы приехать или двигаться вечно.

— Ты что, обиделся?

— Нет, совсем нет, глупости. С чего ты взяла?

— По твоему лицу можно прочесть все твои мысли.

— Сейчас их там немного?

Шумная горная речка плескается сине-зеленой водой, хорошо протоптанная тропинка над ней цвета молотой коры собирает коллекцию влажных следов, меняя предпочтения, но на воде играет солнце — река раздвинула деревья.

— Ты обиделся, признайся. Что в этом такого?

— Нет, глупо, зачем. А кто это придумал, чья была мысль?

— Просто зашли в магазин и купили.

— Обще мнение?

Шумя и булькая, суетливая вода охлаждает июньскую жару. Тень. Ее глаза цвета воды, всплески, а у него цвета коры, прохлада.

— Не дарить же тебе кинжал?

— Действительно. У меня есть кортик, на нем счастливый номер и написано "булат".

— Думаешь, это я подсказала?

— Я просто корчу рожи.

Брызги влажной пылью долетают до лица, высыхая на коже и чуть дольше оставаясь в волосах, освобожденных от морской соли вернувшимся комфортом. Всплески, тени.

— А что обычно дарят на День флота?

— Так, всякую ерунду. То же самое, что и на Двадцать третье февраля. Но ты же знаешь, я почти ненастоящий.

— Когда День физкультурника, я не помню.

— Нельзя дарить мужчине рог, тем более так буквально. А где же присоска, на лоб?

Они подарили ему рог, на День флота. Маленький, сувенирный, на цепочке. На память о себе, Кавказе, лете и вине. Маша и Даша, и к ним присоединившаяся Лена неожиданно решили сделать ему подарок, и это приятно — но рог? Смешно, но он обиделся.

— На Двадцать третье февраля я подарю тебе носовой платок.

— А у нас будет февраль?

— У нас еще не кончился июнь.

— Завтра, он кончится завтра.

Врезаясь в камни, в водоворотах барахтается вода, солнечные брызги, тень, ее загоревшие ноги прячутся в мягкие кроссовки. Завтра.

* * *

13.

— Компрачикосов!

Ну что за нудист на букву "эМ" все время выкрикивает его фамилию?

"— Как вы будете воевать без союзников, когда, даже имея их, вы никогда ничего не могли поделать? Например, когда Австрия была с вами, я должен был ждать нападения в самой Франции на разных пунктах. Но теперь, когда вся Европа идет за мной, как вы сможете сопротивляться?

— Мы сделаем что сможем, государь."

Тарле. "Нашествие Наполеона Россию".

— Я!

Это не нудист, это комбат.

— Уснули, прапорщик?

— Задумался, виноват.

Все правильно — услышав свою фамилию, вояка должен крикнуть: "Я!", а какой он вояка? Так, нестроевое тело, хотя и привыкшее ритмично дергать ногами в лыжах. Комбат не чужой и знает всех, но необходим необходимый официоз. Пока он и ротные играли на картах, Алексей как старшина пытался придать куче выгружаемого хлама и бытовухи цивилизованную форму. Бытовуху решили оставить здесь, взяв с собой только воду, жрачку и боезапас. Заканчивается август, ровно и незаметно выгорела пятнашка, лица привыкли к пыли, а построившийся батальон завяз в запахе коптящей соляры и жженого пороха, не отмоешься. То мокнущие, то сохнущие ботинки, но ружейная смазка сравнительной тонкостью своеобразного парфюма напомнила о Франции.

— Ты не ошибся, Коняев?

Комбат. Изначально он был против Алексея, и по-своему он прав — случайный человек, зачем он им? Но, когда на стрельбище из бог-весть как пристрелянного автомата Алексей выбил все, во что только можно было попасть, то в его глазах он прочитал восхищение и ревность, а когда взял в руки СВД, понял, что комбат усомнился в своем неверии в чудеса и в той мере снисхождения, недоверия, презрения, вложенного им в слово "биатлонист". Но все равно он им чужак, спортсмен, время от времени надевающий военную форму. И старшина он номинально — всем заведует похожий на переучившегося Рембо контрактник. Однако рядом Конь, Коняев, его школьный друг.

— Никак нет, товарищ полковник! Уверен, что нет.

Коняев, вечный капитан. Конечно же, когда-нибудь он станет майором и даже может быть полковником, но генералом никогда — хоть и назвал подполковника полковником. В школе в трех последних классах они проучились вместе, да и жили в одном доме, но так получалось, что в хоккей или в футбол всегда играли в разных командах. Перед отпуском они столкнулись на улице и, врезавшись в знакомые черты, медленно узнавали друг друга, распрямляя улыбками лица. Он таращился на спортивный прикид Алексея, а Алексей на расширившееся с мальчишеских времен лицо и морпеховскую форму. Бутылочка развязала языки, и они взаимно поплакались о достающем время от времени однообразии спортивной или военной жизни, заглянув, предварительно, в прошлое, а позже и в будущее. В общем, обычный треп. Алексей рад был видеть Коня, но, помня его искренне веселый нрав, он как бы узнавал и не узнавал своего школьного друга. Живость характера поблекла и уступила место нарочитости жестов, а глаза не хотели блестеть непредсказуемостью слов. Скатки рубленых фраз сложились и плотно свалялись в его голове, служба сильно изменила его. Потом Конь познакомил его со своей супругой, и снова пришлось с сожалением отметить, что она очень похожа на мужа — в общем, дружная семья. Интересно, а что тогда Конь подумал про него?

— А давай ко мне, — предложил Конь — водка пошла хорошо и вкусно, — а что? У нас как раз командировочка намечается, уже не первая. Ну ты, наверное, знаешь. Набирать с мира по нитке будут, а тут такой специалист пропадает! Не гонять же туда людей по нескольку раз? Хотя некоторых оттуда, бывает, и не выгонишь. Сорок пять дней, по крайней мере, официально. Будешь мою попу и всю роту прикрывать, ангел-хранитель. Только представь, сколько мам тебе потом спасибо скажут? И потом: дурь насчет смысла жизни в момент выветрится, это я тебе гарантирую, это я по себе знаю. Давай, Леха! Если ты будешь рядом, моему заду будет поспокойнее пасту давить. Ну а к снегу снова на лыжи встанешь — будет о чем со своими спортсменами покалякать акромя лыжной смазки.

— Я почти в отпуске.

— Так после отпуска, какие проблемы? С военной бодягой знаком? Я подсуечусь, пока ты загорать будешь. Если не передумаешь, конечно.

Не забыв разговор, Конь действительно позвонил после отпуска, и неожиданно для себя Алексей согласился. В голове вертелось — Лена, море, и возможно пустые предположения, но странно — он обрадовался, услышав голос полузабытого школьного товарища. Лопнул пузырь ожиданий, начальство скрипнуло, но одобрило, рапорты были подписаны, провернулась машина военной бюрократии, и что удивительно — сделала необходимые обороты. И теперь он здесь, а рядом Конь, уверенный в себе, в друзьях и во врагах.

— Будьте внимательнее, Компрачикосов. Здесь вам не тир.

— Я понимаю, товарищ подполковник.

А комбат — хитрый жук: Алексею "вы", а Коню "ты". Психолóг!

Так бывает, что, например, командир полка отсылает командира батальона в командировку, куда угодно и не обязательно на ближайшую войну — приказ обсуждается, но выполняется, ну а потом по утрам командирский "УАЗик" дежурит у комбатовского подъезда. Может, и с этим так? Надо Коня расспросить. Ну да ничего, похоже, что сегодня-то комбат отвлечется… или развлечется?

Противно зашипела рация, и Аслан услышал голос брата.

— Они прошли. Как слышишь меня?

— Морпехи?

— Да.

— Только морпехи остались?

— Да, жди гостей.

— Понял тебя, возвращайся.

— Понял, возвращаюсь.

Солнце уже высоко над горами, растаяли туманы, а за рекой нагрелись гроздья винограда — на склоне у поселка его множество рядов. Раньше белели бетонные столбики, но их давно растащили, заменив на деревянные, да и то не везде.

— Пришло время, сынок?

Старик слышал весь разговор. Уважением к старшим никого не удивишь, но опьяненные случайной отвагой многие забыли об этом. Рация исказила голос, от еще не вскипевшего автомата приятно пахнет смазкой, а в глазах постаревшего отца упрямая жизнь.

— Сегодня у них вряд ли что получится, у них нет поддержки.

— Ты же слышал, это только разведка.

— Да ты что, отец? Там колонна в километр. Но они не дойдут до домов, а если сунутся на мост — то им конец. Многим.

— Они не пойдут сегодня на мост, они вернутся завтра.

— Ну и что? Сегодня им будет жарко, а может, обойдется парой выстрелов. Если, конечно, они не дураки. Ты же сам слышал.

Отец кивнул, а он вдруг ясно понял, на какой незаданный вопрос все последнее время искал ответ, в его словах и глазах: отец знает, что такое послевоенная жизнь, а он, Аслан, нет. Отец стар и спокоен, не согласен, но необходим. Солнечно, тихо, козы прислушиваются к разговору, их нужно отогнать домой и спрятать в подвале. Безмозглые твари с оловянными глазами.

— Останусь-ка я с тобой.

— Зачем?!

Как можно спорить с быстрым взглядом серых глаз?

— Приехали! — крикнул Конь со своего места.

Они почти промчались по дороге, без проблем. Они довольно далеко от поросших лесом склонов, а это значит, что гранатомет не будет сразу точен, тем более "Муха", тем более "Шмель", значит — безопасно. А если есть миномет — о чем судачила разведка, то он тяжел, да и куда с ним денешься на склоне, а бросить жалко.

— Приехали, слышишь?

Им повезло — БТР не БМП, и лязг гусениц не давит на мозги.

— Слышу, не глухой.

Конь активен, чувство близкой опасности крутится в нем ножом от мясорубки. Разведка боем — гнусная вещь, а он командир первой роты и значит пойдет первым. Все к этому идет — нужно отыгрывать штабные карточные игры.

— Выгружаемся.

Алексей спрыгнул на асфальт, обыкновенный мирный асфальт — правда, проверенный саперами. Выше склон ощетинился густым издали лесом, но видны и прогалины — местные джигиты наверняка пасут на них коров и коз, или любимых баранов. Короткими докладами задергалась рация, голос комбата — немногословен, молодец.

— За мной пойдешь, за моей спиной.

Как оказалось, Конь не лихой рубака, и это хорошо. Бережет свою жизнь, а значит и жизнь всей роты. А на месте Алексея, номинального старшины, замыкающим пойдет тот самый контрактник. Вон он, весь перепоясанный лентами, в руках ПК. Насмотрелся фильмов, хотя так удобнее. Быстро подошел комбат.

— Ты все понял?

— Яснее ясного.

Дальше, ближе к склону, дорога упирается в речку, и мост через нее, а за речкой поселок. Стандартный, двухрядный автомобильный мост, обыкновенная, быстрая речка, неприметный поселок — и он им не нужен.

— Чуть что, катись обратно.

— Есть, не извольте беспокоиться. Что-то тихо?

— Не каркай. Компрачикосов, с летуном пойдешь.

— Какого черта?! — возмутился Конь. — Что, с другой роты послать нельзя?

— Взвод? Далеко топать. Решено, Коняев, держи связь.

— Не сидится дураку на месте, — не таясь, буркнул Конь, имея в виду лейтенанта летуна, а комбат, чуть помедлив, пожал руку ему, и Алексею.

Колонна остановилась раньше и дальше, чем предполагал Аслан. Разумно, они на виду и не хотят подставляться, их много, но нет прикрытия, а ломаный асфальт впереди напугал их. Им нужен мост, а не поселок, так что господствующая высота их цель. Но для этого нужно пройти по склону и одновременно подойти к мосту — все просто, все читается. Колонна длинная, сколько их там? Жаль, до машин не достать — не город.

— Сегодня будет неинтересно, отец, — обернулся он к старику. Тот ничего не ответил, а Аслан увидел в бинокль, как редкая цепочка из неприметных фигурок потянулась вдоль дороги.

Саперы сошли с дороги. В касках, бронежилетах, с миноискателями, они похожи на персонажи из "Звездных войн", только шеи тонкие. Все спокойно, мирно, благодушно, все, кроме людей. Лето, большие колеса БТРа воняют резиной, и это намного приятнее, чем благоухающая неизвестность зеленки. За саперами спустились еще три персонажа от господина Лукаса — каски, бронежилеты, "лифчики".

— Увижу связанные магазыны, атарву бааашку вместе с гааавном! — громко крикнул Конь, расширяющее давя на букву "А". Как ротный, первым взводом командует он, а двумя другими — старлеи, но на лицах которых, кажется, еще остались следы отважного дофинизма последнего курса. Третьего взводного в роте нет — слава богу, помог дефицит на лейтенантов и чуть ли не дебильная принципиальность Коня: если третий взводный в роте офицер, то это плохая примета. В свое время он служил в Афганистане и, как правило, третьему взводному в их роте не везло. Третий взводный — прапорщик. Это нормально, и значит, по всем приметам офицеры будут живы. Прапорщик, он ведь "врио", а значит для судьбы не в счет. Сошел с дороги радист.

— Почаще в окуляр поглядывай, — пожелал удачи Конь и шагнул за радистом. Как опытного вояку, к мосту комбат решил отправить именно его.

— А ты пригибайся пониже, — ответил ему Алексей. Место за радистом, и это тоже объяснил Конь, психологически выгодно — предполагается, что пуля, пролетев сквозь бронежилет и спрятанное в него мягкое тело, может запутаться в радиодеталях, хотя те, кто стреляют, не дураки и знают, что как раз рядом с радистом нужно искать офицера. За ротным потянулись остальные, то есть первый взвод, обвешенные оружием, боеприпасами, "Мухами", "Шмелями", "выстрелами".

— Все в пыли и жопе ветки. Вы откуда? Из разведки! — пошутил подошедший невысокий, но летающий старлей, всю дорогу лихо мчавшийся в комбатовском БТРе.

— Хотя все может быть, — произнес Аслан, глядя в бинокль. От колонны отделилась еще одна, на этот раз короткая цепочка камуфляжных букашек и двинулась к склону. Их всего шесть. Оптика не "Цейс", но фигура радиста характерна — скорее всего, это корректировщик огня и группа сопровождения. Вот почему они появились так поздно — растаяли туманы и, скорее всего, один из шести корректировщик. Вот только арт или авиа — не ясно, и странно — почему так открыто. Они решили разыграть классическую схему и поэтому не спешат. Прикатили без разведки — значит, знают численность его отряда?

— Они у моста, — снова голосом брата пластмассово клацнула рация.

— Сколько их?

— Взвод, не меньше.

— Но и не больше? Бери Мамуку и Расула, и дуй ко мне. Они выслали корректировщика.

— Понял.

— Поторопись, нужно подготовиться.

Рация смолкла, как утонула. Тишина, ветер высоты, внизу серая колонна на серой дороге. Хорошо виден и поселок, маленькие домики как на ладони, а виноградники на голом склоне без белых столбов. Раньше они были заметны издали — их белили в старое время, а сейчас растащили. От бетона хорошо отскакивают пули, да и зачем Аллаху вредный виноград? А у них во дворе он растет.

— Иди домой, отец. Похоже, сегодня у нас будут летать вертолеты.

Узкая быстрая речка трется боками о каменные берега. Мост, и здесь она течет ровнее, каменные спины, сухие и круглые, охраняют течение от наступающих растений. Снега наверху растаяли в июне, и хотя разлив в горах не совпадает с равниной, уровень воды невысок.

— Тетя Людаа!

За мостом развилка: дорога уходит вправо вниз, по течению реки, постепенно теряясь в высоких деревьях, и влево вверх, в поселок.

— Тетя Людааа!

Начинаясь почти сразу от моста, поселок расположился на левом берегу реки, ленивыми уступами взбираясь против течения вверх. Дома, сады, на улицах никого, но ясно, что с той стороны их рассматривают точно так же. Немая настороженность, где-то в глубине домов замычала корова, и детский голос:

— Тетя Люю-дааа!

Требовательный детский голос злится, не соглашаясь, что ему не отвечают, не сдается, кричит упрямо и звонко, рычит выпустившим когти котенком. В голове сложилась картинка: веснушки на загорелом лице, выгоревшие, и без того светлые волосы заплетены в тугие косички, синие глаза и пыльные ноги. Наверное, она привстала на цыпочки и в нетерпении пытается заглянуть за высокий забор. При чем тут синие глаза? Далеко не все чечены черные.

— Теть Люю-даа-аа!

Случается, что человек сильно комплексует, споткнувшись о труп первого убитого им врага. Хорошо летчику или артиллеристу, бывает, они даже не видят разрывов, а он часто сталкивается с делами рук своих. Как и подавляющее большинство, в Афганистане он не испытывал никаких отвратных чувств к душманам, но воевал, не получая никакого удовольствия. Америкосы в своих фильмах любят посмаковать убийства — странный народ, кровожадные некрофилы. Русские же мочат по необходимости, часто придуманной, относясь с большим пониманием к врагам, чем к себе. Но первым он убил русского — так получилось.

— Тьть Люю-даа-аа!

Решили проверить один из кишлаков под Кабулом — сейчас это называется зачисткой. Он был тогда механиком-водителем и уже Конем. А в этот день из Союза прилетел самолет, и в роту из отпуска вернулся взводный, как раз третий. По фамилии Пасюк — любитель замков. Афганцы свои дома, сараи и дворы, все из глины, запирали на большие висячие китайские замки, а Пасюк любил перебивать дужки выстрелом из автомата — сейчас это называется фишкой. Дужка действительно отлетает, как в фильмах, но от замка так же отлетали осколки и время от времени попадали ему в ноги. Он не сдавался, но не сдавались и замки, а в отпуске, наверное, он хвалился, с солидной сдержанностью, множеством шрамов на ногах. Странно, почему ни один из осколков не попал ему, например, в яйца?

— Тть Люю-даа-аа-а!

А у него оставалось еще два дня отпуска, и никто его не гнал, наоборот, говорили: "Отдыхай, какого черта?". Но любитель стрельбы по замкам рассудил иначе и решил стать третьим взводным. Район, куда они выезжали, считался вотчиной тогдашнего кабульского правителя, а значит зажиточным, и Пасюку захотелось пошуровать — отвага так и перла из-под мухи. Конь за механика-водителя, выехали из Кабула, жарко, пыльно, внутри только он да его друг в башне. Остальные на броне, и Пасюк там же. Дома афганцев построены из глины, ее целыми карьерами вырезают вдоль дороги. Когда дождь — это непролазная грязь, когда солнце — почти камень и пыль, и ямы по обочинам.

— Ть Люю-даа-аа-аа!

Вот в этой пыли все и случилось.

— Я ничего не вижу.

— Вперед.

— Мне ничего не видно.

— Вперед, я сказал, — сверху, с люка прогудел в радиоушах Пасюк и вдруг дал очередь из автомата.

— Я ничего не вижу, — после того как подумал: "Ого!", снова повторил он, впрочем, не так уверено.

— Вперед, я приказываю.

"Вперед, так вперед — не душман, так кривой взводный подстрелит", — решил он и нажал на газ. Машина рванула прямо в пыль. То, что они перевернулись, угодив в одну из ям, он понял, когда уперся шлемом в твердое сверху, то есть снизу. Момента падения он не видел, даже не почувствовал, а шлем смягчил удар. Все произошло быстро, мгновенно, не больно. Все, кто был на броне, тоже ничего не поняли — их сбросила и спасла сила инерции… всех, но не Пасюка — ведь он был третьим взводным.

— ь Люю-даа-аа!

В фурнитуре был раздолбанный разъем. Он все время выскакивал из удлиненного, для брони, шнура, и перед выездом, подчиняясь командирскому недовольству, Конь замотал его изолентой. А когда все летели с брони, то разъем удержал шлем, голову и самого бравого третьего взводного. От него не осталось и мокрого места — сухая глина быстро впитала кровь, говно и мозги. Говорят, его потом опознавали по носкам, в которых он прилетел из Союза.

Следователи, а как же, копали недолго — друг Коня, тот, что в башне, почувствовав неладное, переключил переговорное на внешнюю связь, и разговор слышали многие. Это и спасло: он выполнил приказ и больше ничего, а то, что раздавило этого придурка, его совершенно не взволновало, хотя получалось, что он убийца.

— ь Люю-даа-аа-а!

Вот так первым мертвым врагом стал не душман. И кто знает, может быть в этом бою, пока что лицемерно и выжидающе прячущимся за тишиной, первой погибнет эта невидимая девочка? И тогда совершенно наплевать, черные у нее, или выгоревшие волосы.

— ь Люю-даа-аа-аа!

Как она злится! А в поселке накопано, в винограднике нет бетонных столбов — по идее, они должны там быть? Здесь явно не чисто!

— Вызывай, — сказал он радисту. — Как мне не хочется воевать сегодня!

У подвесного моста Иса нашел Мамуку и Расула. Эти двое сильно разнились между собой, но, видимо, эта несхожесть сблизила их, предоставляя повод для насмешек и не мешая дружбе. Длинный Расул, "большой человек", ленивый от природы и телосложения, но жилистый и сильный, таскающий с собой и на себе так полюбившийся ПК, весь в лентах, бритоголовый и бородатый, и изящный невысокий грузин Мамука, подвижный и эмоциональный — автомат в 5,45 был придуман для него.

— В чем дело, Иса?

— Выслали корректировщика, они идут прямо на Аслана.

— Опять в гору топать, — буркнул Расул.

— Сколько их?

— Шестеро.

— Надо топать.

Впереди топает, медленно разгибая ноги и таща на себе бронежилет и набитый железом "лифчик", щекастый солдатик с завидным, но демаскирующим цветом лица. За ним Алексей, за Алексеем радист с армейской радиостанцией, за ним легковесный старлей-летун с планшеткой и хитрой, летуновской же рацией, а за ним еще двое. Они поднялись довольно высоко по склону, к той самой высоте. В планшетке у старлея карта, но только по карте кажется, что до высоты ближе, чем до моста. Расстояние в горах — обманчивая вещь, так же как и цифровые обозначения высот. Позади шевельнул ушами радист.

— Стоп, — сказал Алексей. — Что там?

— Ротный.

В отличие от заграничных мыльниц, легких и удобных, родная, "люминевая", не шипит.

— Что скажешь? — прижал к уху наушник Алексей.

— Осложнения неизбежны, — услышал он голос Коня, — смотри в окуляр в оба глаза.

— А ты шумни.

— Приказа не было. Сижу и не высовываюсь. Я бы вообще не высовывался.

— Понял тебя. Конец связи.

— Конец. Не зевай.

Гарнитура вернулась на радиста, а пот, воспользовавшись передышкой, обильно выступил на лице и шее. Деревья высоки, солнце бросает сквозь листву прямые лучи, но густоты нет и просматривается хорошо. Во время подъема им попадалось немало пней, и совсем нет поваленных деревьев — ясно, что правоверные подчищают их на дрова. Но нет и растяжек, нет никого и ничего.

— Пойдем дальше? — спросил он непривычного к каске летчика, начальника этой, весьма неприятной экспедиции.

— А почему бы и нет? — бодро удивился тот.

— Действительно, почему?

Ха! Алла! Они вышли прямо на него — неприметное движение выдало их. Зеленые кроны залезли далеко вверх, оголив высокие стволы, выдавшие своей неподвижностью идущих. Взгляд, а значит и пуля, проникает далеко вглубь между деревьями, но, заметив снайпера, Мусса проверил планку. Справа и снизу к ним подбираются Аслан и Иса, слева Расул и Мамука, а ему нужно влупить прямо в лоб. Он один, но наверху, и одной удачной очередью положит на землю всех, а осторожно подбирающиеся к ним докончат дело. Все просто. Медленно покачивающиеся над мушкой фигурки остановились, и Мусса увидел, почти угадал, как в его сторону потянулся длинный ствол СВД. И он, опережая, нажал на спуск.

— Погоди-ка, — остановил идущего впереди себя краснорожего воина Алексей. Где-то на середине склона, после разговора по рации с Конем у него в животе прочно обосновался страх, здоровое предчувствие, что тягуче-спокойная опасность, как пластиковая упаковка лопнет свинцом, брызнет быстрой смертью, оттуда, из-за бесчисленных стволов, обступающих их со всех сторон. Повыше деревьев стало меньше, кое-где видна молодая, этого года поросль, но, в общем-то, просматривается хорошо. К тому же летчик-наводчик стал часто козырять биноклем, что бесполезно и нервирует. Алексей поднял винтовку — нужно и ему взглянуть вперед…

Не успел: впереди громыхнуло, тишина дристанула короткой, в четыре-пять выстрелов очередью и, падая на землю, он услышал рядом с собою удар и заметил краем глаза, как развернуло краснощекого, его выпученные от страха и боли глаза. Время остановилось, но лишь затем, чтобы он смог запомнить эту картинку. В следующий миг он уткнулся носом в сухие листья и какую-то труху. Шея сама собой повернула голову, и он бросил взгляд через плечо, вниз, куда отлетел и съехал обладатель вот только что завидной розовощекости. Все, кто шел за Алексеем, тоже распластались на земле, а радист даже попытался закрыться горбом радиостанции. Глаза старлея блеснули из-под каски бледным огнем — влип, крылатый. Но Алексей не увидел красного лица — впервые в жизни парень побледнел, испугался — а значит жив. Он проехал на спине пару метров вниз и уперся затылком в ствол, белое лицо, а подбородок врезался в грудь, пальцы вцепились в автомат, но глаза уже вернулись в свои орбиты, и в них непонимание. Но тут же красная волна пробежала по щекам — дошло, что к врагу он лежит сосем не лицом, ужасное предположение ясной мыслью мелькнуло в глазах — и мгновенно сомкнув раскоряченные при падении ноги, достойный и везучий наследник римских легионеров перевернулся, перетек на живот и быстро отполз за спасительный ствол. Бронежилет — не зря пыхтели.

Фигурки внизу нырнули в землю. Похоже, он попал, и кажется в того, с длинноствольной винтовкой, но думать некогда, и быстро вернув мушке расползающуюся в разные стороны цель, Мусса еще раз кротко нажал на курок.

Сверху бабахнуло еще раз, и тела, вспомнив и вздрогнув мышцами, доставшимися в наследство от дождевых червей, вжались в землю. Отвечая на попадание, гулко охнуло дерево. Сигаретный дым — горячая пуля, не остыв в коротком полете, врезалась во влажную землю.

— Уходим! — крикнул старлей. Рожденному летать ползать очень страшно.

— Погоди-ка, — почти прошептал Алексей. Кажется, он засек, откуда стреляют: вверху гряда, земляная выпуклость, и именно ее он хотел разглядеть в прицел. Сейчас стрелок, наверное, меняет позицию — просто переползает на несколько метров в сторону. Позади зашуршало — включились тараканьи инстинкты.

— Давай назад! — опять крикнул старлей, и он прав — зачем подставляться? Но стрелял один. Или он вообще один, или остальные где-то рядом.

— Леха!

Шуршание покатилось вниз, и лежа он почувствовал, как вздрогнула земля от тяжелого бега.

— Тщь прапорщик!

Шуршание ниже и дальше, а это крикнул краснорожий. "Мой предок, краснорожий викинг"… но перед глазами гряда, сейчас оттуда обязательно высунется башка — велик соблазн пальнуть в спины бегущим, а он, если увидит ее, вряд ли промахнется. Только бы увидеть.

Бах! Бах! Бах! Снизу заработал автомат — это бегущие, показывая, что и у них есть патроны, прикрывают свои стремительные задницы. Главное, чтоб не попали в задницу ему.

— Сейчас, — опять шепнул Алексей и увидел, заметил, как маленькая точка шевельнулась вдали — вот она, голова! Все исчезло и затихло, а прицел приблизил и тонкими черточками на стекле очертил и исключил ее из жизни — что не позволено автомату, позволено ему.

Выстрел! Сверху одновременно пальнули из автомата — там их двое, было — Алексей засек и второго. Пули пролетели мимо, вслед бегущим, а прицел нашел и очертил и эту, вторую голову. Выстрел!

— Ты слышал?

— Что?

— Два выстрела.

— Ну и что?

— Два выстрела, — повторил Аслан и быстро пошел вверх по склону, напрямую, на ходу доставая рацию. Иса поспешил за ним.

"Мама, я летчика люблю", — в ритм дыханию пропищало где-то, но не в мозгу. Они скатились вниз, быстро и далеко, на полусогнутых — по другому не получится, по другому сломаются ноги. Вверх он шел первым, а вниз бежал последним. Больно дышать — пуля наискось ударила в бронежилет и, кажется, у него сломано ребро. Ерунда, что больно, главное, что можно. Прапор, кореш ротного, остался наверху. Все время доставал его шуточками, вроде: "Рожа красная!", а сам, тормоз, остался там. Хотя он слышал два солидных выстрела из СВД, и в спину больше не стреляли. Тем более, чего он там копается? Нужно делать ноги, пока они есть. А может, они так быстро бежали? За ними не успеть. Невысокий летчик-старлей пялится на листву — они остановились прислушаться и отдышаться.

В коробке двести патронов, а перед ним пятеро. Шестого нет и, наверное, его завалил Мусса, но Расул хорошо слышал — последний выстрел был из СВД. Но об этом потом — пятеро свалились сверху, деревья между пулеметом и ними, а переводчик огня он поставил на самое скорострельное положение. Быстро же они бежали! И где же снайпер?

Удар! И у него вырвало автомат их рук, а стоявшему рядом старлею оторвало голову — он так и упал, сначала голова, а потом он сам. Влупили из ПК, короткими очередями, но без перерыва, а он второй за сегодня раз оказался задницей вперед, на этот раз к ПК. Его фамилия Попов, а прапор издевается и называет его Краснопоповым, а красное у него только лицо, а попа, как и у большинства Архангельска, белая, и не краснеет ни при каких обстоятельствах. Голова старлея лежит рядом, он почти уперся лицом в ее холодный взгляд. Голову не оторвало, даже взгляд сохранился, но пуля попала в каску, обыкновенную солдатскую каску, а не сферу, и пробила ее. Ему, наверное, сломало шею — так сильно дернулась голова, но об этом он уже не расскажет, и не пожалеет, что не остался на броне, а потащил их на верную смерть, или — не дай Аллаху Бог, в плен. Суетливым прыжком, почти не отрываясь от земли, он перескочил через мертвое тело и схватил уже ненужный старлею автомат. Они наложили в штаны еще наверху, и теперь, наверное, привыкнув, в три автомата бьют в страшный ПК. Могло быть и хуже, или еще будет, но в страхе есть уверенность — сегодня он будет жив. Уже в четыре автомата.

Мамука спустился ниже Расула, но перейти на другую сторону не успел — слишком быстро русские скатились вниз. Аслан сообщил, что возвращается наверх, что боится за отца — оставался бы сам вместо туповатого Муссы. А теперь они вдвоем, и он не успевает, выше уже громыхает пулемет Расула, в ответ гаркнули автоматы, и Мамука увидел, услышал катящихся на него солдат. Их уже четверо. Он поднял автомат.

Могло быть и хуже! Сейчас жопа, а могло быть и хуже. Их обстреливают уже с двух точек, но деревья — собиратели опасности, стали для них спасением. Стреляют с одной стороны, слева, а они сползают вправо вниз — слава богу, там молчат, там никого нет и нет перекрестного огня. Его фамилия Попов, подходит, а у директора ПТУ, еврея, фамилия Архангельский — красиво и обидно. А старлей так и остался там лежать — самим бы ноги унести. Пуля стукнула в радиостанцию, слышно — чечены орут, а это пострашнее выстрелов. Они скатываются вниз, листья, щепки, гильзы шуршат им вслед.

Алексей вжался в светлую землю — на склоне почти нет травы, и как затаившийся крокодил — лишь глаза над водой, принялся взглядом прочесывать нависающий склон. Конечно же, нужно отползти в сторону — если его засекли, с испуга могут садануть из гранатомета, но он решил не выдавать себя движением. Что-то, а может просто тишина подсказали ему — наверху больше никого нет, но все может быть, и немного выждать просто необходимо.

Вдруг внизу заработал ПК. Вдруг! Тормоз! Он совсем забыл, что он не один, разлегся, как на стрельбище — комбат был прав. Но что он мог сделать в этой ситуации? Не вставая, Алексей обернулся — никого, как и предполагалось. Их обошли и теперь добивают внизу. Просто наверху поторопились, не ожидали встречной четкости. К ПК присоединился "Калашников", судя по звуку — 5,45, нервный залп в ответ, клубок, а чечены, кажется, закричали со всех сторон. Похоже на цепь — голоса между ним и стрельбой внизу. Голоса ближе, перекрикиваются, и ясно, что поднимаются, и если наверху кто-то остался, то с ними переговариваются по рации, а если нет — то не ответили. Второе вероятнее. Снизу пальнули наугад, охнули деревья, и Алексей рванул туда, где только что в его прицеле мелькнули две неосторожные головы.

Мамука спустился еще ниже, вслед за мелькающими между стволов бегущими. Он попал в одного, в радиста, но того подхватили и как куклу потащили вниз. Им страшно, и они палят во все стороны. Но сверху закричал Расул — нужно подниматься. Что-то все-таки случилось, Аслан и Иса не успели вовремя спуститься. А тому, краснорожему — Мамука различил это даже издалека, тому, который потащил радиста вниз, повезло — ведь он сумел прицелиться, но не попал. Пускай живет, до ста лет.

А они здорово драпанули — стреляли только слева, и они сумели отбиться. Зацепило радиста, и когда он наклонился над ним, то тот почти освободился от рации. Вдох и выдох — и он потащил раненого вниз. Пули пробили пустоту, то место, где он был мгновение назад, остановился на вдох и на выдох, и еще он услышал крики чеченов, выше. Ругаются? Они не успели, а им повезло. Его фамилия Попов, ему плевать на Архангельского, больно дышать, он тащит радиста, незнакомого парня из роты связи, и не чувствует веса — его гонит страх и что-то еще, и он знает, что чеченам их не догнать, а значит не убить.

Иса поднимался за братом чуть позади и чуть в стороне. Он тоже слышал эти два выстрела из СВД, и то, что автомат Муссы замолк. Они не стали преследовать русских, и те унеслись вниз, как на лыжах. Аслан приказал подниматься, так что перестрелка внизу была короткой. Аслан всегда был решительнее Исы, больше делал, чем думал, поэтому отец и ругал, и любил его за это. Сейчас отец там, наверху, но эти два выстрела угаданной в них математической точностью впечатались в мозг ясным и жутким предположением, и это предположение заставляет лезть его и брата выше и выше, почти не таясь.

"— А я не узнал его было, старика-то, — говорил солдат на уборке тел, за плечи поднимая перебитый в груди труп с огромной раздувшейся головой, почернелым глянцевым лицом и вывернутыми зрачками, — под спину берись, Морозка, а то как бы не перервался. Ишь, дух скверный!

"Ишь, дух скверный!" — вот все, что осталось между людьми от этого человека".

Л.Н.Толстой. "Севастопольские рассказы".

Алексей не ошибся — их было двое, и тяжелые сильные пули разбили черепа. Один — молодой, черный, бородатый, что называется — классика. Его отбросило от автомата — видимо, в агонии, сработали мышцы ног, но стрелял именно он. Второй — старик. Седина, вытертый солнцем и временем пиджак, не камуфляж — что он делал здесь? Какого черта высунулся? Стрельба внизу прекратилась, чечены больше не орут, но он чувствует их приближение — без сомнения, они поднимаются наверх, сюда. А если он убил чьего-то горячо любимого родственника? Они же здесь все родня, правда, иногда и друг друга режут. Назад хода нет — в деревьях у снайпера преимущества немного. Перед выходом старлей показывал маршрут по карте, и Алексей запомнил, что по другому склону вниз ведет тропа к подвесному мосту через речку. Со стороны поселка донеслась стрельба, даже грохнул миномет, а Алексей вновь посмотрел на убитого им старика и вспомнил мирное видение — в первый вечер на турбазе, под дым мангала. Как это было давно — всего-то пару месяцев назад, но ни тот, спокойствием вечера придуманный старик, ни тем более этот уже ничего не подскажут. А непонятный и гортанный язык, почти без гласных, вот он, слышен за спиной — и Алексей полез вверх, прочь от своих и от чужих.

"— Как фамилия нашего ротного командира? — спросил Пест у юнкера, который лежал рядом с ним. — Какой он храбрый!

— Да, как в дело, всегда — мертвецки, — отвечал юнкер, — Лисиновский его фамилия".

Л.Н.Толстой. "Севастопольские рассказы".

Началось! Оставив открытое место для дороги и поселка, и неширокой долины, лесистые склоны за мостом обжали реку, сужая пространство вверх против течения. Тетя Люда так и не ответила, и девочка перестала кричать, а перевернутый воздушный утюг, тяжелый и горячий, вдруг заискрил нереальными в дне и тишине хлопками. Радист воткнул вспотевшие уши в эфир, но Алексей так и не ответил, а воздух, вздрогнув со стороны поселка, громыхнул минометом. Склоны, дорога, река, все сошлось и свалилось в кучу у моста, и Коняев благоразумно прошел справа от дороги, предположив слева на склоне, на своем берегу, метких Робинов Гудаевых. Притихший и не дышавший поселок ожил вспышками выстрелов, бледными на солнце, а от уходящей плавно вниз дороги, от толстых и высоких тополей к ним потянулись даже трассеры. Подсказывают! Потому что их не видно с поселка, но видно оттуда, с дороги, и хорошо, что они прошли справа.

— Уходим! — гаркнул он радисту сквозь горячую резину наушников. — Что там старшина?

— Молчит.

Их видно со стороны дороги и реки, а им открыта лишь часть поселка, а наводить отсюда трудно. Да и перестреляют их здесь всех — или любители тесных боев чечены постараются, или свои же дальнобойщики замесят. Лишь бы комбат покрасивее доложил!

— Уходим.

Капли горячего пота, цепляясь за виски, брови и ресницы, плывут по лицу и шее. Пока они поднимались, надежда, что грань подозрения и уверенности не сотрется, не покидала братьев, но спокойствие смерти разбило все. Отец и Мусса погибли, не успев понять, что произошло, заподозрив, но не почувствовав ее — кто-то точно и аккуратно вложил им по пуле в головы. Стандарт войны — несогласный с ней умирает первым. Аслана именно об этом предупреждал отец, а сейчас сам доказал ему это. Расул передал снизу, что подстрелили двоих, офицера и радиста. Но снайпера они не видели, или не заметили, и теперь Аслан, глядя на красно-серое ничто, думает о нем, о том, которого не было. Заноза в голове — но злобы нет, а несогласие и желание мести, как оправдание себя, въедливой и липкой волной накрыла солнечный свет, а все внутри — легкие, дыхание, стук сердца наполнилось холодными, мокрыми опилками.

Иса, он шел за братом метрах в десяти, но по тому, как брат остановился, понял, что Аслан увидел то, чего так боялся увидеть. Холод внутри, пустые глаза брата и страх, что снайпер сейчас разглядывает их неподвижность, и вдруг воспоминание — непонятные слова и такой же пустой взгляд русской девушки: "Ты никогда не терял близких, только поэтому ты так страдаешь". Сегодня экзамен.

Наверху забекали козы, и братья уперлись взглядами друг в друга — так устроены звери, их крики слышно далеко, и в пустоте глаз Аслана Иса увидел вспыхнувшую, но уже перекаленную спираль плавящей разум мысли. Его рука потянулась к рации, а Ангел Смерти, если он и был здесь, то их не дождался и уже улетел, незамеченный, по своим многочисленным делам.

Бекнула коза, другая, а их тут с десяток, а это такая зараза, что сказав "бе", в лучшем случае остановится на второй сотне. Так вот почему там оказался этот старик! Хотя разведчиком у них может быть всякий — и мальчишка, и женщина, и старый пень с самой зубчатой в мире бородой. Козы рассматривают чужака, неверного гяура. Глаза по бокам — как стереотрубы, а узкие прорези зрачков в желтых кружках — как переключатели каналов на старых телевизорах, как необжаренные зерна кофе. Волной схлынул лес, кое-где забегая на лысоватую и покатую вершину языками темно-зеленой листвы. Внизу голоса, их слышно, и кажется, что близко, и сколько их там — неизвестно. Хотя, судя по засаде — немного. Можно было бы затаиться и потом уйти — но лес почти без подлеска, а преимущество оптики невелико — шлепнут из-за дерева, и все. Да еще сторожевые козы, пожиратели этого самого подлеска, как назло! А на что же еще?

Мамука взмок — по горам так не ходят. Аслан и Иса засекли снайпера — чудак, он ломанулся вверх, и теперь Мамука по диагонали влево и тоже вверх, как горный козел, шуршит по склону, чтобы, обозначив себя, отрезать русского от своих, еще больше напугать его и не дать возможности повернуть. Расул ушел вправо — медлительность в очередной раз выручила его, и ему достался понижающийся в его сторону склон. Еще немного — и кончились деревья и тени, лес, как серп об пень, споткнулся о траву, и Мамука увидел, как вдалеке по голой выпуклости движется точка, темнея на фоне сохнущей травы, а за ней плетутся две знакомые фигуры — Аслан и Иса. Мамука не поверил своим глазам — кажется, снайпер вышиб мозги не только их старому, но и им? Они вышли на открытое место, и стоит русскому только обернуться… Странный парень, почему он не стреляет? Ведь не два патрона у него в обойме? Однако надоело рассуждать и, подняв автомат, он выстрелил, почти не целясь.

Алексей на бегу полуобернулся на автоматную очередь. Но это только инстинкт — с такого расстояния попасть можно только наудачу. Да еще подъем, дыхание — нет шансов. Он правильно сделал, что не попытался уйти по кромке леса — стреляют те, кто шел наперехват. А вот двое за спиной — проблема. Бегут в наглую, не скрываясь. Ну как с такими воевать? Джигиты! Те, которые ибн Шахиды.

Грохнул опасный ПК — быстро поднялись. А те бегут молчком. Может, развернуться и заняться? К долгому бегу и быстрой стрельбе ему не привыкать. Но что-то не так, и, вероятно, внутренний голос или трезвый расчет, в ритм дыханию и против его воли связывает этих двоих со стариком, а чувство самосохранения, оттуда, из-под копчика, объясняет, что у его преследователей мало сил после быстрого подъема, и подсказывает: "Ноги!". Он хорошо оторвался от них по прямой, еще бы, лишь бы не промахнуться мимо моста, а там, выше по течению, легко можно переправиться обратно и свалить по склону к колонне, подальше от поселка. Ноги!

Расул не поверил своим глазам — Аслан и Иса бегут за вжарившим во все лопатки русским. Дела! Далеко слева он услышал автомат Мамуки — ага, нужно шумнуть, чтобы этот козел не вздумал заложить вираж. Похоже, у этого парня от страха не все дома, хотя, почему только у него? Вздрогнувший и задергавшийся пулемет попытался развернуть его, вырваться из рук, но Расул привычно и с удовольствием справился с ним. А русский явно уходит — бегает быстро.

— Ну что там?

Радист сдвинул мокрые наушники.

— Наши говорят, перехватили разговор, что они преследуют снайпера, гонят его к реке. Говорят: "Бегает быстро". Вызвали подмогу из поселка. Наверное, завалил какого-то шишку.

— Злые, наверное, — мелькнул в памяти Коняева спортивный прикид Алексея. — А остальные?

Вот он, мост. Неширокая, отсюда, с высоты, мятая лента реки — где-то больше синего, где-то белого. Деревья плотными стенами обступают ее с обеих сторон, но на противоположном берегу угадывается тропа, почти дорога, ведущая вниз, в поселок. Весь он, со своими маленькими домиками, с враждебным и странным очарованием растекся по склону и берегу падающей реки, и может уместиться на двух ладонях. Но ладони заняты и сжимают спасение — СВД. Именно сюда тащил их летун — хорошее место для спокойной работы.

Он оторвался, это естественно, и сейчас у него есть несколько секунд отдыха и несколько сотен метров, выигранных и выгодных, и возможность подумать — прежде чем он шагнет в неизвестность. А те двое за спиной выдохлись, но не сдались. А ему нужно спуститься вниз и выйти точно к мосту. Это несложно — тропа идет прямо вниз и есть соблазн побежать, а если старик водил здесь своих коз, то значит, чисто?

"Беги Лола, Беги!" — вспомнил он название какого-то нудного буржуйского фильма, и шагнул, не побежал, двинулся вниз, в тень деревьев, оставляя за собой и за спиной травяной покров покатой высоты и двух пока еще живых дебилов. Парочка бежит за ним, как привязанная. Можно было бы остановиться и подождать, но что-то не так, или так как надо — если они не отстают, бегут, рискуя жизнями, значит у моста никого нет, на что он и надеется. А если это так, то к нему уже спешат из поселка. Нужно перебраться на ту сторону быстро, и тогда его не прижмут к реке, а лес из опасности превратится в преимущество.

Расул немного отдышался. Склон круто уходит вниз, а вон он и мост, в начале немного скрыт деревьями, но, в общем-то, видно хорошо. Он не рванул, бездумно, вслед за братьями, как и Мамука — потому что глупо. Этот парень классно стреляет, что стоит ему обернуться? Но если он до сих пор этого не сделал, значит, этому есть цена? В любом случае подставляться ни к чему, это уже их семейное дело, а вот отсюда, сверху, достать его можно — и Расул, имея в запасе пару-тройку минут, как на стрельбище тщательно установил пулемет и прищелкнул к нему нагревшийся на теле прицел. У нег есть время и, похоже, чудак сам загоняет себя в ловушку?

Алексей поумерил пыл, боясь потерять направление, да и склон оказался слишком крут и неудобен для быстрых шагов. Не хватало еще ногу сломать, или подвернуть. Он загонял их, это ясно и, видимо, их не так много, как предполагалось, но менять что-либо уже бессмысленно, а к воде прижать и двое смогут. Его преимущество — расстояние плюс длинный ствол и стеклянный глаз его винтовки, предоставленное горами пространство и собственная выносливость, что сомнению не подлежит. А еще есть странный азарт, непонятный, незнакомый, неспортивный, не умещающийся за бортом БТРа, схожий разве что с азартом шахматной партии, с ожиданием развязки несложного цейтнота. Правда, в шахматы играть он не умеет. А под копчиком ноет подсказка — если они попали в засаду, значит мост свободен? Значит, перейдя на ту сторону, он получит множество направлений для ухода.

Просвет в деревьях, сквозь листья блеснуло солнце, расширилась тропа, спуск стал менее крутым, а затем почти горизонтальным, усилился шум реки — и Алексей увидел провисший на тросах мост. Никого, не слышно и погони, шумит река — прислушиваться глупо, и он, оглядевшись, прислонился спиной к стволу и прицелом придвинул дальний берег. Никого и ничего, но страшно, однако предстартовые секунды уже включились в медленный отсчет.

Он побежал — загромыхали под ногами скрипящие доски, но шум воды и почти не слышно, только скрип проникает в уши. Ожидание выстрела, в спину или навстречу — и он вспомнил начало лета, красивые ноги перед глазами, и какая-то ерунда, тогда, из такого же скрипа влезшая в голову… но каждый шаг быстрого бега — а по подвесному мосту трудно бежать, выбивает сомнения, тем более воспоминания. Сквозь шум холодной воды он услышал, как сверху снова заработал ПК, желанием пригнуться вздрогнули мышцы, одновременно толкая тело вперед. Ноги, кажется, и в самом деле задергались быстрее — раскачивается мост, но нужно бежать.

Он был почти на берегу, когда сзади раздались две автоматные очереди. Ожидаемо и неожиданно — он ведь надеялся, что обкуренные джигиты отстали — и он споткнулся, упал, вцепившись в винтовку. Старые доски настила у глаз — он чуть не врезался в них носом, а сзади сквозь шум реки громыхнула уже двойная очередь, и эхо. Он рванул вперед. Вот они, деревья, еще каких-то десять шагов. Треснула кора — то пуля попала в ствол, а он пригнулся — инстинкт, мешающий бежать. Такое впечатление, что он в густой воде, но вот и дерево с пулевой отметиной… все. Свалившись и достав дежурные гранаты, Алексей швырнул их на мост и закатился за спасительный ствол.

Вдох, выдох — громыхнуло раз, другой, звук ушел гулять между склонов, а он отполз, а затем и побежал. Он в безопасности, пока, но эта безопасность должна быть подвижна. С того берега пустили ракету — значит, его боятся. А мост почти не пострадал — закон бутерброда, как известно, всегда падающего маслом вниз — гранаты, это тоже всегда, отскакивают от досок. Так просто мосты не взрывают, даже подвесные.

Братья расстреляли магазины — все, русский скрылся, дважды на прощание легко взмахнув рукой. Два взрыва грохнули почти одновременно, швырнув доски в гулкие склоны. Все. Аслан заплакал в автомат, а Иса, перевернувшись на спину, выпустил в небо ракету.

* * *

14.

Телеграммы:

= поздравляю с двухтысячным желаю счастья и благополучия тебе и твоим близким =

= утром прошлого первого января вломились пожарные теперь почтальон однако с рождеством =

= расскажи что горело =

= в подъезде расплавились чьи-то мозги но их быстро затоптали пожарные однако дай знать если тебя заинтересуют подробности =

= почему будили тебя =

= будили всех а рассказать это как позвонить написать приехать нужное подчеркнуть =

= на твое усмотрение можно телеграфом =

= приеду позвоню однако =

Прошло пять лет — зачем, почему, какого черта она вдруг решила прислать поздравление? Случайность или неизвестная причина, сам собой попавшийся на глаза адрес в записной книжке, не нарочно перевернутый лист, любопытство? Двухтысячный год, а в прошлом точно так же около девяти утра первого января его разбудили пожарные. Комната от форточек и выше наполнена дымом, люстра перевернутым грибом торчит из него, но соображать трудно: он пришел домой лишь час назад, толком еще не уснул и во многом еще не проснулся, и ничего не понял, когда, открыв дверь, увидел перед собой бравые брезентовые костюмы, шлемы и фонарики. Веселые лица и бодрые фигуры, а он с трудом и по-разному нашел рукава халата.

— У вас есть задымление? — примерно так, на своем, пожарном, почти непонятном для него языке спросили костюмы.

Так вот что это такое! Это — дым. В носу черно и пахнет гарью, а он подумал, что ломятся соседи снизу, что он, возможно, залил их, принимая послепопоечную ванну. Первое января, девять утра!

— Дым есть, — качнулся во рту язык, как пассажир со стаканом горячего чая в вагоне.

— Нам нужно посмотреть, откуда он поступает, — примерно так.

— Пжалуста, пжалуста.

Как выяснилось, сгорела детская коляска. Побелка в подъезде стала сажей, причем, чем выше, тем чернее, а он жил на последнем этаже и дым зашел к нему в гости, повисеть. С запахом и осевшей гарью пришлось потом побороться, но могло быть и хуже, но к счастью существуют сквозняки.

А в девять утра нового тысячелетия его разбудил почтальон! Опять упрямый халат, дыма нет и на этот раз не пожарник, но угроза традицией в морозном лице.

— Вам телеграмма, — примерно так сказала, похоже, что она.

"Ммма" — выделил он из услышанного, пытаясь вспомнить свою подпись и думая, что он, наверное, похож на почтальоншу отсутствием мимики. Мимика задержалась в прошлом году.

Художественный бланк, "люкс" — кажется, так их называют на почте. На картинке часы, на часах без трех минут двенадцать, свечи, розовые елочные шарики, хвоя и новогодняя мишура. Надпись: "С Новым Годом!", нарисованная снежинка, а в открытку вклеен небольшой листок бумаги из серого телеграфного рулона с печатным поздравлением в нем. "С двухтысячным", и подпись — Лена. Что это — надвигается новая эпоха? Или шевельнулись давным-давно развеянные вздохи? "Мертвые хватают за ноги живых" — так, кажется, говаривал дедушка Ленин. Интересно, килограмм снега на голову, но первое января, девять утра, надо поспать и прочесть телеграмму снова, днем, выпив минералки или кефира.

Днем, или следующим днем, или через день, или через два, он решил ответить — тем же. Главное: "Твоим близким"… что это — такт, осторожность? А может намек, предупреждение насчет шестка, закатывающей губы машинки? Но в дни сомнений и рождественских чудес зашел Поэт.

— О! — сказал он, увидев телеграмму. — По-моему, в тебя бросили крючок.

— Думаешь? — Автор считал как раз иначе. — А какой смысл?

— Женщины редко делают бессмысленные вещи, да и то только на наш взгляд, — сумничал Поэт. — Все слова здесь неслучайны.

Хорошо, когда есть друг — поэт, он объяснит любую случайность, а рифмой оправдает любую глупость, свою или чужую, и Автор поздним вечером шестого января появился на главпочтамте.

— Скажите, — обратился он к женщине, сидящей за окошком под надписью: "Прием телеграмм и абонентской платы", — если я сейчас дам телеграмму, когда она будет в Н-ске? Мне нужно, чтобы ее принесли утром, пораньше.

— Так, — задумались за окошком, — разница в три часа. Как раз, если ее сейчас отправить, утром и доставят.

— Прекрасно, — мстительно улыбнулся Автор, — бланк, пожалуйста.

И за Урал полетела телеграмма, с "однако" и с пожеланием доброго утра и веселого Рождества. Конечно же, он надеялся, что телеграмма заинтересует ее, вызовет какую-то реакцию, "на ее усмотрение", и когда десятого он увидел воткнутую в дверь квитанцию, сразу же побежал на почту.

И зачем он послал телеграмму к утру? Это жестоко! Она же не виновата, что почтальон принес ее поздравление первого, а не перед Новым Годом, как предполагалось? И пожарные тоже не виноваты, они не в ответе за пьяного говнюка, подпалившего коляску! Примерно так, грея пацифизмом морозный воздух, размышлял он, заходя на почту и гадая, то же там, во второй телеграмме?

"Расскажи". Сначала он не придал этому слову особого значения, буквального смысла, удивляясь самой телеграмме, что вот она есть, а не ее содержанию. Но потом: "Расскажи" — это значит, позвони? Ну и что, но паузы и неоконченные фразы и скорее всего первый звонок станет последним.

Конечно, он схитрил, обманул сам себя, ответил телеграммой. "Дай знать" — все в ее руках, все честно — у него предположение и ожидание, у нее свобода и выбор, а возможно и надежда, одна на двоих, и разный интерес.

"Действительно, почему?" — подумал он, прочитав новое послание. А она здорово угадывается за этими, напечатанными стандартными буквами вопросами. Скрытый в уверенности в себе юмор, законченность мысли, испытание собеседника.

Зашел Поэт и, мигая красными глазами сдающего сессию студента, попросил Автора зайти к нему в шесть, разбудить, звонить, стучать, пока тот не откроит дверь. Все понятно — хвосты, поболтали о том и о сем.

— Взгляни, — Автор дал прочесть телеграммы, — интересный диалог?

— Да, — согласился Поэт, — здесь есть драйв.

— Что?

— Драйв, движение.

— А-а, — дошло до Автора. Поэт учится в институте и знает иностранные слова: драйв, вау, дорс, и не соглашается с Автором, что образование его портит. Но что же делать? В отличие от звездных трасс у взаймы живущих движение конечно, кратко, но менее определенно и от этого более интересно. Шутка не может быть длинной, становится скучной, и телеграфные аппараты звякнули главным словом: "подчеркнуть".

Он и не думал, что получит ответ на свою блефующую наглость. Прошла неделя, не меньше, беспокойство, и вот: "на твое усмотрение". Конечно это игра, несерьезность, беспричинность, это ясно, и похоже за ним последнее слово. Можно было бы ответить, подчиняясь ритму и стилю, что-то вроде: "приеду, позвоню, однако", попытаться испугать, испытать ее самоуверенность, но он решил позвонить.

Конец января, прерывистый снег в светлых пятнах — циклоны один за другим. Почти месяц они бросали друг в друга бумажные самолетики, их полет был интересен, и не то чтоб надоело, но возможен перебор — хорошего много быть не может, а он вспомнил тот январь, пять лет назад.

— Не звони мне больше, — услышал он телефонный приговор. Белые червячки коротких гудков, а на следующий день, или через день родился рапорт — хочу на войну. Она шла уже несколько недель.

— Ты дурак? — спросил командир, вероятно, решив что-то уточнить для себя — они давно служили вместе.

— Жить скучно.

— Понятно. Но послать тебя туда могут только по специальности, а подводные лодки в горах пока еще не применяются.

— Может на прием записаться?

— Запишись.

Адмирал оказался классным парнем. Наверное, под мундиром он носил красную рубаху, минимум красные трусы, но на его счастье машина военной бюрократии оказалась крайне неповоротливой. Вскоре грянул отпуск, все обошлось и хоть не скоро, но забылось, и теперь, в январе двухтысячного он вспомнил январь девяносто пять. В самом деле, дурак — если бы он попал тогда, то был бы самым смелым и, скорее всего, недолго. Чего только не бывает в жизни, но странное дело — когда он услышал: "Не звони", то вместе с несогласием почувствовал и облегчение, возможность перемен.

В общем, он позвонил, как и тогда, в последнюю субботу января. Автоматика сработала быстро и четко, а пять лет назад в трубке жили телефонистки. О чем говорить? Попросить мужа позвать ее к телефону и спросить: "Как твоя новая фамилия?"

— А Леночки нет дома, — сказала ее мама.

— А во сколько ее можно застать?

— Не знаю, она пошла к подружке. Там у них… мероприятие.

— А завтра она будет?

— Конечно.

— Я завтра позвоню. Передайте, пожалуйста, что звонил… телеграфист.

— А, телеграммы, — кажется, улыбнулась мама.

— Да, спасибо, до свидания.

Разговор не состоялся. Ну и что? Зато в ожидании воскресного звонка получился этот рассказ. Умри, надежда и сомненье!

Североморск, январь 2000 года.

* * *

Исмаил. Похоже на то, что он знает, как его зовут, сразу же реагирует на имя, но понимает лишь то, что хочет понять. Или может. За те почти двадцать часов, что они преследуют русского, пытаясь приблизиться к нему на приемлемое для выстрела расстояние, Мамука с интересом присматривался к полоумному Исмаилу, не знающему слов, страха и, кажется, зла. Или не помнящему. Они выдохлись, еле переставляют ноги, но Аслан, в своем безумии быстро нашедший общий язык с Исмаилом, тащит их вперед. Выдохлись все, но идущий последним Мамука не сдается, исправно, в миллион первый раз и в миллион второй разгибая ноги, а дыхание и сердце ритмично гоняют живую кровь по усталому и горячему телу.

Исмаил. Как рассказывал Иса, а Аслан почти ничего не говорит — его спина раскачивается впереди, рядом с полоумным, что Исмаил служил срочную кинологом, собачником в питомнике где-то на восточных границах Союза. Там что-то случилось, погибли люди, животные, а девятнадцатилетний тогда Исмаил онемел и разучился внятно думать. С тех пор мир сузился для него до двух страстей: любви к собакам и постоянному желанию есть. В одном из рюкзаков, двух на шестерых — они носят их по очереди, кроме Исмаила, лежит сахар — в равной степени для собак и для хозяина. Хотя в этом странном симбиозе трудно определить, кто в действительности хозяин, собаки или человек. Счастливый идиот, ему труднее всех, но он подчиняется скорее поскуливанию идущих по следу собак, чем окрикам раздраженного Аслана. Странное существо — вчера у реки, когда привели Исмаила, Мамука хорошо рассмотрел его искусанные руки — видимо, он не умеет злиться. Иса рассказывал, что по ночам он залезает в чужие дворы и, мыча, разговаривает с собаками. Боясь федералов, а больше себя или себе же подобных, многие правоверные стали держать подлых тварей. Цепные псы узнают его, но, подчиняясь инстинкту ошейника, часто кусают, а он не обижается, терпит и мычит, и ведет с ними продолжительные беседы. И еще у него есть одна страсть, и поэтому он здесь — он тренирует собак. Отбирая, как правило, сообразительных дворняг и вступая, если это необходимо, в понятный только ему одному конфликт с хозяевами. Та небольшая доля сознания, оставленная ему природой или богом, сконцентрировалась вокруг этой страсти и желании поесть. Мамука сам видел и слышал, как его родственники, выгоняя баранов, кричали на нечистых языком Исмаила, то есть громко мычали. Как ни странно, собаки их слушались.

Две из них, явно не волкодавы, к счастью для себя и для людей молчаливые, ведут их сейчас по следу резвого русского, верно и упорно. А рядом с ними безмозглый и поэтому счастливый Исмаил, а за ним Аслан, а за Асланом Иса. Чуть отстал от них Хамид, какой-то там родственник Исмаила, у него винтовка с оптикой. Следом топает Расул, тупо таскающий на себе и за собой свой пулемет, а позади всех Мамука. Впереди тройка — собачник, Аслан и чуть позади Иса, а они немного подотстали — зачем светиться в стандарте прицела. Рискует Аслан, и Иса, и полукруглый Исмаил, это их дело, а им, заметив русского, нужно быстро выстрелить в него, ответить на встречный выстрел, но тогда тройка впереди станет двойкой.

К ночи они почти нагнали его. Он, наверное, спортсмен и поэтому показательно туп — пройдя вдоль реки, он почему-то ушел от русла в горы, незнакомые для него, тем самым подарив надежду преследователям. Но Аслану показалось в темноте, что вдали блеснул подсветкой желтый глаз прицела. Просто привиделось. Правда, занервничали собаки, замычал Исмаил, как будто вместе с ними осознавая опасность, и они остановились — ждать рассвета. Мамука вспомнил, что пару месяцев назад, возвращаясь в таких же вот горах — они тогда переправляли двух почти механических эстонок, он рассматривал в толстой трубе прибора ночного видения далекий костер. Куда он денется, да и вряд ли рискнет на ночное движение, боясь потерять ориентиры. Он просто не выберется тогда, но все же упорно уходит от них, и в его действиях читается какой-то умысел. Но и они не отстают. А как только стемнело, сразу же свалился Исмаил, к нему тут же прижались собаки, да и Аслану темнота и усталость, кажется, вернули часть разума.

С рассветом, в сереющей туманом темноте они двинулись дальше — отдохнувшие собаки, не виляя хвостами, потащили за собой и наверх. Взять бы у Расула пулемет и выпустить бы по коробке в каждую!

А где-то с час назад русский выстрелил по ним, но не попал. Медленная пуля шлепнулась совсем рядом, а Хамид тут же воткнул ствол своей винтовки в склон, еще не умерший эхом выстрела, ожидая новой вспышки, блика, звука. Но второго выстрела не прозвучало — потому что далеко. А возможно он хорошо рассмотрел их и просто дал понять, с кем они имеют дело. Как длиннорукий боксер, он держит их на безопасном для себя расстоянии, не давая даже повода для ближнего боя. После выстрела он ушел к вершинам, стремясь оторваться и вытащить их на открытое место, что разумно. По выстрелу и по тому, как он безостановочно и спокойно уходит от них, еще вчера они поняли, что это не недокормленный солдатик-срочник и не старый офицер-вояка, а скорее всего спортсмен или очень выносливый и весьма уравновешенный человек — чего только не узнаешь о человеке, разглядывая его в прицел или когда он смотрит сквозь прицел на тебя!

Деревья измельчали, маленькие острые листья напомнили о далеких вершинах. Скоро они выйдут на безлесный склон — и русский увидит их. Сумеют ли они заметить его? А он заприметил их издалека и, по-видимому, это предупредительный выстрел. Так что пора разделяться.

Алексей держался зеленки, сколько мог, но забрался слишком высоко. Оставив позади корявые ветки и почти "заполярные" листья, впереди вдруг открылось ломаное пространство каменных волн — угловатые валуны пузырями гранита торчат из тонкого слоя земли и серых россыпей. Подъем стал крутоват, вот все и переменилось.

Приостановившись на пару медленных шагов и посмотрев по сторонам, как будто он собирался перейти дорогу, и машинально оглянувшись, прекрасно сознавая, что никого не увидит за спиной, он шагнул в ждущее его пространство. Много воздуха, он наполняет легкие и холодит своим движением. Он не такой как в лесу, внизу, и почему-то вспомнилось — Лена, шагнувшая в теплое, но освежающее море с волнолома. Осторожность, море, Лена, намокший узел ее волос, а позади пыхтят грязные и потные, как, впрочем, и он сам, упрямые чечены, а далеко впереди белеют в утреннем, еще не набравшем синевы небе снежные вершины. Их уже видно, вот они и белеют. Где-то там за ними Грузия, но ему туда не надо, а надо уйти подальше по склону в валуны и встретить странных в своей настойчивости пыхтящих.

Тяжело в горах, хоть он и спортсмен, почти сайгак. Он пытался немного покемарить ночью, но ничего не получилось — ночной лес шумит в сто раз сильнее города, только звуки другие. Настороженный слух не дал заснуть. У моста он пробыл недолго, понимая, что к нему спешат из поселка. Решил не испытывать судьбу еще раз — ведь ему повезло, что у моста не было охранения — видимо засада и была этой охраной, и пошел вверх по руслу реки.

Но потом он все же ушел в горы, опасаясь новой засады или простого столкновения, и параллельного, по правому берегу, преследования. Лес, он для него чужой, а для них свой, и он подумал, что чем дальше от реки, тем целее будет. Сыграть на противоходе — кажется, так это называется в футболе.

А он засек их вчера. Как в театральный бинокль, в прицел разглядывая лес позади себя, он вдруг заметил мелькнувшую тень. Показалось? Но выходит, что тень шла точно по его следу, и непонятно, она одна или их несколько. Но то, что там кто-то есть, это точно, и что этот кто-то двигается по его маршруту. Он прибавил хода, полез вверх, надеясь вывести преследователей на открытое место, но чуть не заблудился сам, а вскоре зашло Солнце и опустилась быстрая горная ночь. Может быть у них собака? Но для этого она должна быть обучена. Ясно одно — тень оказалась там не случайно, и он несколько раз менял место.

С рассветом он снова полез вверх и проверил догадку — пересек небольшую поляну, а затем подождал, наблюдая сверху. Из-за деревьев показался человек и две небольшие, насколько можно было разобрать, шавки. Далеко, да и поляна слишком мала — остальные обойдут ее, и все. Но он все равно выстрелил по чужой здесь, в пустынных горах, фигурке. Обозначил свое присутствие. Не попал — человек упал сам, среагировав не на пулю, а на звук выстрела. Наверное, все из-за того старика, которого немного жаль, и жаль то, что не осталось гранат — можно было бы сообразить растяжку.

Но это было час назад, а сейчас, быстро поднимаясь по голому склону, он чувствует, как высокий и прохладный воздух толкает его в уже не раз взмокшую и высохшую спину, не позволяя забыть об опасности. На границе леса вспомнив тепло и Лену, он почти споткнулся о бардачную мысль — а не высчитают ли с него за брошенный бронежилет? Просто воздух холодит незащищенную спину — в горах даже потеешь по другому, как будто у тебя грипп.

Утреннее солнце уже начало пригревать, или это только кажется ему? Ночь не была холодной, и они не замерзли, даже спали, а рассвет принес прохладу и на ощупь теплые туманы. Аслан тоже немного поспал, и это удивило его. Это усталость, а едва он смог различить фигуры лежащих, то тут же разбудил их, и они возобновили преследование. Русский догадался, что они идут по его следу, час назад попытался попасть в Исмаила, и хорошо, что дурак ничего не понял, хотя испугался и упал. Стреляли издалека, ветер снес пулю, и она шлепнулась между ними, оставшимися под защитой уже жидких деревьев. Что стоило ему подпустить их ближе? Но вот они вышли на голый склон, и русский здесь бог — но и теперь Аслан не захотел сдаться. Правда, причем здесь Мамука и Расул, или хотя бы этот полоумный? Они без вопросов пошли вместе с братьями, не очень-то веря, что удастся найти русского, тем более догнать. Он и сам не верил, но им помог Исмаил, и теперь Аслан идет за ним и за его собаками, слышит его сопение и ждет выстрела из тишины горного склона. Мычит Исмаил, но тише, чем обычно — видимо тревога передалась ему через собак, а русскому виден весь склон и они на нем. Странно, что он не выстрелил до сих пор. Они разбились на двойки, еще в лесу, и Аслан не переговаривается, понимая, что играют они по правилам русского и что, скорее всего, он или Исмаил наткнется на его точную пулю. Пригревает, но как он может чувствовать это? Пока может.

Примерно в километре от себя Алексей увидел две движущиеся точки. Двое идут точно по его следу, повторяя вынужденные зигзаги, но внимательные линзы прицела не объяснили их безрассудства. Они разделились, это ясно, иначе появились бы раньше, но он ожидал от них таких стандартных действий. Движение выдало еще одного — позади и в стороне еще одна маленькая козявка решила испытать, правда, в меньшей степени, свою судьбу. Конечно их больше, чем трое — остальные пытаются обойти его, но движения пока не видно. Их выдадут выстрелы — реакция на его выстрелы по тем двоим. А стрелять придется — он вышел к началу плоской вершины сопки, остановился как бы на ее плече, и если ему придется уходить, то выше могут оказаться уже они. Значит их не должно быть, вернее — стать. Он уверен, что его не успели обойти — слишком быстро он шел и слишком мало времени было у них для этого. Прекрасный обзор, а они, возможно, даже не увидят его, а те двое обречены — время ровняет старые горы, и он специально прошел по голому склону, так что через сотню метров им негде будет спрятаться. Собаки, они привели их сюда, они же их и погубят. Он где-то читал, что сильный воин Чингисхана, привыкший к мясу и походам, натягивал тетиву лука до уха, выигрывая у врагов послабее, натягивающих только до глаза. Пять трудных сантиметров давали преимущество в два десятка шагов и делали его недосягаемым для стрел противника, предоставляя возможность убивать с безопасного расстояния. Что-то похожее происходит и сейчас. У него карие глаза — возможно, он потомок кочевников? Вряд ли — фамилия точно не восточная, но жестокая. Да и братья по спорту называют его "А-Ка" — за быстроту стрельбы.

Девятьсот, чуть меньше. Пора? Они открыты и беззащитны против него, но открыты и для ветра — поднимаясь, он старался запомнить направление. Но в горах ветер хитрый и часто проделывает с пулей разные выкрутасы. Вот и сейчас он нервно гудит в левом ухе, а фигура первого аккуратно наткнулась на стрелочку прицела. Восемьсот, чуть больше.

Звук полностью еще не прошел сквозь него, а он уже упал на землю. Аслан ждал выстрела, знал почти наверняка, что все произойдет именно здесь — уж очень удобное место, никуда не денешься. Стрелял бы так Мусса, как этот русский, и ничего бы не было. Взгляд уперся в грязные ботинки Исмаила — тот пригнулся, присел, понял, однако не испугался громкого, но далекого, и от этого не такого страшного звука, и сверху вниз, со святым удивлением идиота уставился на вдруг упавшего Аслана. Едва слышно тявкнули шавки, а он, не забывая, вспомнил ту короткую секунду, между теми двумя, вчерашними выстрелами.

Второй выстрел грохнул проще, но страшнее. Как водится, звук запоздал вслед за пулей, Исмаил дернулся назад и вниз, и всей тяжестью мгновенно избавленного от жизни человека упал на голову Аслана, вдавливая его в землю. Придавил руку и автомат, а Аслан левой уперся в тело, пытаясь освободиться и еще не чувствуя ваты мертвых мышц. Сверху снова грохнуло, а под рукой дернулось — вторая пуля сказала в Исмаиле "гм", а он вжался в землю под защитой доброго и уже мертвого идиота. Отец, а вот теперь и Исмаил, они из несогласных, но ожидание следующего выстрела железным колесом раздавило мысль — ему нельзя вставать и даже шевелиться. Сзади, сбоку мощно затарахтел пулемет Расула. Зря. Он не попадет с такого расстояния, подставляется сам, но, возможно, заставит русского пригнуться. Заметив снайпера, он бьет на его выстрелы, показывая или подсказывая идущим справа и слева. Им легче, там россыпи камней, углы гранита торчат из земли как обелиски на заброшенном кладбище. Неплохое сравнение, а его и Исмаила русский вывел чуть ли не на футбольный газон.

Дальняя букашка спряталась в камни, и из нее брызнули пули, но Алексей не обратил на это особого внимания, только подумал, что, скорее всего это его вчерашний знакомый пулемет. Больше беспокоили другие участники высокогорного марафона, невидимые и поэтому опасные. Однако финиш: они расползлись по россыпям серых камней, и их нужно обнаружить. А насчет ветра он оказался прав — кажется, он смазал первым выстрелом, зато следующие две пули легли точно в цель, и рисковая парочка теперь валяется на земле, а вокруг суетятся собаки. Мелкие, в них будет трудно попасть.

Замолчал пулемет? Ветер лезет в левое ухо, а в правое из чуть гудящего безмолвия попросились новые звуки, и Алексей сразу же забыл о пулемете, двух убитых чудаках, собаках и опасном движении в скальных обломках, и быстро обернулся на едва слышный звук.

Вертолеты! Четыре точки, держась подальше от лесистых кромок, все же приближаются, увеличиваются — еще немного и уже видно, как винты рубят воздух.

Бросив вчера бронежилет, он кроме гранат оставил себе две ракеты и "дым", на всякий пожарный случай, и вот сейчас этот самый случай молотит лопастями, пролетая над и в стороне от жестокой и какой-то рутинной разборки, невидимой с высоты полета и неслышимой в тяжелом шуме. Их друг — ларингофон, а Алексей, не задумываясь, выдернул длинную веревку из короткого "дыма" и бросил его на пару метров в сторону, по ветру, чтобы не мешал, и тут же выпустил ракету. Зеленый огонь бордо пересек курс вертолетов, а ветер, толкая и пиная оранжевую гадость, потащил ее за собой, растрепывая в дороге. Не может быть, чтоб его не заметили! Обратят ли внимание — вот в чем вопрос. Быть ему или не быть — какое им до этого дело?

Так вот почему замолчал пулемет — он вытащил их на открытое место, и теперь, не все заметные с его горизонтали, с вертолетной вертикали они видны как на ладони. Алексей увидел, как дальняя точка, пулеметчик, бежит по голому склону вниз, в деревья. Волнуется! Это и понятно и смешно — неужели он надеется успеть?

Сломался строй, двойка "МИ-8" пошла на круг, а двойка жуткого вида "МИ-24", "крокодилы", один из них, с упрямым наклоном попер прямо на него, на оранжевый дым. Алексей выпустил вторую, красную ракету, в сторону зеленки и бегущего пулемета, и уставился на надвигающийся вертолет. Еще один стал заходить на боевой курс, а значит снова на него. Выходит, он — их боевой курс?! Солнце бликует на прозрачных сферах, а внутри два светлых пятна — шлемы летчика и стрелка. Сладкая парочка, один над другим, а внизу железная бородавка с торчащей из нее авиационной пушкой. И торчит она прямо в него.

Сами собой дернулись ноги, подбросив сначала задницу, как водится острее чувствующую смерть, затем пустой, но свой, родной живот, за ним грудь, плечи, голову. Как четко слышен свист турбин! Из бородавки блеснуло пламя, а он уже бежал навстречу, глупо размахивая руками и понимая, что если они не промажут, то ранен он точно не будет.

До деревьев метров полтораста. Там тень и спасение, но не от солнца. Ровный склон помогает работе ног, но сзади надвигается шум низких винтов и готовая к действию пила скорострельной пушки. Когда Расул увидел, что вертолеты поворачивают на оранжевый дым, то понял, что все, что шевелится или не похоже на камень, будет убито. Он шел позади всех, и близкие деревья — две минуты быстрого бега, сыграли злую шутку — он бросил пулемет, ленты — всего-то пару движений, и бросился к спасительной кромке по ровному, удобному для бега склону. Высоко, но трава примята ветром, а ноги забыли усталость вчерашнего дня, зелень деревьев дергается на каждом шаге, и их еще не меньше сотни — двадцать, пятнадцать секунд, которых нет.

Впереди, в темнеющей, уже близкой листве он заметил черную тень. Пятно, кляксу из темной мути, а он бежит прямо в это пятно, надеясь укрыться в нем, и видит, чувствует, что пятно тоже смотрит на него.

— Оглянись, — ясно и отчетливо услышал он спокойный голос тени, скучный и нездешний.

Оглянуться? Зачем? А с вертолета кляксу тоже видно?

Сзади радостной змеей зашипела пушка, что-то сильно ударило в спину и разбрызгало грудь, нога сломалась в колене, а черные зрачки и такие же черные веки смотрящей в упор тени разом закрыли свет. Темно… но должен же он когда-нибудь упасть?

Придавив плотным воздушным столбом и блеснув незащищенным пузом, вертолет прошел над ним бронированным носорогом. Алексей обернулся и увидел, как от попаданий дернулись две положенные им фигурки, а далекого и вроде бы уже родного пулеметчика, как клопа, разве что не размазало по земле. Конвейер смерти: сделав дело, вертолет резко отвернул, а на Алексея уже начал заходить другой, рассматривая и прикидывая в своих железных мозгах — на каком обороте открыть огонь?

Взгляд уперся в новые блики и новые шлемы, а мысли, не оформившись словесно, выдали подсказку — снова дернулись ноги и пузо, пуговицы чудом остались на месте, куртка отлетела в сторону, зебра тельника чиркнула по щетине подбородка и промелькнула в глазах, черно-белые полосы быстро покрыли весь ствол и зацепились за мушку. Флаг! Полосатая тельняшка для того и предназначена, чтобы издалека видеть человека в воде. Горы не море, но спасение утопающих…

Мелькнуло брюхо, заработала пушка, и Алексей понял, что густой поток горячего железа разрывает сейчас тела невидимых ему преследователей. Боезапас большой, а жизнь одна, так зачем же экономить?

Второй отстрелялся и ушел на круг — зависать опасно, а к Алексею, уперев, правда, в него свой пулемет, быстро подобрался "МИ-8". Алексей бодро замахал полосатым флагом, и вертолет, выбрав ровное место, тяжело завис и коснулся колесами земли. Он схватил куртку, сбрую и бросился к вертолету — колеса лишь примяли траву и не собираются оставаться здесь долго.

Свистящие винты заставили пригнуться, открылся люк, и из него выглянула голова и, конечно же, ствол. Подбежав, Алексей забросил внутрь завернутую в тельник и куртку винтовку, а рука — рука ангела, та, которая свободна от ствола, втащила его внутрь. Люк лязгнул — неслышно в шуме винтов, качнулась палуба, и — Алексей почувствовал это голым животом, невидимая земля ушла вниз.

— Ты кто? — прокричали веселые глаза ангела и досланный в канал ствола патрон.

— Морпех! — честно и по возможности также весело попытался ответить Алексей. — А ты кто?

— Стюардесса! Ты один?

— Да!

Вибрирует палуба, визжат турбины, шумят винты, а он чувствует это всем телом и очень этому рад.

— А не пристегнуть ли тебя ремнями?

— Безопасности? А ты не летчик!

— Летим!

* * *

15.

"…там приказал он садовникам вскрыть еще засыпанный землею, еще девственный кувшин никем еще не возмущенного вина и, по снятии деревянным ковшом пены и заплесневелой накипи, первый погрузил и за наше здоровье выпил полную серебряную азарпешу. Когда все мы поочередно стали подносить к губам эту круговую грузинскую чашу, оказалось, что Хвилькин исчез из сада. Понял я…"

Я.П.Полонский. Проза.

— Разрешите?

— А, беспризорник? Заходи.

Маленький курортный аэродромчик, раньше он принимал кукурузники и летающие автобусы — поршневые "АНы", теперь отдан военным. Аэропорт, похожее на гибрид автостанции и большого киоска здание закрыто, окна-витрины моет лишь дождь, а внутри хлам из выцветшей бумаги и пыльные пластмассовые кресла. Кроме вертолетов, военное присутствие обозначено несколькими кунгами, антенны-штыри, антенны-рамки, растяжки, еще какие-то непонятные фигуры, пара больших палаток и прямоугольная куча зеленых ящиков под маскировочной сеткой. На ней пыль, и над всем этим светит солнце. В равной степени оно освещает неблизкие, но видимые горы, и близкое, но невидимое море, и весь этот небольшой, с гражданских времен огороженный сеткой забора мир, сейчас цвета хаки и загорелых технических спин. Есть и часовой, и его тоже освещает солнце. Жарко.

— Есть дело, товарищ майор.

— Да?

— Да.

Толстый майор, начальник машин, антенн и палаток. Ему жарко, шея мокрой складкой пытается наступить на расстегнутый воротник. Короткие рукава форменной рубашки, повседневной, а не пятнистой, глаженые брюки и непобедимая звезда между двумя голубыми просветами говорят — я сам себе штаб. Он как раз в штабном кунге — здесь почти нет аппаратуры, но есть сейф.

— Вылет завтра, в двенадцать?

— Да. Смотри — как отмылся, на человека стал похож.

— Я бы сбежал до утра?

— О!..

Грозные "МИ-24" придали серьезности аэродрому и короткой взлетной полосе, техники коптят себе спины рядом с машинами. Но экипажи радуются солнцу и как подарку — свалившемуся к их ногам морю, и ждут Алексея у "УАЗика", предоставленного им щедрым комендантом. "Таблетка" развозит начальство, обеды, обслугу и караул, но сейчас она отдана гостям. Им завтра назад, и море для них и в самом деле подарок. Гости не промах и уже узнали — где? Вылет в двенадцать, и это разумная техника безопасности.

— Уже?! Когда успел? — продолжил удивляться его наглости майор.

— Здесь недалеко газовый пансионат. Может, знаете?

— Здесь их много, нарьянмарцев. Ну и что?

— Там моя знакомая работает, почти жена.

— Ну и что? — уже после паузы сомнения и интереса повторил мягкий на ощупь потомок Семибаба.

"МИ-24-е" как-то не смотрятся в середине южного благополучия, на фоне сине-белой аэрофлотовской краски и совсем нестрашных "МИ-8ых". Завтра они повезут то ли начальство, то ли очередную комиссию, что, в общем-то, все равно. Экипажам повезло — возможность окунуться в море и выпить домашнего, на продажу вина, а еще есть варианты… хотя нет — вариантов не будет, потому что свобода ограничена временем, "УАЗиком", друг другом и вечером в аэродромовской палатке.

— Я к тому, что на трассе автобусов полно, а ехать чуть больше часа. Ну, может быть, чуть меньше двух.

— Да ты что? Ты же душман, тебя фээсбешникам сдать нужно.

— Вот завтра и сдадите.

Пауза сомнения, главное — чтобы она не превратилась в минуту несогласия.

— Послушай, а что ты от меня хочешь? Нужно бежать — беги, твои тебя прикроют.

— Можно и так. А вдруг я наткнусь на бдительность? Вихрь там или антитеррор, или еще что-нибудь в этом роде? Дорога одна, а у меня удостоверение, значит — немец переодетый. Знаете ведь как — бей своих, чтобы чужие боялись.

— Я паспортами не торгую.

— У вас командировочных полный сейф, с печатями. Я видел у шофера.

— И?

— Пошлите меня в командировку, до завтра, до десяти утра. А, господин отважный комендант?

Пауза, несогласие, сомнение, чувство близкой и бескорыстной авантюры, вполне понятной, но формально наказуемой.

— Послушай, старшина, ты когда к вертолету бежал, головой о лопасть не задел?

— Нет, сегодня мне повезло. А завтра? Повезет ли мне завтра? Поэтому…извольте быть героем, товарищ майор!

Сбежав с круглых плеч, в глазах толстяка блеснули оловянные звезды, дернулся взгляд — с Алексея на сейф, с сейфа на Алексея.

— До девяти.

— Тридцати.

* * *

Скоропомощный "УАЗик" в сигаретном дыму, синяя муть медленно оседает и растворяется в ленивой жаре и проверенных медициной экипажных легких. От корпуса машины пахнуло горячей резиной и бензином — после чистейшего, но иногда трудно совместимого с жизнью воздуха высоких гор цивилизация лезет в нос чуть ли не с криком. Терпимая усталость, но чем ближе к уровню моря, тем сильнее она дает о себе знать.

— Ну что?

— Порядок, — помахал командировочным Алексей, — команданте дал добро.

Отважный майор, обладатель сидящей лихости, позвонил сначала в справочное, а затем и в сам газовый оазис, демонстративно поддавшись разумной осторожности.

— А вдруг она уехала? Промотаешься зря.

— Я понимаю.

Но она не уехала — так сказала трубка, и, вздыхая, заполнив аккуратным почерком охранную грамоту, толстяк протянул ее Алексею.

— Там телефон на обороте. Ты же не хочешь мне неприятностей?

— Сделаю все, что смогу.

— Ну, что ты сможешь, я не сомневаюсь, — запирая сейф и слюнявя кругляшек печати, напоследок всем животом вздохнул майор, — иначе, зачем же ехать?

Вздрогнула труппа товарищей, все как-то расселись по горячим сидениям, и водила лихо, насколько возможно, дернул с места. В лучах солнца качнулась пыль, они выехали из ворот, а затем и за шлагбаум, и быстро покатили по дороге. Вскоре замелькали домики и загорелые, нереальные в своей расслабленности люди. "УАЗик" пересек трассу и остановился у автобусной остановки, а водила, который и присоветовал насчет командировочного, не открывая дверцы — зачем, и так все стекла опущены, указал на пару притаившихся в тени деревьев "Жигулят".

— Тщь прапорщик, если что — вон извозчики.

— Спасибо, — поблагодарил Алексей, спрыгнув на горячий, вонючий, но такой мирный асфальт.

— А вино где? — сквозь работу двигателя кольнул в спину резонный авиавопрос.

— Дальше, — ответил довольный службой и жизнью водила. Хрюкнуло сцепление, и машина поехала к морю и к "дальше", оставляя Алексея на съедение шляпам, бейсболкам, светлым шортам и темным очкам. Прячась больше в загаре, чем в одежде, люди ждут автобуса, и он почувствовал себя несколько неловко среди праздных солнцепоклонников, стыдясь своей непонятной и неуместной, бывалой формы. Он центр дисгармонии, оппозиция вальяжности, а тяжелые ботинки — прямая угроза для открытых сандалий. Он будет осторожен.

А мимо катят разноцветные машины, а в них разноцветные люди. Мужчины маются в жаре, а женщины играют в ленивое равнодушие, однако именно эта игра и притягивает взгляд. Жизнь идет, не слушаются дети, однако статика усталости и запах войны, той, что лениво идет почти по соседству, пробивается даже сквозь вонь асфальта, да и голоса людей и шум машин — тоже как бы сквозь, или вскользь. Это просто усталость, он много бегал и не спал, это понятно, но все же как-то нереально. Летчики — им надоел спирт и они жаждут вина, майор, понимающий, что слово "комендант" звучит выгодно, хотя и не гордо, самодовольный водила в "таблетке"… они, безусловно, настоящие, но эти, незащищенные камуфляжем человеческие пятна? Но вот и автобус, пускай нереальный, он громко пыхтит, а пятна вновь превратились в людей и двинулись к раскрашенному рекламой боку и солидно охнувшей двери.

Мягкое сидение, продавленное бессчетным количеством задниц и удобная спинка железной хваткой комфорта сдавили тело, крепко прижав затылок к не очень чистому подголовнику, а иностранные рессоры качнули приятным расизмом. Заснуть? Но узкие лезвия солнечных лучей, проникая сквозь синтетику занавесей, подслушивают слова и сканируют молчание. Дневной автобус, еще не прожитый день, мягкое движение и ровный голос уверенного в себе и своих лошадиных силах мотора, застывшее в прибое море за стеклом, потоком бегущий навстречу, срезанный дорогой склон все же катнули пробный шар раздумий.

Соседка Алексея, оторвавшись от нелюбопытного прозрачностью окна, сморщила нос и покосилась на него.

— Это запах пороха. Есть жженый сахар, так это жженый порох.

— Вот как?

— Вот так, долго выветривается. Потерпите, ведь привыкают жены к перегару мужей? — вдруг, а может и не вдруг, но не без улыбки съязвил он. — Или наоборот, мужья к перекурам жен? Дело вкуса, не правда ли? Но вы не волнуйтесь, я скоро выйду.

— А я и не волнуюсь.

Выстрелив уничижительно-кумулятивным взглядом и не догадываясь, что взгляд ее именно так и называется, соседка больше не беспокоила его.

А за окном мелькание деревьев и домов, море расплавленным леденцом затопило горизонт — прекрасный мир йода, соли и вечерней халтуры шашлыков, но странно — его совершенно не волнует и не беспокоит так счастливо и случайно закончившееся сегодняшним утром бегогорное приключение, есть только внимание, вернее любопытство к огромным и прозрачным автобусным окнам. А кому и в кого стрелять по эту сторону гор? Соседка уже забыла о его существовании и поэтому не опасна. Разве что кусающие друг друга мафиози — но и они не враги себе здесь, на этих торгующих морем и солнцем склонах. Но все же заноза невнятной тревоги — как он мог потерять? Наверное, когда срывал с себя куртку — времени было в обрез. Скорее всего, вихри вертолетных винтов сделали свое дело, в любом случае он жив, а автобус несет его — куда? Лена… интересно, необычно, странно, но глядя на ее фото, он ловил себя на мысли, что он о ней не думал. А как можно, вспоминая и думая — не думать?

Оп! Он клюнул носом — коварная усталость все-таки договорилась с мягким сидением, а это лучше самокопаний. Склоны и дорога, как перевернутые чашки, как сбежавшие на скатерть капли, и калейдоскоп поселков — смесь русских, греческих и, наверное, абхазских названий мелькают на частых и от этого скучных знаках. Указатели подсказывают хозяину рулевого колеса и жизней пассажиров направление взгляда и необходимость важных торможений, а Алексею они напомнили слова юной любительницы препарированных абрикос: "Я люблю смотреть вслед уходящему мужчине, но только чтобы он не оборачивался". Словесные позы начала жизни, и интересно, а что она представляет из себя сейчас? Металлизированная сетчатка глаз, хрусталики из голубоватого стекла — как в триплексе, с бегающей шкалой в зрачке — для точного определения расстояния до врагов и до друзей, плюс детская улыбка. И поцелуй — все равно, что кубик Рубика кусать. С чего это он вдруг вспомнил ее? Ах да, он боится первого взгляда Лены — неожиданный и этим верный тест на металлогеничность. Абракадаброй татарских звуков и русских букв мелькнуло очередное название — во всем виноват автобус и долгое движение, и то, что он не умеет уходить, не оборачиваясь.

Черным юмором улыбнулась вкрадчивая мысль — хорошо, что он успел обернуться на звук вертолетов. А усталость и сонливость не справились с ожиданием встречи, не смогли, и глаза, как забытая и не выключенная днем лампочка не закрылись, грея веки ненужным вниманием к смене дорожных картин. Сжимаясь, упругое перед событием время все же истекло, и где-то часа через два за широкими автобусными окнами Алексей увидел знакомые брезентовые дюны и белый минарет туалета. Скоро! Проводив палатки взглядом и улыбнувшись морщившей нос попутчице, от возможной болтовни которой он так бесцеремонно избавился, Алексей направился к выходу. Дрожит пол, как палуба в сегодняшнем вертолете, кресла мягкими боками помогают бороться с качкой, а из-за зеленого бугра соснового бора вынырнуло и выросло белое здание пансионата, блеснув на солнце тонированными стеклами — райскими пайками в нарезку. Пора.

Большой автобус мягко и плавно замедлил свой бег, инерция увлекла тело вперед, изогнутые трубы открыли двери, и выходя, Алексею стало немного стыдно за то, что сильные механизмы сработали только для него одного. Ворота пансионата — больше декоративное, чем охранное железо, открыты, а за спиной заурчал двигатель, и серьезные колеса лениво, но быстро утащили автобус прочь. Шаг: сиротская трава горного склона, дрожащая палуба вертолета, мягкий аэродромный комендант, горячее сидение "таблетки", удобство экспресса, лейбы солнцезащитных окуляров — день меняет слайды.

Высокие деревья ловят солнце, тень, а стриженые парапеты из лавра остаются запахом на пальцах. Поворот аллеи — и сытой ящерицей мелькнула "БМВ". Белые стены пансионата, асфальт дорожек, стеклянные двери, лестницы падают к морю вниз, непогнутые перила, темные стекла очков бликуют на солнце, сохраняя тайну взглядов и непрозрачность глаз. Широкая лестница из настоящего, светлого, некладбищенского мрамора повела его по своим ступеням, между стилизованными, штампованными, а не коваными фонарями к дверям из толстого и прохладного стекла — современным, большим и медлительным. Медлительность — хитрая буржуйская система, симпатичная механика, сохраняя внутреннюю прохладу, неспешно закрыла их за вошедшим, и Алексей оказался в холле, на зеленой синтетике ковра. Цвет, вероятно, должен усиливать впечатление лета замерзшему буровику? "ГАЗ" — он прочел это слово у входа, на табличке, сделанной из того же мрамора, что и ступени. Охранник в кресле и в тени из пластмассовых листьев окучил глаза о его форму и напрягся, но скорее мозгом, чем телом, что, видимо, тяжелее вдвойне. А Алексей подошел к полированной стойке.

— Здравствуйте.

— Добрый день.

Бледное, и поэтому наверняка местное создание высунулось из расчесанных завитушек волос и белой блузки, в одно мгновение измерив женскими лекалами Алексея, его пятнашку, несвежесть полос тельняшки, неуместную невальяжность и усталость лица. Учись, охранник!

— Интересно, а кто сейчас отдыхает в санатории по имени Газ? Неужели только газовики и нефтяники?

— А вы хотите у нас остановиться?

Тест на опасность дал отрицательный результат. Опасности нет, и она улыбнулась ему, как странному, но нестрашному прохожему. Молодец! Что она делает здесь, под пронумерованными сотами ключей? Ей нужно в сыщики или в комиссары.

— Может быть, но только до утра. Да и то если вы выдадите мне один секрет.

— Только один?

Кажется, ей хочется поболтать с прохожим, на других не похожим, проговорить стандартные вопросы и услышать, возможно, нестандартные ответы. А что же делает охранник? Вероятно, пытается учинить пытливым взглядом визуальный обыск в зоне возможных геморройных опасностей?

— Меня интересует группа здоровья. Такой ужас в вашем пансионате есть?

— Есть, такой ужас у нас есть.

Она промедлила лишь мгновение, вычислила направление ветра в начале секунды, а усмехнулась в конце. Молодец номер два — не место красит человека, это абсолютно и неисключаемо.

— И вы готовы ответить на незаданный вопрос?

Он почти влюбился в нее.

— Она должна быть сейчас в спортзале. Это на пляже.

Молодец номер три — она даже лучше мягкого военно-воздушного коменданта. Ему сегодня, бесспорно, везет на понятливых.

— В спортзале?

— Это по дороге вниз, такое одноэтажное здание, на стойках.

— На стойках?

— На сваях, — быстро поправилась она, — вы сразу же поймете.

— Спасибо, я восхищаюсь вами.

— Пожалуйста, — согласилась с восхищением она.

Алексей взялся за теплые ручки прохладных на вид дверей, чувствуя спиной все понимающий взгляд. А что же охранник, пассивный вахрух? Он так и не вылез из тени.

Белый, в серых прожилках мраморный сервелат повел его к морю, и отбарабанив положенное количество ступеней, Алексей оказался на вытянувшейся длинной лоджией набережной. Пустынной сейчас — большинство поголовья козыряющего мрамором пансионата сосредоточилось на пляже. Узкая набережная нависла над ним, а невысокое и одностильное с фонарями ограждение усиливает впечатление балкона. Обнаружился и спортзал — Алексей спустился прямо к нему. Сооружение, великодушно названное зданием, плоской крышей врезалось в набережную в самой ее середине, а узкие лесенки огибают стены из металлической сетки и ведут прямо на пляж. Стены прозрачны — сетка без труда пропускает взгляд и воздух. Вероятно, это бывший загон для лежанок и матрасов, совпрокат, но сейчас внутри вполне прилично желтеют тренажеры, и они не пусты. Дурманящая лень по одному или группами все же выдавливает тела с просторного и залитого солнцем пляжа и неспешно гонит их в сравнительно прохладную тень, к теплому, нарезанному килограммами металлу. Тела жмут, тянут, прогибают перекладину, медлительность знатоков накладывается на конвульсии случайных.

Волнение — она где-то здесь, рядом.

Прогретые солнцем ступени узкой лестницы впечены в асфальт, и вырастая прямо из него, уводят вниз, врезаясь и врываясь в горячую гальку пляжа…

Широкий и длинный трап ярусами и поворотами змеится вверх, не касаясь промерзшими снегом и льдом ступенями белого склона…

Теплые каменные углы сглажены миллионами шагов, медленными взрослых и быстрыми детей, в мягкой обувке и без. Покатость ступеней и округлость пляжных камней неотделимы от волн, не знающих острого льда…

По кромке деревянных ступеней, во всю длину набиты металлические уголки, чтобы зимний протектор имел точку опоры. Ближе к высоким перилам множество мехонизированных ног вытаптывают снег, рельсы для колясок почти засыпаны им…

После мраморного удобства по пляжным ступенькам спускаться довольно стремно. Фигура в плавках, увидев камуфляж, удивилась, приостановилась, но не посторонилась…

Зимние контуры: мужчины в менингитках и дамы в воротниках, спускаясь, хватаются за перила. Подниматься удобнее по центру, снег, следы…

Сквозь сетку видно все, и Алексей с ожиданием — в животе шевельнулся потревоженный "чужой", заглянул внутрь. Тренажеры, на них и рядом тела. Тел немного и в них солнечная лень, хотя есть и дурь энтузиастов. Сеточные стены, накладываясь, поплыли подвижной геометрией сухих ячеистых порывов…

Он почти поднялся, осталось с десяток ступеней. Не прячась, сквозь снежную сеть горят окна домов, а ниже и ближе — витрины магазинов. Скрипят шаги и случайные слова, автошум, но белая тишина отделена от звуков спокойным падением и ворует цвета у дальних прохожих…

Похоже, внутри ее нет, но сквозь ячейки Алексей, кажется, заметил светлое пятно волос, дальше, на террасе, у входа. Десяток неудобных ступенек, три быстрых шага, и он окажется на пляже, а стена не будет мешать взгляду движением своих ячеек…

Летающий снег ворует цвета и смягчает очертания, но он сразу же узнал ее фигуру, а с полушага походку и, ожидая увидеть ее, все же замялся, приостановился. По телу пробежала жаркая волна, как будто он поскользнулся, но не упал…

Уступая грубому нажиму военного ботинка, горячие камни, жалуясь, щелкнули круглыми боками — сквозь надежную подошву Алексей почувствовал их пассивное несогласие. Покрывала, матрасы, визжат в прибое дети — ветер, отпустив разбившуюся волну, доносит их крики и влажную свежесть. А на террасе она, а над террасой солнце…

Он приостановился, а затем прибавил шага, почти побежал, и снег стал падать в глаза. Не то, чтоб он сильно рванул, но все же, и показалось, что прохожие догадываются о причине его неуверенной прыти. Хитрецы, они не выдают себя, сосредоточились на ходьбе и снеге, но он заметил их быстрые, короткие, и как бы случайные взгляды…

Она привалилась к перилам, спиной к нему и к морю. Щелкают камни, их слушают нервы — рядом с ней бугай, производное тренажерного зала. Широкий, узкие места — локти и колени, руками в толстых мышцах он так же облокотился на перила. Он говорит ей что-то, он улыбается ей…

А побежал он по простой причине — она уже подошла к подъезду, взялась за ручку, еще мгновение — и тугая пружина хлопнула дверью…

Как лягушка реагирует на движение комара, так и мистер аппетит, заметив непривычное на фоне моря камуфляжное пятно, уставился на Алексея. Узел светлых волос…

А на крыльце тот же топтаный снег. Сопротивляясь, распятая, но сильная пружина сказала "чыыыз", а затем грохнула дверью за спиной и подзатыльником вытолкнула имя…

— Лена…

Еще лестница, теперь на террасу. Снизу вверх он увидел, как над темным плечом заскользил знакомый узел ее светлых волос, плотный и как бы небрежный. Тот самый узел из тяжелых, потому что крашенные, волос, над тем самым плечом…

А с белого снега в подъезде темно…

Она оборачивалась, а Алексей, поднимаясь, вдруг врезался в остановившееся время, как и тогда, на привокзальной площади, когда он впервые увидел ее. Поворот головы, шеи, плеч — как будто ветер с моря перелистывает страницы раскрытой книги, и на каждое мгновение их не меньше десяти…

Вздрогнули стены и два человека, слово взорвало воздух, рождая невидимые и сильные, наверное, магнитные вихри. Они развернули ее — в подъезде со снега темно, но он увидел или угадал, как танцующей юбкой взлетело ее легкое пальто. Она носит его зимой?! Оно ей идет…

Она оборачивалась, а Алексей поднимался, удивляясь, как долго может длиться обыкновенный, а для нее обыкновенно быстрый поворот головы. В дни июньского счастья, что подарили им солнце, море и случай, когда боевые топоры надежд и сомнений оказались закопаны в соленом песке, там им и место, они несколько раз ловили себя на том, что, быстро отвечая на случайный вопрос, разом произносили слово. Одно на двоих, удивляясь и радуясь совпадению и вызывая снисхождение у загорающих семей и вздрагивающую скрытым раздражением зависть у лишь голым югом соединенных пар. Вот и сейчас, застряв, как в стоп-кадре, в повороте ее головы, он уловил то приятное и любопытное единение мыслей, совпадение предположений. А за этим должно последовать — сразу же, без перерыва, взаимопроникновение взглядов и неотражение глаз…

Слова произносят выдыхая. Кажется, он не успел вдохнуть, а обломки букв и знаков, разваливаясь в ухабах воздушной волны, еще не пролетели сквозь мягкое от снега стекло, а он уже качнулся от прыгнувшей на него. Прыгнувшей точно — он только что вошел, а она уже поднялась, но пролет в девять темных ступеней не стал помехой. Ожидая паузы молчаливого упрека, холода равнодушия, но никак не взрыва он, слава богу, устоял, ответив на ее сильные объятия своей удивленной осторожностью. Стукнулись лбами — больно, но ерунда и привычно — у нее всегда множество шишек, и хорошо, что волосы длинные. Замерзший нос мазанул по щеке мокрым холодом, а он услышал или снова угадал, как ее губы шепнули… имя?

На выдохе.

* * *

Лена заметила, что взгляд Витюши зацепился за какую-то закорючку за ее спиной, там, где шумит море и кричат дети. А еще резкие и рваные крики чаек — белые и бело-серые птицы лениво и беспрерывно планируют вдоль лежбищ из людей, скользя по множеству тел равнодушием злых глаз. В первые дни казалось, что она никогда не сможет привыкнуть к шуму набегающих волн и к резким и противным, но таким желанным крикам, всякий раз задирая голову и провожая взглядом стремительную горластость. Но пара недель, а затем и пара месяцев, и теперь в их голосах ей чудится лишь запах выброшенной волною дохлой рыбы, мягкой и теплой. Нет, ей не надоело здесь, но хорошего понемножку — даже самое теплое море и самое жаркое солнце могут наскучить, стать обыденными. А чайки — по утрам они роются в помойках, пугая кошек и собак.

Витюша-туша. Выражение его глаз такое же, как и у чаек — бессмысленное скольжение, только злости нет. Сто с лишним килограммов прокаченных мышц позволяют ему быть спокойным и незлобным, а ежедневное однообразие жимов и тяг рождают в его голове круглые и такие же тяжелые, как и блины к любимой штанге, шутки. Он медленно произносит их, и кажется, что они тяжеловаты даже для него самого. Но он смеется, он парень не злой. В общем-то обидное рифмованное прозвище придумали друзья, но большинство работающих в пансионате так и называют его, правда, чаще за глаза. Он не обижается — зачем, и в сотый раз громыхнув железом, отдыхая и болтая с ней на террасе, привычно скользит взглядом по обыкновенному и неудивительному для жителя близкого к Туапсе поселка пляжу. Хотя часто его взгляд останавливается на женских фигурах, на обычной для моря, но примечательной для мужчин обнаженности. Он и за ней приударял. Вернее — пытался, видимо перепутав ее с четвертым подходом. Но хорошо, что он сейчас рядом — килограммы надутых мышц понижают активность мужских тазобедренных суставодвижений вокруг нее, в основном из числа отдыхающих в пансионате.

Она здесь уже больше двух месяцев, это если прибавить турбазу, то есть почти все лето, и неудивление морем перестало восприниматься как дикость. Комфортный пляж, но на носу сентябрь и скоро домой. Еще несколько дней — и все, но в эти последние дни к морю и жаркому, поднадоевшему солнцу вернулось очарование, ностальгия еще не пожелтевшего листа, и она снова стала прислушиваться к шуму волн и замечать четкие тени.

Но сейчас она к морю спиной. Что-то в шумной палитре пляжа привлекло внимание Витюши, его взгляд остановился ровно на медленный выдох — точно как при жиме. Это его качковская привычка, но ей показалось — застыл, прилип. Дрогнуло довольное спокойствие глаз, невольно и недолго, но в секунде мужского инстинкта она узнала знакомую озабоченность тазобедер.

И она обернулась. Но прежде не догадка и не предчувствие, а горячая искра зашипела в левом крае глаза, там, где сходятся веки, прожгла мочку уха и упала в левое плечо, на иголки рассыпаясь в руке и груди, и остывая, теплотой ушла в живот, и теми же иголками, уже почти холодными, осыпалась в ноги.

Удар! Окаменевшее время — гладкий пляжный булыжник, разлетелось на куски, рассыпалось песочной пылью, превратилось в воздух. А он убедил себя, что подготовился! Сломавший, а может, вернувший время взгляд рассек и этот воздух, плотность ожидания исчезла в полсекунды, исчезла и надуманность, и Алексей, кажется, почувствовал дуновение, холодок движения в узком пространстве между виском и ухом. Наверное, это вакуум. Но вместо шага он едва не проехался носом по ступеням, грудью подавшись вперед и не шагнув, крепче сжал перила.

— Леша?!

Так может спросить только женщина. "Элементарно, Ватсон!" — бледная тень в сравнении с желанной глупостью женского вопроса, на который совсем необязательно, не нужно и даже вредно отвечать. Вопросом можно только наслаждаться — конечно же, глупостью на взгляд мужчины, его неприхотливо закрученных по законам логики извилин, и глупой, уже на взгляд женщины, привычки искать смысл в каждом ее слове, с непривычки.

Стандарт удивления: "Леша?" — и развинченный и разбросанный мир, как сухие крошки или холодные капли за воротником, сваленная в кучу мозаика, сразу и не вдруг, не случайно, а по законам, придуманным не ею, но для нее, давно, еще до появления первых мозгов, сложился спокойно и легко.

Глупый вопрос в четыре ясных звука — а она произнесла лишь имя, но солнце, только что напоминавшее раскаленную погремушку в небе, прибор для прижигания нервов, сразу превратилось в теплое светило; волны, секунду назад дружно раздиравшие себе мокрыми пальцами рты и бесцветными, в пенных пузырях языками, толкаясь, дребезжавшие в уши, теперь только волны; люди-тела, они были лишь вязкой массой, а горячие пляжные камни хитро перещелкивались у него под ногами… но слово вернуло все. Так вот почему он вспомнил зиму: он задал себе множество вопросов и ожидал ответы, но она произнесла лишь имя и боевым топором чувства — а он забыл, что она амазонка, разрубила его аккуратно сложенные и связанные узелками логики мысли. Однако лезвие застряло в голове, и если она бросится на него с верхних ступеней, то рукоятка может помешать поцелую…

"…Майя стояла от меня в шести шагах, и все остальное исчезло из глаз моих. Признаюсь, Хвилькин без зазрения совести мог влюбиться в такую женщину. По-видимому, ей было около двадцати лет. Ее лицо не было типическим, я не узнал бы в ней армянку, не принял бы ее за грузинку, но понял бы, однако, что она не русская. Черные глаза ее светились каким-то кротким, задумчивым блеском. Но когда она обернулась и посмотрела вкось, мне показалось — в ту сторону, куда она бросила взгляд свой, промелькнула неуловимая молния. Вообще, какая-то нега, что-то светлое было разлито по всему существу ее".

Я.П.Полонский. Проза.

* * *

16.

Странное движение: навстречу Автору попался один из учтенных в его городе хачиков. А может и не хачик, а хохол, похожий на хачика, а может не хохол, а сибиряк, тунгус, с фамилией рифмующейся с "бешикташ", а может с трудом знакомый с географией еврей, все еще бодро бегущий из египетского плена, а может чистый славянин, потомок не утонувшей царевны и вынырнувшего Чапаева? Все может быть, просто взгляд Автора, оторвавшись от пыльного, в наносном мусоре и бумажных обрывках тротуара, уперся в торчащую под хрящеватым носом усатость. Хотя нос, возможно, был не так уж хрящеват, но турецкая куртка и мешковатые брюки — и взгляд все же уперся в усатость. А хачик глазами, как шагами, шуршал впереди себя по асфальту.

Странное движение: хачик что-то заметил под ногами, в пыли, и быстро нагнувшись, присев на корточки в своих мешковатых брюках, быстрым же движением руки поднял и отбросил какой-то огрызок, с грязного тротуара прочь, в июньскую траву. Действие без мысли, привычка, автоматика. Он все сделал не задумываясь, в движении, в секунду, а удивленный встречной присядкой Автор успел заметить, что огрызок — это недоеденный кусок хлеба. Шагнули турками жеваные брюки, мелькнула их родственница куртка, блеснула редкая седина нечесаных волос, песком хрустнул тротуар — и все, хачик исчез за спиной. А может и не хачик.

Странное движение…

Утро, асфальт тепл, а не раскален. Скоро сентябрь, скоро нервные косички и белые банты, решенные билетные проблемы и последний год ее института, прохладная сырость осенних запахов и ожидание зимы, и как всегда неожиданный, с ночи на утро, снег. Не завтра, но скоро, а сейчас незаметно запаздывающее в конце лета солнце привычно поднялось нагорным восходом и, катясь, застыло над уходящей в дымную, акварельную даль границей берега и волн. Плотная духота июльских ночей, неподвижностью похожая на толстого, потного, пузатого бедуина, когда испарения сгоревшего за день бензина забивают запахи моря — уже жуткое воспоминание. Воздух свеж, но не прохладен. Стихающий ветерок, легкое движение без порывов, бриз — как красиво объяснил Алексей, холодит ноги. Бриз трудно поймать лицом, и волосы для него слишком грубы, но кожа ног, привыкшая к капроновой или джинсовой защите, а теперь загорелая и красивая, а она знает, что это знают все, в том числе и бриз, чувствует его. Впрочем, как и еще невысокое солнце и подымающееся вверх тепло неостывшего за ночь асфальта. Солнце и земля вот-вот договорятся, и бриз исчезнет. Исчезнет и Алексей, а она подумала о снеге.

Странно, но вчера, когда взгляд Витюши в сотый или в тысячный раз — он любит поглазеть на купальщиц и при этом показать себя, остановился на ком-то у нее за спиной, случайно и мгновенно, она не догадалась, а поняла, на ком. Страннее странного, но когда она обернулась — моторная память, как сумничал потом Алексей, то все странности исчезли. И еще — неслучайная, невидимая, но горячая молния длиною в хлопок обожгла спину, а чуть позже, когда они вместе поднимались по лестнице, она почувствовала след ожога — холодок от выступившего и остывающего пота, прохладу, как сейчас от бриза.

Она привыкла к теплу, хотя и сибирский климат не отличается скверностью погод, только ее перепадами. Но море, главное — море, и утренний, но все равно ленивый ветерок доносит его запах до автострады. А рядом, благодаря "Ариэлю" и шампуню, благоухает Алексей.

— Это то, что я думаю? — спросила она его вчера, на лестнице. Он непривычно выглядел в форме, на фоне солнечного света и загорающей лени, рядом с ней и с ее загаром. А в первый взгляд море и люди сразу стали фоном, застывшей картинкой на широком экране, заевшей пластинкой, кадром в тишине, в удивленном мгновении перед криком и свистом. Но никто не крикнул и не свистнул, только тяжело скрипнул своими железными извилинами Витюша, а у нее вырвалось имя. Имя вернуло движение и жизнь, странности исчезли.

— Так это то, о чем я подумала?

В красивом главном корпусе, в холле, есть пятнистый охранник, но Алексей совсем на него не похож. А главное — не сильный, но противный, резкий запах — она ткнулась носом ему в плечо и подмышку и почувствовала его смущение.

— Давно я не стирался.

Ну конечно, он замялся, пытаясь и не желая отстраниться, и ей показалось, что он вспоминает, что нужно сделать, чтобы покраснеть. Смущение мужчины — это всегда интересно.

— Как интерестно, — она еще раз вдохнула в себя незнакомый, но вполне понятный с первого вдоха запах. Не совсем такой, как от бумажной гильзы из обреза Степаныча. Море приелось, и поход кажется лучшими днями… — Ты, кажется, забыл, что я без пяти минут математик?

— Безработный.

— Мне предлагают остаться, не виляй.

— На шестой год?

Смущение и растерянность первой минуты исчезло, время "напряженных животов" истекло и, поднимаясь по мрамору ступеней, она отмечала, как легковеснее становились слова и естественней улыбки — как будто встреча была просто встречей, а удивление и нервозность остались внизу мокрыми, но уже высыхающими следами.

— Я помню твою склонность к вычислениям, — немного посопротивлявшись, все же сдался Алексей. — Да, это в точности то, о чем ты догадалась. А ты хорошо смотришься на мраморе! Тебе бы родиться где-нибудь недалеко от Ниццы, а лучше в Акапулько. Там волны больше. Будешь в Акапулько, не ныряй во время отлива, хорошо?

Соглашаясь и как бы отступая, она вновь вдохнула химическую смесь ясных подозрений. Запах не так уж и силен, но попадая в нос, он не уходит в легкие, а цепляясь за язык, сразу проникает в виски и уши — так кажется. Но он точно не похож на запах охотничьих патронов. В пропитанной неприятной ядовитостью пятнистой материи свились в клубки горячие укусы, быстрые и немигающие.

— Не буду.

Эти укусы для людей. И если он не хочет говорить, то она не будет спрашивать. А на следующей ступени вспомнилось, как нудно он заставлял ее нырять, не решаясь применить силу и приводя при этом множество обоснованных, на его взгляд, но бесполезных для нее причин. А он любил нырять и даже взял маску — на прокат, у своего друга, Дениса. Она сдалась за день до отъезда на турбазу, перед "вечером большого душа", и забрала у него маску и трубку. Ей не нравятся мокрые волосы, а море не горное озеро и быстро превращает их в узбекские косички. Но это ужасно понравилось Алексею — он считал ее амазонкой, и хотя это не ново, однако нравилось ей.

— Ты тоже неплохо смотришься, похож на усталого легионера.

Широкие ступени блистающей на солнце лестницы приятны, а ноги, разгибаясь, задают ритм фразам.

— На миллионера?

В этот последний перед отъездом день он сделал ее фото. Раздобыл "Поляроид" — кажется у своих земляков, и неожиданно сфотографировал ее — так, с мокрыми волосами, она и отправилась к нему в карман.

— Какой ужас! — возмутилась она тогда.

— А это не для тебя, — спокойно возразил он.

А из кармана, потом, в удостоверение — оно еще плохо помещалось там, это поляроидное фото. Ей трудно было представить Алексея в форме, и военное удостоверение казалось подделкой, но его неожиданное появление и жжено-кислый запах, и пока они поднимались по лестнице к корпусу, она с удивлением осознала, что уже прежний он кажется подделкой. Он чуть не застрелил Витюшу взглядом и этим рассмешил ее, но быстро догадался, что большой мальчик ему не соперник.

Соперники неудивительны, но в холле ревность, пожалуй, кольнула уже ее, несильно и смешно, но все же.

— Все-таки решили остановиться?

— Да, до утра, как и обещал.

Ирина, ей соседка по комнате, а Витюше по городу. Южные трудности с работой заставляют ее мотаться туда-сюда, от дома к работе и обратно, так что в двухместном, в спальню и душевую, плебейском, но вполне терпимом номере Лена часто остается одна, что, в общем-то, неплохо, но бывает, задверные проблемы ее преследователей мешают ей спать.

А несколько раз Ирина привозила с собой сына, и тогда между кроватями появлялась раскладушка. Ему восемь, но в отличие от бледной и равнодушной к солнцу мамы он блестит упорным, наверняка еще с весны загаром, и с любопытством целится в мир быстрыми, из-под выгоревших бровей и невидимых ресниц глазами. Белые, бесцветные, коротко остриженные волосы плавным контрастом теряются на почти черной шее — он похож на персонаж из "Дубравки". Но мама не Дубравка — может показаться, что по утрам вместо чая она пьет валериану. При этом она не глупа — полный уверенности и достоинства тон преподавателя, знающего чуть больше, чем того требует школьная программа, очень идет ей, и когда она не может ответить на кроссвордный вопрос, то это почти недоумение. Она сразу же понравилась Лене.

Кажется, между недоумением и восклицанием должна быть пауза? Недоумения нет, и восклицания тоже, но пауза все-таки вильнула хвостом нотного знака. Уходящая закорючка, но Лену задело — простая симпатия несложных слов, но она обратила на это внимание.

— Без стука не входить.

Что с ней, зачем она сказала это? Ей давно не тринадцать — она вспомнила Нину. Тринадцать — неудобно выговаривать даже про себя. А затаившийся в пластмассовых зарослях охранник, кажется, хрустнул напряжением ушей? Мгновение стыда — конечно же, Ирина догадалась о причине ее словесного взбрыка, а охранник — вдруг то неконкретное чувство, влекущее ее и допускающее к себе Алексея, эхом ударившись о барабанные перепонки, отстучало в его скучающем мозгу ленту пошлых мыслей? Досадно, однако несколько шуршащих в искусственной зелени ковра шагов, и досада, повиснув во внутренней тишине и медленно оседая, так и осталась в холле, конечно же став поводом для разговора двух ждущих окончания смены людей.

Горы во всем: падающий к морю склон срезал и корпус, добавив ему со стороны прибоя два нижних этажа и незаметный служебный вход в прачечную, а над ней, во втором и более длинном ряде окон размесились "мучачос" — временные, на сезон, работники. Это прежде всего те, для кого море — заморское чудо, и Лена в их числе, а так же Ирина и Витюша, местные, но работающие с перерывом на зиму "мокрые спины". Идти недалеко — лишь темноватый с солнца коридор, но и его служебных стен коснулось солидное газоватое дыхание. А ей показалось, что Алексею немного неловко среди давящего в первое время комфорта — так было и с ней, после палаточного городка.

— Есть подозрение, Лена, что в никелированных кранах этого блистающего мира горячая вода журчит круглые сутки?

— А у тебя есть сомнения?

— Подозрения. А вдруг и здесь существует какое-нибудь расписание?

А в коридоре темно, но прицепленный к большой деревянной груше ключ — чтобы не потерялся, вошел в замок привычно и легко.

— У меня сегодня большая стирка, — успокоила его Лена.

Задумавшееся в предвечернем падении Солнце, заполнив лучами номер, взглянуло в открывшуюся дверь на нее и на Алексея, и взгляд этот можно почувствовать лицом и даже дотронуться до него рукой.

— Пока тебя искал, купил зубную щетку, — сообщил Алексей еще одну новость, и она снова услышала в его словах любопытное ей смущение. А насмешливый Ра, смотрящий в окно, обязан ли он прищуриться или обернуться?

— Душевая там, можешь проверить…

Эта книжка — как хлопушка из детства. Потянув за веревочку, кажется, целый час ждешь, когда она бабахнет. Бабах! В разные стороны разлетелись конфетти, и их не собрать, а сюрприз упал в снег, и его не найти.

— У него на плече должно быть красное пятно. Или синее? Боевиков определяют именно так.

— Видишь, никаких пятен нет.

— Может, он левша?

— Не угадала.

— А может он стреляет как ковбой, с бедра? Давай посмотрим.

— Нет там никаких пятен, поверь мне на слово.

— На слово неинтересно, — улыбнувшись подруге, вздохнула своим мыслям Ирина, перестав рассматривать спящего Алексея и разглядывая теперь его сохнущую форму. — Мне кажется, он проспит до утра.

Лена не ответила. Медленные капли отрываются и лениво падают на пол, но летний воздух быстро сушит.

— Везет тебе, подруга! Ну почему мне такие не сваливаются на голову? Ну хоть бы один… а то попадаются все какие-то скользящие отдыхающие или планирующие негодяи.

— Планирующие?

— Во всех смыслах.

— Нет, я не уступлю. Извини, Ирин, а Сашин отец?

— О, этот один из смыслов, а для него единственный — затянулся и забылся.

— А где он сейчас?

— А нигде. Видимся раз в год, да и то случайно — какой спрос с планирующего негодяя? В первое время незаметно было, а потом поздно — соломенный жених. А тебе повезло, — она вновь поглядела на Алексея, — так бы смотрела и смотрела. Не ревнуешь?

— Не успеваю. Ты звонила?

— Да. Попался очень милый майор, и совсем не обиделся, когда я назвала его полковником. Спросил, почему старшина, а он старшина, — снова показательно вздохнула Ирина, — сам не позвонил.

— И что ты ответила?

— Старшина…

— Что ты ответила?

— А? — вернулась на землю Ирина. — Сказала правду: что он уже поднялся в номер и вряд ли сможет выйти до утра.

— Спасибо, и извини, что я тебя выгоняю.

— Не будь занудой, главное — чтоб человек хороший был, и чтобы не было войны. Хотя бы временно, хотя бы сегодня. Но ты не забывай, что сегодня очень скоро кончится, вот увидишь.

— Кто из нас зануда?

* * *

А между тем — обнаружен геморрой, и доктор сказала (а доктор — женщина, как грозно: женщина-врач, а как стыдно, и неудобно):

— Водки — не пить!

— Острого — не есть!

— Тяжестей — не поднимать!

— В кресле долго — не сидеть!

— О туалетной бумаге — забыть!

— Ваш друг — проточная вода, — улыбнулась медицинской улыбкою доктор, и взглянув на часы:

— Валя, чаю? — предложила она медсестре, уверенными движениями избавляясь от скользких перчаток.

"Не слишком ли много запретов?" — буркнула скромная мысль постулатного несогласия, и тут же туманно: "Приятного аппетита". Так, или примерно так думал испальпированный женщиной-врачом пациент, с понятными нервами натягивая спасительные "тэ" на оголенную "жэ", размышляя при этом о неудобстве и неинтересности женских поз и о том, что все-таки плохо, что геморрой, но все же хорошо, что он мужчина.

Хоть с этим повезло! Уверен?

Звякнул крышкой чайник, а перчатки брошены в похожую на скороварку, мутно блестящую медицинскую кастрюлю. Они в пятнах от медицинских изысканий, их пропарят и наденут вновь. А кабинет не так уж и страшен, нечего бояться — однажды пришлось побывать в роддоме и увидеть "вертолет" — вот где жуть.

Геморрой, и согласно рецепту в доме нет бумаги, а встречи лучших мест с офсетной печатью порождает приглушенные щеколдой вопли у уже переваривших гостей и воскрешает воспоминания о спокойной, но частично неудобной и местами жесткой советской жизни. Да он реаниматор! Сохраняя в памяти только приятное, гости часто забывают неудобства.

Геморрой, и ты уже наполовину мусульманин, и зависть к от бани до бани чумазым православным. Наблюдая в ванне за током воды, из-за плеча и из-за бедра, что неудобнее укуса локтя, он вдруг заметил мошку. Не комар, не клоп, не таракан, а маленькая мошка с длинными усами, прилетела, наверное, с цветов, попала в каплю и бьется теперь в течении, в границе воды и эмали. Вероятно у нее прозрачные крылья, но она слишком мала, они намокли и не видны.

Геморрой, и он, нависнув голым местом над ванной и мошкой, вспомнил другую границу — моря и суши, пляжа и волн. А в волнах, рядом, на расстоянии дыхания — прекрасная женщина, он раньше не видел таких. Только в фильмах, тех, что родом из Америки, но частями, придумано, не живо, и он знает — все это враки, притворство, кинообман. А она рядом, и волна — одна на двоих.

— Как после кораблекрушения, — сказала усталая она.

Действительно, волны то толкают, то тянут обратно уставшие тела, но он не может думать отвлеченно. Кораблекрушение? Да, наверное, похоже, он думал о ней.

— Ты красивая.

— Неправда, мне все врут.

Сколько ей лет?! Если она не понимает разницы между красотой и смазливостью? Четкая грань. А волны не то чтоб ласкают — бесцеремонно обходятся с ее до потрясения красивым телом, до невыдоха, бросая и смывая с плеч черный песок — остатки изгрызанных прибоем камней. Капли на загорелой коже, и в них сверкает солнце. Они не утонули, еле выплыли. У нее не только красивое, но и сильное тело, а он мужчина, и никто не хотел уступать, но ветер и открытые волны, и незаметно изогнувшийся, а затем и утонувший берег. Пришлось поддаться, но не друг другу, а вдруг разозлившемуся морю. Они сейчас встанут, и потемнеет в глазах, он еле удержит ее руку — но пока прибой играет их усталыми, но довольными опасным приключением телами. Всего полдыхания, как она красива, а в дыхании теплая соль, и на губах…

Хоп! Вильнувшая струя схватила мошку за усы и утащила в черную дыру водоворота. Хлоп! Кто-то в Индии получил по башке Ведой. Бултых! Лотос не в счет — капустным кочаном свалилась в ванну Сахасрара (Сахасдала). Эх! Чего только не взбредет в голову во время битвы с геморроем! Муза — твое имя Геморрой. Тык-дык, тук-дук! Это фиолетовый Пегас с намокшим в марганцовке хвостом нырнул вслед за мошкой, в водоворот.

А между тем, между странным движением и геморроем с красотой прошло почти все лето и целый сентябрь. Время — странное движение.

Ожидание, отсчет — они в середине десяти долгих секунд. Ожидание и молчание — о чем говорить? Беззвучно падающие с огромных циферблатов немые и уже ненужные времени секунды. Отсчет не слышен и неизвестно, сколько осталось, но секунд не больше десяти. Осыпаясь сухими листьями, остывающее время падает на дорогу, под невидимые, неслышимые, еще далекие, но быстрые автобусные колеса, и растворяется в постоянстве каменных осыпей, в движении придорожной пыли. А автобус, он сейчас, ну может через два, через три мгновения, блестя стеклами и рыча мотором, вырулит из-за поворота и неумолимым шуршанием шин превратит шумящее будущее в настоящее, а молчание в прошлое. И тогда покажется, что или все или ничего… но с циферблата соскользнула очередная, уже остывающая секунда и медленно полетела вниз, беззвучная, но пока не забытая.

Падающая секунда, страничка из записной книжки вчерашнего дня, и строчка в ней — как он прятался за зубную щетку. Женщин не поймешь — то они обольют себя и всего тебя дезодорантом, то зароются носом в твою вонючую подмышку, и их оттуда не выгнать. А он, жертва заблуждения, таская за собой запах войны и погони, жутко стеснялся нечищеных зубов. На аэродроме удалось стрельнуть одноразовый станок и поплескаться в холодной воде, но где было взять щетку? "Тик-так" для священных рекламных коров, и уже пансионатовский ларек в тысячу мелочей, где на одном прилавке лежат авторучки, шоколадки и презервативы, выручил его.

Легковесная глупость, легче вздоха комара, но он боялся первого поцелуя, и когда в номере предвечернее солнце заглянуло ему в глаза, а ей легло на лицо, а в Египте, вспомнив Ра, скромно пукнул чудом выживший феллах, он бодро спрятался за зубную щетку. Смешно — если он не курит, то это не значит, что нет табака — кого сейчас смутит никотин в дыхании или пивная улыбка? Но рядом она, и он рад, что у него такой комплекс, и неважно, что женщины не слишком сортируют запахи. Приятно — неприятно, вот и весь их диапазон, да и не от запаха это зависит.

А она молодец — хоть и поиздевалась над ним на лестнице, но все же предоставила немного времени на пару десятков санирующих фрикций. И все — женщине легко устроить праздник для свалившегося на ее голову мужчине. Он не заперся, а она не постучала, и смущение и комплексы остались за дверью душевой. А душевая, она оказалась намного интереснее и, безусловно, удобнее ванны.

А феллах — шутник, он пукнул дважды — во второй раз уже утром. Алексей проснулся, словно от выстрела стартового пистолета, резко, с чувством, что он все проспал, с мыслю, что нужно вставать, и с желанием выспавшихся мышц.

— Мне показалось, что ты не будешь против, если я разбужу тебя пораньше?

Что это, ее голос — сон? Хотя, скорее всего, солнце уже высунулось из-за гор, и на асфальт уже легли длинные лучи. Лучи подгоняют время, а оно в ответ поедает их, как итальянцы длинные спагетти. Но время еще есть… и как он мог уснуть? Это усталость договорилась с горячей водой и расслабленностью удовлетворений, а казенная, но белая и такая уютная подушка тоже сделала свое черное дело. Черное дело сна, и он отрубился после душа, еще видя, как капли стекают с ее горячего тела. Как он мог? Хоть и сланцы, но мокрые следы — она кинула в кучу его "благоухающую" одежду, при этом солнце косым взглядом смотрело на нее. Он это видел и точно знал, что находится в центре счастья, что это живой водоворот и надо ловить его быстрые вихри, но черное коварство белой подушки — и он уснул, и уже не слышал разговора двух подруг о качествах телесных пятен и характеристиках мужчин.

— А сколько время? — спросил он.

— Я постирала твои часы.

А у нее своеобразное чувство юмора — в ее шутках мало слов. Наверное, так и надо. Но как не хочется выныривать из теплого водоворота, зная, что "всегда" не существует… но встречный поцелуй… и хочется есть… и пускай лучи на асфальте станут немного короче…

— Автобус.

Это не шутка, а он увлекся, он слишком долго целился, выжидая, и поэтому потерялся — сначала в лесу, а вот теперь в событиях утра. Памятью они еще не стали, как и тот старик — не он ли за рулем и за стеклом неумолимого автобуса? Нет, не он — его не может быть. Он перешел дорогу на красный свет, прекрасно понимая, что у пули нет тормозов или заднего хода. Сам виноват, но теперь выходит, что у него, как и у Коня, есть свой первый мертвый нестандартный враг. А вот летчикам везет! Он увидит их часа через два — им сверху видно все, но к счастью, не так много, и незнание плюс спирт для технических нужд делают их веселыми и похожими на жестоких, но беззаботных железных ангелов.

Женщины — другое дело. Они прибиты к земле гвоздями-каблуками, и живее чувствуют земные катаклизмы. Автобус — катаклизм, а Лена не исключение и первая заметила его. Правда на ногах у нее не каблуки, а сланцы, и Алексей знает, видел — на них есть затертая надпись: "Сделано в СССР". Автобус, слово, ее поднятая рука выключили вакуум и включили время, отделяя, поглощая, превращая ее в бардак воспоминаний, в образ, в силуэт, в живой утренний фантом. Песок злорадно зашуршал под широкими колесами — будущее стало настоящим, горячий воздух сжался в тормозах — и все, длинные секунды кончились. А заодно и длинные проводы и долгие слезы.

— Все хотел спросить тебя, почему сланцы?

Шуршание прекратилось, а еще на ходу пыхнувшую дверь изогнутые трубы затолкали вбок и вперед. Причем здесь сланцы? Увидев водителя и вспомнив о старике, он хотел сказать о фотографии. Стало тихо — это остановился автобус, а шуршание переместилось под носок ботинка — и оттуда ухмыльнулся упрямый песок.

Как и время, утратив бесконечность, песком с ладони осыпалась ее рука и, став Леной, осталась вместе с ней за автобусной дверью разделяемом мире. Но подсказка из центра счастья — он заметил неуверенность ее пальцев, нежелание разжатия, несогласие, наверное, с тем, что кончилась его рука?

Ступени автобуса дрожанием и рифлеными боками напомнили палубу вертолета, и то, как он счастливо нюхал ее, прилипнув животом. Он уже внутри и уже нащупал в кармане деньги, а в глазах водителя лениво сложился привычный маршрут и приевшийся интерес к южным расставаниям. Задержавшись взглядом на Лене — конечно же, на ее красоте, конечно же, а затем на Алексее — скорее на его форме, он уже протянул руку к тумблеру, включающему удобную и равнодушную пневматику.

— Почему сланцы?

А сланцы ей идут — странно, но это так. Они по-особому смотрятся на ее ногах — возможно, это шарм? Слово подходит, но не очень. Их легкая и яркая родня — турецкие или китайские шлепки, они, конечно же, удобнее, и бывает, их хозяйки подбирают цвет и полосатость к своим купальникам или шортам. Эти шлепки делают их ногастее и выше — ведь у них толстая подошва. Удобная химия, а сланцы вроде бы плебеи, но выделяют Лену из общего темпа, неброской скромностью подчеркивая совершенство ее тела, независимость красоты от модных пятен. Сейчас закроется дверь, и Лена исчезнет, станет точкой на ленте дороги, но Алексей почему-то спросил — обдуман ли сланцевый выбор?

Но что это? Опять странные звуки — внятное шуршание по низкому гудению двигателя. Автобус стоит, но вот-вот тронется, через уже недлинную секунду, а незакрытой двери осталось еще меньше — полсекунды…

Шуршание — это Лена. Она впрыгнула сквозь прозрачную границу готовой закрыться двери и упругими движениями взбежала по коротким автобусным ступеням. Алексей увидел, как в ее глазах блеснуло радостное хулиганство, и еще какая-то перемена, и новая подсказка, и его угаданное желание.

— А есть такой город.

На выдохе — Алексей почувствовал, как слова задели кожу на лице. Дверь закрылась за ее спиной плотно и надежно, а рука водителя, неспешностью выдавая опыт, легла на рычаг скоростей. Качнулся пол, а обочина скрипнула песком и осколками разбившейся границы. А сланцы — это просто, это как Друбич и кепка, как море и парус, так Лена и сланцы. Красота, подчеркнутая простотой.

* * *

А с чего это вдруг Автор так прицепился к автобусу, утреннему бризу, скрипящему песку, пердящему феллаху, долгоиграющим секундам? Прилип, но не вдруг, а в связи, не случайно, а закономерно. Просто и у Автора был свой автобус, свои секунды, но дверь закрылась, и никто не впрыгнул и ничего не разбил.

Давно это было, солнечно, и Автор был тогда военным и спортивным, а мир открытым и любопытным, и удивление: как неудобно целоваться в фуражке — мешает козырек, и как отчетливо видны на кремовой рубашке, там, где нагрудный карман, на уровне сердца, темные слезы. И не Алексей, а Автор, живя в открытом мире, еще не умел уходить, не оборачиваясь. Еще не научился, и город еще не был мертвым — он был жив, но ну уже умирал, и солнце, солнце лилось в утренние окна.

А она, возможно, и вправду спала, но, скорее всего, притворялась и не ответила на его шепот. Он кричал — его слышали, но промолчали, и он, надев помнящую ее слезы рубашку и фуражку с белым верхом — потому что форма, потому что лето, вышел в утренний город. Весь в солнечных лучах — как же так? Дорога к автовокзалу, а на дороге утренние, длинные, четкие тени. Билет был куплен заранее, и он должен был уехать и больше не вернуться, но он все оборачивался перед каждым поворотом, всматриваясь в малолюдное и прозрачное утро позади себя. С каждым шагом город умирал, словно за ним бежала невидимая тень, холодным взглядом подталкивая в спину. Как труден быстрый шаг, как мало поворотов.

Смешно, но сев в автобус, он все еще глупо таращился в окна, надеясь заметить, увидеть вдали. А может, он просто прятал краснеющие глаза? Даже когда автобус выехал за город, он все еще оборачивался, но тень уже накрыла последние дома — город умер, мир закрылся.

Но Автор не гад — зачем вредить Алексею? Пускай в его придуманной жизни случится разбитая граница. Интересно, а о чем они болтают сейчас, в автобусе? Скажет ли Алексей Лене, что потерял ее фотографию? Наверное, нет, а может да, впрочем — какая разница? Но фотография важна. Запечатанный в целлофан и унесенный взлетным вихрем маленький клочок бумаги — он необходим, он отправная точка новых действий.

Да, город умер летом, а у Автора появился зимний день, когда он покупает вино и пьет его один, ни с кем не делясь и вспоминая имя. Это имя хочется забыть, и чтобы дня этого не было вовсе, но всегда найдется какая-нибудь крикливая зараза, причем не одна, которая обязательно напомнит ему об этом.

Юбилей? Годовщина? Именины? В этот зимний день пекут студенческие пироги, а Автор пьет крепкое вино и вспоминает имя.

А за окном снег, первый — что-то поздно в этом году. А не замочить ли их всех в этот зимний день? Героев, они так надоели!

* * *

17.

"…больше не преследовали разбойников, что позволило последним, приведя в порядок армию, уйти. В шестую луну Ши Пу поручил Чень Цзыню и Шан Жану с боем преследовать Хуан Чао в долине Ланху. Удрученный безвыходным положением, Хуан Чао обратился к Линь Яню со словами: "Я хотел наказать бесчинствующих, обворовывающих страну чиновников и очистить двор. Ошибкой было то, что завершив дело, я не ушел обратно. Если возьмешь мою голову и преподнесешь ее "сыну неба", получишь богатство и почести, и на этом не наживутся чужие люди". Но Линь Янь так любил Хуан Чао, что не выносил даже короткого его отсутствия. Тогда Хуан Чао сам перерезал себе горло, а Линь Янь отрезал его голову и, обезглавив его старшего брата Цуня, младших братьев Е, Гуциня, Тунсы, Хоубина и его жену, положил все головы в ящик и направился к Ши Пу. Но в отряде тайюаньской и боеской армии его убили и его голову вместе с головой Хуан Чао представили начальству. Ши Пу отослал их в императорскую ставку, а император приказал выставить их в кумирне".

"Новая танская история".

Оуян Сю о династии Тан.

"Если погода хороша, барон обычно смотрит на улицу и лорнирует прохожих. Под окном барона вбит камень необычайно красного цвета, а в середине этого камня выбито углубление. Задача такова: плюнуть вниз столь искусно, чтобы попасть как раз в это углубление. Много и постоянно упражняясь, барон так наловчился, что держит пари на попадание с третьего раза и уже неоднократно выигрывал".

Гофман. "Воззрения кота Мурра".

Снег. Снег повсюду, снег везде. Выпав однажды, сначала влажными хлопьями, затем колючими порывами, снова спокойным падением, вначале прилипнув к земле, он примерз к ней и вырос в сугробы. Сугробы большие и мягкие, но снег почти не липнет к одежде, а там далеко, за домами, тоже в снегу и во льду, огромная река. Воздух сух, а значит мороз не так страшен. Мороз — сибиряк, он оседает дыханием на меху и ресницах прохожих. Аслан посмотрел на Лену — да, мороз у нее на ресницах и она не похожа на ту, мелькнувшую в мгновении отсвета костра, солнечную красавицу. Это интересно — кажется, он становится лириком? Но непохожесть, от нее никуда не деться: быть похожим на отца — согласен ли он? Он не такой, он сам по себе, но сомнения в задуманном грызут его, не отменяя сложность давно ожидаемых и почти театральных действий. Ну а сегодняшний день, такой же солнечный, как и тогда, но снежный и спокойный, без зеленых пятен и рвущихся легких — этот день должен объявить удовлетворение. Да, она красива и не похожа, а теплое женское кепи с опущенным задником подчеркивает сильные и при этом привлекательные черты ее лица.

Нереальность не только в ней, во всем: в снежной улице, в живых, но кажется спрыгнувших — или вспрыгнувших на белый гобелен прохожих, в его упорном ожидании. Может, сомнение? Нет, но он с удивлением осознал, здесь и сейчас, в неподвижности ожидания после долгих подготовительный действий всю значительность разрушения. Эта мысль или, скорее, чувство, все время жило в нем, кусаясь незаметно и исподтишка, а сейчас вдруг выросло, вылезло из него, разорвав морозный воздух, и стоит теперь рядом и смотрит на него. Разрушение молчит, и коснется оно немногих — гораздо меньше, чем там, на лысой высоте. Оно соавтор, зритель и критик незавершенного, но давно начатого белого гобелена. Оно ждет, ждет и Аслан, и Лена, и Иса. Солнечный снег вокруг, а рядом спокойная в страхе женщина — осталось лишь пара узоров из красных ниток, и там, на крыше, ждут команды точные ткачихи.

Аслан и Иса вернулись на место к середине следующего дня. Два вертолета сделали по одному заходу, а жить остались только братья. Им повезло, и Аслан подумал уже тогда, что кажется, их охраняет пустота. Та прозрачная и мерзлая ерунда, что пялится на него сейчас из снежного и внешне спокойного мира. Пустоглазая мерзость, она все время тащилась за ним и за братом, а вот теперь стоит и ждет, довольная, последнего морозного штриха.

А выжить было действительно трудно: они вышли на открытое место, широкий и гнутый пустой склон, и русский быстро сузил его в оптике своего прицела. Но вмешалась пустота и помогла Аслану — ветер снес первую пулю, а две других нашли собачника. Исмаилу не повезло, как ему, Аслану, а ведь он знал, что рискует, а собачник нет. Единственное оправдание, что у него, как и у Исмаила, мозгов тогда было не так уж много.

Его спасли вертолеты. В два ленивых захода убив всех, они не дали русскому сделать четвертый выстрел, отвлекли его. А вот от Расула мало что осталось — он был последней мишенью и, видимо, стрелок хорошо приложился перед разворотом. Аслан и Иса вдвоем еле дотащили его до деревьев — хорошо, что сам почти добежал. Пришлось складывать Расула в мешок — чтобы хоть как-то привязать к спине осла.

Хамид. Кажется, дефицит мозгов у них — семейное. У него была оптика, а удобный приклад позволял держать цель, но ничего не вышло — не позволило время и открытое место. Все произошло быстро, в два залпа, а вот Мамуке и здесь поблажка — он погиб почти изящно. Не спрятавшийся ни за кого, остался жить Иса, его даже не задело брызгами камней. Наверное, его просто не заметили сверху, или не попали.

А он заметил, не сразу, но заметил. Когда вертолеты, таща за собой звук и бегущее эхо, ушли, Аслан крикнул. Тишина, только стихающее эхо винтов и шума турбин еще жило в нем — он вспомнил о рации. Простая штука, но бывает, она не любит каменных препятствий, однако расстояние невелико и он услышал голос брата. Они встретились у оранжевого пятна: две использованные ракеты и трубка "дыма" в крашенной траве и в тишине. Примятая трава, и если бы не оранжевое пятно и не вонючие ракеты… странно, но кажется, этот парень знал, что его подберут? Или надеялся, вот ему и повезло. А теперь надеется Аслан, и он уверен — минус случайность, что сегодня ему повезет, как тому парню, летом, а ему сейчас, зимой, в неслучайной и сосредоточенной точке заснеженной Сибири.

"Значит, все?" — усмехнулась тогда пустота. Тогда она была еще горячей, еще не стала настоящей пустотой. Тогда внутри нее, и значит — внутри него, сжигая мысли, горело несогласие и плавились глаза, сомнений еще не существовало. Но пустота терпелива, и после первого вопроса появилось первое льдистое сомнение.

"Все?" — возможно, переспросил он и зачем-то пнул "дым". А затем они нашли Мамуку, Хамида, и обнаружили то, что осталось от Расула. Они оттащили их в деревья.

А заметил он не сразу, а на следующий день. Верные Исмаилу шавки сторожили тела всю ночь и даже не тявкнули навстречу, только замахали хвостами, выворачивая жопы. Не хотелось думать, что это — рабская покорность или собачья преданность, Аслану больше были по душе смышленые глаза ослов. Их спины предназначены для застывшей за ночь ноши, им не тяжело, они выносливы и умны, умнее собак. Перед глазами снова возник склон, а там дальше похожие на обелиски камни, а еще дальше — точка в пустом пространстве, цель вчерашних усилий. Точка притягивала взгляд, пустота молчала, но уже была где-то рядом, стояла и смотрела на него, дышала, наверное, в затылок, и ждала. И он поддался спокойной и несуетливой неопределенности, не зная зачем, но он пошел по вчерашнему следу, узнавая и удивляясь равнодушию ветра и места. Казалось, склон забыл кровавую разборку, кровь быстро впиталась в землю и, наверное, уже стала травой, а в воздухе не осталось даже намека на эхо горячих железных криков.

Иса остался внизу, а Аслан, поднимаясь сквозь молчание и слушая свое дыхание, понимал, что не зная зачем, он все же за чем-то идет. В глаза лезли всякие мелочи, оставаясь ненужным мусором в мозгу: хвосты собак, глаза ослов. Мелочи догоняли его, когда он был один. А склон: скользкое ощущение, что он такой, и не такой как вчера, и это потому что пустота проникла в почву, и разглядывает его сквозь траву, или потому что он смотрел на все со спокойной высоты своего роста, не пригибаясь.

Черное пятно, там, где лежал собачник, осталось позади — оно черно лишь до первого дождя, а он остановился лишь у полосы, оставленной "дымом" русского. Оглянувшись назад, Аслан оценил позицию — да, напрямую достать его было трудно. А вот Мамука мог бы подобраться и, конечно же, понял это, оторвался от тяжеловесного Расула, но прилетели вертолеты и уровняли всех.

Ракеты и "дым" лежали, как и прежде, почти аккуратно, по частям отдавая неровному горному ветру вонь огневых зарядов. Много позже они размокнут, потеряют цвет, пока же они — свежий след человека. И этот человек растворился в пустоте, в другой, недружественной Аслану. А уверен ли он в дружественности своей? И зачем он поднялся сюда?

А взгляд, не слушая мусора мыслей, все скользил, пересчитывая траву — и не напрасно. Чистенькие ракеты и пятно от дыма — это подсказка, след человеческих действий на дикой траве, четкий знак чужого. Он понял это, когда увидел то, зачем пришел, нашел, что искал — что-то шевельнулось в траве и в пустоте, что-то, незамеченное вчера, в стороне от примятостей. Там трава и ветер довольны друг другом, но что-то блеснуло там. Аслан даже помедлил с первым шагом, обернулся, огляделся, ища, подозревая пустоту. Странное ощущение, что это не он идет, а его ведут, уже жило в нем. Но блеснувшее что-то важнее потусторонних подозрений, а уверенность в найденном ответе уничтожила неосмысленную медлительность. Он шагнул, понимая, что это просто ветер помогает ему — сначала с пулей, а вот теперь и с этим.

Блеснувшее пятно оказалось запаянной в целлофан поляроидной фотографией, а на ней — во-первых красивая и уже во-вторых молодая женщина. Видно, что она только что вышла из воды — капли на лице и мокрые волосы, а за нею море. А фото, скорее всего, сделано неожиданно — непринужденность плеч и несогласие во взгляде…

Мысль клацнула передернутым затвором — Аслан точно вспомнил, где видел ее! Не взгляд и не лицо, а именно эту непринужденность и неожиданность пойманного объективом момента. Память мгновенно выдала четкий и ясный ответ — море, июнь. Это ее фигура мелькнула в мгновении отсвета костра, словно во вспышке фотоаппарата, в боковом окне отцовской "Волги". И еще — в том же мгновении рядом с ней стоял парень, и его взгляд, не длиннее этого мгновения, показался тогда Аслану странным, странно неприятным, безжизненным, черным, ночным. Да, он вспомнил этот взгляд…

Неужели?!

Они вернулись, и молчаливые могилы тихо поглотили своих героев.

Позже, не раз рассматривая женщину на фотографии, он понял причину уверенности в своем предположении. Причина — ее взгляд. Парень должен оказаться рядом, другого быть не может. Значит — нужно найти ее, правда, тогда блеск в ее глазах поблекнет. Правда, надолго ли?

Он не сразу поделился подозрениями с братом и, не сопротивляясь предназначению, остывал, чувствуя, как пустота не подгоняет, но ерзает в нем, меняется, подсказывая верные шаги и помогая задавать нужные вопросы.

— Я помню ее, — сказал их приморский родственник, рассматривая фото, — она работала у Тиграна. Почти все лето. Армянин, он пансионатом крутит.

В голосе Салаутдина Аслан уловил плохо скрытую зависть, а может и благоговение, и не согласие с этим — с направлением зависти и возможностью благоговения, и с вектором несогласия. Стрелки нарисованы не в те, не в желаемые стороны. Братья приехали к нему в самом начале ноября, на той же отцовской "Волге", и сидели на той же террасе, за тем же столом.

— Пансионат здесь, недалеко, его с пляжа видно. Там рядом автобусная остановка. Может видели, когда проезжали?

Наверное, Салаутдину было очень трудно, а возможно даже невыносимо, сидя на террасе своего, но маленького ресторана знать, что в десяти минутах ходьбы, совсем рядом, высится большой белый пансионат, а крутит им не он, а какой-то там армянин. Да еще автобусная остановка рядом! Тяжело ему, жить и глубоко вздыхать.

Но им повезло, это главное. Аслан и не предполагал, что так все устроится. К счастью, у Салаутдина крепкой оказалась не только зависть, но и память, и любовь к блондинкам. Невероятно, но он вспомнил ее, выделил из тысяч прошедших за лето сквозь его ресторан — правда, он видел ее потом у Тиграна, в пансионате, а это для него тяжелый удар.

— Да, я видел ее у Тиграна. Она работала, что-то вроде… физруком? Я бы сам с удовольствием сходил бы к ней на зарядку. Поэтому ее и взяли.

— А межнациональные конфликты?

Салаутдин поморщился, а Аслан догадался, что, не желая, он все-таки сличил лицо с фото с лицом своей жены. Боясь спугнуть удачу, Аслан терпеливо слушал ответы.

— А что, у Тиграна не получилось, тихо и за отдельную плату?

— Нет, я не слышал, я бы знал.

— Ты бы этого не пережил.

Почему же он так не нравится ему, этот мирный, но все-таки чем-то недовольный в своей жизни родственник?

— А месяца два назад я видел ее с каким-то парнем, — продолжил воспоминания Салаутдин. — Рано утром. Я в ресторан ехал, а с ней был парень, в форме. Я быстро ехал, но обратил внимание, на нее, ну и что парень в пятнашке. Непривычно такое здесь.

— Может охранник?

— Нет, не похож. Их сразу видно, да и знаю я их всех. Она его провожала, на остановке, рано утром, понимаешь? А потом сама уехала, почти сразу же.

— Перед сентябрем, говоришь? — переспросил Аслан и посмотрел на брата. — А откуда такая точность?

— Будут дети, будешь знать. Скорее всего, она студентка.

Все правильно — она торопилась к началу занятий, дневное отделение и почти наверняка последний курс. Он сам был студентом. И она точно не учительница — такие на училок не учатся. Аслан забрал снимок — ее поступки похожи на изображение, и она наверняка знает, чего и кого хочет. С фотографии на него смотрела молодая, красивая женщина, и кажется, испытывала его своим блестящим взглядом, предлагая проверить возникшие из ничего, но, тем не менее, стройные предположения. Однако он знал, что случайность не только помогает, но часто ломает любую, даже самую верную логику.

— А как нам узнать, куда она уехала?

— Узнаем, если ты этого действительно хочешь.

Оказалось, что и проницательность родственнику не чужда, он показал, что не так прост и что тоже терпелив, что он дельный торговец и что поможет. И он действительно помог. Все получилось очень просто: в регистрационном журнале нашлись ее паспортные данные, их списали при приеме на работу. Через день они уже были у Аслана — Салаутдину без труда удалось раздобыть их. На следующий день Аслан позвонил своему московскому другу, порадовался за него, что тот все еще жив и даже здоров, а через неделю они уже были в Москве, и уже оттуда разговаривали с сырой Прибалтикой, с именами, похожими на радиодетали.

И еще он сделал несколько звонков, в тот самый, из пансионатовского журнала, город. Справочная выдала точные данные, и он услышал женские голоса. Они оказались схожими — так бывает, голос дочери похож на голос матери. Понимая, что межгород, они не понимали, кто? Аслан молчал, и хитрость удалась — несколько соединений выдавили из сомнения внятный вопрос: "Алексей, это ты? Тебя не слышно".

"Это тот, кого ты ищешь", — шепнула пустота, но Аслан уже не нуждался в подсказках. Он и сам понял, что это был "тот", и уже знал, как его зовут, и что его там нет. Но она помнит этого Алексея, они перезваниваются и наверняка переписываются, и еще через одну, подготовительную неделю, братья шагали по первому и пока что тонкому сибирскому снегу.

Город засыпало у них на глазах — ноябрь здесь уже зима, а несложная и нудная работа позволяла замечать изменения. С собой они привезли не только сыроватую балтийскую договоренность, но и несколько на звонок срабатывающих радиоигрушек. Пришлось вспомнить институтскую науку, и он без труда разобрался в телефонных хитросплетениях. Хитросплетениях для неспециалиста, а для него все представилось вполне понятными парами. Совпали снимок, имя, адрес, человек, сомнений не осталось — это она.

Дом оказался стандартной панельной высоткой, а щиток с отверточным замком, и телефонный диктофон удобно лег во внутрипанельную трубу, подальше от глаз случайных мастеров. В подъезде высотки обитателей — толпа, но, как правило, мало кто знает друг друга хорошо, дружат только дети. Сталкиваясь у лифта, можно запомнить лишь лица, но трудно понять, кто где живет, только на каком этаже выходит. Так что замена кассет не вызвала подозрений. Они выбрали простоту и решили не засорять эфир. А вот с почтой обломилось — девушка с фотографии забирала газеты, а главное — письма, в почтовом отделении, из индивидуального ящика.

Диктофон работал исправно, на включение, и вычислить его было почти невозможно: перед установкой Аслан замерил уровень и получил "обрыв" — то есть импортный телефон, а значит случайная проверка со станции не дала бы результатов. Диктофон, он тот же двойник, но это раньше параллельное подключение выявлялось легко, по емкости, а сейчас красивые заграничные трубки и блины вытеснили советских мастодонтов и смешали все стандарты.

Человек предполагает, а бог, например Аллах, располагает, да еще, пожалуй, пустота подскажет. Им нужен был только его адрес, и они знали, что стрелок — это северный морпех, и конверт с обратным адресом вполне бы их устроил, но быстроты не получилось. Письма оказались недоступны. Можно было бы сгрубить, но Аслан и Иса подумали и решили благоразумно подождать. Постепенно они выяснили, где учится девушка с фотографии, где работает ее мать, со временем обозначился примерный круг друзей, то есть сложилась вполне цельная, хотя и неполная картина. Он звонил ей несколько раз, и стало ясно, что приедет к Новому Году, и что она тоже собирается к нему, на зимние каникулы, в гости. И вот, уже в декабре, в воскресном разговоре они услышали точную дату, и вагон, и место.

Все просто — можно было бы сесть в поезд или просто зайти в вагон, или пройти по улице мимо, на расстоянии полусогнутой руки, в толпе, но сложный сценарий написан и утвержден, и даже проплачен, а последовательность решений не допускает отступлений. Ирма и Аурилия, они приехали вчера, как и планировалось — накануне объявленного Дня. А инструмент уже был здесь и нуждался в несложной настройке.

Сегодня солнечно, а они там, на крыше, и с ними Иса. Привокзальная площадь раздвинула дома и короткому полету пуль ничто не сможет помешать, а изломанные крыши старых, наверное, еще купеческих домов, и бортики вероятно русского ампира не выдадут их. Ни до, ни некоторое время после. Внизу, гремя, по краю площади катят трамваи, снег на их круглых крышах, гудят машины, белые выхлопы тают на солнце и морозе. Вряд ли кто сможет расслышать выстрелы из двух спортивных мелкашек, а если и услышит, то не предаст этому правильного значения. Площадь не так уж широка, старая застройка, как раз на прямой выстрел. А звуков на ней так много.

Чай спасает от мороза. Китайский термос плохо держит тепло, но на час его вполне хватит — лишь бы поезд не опоздал. Часа много, через пять минут наступит время прибытия, и если все нормально, то замученные долгой дорогой пассажиры хлынут на перрон, а с него на широкую вокзальную лестницу, на ходу превращаясь в фигуры. И дальше, на площадь, к метро, автобусам, такси, трамваям. В этом городе есть метро, неглубокое, но свое, и трамвайные линии. Трамваи звенят по улице внизу, напоминая Таллинн.

Их звонки пытаются отвлечь и помешать, но выпуклые на снегу фигуры четко видны — черное на белом, привычное спортивное сочетание. А они на крыше по прихоти "поехавших крыш", и привокзальная площадь перед ними как на ладони. Фигуры в основном в движении, беспорядочном и суетливом, а самые медлительные — это пара бредущих вдоль здания вокзала милиционеров. Но они не интересны — их цель другая, неподвижная пара. Мужчина и женщина. Они стоят и молчат, недалеко и поэтому молчание хорошо видно, а если присмотреться, то станет заметна нервозность ожидания. Но это если присматриваться, а так вполне обычная пара, только стоят хоть и близко, но как-то отдельно друг от друга. Им просто не о чем говорить — кого это может удивить?

Они уже минут двадцать как на крыше. Тепло подъема прошло, но пальцы не должны замерзнуть — на этот случай есть варежки, они лучше сохраняют тепло, и чай из китайского термоса. Главное — ничего не трогать голыми руками. За их спинами Иса рассматривает вокзал в маленький бинокль — расстояние небольшое и ему хорошо видны даже лица. В отличие от своего брата, Иса вполне вменяем, но он во всем подчинен Аслану. Но что до всего этого Ирме и Аурилии? Для двух сумасшедших кавказцев они неплохо подготовились, родив бредовую идею, сделали все возможное для ее выполнения, а им нужно только прицелиться и вовремя нажать. Все очень просто, а главное — прибыльно.

Удобное место — из-за спины солнце добавляет белизны снегу, и фигуры людей прекрасно различимы на этом фоне. По краю крыши идут декоративные пузатые перила, за ними внизу город и четко видная, освещенная солнцем и озвученная трамвайными звонками суета, а перед перилами китайское одеяло с такими же, как и на термосе, узорами. А на одеяле два по Союзу привычных ижевских "Биатлона". Еще минута, и они увидят подходящий к вокзалу поезд, а потом и нужного человека — им подскажет Иса, и сразу же два заученных на тренировках нажатия, и все — авантюра закончится. Суета внизу сгустится возле упавших, а они спокойно спустятся и уедут этим же поездом, прочь из солнечной сибирской бодрости в сонную, но родную муть балтийского побережья. Все, показался поезд, скоро снимать варежки и надевать перчатки.

Показался вокзал, и в купе, вздрогнув, завозились попутчики.

— Вот и приехали.

Освободилось напряжение двух качающихся суток, с верхней полки соскользнули чемоданы, шуршание синтепона, и люди, после вынужденной моды на спортивные костюмы, стали солиднее и толще, а глава семейства, глянув в окно и выглянув в коридор, запутался в шарфе.

Алексею тоже хотелось побыстрее оказаться на свежем воздухе, судя по белым выхлопам авто достаточно морозном. Но он не стал мешать не своей, немного суматошной предстартовой возне, сидел у окна и с интересом всматривался в надвигающийся город, любопытный новизной, неизвестный, снежный, с его, Алексея, тайной. И он уже в нем.

Замедляясь, мимо поплыл высокий перрон. Появляясь и исчезая, в окна — вместе со своими голосами и припасенными улыбками, стали заглядывать возбужденные люди. Это встречающие. В спокойном теле появилось неспокойное движение, стало жарко — он тоже всматривался в выныривающие лица, слушая голоса и звуки, узнавая и боясь не узнать. Он не знал, в чем она будет, спрашивал, но она отшутилась, не сказала и, судя по всему, он не сразу увидит ее потемневшие волосы. А поезд уже еле тащится, прополз длинный вокзал, а он так и не увидел или не узнал. Попутное семейство полным составом вывалилось в коридор, вздрогнув движением после того, как дочка увидела "дядю Толю" — долговязая фигура, заглянув с перрона в купе, прибавила в скорости и уже ждет их у дверей.

Стоп! Поезд остановился, в коридоре качнулись люди и чемоданы, а он так и не увидел Лены. А может, действительно не узнал? А может, не пришла? На всякий случай она объяснила ему, как добираться и где телефоны. Но неужели он — всякий? Возможно, пришло время терпеть и улыбаться? Он ведь знает наперед, что с нею будет нелегко. Но, во всяком случае, пора — освободился коридор, а попутчики и чемоданы замелькали уже снаружи. Сейчас он выйдет, и скрип снега из внешних пределов заглушит внутренние страхи.

— Это он?

Возле дома ее окликнул выглянувший из машины мужчина. Голос незнаком, и его самого она не видела, но по тому, как сидела на нем одежда, и еще в нем было что-то такое неуловимое, она поняла, что это один из многочисленных в последнее время гостей с Кавказа. Главное — взгляд, неприятный и опасный — русские, в большинстве своем, на женщин так не смотрят. Наткнувшись на взгляд, не желая, но понимая, что это нужно сделать, она остановилась.

— Извини, что вмешиваюсь в твою походку, — вежливо и даже приятно улыбнулся гость, при этом не выпуская ее взгляда из своего, — ты на вокзал? Садись, подвезу, мне Алексей тоже нужен. Не бойся, ненадолго, всего-то на пару минут. Ты ведь его так торопишься встречать?

Он говорил без акцента, но серые глаза выдавали его. В них застыла неподвижность, а слова вроде бы и без явной грубости, но со скрытой угрозой. Они показались какими-то замерзающими, неподвижными — не держась в воздухе, они тут же падали на снег. Стало страшно, но она поняла, что дело тут не в ней, а в Алексее.

— Можешь маме позвонить, если хочешь, — вытащил сотовый гость. — Хорошая у нее работа, правда? А главное — окна большие, с улицы все отлично видно. Садись, не бойся — ты мне нужна как гарантия спокойного нашего с ним разговора, а твоя мама — гарантия твоего правильного поведения. Звонить будешь?

Что ей было делать? Она села, а минут через пятнадцать — в машине ничуть не быстрее, чем на метро, они уже были на вокзале. По дороге мужчина звонил из машины, и она слышала, как он сказал по-русски: "Поднимайтесь". Больше он не разговаривал с ней, молчала и она, отмечая про себя, что едут они действительно к вокзалу. Вот только мысли запаздывали, не успевали за вдруг ускорившимся движением: сначала мысли остановились у подъезда, а она уже ехала в машине, затем они остались в машине, а она уже шла по автостоянке, потом они запутались в рядах автомобилей, а она уже была на вокзале, у главной лестницы, внизу, и рядом незваный с Кавказа гость.

— Подождем здесь, среди людей, чтоб тебе не так страшно было. Ты же объяснила ему, как к метро пройти? Меня Асланом зовут, спроси, если что не ясно.

— Откуда вы его знаете?

— Воевали вместе.

Больше она ни о чем не спрашивала. Они стояли молча, а гость еще раз позвонил и поинтересовался, хорошо ли видно. По-русски, намерено демонстрируя открытость. А видно, наверное, их? Она заметила, что номер в памяти, и поняла, что она просто зритель, что список приглашенных невелик, что не получится уйти, но не догадалась, что мир уже превратился в большую белую картину, панораму с подвижными пятнами-людьми и, помня слово "гобелен", она, тем не менее, не знала его сегодняшнего применения.

— А он, наверное, не узнает тебя? Давно не виделись? Можешь матери позвонить, — вновь предложил назвавшийся Асланом, — не боись, все без обмана.

Она не стала звонить — отстраненность неподвижного зрителя, самосохранение и что-то еще, наверное, обыденная вокзальная суета, подсказали ей, что за себя волноваться не стоит, если это, конечно, возможно. А вот кавказец со спокойным напряжением рассматривал снег, прохожих, ее, а так же прижавшийся к вокзальным сенам безмятежный милицейский патруль, и оживился, когда объявили поезд. И даже занервничал, впрочем, не дергаясь внешне, когда по лестнице стали спускаться первые пассажиры.

Прошли, наверное, минуты, и показалось, что Алексей уже не появится. Но нет — она зря надеялась. Хоть и в зимнем, но она сразу узнала его, и почувствовала, что и сероглазый, не слишком приглядываясь к ней, понял это. Она же сама объяснила Алексею, как удобнее пройти к метро и телефонам.

— Это он?

Алексей прошелся вдоль состава, быстро, но внимательно, однако Лены так и не обнаружил. Она говорила, что если что, то у метро есть автоматы. Вообще-то он не привык, чтоб его встречали, и пустой перрон для него скорее правило, обычное дело. Тем более инструкции получены и маршрут объяснен, вот только случай — не всякий. Без Лены город показался незнакомым и чужим, а проходя вдоль здания вокзала, он с тревожным интересом всматривался в фигуры и лица, надеясь увидеть и узнать, понимая, что город и прохожих нужно будет срочно полюбить. Он не против. Он знал, что к метро нужно спускаться по лестнице, и уже спускаясь, он увидел Лену.

Узнал сразу. Она стояла внизу и немного в стороне от уже поредевшего потока приезжающих и встречающих, и внимательно смотрела на него. Узнала ли? Оказалось, что все нормально и что его не бросили, но даже издали он понял, по фигуре, по угаданному взгляду, что что-то не так. Она явно расстроена, даже испугана, да еще рядом какой-то мужичонка, стрельнув в него злыми глазенками и что-то спросив у нее, тут же прилип ухом к мобильнику.

Знакомый? А может, милый друг? Подбросил ее до вокзала? Приезд Алексея для него что, тоже праздник? Или привлечен по старой памяти? Мужик явно не понравился Алексею, слишком уж твердо стоял на снегу, а вот Лена нет. Рассыпавшиеся претензии и вспышка ревности подсказали — в который уже раз, что с нею будет или трудно, или никак. Сейчас он подойдет и во всем разберется. Вот только лицо у мужичонки…

— Понял тебя.

С крыши все прекрасно видно — парень быстро спускается по лестнице, и вести его, наверное, легко — в бинокль Иса хорошо рассмотрел его лицо. Он недалеко, он совсем рядом.

— Вон тот, в красном пуховике, с сумкой через плечо.

А спускается парень быстро, не подозревая, что намертво прилип к двум мушкам. Намертво точно — Ирма и Аурилия только по прихоти Аслана позволяют парню пожить еще немного.

— По сигналу, как и договаривались.

Иса стоит позади лежащих на одеяле и застывших перед выстрелом крепышек. Только что в коротком разговоре Аслан назвал их ткачихами. Это неважно, но своим спокойствием они сильно напоминают персонажей из знаменитых эстонских анекдотов. Не пряча "трубки", он снова поднес бинокль к глазам — парень уже спустился, еще немного — и он вплотную подойдет к брату. И к ней. Кажется, он замедлил шаг? Куда он денется!

Алексей немного умерил свой бег — мужик с мобильником явно не нравился ему, но уже не только потому, что нагло стоял рядом с Леной. Она не просто расстроена, а испугана, это видно, но она вдруг чуть ли не исчезла, отошла на второй и неглавный план, спряталась в периферийном зрении, или в солнечных лучах, или в белом снеге. Лицо обладателя мобильника, черты, холодно и неуловимо напомнили ему кого-то, или — чего-то, и, вспоминая, Алексей невольно замедлил шаг, боясь, наверное, что если он пойдет быстрее, то быстрее и вспомнит.

Парень в красном пуховике подходил, а Аслан всматривался в него, в лицо, в глаза, внимательно и жадно. Показалось, что и он медленно узнает Аслана. Еще пара шагов — и он поймет, в чем дело. Было видно, по глазам, что в его мозгу, без остановки, один в другого врезаются вопросы. Им там тесно, но сделав последний шаг, он сам найдет на них ответы.

Предполагалось, что стрелять они будут с разных точек. Но Ирма настояла, а братья сильно не сопротивлялись, списав несогласие с разумной расстановкой на женское упрямство и пресловутую балтийскую упертость. Теперь они обе на крыше. Парень в пуховике, судя по сочному цвету — в норвежском, уже остановился рядом с Асланом. Ирма замерла, зная, что точно так же замерла и Аурилия — ждать осталось не больше секунды.

Иса вздрогнул — непонятный страх вдруг льдом вполз в спину, в позвоночник. Не опуская лишнего и, в общем-то, ненужного бинокля, он быстро обернулся — никого и ничего. Но, оборачиваясь, ему показалось, что источник холода и страха за спиной — черное пятно. Оно исчезло, растворилось, а он не успел разглядеть, лишь только заметить. Просто нервы, просто нечего пялиться в бинокль, и так близко и хорошо все видно. Но, показалось, что он услышал, будто конь всхрапнул за спиной, испугался, удивился и обернулся на этот звук, но ничего не увидел.

Глаза Алексей тоже узнал — глаза такие же серые, как и у того старика, а жизни в них не больше, чем в трупе. В глазах мертвый к нему интерес, а в руках мобильник.

А парень его точно узнал — так вперился, что, кажется, просверлит взглядом затылок изнутри. Аслан кивнул в сторону звенящих трамваев и домов. На дом имени красных ткачих, на той, дальней стороне площади.

Краток миг свободы, и Алексей, вырвавшись из грызущего взгляда пустоглазого, проследил кивок. Дом та той стороне площади, низкие и пузатые перильца по всей длине крыши — в них подсказка и опасность. Опыт биатлониста сразу же выбил расчет: почти предельное расстояние, ну а выстрела-щелчка никто не услышит. Так вот зачем ему мобильник.

Аслан разжал ладонь.

Фотография! Секунда, что подарил ему пустоглазый, прошла, и они вновь сцепились взглядами, вернулись голоса и звуки, и скрипучие шаги. Стало ясно, и не просто все, а абсолютно, и что некуда отпрыгнуть и не за что спрятаться. Не в голову, так в тело напихают, аккуратно, по обойме. Он бы так и сделал. Алексей посмотрел на Лену — на две секунды оставшейся жизни он позабыл о ней.

Аслан нажал на кнопку.

Иса вздрогнул сильнее, чем прежде — это в руке пиликнула трубка.

— Хоп, — выдохнула Ирма.

Лена увидела, как несильно, но неестественно дернулась голова Алексея — и не удивилась этому. Два слабых, но точных, слышимых толчка выбили его взгляд из ее глаз. Сумка соскользнула с плеча, и он с готовностью упал на вытоптанный прохожими снег, немного в сторону, наверное, полета пуль. Кровь сразу же бойко заструилась с виска по подбородку и оказалась темнее цвета пуховика.

Аслан протянул зимней красавице фото.

— Возьми, на память.

Алексей упал почти в полной тишине, только слабый хруст утоптанного снега. Кавказец что-то хочет от нее? В его руке она увидела себя же, знакомое, сделанное Алексеем, летнее, "поляроидное" фото.

— Хоп, — снова выдохнула Ирма.

Но она не успела подхватить, даже не пошевелилась. Голова кавказца дернулась точно так же, как у Алексея, и она снова четко различила слабо и странно звенящий звук. Он повалился на вытянутую руку, фотография выпала блестящим квадратом, "трубка" заскользила по плотному снегу.

— Хоп, — в третий раз выдохнула Ирма.

Иса не вздрогнул в третий раз. Он видел, как слабые, но точные пули кульками положили на снег сначала парня, а за ним, сразу же, и брата. Зачем дрожать, точно зная, что будущего — секунда? Живя в последней секунде и слыша, как сминается снег под одеялом, под переворачивающимися на спины Ирмой и Аурилией, видя, как до смешного маленькие отверстия стволов, описав быстрые дуги, уже уперлись в него, догадываясь о пустоте, он снова почувствовал ее сгущение у себя за спиной. Неужели крепышки не видят ее? На крик не осталось времени — пуля от Аурилии снизу пробив подбородок, изнутри ударила в верхнюю челюсть — взгляд уперся в небо, а он стал заваливаться назад, в черное и холодное сгущение, но пуля от Ирмы ловко проскользнула между ребер — и страхи исчезли раньше уже не услышанного скрипа падением сминаемого снега.

Фотография упала к ее ногам, и Лена, быстро нагнувшись, подобрала ее и спрятала в карман. Не понадобилось и шага.

* * *

18.

"Князь Мансырев студентом не был. Он был смугл, черноволос, как цыган, и приземист, он чуждался света, был молчалив, никогда не высказывался и жил просто, даже бедно, не смотря на свое состояние. Одно что он любил, это — литературу, он был прирожденный эстетик…

— Ты не напишешь трагедии, — сказал мне князь Мансырев.

— Почему?

— Да потому, что ты сановник, для романа нужен другой темперамент.

— Может быть, — ответил я, — но почему я сановник?

— У тебя такое лицо.

Не помню, какое у меня тогда было лицо, показался ли я румяным или только загорелым от ветра и солнца, но, как бы то ни было, князь Мансырев был прав: темперамент играет большую роль в том направлении, какое выпало на долю писателя".

Я.П.Полонский. Проза.

"…Эти наблюдатели могли бы подойти еще ближе к моменту Большого Взрыва и зафиксировать те моменты времени, когда в наблюдаемой Вселенной содержалось бы всего одно атомное ядро. Возраст Вселенной в этот момент составлял ничтожную долю секунды (около 10 в -23с), размер наблюдаемой тогда Вселенной равнялся размеру атомного ядра (около 10 в -13 см)…

…Согласно соотношению неопределенностей Гейзенберга, невозможно точно определить положение какой-либо элементарной частицы. Атомное ядро и электроны теряют свою индивидуальность и приобретают волновые свойства на масштабе, называемом комптоновской длиной волны. Мы не сможем рассматривать элементарные частицы как находящиеся в какой-то конкретной точке пространства, а говорим лишь о какой-то конкретной области, при этом отдельные частицы неразличимы. Размер этой области неопределенности равен длине волны, соответствующей данной частице…

…Во втором десятилетии ХХ века Весто Мелвин Спайфер и другие астрономы обнаружили, что почти все наиболее далекие галактики удаляются от Млечного Пути. Позже Эдвин Хаббл установил, что скорость удаления галактики прямо пропорциональна расстоянию до нее: чем больше расстояние до галактики, тем больше ее видимая скорость…

…Величина скорости расширения, первоначально полученная Хабблом, была в 10 раз больше ныне принятого значения. Таким образом, при оценке скорости Хаббл ошибся не намного, но его оценки расстояния были сильно занижены. Наблюдаемая Вселенная гораздо больше, чем считал Хаббл. Галактики, входящие в ближайшее от нас богатое скопление в созвездии Девы удалены от нас на 50 млн. световых лет. По грубым подсчетам скорость их удаления равна 1000 км/с, что составляет 0,003 скорости света. Расширение, установленное Хабблом, наблюдается на все больших расстояниях, при которых скорость удаления галактик составляет 1/3 и даже более от скорости света. Эти галактики удалены более чем на 5 млрд. световых лет…

…По мере расширения Вселенной фоновое излучение прошло через весь спектр, переходя из гамма-лучей в рентгеновское, затем в ультрафиолетовое, оптическое, инфракрасное, и в конце концов, энергия фотонов упала до величины, соответствующей диапазону радиоволн. В любой заданный момент времени эффективная температура фонового излучения всей Вселенной имела определенное значение, и спектр однозначно определялся этой температурой. Излучение и вещество были неразрывно связаны, поэтому единственной характеристикой излучения, имеющей смысл, является его температура…

…Ранее мы говорили о фоновом излучении как о равновесном излучении черного тела. Распределение излучения по длинам волн, или частотам, т. е. спектр, имеет максимум на некоторой определенной частоте, которая определяет цвет излучения. Цвет зависит только от температуры, иначе говоря, от средней энергии атомов. Которые эффективно взаимодействуют с излучением. Такое излучение всегда возникает при тепловом равновесии, когда происходит полный обмен между излучением и его окружением. Многие наши усилия, направленные на то, чтобы изолировать наше жизненное пространство или просто выжить, в конечном счете сводятся к тому, чтобы избежать теплового равновесия. Ранняя Вселенная была той уникальной средой, где высокая плотность и высокая температура гарантировала тепловое т. е. равновесие… По мере расширения Вселенной длина волны излучения пропорционально увеличивается… таким образом, фотоны теряют энергию, и с расширением Вселенной увеличивается средняя длина, а его температура падает… к настоящему времени она понизилась до 3 К. мы знаем это вполне определенно, потому что радиоастрономы измерили как спектр, так и температуру фонового излучения. Поскольку температура упала от 3000 К до всего лишь 3 К, можно сделать вывод, что с той эпохи, когда произошло отделение вещества от излучения…

…Кроме фонового излучения, от первой секунды могла остаться еще одна форма энергии. Однако ее очень трудно обнаружить. Речь идет о нейтринном фоне, который, как подсказывает теория, остался после самых первых секунд. Плотность энергии нейтринного фона должна быть того же порядка (но чуть меньше), что и теплового излучения (100 млн. фотонов на один протон), мы можем охарактеризовать ее, введя понятие эффективной нейтринной температуры, которая сегодня должна составлять около 2 К. Как и в случае фотонов, эти неуловимые нейтрино должны быть лишь бледной тенью тех частиц высокой энергии, которые играли роль в эволюции ранней Вселенной. Если бы мы могли обнаружить эти космические нейтрино малых энергий, то, возможно, мы бы получили подтверждение наших представлений о…

…Хотя на каждый атом во Вселенной приходится 100 млн. нейтрино, энергия нейтрино, оставшихся после Большого Взрыва, падала по мере расширения Вселенной. Сегодня их энергия составляет всего лишь 0,001 эВ, что должно быть более чем в миллиард раз меньше солнечных нейтрино. К сожалению… непосредственным образом измерить нейтрино, оставшееся от ранней Вселенной можно было бы в том случае, если бы их было так много, что они оказывали заметное гравитационное влияние. Такая ситуация предусматривается некоторыми нестандартными моделями Большого Взрыва, тогда, возможно, нам удастся заметить их существование…

Дж. Силк. "Большой Взрыв".

Время близкой смерти позволило стоявшему спиной почувствовать его и даже заметить момент сгущения и рождения из пустоты. Но, как правило, неверие и страх мешают мысли разогнаться, и внимательная к сомнению смерть съедает время и человека. Упавший на спину, с запрокинутой врезавшейся пулей головой уже съеден, а душа тонким красным следом уже впиталась в снег. Но Всаднику она не нужна. Стремительность разрушения: стрелки сделали свое дело быстро, на два выдоха. На первом, с ловкой паузой, упали те двое, нужные ему, второе дыхание убило третьего, но несогласие с вдруг в лицо взглянувшей смертью не позволило упавшему рассмотреть ее Темного Ангела. А ему зачем растворенный?

Снежная площадь раскинулась перед Всадником, лежала под копытами его коня, и ждала. А на ней неинтересные ему живые, и те двое, упавшие, нужные ему. А еще он чувствовал одновременную пустоту и радость продолжения жизни стоящей рядом с ними и любопытство и страхи закручивающейся вокруг лежащих суеты, и бегство с крыши стрелявших. Все как обычно, и, легко пришпорив коня, Темный Ангел Смерти невидимой и неслышной черной каплей вакуума обрушился на площадь.

А ему нравилась эта планета подозрений и догадок и, собирая здесь нужные души-мысли, неся сгущение и опережая растворение, иногда он допускал слабость — любил, не торопясь, преследовать на заснеженных просторах назначенных живых. Чувства, страхи, надежды должников и случайных свидетелей свободно проникали в него, и он понимал законы их планетарной красоты. Вот и сейчас он позволил желанию снега подчинить себя, но почувствовал, как затянувшаяся судьба туманит мысли должников еще при жизни.

Но дело сделано, суета накрыла их непрочным пузырем, и Ангел, зная, что любопытство прохожих замедлит растворение, не торопил коня. Иногда, в пустынных пространствах планеты он позволял снегу лететь из-под копыт, но площадь для людей и их слишком много. Уважение даже к случайным — одна из черт жизни, а он, Ангел, все же не Зверь.

Всадник — вынужденная форма для Ангела на этой планете, подчинение живущим здесь нерастворенным, тому, что они называют традицией, а пауза для должников — закономерность перехода от множества медленных вращений к стремительному прыжку волны. Поймав всплеск, возмущение излучения индивидуальности должника, Ангел позволяет взглянуть на себя и увидеть Всадника, страхом вызывая сосредоточение и еще прижизненные предположения, ожидая результат — согласие или отторжение. Излучение старается подавить всплеск и не допустить вопроса, растворить остатки электричества мыслей, уже не принадлежащих веществу, но еще живущих в длине волны. Одинаковое во всей Вселенной излучение, появившееся одновременно с ней и существующее миллиарды лет, или вращений, когда-то родившее, а затем грызущее вещество, остывая, сталкиваясь с всплеском-различием, стремится превратить его в фон, то есть в себя, бесследно. Ангел в силах замедлить растворение. А Зверь? Он прячется в другом, пограничном расширению мире и, рыская по узким измерениям, разрывает даже вакуум. Он там хозяин.

Ангел приблизился к двум угасающим всплескам, чувствуя, как равнодушное излучение, увязнув в рыхлой защите любопытства зевак, все же давит на непохожие и непокорные всплески, слабые волны должников. Пора задать вопрос.

Но бывает, что ответив на вопрос несогласием, или нерешительностью — что чаще, получив защиту и отсрочку растворения, должник ускользает от мгновения власти Ангела-Всадника, ныряет в смертельное для себя излучение, спокойное и кажется более понятное ему. Но это всего лишь отсрочка, и в продолжение многих вращений слабый всплеск, след отказавшейся от движения мысли, прячется в оставшейся энергии вопроса, привязывается к месту и, не высовываясь и на длину волны, со страхом отмечает, как излучение медленно, но верно сгрызает оброненную Ангелом защиту. С количеством вращений всплески понимают всю тоску излучения и полувечной смерти, хрустят осколками прижизненных эмоций и начинают цепляться за живых. Живые чувствуют их и называют такие всплески призраками, или фантомами, духами, дэвами, а иногда драконами.

А бывает, всплеск, следствие более живой мысли, срывается с места и, обжигаясь и растворяясь в холоде излучения, бродит по следу преследовавшего его Ангела, прячась в энергии этих следов. И тоже цепляется за живых, пытаясь укрыться в энергии их интереса, как сейчас два всплеска спрятались в любопытстве толпы к убийству. Случается, что люди, поддаваясь предположению и необычности, делятся с полурастаявшими бродячими всплесками энергией своих мыслей и прикрывают их от излучения. Они называют это верой, а всплески богами, а себя избранными. Эти всплески живут достаточно долго, но смена поколений дробит энергию, а память и вещество догоняют и мучают их самих, и они медленно растворяются под слабеющей защитой следа и почитания или выбрасываются прямо в излучение, мгновенно испаряясь. Часто в этом им помогают люди.

Бывает, искалеченные излучением всплески-страхи проникают в живых, людей или животных, существуя в их мозге как в тесной тюремной камере, боясь всего. Таких здесь называют бесами и, переселяясь, они часто таскают за собой нравы бывших носителей, тем самым мучая своих временных хозяев. Потрепанные излучением, они не любят и вещество, а более сильные живые, как правило, объединяясь, выталкивают "бесов" наружу, рассуждая при этом о колдовстве и карме, а излучение быстро уничтожает озлобленных затянувшейся смертью всплесков.

В конце концов, так или иначе, взбудоражив живых, все они уносятся излучением и уже ничем не отличаясь от него скользят с холодным равнодушием в космических пустотах. Приборы жителей снежной планеты давно обнаружили излучение, измерили, сосчитали, описали его, но им ни разу не попался ни один осколок мертвого всплеска. Они просто не поверили бы — ведь всплеск так отличен от вещества и так похож на волны.

Его защита сильно меняет всплески, а за потерявшихся берется излучение, но сейчас все зависит от выбора должника, от ответа на вопрос. Всадник остановил коня и снова поддался человеческой — по форме жизни на этой планете, мысли: "Намного приятнее быть Всадником, чем Змеем".

* * *

Снег у самых глаз. Его белый запах множеством странных очертаний, неизвестных сознанию, но знакомых памяти, заполнил воздух и без преград проникает прямо в мозг. Воздух-мозг. Очертаний бесконечность, они толкаются в воздухе-мозге, сливаясь, распадаясь, проникая друг в друга и разбегаясь, меняя или заменяя мысли. От запахов не отстают и звуки, огромные и малые, молчаливые прежде и услышанные только сейчас, необъяснимые, манящие, для них так же нет преград. Но снег у самых глаз, нужно встать и все внимательно рассмотреть.

Сознавая, будто кто-то шепнул рядом, что запах снега и загадочность звуков лишь подготовка, он поднялся, опираясь на неудивление, но отметив про себя, что морозный скрип не слышен. Снег потеснился, открывая мир, и он с любопытством, полузабытым, едва знакомым напоминанием детства взглянул на развертываемую, разметывающую убегающие от его взгляда границы бесконечность… Мир бесконечен? Но одновременно он почувствовал расширение и немыслимые скорости разлетающихся границ.

Кто-то лежит на снегу. Просто точка на белом пространстве, но ясно, что имя "Алексей" принадлежит лежащему, а не ему. А сам он, кто? Стоящий и смотрящий на измененный смертью, он понял это, мир? Лежащий смотрит в никуда, и чувству запахов и звуков присоединилось еще одно — чувство равновесия, или смерти, или крови, остывающей внутри и замерзающей снаружи. А тот, что сверлил его взглядом, тоже лежит, и его взгляд в никуда, и тоже падение в равновесие, и замерзание снаружи и остывание внутри. А рядом мальчишка…

Словно невидимый учитель вслух читает книгу, медленно, по слогам произнося слова: прощаясь с именем и с собой, он понял, что и с тем мальчишкой происходит то же самое, и что тот лежащий — его прощание.

А на лежащих смотрит толпа: он увидел, как интерес к чужой смерти, любопытство, страх возможности своей и еще множество эмоций-вихрей причудливым роем поднимаясь над людьми, смыкаются сверху прозрачной сферой, временной и непрочной. Стенки сферы колеблются, дрожат от соединения различных энергий, как у земли нагретый солнцем воздух.

Невидимый учитель медленно и терпеливо зачитывает важные слова, сменяя подозрение предположением, давая понимание. Последовательность предопределена, и вслед за чувством запаха, звука, расширения, опасности равновесия, подсказки одиночества, пришло еще одно — способность видения. Алексей, все более и более теряя имя, отделяясь от лежащего, в назначенную учителем очередь увидел, что люди — не люди. Многомерность, непохожесть вновь проявившегося мира, дрожащего в струящихся эмоциях людей, изменила их самих. Толпа приобрела звериные черты, превратилась в существа из болезненных снов и пограничных видений. Любопытство переродилось, и уже не взглядами и вытянутыми шеями, а хоботами, щупальцами, сочленениями усов, змеевидными губами, свистящими ноздрями, ушами-лопухами стоящие вокруг стали ощупывать и обшаривать лежащих на снегу.

В толпе есть дети. Они еще не осознают, что такое смерть, их любопытство сильнее, чем у взрослых, измененных выпятившимися внутренними пороками и тайными мечтами. Двое ребят пролезли в первые ряды и теперь глазеют на убитых. Детей почти не коснулись изменения, но вот у толстячка вместо носа уже растет пятачок, розовый и подвижный. Пятачок очень удобен и толстячок влажными ноздрями втягивает в себя струи любопытства. Другой мальчишка, вероятно друг Пятачка, на первый взгляд вполне обычен, но из-под верхней губы уже показался растущий клык, наверное, еще молочный, а в глазах блеснули волчьи искры. Пройдет время и может так сложиться, что волк перегрызет кабану горло, или наоборот, кабан распорет волку брюхо. Множество чудовищ сгрудились вокруг: у кого-то весь лоб в рогах, а из пасти торчит клык вепря, кто-то одновременно похож на зайца и крокодила, а кто-то на саблезубую мышь. Холодно, он помнит это, но в толпе за чьей-то спиной скрипнули не снежные шаги, а чешуйчатые крылья.

Лена! Не споря с лежащим о праве на имя, он вспомнил другое. Кажется, подсказки учителя стали быстрее — что-то о ненужности точной памяти или намек о последней ступени? Где же она? Здесь страх взглянуть, но кто-то же включил любопытство из детства, тем более он смотрит на все снизу вверх и чувствует чью-то защиту. А в кругу столпившихся чудовищ, в дрожащем фоне их мыслей остался четкий след — направление предсмертного взгляда, принадлежавшего на равных и упавшему и ему. Ведь он был упавшим, только что или когда-то.

Вот она, красивая даже в изменении. В ней количество немногих лет и качество событий, скрытая улыбками, словами и одеждой суть, открытый текст судьбы, причины всех поступков. Красота — в соединении кошки и кобры, мягкость в принятии событий и твердость во взгляде змеи. Наверное, у нее четкий прикус, а ядовитые зубы не царапают губ. Чешуйчатость кожи на лице странной естественностью сочетается с мягкостью меха, а напряженность застывшей в опасности кобры со спокойной грацией кошки.

Но опять чьи-то слова, уже совсем рядом, за спиной. Поворот головы даст объяснение, но он понимает, что "спина", "голова", "поворот" — условность, что он невидим и неслышим и, став таким, проникает в суть людей и чудовищ. Нечто, судьба или чей-то внятный и уже близкий выбор дали мгновение иной жизни, или просто восприятие, и сгущаясь за условной спиной точным вопросом, это нечто ждет такого же точного ответа. Нужно только оглянуться.

А парнишку — второго участника экзамена, душу упавшего вслед за ним врага, слепок или отсвет полузабытого детства, его тоже ждет испытание вопросом. Сгущение все сильнее, и от этого заметались, разрушая купол, эмоции людей-зверей, внутри напряглись невидимые силы, объясняя скорый прыжок. Сейчас они обернутся — и все исчезнет, но взгляд парнишки — и Алексей, с трудом, едва вспомнив имя, подчиняясь энергии вопроса, но все же вспомнив, направил остающиеся здесь слабеющие эмоции по следу этого взгляда. Взгляда, которого в действительности нет.

В толпе причудливо измененных он вдруг увидел старика, и понял, что точно так же, как он смотрел на Лену, парнишка смотрел на этого человека, и почувствовал, как энергия вопроса затихла, сжалась паузой в микросекунде времени, позволяя взгляду превратиться в мысль.

Вспомнился тот, убитый им старик, и понятная связь с мальчишкой. Но этот был из мира живых, а изменения совсем не коснулись его. Не зная, а возможно и подозревая, что два призрака, задержавшись на грани измерений, смотрят на него, он, неся груз трудной жизни в лице и глазах, а не за спиной, живя среди теряющей людские образы толпы, все же остался человеком и, не боясь воя, стал для забывающих имена ответом на вопрос.

Пауза прошла и улетела в пустоту, а тот, за спиной, перестал читать медленные слова. Пора повернуться, к нему, ангелу или демону, и взглянуть, заглянуть в его бездонные глаза — ответить на Вопрос.

* * *

Хотя, что Змей, что Всадник — дело формы, или отношения к ней живых, чувство вкуса — как определили они сами для себя. Многие вращения тому назад некоторые всплески, столкнувшись с Ангелом-Змеем и сумев сбежать от мгновения власти его хвоста, прячась от излучения и медленно растворяясь в нем, придумали древо Познания. Или вспомнили о нем, начисто позабыв о древе Жизни. В продолжение множества вращений мысли, пережив сбежавшие всплески, сменяя носителей-людей, называемых пророками, превратились в веру, подтвердив закономерность и заставили часть живущих поклоняться ему, Ангелу-Змею, а часть проклинать. Конечно же, не его самого, а имя, или форму, память всплесков о ней, а затем память людей о памяти всплесков.

Однажды, много вращений спустя вновь оказавшись на этой планете, он обнаружил, что люди и ожидающие вопроса должники чтят и ненавидят его имя-форму за одно и тоже: за собственное стремление к свободе и возможность объяснения. Змей, или дракон, стал символом мудрости для них, а значит и символом мысли, и одновременно скрутившейся и живущей внутри человека опасности свободы и страха действий. Каждому свое, но, подражая излучению, каждые стали убивать своих за отличие мыслей, а свои каждых. И это тоже закономерность. И тогда Ангел сменил форму, тем более на снежной планете гораздо приятнее быть Всадником, чем Змеем. Кажется, живущие согласились с переменой — о перемене им рассказали сбежавшие всплески.

А он не ошибся в выборе и долгом преследовании должников, и намеренно затянул с вопросом, ждал, заметив направление интереса, рискуя в слабеющей защите упустить замершие в неопределенности всплески. Они смотрели на старика, верно выделив его из толпы своим, во многом пока еще человеческим восприятием. Старик — он тоже должник, но не его, Темного Ангела Смерти. У старика свой собственный Ангел, но цвет у него другой, и это поняли всплески.

Всплески — дети, но и эта форма условна. Она построена на сочетании полупредположения-полувоспоминания-полудетства и максимализма развития отдельной жизни, и это состояние позволяет всплескам не рассыпаться в первом мгновении нового сознания, услышать вопрос и дать точный ответ. А это непросто — ведь увидев старика, у них появилось еще одно чувство, чувство различия, а ответить нужно Темному Ангелу, и только "да" или "нет". Просто нужно вспомнить о древе Жизни, память о котором старались уничтожить старые, давно сбежавшие всплески, и воспользоваться даром Ангела — чувством расширения. Вспомнить, догадаться, понять — для всплесков это все равно, что древо Жизни — образ Расширения.

Трудно с людьми, у них так много религий — как следствие географии, но планета красива, и чем больше снега, тем меньше людей. Правда, в последнее время им помогают механизмы. Ангел поймал себя на "мысли", что о планете он "думает" точно так же, как только что один из всплесков о мысле-форме Кобры-Кошки. Наверное, он и в самом деле полюбил это планету подозрений и догадок, и тогда потерянные всплески не случайны?

Темный Ангел Смерти, соединение жуткой пустоты вакуума и страшной плотности черной дыры, размывающее притяжение, неотражение света и источник абсолютной черноты, точка неземных энергий, зовущая неизвестность, Всадник. Множество человеческих мыслей и эмоций, слетаясь с многолюдной площади к центру сгущения, врезаются в черную фигуру и осколками замерзающих молний осыпаются вниз, хрустят под копытами уже нетерпеливого коня.

Подчиняясь взгляду Всадника, мысле-всплески смешались, проникая друг в друга и узнавая чужого как себя — ведь воздух-мозг превратился в пространство-разум. Неужели люди не замечают перемены? Пространство заполнено волнами желаний, проблем и ожиданий, но неравномерность забот и раздумий разбиваются о привнесенную Всадником пустоту.

Всплески в этой пустоте, от Всадника невозможно отвести глаз, но спасительное ощущение детства и познания не исчезло. Всадник смотрит на них, а они в рожденном силой черного взгляда коридоре пустоты, свободны в движении — нужно только сделать шаг, навстречу или прочь. Смешение мыслей: сталкиваясь и также подчиняясь взгляду, они сносятся по коридору пустоты и там, дальше, смешиваются с мыслями живых, порождая стихи и кошмары. Вопрос длиною в шаг очень прост, но Всадник перестал читать медленные слова, и стройность восприятия исчезла. Черный конь огромен, а Всадник, наклонившись, протянул руку.

Всплеск, бывший Алексеем: "Вот она, холщевая рожа! Он вспомнил и узнал — черные глаза не отражают свет. Холщевая рожа была всего лишь маской, а взгляд — прижизненная подсказка, знак охоты и погони. Ангел смерти? Демон пустоты?"

Шаг.

Всплеск, бывший Асланом: "Вот она, подсказывающая и рисующая белые гобелены пустота. Бывший братом, но не ставший всплеском почувствовал ее спиной, но не смог увидеть. Его, Охотника, Художника, рисующего черной кистью белые гобелены пустоты".

Шаг.

А конь высок, но, приняв помощь тяжелой руки, всплеск, бывший Алексеем, вжался в спину Всадника. Места много, и вслед за ним, так же с помощью руки, взобрался и другой мальчишка, всплеск, бывший Асланом. Мысле-формы детства, они помогут восприятию, а за спиной Темного Ангела не так страшно, и не боясь и чувствуя защиту, можно привыкать к масштабу расширения и к скорости прыжка, и подготовиться к опасностям разлетающихся границ. Граница — новое место "жизни", долгий экзамен на гранях теснящего пустоту движения, полет на космическом "острие меча" или "лезвии бритвы".

Их выбрал для этого Ангел.

* * *

Писатель: "Здесь все придумано, здесь нет ни слова правды".

Поэт: "Кроме "Теории всплесков и сгущений"?

"О таких вещах мы толковали некоторое время между собой.

"Все это чрезвычайно смущает меня" — молвил он.

"Кого это не смущало?" — заметил я".

г. Североморск, 2000 год.

г. Каир, 1052 год.

Content

Витвицкий Владимир Охота на компрачикоса

Витвицкий Владимир Охота на компрачикоса