Пугачев Борис Львович

ДУЭЛЬ С СОБОЙ

* * *

Путь в лабиринте

Сметает время даже имена

Великих дел; могилу ждет могила.

Весну сменяет новая весна,

Века бледнеют, все теряет силы,

Бесчисленных надгробий имена

Становятся безжизненно унылы

С теченьем лет, и так же, как живых,

Пучина смерти поглощает их.

Д. Байрон

Тянулась долгая, долгая ночь, но близость утра уже ощущалась. Только никто не знал, каким оно будет, это утро. Одни ждали солнце, другие — дождь, третьи — ветер, и все вместе надеялись увидеть то, чего не было вчера. Предвкушение неизвестного непривычно будоражило недавно еще бесчувственное советское общество, вовлекая его в несвойственный единый круговорот беспричинных волнений, тревог, страхов, алчности и многих, многих других ощущений, отличающих людей от животных. А главное — вызывало надежду на то, что невозможное станет возможным.

Те же чувства бередили душу Родиона Ивановича Жмакина — успешного советского ученого, активного члена КПСС, примерного семьянина и законопослушного патриота.

Родион Иванович был общительным, открытым человеком, оптимистом, любившим компанию и всё с этим связанное, что, однако, не мешало ему делать успешную карьеру за счет врожденных способностей и исключительного трудолюбия. Друзья и родственники звали его Родиком, а на работе, несмотря на молодость, почтительно величали по имени-отчеству…

Ноябрьским утром тысяча девятьсот восемьдесят девятого года Жмакину приснился очередной цветной сон,

ДУЭЛЬ С СОБОЙ 11

очень похожий на многие предыдущие. Толпа несла его по лестницам и переходам огромного, сложной архитектуры здания. Здание рушилось, лестничные пролеты падали, стекла лопались и мелкими острыми осколками ранили бегущих. Пол под ногами вставал дыбом. Кто-то падал, кто-то мчался дальше. Рядом метались знакомые люди, но они его не видели. И тут Родик понял, что вокруг все уже мертвые и только он еще жив. Что-то зазвенело в голове, ужас охватил и сковал все тело, а звон стал нестерпимым, назойливо проникая в каждую клетку мозга. Голова загудела… И вдруг сквозь эту какофонию прорвался голос жены:

— Родик, вставай, вставай… Родик… На работу опоздаешь, будильник иззвонился. Подъем!

Сознание медленно возвращалось креальности, и Родик наконец сообразил, что лежит в своей кровати, в стандартной московской двухкомнатной квартире. Ночные ужасы отступили — и в голове теперь крутились вполне банальные мысли о том, что не хочется вставать, мыться и вообще что-либо делать.

Родик взял звенящий будильник и, близоруко прищурившись, всмотрелся в циферблат. «И правда пора вставать, — нажав кнопку, подумал он. — Чертовщина какая-то опять привиделась. Что-то часто стали сниться похожие друг на друга сны. Тягостные сны. Утренние и запоминающиеся. После них апатия наступает. Раньше такого не бывало — даже после пьянки активным и бодрым вскакивал. На работу, как на первое свидание, спешил. Сны… Сны раньше тоже видел, но радостные, легкие. Наверное, они с жизнью параллельно идут. Жизнь летела как стрела, и в снах — полеты, победы, удовольствия. А сейчас прямая в жизни кончилась. Кратчайшее расстояние между точками теперь — совсем не прямая линия. Да и точек стало очень много. С чего же это началось?..»

Родик закрыл глаза и, сам не понимая зачем, стал вспоминать последние годы, думая о себе в третьем лице, как о другом человеке. Он перебирал и анализировал события, находясь как бы над ними. Как будто душа его оторвалась от тела и парила где-то в другом измерении…

ГЛАВА 01

Моя жизнь — это и есть мое учение.

Ганди М. К., махатма

Несколько лет назад, после того как слово «перестройка» начало вызывать у советского народа непреодолимое желание обогатиться любой ценой, Родик достиг очередного пика карьеры, став самым молодым доктором наук в своей отрасли. Он получил почти все привилегии, о которых мог мечтать советский засекреченный физик, включая свободный график работы и должность начальника лаборатории. Сотрудники и друзья считали его везунчиком и сплетничали об истинных причинах таких успехов, признавая при этом наличие у него интеллекта, целеустремленности и деловой хватки. Почти год назад Родик в тайне от всех стал еще и кооператором, успешно продающим свои и чужие технические достижения.

Эта деятельность при сравнительно малых издержках времени и сил приносила столько денег, сколько истратить в условиях всеобщего дефицита было невозможно. Проблемы, связанные с их расходованием и хранением, порой вызывали в памяти образы из произведений то Ильфа и Петрова, то Зощенко, то Маяковского. Стыдясь очевидных аналогий, Родик все же тайно платил за дефицит огромные деньги, придумывал способы их вложения, а иногда, найдя случайную компанию, кутил, тратя за вечер годовую зарплату советского инженера. На такой путь Родика, воспитанного в духе социалистического пуританства и отрицания любых излишеств, толкнуло поощряемое перестройкой комсомольское предпринимательство, получившее в лучших советских традициях аббревиатуру НТТМ (научно-техническое творчество молодежи) и пришедшее на смену отживающим ССО (студенческим строительным отрядам), где во времена Родиковой молодости и при его активном участии делалось то же самое, но посредством приобщения к физическому труду.

А началось все с банальной пьянки с сотрудниками одного из институтов Академии наук, директор которого был научным руководителем разработок Жмакина. Тогда кто-то из комсомольских «вожаков» предложил от имени центра НТТМ написать отчет об уже проведенном ранее в лаборатории Родика исследовании и, сформировав из своих людей «творческий» коллектив, по хоздоговору получить дополнительную заработную плату. Это поначалу показалось Родику, бьющемуся за каждый рубль фонда зарплаты, фантастикой. Однако, вспомнив крылатое выражение «попытка — не пытка», он согласился. Профинансировать эту «работу» по хозяйственному договору должен был его институт. Безналичных денег для этого там имелось много. Более того, их трата поощрялась, а контролировался только недорасход, за который еще и наказывали, лишая квартальной премии. Родик без проблем подписал у директора договор, институт перевел деньги, а центр НТТМ выплатил «творческому коллективу» такую сумму, которую невозможно было заработать и за двадцать лет безупречного труда.

Сначала заниматься этим было страшновато. Потом стало совестно, но вскоре Родик нашел оправдание: зарплату в стране унизительно не доплачивают и тем самым разваливают науку и производство. Отбросив сомнения, он со свойственной ему целеустремленностью вовлек в это и другие институты. Все новые разработки, хоть как-то связанные с деятельностью лаборатории, руководимой Родиком, проходили через центр НТТМ, а выплачиваемые деньги шли через Жмакина. Теперь добрая половина сотрудников его института и еще двух десятков других получали дополнительную заработную плату, на порядок превышающую основную, а сам Родик имел в сберкассах по всей стране счета, куда регулярно поступали очень крупные суммы. Все это напоминало ему некоторые комментарии к уголовному кодексу.

Вскоре процент, который центр НТТМ отдавал на заработную плату, перестал устраивать Родика, и с появлением закона о кооперации он решил открыть кооператив. Будучи членом партии и сотрудником закрытого института, Жмакин, помня о последствиях НЭПа, сделал это далеко от Москвы — в городе Душанбе, где его почти не знали. В результате доходы возросли более чем в три раза и полностью легализовались, а на расчетном счете кооператива начали сосредотачиваться огромные денежные средства, которыми можно было относительно свободно пользоваться.

Сдерживающие его действия социалистические предрассудки, базирующиеся на общественной, а по факту ничьей собственности, как-то сами по себе пропали. Вместо них приобрели реальное значение ранее присущие только государственным бумажным обоснованиям понятия — деление прибыли, амортизация, производственные расходы, развитие производства, фондирование. Наполнение этих понятий реальностью требовало траты денег, которые Родик мог бы оставить для личных целей. Он быстро научился балансировать между расходами так, чтобы без ущерба для дела получать значительные, совершенно легальные средства для себя.

Родик купил машину, мебель, видеомагнитофон, дорогую одежду, стал захаживать в рестораны. На балконе он держал старый портфель, доверху набитый пачками двадцатипятирублевок. В общем, он получил все, что мог иметь советский гражданин, не желающий афишировать свое богатство. Но вскоре захотелось большего…

Каждый житель СССР стремился за границу. Даже туристическая поездка в страну социализма поднимала его значимость в собственных глазах и в глазах окружающих. Понимая это, еще десять лет назад Родик, уже будучи сотрудником закрытого института, исхитрился через райком комсомола организовать себе посещение Венгрии на «поезде Дружбы». Такой успех, помноженный на шикарный прием, устроенный венгерскими товарищами из ВСРП, вызвал в душе Родика массу чувств и спровоцировал его на такие поступки, которые контролирующие организации не одобряли.

На следующий день после возвращения в Москву его вызвали почему-то в отраслевой ЦК профсоюзов и попросили дать объяснения. Родик аргументированно объяснил, но его все равно пожурили, доброжелательно напутствовали и, вероятно, донесли еще куда-то. Хотя внешне все оставалось по-старому и карьера нисколько не пострадала, но любые попытки опять попасть за границу по различным причинам оканчивались ничем. Родик стал полностью «невыездным».

С тех пор он редко рассказывал анекдоты и приучил себя говорить лишь то, что выставляло его в возможных доносах с выгодной — в понимании властей — стороны. Часто он специально сочинял приятные для слуха стукачей истории и мнения, характеризующие его как примерного борца за социалистические идеалы. Однако мечта посмотреть мир не покидала Родика, а материальные блага чрезвычайно обострили желание вырваться за границу.

Теперь его хваткий ум любую информацию преломлял в том числе и под этим углом. Как-то то ли в «Литературной газете», то ли в «Неделе» он прочитал, как секретарь самого Сталина в страшные тридцатые годы бежал за границу через территорию нынешнего Таджикистана. Это послужило толчком к череде поступков на пути к цели. Родику показалось, что сама судьба направила его открыть кооператив в столице этой республики, и это придало ему небывалую уверенность в успехе.

Таджикистан был одним из немногих, а может быть и единственным, регионом СССР, где расцвели со свойственной Востоку широтой частнособственнические институты, поощряемые на всех уровнях государственной власти и общественного мнения. Коммерсантов-кооператоров не просто поддерживали, чего и так требовали законы перестройки, но и ставили в один ряд с ударниками социалистического труда и руководителями крупных государственных предприятий. Произошло (а может быть, существовало всегда) слияние государственных и частных интересов, наиболее ярко проявляющееся в банковской системе, позволяющей кооператорам делать то, что в Москве невозможно было даже представить. Исходя из этой ситуации, Родик разработал несколько вариантов действий, потом отбросил нелегальные и явно криминальные. Однако все относительно официальные комбинации требовали получения таджикской прописки. По закону для этого надо было выписаться из Москвы, что не входило в его планы. Выход оставался один — добыть в Таджикистане новый паспорт и с ним каким-то образом прописаться. Конечно, это была авантюра, граничащая с нарушением закона, но желание пересиливало чувство самосохранения, уже притуплённое кооператорской деятельностью, а накопленный запас денежных знаков обеспечивал успех практически любой идеи.

Процедура добычи еще одного паспорта и прописки не была тайной и имела несколько способов реализации. Родик выбрал самый дорогостоящий, но и самый надежный — покупку квартиры в Душанбе. При этом он получал двойную выгоду — запись в домовой книге, являющуюся основой для прописки, и место, где можно было организовать офис и собственное жилье — этого давно уже требовало его положение в душанбинском обществе.

Все дальнейшее было делом техники и некоторого количества денег: заявление о потере паспорта, получение нового и формы номер шестнадцать с отметкой о постановке на учет в военкомате без снятия с воинского учета в Москве. Так из Родика получились два советских человека: один — житель Москвы, другой — Душанбе. Чем это грозило? По советскому законодательству— почти ничем. В худшем случае один из паспортов мог быть признан недействительным. Теперь как житель Таджикистана и руководитель душанбинского кооператива, не имеющего отношения к секретам, он мог попробовать выехать за рубеж.

Отныне и существование Родика распалось на две части: одна — жизнь московского ученого в режимном институте, другая — жизнь богатого таджикского кооператора с большими возможностями, которого в столице Таджикистана уважали и знали почти все «уважаемые люди».

Для поддержания статуса бизнесмена требовалась не только квартира. Необходимы были хороший автомобиль, личный водитель, гараж, любовница и частое посещение присутственных мест, которых в Душанбе оказалось не так уж и много. Все эти атрибуты Родик приобрел быстро и почти без труда, даже начал подыскивать дачу, в чем ему активно помогали знакомые и друзья, — это также работало на его имидж, в котором почти ничего не оставалось от научного авторитета, приобретенного ценой лучших лет жизни. Надо заметить, что Родику такая ситуация нравилась. В нем проснулись «восточные» гены, ранее, возможно, задавленные советским воспитанием и вечной бедностью.

В его сознании две эти жизни то соперничали, то переплетались и взаимно дополняли одна другую. Сидя в своем кабинете в институте или дома с женой у телевизора, он с удовольствием вспоминал восточный базар с его изобилием; восточные контрасты, когда в городе жара, а через десять-пятнадцать минут — прохлада горной реки; баран, шашлык, услужливое, внешне предупредительное, заискивающее окружение. В государственных учреждениях там встречают у входа, в любом доме тебе рады — накрыт стол с традиционным пловом. Правил дорожного движения нет, все в ГАИ тебя знают… Как-то, приехав на базар, Родик оставил машину у входа под знаком «остановка запрещена». Вернувшись, увидел около машины гаишника — тот чего-то требовал и почти по-московски поучал. Родик слушать не стал, отдал права и уехал. Из дома позвонил в Центральный комитет приятелю. Пожаловался: «Дожили, машину не узнают!» Вечером в подъезде послышался шум, голоса соседей. Родик выглянул на лестничную клетку. На первом этаже стоял милиционер в чине подполковника. Увидев Родика, он опереточно воздел руки и упал на колени: «Муаллим[1], прости. Вот права. Инспектор только работать начал. Молодой. Ошибся». Сели, выпили, забыли. Ну где в Москве такое найдешь?

Здесь он стремился к интеллигенции, которая в силу своей в хорошем смысле слова провинциальности была очень духовна, начитана, тонко чувствовала театр. Родик, посещавший в Москве театр, филармонию или просто концерт не чаще одного раза в год, не пропускал в Душанбе ни одной премьеры или гастролей, читал все новое и самиздатное. Вместе с тем в Душанбе он скучал без любимой научной работы. Хотелось общения с сослуживцами, с которыми его связывало очень многое. Тянуло к семье. Однако попадая в бурлящую, бегущую и спешащую Москву, он начинал проявлять признаки того, что социализм называл «моральным разложением». Стал завсегдатаем двух ресторанов — «Метрополя» и «Узбекистана», позволял себе ездить за рулем автомобиля пьяным и даже бравировал этим, появлялся на работе в джинсах и без галстука, а летом выходил на улицу в шортах, заставляя прохожих оборачиваться и провожать его осуждающими взглядами.

В общем, Родик быстро менялся. Впрочем, менялась вся страна, наступали другие времена. Думать об этом было надо, но не хотелось. Хотелось просто жить этой новой жизнью…

Воспоминания вдруг прервал вопрос: «А сегодня что-то изменилось?» Ответ был настолько очевиден и вместе с тем неприятен, что Родик резко открыл глаза и, посмотрев на часы, понял: незаметно пролетело более получаса. Надо срочно вставать и ехать на работу. Опозданий он себе не позволял, считая пунктуальность одним из основных достоинств человека.

ГЛАВА 02

Я скорее зажгу свечу, чем стану проклинать темноту.

А.Э. Рузвельт

Башиловка и прилегающие улицы были заполнены машинами. Вероятно, где-то произошла авария. Родик никак не мог выехать на Дмитровское шоссе. «Мало того, что проспал, так еще и этот затор. Наверное, сегодня не мой день», — посетовал он.

Воспоминания нахлынули с новой силой…

По негласному закону, которых, впрочем, в СССР было не меньше, чем гласных, первая поездка советского человека за границу оформлялась только в социалистическую страну. Вероятно, КГБ рассматривало такую поездку как испытательную. Для Родика это тоже было испытанием, но испытанием самого КГБ. Если откажут, то все старания напрасны, и у этой могущественной организации хорошо налажен обмен информацией по всему СССР. Тогда придется смириться с поражением и забыть о красивой мечте.

К счастью, всемогущество КГБ оказалось мифическим, и организовать в Душанбе туристическую поездку удалось легко. Никаких препятствий не возникло, хотя выбор стран был невелик — предлагалась снова Венгрия. Родик без раздумий согласился, считая, что это предначертание сверху, дающее ему вторую попытку. Как проходило согласование его выезда, он не знал, но все необходимое сделали и день выезда назначили.

Маршрут был организован очень странно: сперва поездом до Москвы, потом опять поездом до Чопа, а далее на автобусе. Выехать вместе со всеми из Душанбе Родик не смог, да и не хотел. Разумно было присоединиться к группе в Москве. Однако ему неверно сообщили время, и он опоздал на поезд.

Жмакина это не расстроило. Догнать группу было проще простого на самолете. Еще до полуночи он оказался во Львове, опередив поезд с группой почти на двенадцать часов. В залах ожидания вокзала, несмотря на ночное время, оказалось негде присесть. Пришлось, воспользовавшись одним из бесчисленных удостоверений, устроиться в «комнате отдыха Интуриста» — огромном помещении, вмещавшем более тридцати кроватей с тумбочками, но без ночников. В темноте, крадясь на ощупь, дежурная показала Родику его место и попросила не шуметь.

Он взгромоздил огромный чемодан из темно-коричневой кожи с ремнями — свою гордость — на кровать, покопавшись, на ощупь открыл его и достал мыльные принадлежности. Закрыть чемодан было труднее, поскольку Родик взял с собой самые разнообразные вещи, которые так и норовили вывалиться из него. Наконец он справился, поставил чемодан к спинке кровати и пошел умываться. По дороге в туалет он обратил внимание на дверь с надписью «Камера хранения» и решил потом зайти и сдать багаж. Однако дежурной нигде не было, и Родик, буквально засыпающий на ходу, решил, что ничего не случится. Не желая больше бороться с замками, он положил несессер и барсетку в тумбочку, разделся и почти мгновенно уснул.

Проснулся Родик от яркого солнечного света, бившего ему в глаза из незашторенных окон. В комнате не было никого и ничего, даже его чемодана. Вероятно, кто-то, уходя, прихватил его с собой. Родика прошиб холодный пот, он вскочил и пробежался вдоль рядов кроватей. Чемодан от этого не появился. Вспомнив, что он делал перед сном, Родик открыл тумбочку и несколько успокоился, увидев несессер и барсетку, в которой лежали документы и деньги. Не выпуская из рук оставшееся имущество, он, как был, в одних трусах, выбежал в коридор за дежурной. Приехавшая милиция могла только посочувствовать Родику, успокаивая его тем, что хотя бы документы и деньги целы. Далее пошла длинная череда написания заявлений, объяснений, списка пропавшего и прочей формальной чепухи, по опыту Родика не приводящей к поимке злоумышленника.

Нечто подобное он высказал милиционерам, которые в душе согласились с ним, но заверили, что Родик заблуждается. Милиционеры вели себя чрезвычайно доброжелательно и, когда Родик засокрушался по поводу пропажи всей водки, которую, благодаря Горбачеву, теперь достать очень трудно, успокоили его, пообещав решить эту проблему. Более того, предложили отвезти Родика на базар. Он был тронут таким отношением и, поскольку в барсетке чудом сохранилось более трех тысяч рублей, обрел надежду восполнить хотя бы частично свой гардероб. Однако когда они приехали, базар уже закрывался, и ему удалось купить только рубашку и два томика «Похождений бравого солдата Швейка», изданных еще в восемьдесят пятом году в Праге и прекрасно иллюстрированных знаменитым Яном Браной. Милиционеры на все лады доброжелательно шутили по поводу покупок. Времени до прихода поезда оставалось мало — он успевал либо в магазин одежды, либо за водкой. И выбрал последнее. «Черт с ними, с вещами, — думал Родик, — у меня деревянных полно. В Венгрии поменяю на форинты и куплю себе все, что надо, а водка еще до границы понадобится».

Пользуясь связями милиционеров, Родик купил десять бутылок водки, из которых две они сразу в милицейском автомобиле выпили. После этого времени оставалось только доехать до вокзала.

В свой поезд Родик попал в хорошем настроении, сопровождаемый обнимающими и целующими милиционерами, требующими, чтобы он дал клятву на обратном пути стать их гостем, они же обещали найти чемодан. Уже в купе кто-то из его группы принес стаканы, и до отправления распили еще бутылку.

Наконец поезд тронулся, и Родик, собрав вокруг себя почти всю группу и разливая водку, красочно повествовал о своих злоключениях. Он чувствовал себя в какой-то степени героем, шутил, пьяно смеялся. В общем, «выпендривался». Ему казалось, что он всем очень нравится, что все ему сочувствуют, когда же одна из женщин предложила постирать его рубашку, он и вовсе впал в состояние эйфории. Дорога до Чопа и ночь в гостинице пролетели незаметно. Рано утром подъехали на автобусе к пропускному пограничному пункту.

Похмельно расслабившись, считая себя пострадавшим и привыкнув к сочувственному отношению окружающих, Родик даже не подумал куда-то спрятать деньги — они так и лежали в барсетке. Очаровательной девушке в зеленой форме таможенника он сразу поведал свою историю. Однако никакого эффекта это не произвело. Девушка вынула толстую пачку десятирублевок, пересчитала их и вызвала мордатых и усатых мужчин. Жмакина проводили в отдельную комнату, попросили раздеться, обыскали, составили протокол о контрабанде. Через час его выпустили, но уже без денег. Более того, разрешенные к провозу тридцать рублей он уплатил в качестве штрафа. Родик в одночасье стал нищим и в таком виде въехал в чужую страну.

Обобранный и ворами, и государством, он чувствовал себя опустошенным. Символичность и комичность ситуации придавали прошедшие тщательный таможенный досмотр и от этого утратившие суперобложки два томика «Похождений бравого солдата Швейка», которые он от растерянности зачем-то носил под мышкой.

Дальнейшее пребывание Родика в Венгрии, кроме посещения исторических достопримечательностей, купания в горячих источниках и озере Балатон, было нескончаемой чередой подавления природных инстинктов, выражаемых словом «хочу». Однако на «хочу» денег не имелось. Единственное доступное удовольствие — вечерние пьянки в номерах отелей, куда Родика наперебой приглашали, проявляя заботу. Вообще, заботы со стороны соотечественников было хоть отбавляй. Женщины поочередно стирали его рубашку. Где-то нашелся лишний халат и домашние тапочки. Ему сделали коллективный подарок — плавки. От всего этого Родик начал испытывать стеснение и неудобство. Слава богу, что в стоимость путевки были включены питание, экскурсии и прочая туристическая белиберда, а то, без сомнения, из него сделали бы «сына полка».

На обратном пути также не произошло ничего хорошего. Родику вспомнилась старая история из молодости. Еще холостым он поехал отдыхать на Кавказ. Отдых был прекрасным. Собралась очень приятная компания, развлекались, ходили в рестораны, устраивали пикники. Родик, не умея выдерживать паузу, платил всегда первым и за всех. Делать какие-то взаиморасчеты он считал ниже своего достоинства. Поэтому, а может быть и потому, что денег вообще было мало, за несколько дней до отъезда у него буквально не осталось ни копейки. Быть нищим он стеснялся и до отъезда провалялся в номере, притворяясь больным. Он как-то сразу перестал всех интересовать, и лишь одна верная ему девушка не покидала его и пыталась поить и кормить, вероятно понимая его положение. По дороге домой в поезде она продолжала активно заботиться о нем. Выскакивала на остановках, покупала фрукты и выпивку… Однако когда поезд пришел в Москву, она то ли постеснялась, то ли не подумала дать Родику пятачок на метро и четыре копейки на троллейбус. Родик, унижаясь, уговорил контролера пустить его в метро бесплатно, а от метро до дома тащил чемодан и добытые в качестве сувениров камыши пешком.

Потом Родик несколько месяцев встречался с этой девушкой. Ему даже казалось, что он ее полюбил, но, почувствовав, что она хочет чего-то большего от их отношений, нашел повод расстаться.

На этот раз Родик так же познакомился с девушкой. Звали ее Окса, и, как выяснилось, она являлась близкой знакомой его приятеля Бори Тэна, одного из крупных душанбинских коммерсантов. Именно Окса первая предложила постирать ему рубашку. Внимание Родика привлекло не только наличие общего знакомого и проявленная заботливость, но и необычная внешность. Она была кореянкой со стройной и по-восточному привлекательной фигурой.

Опекала она его, как мама. Хотя денег, по-видимому, у нее было немного, она все время хотела что-то купить для Родика. Как-то даже отдала свои сережки с бриллиантами — чтобы продал. Родик сперва согласился, но при попытке продать устыдился и вернул сережки.

За время короткой остановки во Львове судьбу чемодана он выяснить не сумел. В отделении милиции находился только дежурный…

Прощание с Оксой в Москве было коротким. Она уехала вместе с группой, а Родика увезли домой встречающие жена и друзья. Там уже накрыли стол, все ждали сувениры. Родик вкратце поведал о своих злоключениях, объяснив отсутствие подарков, и пообещал исправиться в следующий раз. Он с сожалением заметил: все огорчились, не получив заграничных даров, и не особенно посочувствовали его бедам, однако времени обдумать это не было — уже рассаживались за стол. Вскоре все напились, и Родик даже смог с иронией отнестись к пережитым невзгодам и к тому, что не оправдал надежд близких.

К концу недели неожиданно (а может быть, он ждал этого?) позвонила из Душанбе Окса. Она страшно измучилась в поезде, который тащился почти четыре дня.

Родик яростно корил себя за плохую сообразительность надо было взять у жены или друзей деньги и купить Оксе билет на самолет. Он обзывал себя идиотом, а в душе радовался: есть повод поговорить подольше. Окса возражала, мол, купить билет было бы трудно — без ее паспорта, да в день отлета… Родик самодовольно утверждал, что для него это не проблемы. Просто ему, болвану, это не пришло в голову, по его вине несчастная женщина измучилась, и весь отдых пошел «коту под хвост»…

Родик пережевывал ситуацию, слушая скорее не слова, а низкие нотки ее голоса, и вспоминал моменты их недавнего общения и любовной близости и своеобразную восточную внешность Оксы. Приятно было и то, что Окса во всем отвечала ему взаимностью, и, кажется, искренне. Родика уже неудержимо влекло к ней, в Таджикистан.

Побыв дома еще два дня, он, сославшись на необходимость, улетел в Душанбе. У трапа его встречала Окса с цветами. Такое в его жизни случилось впервые.

Их отношения развивались, как в старом кино, — легко, гармонично, стремительно. Родик планировал уже новую поездку за границу — конечно с Оксой. Они решили отправиться в Японию. За организацию тура взялись те же люди, которые устраивали поездку в Венгрию. Через неделю Родик получил вкладыш в таджикский паспорт и номер разрешения КГБ. Вероятно, все другие формальности с государственными учреждениями тоже были улажены.

Путевка на двоих обошлась почти как автомобиль, но Родика это не смущало. Деньги в СССР ничего не значили, а вот попасть в капиталистическую страну дорогого стоило. Маршрут был достаточно сложным: предполагалось через Ташкент и Новосибирск долететь до Южно-Сахалинска и дальше плыть на пароходе до Токио.

На этот раз Родик, помня о своих недавних приключениях и не желая расставаться с Оксой, решил не отрываться от группы и, не заезжая в Москву, вылетел из Душанбе в Ташкент, а оттуда в Южно-Сахалинск, где они должны были получить японские визы. В ожидании виз всю группу поселили в какой-то грязный барак с огромными комнатами, уставленными панцирными кроватями, которые Родик в последний раз видел в детстве, в пионерском лагере. Душ и туалет располагались в коридоре, что создавало массу неудобств.

Группа состояла в основном из таджиков совершенно разного социального и материального уровня. Общим у них был лишь внешний вид: одинаковые черные костюмы, белые рубашки и черные галстуки у мужчин и цветастые бесформенные платья у женщин. А еще их объединяло постоянное желание есть плов, сделать который в Южно-Сахалинске было невозможно. Рис, как и многое другое, в магазинах отсутствовал. Приходилось питаться в столовых или довольствоваться продаваемыми полулегально с грузовиков огромными вареными крабами, красной икрой и водкой. Пить водку таджикам запрещал Аллах, но они обманывали его, наливая ее в неизвестно откуда взявшиеся керамические чайники и разливая в пиалы, как чай. Этот обман воспринимался всеми вполне серьезно, и, как следствие его, мужская часть группы постоянно пребывала в невменяемом состоянии. В таком виде они воспринимали Родика как старшего брата. Чрезвычайно почтительно величали его либо «ака[2]», либо «муаллим», либо по имени-отчеству, клялись ему в дусти[3], преданно заглядывали в глаза и были совершенно уверены, что поскольку Родик в России на родине, то может сделать все. Поэтому пьяные потные мужики, подобострастно прижимая левую руку к сердцу, приставали к Родику с самыми невообразимыми просьбами. При этом в знак уважения они пытались засунуть в его рот немытыми руками привезенные с собой изделия национальной кухни. В общем, считали его вторым руководителем группы. Официальный же руководитель никак себя не проявлял и ничего не делал для ускорения получения виз, предоставив людей самим себе.

Южно-Сахалинск, начавший строиться в пятидесятые годы, был скучным, чисто социалистическим городом. Кроме главной улицы, носящей имя Ленина и как две капли воды похожей на главные улицы всех провинциальных, построенных в сталинский период городов, пойти было некуда. Да и здесь развлечения ограничивались одним рестораном с грязными скатертями и пьяным шумом. Организация, отвечающая за поездку, несмотря на многочисленные скандалы, которые по требованию таджиков устраивал Родик, практически не беспокоилась о группе. Лишь однажды она устроила им выезд на берег океана, после чего посчитала свою миссию оконченной.

Самостоятельно поехать в какое-нибудь экзотическое место Сахалина, например на Курильские острова, было невозможно: требовалось подать заявку в специальные органы, а на это даже при благоприятных условиях могло уйти несколько недель. Поэтому дни, похожие один на другой, тянулись однообразно. Но Родику это нравилось. Казалось, бег последних десятилетий впервые остановился. Он впал в первобытное состояние, практически ни о чем не думал, ел, спал, занимался сексом.

Наконец, визы дали, но поздно — пароход в Токио уже ушел, а другой в ближайшее время не ожидался. Всем предложили возвращаться в Душанбе. Родик на это не согласился: столько проехать почти до другого края земли и все без результата. «Виза есть, деньги есть, а пароход найдем, — решил он. — Если не найдем, то поедем во Владивосток к моим родственникам и там отдохнем». Мысль эту он высказал на общем собрании, чем внес смуту в пьяные головы таджиков. Они тут же, как это любили делать советские люди, заклеймили Родика авантюристом и подвергли критике. Лишь одна таджикская семейная пара откликнулась на его призыв и составила им с Оксой компанию. Забрав у руководителя группы все необходимые документы, они за час с небольшим доехали на такси до Холмска, откуда отплывали корабли в Японию. Родик сходил в пароходство, представился, описал ситуацию. Неожиданно даже для него начальник пароходства дал команду принять бедолаг на отходящий утром следующего дня пароход со странным названием «Поповка». От денег начальник пароходства категорически отказался. Более того, им предоставили две комнаты в гостинице и даже предложили отвезти туда на персональной «Волге» начальника. Вероятно, на провинциального чиновника сильное впечатление произвели гербовые печати министерства обороны, должность генерального директора, указанная в красном кожаном с золотым тиснением удостоверении, и визитная карточка на двух языках с указанием степени доктора технических наук.

Прекрасно проведя вечер за японским пивом, которое продавали в кафе рядом с гостиницей, и выспавшись во вполне комфортных условиях, утром они отправились в порт на посадку.

Урок о прохождении таможни, полученный при поездке в Венгрию, оказался чрезвычайно полезным. Родик, хотя и считал это унизительным, еще в Душанбе оснастил себя, как профессиональный контрабандист. Рубашку, пиджак и джинсы он снабдил потайными карманами, в которые помещалось до трех купюр, что было совершенно незаметно и не так опасно. Карманов было много, и находились они в самых, на взгляд Родика, неожиданных местах, так что выявить их мог только очень тщательный целенаправленный обыск.

Несмотря на такую подготовку, Родик очень нервничал. Однако для них с Оксой все обошлось без происшествий. Может быть, невольно помогли их попутчики, вид и поведение которых вызвали у таможенников подозрения. Их досмотрели очень внимательно, почти не обратив внимания на Родика и Оксу. Тем удивительнее, что таджики все же умудрились пронести с собой, как показали последующие события, огромную сумму валюты. Как? — это осталось для Родика загадкой, хотя ответ таился, скорее всего, в банальной взятке, ловко сунутой таможеннику.

«Поповка» оказалась небольшим трехпалубным судном. Капитан Борис Иванович, доброжелательный человек, совершенно непохожий на моряка, после многочисленных уточнений выделил им одну маленькую четырехместную каюту с умывальником. Подумав, он дал команду разгородить эту клетуху занавеской и объяснил, что во время плавания деньги не нужны, спиртное и еда выдаются бесплатно, а с экипажем и пассажирами можно будет познакомиться в кают-компании в четырнадцать часов.

Попутчики Родика и Оксы были людьми по-своему замечательными. Султон — глава семьи, по-восточному позволяющий жене и другим домочадцам именовать себя только на «вы» и по имени-отчеству, работал начальником цеха на мясокомбинате в Душанбе. При всеобщем мясном дефиците должность эта была очень престижной — никак не хуже директора магазина, кладовщика, начальника милиции или секретаря горкома партии. Поэтому все его существо выражало собой восточное величие, начиная от круглого живота и кончая обвислыми щеками и крючкообразным носом. Султон любил рассказывать различные истории, особенно про то счастливое время, когда работал бойцом на скотобойне. Жена его с русским именем Таня, полноватая, более походившая на еврейку, была типичной таджичкой, прячущей под лживой покорностью восточный тиранический характер. На любой вопрос она заученно отвечала: «Как скажет Султон Салимович». А Султон Салимович всегда говорил лишь то, что хотела она, и Родика это вначале восхищало, а позднее стало бесить. Но в целом попутчики его вполне устраивали, а к «выканью» он быстро привык, воспринимая это как шутку.

Устроившись в каюте и немного отдохнув, вся компания отправилась обследовать корабль, который представлял собой достаточно сложную лабиринтную систему с массой переходов, лестниц, металлических переборок и дверей…

В кают-компании собралось человек тридцать-тридцать пять, в основном мужчин. Как выяснилось, все они ехали в Японию не впервые — покупать автомобили для последующей перепродажи. Речь, обильно пересыпанная матом и феней, манера поведения выдавали в этих людях близость к уголовному миру, которого Родик, выросший в одном из криминальных районов Москвы — Марьиной Роще, с детства сторонился. Несмотря на это, выпитая водка располагала к общению. Все быстро перезнакомились, а когда компания узнала историю Родика и его попутчиков, то у большинства проснулось пьяное желание восстановления справедливости. После недолгого, но бурного обсуждения коллектив пришел к выводу, что организаторы поездки поступили не по понятиям и их надо наказать. По общему настоянию капитан связался с кем-то в Южно-Сахалинске и минут через десять уже беседовал с директором злополучной организации. О чем велся разговор, Родик не знал, но результат был ошеломляющим. Капитан позвал их к себе, открыл сейф и выдал каждому по тем временам огромную сумму — тысячу долларов. Это, с одной стороны, как представлял себе Родик, было нарушением советских законов, а с другой — демонстрировало отсутствие таковых на корабле. При этом капитан добавил, что в Токио уже ушло распоряжение устроить туристскую программу, которую он оплатит, а потом разберется…

Столь щедрые подарки были подкреплены прекрасным обедом с огромным количеством спиртного. Так приятно началось почти десятидневное путешествие по океану…

Утро было ужасным. Корабль бросало из стороны в сторону, Родику хотелось пить, болела голова, мутило. Султон сидел у откидного столика и резал казы[4], которая распространяла на всю каюту такой запах, что Родику стало совсем плохо. Стиснув зубы, он выскочил в коридор и заметался в поисках туалета, где его вырвало. Это принесло облегчение. Он умылся и вернулся в каюту. В каюте сидел старпом Володя, с которым они накануне долго пили. Володя раньше жил в Москве, поэтому тем для выпивки и разговоров у них хватало и, естественно, родилась взаимная симпатия.

— Привет, — весело сказал он. — Шторм. Из гальюна? Небось, проблевался?

Родик дипломатично промолчал.

— Поведаю вам первый закон моря, — изобразив на лице комично-умную гримасу, заявил Володя. — В шторм блюют все. Даже самые матерые морские волки страдают морской болезнью. Есть только один способ — пить, и лучше коньяк. Вестибулярный аппарат расстраивается, и организм перестает ощущать качку. — С этими словами он выставил на столик две бутылки коньяка. — Давайте, мужики, поправим здоровье.

— Примет ли организм? — усомнился Родик.

— Примет, — кивнул Володя, ополаскивая в раковине стакан для зубных щеток.

Выпили… Действительно, полегчало. Выпили еще. Стало совсем хорошо.

— Теперь поняли, почему пираты ром глушили? — философски подытожил Володя. — Ну, я пошел работать. Заходите ко мне. Дам коньяка, у меня его больше двухсот ящиков. Но не тяните, если раз в два часа стакан на грудь не примете — заболеете. — И, лучезарно улыбнувшись, Володя удалился.

С Татьяниной койки раздался стон, и тут наконец мужчины обратили внимание на женщин. Оказалось, они не спали, а мучились морской болезнью. Особенно сильно страдала Татьяна, которая постанывала и, похоже, впала в прострацию. Попытки поднять их на ноги ухудшили ситуацию — и Оксу и Таню сильно тошнило. Такая картина вызывала у мужчин сочувствие, смешанное с брезгливостью. Настроение, несмотря на коньяк, испортилось окончательно. В каюте сразу стало неуютно, и, не зная, как помочь, Родик с Султаном решили больше не трогать спутниц и пойти на верхнюю палубу — посмотреть на море и подышать свежим воздухом. Наверху было людно. Мужики стояли у бортов группами и, несмотря на холодные брызги, что-то активно обсуждали. Выяснилось, что предмет разговора у многих один — болеющие дамы. Что с ними делать, никто не понимал. Звучали различные предложения, но все сходились на том, что их надо тащить сюда. Хотя на палубе качка больше, но дышать здесь легче, а главное, они перестанут портить каюты. Всего женщин на корабле было девять. Мужики соорудили из спасательных жилетов лежанки и разошлись по каютам. Вскоре всех страдалиц доставили на верхнюю палубу Они столпились, кутаясь в байковые одеяла, и беспрестанно свешивались за борт. Заставить их лечь не удавалось — они только пытались сидеть, но, не находя места, бесцельно бродили по палубе, спотыкались, падали, цеплялись за своих мужчин и снова и снова бегали к борту.

Наконец было решено применить к ним Володин метод. Но напоить их оказалось не так уж просто — целебный напиток никак не хотел оставаться в желудках. Хотя, вероятно, какая-то часть его усваивалась, поскольку женщины перестали падать и начали перемещаться по палубе самостоятельно. Через некоторое время мученицы нашли удобное для себя место — п-образную длинную металлическую трубу, проходящую вдоль борта в кормовой части верхней палубы. Высота этой конструкции была около метра, и женщины повисли на ней, как выстиранное белье во время сушки. Головы их с определенной периодичностью поднимались и опускались, но рвало их реже, а некоторые вообще чувствовали себя неплохо и пытались поправлять растрепавшиеся на ветру волосы. Мужчины, успокоившись, оставили дам приходить в себя и пошли мужским коллективом завтракать. Аппетит, благодаря Володиному методу, у всех был хороший, и даже надоевших крабов ели с удовольствием, запивая жигулевским пивом, которое каким-то образом сохранилось в баре кают-компании.

Потекли однообразные дни плавания. Дел было мало, и все они сводились к проветриванию женщин на верхней палубе, выпивке, трепу, настольным играм, чтению детективов и тупому созерцанию океана в надежде увидеть что-то особенное. Особенное не выплывало, и коллектив в основном занимал себя игрой в карты. Жмакин в этом не участвовал. В молодости он много и азартно играл, и его мать, умирая, взяла с него слово, что он прекратит это раз и навсегда. Данное при таких обстоятельствах обещание Родик не нарушал, хотя пыл не прошел и искушение часто посещало его. Другие забавы — шашки, шахматы, домино — были не столь популярны среди пассажиров, и Родик, не находя партнеров, взял на себя роль болельщика с правом давать советы.

Выпивка, ставшая надоевшей необходимостью, по-разному преображала людей, и иногда это давало повод развлечься. На третий день плавания на корабле появилась достопримечательность — лишний пассажир. Откуда он взялся, никто не знал, но паспорт с отметкой о прохождении границы, по словам капитана, у него имелся. Этого щуплого, всегда пьяного человечка видели в разных частях корабля. Как правило, он либо спал в одном из переходов, либо ходил и бессмысленно спрашивал всех подряд: «Где я?» Когда и где он успевал напиться, было неясно. Где и когда он питался, являлось еще одной корабельной тайной. Иногда этот человечек стучался в дверь каюты и, когда открывали, задавал все тот же вопрос. Ему нашли место в одной из кают, но многократные водворения его туда ни к чему не приводили. Изменился лишь задаваемый им вопрос: «Где моя каюта?» Сначала его отводили, потом это всем надоело. Кому-то пришла в голову мысль, что он может упасть за борт. Некоторое время все от нечего делать старались следить за ним, однако вскоре выяснилось, что ареал его обитания не распространяется на открытые палубы, и интерес к этому занятию пропал. Какой-то острослов прозвал его «корабельным домовым». Кличка прилепилась, и если кто-нибудь сильно напивался, то ему говорили: «Нажрался, как корабельный домовой».

Приход в токийскую гавань прошел без приключений. Качка закончилась. Все с облегчением высыпали на палубы и наблюдали японскую морскую жизнь, изучали портовые постройки, рассматривали корабли на рейде и всматривались в туманные очертания Токио.

Таможенные и пограничные процедуры оказались чрезвычайно простыми и заняли считанные минуты. Радостное настроение омрачило лишь то, что Родик практически лишился заветного вкладыша. Паспорт с вкладышем лежал у Оксы в сумочке, и то ли от качки, то ли по другой причине находящиеся там же духи пролились и испортили паспорт. Родик наорал на Оксу, но, увидев, что японских чиновников состояние паспорта не смутило, успокоился и вышел на японскую землю с чувством победителя, обманувшего судьбу.

Первое, что встретилось ему на пути, — огромный портовый магазин. Изобилие товаров поражало. Доллары брали. Родик устремился в продовольственный отдел, набрал баночного пива — предел мечтаний советского мужчины, а к нему уже почищенную и расфасованную в прозрачные пакетики рыбу, похожую на воблу. Позвал всех, кого увидел. Они сели на лавочку, открыли пиво, выпили, взяли рыбу и расстроились — она оказалась не соленой, как хотелось и должно было быть, а сладкой, засахаренной. Этот несущественный конфуз на самом деле стал первым штрихом в картине жизни Японии — страны, где все в сравнении с его родиной наоборот.

Капитан сдержал свое слово, и несколько дней Родика и его компанию подвергали всем туристическим испытаниям — от обзорной экскурсии по Токио с посещением телевизионной башни до представления в театре Кабуки и развлечений в знаменитом Диснейленде, вызвавшем, с одной стороны, восхищение, а с другой — угрызения совести по поводу отсутствия детей. Потом их наконец предоставили самим себе. Султон с женой посвятили себя хождению по магазинам, а Родик, добыв карту Токио, разбил город на квадраты так, чтобы каждый день обходить один из районов. Так удалось без надоевших за время плавания попутчиков осмотреть весь город, побывав в самых его потаенных закоулках.

Токио производил потрясающее впечатление. Причем исторические и культурные памятники задевали за живое меньше всего. Поражало совсем другое — народ, отношение людей друг к другу, к своему городу, к самим себе, к своей культуре.

Каждое утро, выходя из порта, Родик и Окса пересекали строящуюся набережную. Стройкой, как ее понимал советский человек, назвать это было невозможно. Огромные земляные и монтажные работы велись без помех для жизни города, без надоевших заборов, без пыли и грязных луж. Родика поразило, что когда строители посадили траву и цветы, то мостовую, слегка запачканную колесами тачек, вымыли со специальным порошком, а потом просушили чем-то вроде фена. Тротуары тщательно убирались, машины удивляли абсолютной чистотой, в том числе и колес, которые на грузовиках во время движения вытирались специальными приспособлениями. В результате по городу даже в дождь было безопасно ходить в белых брюках.

Люди относились друг к другу с заботой и участием, и это была не показуха, а образ жизни. Как-то раз Родик и Окса заблудились и оказались поздним вечером, судя по всему, в криминальном районе. Мимо них сновали раскрашенные мотоциклы, в подворотнях стояли группы вызывающе одетых подростков. Было несколько жутковато. Они зашли в какое-то кафе и попытались выяснить, как добраться до порта. Никто не знал английского, и объясниться было практически невозможно. Вокруг Родика и Оксы собралась сочувственная и доброжелательная толпа. Все пытались помочь. Выход нашли простой — вызвали такси с англоговорящим водителем и, несмотря на протесты Родика, оплатили поездку.

В другой раз Родик спросил в метро спешащего японца, как доехать до нужной станции. Японец, хотя и торопился, с улыбкой на лице проводил Родика и Оксу до нужной платформы и не ушел, пока не дождался поезда, и даже услужливо помог им войти.

Поражали и способы торговли. Километровые лотки вдоль улиц, заполненные всякой мелочью, никем не контролировались. А после оплаты выбранных товаров достаточно было сказать кассиру: «Порт, „Поповка"», и вечером купленные вещи лежали в каюте. Как-то один из пассажиров «Поповки» оставил в такси сумку со всеми деньгами, предназначенными для оплаты автомобилей. Когда это выяснилось, его чуть не убили. Шум, мат, чуть не дошло до драки— всю ночь «Поповка» бушевала. Связывались с Южно-Сахалинском с просьбами о переводе денег в японский банк. Сумма была по тем временам фантастическая — около шестидесяти тысяч долларов, ее хватило бы на оплату двухсот автомобилей… Утром к «Поповке» подъехали два полицейских автомобиля. Через несколько минут выяснилось, что таксист сдал сумку в полицию, но сделал это лишь час назад. Полиция извинялась и утверждала, что таксист будет наказан. После этого события корабль несколько дней пребывал в состоянии шока — каждый спрашивал себя и других, как поступил бы он и что произошло бы, случись такое дома.

Каждое утро к «Поповке» подъезжал маленький грузовичок, доверху набитый бытовой техникой: швейными и стиральными машинами, холодильниками, телевизорами, электрическими плитами. Причем вещи эти были практически новыми. Водитель просил забрать их бесплатно. Сначала все удивлялись и предполагали подвох. Потом выяснили, что это нормально. Японцы меняют технику очень часто, а вывозить ее на свалку дорого, оставить на улице тоже нельзя — штраф огромный. Скоро все палубные проходы и свободные места в каютах заполнили разного рода бытовые агрегаты, достоинства которых обсуждались на все лады…

Эти короткие зарисовки токийской жизни можно продолжать до бесконечности. Они только в незначительной степени характеризуют те глобальные отличия от советской действительности, которые пораженный Родик видел на каждом шагу. Только теперь Родик начал понимать, что распространенный анекдот о советском человеке, которого инструктируют перед поездкой в капиталистическую страну, — не шутка, а реальность. Через шок и психологическую ломку в той или иной степени проходят все советские люди, но по-разному. Так, Султон в первые дни сидел вечерами в каюте и пил с абсолютно апатичным видом. Вероятно, ему было обидно, что все это скоро кончится, и он вернется на мясокомбинат, где за килограмм колбасы люди готовы убить друг друга. Когда Родик спрашивал его о чем-то, он тупо смотрел в сторону и либо сообщал, что не хочет говорить, либо молча вставал и начинал, озираясь, бессмысленно вышагивать по каюте. После определенной дозы коньяка на него нападала болтливость. Султон мог часами обсуждать стоимость купленной им вещи и то, за сколько ее можно продать в Душанбе. Он явно потерял все жизненные ориентиры и не мог понять, как жить дальше. Как-то Родик и Окса случайно встретили его и Таню в магазине и были поражены его поведением. Делая жалкие гримасы, он вел себя еще хуже — унижался, клянчил скидки, иногда даже пускал слезу, скупал совершенно бесполезные вещи. Вскоре Султон стал еще более замкнутым, восточный темперамент, казалось, совсем присмирел. Иногда вечер напролет он сидел, упершись ничего не выражающим взглядом в стену каюты, временами прерывая это созерцание тихим шепотом: «Таня, надо, чтобы это увидели наши дети». Все его действия были направлены только на приобретение вещей. Причем не на продажу, а, скорее всего, действительно для детей. Каюта с колоссальной скоростью заполнялась сумками, свертками, коробками. Настроение Султона опять изменилось. Вечерами он перепаковывал свои приобретения, восхищенно демонстрировал их Родику и требовал, чтобы тот оценил его «удачу». Татьяна радостно сообщала, как муж успешно торговался и сколько удалось сэкономить. Затем они увлеченно пересчитывали деньги. Убедить их сходить в ресторан, погулять по городу или посетить утром знаменитый рыбный базар, посмотреть и купить там никогда не виданные морепродукты было невозможно. После ежевечернего ритуала Султон отправлялся звонить в Душанбе. Благо, это было бесплатно. На корабле имелось специальное устройство, которое подключалось к любой телефонной линии и позволяло разговаривать сколько угодно, не думая об оплате. Такое чудо техники весило килограммов пять и, как объяснил Володя, умудрялось автоматически подбирать частоты так, что определить, откуда произведен звонок, не представлялось возможным. Конечно, это ничем не отличалось от воровства, но такого, которое для советского человека не считалось зазорным.

Обычно кто-нибудь из моряков насильно отнимал у Султона аппарат. Султон при этом страшно возмущался, вспоминая массу родственников, которым совершенно необходимо позвонить. Поняв бессмысленность уговоров, предлагал продать ему аппарат каждый раз за все более баснословную сумму. Каким способом он заполучал его на следующий вечер, Родик не знал, но история с завидной регулярностью повторялась.

Ни Родика, ни Оксу столь сильные симптомы не посещали. Они вполне спокойно изучали капиталистическую действительность, ежедневно приобретая новые ощущения. Они быстро освоились в Токио, легко находили нужные места и объяснялись с людьми. Заказывать еду в ресторанах было легко, поскольку всюду демонстрировались либо фотографии, либо муляжи блюд. Они пробовали все, что не вызывало сомнения, научились есть палочками. Родик очень полюбил пить подогретое саке и японское пиво, ни в какое сравнение не шедшее с отечественным. Даже чешское и баночное немецкое, которые в Москве он доставал по блату за огромные деньги, были существенно хуже… Ко всему этому добавлялась прекрасная погода. Одним словом, было здорово.

С самого начала Родик решил ничего, кроме сувениров, не покупать, но все-таки не удержался и приобрел видеокамеру, справедливо полагая, что в Москве такого вообще не достать.

Вместе с тем «Поповка» активно загружалась. Купленные автомобили поначалу ставили на грузовые палубы, потом, когда палубы заполнились, их начали скидывать в трюм, где они при падении разбивались, но это никого не волновало — запасные части тоже стоили денег. Автомобили были самые разнообразные. Родик, привыкший к «советскому автодизайну», с интересом изучал достижения японского машиностроения. Конечно, ему хотелось стать владельцем такой роскоши. Особенно ему нравилась «Мазда». Сделав на ней несколько кругов по пирсу, он почти решился на покупку. Ведь двух-трехгодовалая машина стоила триста-четыреста долларов, а это равнялось всего нескольким обедам в ресторане. При этом выглядел автомобиль и даже источал такой запах, будто только вчера сошел с конвейера. Сравнивать его с «Жигулями» было смешно. Несколько дней водительский инстинкт приводил Родика к стоянке-продаже, расположенной рядом с пирсом. Он подолгу бродил среди красавцев, садился за руль, открывал капот, поражался автоматике. Однако после разрешенной себе слабости с видеокамерой и здравого рассуждения обо всех сложностях доставки автомобиля в Москву он выбросил эту мысль из головы и больше к ней не возвращался, хотя продолжал осматривать ежедневно меняющуюся экспозицию.

Наконец «Поповку» полностью загрузили и по этому поводу устроили банкет. Впервые за время стоянки в Токио страшно напились. На корабль, услышав музыку, начали приходить гости. Откуда-то появились люди в церковных одеждах, им обрадовались, пригласили за стол. Через некоторое время они настойчиво стали приглашать всех к себе в храм, пообещали доставить туда и обратно. Пассажирам хотелось разнообразия, корабль уже надоел, и почти все согласились. Ехали долго, на другой конец Токио. Добрались уже поздним вечером. Храм представлял собой современное строение белого цвета, окруженное живописным садом и имеющее атрибутику христианской церкви. В огромном зале были накрыты столы. Поели, выпили чая. Какой-то мужчина что-то долго рассказывал по-английски. Родик понял только, что им предлагают принять крещение.

Родик знал, что в детстве его тайно от отца — убежденного коммуниста — окрестила домработница. По ее рассказам, после этого он перестал болеть. Жмакин, пропитанный советской идеологией, был атеистом и никогда не задумывался о церковных таинствах, а тем более о своем крещении. Однако токийские ощущения, выпитая водка, а может, и еще что-то подтолкнули его дать согласие. Он лишь поинтересовался, какой документ лежит в основе церкви. Ему показали Библию, и он успокоился. Естественно, и Окса должна была покреститься. Уговаривать ее не пришлось — ей было, похоже, все равно. На обряд согласились почти все присутствующие. Мужчин и женщин разделили, переодели в белые одежды и вывели в сад к купели. Процедура была очень приятная. Производили ее три девушки. Две омывали ноги, потом провожали в купель, а третья окунала с головой в воду. Потом опять пили чай, священник читал молитву, вновь крещенные кричали «аллилуйя». Каждый заполнил анкету и получил сертификат. Судя по утреннему состоянию пассажиров «Поповки», крещение не произвело на них никакого впечатления. Утром никто даже не вспомнил о событиях минувшего вечера, хотя все собрались вместе для «поправки здоровья». Атеизм в советских людях пустил глубокие корни, и, вероятно, произведенное над ними самое великое таинство, сходное с рождением человека, рассматривалось, как забавное приключение, как небольшой эпизод банкета…

Приближалось отплытие, все суетились. Окса напомнила, что у нее сегодня день рождения. Родик устыдился, что в суете забыл о такой дате. Времени было мало, поэтому они решили отметить праздник вдвоем в находящемся на территории порта яхт-клубе. Это заведение Родик давно хотел посетить. Каждое утро, проходя мимо, он планировал там поужинать, но все как-то не получалось.

Это был не просто ресторан, а целая система помещений различного назначения, которые услужливый японец, вероятно менеджер, демонстрировал им, давая пояснения на английском языке. Наконец он подвел Родика и Оксу к длинной стене аквариумов и, как понял Родик, предложил выбрать кого-нибудь из морских обитателей. Родик имел представление об этих существах в основном из литературы. Лангуст ассоциировался у него с чем-то элитарным и экзотическим, возможно, поэтому он ткнул пальцем в огромное ракообразное животное, устрашающе шевелящее длинными усами. Судя по реакции менеджера, выбор был сделан правильно.

Получив меню, цены в котором нисколько не смущали, Родик заказал себе пиво, а Оксе — вино и какие-то с мудреными названиями салаты. В зале они находились одни, если не считать суетящихся вокруг них четырех официантов. Те сервировали стол какими-то диковинными металлическими приспособлениями, напоминающими инструменты для пыток. Приспособлений было очень много. Родик видел их впервые, но сообразил, что предназначены они для разделывания ракообразного. Вот только он понятия не имел, как это делать. Надеяться, что кто-то из официантов научит, не приходилось, а выглядеть неучем не хотелось. «Ладно, разберемся», — решил Родик, небрежно перебирая вилочки, крючочки и огромное количество не поддающихся простому описанию инструментов.

Закусили, немного выпили. Родик сказал тост, и тут торжественно принесли лангуста. Взглянув на него, Родик понял, что, несмотря на внушительные размеры, съедобного внутри мало. Надежду подавал только хвост, раскрыть панцирь которого он мог лежащими на столе щипцами. Как применить другие инструменты, он только догадывался. Официанты стояли в выжидательных позах. Родик поблагодарил и попросил оставить их вдвоем. Налив вина Оксе и пива Родику, те удалились. Родик, облегченно вздохнув, принялся добывать мясо. По вкусу лангуст оказался хуже краба, а по количеству мяса вообще не шел с ним ни в какое сравнение. Очевидно, поняв, что гости впервые едят подобную пищу, один из официантов подошел и начал разными инструментами выковыривать мясо из труднодоступных мест, кладя крошечные кусочки им на тарелки. Мучились, мучились… Решили, что наесться этим вообще невозможно и надо заказать еще чего-нибудь. Но, посмотрев на время, передумали. Пора было возвращаться на «Поповку» и готовиться к отплытию.

Счет в этом заведении оплачивали при выходе у стойки менеджера, где специальный аппарат выдавал длинную чековую ленту, в конце заканчивающуюся итоговой суммой, увидев которую Родик решил, что в ней имеется один лишний ноль. Он сообщил о своем предположении менеджеру, тот отрицательно покачал головой и дал ему пояснения по каждой строчке. Тут Родик понял, что лангуст, или, как значилось в чеке, лобстер стоит чуть дороже, чем понравившаяся ему «Мазда», а объяснение всему заключается в том, что в меню указана цена за сто грамм. Это неприятно поразило, но еще более неприятным оказалось то, что не хватало денег. Ревизия всех карманов и сумочки Оксы существенно не изменила ситуацию. Родик вспотел, покраснел и попытался объяснить японцам, что он сходит на корабль за деньгами, а Окса подождет здесь. Однако менеджер доброжелательно улыбнулся, словами и жестами объясняя, что пусть это будет подарок советским туристам…

Это был один из уроков на всю жизнь. Лобстер стал для Родика символом неоднократно впоследствии наблюдаемого снобизма, порожденного советскими школьными столовыми с алюминиевыми вилками и бесцветной посудой.

Смущенно чертыхаясь, вернулись на «Поповку». В каюте Султон и Татьяна, узнав, что у Оксы день рождения, подарили ей матрешку, которую, очевидно, брали как сувенир. Пришлось достать заначку, припасенную на обратный путь, и бежать в портовый магазин, что было вполне кстати после лобстерного приключения. Пока отмечали, «Поповка» отшвартовалась и, как объявил капитан, взяла курс на Холмск.

Опять началась борьба с морской болезнью. Только теперь места стало существенно меньше — все пространство заполняли автомобили, бытовая техника, коробки, свертки. Это нервировало всех. Поэтому, не сговариваясь, пассажиры принялись избавляться от лишнего. Сначала выбросили за борт все стиральные машины и электрические плиты. Это было легко и вызывало у всех детский восторг. Агрегаты тонули не сразу, и, радостно гогоча, здоровые мужики наблюдали, как, переворачиваясь и подпрыгивая, белые ящики исчезали в кипящей за бортом воде. Потом пришла очередь холодильников. Швейные машинки, пылесосы и другая мелочь были выброшены из принципа. Их находили в каютах, отнимали и топили. Султон пытался спрятать швейную машинку, но по доносу Родика ее отыскали и торжественно отправили за борт. Султон несколько дней дулся и делал вид, что чем-то сильно занят, но потом отошел и даже вместе с Родиком на камбузе приготовил плов, который, несмотря на отсутствие ряда ингредиентов, на редкость удался. Выпив, Султон учил всех есть плов руками, объясняя, что так вкуснее. Почувствовав в этом развлечение, все стали хватать плов пальцами. И хотя у едоков получалось плохо, масло текло по рукам, рис рассыпался, все были страшно довольны. Особенно радовался и гордился сам Султон. Считая, что поступает очень хорошо и уважительно, он ловко размещал горку плова на большом пальце правой руки и заставлял каждого ее съедать. После чего смачно облизывал пальцы и говорил витиеватые восточные комплименты. Отказаться от такой чести сумел только чрезвычайно брезгливый Родик, имеющий соответствующий опыт.

«Поповка» встала на рейде Холмска, и началась криминальная подготовка к прохождению таможни. Как в плохом детективном фильме, в бинокли рассматривали причал, связывались с кем-то по рации. Наконец начали швартоваться. Родика и его спутников моментально забыли все, включая таможню и пограничный контроль. Отметить таможенную декларацию было не у кого. С большим трудом в кают-компании вытащили из-за стола пограничника, который, не глядя, поставил им необходимые штампы, а таможенника найти так и не удалось. Султон, весь в поту, с неимоверными усилиями перемещал частями свои многочисленные сумки и коробки, постоянно пересчитывая их. Родик по возможности помогал ему. Наконец они вышли в город. Жмакин оставил попутчиков и пошел искать такси. Ему подвернулся частник на праворульном японском микроавтобусе. Водитель — мужчина средних лет — согласился довезти их до аэропорта и пообещал подъехать через двадцать-тридцать минут. Вернувшись, Родик застал живописную картину. Султон в черном костюме, белой рубашке и мятом черном галстуке ползал по вороху коробок и свертков, а Татьяна лихорадочно их переставляла. Окса сообщила, что таинственным образом пропали две коробки и одна сумка. Родик предложил успокоиться и еще раз пересчитать. Благо, как он знал, Султон имел список всех упаковок. Пересчет ничего нового не дал. Очевидно, кто-то воспользовался суматохой и украл вещи. Так родина встретила своих блудных сынов.

— Это вам не Япония, — философски заметил Родик и попытался утешить: — Не переживайте, Султон Салимович, в нашей стране всегда крали и будут красть. Бог их накажет. «Краденый порося в ушах визжит».

— Вам легко говорить, Родион Иванович, — плаксиво заныл Султон. — По моему списку украли швейную машинку, два сервиза, фотоаппарат и два магнитофона.

— Вы ошибаетесь, Султон Салимович. Швейную машинку мы выбросили за борт…

— Это была другая, — сознался Султон, обливаясь потом. — Вы о ней не знали… Хорошо еще, что я не упаковал все фотоаппараты и магнитофоны вместе.

— Сколько же вы купили фотоаппаратов и магнитофонов? — изумился Родик.

— Фотоаппаратов — шесть, магнитофонов — четыре, — сверился Султон со списком на двух листах.

Подъехал микроавтобус. Вещи уложили, а вот четверых людей вместить не удалось.

— Ладно, — сказал Родик. — Мы с Оксой поедем на другой машине, встретимся в аэропорту.

В аэропорту Родик быстро разыскал Султона и Таню. Наученные горьким опытом, те охраняли свой багаж. Идти и покупать билеты они наотрез отказались, боясь нового похищения. Более того, попросили и Оксу остаться с ними.

— Давайте деньги и паспорта, — сказал Родик. — Пойду добывать билеты, а вы думайте, как эту гору хлама сдавать в багаж.

Билеты до Москвы он купил без проблем. Опять сработали удостоверения. Среди них имелось одно, содержавшее за подписью министра обороны СССР слова о чрезвычайных полномочиях предъявителя и необходимости всемерного содействия, выданное ему в связи с частыми поездками на полигоны, где испытывалось ядерное оружие (он руководил там подразделением особого риска, сотрудники которого первыми входили в зону радиационного поражения).

Самолет оказался большой — Ил-86, и на четверых перевеса не было, хотя у Султона в виде ручной клади осталось еще пять коробок — там лежало что-то бьющееся, и Родик, неся одну из них, все время шутливо угрожал Султону возможной порчей имущества.

Получили посадочные, и Родик предложил зайти в буфет — чего-нибудь выпить и закусить. Выпить можно было только чай, а закусить предлагалось бутербродами с сыром и сваренными вкрутую яйцами.

В сумке Окса несла красивую сувенирную бутылку саке, которую Родик хотел передать в Душанбе своему другу Абдужаллолу. Скрепя сердце он попросил Оксу достать бутылку. Благо закусывать шестнадцатиградусное саке было необязательно… Самолет, на удивление, задержался всего на два часа и приземлился в Москве, в Домодедово, а не где-нибудь в Свердловске или Новосибирске…

Воспоминания прервал резкий звук. Родик инстинктивно нажал на тормоз. Машина с визгом остановилась. Лобовое стекло с правой стороны сплошь покрылось концентрическими трещинами, от которых через все стекло протянулись две длинные. На капоте машины валялся какой-то предмет, при ближайшем рассмотрении оказавшийся сумкой. Пока Родик вылезал из машины, непонятно откуда появившийся мальчишка схватил эту сумку и побежал в ближайший двор. Родик выругался и не стал его преследовать.

«Наверное, сегодня действительно не мой день, — сказал он сам себе. — Воспоминания эти никак не отвяжутся. Лезут и лезут в голову. Отвлекают. Чуть мальчишку не сбил. Надо быть осторожным. Лучше вернуться домой, а машину поставить в автосервис».

ГЛАВА 03

Вопрос не в том, умрем мы или нет, но в том, как мы будем жить.

Д.З. Борисенко

Дома никого не было. Родик позвонил на работу и сказал, что попал в небольшое ДТП и вынужден ехать в автосервис менять лобовое стекло. Автосервис, в котором у него имелось знакомство, позволяющее сделать ремонт без очереди и качественно, находился в нескольких минутах езды от дома. В обмен на щедрые двести рублей волшебным образом появилось сверхдефицитное стекло, а вставить его обещали за час, и Родик решил подождать. Несмотря ни на что, прошлое продолжало теребить его душу. Откуда взялась эта ностальгия, он не понимал, но бороться с ней не хотел и опять погрузился в воспоминания…

От отпуска оставалось еще два дня, и Родик посвятил их домашним. Поехали на дачу. За время путешествий он соскучился по семейному уюту. Раньше, когда он пропадал в командировках иногда по девять-десять месяцев в году, подобные ощущения его не посещали. Обычно на даче он занимался различными хозяйственными делами, парился в бане, рыбачил, ходил за грибами, воспринимая окружающих как данность, и мало интересовался их бытом. Сейчас же ему было приятно сидеть на террасе и наблюдать, как дочка Наташа готовит школьное летнее задание, обедать в кругу семьи, слушать, как жена гремит посудой на кухне.

Днем он с удовольствием покатал на лодке по Пестовскому водохранилищу дочку и ее подругу, а потом до синих мурашек нырял, брызгался и резвился с ними, не обращая внимания на отсутствие солнца и холодный ветер. Он даже не стал, как обычно, приглашать соседей, с которыми дружил со школьных времен, на вечерние посиделки с шашлыком и гитарой, а уютно устроился с семьей на диване перед телевизором.

С рассветом Родик не пошел один на рыбалку, а, подождав, пока солнце прогреет воздух, разбудил жену и дочь и предложил им отправиться вместе. Клевало уже плохо, но спокойное совместное созерцание поплавков доставило ему несравненное удовольствие.

День выдался солнечным, и Родик с дочерью вволю назагорались, валяясь на старом спальном мешке в саду. Потом опять купались, а на закате, пока жена готовила ужин, отправились гулять в лес в надежде найти первые грибы. Грибов не было, зато они нашли несколько березовых капов. Вернулись на дачу, взяли ножовку и потом долго лазили по деревьям, спиливая наросты. Их набралось много — еле дотащили до дома. Потом долго перебирали, складывали под кровать для сушки, планируя, что они будут зимой из них вырезать.

От этого занятия их отвлекла жена, позвав ужинать. Родик посмотрел на часы и понял, что традиционно париться в бане уже некогда. Странно, но переживать по этому поводу он не стал и опять устроился с Наташей смотреть телевизор. Засыпая, он обнял жену и испытал одновременно два чувства: радости и вины…

На следующее утро Жмакин уехал в Москву. По дороге его снова начала мучить мысль о сложностях двойной жизни. Надо было делать выбор, что очень не просто. С одной стороны, устойчивое положение и любимая работа в институте, которые страшно терять, с другой — кооперативная деятельность, уже не укладывающаяся в чисто бумажную деятельность. Ежемесячно наращивались объемы закупок материалов, число сотрудников и смежных организаций быстро росло. Все это с трудом совмещалось с руководством большой отраслевой лабораторией, необходимостью постоянного присутствия в институте и частыми командировками. Кроме того, перед отпуском ему предложили выставить свою кандидатуру на выборах директора института. Шанс победить был велик. Но в таком случае точно надо бросать кооперативные дела, лишившись доходов, в разы превышающих любую, даже фантастическую заработную плату государственного служащего. Однако уход из института может погубить и кооператив. Сейчас основные деньги поступают через институт благодаря тому, что Родик этим управляет. Получается замкнутая цепь, порви одно из звеньев — и пропадет все… Стараясь удержать эту цепь, Родик практически не имел возможности полноценно общаться с семьей. Это отдаляло его от дочери и жены, а их от него. Пока существовал некий паритет, основанный на осознании необходимости создания нового жизненного базиса. Однако временность и опасность такого положения Родик явственно ощущал.

В круговерти таких мыслей оставшееся время пролетело незаметно. И вот опять знакомая проходная, спешащие сослуживцы, родной корпус его лаборатории. События прошедшего месяца отсюда казались сном наяву.

В институте на Родика сразу навалилась масса дел. «От чего уедешь, к тому и приедешь, — с горечью думал он, разбирая груду почты. — Нормального зама не найти. Уперлись в эти дурацкие штатные расписания. Вакансии… КЗОТ. (…) Ни уволить, ни принять на работу невозможно. Дурдом. В кооперативе лучше. Сам себе хозяин! Хотя с кадрами тоже проблема — боятся, что временно это все».

Вызвали к директору. Там собрались все начальники подразделений института. Оказалось, что на следующей неделе в Харькове состоится координационный научно-технический совет с присутствием самого Горбачева. Каждый должен подготовить сообщение по своему направлению. «Все отложить и заниматься только этим», — приказал директор.

Доклад Родик подготовил уже к вечеру. Благо, плакаты делать не требовалось. Сообщение должно было быть кратким. Речь шла о принципиальных вопросах, связанных с идеей правительства по сокращению выпуска военной техники и с линией партии на конверсию оборонной промышленности. Позиция была ясна — никакого сокращения, никакой конверсии. И то и другое нецелесообразно, хотя и по различным причинам.

Ответы на письма заняли еще два дня, а текущие вопросы в лаборатории могли потерпеть. Лишь к концу недели удалось выкроить время, чтобы привести в порядок запущенные дела по кооперативу. Их накопилось немало. Перед отъездом Родик оплатил приобретение материалов, заключил договоры на их переработку. Полным ходом шло производство одновременно нескольких групп товаров. Требовалось все больше наличных денег. Впервые Родик серьезно задумался об очевидном: поскольку источник финансирования — он сам, то средства у него, в отличие от государства, не бесконечны. Это в институте он мог запланировать любую работу и получить на ее выполнение достаточно средств. Перенос такой привычной для социализма практики в кооператив вызвал проблемы, и в первую очередь с наличностью. Надо было учиться считать деньги и стараться вкладывать их только в очень рентабельные проекты. Умом это Родик понимал, но реализовывать не получалось, и запас купюр, хранящихся в старом портфеле на балконе, таял на глазах, а возможностей пополнения становилось все меньше. Эти раздумья неприятно будоражили. Хотя, если взглянуть на ситуацию шире, приятное в ней тоже находилось — появился повод вызвать Оксу в Москву для доставки наличных денег. Он уже соскучился.

Остаток недели, включая субботу и воскресенье, Родик провел в разъездах, решая технические проблемы и согласовывая сроки окончания работ. Утром в понедельник он уже был в Харькове — во вторник должен был состояться Совет. По обыкновению устроились в заводскую гостиницу, сходили в конструкторское бюро, пообщались со знакомыми. Родик привез с собой спирт, купили закуску и всей компанией засели в гостиничном номере — выпивать и трепаться о будущем, перемежая интеллигентское нытье анекдотами и рассказами о мужских приключениях.

Совет прошел, как говорится, на высоком научно-техническом уровне. Горбачев оказался внимательным, вдумчивым слушателем. В заключительном выступлении правильно и грамотно расставил все акценты, заверил, что понял причины, по которым снижать объемы выпуска продукции и темпы научных разработок никак нельзя. Обрисовал перспективы дальнейшего развития страны, хода перестройки и места в этой работе оборонной промышленности. Долго убеждал слушателей, что конверсия — огромное благо для страны, но все присутствующие восприняли это как партийную говорильню, судьба которой — утонуть в потоках перестройки.

Вечером был банкет. Все в приподнятом настроении произносили оптимистические тосты, обсуждали перспективы. После банкета вечерним поездом Родик уехал в Москву. На работу он попал только в четверг. Первым, что он прочитал, было полученное по специальной связи постановление Центрального комитета и Совета Министров о сокращении почти на порядок выпуска основных объектов военной техники и перепрофилировании специальных конструкторских бюро на конверсионную тематику. Суть постановления, датированного вчерашним числом, полностью противоречила выступлению Горбачева. Очевидно, что, когда Горбачев выступал, постановление уже было готово и, вероятно, подписано… Сначала Родик поразился и перечитал основные пункты. Появилось чувство омерзения.

— Ни хрена себе, — громко выругался Родик. — Это полный п… Этот товарищ нас всех поимел!

Инженер по режиму, не привыкший слышать от Родика подобные слова, удивленно поднял голову от бумаг и нарочито серьезно сказал: «Родион Иванович… За дверью женщины. Не забудьте расписаться, что ознакомились».

Именно в этот момент, глядя в правильное, с мутными голубыми глазами лицо инженера по режиму, Родик понял, что страны уже нет, что каждый должен рассчитывать только на себя и нечего мучиться выбором. Надо не уходить, а, пока не поздно, бежать из института. Он сделал выбор. Выбор, который сводил на нет все усилия последних пятнадцати лет жизни, перечеркивал его карьеру, почти лишал его не только любимой работы, но и возможности продолжать кооперативную деятельность и вынуждал начать все сначала. Он понимал, что, уходя, полностью подрывает основы своего материального благополучия, оставаясь без гарантированной заработной платы и, возможно, прибыли от кооператива. Однако интуиция подсказывала, что выбор сделан правильно. Будет трудно, но если промедлить, то окажется поздно.

Здраво рассудив, Родик решил осуществить свое увольнение быстро, но постепенно, с минимальными потерями. Очевидно, что начинать надо с партийного учета — ведь при увольнении могли осуществить нажим вплоть до исключения из партии. Еще свежи были в памяти воспоминания о том, как полгода назад директор института пытался это сделать формально за организацию круглосуточного выпуска опытных материалов, а на самом деле из-за того, что ему не перепадают деньги от центра НТТМ. Он обвинил Жмакина в незаконном обогащении и злоупотреблении служебным положением. Тогда Родика не исключили случайно. Директора во время заседания партбюро вызвали к телефону правительственной связи. Пока его не было, Родик объяснил присутствующим суть вопроса и пообещал, что, если его исключат, все лишатся дополнительных доходов. Среди членов партийного бюро многие получали через Родика заработную плату в центре НТТМ. К тому же все понимали: Родик делает полезное дело, он перспективен, а директор доживает последние месяцы перед выборами.

— Все обсудили? — входя, спросил директор.

— Да, — скромно ответил секретарь партийного бюро.

— Будем голосовать, — предложил директор. — Кто за исключение Жмакина, прошу поднять руку.

Проголосовал «за» он один. Воцарилась гробовая тишина…

Чтобы понять дальнейшие события, надо учесть, что директор сделал свою карьеру через партию. До того как возглавить институт, он был секретарем партийной организации крупного машиностроительного завода. Поэтому методы его руководства основывались на системе жесткого партийного подчинения, при котором исключалось наличие двух мнений. Произошедшее не укладывалось не только в привычные рамки, но и было — с его позиции — просто абсурдом. Родик впервые видел директора в таком бешенстве. Он обвел присутствующих страшным взглядом налитых кровью глаз и, чуть не выломав дверь, выбежал из комнаты партбюро. То, что происходило потом в его кабинете, обсуждал несколько месяцев весь коллектив института… Примечательно, что устраивать любимые им разносы директор стал реже. Он отказался от участия в выборах нового директора и, по общему мнению, потерял кураж и сник.

На Родика он явно затаил обиду. На оперативках не мучил Жмакина разносами и вопросами, при встрече не здоровался — в общем, пытался не замечать и вел себя, как обиженная девушка или ребенок.

Поэтому Родик и не хотел раньше времени афишировать свое решение. Директор мог сильно испортить ему жизнь, например снова попытаться исключить его из партии — это в его представлении стало бы лучшей местью. Кроме того, часть коллектива уже не будет стоять за Родика стеной, ведь его увольнение «ударит по карману» многих сотрудников. Да и уход из научно-исследовательского института в кооператив чрезвычайно непопулярен в интеллигентской среде. Сослуживцы будут его презирать, и, как следствие, он лишится и поддержки.

Решение лежало на поверхности. Исключить может только первичная ячейка, значит, ее и надо сменить. Причем так, чтобы об этом узнали после его увольнения. Пусть директор развивает бурную деятельность по исключению, не предполагая, что они уже в разных организациях. Заодно на других направлениях станет спокойнее, на все сил не хватит. Будучи человеком с аналитическим складом мышления, Родик любил применять апробированные методы. Поэтому придумал перевести себя в партийную организацию кооператива в Душанбе, став в ней первым и единственным коммунистом.

Разработанный Родиком план был аналогичен тому, что он осуществил для получения загранпаспорта. Он не сомневался: при постановке на партийный учет райком в Душанбе, при наличии таджикского паспорта и прописки, не будет запрашивать Москву, а если и запросит, то друзья помогут. Оставалось добыть в райкоме учетные документы. Здесь сама судьба подсказала Родику решение.

Совсем недавно первым секретарем райкома выбрали Сашу Титова. Они в один год пришли работать в институт, Саша стал освобожденным от основной работы секретарем комсомольской организации, а Родик— его заместителем и председателем Совета молодых ученых и специалистов. Многочисленные комсомольские учебы, посещение пивных вместо университета марксизма-ленинизма, поездки с агитбригадами и другие комсомольско-молодежные мероприятия очень сблизили их. Несмотря на то, что Родик избрал для себя научную карьеру, а Саша — партийную, они продолжали часто встречаться, пить водку и совершать другие, присущие молодым мужчинам шалости.

Партийная карьера Саши благодаря перестройке резко пошла в гору. С должности начальника отдела райкома его выбрали первым секретарем, что соответствовало должности секретаря обкома. Причем произошло это за счет перестроечной кадровой неразберихи, а не из-за чрезвычайной Сашиной одаренности. Должности этой он абсолютно не соответствовал и не был к ней готов. Поэтому Родик открыто не одобрял такого взлета, а Саша, будучи человеком реалистичным, умным и порядочным, соглашался и оправдывался тем, что уйдет сам, как только перестанет справляться…

Как бы то ни было, но помочь Родику с учетными документами мог только Саша. Созвонившись, приятели договорились о встрече в райкоме.

— Привет, начальник, — входя в просторный кабинет, приветствовал Родик. — Скоро коммунистов на фонарях будут вешать. С тебя начнут.

— Ну ты скажешь, ренегат хренов! — делано возмутился Саша. — Партия живее всех живых.

— А ты видел, чтобы мертвых вешали? — пошутил Родик.

— Коньяка выпьешь? — спросил Саша.

— Чего спрашиваешь, жмот, наливай, — улыбнулся Родик. — Вообще-то я по делу. Отдай мне мои учетные документы. Только никуда не сообщай.

— Зачем тебе? — насторожился Саша.

— Надо, потом расскажу. Не волнуйся, тебя не подставлю. Ты меня знаешь, — поднимая рюмку с коньяком, заверил Родик.

— Черт с тобой, бери. Сейчас распоряжусь, чтобы принесли. Чего вечером делаешь? Давай пивка попьем?

— Заметано, в шесть жду тебя дома. Будут креветки и чешское пиво. Не забудь мои документы. Не прощаюсь! — С этими словами Родик покинул кабинет первого секретаря райкома, чувствуя себя в очередной раз победителем…

Дочка очень обрадовалась, что Родик появился так рано. В этом году она месяц провела на юге в пионерском лагере, а теперь то болталась в Москве, то отдыхала на даче с сестрой Родика.

— Папчик! Хорошо, что ты приехал. Давай сгоняем в Парк культуры на аттракционы?

— Малыш, я бы сам с удовольствием отдохнул, но вечером в гости придет дядя Саша, а я обещал ему креветок и хорошее пиво. Надо ехать доставать.

— Можно с тобой?

— Конечно, собирайся. Только сделай мне пару бутербродов, а я пока позвоню.

По телефону он попросил Оксу получить в банке деньги и прилететь послезавтра в Москву на три-четыре дня. В ее голосе он услышал радостные нотки, и его без того хорошее настроение улучшилось…

У каждого здравомыслящего советского гражданина в зависимости от его благосостояния были свои источники получения дефицита. А дефицитом тогда являлось все, что могло понравиться нормальному человеку. Наилучший источник— это различные продуктовые склады, снабжающие пайками чиновников, начиная с ранга члена коллегии министерства. Паек, как это называли, стоивший половину зарплаты молодого специалиста, содержал столько продуктов, что ими в течение месяца можно было сытно кормить несколько многодетных семей, и включал такие кулинарные изыски, о которых большинство наших соотечественников могли только догадываться или читать в поваренной книге, доставшейся в наследство от прабабушки.

На таком вот складе около Киевского вокзала Родик и завел, как тогда говорили, «блат». Продукты, правда, обходились ему баснословно дорого, но купить можно было почти все, что мог представить себе советский человек, еще не посетивший капиталистический супермаркет. Покупку окружала атмосфера строгой конспирации. Родик заранее написал список необходимых продуктов, передал его и вскоре получил свертки из плотной коричневатой бумаги. Не проверяя, заплатил указанную на его же листке сумму.

Наташа ждала в машине.

— Купил тебе кока-колу, — обрадовал ее Родик.

— В баночках? — поинтересовалась она.

Родик, все еще не вышедший из конспиративного образа, молча кивнул.

— Пап, а давай купим мороженое?

— Нет проблем, — отозвался Родик, заводя машину. — Этого добра всюду полно. Хочешь, заедем на Арбат и купим целый торт-мороженое?

— Здорово! Поехали…

Перед внутренним взором Родика предстало радостное лицо дочери, когда он вручил ей коробку с тортом…

— Родион Иванович, все готово. Можете забирать машину, — прервал воспоминания Родика мастер автосервиса.

— Спасибо, — вздрогнув от неожиданности, поблагодарил Родик мужчину в замасленном черном халате. — Это я о своем. Стекло, конечно, жалко. Что поделаешь? Имея машину, надо быть готовым к любым неожиданностям. Если не ты на кого-нибудь наедешь, то на тебя. Се ля ви, как говорят французы. День, жалко, потерял.

ГЛАВА 04

Если без боя — смерть, а с боем — надежда на жизнь, тогда, говорят мудрецы, настало время для боя.

Хитопадеша

Выехав из автосервиса, Родик решил остаток дня провести с дочерью. «Пойду с ней в кино. Мало я ребенку уделяю времени», — думал он, укоряя себя в очередной раз.

Доехав до кинотеатра «Прага», он изучил рекламы, но ничего достойного десятилетней девочки не выбрал. Висевшая при входе афиша с репертуаром других кинотеатров тоже не заинтересовала.

«Ладно, свожу ее в кафе-мороженое, — подумал Родик. — Во всем сегодня неудачи. Но кафе-то уж никуда не денется. Мороженое, слава богу, в нашей стране еще делают. Посижу дома, перекушу и дождусь ее прихода».

Наташа еще была в школе. В ожидании ее Родик залез в холодильник, нашел копченый колбасный сыр, который ему очень нравился, отрезал приличный кусок. Затем забрался в свое любимое кресло и от нечего делать продолжил то ли вспоминать, то ли анализировать теперь уже совсем недавние события…

Кооперативное движение многое изменяло в жизни советского человека, в том числе ценности. Раньше, чтобы быстро получить какую-нибудь услугу в сфере бытового обслуживания, требовалась водка. Все оценивалось бутылками водки. Тележка навоза — три бутылки, починка смесителя — одна бутылка, врезка замка — одна бутылка, привозка дров — две бутылки и так далее. На работе за все — от ускорения исполнения производственных заказов до изготовления предметов для домашнего хозяйства — бутылки не брали — только спирт. Поэтому спирт, наряду со связями, являлся основным двигателем, без которого сделать карьеру было немыслимо.

То, что Родик научился доставать спирт в практически неограниченных количествах, стало значительным фактором на пути достижения жизненных целей.

Самый примитивный способ добычи спирта во всех НИИ состоял в придумывании обоснований его необходимости для протирки деталей научного оборудования. На каждую поверхность или контакт, по стандартам СССР, требовалось определенное количество спирта. Для протирки повсеместно применялась технология «тонкого слоя», состоящая из трех этапов: наливания, выпивания с задержкой дыхания и выдыхания на протираемую поверхность. Отдельные рационализаторы на последнем этапе обходились рукавом пиджака или пальцем. Еще более предприимчивые товарищи пренебрегали такой технологией и просто разбавляли спирт водой или другими полезными для здоровья жидкостями и по мере необходимости пили.

Оборудование протиралось в соответствии с регламентом, устанавливаемым исполнителем. Как правило, поводом для протирки служила хорошая погода, плохая погода, конец рабочей недели или рабочего дня, день рождения, праздник и, конечно, командировка, куда везли его, замаскировав под минеральную воду.

Такой способ получения и использования спирта Родика не устраивал, поскольку на научно-технический прогресс, связанный с ускорением внедрения разработок и изготовления деталей, необходимых для исследований, спирта не хватало, а если быть полностью правдивым, то не оставалось. Требовался революционно новый метод, при котором спирта хватило бы на все. Вот тут-то и пришла в голову Родика, без преувеличения, гениальная мысль — разработать и выпускать изделия из спирта или, точнее, изделия, в которых основным материалом является спирт. Можно будет бесконечно испытывать такие изделия, списывать их после испытаний, а спирт оставлять. Допустимо испытания и не проводить, а только оптимизировать конструкцию.

Техническую реализацию своей мысли Родик оформил в виде авторского свидетельства на изобретение, включил, как и полагалось, в авторы всех, имеющих отношение к внедрению в промышленное производство, изготовил опытные образцы. В общем, проделал все необходимое, довел изделие до государственных испытаний и был очень рад, поскольку количество спирта, имеющегося в его распоряжении, к этому моменту увеличилось в несколько раз. Не учел он одного: применять изделие должны были в Вооруженных силах, а в политическом управлении Советской армии служили люди, которые тоже когда-то протирали «тонким слоем» и понимали, что спирт достанется не только Родику, но и солдатам. В общем, эти начальники изделие запретили самым решительным образом. Животворный источник иссяк.

Родик был чрезвычайно упорным в достижении поставленных целей и через некоторое время изобрел материал для все того же изделия со свойствами лучшими, чем спирт, но не имеющий пищевой ценности и жидкого состояния. Хитрость состояла в том, что для его производства на химических заводах требовалось спирта не меньше, чем выпускалось материалов. Для химического завода это было совершенно обычно, и ни у кого не вызывало возражений. Начался серийный выпуск, и у Родика наконец появился совершенно неиссякаемый источник спирта. Несколько раз в месяц он посылал доверенного человека на завод с двумя двадцатилитровыми канистрами и якобы для получения контрольных образцов. На самом же деле в канистры наливали спирт, а соответствующее количество материала просто не производили. Всех все устраивало.

С тех пор каких-либо проблем со срочным изготовлением деталей на опытном производстве института, их доставкой, получением дефицитного сырья, выпуском документации и иллюстративного материала у Родика не было. То, что для других делалось месяцами, а иногда годами, Родик получал по системе монтера Мечникова, описанной еще Ильфом и Петровым и действующей в СССР повсеместно.

К сожалению, с появлением НТТМ и кооперативов люди почувствовали вкус денег, и спирт, хотя все еще использовался, значительно потерял свои волшебные качества ускорителя научно-технического прогресса. Именно поэтому кооператив теперь служил Родику заменителем спирта, и внедрение всех научных разработок Родик был вынужден проводить через кооперативное эльдорадо, раздавая кому надо в том или ином виде деньги. Это не считалось взяткой, скорее воспринималось как возмещение не доплаченной государством зарплаты. Вся работа сплелась в один узел, в котором трудно было отличить кооперативные нити от государственных. Теперь, когда он решил уволиться, стало необходимо развязать узел, но так, чтобы сохранить в целости все нити, придумав новые способы плетения или заменив одни нити другими. Родику пришлось бы долго реализовывать такую программу, но помогла судьба.

Помимо спирта и денег, советскому человеку больше всего хотелось наград. Примером для подражания в этом стремлении служил генеральный секретарь Брежнев. То время, когда награды давали за достижения, а их было много, давно прошло. Крупных достижений, достойных наград, начало не хватать, а желание их получать еще больше окрепло.

Ордена, медали, премии, конечно, вручали, но поводов становилось все меньше, а претендентов на них — все больше. Это стало очень модно. Советский человек — самый изобретательный в мире — быстро сообразил, что достижения можно имитировать.

Вот тогда-то в высших эшелонах научной элиты был разработан чрезвычайно надежный и очень простой способ рождения псевдодостижений. Группа известных ученых, возглавляемая, как правило, несколькими академиками, подкрепленная авторитетом научных учреждений, ими же и руководимых, пользуясь полной некомпетентностью партийных руководителей, объявляла о «великом открытии». Оно, конечно же, являлось блефом, и после получения за него наград забывалось. Особенно легко это осуществлялось в секретных областях науки, где за грифом «секретно» можно было скрыть все, что угодно. Эта схема реализовывалась очень просто, поскольку отечественных оппонентов, способных дойти до партийных руководителей, просто не существовало, а иностранцы к таким вопросам не допускались. В целом развитию научного прогресса это сильно не вредило. Время жизни «великого открытия» было невелико, а расходы — ничтожны по сравнению с общим объемом финансирования науки в стране. Поэтому моральных мук никто не испытывал, добычу в виде премий, орденов, медалей, фондов зарплаты делили и с гордостью демонстрировали.

Несколько лет назад, еще до защиты докторской, Родик попал в самый центр такой интриги. Особенной принципиальностью он не отличался и даже был не прочь принять в ней участие. Однако «великое открытие» целиком перечеркивало докторскую диссертацию Родика, которая была практически готова. Поэтому Жмакин вынужденно встал в оппозицию и повел активную борьбу против ветряных мельниц. За время этой борьбы Родик пережил многое: отказался от государственной премии; чуть не потерял все, в том числе и свободу, когда один из академиков написал письмо в ЦК партии, в котором обвинил Родика в «варварском уничтожении нового материала, способного спасти…»; обрадовался, что на дворе не тридцать седьмой год и его не расстреляли, а всего лишь потребовали написать никого не интересующее объяснение; убедился, что честные и хорошие люди все-таки существуют, но и плохие не бедствуют.

За два-три года все участники «великого открытия» удовлетворили свои желания, получив ленинские и государственные премии, ордена и медали в таком количестве, что досталось и личным водителям, дипломникам и лаборантам. А затем его предали забвению, да такому, что некоторым сборникам научных конференций того времени присвоили гриф секретности «особой важности». После этого Родик перестал интересовать академиков, занявшихся новым «великим открытием». Смешно, но они даже подписали положительные отзывы на его диссертацию, защита которой прошла «на ура», поскольку сидевшие в ученом совете люди хорошо знали всю предшествующую историю. Такая история повторилась относительно недавно и всполошила всю отрасль. Вице-президент Академии наук одной из союзных республик, ощутив свою обделенность наградами, заявил, что изобрел чудо-сталь, обладающую невиданным комплексом аномально высоких характеристик. Возглавляемый им институт в лице известных ученых создал соответствующую теорию. Подтверждением того, что имеется практическое значение, послужили результаты, якобы из-за отсутствия денежных средств полученные на образцах, видимых исключительно под электронным микроскопом и поэтому не подлежащих демонстрации.

На этот раз «великое открытие» рекламировалось тайно и лишь перед первыми лицами государства. Специалисты прикладных институтов под предлогом особой государственной важности допускались только до прочтения общих описаний.

В результате было принято характерное для периода перестройки решение: миновав ряд необходимых для проверки стадий, сразу начать изготовление и испытание опытных образцов. Создание таких образцов потребовало в связи с их многофункциональностью привлечения нескольких десятков крупных предприятий различных министерств, в текущих и перспективных планах работы которых ничего подобного не предусматривалось. Пока шли согласования и изготавливались образцы, «изобретатели» успели получить премии, ордена, квартиры. Проведенные испытания показали не только отсутствие эффекта, а, наоборот, ухудшение всех свойств, но это уже никого не интересовало, а, может быть, даже устраивало.

Последствия же «великого открытия» были ужасающими. Потеря государством нескольких сот миллионов рублей в сравнении с ущербом, нанесенным науке и производству, выглядела досадным эпизодом и никого не интересовала. Самое страшное состояло в том, что утратили силу прежние Постановления, Решения и разработанные на их основе планы-графики, а также другие директивные документы, без которых при социализме все теряло смысл. Более того, на самом высоком уровне вышли указания направить деятельность целых отраслей народного хозяйства в диаметрально противоположном направлении. В результате огромные коллективы в различных частях страны сначала остановились, затем заметались и, наконец, перепрофилировали свою деятельность на решение других задач, что привело к потере многолетних производственных связей, составляющих основу производства.

Такое положение должно было повлечь за собой необратимые последствия. Однако на этот раз то ли благодаря тому, что в отделах ЦК еще работали профессионалы, понимающие, несмотря на действия руководителей партии и правительства, необходимость срочного исправления ситуации, то ли по каким-то другим причинам, но государственная машина невиданно быстро развернулась в противоположенную сторону.

В кратчайшие сроки и в небывалых количествах появились Постановления ЦК и Совмина, а на ответственных исполнителей, одним из которых был Родик, взвалили массу срочной организационно-технической работы. Все стонали, жалуясь на неимоверную гонку, а Родик радовался. Его все это избавляло от необходимости изобретать способы расплетения узлов. Он получил редчайшую возможность создать совершенно новую схему, в которой можно было оптимально учесть интересы своего кооператива, не вредя общему делу, а, наоборот, внося в него дополнительные экономические рычаги, позволяющие повышать эффективность всего процесса.

Под его руководством любые бумаги, даже связанные с внедрением, подписывались мгновенно, в денежных средствах его не ограничивали. Родик умело запустил весь свой научный задел в широкомасштабную внедренческую работу как для серийных, так и для опытных изделий на четырех крупнейших заводах страны.

Работы были на разных стадиях выполнения, и, чтобы все завершить, потребовался бы не один год. Родика это не устраивало. Терять деньги, подводить людей он не мог. Выход один — исключить институт из цепочки финансирования кооператива. Для этого следовало переоформить договоры, поставив заводы между институтом и кооперативом, а впоследствии иметь дело только с заводами. Сложность состояла в том, что оборонные заводы не работали с кооперативами. Предстояло убедить заводское руководство в том, что кооператив Жмакина — не кооператив.

В Душанбе при связях Родика можно было сделать многое. Он зарегистрировал новый кооператив под названием «Научно-производственное объединение "Дельта"», получил разрешение на печать, в которой слово «кооператив» отсутствовало, сделал гербовые в красных корочках удостоверения для сотрудников, выпустил официальные типографские гербовые бланки. В общем, обзавелся всеми атрибутами государственного предприятия.

На все заводы он разослал от института письма, из которых следовало, что в связи с конверсией и перестройкой промышленности внедрение научных разработок будет происходить через научно-производственное объединение. Это не вызвало удивления, поскольку такое происходило повсеместно. Переоформление договоров уже было делом техники.

На все ушло несколько месяцев. Нити были распутаны, некоторые заменены на новые, и Родик с чистой совестью подал заявление об увольнении.

Как он и ожидал, проблемы начались уже при подписании заявления. Директор вызвал заместителей и дал указаниє назначить комиссию по проверке деятельности лаборатории. В течение нескольких часов помещения опечатали, а вечером Жмакина официально ознакомили с приказом об общей инвентаризации материалов.

Родик был совершенно честен как перед собой, так и перед родным государством. Однако все было не совсем просто. В институте существовало правило, по которому списание расходных материалов, предназначенных для научных целей, производилось в день их получения. Делалось это из-за того, что воровать их никто не мог из-за отсутствия у них потребительских качеств, а бухгалтерии так работать было очень удобно. По документам материалы были списаны, а подразделения расходовали их по мере надобности, и, конечно, кое-что накапливалось. Никого это не смущало и, более того, отступление от этого правила негласно каралось. Родик моментально вычислил возможные неприятные последствия, связанные с наличием у него неучтенных материалов на огромную сумму. Директор придумал очень простую и мерзкую комбинацию — за более чем сорокалетнюю историю института ничего подобного никому в голову не приходило. Однако Родик, со свойственной ему самоуверенностью, быстро нашел выход, который теоретически не мог прийти в голову директора, не знакомого с кооперативными возможностями….

Уже к обеду следующего дня Жмакина вызвали в кабинет директора и ознакомили с результатами инвентаризации. Директор, явно торжествуя, заявил, что вынужден обратиться в ОБХСС, хотя и не хочет этого делать. Комиссия поддерживала его, особенно усердствовал заместитель по режиму и кадрам. Лишь заместитель по науке, который очень ценил и уважал Родика, пытался защитить его, но делал это неуверенно, вероятно понимая бесперспективность своих намерений. Родик, злорадствуя в душе, в самый разгар ситуации положил перед комиссией целую стопку накладных, из которых следовало, что все найденные материалы получены им от некоего научно-производственного объединения (то есть того самого кооператива, который Родик создал в Душанбе). Директор сначала не понял, а разобравшись, нанес следующий удар:

— Я уверен, что эти материалы подготавливались для хищения и были ложно списаны. Мы имеем дело с уголовным преступлением! — гневно заявил он и тут же отдал распоряжение проверить, когда и как эти материалы попали на территорию института, а также сравнить их с ранее полученными через отдел снабжения.

Молва моментально облетела институт. Директора не любили, но и Родик всегда вызывал у коллег целую гамму чувств — от зависти до уважения. Конечно, были и друзья, которые откровенно поддерживали его не только словами, но и действиями. Однако основная масса сплетничала в курилках и с нетерпением ждала финала, предрекая крушение карьеры Жмакина.

А Родику снова повезло. Неизвестно почему, но после подсчета материалов комиссия повторно не опечатала помещения. Более того, его подписи на актах даже не потребовали. Появилась возможность все изменить, и прежде всего следовало быстро избавиться от материалов.

На территории института шла стройка, на которой давно выкопали огромный котлован. Как ни жаль было материалов, в основном состоящих из порошков особо чистых металлов, после окончания рабочего дня все отнесли в котлован и закопали.

Утром следующего дня сотрудник Родика оформил документы на въезд автобуса для получения опытных образцов для испытаний. Автобус ЛИАЗ был недавно по случаю куплен Родиком и зарегистрирован на научно-производственное объединение. Выписывание пропуска проходило без участия директора и тем более членов комиссии и не вызвало сложностей. Через несколько часов автобус благополучно покинул территорию института, а у охраны остались копии накладных, как две капли воды похожие на те, которые Родик дал директору. Конечно, целесообразно было хотя бы часть материалов отправить на автобусе и тем самым сохранить их, но Родик боялся рисковать — ведь автобус могли задержать на проходной, а дальше — химический анализ, доказательство происхождения, и вся история раскрутилась бы в обратную сторону. От накладных же легко отказаться под массой предлогов.

Комиссии потребовалось несколько недель на то, чтобы выполнить только первую часть поручения директора. Результаты были очевидны, но Родик не волновался. Он держал в руках акты, утвержденные директором, на списание всех материалов и накладные о возврате научно-производственному объединению их собственности. Пропал сам предмет обсуждения. Без ответа оставался только вопрос о том, как попали эти материалы в институт, но это не касалось Родика. Нарушение режима въезда на территорию института было вне его компетенции. Пусть разбираются с охраной. В остальном все хорошо. Получил материалы, отдал, а то, что их номенклатура совпадает с полученной институтом, так это случайное совпадение. Чего в жизни не бывает. Да и полного совпадения нет, поскольку количества отличаются.

Как ни старались, а обвинить Жмакина в чем-то серьезном не получалось. Родик не смог отказать себе в удовольствии пошутить по поводу закона Ломоносова о сохранении энергии: «Если где-то что-то убудет, то непременно где-то что-то прибудет».

Директор был взбешен. Родик не слышал, как он орал на заместителя по режиму и кадрам, но, зная директора, представлял себе это в лицах… Несколько успокоившись, директор вызвал всех, включая Жмакина, в свой кабинет.

Все молчали, понимая, что сделать уже ничего нельзя.

— Я вас предупреждал, что так и будет, — резюмировал заместитель директора по науке, обращаясь к присутствующим. — Если даже Родион Иванович что-то и сворует, то сделает это так, что ничего не докажешь. Мое мнение: Родиона Ивановича надо отпускать. Конечно, он должен все дела кому-то сдать. За отведенное по КЗОТу время этого не сделать. Надо попросить Родиона Ивановича пойти нам навстречу и сдавать дела по мере возможности и готовности…

На этом закончилось сражение Родика с директором. Он выиграл последний бой, определяющий исход всего сражения. А московская земля получила еще один клад, и, кто знает, может быть, потомки найдут его и будут строить научные гипотезы для объяснения столь странного его состава, защищать диссертации об экономическом могуществе первой в мире социалистической державы…

Вспоминая все это, Родик усмехнулся: «Здорово я их приделал… Представляю, как директор сейчас бесится, а народ расстраивается, лишившись зрелища. А что он может предпринять? Я практически уже не сотрудник института. Процесс, как выражается самый худший в нашей стране, пошел…»

Послышался звук открываемого замка, и в комнату вбежала дочка.

— Папчик, ты дома? — удивилась она. — Что-то случилось?

— У папчика сегодня неудачный день. Сначала в затор попал, потом лобовое стекло разбили. Пока менял, полдня прошло. Решил на работу не ехать, а сводить тебя в кафе. Не возражаешь?

— Вот здорово! Конечно, не возражаю. А как же мама? Она только вечером появится. Как мы без нее?

— Оставим записку, она к нам приедет.

— Хорошо. А куда мы пойдем?

— Право выбора за тобой.

— Тогда на улицу Горького, в кафе, которое напротив «Елисеевского». Помнишь, мы туда в конце прошлого года ходили и вы мне даже немного шампанского разрешили выпить?

— Поехали. Только шампанское не обещаю.

ГЛАВА 05

Страх многих лишает апломба, ввергает надолго в прострацию, а запах от них, как от бомбы, попавшей в канализацию.

Э. Севрус

В пятницу после обеда Родик вместе с женой и дочкой уехал на дачу. Надо было подвязать малину, все убрать на зиму. Вернулись только утром в понедельник. В почтовом ящике Родика ждал большой пакет со множеством печатей. Отправителем, судя по обратному адресу, было посольство США. Родик поднялся в квартиру и аккуратно, подозревая неладное, вскрыл послание. Внутри лежал всего один листок. Текст был написан на русском языке и гласил, что на письменную просьбу Родика о предоставлении американского гражданства посольство предлагает ему явиться в определенный день и в определенное время для собеседования. Письмо было подписано консулом.

Надо заметить, что если бы Родик не работал в закрытом институте и не имел бы высшую форму допуска к секретным документам, то такому письму даже обрадовался бы. Перестройка дала негласное добро на эмиграцию, и тысячи людей уезжали каждый месяц. Возможность переезда в США интересовала любого советского человека, а для многих была очень желанной.

Для Родика же такое письмо таило целый комплекс возможных проблем и очень крупных неприятностей, из которых лишение его допуска к секретным документам было самым малым и после решения об увольнении не столь важным. Хотя еще несколько месяцев назад он воспринял бы это как трагедию, поскольку лишение допуска автоматически предусматривало увольнение и невозможность работы не только по специальности, но и в любых достойных местах.

Держа в руке письмо, Родик, в котором еще жил страх перед КГБ, выстраивал более страшную цепочку.

Во-первых, его двоюродная сестра и тетка в конце семидесятых, пользуясь благами еврейской эмиграции, уехали из СССР и теперь проживают в Нью-Йорке. Родик, естественно, не сообщил об этом в КГБ, хотя был обязан это сделать. Во-вторых, он тайно от российского КГБ и специальных служб института ездил за рубеж, нарушая тем самым массу инструкций и подписок. В-третьих, и это самое главное — Родик ничего не писал в американское посольство, но как это доказать. «Очевидно, у американцев есть мое письменное заявление, — размышлял он. — Кто-то это письмо изготовил».

Все вышеперечисленное складывалось в последовательную картину, способную заинтересовать КГБ. При желании ее не трудно раздуть в шпионскую историю, достоверность которой легко подтвердить на основе произошедшего летом инцидента. Родика пригласили в спецсектор и показали американскую статью, в которой описывались некоторые его разработки. Странными были многие совпадения, вплоть до буквенных обозначений, не говоря уже о результатах. Статью явно писал человек, как минимум читавший работы Родика, и, если оценивать объективно, все это больше походило на перепечатку. Тогда особого значения этому не придали и ограничились отпиской. Сегодня этот факт могли рассмотреть под иным углом — как передачу секретных документов.

«Что делать? — думал Родик. — Сообщать в КГБ опасно, а не сообщать еще хуже. Вероятность того, что узнают, очень велика». Посмотрев на часы, он понял, что опаздывает на работу. Ведя машину, он продолжал анализировать ситуацию. Ясно: кто-то его подставил. Можно предположить, что директор института. Он наверняка не располагал всеми данными, просто «выстрелил» наудачу и случайно попал в цель. Если так, то надо срочно сообщать о письме в КГБ. Но если это не директор, а кто-нибудь из конкурентов по кооперативной деятельности? Тогда следующим шагом станет сообщение в КГБ о его поездках за рубеж и о наличии родственников в США. Кагэбэшники начнут копать и узнают о письме из посольства. При таком раскладе тоже стоит сообщить в КГБ. Причем медлить опасно. Но как и куда сообщать — тоже вопрос. Положено в институт, но даже если «ноги растут» не от директора, тот раздует из этого целое дело. Связей у него много. Всплывет дурацкая статья… Институт необходимо миновать. «А вдруг письмо из посольства — чей-то розыгрыш? — мелькнула мысль, которую Родик тут же отбросил. — Нет. Сомнительно. Бланк типографский, конверт фирменный». Сев за письменный стол в рабочем кабинете, он решил: «Вечером позвоню Пашке. Он все время пишет письма в разные посольства с просьбой принять его. Пусть оценит, что это за послание. Надо с ним вместе проанализировать возможное развитие ситуации».

Однако анализировать не пришлось. Раздался телефонный звонок, Родик поднял трубку и услышал мужской голос с явным зарубежным акцентом: «Мистер Жмакин, вам звонит…» Родик, не дожидаясь продолжения, хлопнул трубкой по рычагам, по спине пробежала струйка пота. Не успел он о чем-то подумать, как телефон зазвонил опять. Больше Родик не отвечал, хотя понимал, что мера эта временная и рано или поздно если не он, то кто-то другой трубку поднимет. Родик знал, что все телефонные разговоры записываются на магнитофон, и вполне вероятно, что инженер по режиму, зная скандал с увольнением, слушает все записи, касающиеся Жмакина. «Взялись за меня основательно. Даже рабочий телефон вычислили. Надо сообщать, — решил Родик. — Напишу заявление, но не в институт, а в район, по месту жительства».

Утром он явился в районный отдел КГБ, где его попросили в письменном виде изложить суть вопроса. Затем он посетил несколько кабинетов, где заявление читали и что-то записывали в разные журналы. Потом ему сказали выйти в коридор и подождать. Минут через десять-пятнадцать к нему подошел молодой крепыш с круглым лицом и короткой стрижкой и, не представляясь, попросил пройти с ним.

В маленькой комнате стояли два письменных стола, привычный взору Родика двухдверный сейф и какой-то древний деревянный шкаф. Крепыш, как прозвал его Родик, не попрощавшись, удалился, а сидящий за столом неопределенного возраста неприметный мужчина, не вставая, бесцветным голосом предложил присесть.

Дальше без всяких эмоций он задал множество вопросов — начиная с даты и места рождения до состава семьи и девичьей фамилии матери. Попросил изложить обстоятельства дела. Спросил, почему Родик не заявил о случившемся по месту работы. У Родика на этот вопрос была «домашняя заготовка»: «Предполагаю, что меня подставляет кто-то из моих сослуживцев». Он даже развил эту мысль, вскользь намекнув на возможные происки директора института, и попросил по этой причине держать его заявление в секрете от коллег. Его прервали и попросили уточнить мотивы, по которым кто-то мог быть заинтересован в таких действиях. Родик, сославшись на интриги вокруг выборов директора института, в которых он якобы планировал участвовать, изложил обстоятельства последних конфликтов. Про заявление об увольнении решил умолчать.

После соблюдения необходимых формальностей с составлением и подписыванием объяснений мужчина, запоздало назвав свою фамилию и имя-отчество, заверил, что во всем разберется. И хотя разговор был в целом доброжелательным, у Родика вконец испортилось настроение, появилось чувство беспокойства, непреодолимо захотелось выпить и выговориться. Идти в ресторан он, неожиданно заболев шпиономанией, опасался. «Вдруг установили наружное наблюдение, — думал он. — Напьюсь, лишнего наговорю. Лучше дома». Но пить вдвоем с женой не хотелось, звать кого-нибудь с работы страшно. «Доеду до дома, позвоню Паше и Ленке, пусть все бросают и едут ко мне, а жена пока закуску сделает», — решил он, непроизвольно озираясь по сторонам.

Все-таки друзья детства — это самые верные друзья. Уже через час все сидели за столом, пили настоянный на кедровых орехах и на лимонных корочках спирт, смеялись, говорили приятные, ни к чему не обязывающие тосты. Родик интересовался Пашкиными успехами в организации отъезда за границу. Пашка поведал, что теперь все едут в Австралию и Новую Зеландию. КГБ никому не препятствует, и он даже знает людей, которые работали в секретных институтах и уже смотались. «Бросай ты эту свою псевдонаучную работу и уезжай, пока наши специалисты там нужны. Ты же физик. Вашего брата с руками и ногами берут. Это мне, биологу, трудно. Надо было, когда на стажировку в Швейцарию ездил, там и остаться. Как ты, упертый был. Помянешь ты еще мои слова», — со слезами на глазах обнимая Родика, втолковывал Пашка. Родик сначала хотел все рассказать ему, но, слушая его безалаберную речь, передумал. Лена, которая недавно во второй раз развелась, беседу об отъезде не поддерживала и все время о чем-то шепталась с женой Родика. Ее, похоже, больше волновали женские проблемы. Она нашла нового ухажера и сплетничала по его поводу. Жмакин, чтобы отвлечься, подшучивал над ней, требуя показать очередного любовника и делая смешные предположения о его физических и умственных возможностях. Перестав разглагольствовать на любимую эмигрантскую тему, Паша, усевшись между женщинами, включился в словесную игру.

— Родик, знаешь, за что я люблю нашу компанию? — спросил он и, не дожидаясь ответа, сообщил: — За то, что я всегда могу загадать желание, которое исполнится. У нас ведь каждый раз за столом две Лены, а я, пользуясь правом друга семьи и друга друга семьи, имею возможность сидеть между ними. Береги жену, Родик, а то я перестану ходить к тебе в гости.

— Сдался ты мне. Водки больше останется, — отшутился Родик.

— А меня, значит, беречь не надо? — возмутилась Лена.

— От тебя самой лучше бы поберечься. Причем всем мужчинам, — парировал Паша.

— Ша! Наливаю, — остановил перепалку Родик. — Вы друг друга стоите. И как я вас терплю? Давайте за дружбу! Ничего ценнее нет…

В общем, все было по-домашнему, и к вечеру кошки на душе Родика скрести перестали, он почти выбросил из головы тревожные мысли. «Что будет, то будет, — решил он философски. — В конце концов, я сделал все, что мог».

Утром чувство тревоги пришло с новой силой. Бреясь, Родик размышлял о своих дальнейших действиях. Подписок о невыезде или даже устных обещаний не покидать Москву при вчерашней беседе в КГБ он не давал. По КЗОТу, больше месяца удерживать на работе его не имели права, и он мог туда просто не ходить. «А что, если уехать на время в Душанбе? — закралась в голову крамольная мысль, и тут же логика аргументировала: — Если провокация из института, то мое отсутствие нарушит весь план. Ведь не пойдет же злоумышленник в КГБ выяснять ход дела и не станет что-то инициировать без меня, а сотрудники КГБ если и будут зондировать в институте, то скрытно. Кроме того, если события усложнятся, можно из Душанбе вообще не возвращаться».

За завтраком Родик сказал жене: «Я уезжаю в Душанбе. Будут звонить — говори, что меня нет дома. Будут допытываться, где я, — молчи. На работу сообщи, что заболел. О том, где я на самом деле, — никому ни слова. Мне не звони. Позвоню тебе на работу сам. В крайнем случае, найду другой способ связаться. Объяснить сейчас ничего не могу. Не волнуйся. Собери мне вещи в дорогу».

ГЛАВА 06

Жизнь имеет только тот смысл, который мы ей придаем.

Т. Уайлдер

Рано утром следующего дня Родик сходил с трапа самолета в Душанбе. Погода была солнечная, и, хотя все признаки осени уже проявились, стояло приятное тепло. Окса махала рукой из-за ограждения аэропорта. Даже издалека чувствовалось, что она очень рада ему. Возле нее он увидел пожилого мужчину хрупкого телосложения с европейской внешностью и интеллигентным лицом. Родик подошел к Оксе, поцеловал ее в щеку, мужчина услужливо взял у него портфель. Родик догадался, что это новый водитель. Проблема с наймом водителя в Душанбе была огромной. На эту работу в основном устраивались таджики. Обычно представление о том, как нужно следить за автомобилем, сводилось у них к развешиванию в салоне всяких побрякушек, установке дополнительных фар и зеркал, а также постоянному мытью или протирке кузова.

Обычно Родик, выйдя из аэропорта, садился за руль, доезжал до дома, усаживал водителя за стол и просил написать заявление об увольнении по собственному желанию. Такая история произошла и в последний приезд.

Около недели назад Окса позвонила ему и сообщила, что нашла водителя с массой достоинств — русский, с высшим образованием, имеет огромный стаж работы в автохозяйствах и большие связи в городе. Родик заочно одобрил его кандидатуру и, по словам Оксы, приобрел совершенно незаменимого сотрудника.

Вспомнив все это, Жмакин улыбнулся и протянул мужчине руку.

— Сергей Викторович, — отвечая на рукопожатие, отрекомендовался водитель. — Много слышал о вас хорошего.

— И я о вас, — сказал Родик, усаживаясь на заднее сиденье шестерки. Садиться за руль он не стал — не хотелось обижать Сергея Викторовича, к которому он сразу проникся симпатией.

— Ты позвонил поздно. Поэтому завтракать поедем в чойхону[5] «Рахат», — доложила Окса. — Если не возражаешь, домой заезжать не будем.

Вообще-то Родик был не прочь заехать домой, позаниматься с Оксой любовью, принять душ, а уже потом куда-нибудь смотаться. Но, учитывая присутствие нового водителя, спорить не стал.

Чойхона «Рахат» считалась одним из самых популярных мест Душанбе. Кормили там вкусно и качественно. Несмотря на ранний час, народу было много, и почти из-за каждого столика кто-то вставал и приветствовал Родика. Сюда редко заходили обыватели. Основными клиентами были руководители разного ранга, как правило знающие друг друга. Родик поднялся на второй этаж и увидел Султона — тот, широко расставив руки, шел прямо на Родика. Обнялись, поцеловались.

— Давайте присаживайтесь за мой столик, — пригласил Султон. — Я сейчас распоряжусь, такое мясо сделают! Вы такого нигде не ели. Мое специальное блюдо. Не думайте — готовят из моего фирменного мяса, поставляемого с моей бойни. В Кремле такого нет!

Пока готовили горячее, Родик отрывал кусочки лепешки, ел их, макая в катык[6], приправленный зеленью и пряностями, потягивал из пиалы зеленый чай и вполуха слушал рассказы Султона о детях, о работе, о душанбинских новостях.

Скоро принесли баранину, приготовленную действительно не по-таджикски, в каком-то необычном соусе, и жареный курдючный жир. Султон не обманул — было очень вкусно. Родик ел и нахваливал, а Султон все сильнее расплывался в восточной улыбке и как-то незаметно успел заказать водку.

Настроение у Родика улучшилось, проблемы и хлопоты как бы отодвинулись. По утрам он обычно не пил, но сегодня сделал исключение, расслабился. Султон продолжал что-то говорить, Родик кивал, соглашался, но почти не слушал.

— Родион Иванович, приглашаю вас с Оксой на свадьбу сына в Ленинабад, — между тем сказал Султон и добавил: — Рассчитывайте не меньше чем на неделю. Увидите самое интересное. Обещаю прислать за вами машину. Поучаствуете в подготовке. Заодно посмотрите самую живописную в Таджикистане дорогу — от Душанбе до Ленинабада. Два перевала, попьете минеральную воду прямо из источника, снежной красотой нашей полюбуетесь. Искан-деркуль, наверное, не видели. Порадуетесь. Не приедете — обижусь.

— Конечно, обязательно буду, — заверил Родик. — Извините, но сейчас нужно ехать. Очень рад был встрече.

Вообще-то никаких срочных дел в Душанбе у Родика в этот раз по понятным причинам не имелось. Отдых тоже не планировался. А бездельничать он не умел. Надо было чем-то заняться. Сергей Викторович предложил посетить Министерство транспорта, где он последние годы работал начальником управления. Родик не был близко знаком с руководством министерства и решил, что это будет полезно. Кроме того, Сергей Викторович проявил инициативу — зная о желании Родика приобрести сейф, пообещал договориться забрать из своего бывшего кабинета старинный засыпной сейф, который, по его описанию, являлся чуть ли не антикварным.

В Министерстве транспорта Родика встретили как самого почетного гостя. Принимал сам министр — внешне интеллигентный, чисто говорящий по-русски таджик, получивший, как выяснилось в последующей беседе, образование в одном из московских вузов.

— Познакомьтесь. Абдулло Рахимович — мой заместитель, — представил министр стоящего рядом с ним коренастого мужчину.

— Очень, очень рад, что вы нас посетили, — расплылся в улыбке заместитель. — Много слышал о вас. Лучшие кадры у нас переманиваете.

Родик знал историю ухода Сергея Викторовича из министерства, но в ответ тоже улыбнулся и пошутил:

— Плохо, наверное, удерживаете лучшие кадры.

— Что вы, что вы, — вмешался Сергей Викторович. — Просто устал я на государевой службе, возраст, понимаете ли. Да и для себя и семьи хочется пожить…

Обсудили московские сплетни, тем для разговора нашлось много. Министр ударился было в воспоминания о своем студенчестве, но заместитель достаточно бесцеремонно прервал сентиментальные разглагольствования шефа и повел беседу о проблемах Таджикистана, о том, что настало время коммерциализации, что республике нужна помощь «старшего брата». Выражал он свои мысли косноязычно, путая русские слова. Под напыщенностью, с которой он вещал, проглядывали национально-патриотические мотивы, ставшие в последнее время популярными в таджикской среде.

Вообще заместитель был полной противоположностью министра. Типичный таджик, выросший, судя по всему, в одном из кишлаков, коренастый, с грубыми чертами лица. Однако в этом деревенском мужике чувствовались хватка и сила характера. Глаза его искрились природной хитростью, а цепкий взгляд внимательно изучал Родика. Его поведение, по мнению Родика, не укладывалось в принятую в Таджикистане систему иерархического подчинения. Слишком много было в нем самостоятельности. Размышляя об этом, Родик предположил, что Абдулло Рахимович принадлежит к одной из влиятельных семей Таджикистана. «Надо спросить у Сергея Викторовича, что все это значит, — подумал он. — Может, я вообще отстал от жизни». В конце беседы Родик пригласил всех к себе в гости, а Сергей Викторович напомнил насчет сейфа. Пошли смотреть. Сейф действительно оказался антикварным, с какими-то гербами, медными ручками, тремя отделениями. Родик попытался сдвинуть его. Безрезультатно.

— Его отсюда никогда не вытащить, — усомнился он.

— Родион Иванович, в понедельник сейф будет у вас дома, — с восточным апломбом заявил заместитель. — Это наш подарок.

— А я в понедельник вечером, часов в шесть, жду вас с министром в гости, — напомнил Родик. — Заодно и обмоем.

— Обязательно будем, явку министра обеспечу, — заверил Абдулло Рахимович, протягивая правую руку и прикладывая левую к сердцу в знак почтения…

На улице было солнечно. День разгорался осенними красками. Хотелось потянуться, подпрыгнуть и что-нибудь радостно крикнуть. Вместо этого Родик скомандовал:

— Поехали в Варзоб, пообедаем, подышим воздухом, попьем минералки и чего-нибудь еще.

Родик любил природу. Причем нельзя было сказать, где ему больше нравится — в лесу или в горах, на реке или на море. В Таджикистане природа поражала разнообразием. Иногда хватало только поворота головы, чтобы оказаться в совершенно другой обстановке. Бескрайние долины переходили в экзотические скалы с искрящимися водопадами, живописными пещерами, гротами и голубыми озерами. Глубочайшие каньоны, по которым, причудливо сплетаясь, вились разноцветные — от бирюзово-голубых до сине-черных — ленты воды, вдруг превращались в статические соляные натечные плато самых фантастических форм и цветов, создающие иллюзию навечно застывшего движения…

Все это великолепие существовало недалеко от города. Достаточно было проехать от центра Душанбе пятнадцать-двадцать минут — и глазам уже открывалась невероятная картина, запечатленная создателем на фоне сверкающих белизной куполов памирских гор. Неподвижная подвижность этих пейзажей мистическим образом заставляла даже непоседливого Родика погружаться в созерцание, успокаивала и настраивала на лирический лад.

Варзоб, куда предложил поехать Родик, был одной из замечательнейших частей памирской натуры и врезался ущельем в горы на границе города. Живописные луга со «свечками» эремурусов[7], прохладная река с массой притоков и островов, тенистые рощи, минеральные источники, открытые кафе и рестораны, расположенные прямо у воды, — все это неизменно поражало и радовало Родика, воспитанного в обстановке постоянного дефицита и ограничений. Изобилие в сочетании с услужливостью и гостеприимством таджиков не шло ни в какое сравнение с Кавказом или Крымом, где Родик, по заведенной в Москве моде, проводил каникулы, а потом и отпуска. Роскошному отдыху здесь способствовала общедоступность памирских бань и купален, работающих круглый год благодаря термальным водам, насыщенным радоном, сероводородом, азотом и углекислотой. Можно было плескаться в кипящих газовых пузырьках, предполагая, что это очень полезно для здоровья, а потом, разогревшись, прыгать в ледяную воду быстрой реки.

Любимый ресторан Родика находился в поселке Варзоб и представлял собой каскад деревянных террас, спускающихся прямо к реке. Нижняя терраса нависала над водой, и летом Родик любил сидеть на полу, опуская голые ноги в бурный поток…

У дверей их встречал директор — старый знакомый Родика. Он излучал такие флюиды гостеприимства и уважения, что Родику стало даже не по себе.

— Что, не сезон, никого нет? — спросил Родик вместо приветствия, умышленно нарушая принятые нормы. — Небось мясо залежалось, зелень завяла, фрукты гнилые?

— Обижаете, око[8], — подобострастно заскулил директор. — Все наисвежайшее.

— Знаю я твое «наисвежайшее», — проворчал Родик. — Давай, живого барана будем резать. Вот это «наисвежайшее». Пошли за бараном, но только за молодым. Время есть, мы не спешим. Да, чтобы с курдюком был! А пока неси лепешки и чай.

— Хоп, око. Что сделать из барана? — повеселел директор.

— Шашлык, как обычно, — распорядился Родик. Отдай мне остаток курдюка и вырежи мяса для плова. Остальное возьми себе. Да, к шашлыку принеси бутылку арака руси[9], для дамы — бутылку вина… Если есть, то «Варзоба», и еще бутылок пять минералки, лучше, если есть, «Шаамбары».

— Рахмат[10],око, рахмат, — поблагодарил директор, прижимая руки к груди и пятясь к выходу.

Родика всегда поражала скорость, с которой таджики резали барана и готовили из него блюда. Не прошло и получаса, как на столе появился шашлык из печени, сердца и почек, зелень, овощи. Пока первый шашлык в прямом смысле слова таял во рту, принесли второй, из мяса, затем появился «жеваный» шашлык[11] и, наконец, обжаренные шарики из курдючного сала…

В общем, обед вышел на славу.

Директор провожал гостей до машины.

— Да, совсем забыл, — остановился Родик. — У тебя бальзам «Шифо» есть?

— Конечно, око, сейчас принесу, — с готовностью отозвался тот и мгновенно исчез.

— Да, и несколько лепешек прихвати! — крикнул Родик ему вслед.

— Я заметил, что око любит наши лепешки, — подавая сверток, почтительно склонился директор.

— Покуда есть хлеб да вино, все хорошо, — перефразировал Родик известную пословицу, беря горячие лепешки и бутылку знаменитого бальзама. — Сколько я должен?

— Ничего, око, подарок, приезжайте еще, — двумя руками сжимая руку Родика, прощался директор. — Ждем вас и вашу прекрасную завчу[12]. Счастливо доехать до города.

В Душанбе вернулись затемно. Сергея Викторовича отпустили домой, а сами решили провести вечер в квартире Родика. Она была двухкомнатная, с двумя лоджиями. Одну из комнат в рабочее время использовали как офис (в нем работали, не считая Оксы, еще две девушки), а в остальные часы — как столовую. Спальня была просторная, с выходом на лоджию и с окнами во двор. Располагалась квартира на втором этаже пятиэтажного дома, стоявшего на берегу реки Душанбинки, которая летом давала прохладу, а сейчас, осенью, — приятную влажность. Родик и Окса устроились на лоджии с видом на реку. Он поглощал свои любимые вахшские лимоны, а она ела дыню и виноград. Обсуждали планы на завтрашний день.

Вдруг зазвонил телефон. Родик поднял трубку.

— Окса у тебя, — без приветствия обратился к нему мужской голос, по которому он узнал Борю Тэна.

— Привет, Боря. Что случилось? Почему ты так неинтеллигентно разговариваешь?

— Окса у тебя, — утвердительно повторил Боря. — Пусть идет домой. У нее дети дома, а если захотела замуж, то мы найдем ей корейца, когда пройдет достаточно времени со дня смерти ее мужа. Не забывай, он был ближайшим моим другом и компаньоном. Я считаю себя ответственным перед ним и не допущу этого разврата. Тебе что, в Москве баб не хватает? Хочешь, позвоню твоей жене?

Родик почувствовал, как у него внутри закипает ярость. Такое состояние было ему знакомо, в приступе ярости он мог наделать массу глупостей. Однажды в детстве он сломал два ребра своему отцу, и, если бы не вмешалась мать, неизвестно, чем бы все кончилось.

— Ты вонючий подонок и шантажист, Боря. Если бы ты действительно был другом ее мужа, то отдал бы ей его долю в кооперативе. А ты, наоборот, эксплуатировал ее. Она перебивалась у тебя на нищенской зарплате. Ты жадная, бессовестная скотина и лицемер. Я раньше не заводил этого разговора, поскольку не считал себя вправе вмешиваться в ее личную жизнь. Но ты сам начал. И я тебе обещаю, что ты, скотина, приползешь просить о прощении.

— Запомни, — пригрозил Боря. — Мы создадим тебе такие условия, что ты сам сбежишь из Душанбе. Рекомендую тебе очень хорошо подумать.

— Да пошел ты… — выругался Родик. — Она будет поступать так, как хочет. Лучше ты возьми своих корейцев, и заходите ко мне. Тут и разберемся, а то я сейчас оденусь и зайду к тебе сам. Станет хуже. Жду час. Если не появишься, приду и оторву тебе яйца.

Бори он, естественно, не дождался. Да и сам успокоился — Родик был отходчивым. «Поживем, увидим, кто кого, — размышлял он. — Они в Москву приезжают чаще, чем я в Душанбе. А от Оксы я теперь из принципа не отступлюсь».

Субботу Родик и Окса провели вдвоем. Сначала валялись в постели, потом обедали в ресторане гостиницы «Таджикистан», а вечером гуляли пешком по городу. Праздное времяпрепровождение навело Родика на мысль осуществить давно задуманное путешествие на Памир. Не откладывая дела в долгий ящик, он зашел на переговорный пункт и заказал разговор с городом «Челябинск-70», где располагалась экспериментальная база его лаборатории и успешно работало подразделение кооператива.

Дозвониться удалось до Николая Фабричного. В гостях у того как раз случайно оказался Володя Зимин. Оба они были давними приятелями Родика. Отношения их начались в связи с работой, когда Родик впервые приехал в Челябинск-70 испытывать свои разработки и «заразился» уральской «болезнью» — любовью к камням. Коля и Володя болели этим давно. Все свободное время они посвящали поиску камней и их обработке. Каждый отпуск их словно магнитом тянуло в путешествие по Уралу и Казахстану.

Яшмовый пояс от Миасса до Орска они могли пройти с закрытыми глазами. В Гумешках искали сокровища хозяйки Медной горы, хотя вместо горы уже давно был котлован, с завидным упорством перерывали лопатами отвалы Учалинского комбината. Лопата и геологический молоток всегда лежали в багажниках их машин. Отдельным образцам из собранных ими коллекций мог позавидовать Ферсмановский музей. Родик, будучи человеком увлекающимся, влился в эту жизнь, как говорится, целиком и полностью. Уже через несколько лет его коллекция стала одной из лучших в России, его знали и уважали многие коллекционеры.

С началом кооперативного движения хобби обросло коммерцией. В кооперативе Родик организовал изготовление и сбыт изделий из поделочных камней. Бусы, шкатулки, письменные приборы в условиях общего дефицита пользовались колоссальным успехом. Ювелирные магазины покупали их без ограничения за наличные деньги. Это приносило ощутимую прибыль и одновременно удовольствие. Кроме того, Родику удалось войти на ювелирный рынок Москвы. Его друг, работающий заместителем директора ювелирного ПТУ, обеспечивал производство молодыми специалистами, которые делали украшения из мельхиора, нейзильбера и поделочных камней. Родик договорился с известным ювелиром Юрой Розенблатом, и он на основах деления прибыли руководил молодыми ювелирами, создавал высокохудожественные изделия. Украшения, выпущенные кооперативом, выставлялись на Московских выставках, хорошо продавались, и Родик думал о расширении производства.

Поделочные камни закупали на Урале Николай и Володя. Часть камней, пригодных для изготовления ювелирных изделий, доставляли в Москву, а из оставшегося сами производили, в основном камнерезные, изделия.

Родик давно звал друзей поискать камни на Памире, но из-за нехватки времени реализовать это не получалось. До сих пор он ограничивался приобретением коллекционных образцов у местного населения, а также несколько раз закупал в «Памиркварцсамоцвете» низкосортный аметист, из которого сделали несколько сотен бус и браслетов.

Недавно Родик добыл в «Памиркварцсамоцвете» карту, на которой были нанесены все месторождения камней. Самые интересные места располагались по дороге в город Хорог.

Конечно, ему прежде всего хотелось добыть знаменитый таджикский лазурит, а заодно поискать различные кварцы, которыми так богат Таджикистан. Родику не давал покоя рассказ одного мальчика из кишлака о «бутячих», как он выразился, камнях, которых в горах очень много, и если их разбить, внутри окажется много стекляшек. Родик понял, что речь идет о друзовых полостях, скорее всего аметистовых. Однако выбраться в горы на достаточно длительный срок из-за занятости не удавалось. И вот, наконец, время для желанной экспедиции появилось.

Долго уговаривать Колю и Володю не пришлось. Они все равно должны были лететь в Душанбе за зарплатой, которую обычно получали в Москве. Хотя, скорее всего их влекла не столько зарплата, сколько неугомонный азарт камнеискательства. Договорились, что приятели прилетят в Душанбе в пятницу, если не возникнет проблем с билетами.

В воскресенье рано утром Родик с Оксой поехали на дачу к его сотруднику, в Рамитское ущелье. Родик планировал там отдохнуть, посмотреть продающиеся дачи и, может, даже договориться о покупке. День провели прекрасно. Ярко светило солнце, хотя у реки и ощущалась осенняя прохлада. Родик с удовольствием бродил по поселку, осматривая выставленные на продажу дачи и заодно лакомясь еще сохранившимися на деревьях фруктами. Одна дача, сложенная из колотого дикого камня и живописно украшенная кованными решетками, очень ему понравилась. Поторговавшись, Родик чуть было не оставил задаток, но его отговорила Окса, считающая, что перед зимой торопиться не надо. Потом устроились в саду, закусывали и выпивали, пока в большом казане готовилось «домломо». Домой вернулись не поздно и не успели закрыть дверь, как раздался телефонный звонок.

— Родион Иванович? — послышался в трубке знакомый голос. — Вы не могли бы завтра заехать к нам в офис? Есть вопросы.

— Не смогу, — холодно и максимально грубо ответил Родик. — У меня весь день расписан. Я в этот раз надолго в Душанбе. В течение недели выберу время и подъеду. — И, не попрощавшись, он повесил трубку, а Оксе сказал: — Надо угомонить твоих корейцев. Вообще распоясались. Натравлю на них кого-нибудь или сам морду набью. — Про себя же подумал: «Слова словами, а вообще-то это треп и блеф с моей стороны. Ну, предположим, морду этому недомерку я набью, а вот защиты от его угроз у меня реальной нет. Надо разрабатывать какую-то систему. Может быть, выделить на это финансирование».

Утро понедельника было прекрасным, лучи солнца, рассеиваясь в тюлевых занавесках, приятно освещали спальню, из открытого окна тянуло свежестью. Не обнаружив рядом Оксу, Родик потянулся и прислушался. Она на кухне звенела посудой, вероятно, готовила завтрак.

— Окса, — позвал Родик, — сколько времени?

— Уже десять, — отозвалась она. — Вставай. Будем завтракать. Сергей Викторович и Света ждут в машине, стесняются зайти, Свете надо подготовить платежки и ехать в банк.

— Спустись, позови Свету, — отозвался Родик. — Пусть работает. Это важнее. Я встаю и иду умываться. Скажи, чтобы ехали в банк быстрее. Мне нужна машина. Поедем на зеленый базар. Помнишь, мы на вечер пригласили министра? Надо купить закуску.

Родику доставляло неизменное удовольствие бродить по восточному базару. Причем, по мере постижения премудростей Востока, его взаимоотношения с этим удивительным местом менялись. Впервые попав на восточный базар, он был поражен разнообразием невиданных ранее товаров и способами их продажи. Ножи и сабли ковали прямо при покупателе, обувь тачали, сняв с него мерку, халаты шили, шашлыки жарили, лепешки пекли и делали еще массу чудесного. Все дымило, кипело, шумело и трубило, живя своей непонятной жизнью. Купить можно было все, что угодно, если ты понимал, что витрина базара это только вход в чудесную сокровищницу Али-Бабы. Однако даже эта витрина поражала неискушенного человека. На солнце сверкали разнообразные украшения, развевались пестрые шелковые платки и шерстяные шали, расстилались изумительные ковры, на которых причудливо ютились резные, литые, кованые, гончарные предметы восточного интерьера. Тут же продавали животных — от птиц до баранов и лошадей. Разнообразие же изделий сельского хозяйства вообще не поддавалось описанию… Вероятно, что если сложить увиденный в Токио супермаркет и московский склад, где Родик добывал продукты, то получится жалкое подобие раскинувшихся рядов со съестными припасами.

Искушенный человек понимал, что все это великолепие — очень маленькая часть жизни базара. Основное же было скрыто от глаз чужаков. Узнав это, Родик медленно начал постигать внутреннее устройство. Сперва он научился торговаться, поняв, что торг — это не способ сэкономить деньги, а важный элемент специфического восточного общения, составляющая образа жизни. Нежелание или неумение торговаться вызывало презрение. Родик, воспитанный в российских традициях, не смог приучить себя торговаться только при покупке лепешек. Во всех других случаях он активно вступал в доброжелательные и веселые диалоги с продавцами. Затем он освоил много других тонкостей, позволяющих ему получать удовольствие как от покупки, так и от ее обсуждения.

Зеленый базар — самый большой в Душанбе — встретил Родика и Оксу многоликим шумом, криками животных и людей, приятными и тошнотворными запахами, пестротой красок и суетой многолюдья. Родик с радостью окунулся в эту дымно-душную атмосферу. Привычно ощупывая товары, шутливо обсуждая их качество, Родик продвигался среди пестрой толпы, что-то пробовал, часто повторял «кимат»[13] и «рахмат», советовался с Оксой, улыбался, говоря «хоп»[14], утвердительно кивал, жал протянутые руки, укладывал провизию…

Наконец все необходимое было куплено и отнесено Сергеем Викторовичем в машину. Однако уходить Родик не торопился. Давно он не любовался восточными экзотическими товарами. Кроме того, на свадьбу сына Султона необходимо было купить подарок. А лучший подарок на востоке — ковер. Выбор ковров был огромный. Родик умел отличить качественную вещь от дешевки, висевшей на стене любой московской квартиры и с большим трудом купленной по записи на предприятии. После долгого хождения он выбрал туркменский ковер ручной работы с мелким сине-зеленым рисунком. Торговался Родик долго, несколько раз делал вид, что уходит, а продавец сам догонял его и предлагал новую цену. Родик не соглашался. Но всякая игра рано или поздно кончается или надоедает. Он сделал покупку, довольный не хорошей скидкой, а процессом. Продавец услужливо скатал ковер, поднес его к машине, помог Сергею Викторовичу разместить его на верхнем багажнике шестерки. Надо было спешить домой — готовить плов и накрывать стол.

По дороге заехали на предприятие, организовавшее поездку в Токио. Необходимо было сдать вкладыш и высказать претензии. Встретили их предупредительно вежливо. Очевидно, из Южно-Сахалинска поступила информация. Извинялись столько, что Родику даже стало неудобно. Все деньги обещали возвратить в минимально возможные сроки.

— Ладно, — сказал Родик, отдавая вкладыш в паспорт. — Все бывает. Не ошибается тот, кто ничего не делает.

— Родион Иванович, — увидев вкладыш, поднялся из-за стола строго одетый мужчина. — Мы так перед вами виноваты. В качестве компенсации давайте мы оформим вам общегражданский зарубежный паспорт. Вышло новое постановление, существенно облегчающее эту работу. Этот паспорт хоть формально и надо сдавать после приезда из-за границы, но он выдается на пять лет. У вас станет существенно меньше проблем.

— Буду очень благодарен, — внутренне обрадовавшись, сдержанно ответил Родик. — Сколько я должен заплатить?

— Что вы, что вы, Родион Иванович! — прижимая руку к сердцу, ответил мужчина. — Все за наш счет. Это подарок, залог нашего будущего сотрудничества. Работать с таким человеком, как вы, для нас большая честь. Вам надо только подписать анкету и прислать ваши фотографии.

— Хорошо. Извините, но мы очень торопимся, до свиданья, — попрощался Родик, пожимая руки окружавших его людей, — жду от вас информацию по паспорту, а фото Сергей Викторович подвезет вам завтра-послезавтра.

Дома их ждал сюрприз — привезли сейф. Родик полюбопытствовал, как его занесли, но Света могла только сказать, что тащили его шесть человек. Сейф стоял в коридоре, занимая почти весь проход. Поставить его на место собственными силами было невозможно. Решили послать Сергея Викторовича за грузчиками. Женщин определи-ли готовить плов и накрывать на стол. Родик, взяв свежую лепешку, зелень, фрукты и детектив, удалился в спальню. Он слышал, как Сергей Викторович давал указания где-то найденным грузчикам по поводу установки сейфа. Подумал, что он сделал бы это по-другому, но не стал вмешиваться в процесс. «Чем проще вопрос, тем больше мнений по поводу его решения», — вспомнил он один из законов Паркинсона.

Однако суета в коридоре не прекращалась. Не выдержав, Родик отбросил книгу и вышел из спальни. Вокруг сейфа, стараясь его поднять, бестолково крутились четыре таджика.

— Круглое кати, квадратное кантуй, — пошутил Родик и добавил: — Давайте, ребята, спуститесь во двор и найдите три-четыре обрезка трубы…

Наконец, сейф занял свое место у балконной двери в офисной комнате.

— Так, сколько я должен? — спросил Родик.

— Сколько не жалко, хозяин, — ответил за всех худощавый, пожилой, с задорно горящими глазами таджик, которого Родик принял за бригадира.

— Не люблю я этого, Сергей Викторович, — возмутился Родик. — Эти восточные дела меня нервируют. Надо сразу договариваться о цене. Не в мечети…

— Мы можем и без денег, — как-то странно усмехнувшись, предложил все тот же таджик. — Мы делаем это больше из уважения, чем за плату.

— Мне подачек не надо. Какое уважение? Я вижу вас первый раз, — вспылил Родик. — Я за работу всегда плачу. Сергей Викторович, разберитесь с ними. Окса даст денег. Я пошел заниматься своими делами…

Министр и его заместитель прибыли точно в назначенное время.

Не обошлось без казуса. Девушки поставили на стол любимую Родиком еду — зельц и сало.

— Родион Иванович! — буквально закричал заместитель, отпрыгнув от стола. — Вы мне свинью подсовываете.

— Абдулло-джон[15], — спокойно сказал министр, демонстративно кладя кусок сала в рот. — Вас же никто не заставляет есть свинину, а на столе может стоять что угодно. Ведите себя прилично.

Родик впервые за все время пребывания в Таджикистане столкнулся с открытым проявлением мусульманских традиций. Коммунистическая партия такого не поощряла. Руководители, получившие образование, как правило, в России, даже бытовые и застольные восточные обычаи соблюдали редко. «Да. Наступают новые времена. Забыл выяснить у Сергея Викторовича расстановку сил. Надо подумать, как себя вести и на кого делать ставку. Перестройка пришла и на восток. Можно вляпаться в какое-нибудь дерьмо», — подумал Родик, а вслух сказал:

— Девушки, уберите, пожалуйста, свинину. Извините, Абдулло Рахимович, как-то не подумал.

Слава богу, больше никаких инцидентов не было, и вечер прошел удачно. Министр уехал первым, сославшись на домашние дела.

Абдулло Рахимович оказался любителем выпить, что не вполне сочеталось с нескрываемым им почитанием мусульманских законов. Родику даже пришлось послать Сергея Викторовича еще за одной бутылкой водки. Водку пили, добавляя в нее бальзам «Шифо». Так было вкуснее, поскольку местная водка продавалась лишь одной марки — арак руси — и имела крепость всего около тридцати градусов. Смесь же получалась что надо. Обсуждали новые возможности, которые дают кооперативы. В основном говорил Родик. Он как-то очень откровенно рассказал обо всех своих достижениях. Абдулло Рахимович внимательно слушал, а перед уходом предложил на трезвую голову обсудить возможности совместной работы.

— Только давайте без министра, — попросил он, хитро подмигнув Родику. — У меня в одном из хозяйств есть баня.

Я вас приглашаю. Сергей Викторович знает, где это. Не пожалеете. Завтра часа в четыре жду вас.

— Спасибо, буду обязательно, — заверил Родик.

На следующий день он задал Сергею Викторовичу давно назревший вопрос об этом человеке.

— В нашей республике, как и повсюду в стране, происходят изменения, — начал пояснять Сергей Викторович. — Вам известно, что исторически республикой руководят ленинабадцы. Ленинабадская область всегда была промышленной, а поэтому более развитой, хорошо финансировалась центром. По республиканским наборам в ведущие учебные заведения страны попадали в основном ленинабадцы. Под ними самое ценное в республике — алюминий, золото, обогащение урана, половина сельскохозяйственного производства. Это ценится центром. Хлопка, который тоже естественно ценится, производится сравнительно мало, но его распределение пока тоже у ленинабадцев.

Абдулло Рахимович — кулябец. Кулябцы традиционно получали от ленинабадцев ограниченный кусок государственного пирога и этому радовались. Другим вообще ничего не доставалось. До недавнего времени всех такое положение устраивало. Сегодня, я думаю, это изменилось. В Курган-Тюбе создано движение «Таджик», участники которого ненавидят ленинабадцев. Причин много. Да еще рядом памирцы, которые возомнили себя борцами за национальные интересы. У них появился ряд теневых, а может, и криминальных доходов, ваххабиты их активно поддерживают. Во многом под их давлением в июле приняли закон о языке. Говорят, что скоро с руководящих должностей выживут всех, кто не говорит по-таджикски. Кстати, министр — ленинабадец и почти не знает таджикского. Его положение вообще неустойчиво…

Еще важный фактор. В Афганистане официально уже кончилась война, а это означает новый приток денег в Куляб и Памир, причем очень больших. Ленинабадцы, наоборот, теряют финансовые рычаги, и в этом виноват центр. Кроме того, перестроечные проблемы вызывают недовольство и в обществе — винят в этом опять же ленинабадцев. Ситуация дополнительно подогревается известными вам ферганскими событиями. Пока партия все ставит на прежние места — ни одного серьезного поста у кулябцев, а тем более у памирцев нет, но много второстепенных должностей в МВД, Госплане, ряде министерств они купили. Не забывайте, что часть русскоязычного населения уехала. Их места заняли в основном кулябцы. У кулябцев очень хорошо сохранились, в отличие от ленинабадцев, кланово-племенные инстинкты — это для нашей республики тоже сила. Ведут они себя достаточно напористо. Я думаю, что за ними большое будущее…

— Спасибо, очень познавательно, — поблагодарил Родик.

— Думаю, что вчерашний разговор — это поиск новых связей, — предположил Сергей Викторович и посоветовал: — Прислушайтесь к Абдулло и постарайтесь абстрагироваться от его одиозности. Я думаю, что будущее за такими, как он.

ГЛАВА 07

Не говори «хоп», пока не перешел арык.

Таджикская народная мудрость

Баня находилась рядом с городом, на въезде в Рамитское ущелье. Место красивое, видимо, давно обустроенное для приема приезжих гостей, поскольку просторный зал был декорирован под русскую избу, а парная являла собой обычную электрическую сауну. Абдулло Рахимович, вероятно, приехал намного раньше. Он сидел, закутанный в простыню, за по-восточному искусно накрытым столом и что-то жевал. Вокруг стола суетились две женщины средних лет. Все остальное протекало по стандартному, словно придуманному одним человеком сценарию, который Родик наблюдал неоднократно в разных частях страны. Он давно смирился с таким однообразием, поняв, что причина его все в той же догматической тупости социализма, заставляющего всех ходить «строем и в ногу».

Родик с удовольствием попарился, ведя с Абдулло Рахимовичем ни к чему не обязывающую беседу, потом согласился на массаж, который, надо заметить, с большим умением сделала одна из обслуживающих женщин. Судя по обстановке массажной комнаты, процедура могла иметь продолжение, но Родик благоразумно пресек такую попытку.

— С легким паром, — произнес, поднимая рюмку, Абдулло Рахимович. — Пока мы не выпили больше, хочу сделать вам предложение. В первом квартале следующего года республика должна получить четыреста автомобилей «Волга». Оплачиваем мы их, естественно, не по рыночной и даже не по розничной цене. Вся партия стоит около миллиона рублей. Такие деньги у министерства, конечно, есть, но я задержал оплату под хорошим предлогом. Крайний срок оплаты — первая декада декабря. Я могу сделать так, что в это время денег на оплату не будет, и в качестве выхода предложу привлечь деньги предприятий города с гарантией, что часть машин будет отдана им. Я предлагаю вам стать одним из этих предприятий. Вы получите половину от оплаченных машин, а мне выплатите, естественно после реализации, половину прибыли.

— Заманчиво, — сказал Родик, быстро прикинув в уме разницу между названной и рыночной стоимостью «Волги». — А что, если я оплачу все машины? Да, и еще: где принимать автомобили — здесь или в России? Какой документ я получу в качестве гарантии сделки?..

— Подождите, Родион Иванович, не торопитесь. Детали обсудим, когда вы примете принципиальное решение, — перебил Абдулло и, снова подняв рюмку с водкой, добавил: — Однако времени у нас мало. Решить надо на этой неделе. Имейте в виду: предложение сделано не только вам… Ваше здоровье, и пусть Аллах поможет нам в совместной работе.

— Спасибо, надеюсь, что все ваши пожелания распространятся и на вас, но хотелось бы узнать, хотя бы приблизительно, объем и порядок оплаты, обсудить риски, — настаивал Родик.

— Ну, скажем, двести-двести пятьдесят машин, будет договор с самостоятельным подразделением министерства, штрафные санкции, другие различные условия по вашему желанию, — нехотя ответил Абдулло Рахимович. — Риск я оценить не могу, фонды выделены, обычно сбоев не бывает. В крайнем случае вернем деньги. Давайте лучше выпьем и закусим.

— Хорошо, я обдумаю ваше предложение и в ближайшие дни сообщу свое решение. Давайте выпьем за вас, за ваши успехи. Мне очень приятно, что судьба дала мне возможность с вами познакомиться, — поняв, что на этом официальная часть встречи закончилась, сказал Родик.

Абдулло Рахимович предложил для компании пригласить за стол Сергея Викторовича, которого он до сих пор расценивал как крупного руководителя и, судя по всему, очень уважал, а также нескольких таджиков, вероятно, руководивших этой зоной отдыха. Родик с радостью согласился, поскольку разговаривать один на один с Абдулло Рахимовичем было достаточно трудно — из-за его узкого круга интересов и ломаного русского языка.

С приходом новых людей атмосфера разрядилась, пошли бесконечные витиеватые восточные тосты и традиционные обсуждения политики и экономики. Говорили о жизни в Душанбе. Родик восторженно хвалил Таджикистан, поднял тост за республику и ее руководителей. Потом разговор, как обычно, сместился на женщин. Абдулло Рахимович доброжелательно пошутил по поводу Оксы. Родик поддержал и полушутливо рассказал об инциденте с корейцами, об угрозах Бори.

— Завтра прибегут извиняться, — посерьезнев, угрюмо пообещал Абдулло Рахимович. — Им, косоглазым, все мало. Кооперативы, биржа, деньги без счета гребут. Обнаглели. Никому не платят, ни с кем не делятся. Ничего, скоро пройдет их время. Вон евреи и немцы уже побежали.

Родик пожалел, что завел этот разговор, и, чтобы сменить тему, рассказал несколько анекдотов про евреев, добавив, что он не антисемит, поскольку сам наполовину еврей.

Особенно понравился всем анекдот про совхозное собрание, на котором обсуждали два вопроса: о выращивании дынь и об увольнении Рабиновича.

Обсудив первый вопрос, председатель перешел ко второму:

— Поступило заявление от Рабиновича с просьбой уволить его из совхоза в связи с выездом в Израиль.

— А куда он дом, машину, хозяйство денет?

— Оставляет родному совхозу.

— Так на хрен нам эти дыни? Давайте лучше евреев выращивать».

Водки было выпито столько, что даже Родик почувствовал себя пьяным, хотя мог выпить три-четыре бутылки без видимых последствий.

На обратном пути под влиянием алкоголя он опять задумался о своей двойной жизни и двойных стандартах, которые с уходом из института не заканчиваются. Сознание Родика реагировало неадекватно на каждодневные обстоятельства, касающиеся денег. Он никак не мог привыкнуть, что все они его и их надо уметь не только сохранять, но и приумножать. Родик стеснялся тратиться на себя и, как бы в оправдание, расходовал деньги на подчас совершенно пустые производственно-хозяйственные и социальные нужды. Он создал по аналогии с государственными предприятиями фонды развития производства, социальные, зарплаты и другие. Соответствующие средства хранились в банке, накапливались и не пускались в оборот, а только расходовались по целевому назначению. Хотя никаких обязательств перед работниками кооператива у Родика не было, он, вспоминая кассы взаимопомощи, вечные одалживания «до получки», профсоюзные выплаты и другую социалистическую атрибутику, легко выделял ссуды, оплачивал путевки в санатории и дорогу до места отдыха, оказывал материальную помощь.

Несмотря на это, со временем таких неприкосновенных денег стало много — более двух миллионов. Умом он понимал, что эта невероятная сумма принадлежит ему и, если ее не использовать, она может и пропасть при очередных действиях правительства. Более того, разум требовал получать от этих денег прибыль. Социалистическое сознание диктовало обратное, да еще и утверждало, что деньги в банке никогда не пропадут и эти фонды являются залогом стабильности и помогут пережить возможные тяжелые времена. Он никак не мог понять, что деньги должны делать деньги, а не лежать мертвым грузом.

Предложение Абдулло Рахимовича в очередной раз противопоставило ум и сознание — оплатить «Волги» было можно, только взяв часть денег из какого-нибудь фонда. «Пора кончать с этой благотворительностью. Надо пускать в оборот фондовые миллионы», — решил Родик, будучи не в силах отказаться от предложения нового знакомого, хотя сомнения раздирали его душу.

Он только для солидности выдержал двухдневную паузу, частично заполнив ее общением с председателем банка, обслуживающего кооператив, и начальником районной налоговой инспекции. Конкретных вопросов к ним не было, но у Родика незаметно вошло в традицию приглашать их в ресторан на ужин по приезде в Душанбе… В рабочее же время он занял себя давно запланированными визитами в объединение «Памиркварцсамоцвет» и на ювелирный завод, которые из-за таджикского гостеприимства отняли так много времени, что Родик с большим трудом выбрался в фотоателье, а с бухгалтерией разобраться вообще не успел.

В четверг вечером он сообщил о своем положительном решении по телефону.

— Хоп, Родион Иванович, — ответил Абдулло Рахимович. — Пусть наши бухгалтеры завтра встретятся и обсудят порядок оплаты. Я вам до среды следующей недели подошлю проект договора на двести пятьдесят автомобилей и копии заявок. Что вы делаете в субботу и воскресенье? Приглашаю вас, если свободны, ко мне на родину, в Куляб. Познакомлю с семьей, отдохнете.

— Спасибо, к сожалению, не смогу, — отказался Родик. — У меня несколько рабочих встреч, которые даже из уважения к вам не перенести. Специально приезжают товарищи с Урала. У меня там филиал. Завтра встречаю их. Придется выходные и еще пару дней на следующей неделе посвятить им. Хочу показать Памир.

— Это как раз в мою сторону, — заметил Абдулло Рахимович. — Приглашаю и ваших товарищей. Погостите и поедете дальше. Я заодно пограничников извещу, дам сопровождающего.

— Еще раз спасибо, но в другой раз. Не обижайтесь, — твердо сказал Родик. — Ас пограничниками Сергей Викторович уже все решил и даже в Хороге договорился о ночлеге в каком-то санатории.

— Жаль, но дела есть дела. Если нужна помощь, не стесняйтесь обращаться в любое время. Могу помочь устроить ваших гостей в гостиницу ЦэКа.

— Спасибо, но я уже забронировал им места в «Таджикистане». Сам я раньше всегда останавливался в гостинице ЦэКа. Там, конечно, лучше, но мест не было. С удовольствием воспользуюсь вашим предложением в следующий раз. Желаю вам приятно провести выходные.

— Рахмат, ака[16]. Кстати, как ведут себя корейцы?

— Пока не проявлялись. Да вы не беспокойтесь, это мои проблемы.

— Это наши проблемы, ака. Мы хотим, чтобы вы в нашей республике не испытывали никаких затруднений. Мои люди с ними работают.

— Не надо беспокоиться, Абдулло Рахимович, спасибо.

— Вы наш почетный гость, ака. Это наша обязанность, наше гостеприимство. Хайр[17], — попрощался Абдулло Рахимович.

Медленно кладя телефонную трубку, Родик задумался о московских проблемах. Опять неприятно засосало внутри. «Звякнуть, что ли, в Москву? — подумал он, но тут же решил: — Не стоит дергаться. Если что-то серьезное, то уже нашли бы. Пятница — все отдыхают».

ГЛАВА 08

Прекраснейший дар природы человеку — радость смотреть и понимать.

А. Эйнштейн

Вечером Родик встретил в аэропорту Николая и Володю. Разместив друзей в гостинице и даже не дав им принять душ, он повез их к себе домой.

Во время застолья разговоры были только о камнях, смотрели карту, спорили, какой маршрут до Хорога выбрать. В конце концов решили ехать по известной дороге Душанбе — Хорог, а там как получится. Где-то в ее окрестностях располагались месторождения лазурита. Конечно, надежд на то, что они попадут на лазуритовое гнездо, было мало, поскольку, по описанию, лазуритовые жилы располагались в труднодоступных горных местах, а имеющиеся промышленные месторождения, вероятно, охранялись. Однако местное население могло добывать и продавать камни, что было не так интересно, но имело коммерческий смысл.

— Погода меня очень волнует. Как бы в снежный буран не попасть. Все же ноябрь. Если все хорошо, то по дороге поищем аметистовые щетки, кварцевые друзы, а в Хороге, может быть, купим лазурита и для себя, и для бизнеса. Я тут на Путовском базаре сторговал образец за копейки. Потом покажу, — резюмировал Родик.

— Давайте выпьем за успех нашего безнадежного дела, — шутливо поднял тост Володя. — Родь, покажи лазурит-то.

Родик принес и поставил на стол камень размером с кулак, одна сторона которого была срезана и отполирована. Бросалось в глаза, что это коллекционный экземпляр. Срез имел темно-синий, почти однородный цвет, оттененный вкраплениями золотистого пирита. Начали спорить, афганский это или таджикский лазурит.

— Ладно, ребята, кончаем спор, — прервал всех Родик. — Завтра рано выезжать. Давайте на посошок, и я вас провожу в гостиницу.

Утром, еще затемно, они выехали из Душанбе. За рулем сидел Сергей Викторович. Оксу с собой не взяли, предполагая, что поездка будет тяжелой — планировали проехать около полутора тысяч километров по горным дорогам. Друзья обозначили только одну стационарную точку ночевки — санаторий около города Хорог, с главным врачом которого был хорошо знаком Сергей Викторович. В остальном решили ориентироваться по обстоятельствам.

Равнина скоро кончилась, и шоссе, местами пробитое в почти отвесных скалах, изобиловало резкими поворотами, крутыми спусками и подъемами, пересекало небольшие водопады и ручьи. Оно пролегало среди удивительной красоты горных массивов, в которых вода и ветер за многие миллионы лет оголили феноменально разнообразные геологические структуры. Пестрое разноцветие минералов, как на музейном стенде, украшало вертикально нависающие скальные образования самых фантастических форм. Картина казалась настолько нереальной, что Родик, Володя и Коля попеременно теребили Сергея Викторовича, требуя остановить машину. Всем казалось, что это чудо сейчас исчезнет и его больше никто и никогда не увидит.

К сожалению, мест для разведки было очень мало, а найти их на карте вообще не представлялось возможным. Пришлось положиться на интуицию, однако та никак не хотела проявлять себя. Уже больше из принципа они поднимались в горы, отбивали молотками породу, делали пробные шурфы. Набрали килограммов сто образцов. Однако в основном это были красивые, но в коллекционном смысле не интересные конгломераты с живописными кварцевыми жилами. Кристаллических и друзовых образований найти не удалось.

Устали страшно. Сергей Викторович предложил заехать на знаменитое Голубое озеро и там отдохнуть. Преодолев несколько ставших привычными каменистых подъемов и спусков, автомобиль остановился перед кристально чистым, голубым в солнечных лучах диском воды. То ли от пьянящей свежести горного воздуха, то ли от фантастичности пейзажа усталость забылась. Захотелось бегать, прыгать, дурачиться, раздеться и кинуться в воду.

— Смотрите, — крикнул Володя, — сколько снега. Неужели мы так высоко поднялись?

— Это не снег, а соль, — пояснил Сергей Викторович. — Знаменитые соляные купола Ходжа Мумин. Там есть пещеры, реки. Очень красиво, но мы туда в этот раз не попадем.

— Жаль. Действительно красиво. Походить там, наверное, интересно, — заметил Родик. — Надо как-нибудь съездить…

Как ни хотелось покидать это чудо природы, но время поджимало. Солнце зашло за вершину горы, что предвещало скорые сумерки. Подкрепившись всухомятку и умывшись в ледяной воде, двинулись дальше. Сил подниматься в горы уже не было, но никто в этом не хотел признаваться. Поэтому ехали молча.

— Мы преодолели примерно половину пути до Хорога, — нарушив молчание, известил Сергей Викторович. — Предлагаю тут переночевать. Это известный кишлак Рузвой. Обычно все в нем останавливаются. Место обжитое — здесь много сотен лет стоит мост для перехода в Афганистан. С ночлегом проблем не будет.

Не успели они выйти из машины, как появился одетый в засаленный чапан[18] пожилой мужчина.

— Ассалому алайкум[19], заходите почайковать, — пригласил он, протягивая в приветствии обе руки в знак особого расположения.

Сергей Викторович еще в Душанбе предупредил, что у памирцев гостеприимство в крови, и отказываться ни от приглашения, ни от угощения не принято. Они, кто по-русски, кто по-таджикски, ответили на приветствие, а Сергей Викторович приобнял мужчину. Тот заулыбался испещренным морщинами, до черноты загоревшим лицом и стал жестами зазывать их в дом.

Компания зашла в строение, сложенное из глины и булыжников. Родик знал, что при входе надо снять обувь, но делать ему этого не хотелось — вместо пола под ногами была земля. На счастье, откуда-то появилась женщина с двумя маленькими мальчиками. Она разбросала охапку лоскутных одеял, курпачей[20], ковриков и подушек. Все расселись, стыдливо поджав под себя ноги и ерзая. Только Родик, многократно испытавший на себе неудобства такого расположения, занял угол, зафиксировал спину в стенах и обложил себя подушками. Стало очень удобно. В доме было тепло: горела печка. Много повидавший на своем веку фарфоровый чайник с побитым носиком, пиалы и лепешки.

За чаем хозяин проявил такое любопытство, что Родик не преминул ехидно поинтересоваться, не принял ли он их за шпионов.

— Что ты… Мой уважает вас, — заверил хозяин, — Отдыхай у меня. Отдельный комната дам. Деньги не надо. А камни собирать на Кухилал ехать. У нас тут лочувард[21] и лал[22] нету. Как священный камень «Остон» русский взорвал, Памир камень спрятал.

— Рахмат, — поблагодарил Сергей Викторович. — Мы немного погуляем по кишлаку, осмотримся и, наверное, вернемся. — Все с облегчением поднялись с дастархона[23].

Пока пили чай и разговаривали, спустилась кромешная темнота. Даже горящий вдалеке фонарь, окруженный каким-то красно-голубым ореолом, не мог пробить черноту ночи и ничего не освещал. Хотя глаза уже привыкли к темноте, двигаться приходилось на ощупь, постоянно спотыкаясь. Воздух был наполнен неприятной сыростью. Родик поежился и сказал, что никуда идти не хочет, он устал и, чтобы не слышать их храпа, поспит в машине. Коля к нему присоединился, заверив, что не храпит. Сергею Викторовичу и Володе выбора не оставили. Но они настояли на ужине.

Родик обозвал всех обжорами, но, достав из багажника бутылку водки и сумку с продуктами, пошагал к дому. Хозяева явно были довольны их возвращением, а увидев продукты, радостно засуетились.

Дети, получив от Родика по половине бублика краковской колбасы, радостно убежали. Остальные вновь заняли свои места и принялись поглощать колбасу, зелень и фрукты, заедая все это лепешками и запивая чаем. Резко отрицательную реакцию вызвала только водка, которую, по мнению хозяев, Аллах не разрешает. Родик, Володя и Коля, уставшие от дневных приключений, выпили с удовольствием, и даже Сергей Викторович позволил себе, как он выразился, «грамм сто».

С рассветом поехали дальше. Поиск камней усложнился. Горы становились все более неприступными, а по берегам рек и на редких площадках интересных образцов не находилось. Кроме того, погода явно портилась. Родик, думая о будущей даче, от безысходности собрал несколько валунов, формой напоминающих, по его мнению, каких-то животных.

Азарт поутих, и, когда кто-то предложил прекратить бесполезные действия, все единодушно решили до Хорога ехать без остановок.

Санаторий «Авдж», в котором планировалось ночевать, располагался на источнике минеральной воды в нескольких километрах от Хорога. Уже в сумерках путешественники пересекли Хорог и подъехали к санаторию. Главный врач лично встретил их, показал приготовленные комнаты. Несмотря на позднее время, в столовой их ожидал накрытый стол и — что удивительно — две бутылки арака руси.

Главврач первым поднял тост за гостей, выразившись в том смысле, что такие почетные люди — большая редкость для их захолустья. Особенно предупредительно он относился к Сергею Викторовичу, которого, оказывается, в бытность того начальником управления, снабжал особенными памирскими молоком и медом, дающими долголетие.

После ужина были предложены водные процедуры и баня, но все, разморенные водкой, отказались. Поговорили еще полчасика с главврачом и его помощником, которые, вероятно не понимая статуса своих гостей и надеясь получить помощь из столицы, жаловались на массу трудностей, потом сослались на усталость с дороги, пожелали спокойной ночи и отправились спать.

На следующий день погода совсем испортилась, пошел то ли дождь, то ли снег. Поехали осматривать Хорог. Он оказался захолустным, обшарпанным и грязным городишком, хотя главврач утверждал, что там есть даже драматический театр. Единственной, привлекшей Родика и его друзей достопримечательностью был Ботанический сад, но погода к гулянью не располагала. Жители, чрезвычайно общительные и приветливые, про камни ничего не знали или не хотели говорить. На базаре и в магазинах торговали всяким хламом, а в чойхоне, кроме плова, чая и лепешек, ничего не предлагалось. В общем, сплошная тоска и неустроенность. Коля и Володя заволновались, успеют ли на самолет. Машина была перегружена камнями, и обратный путь представлялся малоинтересным и трудным. Настроение коллектива пошло на спад.

— Давайте выбросим камни, — предложил Володя.

У нас на Урале такие вовсе не собирают, не ровен час подвеска на этих дорогах хряпнется, и вообще до Душанбе не доедем.

— Родион Иванович, как вы смотрите на то, чтобы назад я поехал один? — стараясь разрядить обстановку, спросил Сергей Викторович. — Все остальные могут лететь самолетом. Час — и вы в Душанбе.

— Идея хорошая, — сказал Родик. — Однако как вы один доедете? Дорога тяжелая. Мало ли что случится. Думаю, отпускать вас одного не стоит.

— Не волнуйтесь, Родион Иванович, — заверил Сергей Викторович. — Я эту дорогу как свои пять пальцев знаю. Да и транспорта, как вы могли заметить, идет очень много. Если, не дай бог, что-то произойдет — помогут. У нас люди очень хорошие.

— Ладно, — решил Родик. — Сегодня отдохнем в санатории, насладимся теплыми минеральными водами, сходим в баню, а завтра подумаем. Утро вечера мудренее. Кстати, ребята, тут, говорят, обитают самые красивые женщины в Таджикистане. Обратили внимание? Давайте доктора попросим, пусть найдет девушек. Милее всего, кто любит кого.

— Родион Иванович, — вмешался Сергей Викторович. — Здесь так не принято. Вас главврач не поймет. Вот сами познакомиться попытайтесь, но осторожно. Мужчины тут очень ревнивые и гордые. А законы горные.

— Ну вот, «пришел Джон и все опошлил», — делано прогундосил Родик, цитируя бородатый анекдот. — А попробовать все-таки стоит. Коля, смотри, какая идет красавица.

Мимо действительно проходила необычайно красивая женщина. Большие зелено-голубые глаза на восточном лице в сочетании с огненно рыжими волосами создавали ка-кой-то неземной образ, а стройная фигура с тонкой талией, высокой грудью и широкими бедрами завершала фантастическую картину.

— Это настоящая памирка, — сказал Сергей Викторович, цокнув языком. — Говорят, в них течет скифская кровь, а некоторые происходят от самого Александра Македонского.

— Коля, ты у нас профессионал, — подначил Родик. Иди познакомься.

Коля — к удивлению всей компании — как завороженный устремился за женщиной.

— Вот дает, — присвистнул Володя. — Мало ему, что всех баб в нашем городе перетрахал. Экзотики захотел. Ну теперь мы его не скоро увидим. Он на баб оказывает магическое воздействие. Увидите, он своего добьется и пустится в загул.

— Сергей Викторович, — обратился Родик. — Как местный житель, оцените степень опасности. Может, остановить его?

— Думаю, не надо, Родион Иванович. Убить — не убьют, а если морду разворотят, то не страшно. Не будем волноваться. Предлагаю поехать в санаторий, а ваш друг легко найдет обратный путь. Тут деться некуда.

Подходя к санаторному корпусу, они издали увидели главного врача. Он приветственно помахал рукой, предлагая подойти.

— Как дела? — традиционно спросил он и тут же продолжил: — А я для вас нашел человека, который все про камни знает. Если хотите, я его приглашу.

— Конечно, хотим, спасибо! — поблагодарил Родик.

— Тогда посидите в холле или ко мне зайдите — чайку попейте, а я за ним схожу.

— Мы лучше погуляем по территории, осмотримся, — возразил Родик. — А то вчера в потемках ничего не разглядели.

— Погуляйте, Родион Иванович, территория небольшая, но живописная. Я вас найду. Кстати, баню вам уже приготовили.

«Знаток камней» оказался низкорослым мужчиной средних лет с плохо запоминающимся, скуластым азиатским лицом, совершенно не похожий ни на таджика, ни на памирца, к которым Родик уже успел приглядеться. Доброжелательно улыбаясь, он протянул до черноты загоревшую натруженную руку:

— Салом. Рауф. Как ваши дела? Как отдыхается? С погодой вам, к сожалению, не повезло.

— Салом. Все хорошо, — отозвался Родик, отвечая на рукопожатие. — Меня зовут Родион Иванович. Мои друзья — Владимир Сергеевич, Сергей Викторович. Пока ехали по вашей изумительной красоте, погода была хорошая. Впечатлений очень много. Однако хотели камни пособирать — не совсем получилось.

— Неудивительно, — усмехнулся Рауф. — У нас все труднодоступно, надо подниматься высоко в горы, копать и взрывать. Просто так не найти.

— А чем вы занимаетесь? — спросил Родик.

— В основном выпускаем облицовочную гранитную плитку. У меня есть японский многопильный станок, несколько отрезных, двухсторонняя полировка.

— Ясно, Рауф. Нам такое производство знакомо. Владимир Сергеевич у себя на Урале делает похожие вещи. Правда, в основном из мрамора и змеевика. Я в Москве имею камнерезное производство, осваиваем ювелирку. Мы такие полулюбители-полупрофессионалы. Нас интересуют камни как для производства, так и для собственных коллекций.

— Хуб[24]. Из моего глубокого уважения к доктору, который вас рекомендует, могу показать, что у меня есть, Родион Иванович. Приглашаю к себе. Тут ехать недалеко.

«Недалеко» оказалось более чем в часе езды. Приехали в какой-то кишлак с разбитыми грунтовыми улицами. Рауф жил в одноэтажном, достаточно большом кирпичном доме — по местным меркам это свидетельствовало о высоком уровне благосостояния. Камни были свалены в отдельно стоящем сарае. Вид их для незнающего человека был неприглядный. Однако Родик и Володя сразу поняли, что им повезло. Здесь хранилось порядка нескольких тонн обломков лазурита голубого и зеленовато-синего цвета, без сомнения имеющих ювелирную ценность, отдельно лежали аметистовые друзы различного размера, способные украсить любую коллекцию, много было флюорита, на скамейке красовались крупные образцы аммонита и других окаменелостей…

— Можете выбирать, — предложил Рауф.

Родик и Володя принялись сортировать камни. Отобрали килограмм сто, а может и больше, лазурита, выбрали пять наиболее интересных аметистовых друз с очень крупными, хорошо окрашенными кристаллами, забрали все большие аммониты и еще какие-то ископаемые окаменелости.

— Вот это мы купили бы, — заметил Родик. — Сколько стоит?

— Хуб. Друзы и окаменелости — это мой подарок, уважаемый Родион Иванович. А за осмони[25] если дадите пятьсот рублей — буду очень доволен, — хитро прищурив и без того узкие глаза, ответил Рауф. — Хотя сомневаюсь, что вы это увезете на своей машине.

Родик, не торгуясь, отдал пятьсот рублей — гигантскую сумму для Таджикистана, — хотя лазурит был не самого лучшего качества. «Ладно, — подумал он. — Полезные контакты важнее». Рауф был явно доволен. После долгих взаимных благодарностей, обмена адресами и телефонами, приглашений в гости все пошли пить традиционный чай. Попив и выразив хозяевам свое глубокое уважение, мужчины с трудом разместились в машине и отбыли в санаторий.

— Вот видите, само собой решилось — надо мне ехать одному. С таким грузом машина нас всех не довезет, — констатировал Сергей Викторович, когда в очередной раз ударился глушителем о дорожную выбоину. — Так что готовьтесь завтра лететь, а сегодня хорошенько отдыхайте. Парьтесь, дышите горным воздухом…

— Годится, — согласился Родик. — Расслабляемся. Грех не воспользоваться таким случаем. Да и погода располагает. Водку не забудьте.

Володя поддержал Родика, и вскоре они уже наслаждались паром.

Незаметно прошло почти три часа. Появился главврач и позвал ужинать. Родик разлил водку в стаканы и, поздравив всех с легким паром, выпил. Володя последовал его примеру, а Сергей Викторович только пригубил.

После сытного ужина и водки у всех появилось желание принять горизонтальное положение. Не сговариваясь, они разошлись по комнатам.

О Коле они как-то позабыли, но тот вдруг появился в дверях комнаты Родика и Володи в сопровождении той самой красавицы.

— Знакомьтесь, Зульфия, — широко улыбаясь, с видом победителя представил он. — Завтра Зульфия летит с нами в Душанбе. Ей надо на день рождения дяди. Ночевать она будет в санатории, с главврачом я уже договорился. — И, не дождавшись ответной реакции, он удалился.

— Коля в своем репертуаре, — заметил Володя. — Чувствую, придется мне добираться до дома одному. Кстати заметь, как он легко решил, что мы летим. Мы сами еще не колеблемся.

— Разберемся, — сонно проговорил Родик. — Давай спать. Завтра все же придется воспользоваться самолетом. Другого нам не дано. Я хочу встать пораньше и проводить Сергея Викторовича.

ГЛАВА 09

Не доверять друзьям позорнее,

чем быть ими обманутым.

Ф. де Ларошфуко

Володя как в воду глядел. Ему не только пришлось лететь одному, но и жить последний день в Душанбе у Родика дома. Номер в гостинице «Таджикистан» прочно оккупировал Коля. На телефонные звонки он отзывался, но из номера не выходил — то ли из-за любви, то ли опасался, что выселят из гостиницы, где проживать посторонним, а особенно женщинам, запрещалось. Как и чем влюбленные питались, оставалось тайной, но лезть в чужую жизнь Родик считал неэтичным. Да и некогда ему было — у него дома произошла совершенно детективная история, надолго выбившая всех из привычного состояния.

В четверг его сотрудницы получили в банке деньги, в том числе для выплаты зарплаты в Челябинске. Сумма была большая — пятьдесят тысяч рублей. Из этих денег Родик взял одну пачку — две тысячи пятьсот рублей на поездку, а остальные поместили в подаренный сейф.

Утром в среду, провожая Володю, Родик распорядился выдать тому необходимую сумму. Света отдала Володе, не пересчитывая, банковские упаковки. Больше по привычке, чем подозревая что-то, она попросила его пересчитать. Обнаружилось небывалое — не хватало семисот пятидесяти рублей.

— Не может быть, — удивилась Света и сама пересчитала деньги.

Результат не изменился. В банковских упаковках не хватало по несколько купюр. Позвали Родика.

— Вы считали в банке? — спросил он.

— Конечно, вместе с Оксой, — ответила перепуганная Света. — Каждую пачку распечатывали и пересчитывали. Видите, упаковочная лента порвана на всех пачках.

— Света, расскажите, пожалуйста, как везли деньги от банка до дома.

— Пачки еще в банке сложили в сумку. Сумку я из рук не выпускала. Сергей Викторович и Окса могут подтвердить. Потом, если помните, одну пачку выдали вам, а остальное положили в сейф.

— Кто и как клал в сейф?

— Мы с Оксой. Я передавала, а Окса укладывала вот на эту полку.

— Сейф после этого до сегодняшнего утра открывали?

— Да, не один раз. Нужна была печать, положили чековую книжку в верхнее отделение, но деньги не трогали.

— Почему сейф не опечатан? Я ведь перед отъездом дал команду и оставил Оксе металлическую печать. Что, трудно было купить пластилин?

— Пластилин купили, но некому было прикрепить ячейки.

— Плохо, могли бы взять пробки от минералки — опечатать без крепления ячеек.

— Мы не подумали об этом.

— В других пачках нет недостачи?

— Не проверяли, Родион Иванович.

— Так проверьте, дорогая моя Света, выньте и пересчитайте все деньги. Только не смешивайте пачки.

Пересчет дал неутешительные результаты. Почти все пачки были неполные, а одной и вовсе не хватало. Общая недостача составила шесть тысяч двести пятьдесят рублей.

— Огромная сумма, — резюмировал Родик. — Можно купить автомобиль. Такого еще у нас не случалось.

Володя уже опаздывал на самолет. Поэтому Родик распорядился выдать ему недостающую сумму и пошел ловить такси. Извинившись перед другом за то, что по понятным причинам не сможет проводить его до аэропорта, он попрощался, посадил его в такси и возвратился домой.

Света сидела за столом и плакала.

— Родион Иванович, поверьте, я не брала денег.

— Успокойтесь, Света, вас никто не обвиняет. Вспомните, где и как вы хранили ключи?

— В ящике вот этого стола. Я их кладу вот в эту коробочку, а коробочку прячу за бланки. Клянусь, их никто не мог взять. Я бы заметила.

— Когда вы в последний раз открывали сейф?

— Вчера. Я брала печать. Мы с Оксой печатали платежки.

— Ладно. Деньги дайте мне, к сейфу больше не подходите. Пожалуй, и к столу тоже. Вызывайте милицию.

Света потянулась к трубке, но тут телефон зазвонил.

— Вас, Родион Иванович, — позвала Света.

Звонил Абдулло Рахимович. Он подготовил договоры и хотел согласовать их с Родиком.

— У меня тут небольшое чэпэ, — сказал Жмакин. — Я подъеду к вам сам. Если не возражаете, то через час.

— Хоп, Родион Иванович, жду.

Родик повесил трубку и набрал номер.

— Приемная Саидова, — отозвались на другом конце.

— Соедините меня, пожалуйста, с Абдужаллолом Саидовичем, — попросил он.

— Как вас представить?

— Жмакин Родион Иванович.

— Привет, Родик, а я только что о тебе подумал. Как дела? По слухам, ты уже две недели в Душанбе, а мне не звонишь. Я даже обиделся, дорогой.

— Не обижайся. Тут дел навалилось, и еще на четыре дня уезжал с гостями за город. Только вернулся. Как у тебя дела? Как дети? Как Оля?

— Спасибо, все хорошо. Заходи в гости. Оля будет очень рада.

— Да вот хотел напроситься сегодня. Через час буду рядом с тобой в Министерстве транспорта. Там у меня дел на пару часов. Потом могу к тебе заехать. Заходить не буду, пропуск не заказывай. Я тебе снизу звякну.

— Хоп, давай попробуем, если начальство не дернет.

— До встречи, — попрощался Родик и повесил трубку. — Света, отбой. Пока милицию не вызывайте. Попробуем разобраться сами, позвоните и узнайте, приехал ли уже Сергей Викторович, если приехал, извинитесь и попросите его появиться на работе.

Оказалось, что тот добрался до Душанбе рано утром и уже успел поспать. Родик взял трубку и, извинившись, описал ситуацию.

— Конечно, конечно. Не беспокойтесь, Родион Иванович, я и сам собирался на работу. Через пятнадцать минут буду у вас.

— Очень вам благодарен, Сергей Викторович. В четверг и пятницу можете взять отгулы и еще два в любое время.

— Спасибо, обязательно воспользуюсь, но потом. Выезжаю.

В Министерстве транспорта Родик пробыл меньше, чем рассчитывал. Договор был составлен, на удивление, разумно и грамотно. Родик внес незначительные поправки и подписал договор, пообещав произвести оплату в пятницу.

— Хоп, Родион Иванович, будем надеяться, что первая наша операция станет хорошим началом не только деловым отношениям, но и дружбе, — провожая его, сказал Абдулло Рахимович.

— Буду очень рад, если так получится, — заверил Родик. — Ваш стиль работы и вы сами мне очень импонируете. Да, кстати, можно воспользоваться вашим телефоном?

— Конечно. Присаживайтесь за мой стол.

Родик набрал номер Абдужаллола и попросил секретаря соединить. Краем глаза он наблюдал за хозяином кабинета, но тот ничем не выдавал своих эмоций.

— Абдужаллол, ну я освободился. Как у тебя?

— Все отлично, я тоже. Оля нас ждет.

— Я к тебе подъеду минут через пять. Спускайся. Внутрь заходить не буду… Спасибо, — вешая трубку, поблагодарил Родик. — К сожалению, должен спешить.

— Понимаю, — протягивая руку для прощания, откликнулся Абдулло Рахимович. — Кстати, я разобрался с вашими корейцами. Завтра они будут у вас. Если не трудно, свяжитесь со мной после разговора.

— Не стоило так беспокоиться, Абдулло Рахимович. Я привык сам улаживать свои проблемы.

— Никогда не отказывайтесь от дружеской помощи. Мы вас очень уважаем. Здесь наша земля, и если можем помочь, то делаем это от сердца. Вы в Москве, наверное, поступили бы точно так же.

— Конечно, Абдулло Рахимович. Еще раз большое спасибо. Завтра перезвоню.

Когда они подъехали ко входу в большое серое здание сталинской постройки, массивная дверь открылась, и на улицу вышел высокого роста стройный мужчина в темном, застегнутом на все пуговицы костюме. Он приветливо помахал рукой. Родик выскочил из машины и заключил мужчину в объятия.

— Привет, Абдужаллол. Ты даже не представляешь, как я рад тебя видеть. Выглядишь очень хорошо. Не толстеешь — в отличие от меня. Садись вперед. Кстати, познакомься — Сергей Викторович.

— А мы знакомы. Я Сергея Викторовича дольше, чем тебя, знаю. Еще с тех пор, когда он был директором тридцать второго автокомбината.

— Ну и хорошо. Сергей Викторович, давайте проедем через Путовского, мне надо купить цветы и чего-нибудь сладкого.

— Родик, дома все есть.

— Не учи ученого. Я и так против обыкновения из Москвы ничего не привез. Уехал спонтанно.

— Слушай, а Окса где?

— Да у нее сегодня какие-то дела — то ли родительское собрание у сына, то ли еще что-то в этом роде.

— Неудобно. Оля спрашивала про нее.

— Ладно, доедем до Путовского и пошлем Сергея Викторовича за ней. До тебя пешком дойдем. Как дела на службе?

— Все нормально, но много всяких изменений. Думаю, что мы на пороге больших перемен. Армянский вопрос не дает покоя отдельным товарищам. Нас дергают. Начальство ищет то, не знает что… Фергана всех напугала. Как в том анекдоте: «В Москве — шестнадцать часов, в Томске — восемнадцать, во Владивостоке — полночь. Мужик слушал-слушал и говорит: "Ну и бардак в стране"».

— Ха… Ха… Понятно. В Москве еще хуже. Решил совсем уходить из института. Не вижу перспектив, да и на два фронта стало тяжело работать. Так что думаешь? Меня начали прессовать, подлянку одну подстроили — потом расскажу.

Вскоре остановились около второго по величине, но первого по благоустройству и расположению базара города.

Сергей Викторович поехал за Оксой, а Родик, увлеченно беседуя с Абдужаллолом, уверенно пришел к цветочному ряду. Он знал, что Оля любит розы, но их не оказалось. Базар уже готовился к закрытию. Пришлось купить гвоздики, да еще и не первой свежести. Чувствуя неудовлетворенность, Родик направился к рядам со сладостями, но Абдужаллол его остановил:

— Слушай, дома все есть. Такие штуки Оля сама делает. Не дури. Пойдем.

— Давай тогда какую-нибудь бутылку возьму. Магазин в соседнем с тобой доме, нам по дороге.

— Винные магазины тебе всегда по дороге. С тобой спорить дороже стоит. Идем.

В магазине Родик купил бутылку «Гули Хисор» и трехзвездочный грузинский коньяк. Абдужаллол ждал его на улице.

— Ну и видок у тебя с этими бутылками. Хоть бы завернул. Завтра половина Конторы будет обсуждать, что за пьянка у меня была, — сокрушенно заметил Абдужаллол и, расстегнув пиджак, добавил: — Давай спрячу. Пошли, Оля, наверное, заждалась.

Абдужаллол жил на третьем этаже пятиэтажного цельнобетонного дома, в просторной четырехкомнатной квартире. Дверь открыла миловидная, средних лет блондинка.

— Оля, я тебе гостя привел, узнаешь? — шутливым тоном пропел Абдужаллол.

— Родик, как я рада тебя видеть! Даже не помню, когда ты у нас в последний раз был. А где Окса?

— Оленька, ты все хорошеешь, — протягивая цветы и целуя в щечку, проговорил Родик. — За Оксой послал машину. Позвони ей и уточни, когда она появится. Думаю, что не раньше, чем часа через два.

— Абдужаллол, я зирвак[26] сделала. Сам плов будешь готовить?

— Конечно. Мы с Родиком под зирвак по рюмочке пропустим. Потом плов сотворю. Как раз и Окса приедет.

— Пойду позвоню ей. Пусть поторопится.

Абдужаллол достал из зирвака кусок мяса, порезал его,

налил водки.

— Ну, Родик, твое здоровье! Ты, кстати, пока женщин нет, расскажи, что у тебя случилось. Ведь не только из дружбы ты мне сегодня звонил. Я по голосу почувствовал.

— Ну ты и проницательный, черт. Действительно, у меня чэпэ. Хотел с тобой, со старым Шерлоком Холмсом, посоветоваться. — Он максимально подробно описал историю с похищением денег. — Понимаешь, я не стал вызывать милицию, потому что, на первый взгляд, деньги взял кто-то свой. Во-первых, украли лишь часть. Во-вторых, сейф, кажется, не взломан. К деньгам и сейфу напрямую имели отношение Окса и Света. Теоретически еще двое — Сергей Викторович и заместитель Оксы — Рая, но она в отпуске. Противно то, что подозрения всякие в голову лезут. Однако факты… С Оксой я еще не говорил, но Света, наверное, все ей рассказала.

— Да, история странная и неприятная. Давай сегодня об этом больше не будем. Отдохнем, а завтра часиков в двенадцать я к тебе с одним пареньком подъеду. Все посмотрим. Только ничего не трогай. Хоп.

— Хоп, — подхватил Родик. — Парадом командуешь ты. Наливай.

Выпили. Абдужаллол уложил рис в казан, залил воду и начал молча священнодействовать.

— Ну вот, все готово, — наконец сказал он, закрывая казан крышкой. — Теперь можно пойти закусить и выпить. Пусть плов доходит. Выложить и женщины могут…

Окса появилась, когда на стол подали чай с райхоном, миндаль, фисташки и разнообразные сладости.

— Всем добрый вечер, — поздоровалась она. — Прошу прощения, что так долго. Родик, Сергея Викторовича я отпустила. Правильно?

— Конечно, и так он уже переработал. Надо его поощрить.

— Оля, я чак-чак[27] принесла. Во что положить?..

За чаем и разговорами о Москве, о Токио, о Горбачеве, о планах на будущее время пролетело незаметно. Домой Родик и Окса вернулись около полуночи. Родика подмывало обсудить с ней хищение, но в такси было неудобно, и он был вынужден просто слушать ее болтовню.

— Да, Родик, совсем забыла, мне сегодня Боря звонил. Очень хотел тебя разыскать, но я не знала, как с тобой связаться. Он такой вежливый был. Тебя только по имени и отчеству величал. Просил меня зайти в бухгалтерию — компенсацию за мужа получить.

— Видишь, Окса, как хорошо, а ты волновалась. Говорила, что корейцы тебя проклянут. Подожди, ты еще у них самое почетное место займешь. А в бухгалтерию иди. Твоему мужу в Борином кооперативе большие деньги причитались. У меня вообще есть подозрения, что это Боря его на тот свет отправил. Как-то очень уж для Бори вовремя эта автомобильная авария случилась. Странно и то, что все, даже те, кто на заднем сиденье машины ехал, погибли, а Боря выжил. Ведь он сидел рядом с водителем — это место смертника. Долю твоего мужа он давно тебе должен был отдать. Думаю, что и скандал он затеял отчасти, чтобы этого не делать. Подонок и подлец он, хотя, может быть, кто-то его вынуждает все это вытворять. Раньше я был о нем хорошего мнения, а сейчас он меня просто бесит.

— Ладно, Родик, не возбуждайся. Как будет, так будет.

— Нет, дорогая, будет так, как должно быть, справедливость надо утверждать, и если нет другого способа, то силой.

Открывая дверь в квартиру, Окса сама завела разговор о краже.

— Родик, мне Света рассказала все. Она очень честный человек. Могу за нее поручиться, хотя и я теперь под подозрением.

— Да, все это неприятно. Я тебе говорил, что, когда восемь лет назад у меня в Москве обворовали квартиру, там жил Володя? Вторая крупная в моей жизни кража, и опять при нем. Тогда у милиции было две идиотские версии. Первая — что это я сам себя обокрал, а вторая — что Володя. Идиотские-то идиотские, а у меня до сих пор не развеялись подозрения на его счет. Сегодня провожаю его, а мысль эта скребет. Бросить грязь легко, а вот отмыться трудно. Скажи, а где ты держала ключи?

— У себя в сумочке. С тех пор, как ты мне их выдал, не доставала. Света своими открывала. Сумочка все время со мной. Гостей у меня дома не было, только Ленька, а ему зачем ключи? Кстати, мы со Светой считаем себя ответственными за деньги. Хочешь, мы внесем? У меня скоро будет много денег. Думаю, что компенсация составит не менее ста тысяч…

— Еще чего не хватало! Миллионерши хреновы. До чего додумались. Еще раз услышу — обижусь. Давай спать. Поживем — увидим…

Рано утром их разбудил телефонный звонок. Аппарат стоял на тумбочке около кровати, и Родик спросонья, приняв его за будильник, уронил трубку на пол. Немного придя в себя от сна, он вскочил и поднял трубку. Звонил Боря, от его нудного голоса Родик проснулся окончательно.

— Родион Иванович, извините, пожалуйста, — подчеркнуто вежливо обратился Боря. — Я, наверное, разбудил вас. Еще раз прошу прощения. Не могли бы вы уделить мне сегодня немного времени?

— До обеда у меня дела, — ответил Родик нарочито холодно. — Может быть, ближе к вечеру. Перезвоните мне около четырех часов.

— Огромное спасибо, Родион Иванович. Не прощаюсь. Еще раз извините…

Абдужаллол, как и обещал, появился около двенадцати в сопровождении молодого человека.

— Ничего не трогал? — уточнил он. — Опиши еще раз обстановку, и поразмышляем.

Родик, стараясь не упустить детали, подробно рассказал о случившемся.

— Ключи у кого-то еще, кроме вас троих, могли оказаться?

— С того момента, как они попали ко мне, — только теоретически. Практически — маловероятно. У Оксы они все время лежали в сумке, Света держит их в письменном столе в потайном месте, и надо либо об этом знать, либо перевернуть весь дом. Все вещи на местах, следов поиска нет. Окса утверждает, что сумочку нигде не оставляла, только дома, где был только сын, а он о сейфе представления не имеет.

— Угу… Как профессионал, смею предположить, что дома мог быть и еще кто-то, например любовник.

— Ну, предполагай…

— Что-то ты как будто поскучнел… Как дурак, шуток не понимаешь?! Говоришь, сейф привезли из Министерства транспорта. Сколько комплектов ключей было?

— Мне передали три. Один взял я, два раздал девчонкам.

— А не мог остаться запасной комплект в министерстве?

— Не знаю, не выяснял. Но легко позвонить и уточнить.

— Хорошо, позднее.

— Дима, — обратился Абдужаллол к молодому человеку. — Исходная информация ясна? Приступайте. Мы выйдем в другую комнату, чтобы вам не мешать.

— Родик, — начал Абдужаллол, присев на край кровати в спальне. — Если ты хочешь разобраться в случившемся, то не должен поддаваться эмоциям. Нам надо проверить все версии. Я понимаю, что тебе нелегко подозревать Оксу, да и других тоже, однако мне требуется твое согласие на их проверку. Кроме того, есть вероятность, что Сергей Викторович видел, куда кладут ключ, или достал ключ из сумочки Оксы и сделал слепок. Хотя у него алиби — он приехал только вчера утром, но мог ведь навести. Еще запомни — ни с кем, даже с Оксой, нельзя обсуждать ход расследования, полная секретность. Не смейся, поймешь, что я прав.

— Да я смеюсь не поэтому. Все никак не расскажу тебе о московской подлянке. Само слово «секретность» вызывает теперь у меня нервный смех. Ладно, на сегодня забыли.

— Родик, я не исключаю, что все это сделал кто-то из твоих. Почти с полной уверенностью могу сказать, что сейф не взломан, его открыли ключом. Деньги взяли не все. Следовательно, хотели скрыть время хищения. Конечно, возможно, что кто-то подставляет твоих… Впрочем, не будем сейчас гадать. Давай сначала соберем все факты. Расскажи мне еще раз, как сейф попал к тебе. Постарайся вспомнить все, даже незначительные детали.

Родик максимально подробно описал ту часть операции по установке сейфа, в которой он участвовал.

— Остальное надо уточнить у Светы и Сергея Викторовича. Как развивались события до и после, я не знаю. Давай позовем всех.

Позвали Свету, Сергея Викторовича и Оксу.

— Раздался звонок в дверь. Я была одна, — начала Света. — Открыла. Внесли сейф, поставили в коридоре и ушли.

— А ключи от сейфа где были? — спросил Абдужаллол.

— Да, это я помню. Сейф они открыли. Продемонстрировали работу замков. А ключи положили на верх сейфа, — ответила Света.

— Да, да, когда я привел грузчиков устанавливать сейф, ключи на нем лежали, открытая дверца мешала передвижению сейфа, и в какой-то момент я остановил работу, взял ключи и запер дверцу. Куда потом их положил — не помню. Мне кажется, что они были не на одном кольце, а несколькими связками. Когда я запирал сейф, по-моему, какие-то ключи еще лежали на нем, а когда его стали двигать… я не могу с уверенностью ничего утверждать… — подтвердил Сергей Викторович.

— Но когда сейф катили по трубам, на нем ничего не было, — вмешался Родик. — Мне ключи на следующий день дала Окса. Они еще висели на одном кольце, я их разложил на три комплекта, сделав из скрепок кольца. Попробовал, как они открывают дверцы. Сейф был заперт. А раздал я ключи, по-моему, в среду на той неделе, когда мы смотрели начисление заработной платы.

— Да, точно, — подтвердила Света. — Я как раз в среду положила в верхнее отделение коробочку с печатью и чековую книжку.

— И мне так кажется, — неуверенно сказала Окса. — Ключи я нашла на крючке вешалки в коридоре и отдала Родиону… Ивановичу.

— Никто из присутствующих их туда, конечно, не вешал, — помечая что-то в своем блокноте, утвердительно заметил Абдужаллол. — Теперь Света, Окса, посмотрите, купюры в пачках новые или старые? Во всех случаях свяжитесь с банком и узнайте, нет ли у них покупюровки выданных вам денег. Это срочно. Сергей Викторович, а где вы добыли этих грузчиков?

— Они не грузчики, а так, праздношатающиеся. Рядом с рестораном «Вахт» стояли. Я подошел, попросил, они согласились, — ответил Сергей Викторович. — Понимаю… Глупо было брать людей с улицы для перетаскивания сейфа. Сейф в квартире — это так необычно. Как-то не подумал, виноват. А ключи на вешалку, может, и я повесил. Точно не помню, но вполне возможно.

— Если б знать, где упадешь, Сергей Викторович… Таскание в жилом доме сейфов — веяние эпохи кооператоров. Раньше никому в голову такое не пришло бы. Хорошо, на сегодня хватит. Если что-то вспомните, сразу звоните мне, а сейчас, Родион Иванович, идем посмотрим, что «накопал» Дима.

— Абдужаллол Саидович, — доложил Дима. — На сейфе несколько десятков отпечатков. Либо преступник работал в перчатках, либо его не волновало то, что он «наследит». На письменном столе отпечатков тоже много, его давно не протирали. Сейф не вскрывали, механических повреждений не обнаружил. На внутренних поверхностях также много хороших отпечатков. Все снял. Поверхности не протирались давно. На нижней полке у задней стенки по пыльной поверхности просматривается слабый след от прямоугольного предмета, размером шестнадцать на двадцать сантиметров, выделенный новым слоем пыли. Думаю, что предмет лежал там не более недели. Предмет вынут недавно, так как с одной стороны слой пыли стерт, а новая пыль еще не легла. Отпечатков в этом месте нет. На балконных дверях идентифицируемых отпечатков нет. Вероятно, их недавно протирали или мыли, поскольку нет и характерной для города пыли. Окно механическим воздействиям не подвергалось. Более того, оно давно не протиралось и не мылось. Свежих отпечатков нет. Замки на окне и двери не повреждены, но на двери закрыт только верхний замок. Кондиционер недавно то ли мыли, то ли протирали. На нем нет отпечатков, зато имеются многочисленные царапины, некоторые свежие. На передней панели следы краски, похожие по цвету на краску окна. На подоконнике отпечатков не обнаружил, но имеются свежие царапины от передвижения тяжелого предмета. Перила балкона также протерты и никаких свежих следов не содержат. На полу балкона много волокон, идентичных волокнам уплотнителя кондиционера. Та же картина и на полу комнаты под подоконником.

— Понятно, — задумчиво протянул Абдужаллол. Интересно, что за предмет лежал в сейфе. По размерам как школьная тетрадка. Придется еще раз поговорить с Оксой и Светой. Ты предполагаешь, что было проникновение или имитация проникновения в квартиру через отверстие для кондиционера? Вытащить кондиционер на балкон не могли. Единственный способ — протолкнуть его внутрь, но тогда нужно чем-то закрепить. Следов от веревки или чего-то подобного не нашлось?

— Пока не могу сказать. Волокон найдено много в разных местах балкона. В проеме кондиционера что-либо идентифицировать невозможно — там заложен уплотнитель. Рама под уплотнителем визуально без дефектов, но глубоко я посмотреть не смог. Более детально исследовать трудно — надо все демонтировать. А это…

— А на ручках балконной двери механических повреждений нет?

— Свежих нет.

— Итак, если это не имитация, то в деле участвовал хотя бы один мужчина. Женщина вряд ли справится с кондиционером, — рассуждал вслух Абдужаллол, рассматривая балконную дверь и тяжелый бакинский кондиционер. — А что у нас со вторым балконом?

— Он защищен решетками, — ответил Родик. — Там не залезть.

— Дима, сходите все-таки, посмотрите. Родион Иванович, позови, пожалуйста, Оксу и Свету… Девушки, еще отниму несколько минут. Постарайтесь вспомнить, что у вас в сейфе лежало на нижней полке и когда вы здесь убирались в последний раз.

— Могу сказать точно, — не раздумывая, заявила Света. — Там не было ничего, и вообще из этого места что-то доставать очень трудно — мешает порог. Сейф большой, и мы пользовались только верхними полками и маленьким отделением.

— Да, правильно, деньги лежали на верхней полке, — подтвердила Окса и добавила: — В банк позвонили. Купюры они не переписывали. Деньги эти поступили от реализации, и они могут только сказать примерно, от кого эти деньги инкассированы. А убиралась я сразу после приема гостей, то есть на следующий день после доставки сейфа.

— Я так и думал. Девушки, занимайтесь своими делами… Мне нужно посекретничать с Родионом Ивановичем, — попросил Абдужаллол и, выждав, пока дверь за женщинами закроется, сказал: — Родик, для первого дня достаточно. Единственное, что осталось сделать, — взять отпечатки пальцев у всех твоих сотрудников и у тебя. Да, и еще: собери все комплекты ключей и отдай Диме.

— Абдужаллол, я любым удобным тебе способом дам свои отпечатки. А у сотрудников давай возьмем как-то иначе. Помнишь, я тебе рассказывал, что у меня много лет назад ограбили квартиру? Тогда тоже брали отпечатки у меня и у Володи из Челябинска. Было очень противно, и я чувствовал себя подозреваемым, хотя меня во время ограбления в Москве не было, а Володя вообще еле это пережил. Кстати, он невольный участник и нынешних событий.

— Я не возражаю, Родик, но будешь делать это сам, а мы пока проверим все отпечатки по картотеке. Кстати, скажи — Володя тоже дотрагивался до сейфа?

— Не думаю, он только получал деньги. Хотя… Его отпечатки почти недоступны. Он уже в Челябинске. Не лететь же туда.

— Ладно, пока забудем про Володю. Дима, вы все необходимое сделали?

— Да, Абдужаллол Саидович, второй балкон вряд ли представляет интерес. Зачем проникать через решетки, если имеется незащищенный вход? Вообще странно, что один балкон защищен, а другой — нет.

— Я эту квартиру в таком виде купил, — пояснил Родик. — Конечно, надо было поставить решетки, да все руки не доходили.

— Все, хватит философии. Это всегда так: «Пока гром не грянет…» Ты, наверное, первый в стране, кто в жилую квартиру такой огромный сейф затащил. В следующий раз на двери объявление вывеси типа: «Храню здесь деньги», а лучше: «Добро пожаловать, воры».

— Кончай глумиться, — попросил Родик и позвал: — Окса, Света, накройте на стол, будем обедать. Абдужаллол Саидович и Дима все, что надо, сделали. Можете перемещаться свободно. Абдужаллол, ты как насчет пятидесяти грамм?

— Положительно, а то я на твоем балконе замерз. Все-таки не лето.

— Ух, южный человек. На улице погода, как в Москве летом. Твоего помощника и водителя покормить?

— Да нет, они у меня обычно обедают дома. Дима, берите машину и скажите водителю, чтобы возвратился к пятнадцати часам.

ГЛАВА 10

Зло, как и добро, имеет своих героев.

Ф. де Ларошфуко

Ровно в четыре раздался телефонный звонок — звонил Боря.

— Хорошо, — смилостивился Родик. — Давай сегодня в пять. Хочешь, у меня дома.

— Мыресторан заказали, Родион Иванович. Специально рядом с вашей квартирой. Так что если не возражаете, то в шесть ждем вас с Оксой в «Вахте».

— Постараемся быть.

Родик перезвонил Абдулло Рахимовичу, поинтересовавшись, как его дела, как здоровье, заверил, что платежку он подписал и завтра ее отвезут в банк. Рассказал о только что состоявшемся разговоре.

— Вы оказали на корейцев магическое воздействие, — отметил Родик. — Я чувствую себя должником…

— Вот, кстати, — незамедлительно отреагировал Абдулло Рахимович, — нет ли какой-нибудь возможности защитить мне в Москве кандидатскую диссертацию?

— Конечно, есть, — заверил Родик. — Более того, я могу все устроить в лучшем виде.

— Спасибо, Родион Иванович. Сколько времени на это потребуется?

— Думаю, что год-полтора. Быстрее не получится. Написание работы, минимум три публикации по теме, рассылка автореферата. Да и в ученых советах очередь. Как только доберусь до Москвы, все уточню. Подготовьте копию вашего диплома о высшем образовании, автобиографию и на всякий случай характеристику за подписью «треугольника». С написанием «кирпича» я вам сам помогу. Вы займетесь только оформлением текста и иллюстраций. Какие-нибудь научные статьи вы публиковали?

— Нет, но опубликовать в трудах нашего университета смогу что угодно и быстро.

— Очень хорошо. Можете ли вы дать поручение кому-нибудь из сотрудников, пока я в Душанбе, связаться со мной по поводу выбора темы?

— Хоп, это легко. Завтра с вами свяжется заместитель директора Центра автоматизированных систем управления транспортом. Забыл, как его зовут. Он представится от меня.

— Отлично. Это то, что надо. Жду его звонка, но только не завтра, а недельки через две.

— Мое приглашение ко мне в Донгар остается в силе. Было бы очень хорошо, если бы вы приехали в выходные. Я познакомлю вас с семьей.

— Еще раз спасибо. Честное слово, мне очень неудобно отказываться во второй раз, но так складываются обстоятельства — я должен быть в Ленинабад на свадьбу. Меня уже давно пригласили. Если не приеду — воспримут как оскорбление.

— Это я понимаю, но приглашение свое оставляю в силе. Обещайте, что, как только возвратитесь в Душанбе, первые выходные проведете у меня в гостях.

— Спасибо. Еще раз извините, но обстоятельства сильнее меня. Не обижайтесь.

— Какие могут быть обиды, Родион Иванович? Я все понимаю. Как с вами можно будет связаться в Ленинабаде?

— Я еду на свадьбу сына Султона Салимовича Рахимова. Вы его, вероятно, знаете.

— Ну как же! Наш колбасный король. Все его знают. Тут на одном заседании пытался доказать, что колбасу без свиного сала делать нельзя. Поправили мы его. Я с вами свяжусь… Не слышал, что он сына женит. Не пригласил. Странно… Гордые они очень, ленинабадцы, стали. Ну, да Аллах им судья. Хоп, Родион Иванович.

— Хоп. До скорой встречи.

Стол в ресторане накрыли по-восточному богато. Причем тот, кто его заказывал, хорошо знал вкус Родика и его предпочтения в еде. В «Вахте» была только таджикская и европейская кухня, но на стол каким-то чудом попали фунчоза и пророщенный маш — любимые Родиком корейские блюда.

Его приветствовало у входа все руководство Бориного кооператива, который, надо сказать, являлся самым крупным в Душанбе.

Родик всех знал. Первые месяцы его работы здесь они очень много общались, бывали в гостях у Родика в Москве и даже пытались организовывать совместный бизнес. Боря помогал Родику открывать кооператив, а тот очень много сделал для Бори в Москве — и не только по работе, а и в личном плане, используя свои связи в медицине. Поэтому недавнее поведение Бори представлялось Родику по меньшей мере странным, а с учетом личных отношений — подлым и непорядочным. Боря представлял собой достаточно интеллигентного и современного человека, недавно защитил кандидатскую диссертацию. То, что он творил в последнее время, если и можно было объяснить, то только авлодными[28] требованиями и финансовыми интересами. Скорее всего Боря действовал не по собственной воле, хотя это нисколько не оправдывало его.

— Уважаемый Родион Иванович, — начал Боря первый и, наверное, самый главный тост. — Мы пригласили вас с Оксой, чтобы принести самые глубокие извинения. Мы очень рады, что такой человек, как вы, становится спутником жизни для всеми нами любимой и уважаемой Оксы. Мы одобряем ваш и ее выбор. Давайте забудем все ненужные слова, которые мы сказали друг другу в последнее время, а вспомним только хорошее, что было между нами. Вы должны понять, что в моем лице, в лице всех моих друзей и сотрудников вы имеете прочный оплот в Таджикистане. Желаю вам успехов и процветания.

— Спасибо, — поблагодарил Родик, преодолев в душе гадостное чувство, и тихо добавил: — Кто старое помянет, тому глаз вон. Давайте, как раньше, с чистым сердцем выпьем за сказанное…

В таком духе прошел весь вечер. Если и осталось что-то плохое между Родиком и Борей, то к концу застолья оно исчезло вместе с огромным количеством поглощенной водки. Боря, по обыкновению, сильно опьянел, и Родик счел уместным, выйдя с ним прогуляться по террасе ресторана, спросить о причине столь резкого поворота в его поведении.

— Родик, дорогой, — пьяно шепнул Боря ему на ухо. — Ты представить себе не можешь, кто сейчас тебе покровительствует. Ты либо везунчик, либо пешка в чужой игре. Мне все равно, но я не хочу оставаться нищим евнухом. У меня жена и дети. Я на тебя не в обиде. Каждый защищает себя, как может.

«Интересная информация. Кто же такой этот Абдулло Рахимович? Или кто его покровитель? Все не так просто, как обрисовал Сергей Викторович. Надо спросить у Абдужаллол а», — подумал Родик, а вслух сказал:

— Мне незачем защищаться. У тебя, Боря, против меня кишка тонка. Думаю, что ты так ничего и не понял. Помяни мое слово: ты хорошо начал, но плохо кончишь, а я тебе больше помогать не стану. Мужчины так себя не ведут…

ГЛАВА 11

Свобода — это не то, что дают, а то, что берут.

Д. Болдуин

В напряжении последних дней Родик совершенно забыл, что Коля все еще оставался где-то в Душанбе. Следовало его найти. В гостиничном номере к телефону никто не подходил. Родик позвонил администратору и попросил передать для Фабричного информацию, чтобы тот срочно связался со Жмакиным. Судя по реакции администратора, с Колей никаких «приключений» не произошло, и можно было не волноваться. Подумав, Родик решил, что как-то специально искать Колю бессмысленно, и переключился на организацию поездки в Ленинабад.

Не успел он поделиться своими планами с Оксой, как зазвонил телефон. Женский голос обыденно сообщил, что Жмакин может заехать и получить зарубежный общегражданский паспорт.

Родик, до сих пор не веривший во всю эту затею, буквально влетел в машину и через полчаса стал счастливым обладателем бордово-красного с серебристо-золотым тиснением паспорта, выданного на пять лет, с разрешением выезда до августа следующего года. «Вот она, долгожданная свобода! — мысленно восхитился он. — Теперь я среди избранных, могу ехать, куда хочу».

Сев в машину, он поделился своей радостью с Сергеем Викторовичем и предложил:

— Поехали за Оксой, а потом в ресторан — обмывать. Я хочу выпить, и заодно обсудим поездку в Ленинабад.

В ресторане, пьянея от радости и вина, Родик объявил, что хочет ехать на машине и полностью доверяет организацию поездки Оксе и Сергею Викторовичу. Сергей Викторович настаивал на самолете, ссылаясь на возможные осложнения, связанные с погодой в горах, но Родик, пребывая в расслабленном состоянии, никаких возражений не слушал и шутливо скомандовал: «Наступление на горы начинаем в субботу рано утром».

После ресторана он позвонил Султону домой. Незнакомый женский голос сообщил, что Султон уже давно уехал готовиться к свадьбе, и назвал номер телефона в Чкаловске. Дозвонился Родик, на удивление, быстро. Султон был в приподнятом настроении.

— Родион Иванович, очень рад, что не забыли. Как ваши дела? Уже сам хотел звонить. У меня поедут из Душанбе родственники. Сейчас я с ними созвонюсь. Они вас подвезут.

— Спасибо, Султон Салимович, я доберусь на своей машине. У меня теперь очень опытный водитель. Как вас найти в Ленинабаде?

— Как только вы доберетесь до ближайшего телефона в Ура-Тюбе или Ленинабаде — звоните. У нас обязательно кто-то возьмет трубку и меня разыщет. Я сразу приеду вас встречать. На всякий случай запишите адрес…

— Хорошо, до встречи. Мы поедем не спеша, может быть, остановимся на Искандеркуле. Не волнуйтесь. К свадьбе не опоздаем. Тане — большой привет…

— Родик, а мы надолго уезжаем? — спросила Окса.

— Думаю, что дня на три-четыре.

— Тогда мне надо сына к Марине отправить.

— Не проблема. Сейчас съездим к Абдужаллолу на работу, а вечером с Сергеем Викторовичем отвезете Леню к Марине… Слушай, минералки хочется. Принеси пару бутылочек, — доставая из серванта стаканы, попросил Родик. Он разлил воду в три стакана и предложил всем выпить.

— Родион Иванович, — обратился Сергей Викторович. — Если решили в горах ночевать, то возьмите теплые вещи и запаситесь едой. Варзобский перевал очень коварный, особенно в это время. Можно застрять на неделю, если лавина сойдет или снег повалит.

— Окса, слышала? Собери все, что надо, и не забудь мой костюм. А вообще… Поехали сейчас с нами в город. Мы тебя на зеленом базаре оставим — купишь продукты, пока мы будем у Абдужаллола. Давай, собирайся, времени мало, со стола не убирай — опаздываем. Идите в машину, я вас догоню, в туалет только зайду. Дверь запру сам.

Дождавшись, когда все покинут квартиру, Родик аккуратно собрал стаканы и положил их в портфель. Потом открыл ящик письменного стола, достал коробочку со штемпельной подушкой и тоже аккуратно, стараясь дотрагиваться только до торцов, поместил ее на дно портфеля…

О встрече с Абдужаллолом он договорился еще вчера, поэтому пропуск был уже заказан. Родик без звонка поднялся в кабинет, но Абдужаллола на месте не застал. Секретарь извинилась и любезно предложила чай. Родик также вежливо отказался и спросил разрешения воспользоваться телефоном.

Не рассчитывая на успех, он набрал номер телефона гостиницы «Таджикистан» и попросил соединить его с комнатой, где проживал Николай. Удивительно, но Николай на этот раз отозвался.

— Коль, ты даешь! Хоть бы позвонил. Я тебе даже записку оставил.

— Да я тебе периодически звоню, но никто не берет трубку. По твоей записке две минуты назад звонил. С тем же успехом.

— Ладно сочинять! Ты вообще домой собираешься?

— Да, завтра вылетаю.

— Что, и билеты есть?

— У Зульфии родственница в авиакассах у зеленого базара работает, достала без проблем.

— Ну, ты почти местным жителем стал. Заходите часа через два с Зульфией ко мне.

— Родик, извини, но у нас последний вечер, и мы хотим провести его вдвоем. Не обижайся. Увидимся либо у нас в городе, либо в Москве.

— Ладно, не буду лезть в личную жизнь. Счастливо долететь. Всем передавай привет. Созвонимся.

Во время разговора появился Абдужаллол, он приветственно помахал рукой и пальцем указал на дверь своего кабинета. Родик в ответ кивнул.

В кабинете он аккуратно поставил на стол портфель и сказал:

— Здесь предметы, с которых можно снять отпечатки.

— Я уже вызвал Диму. Хочешь по рюмочке коньяка?

— Вообще-то можно. У меня на фоне проблем небольшой праздник. Я уже чуть-чуть выпил за обедом.

— Что за праздник? Или это секрет от друга?

— Да нет секрета. Зарубежный паспорт получил.

— Счастливчик, а мне его, думаю, никогда не видать. Желаю тебе посмотреть мир. Завидую белой завистью.

— Да я сам до сих пор не верю, что стал выездным. Как бы все не лопнуло в связи с моими московскими проблемами.

— Ты мне, кстати, о них не рассказывал.

— Я никому не рассказываю. Сейчас рано об этом говорить, но как что-то прояснится, с тобой первым поделюсь, а может, и попрошу о помощи.

— Темни, темни. Меньше знаешь, лучше спишь. Выпьем за твои успехи!

Только они успели выпить, как в дверь постучали.

— Заходите, Дима, — крикнул Абдужаллол. — Вот Родион Иванович для вас работу принес. Что там?

— Три стакана с отпечатками — моими, Оксы и Сергея Викторовича, а штемпельная коробочка с отпечатками Светы и, может быть, Оксы, — пояснил Родик.

— Если не возражаете, то я попрошу вас, Родион Иванович, оставить нам свои отпечатки не самым приятным, но более традиционным способом, — попросил Дима.

— Делаю первый шаг к уголовному миру, — пошутил Родик.

— Не первый, — вполне серьезно поправил Абдужаллол. — Ты мне напомни. Я тебе кое-что расскажу.

Проведя все необходимые процедуры, Дима любезно попрощался и ушел.

— Пойдем, провожу тебя в туалет помыть руки, — поднялся Абдужаллол.

— А что, в твоей комнате отдыха нельзя?

— Там смеситель плохо работает.

— Провожай.

— Родик, я тебе сколько раз говорил, чтобы ты советовался со мной, когда затеваешь что-либо в республике?! — закрыв дверь в туалет и пустив воду в кране, сказал Абдужаллол. — Ты попал в разработку. Пока только по связям.

— Ты имеешь в виду мое общение с заместителем министра транспорта?

— Конечно. Ты знаешь, какой клан он представляет, кто за ним стоит? Вообще ты представляешь, что творится в республике?

— В общих чертах меня Сергей Викторович просвещает.

— Ладно, здесь не совсем подходящее место для политинформации. В двух словах. Памирцы и особенно гармцы, которых и за людей никогда не считали, требуют свою долю. Кулябцы всю жизнь получали кость и ее грызли, теперь тоже хотят большего, хотя пока помалкивают. И тех и других подстрекают из-за границы. Более того, в Кулябе резкий рост преступности, который покрывают правоохранительные органы — там сплошь люди их же клана. Молодежь чувствует себя безнаказанной. Слава богу, кулябцы и гармцы не дружат, и у них разные криминальные интересы. Кулябцы делают вид, что они управляемы, но активно ищут связей в Центре. По нашим данным, с неизвестной целью концентрируют денежные средства, имеют влияние в банках. У нас есть команда в дела кулябцев не вмешиваться, но фиксировать все. В стране создано большое количество различного толка организаций: «Ростахез», «Ру ба Ру», «Ошкоро», «Таджик», «Вахдат» и другие. Ты, наверное, слышал. В конечном счете, это политические организации, но пока они не имеют четкой программы, однако мутят воду серьезно. Непонятную позицию занимает духовенство, особенно ваххабиты, которые готовят террористические отряды. Пока мы отслеживаем всех, в том числе теперь и тебя. Ты в разработке. Смотри, чтобы не лишили зарубежного паспорта. Я тебе рекомендую быть очень осторожным, не затевай ничего серьезного, республика на грани взрыва. Или уже что-то сделал?

— Да так… Сегодня оплатил Министерству транспорта покупку «Волги».

— Большая сумма?

— Около полумиллиона.

— Очень много. Рискуешь. Банковские операции под контролем. Жди проверку. Я не смогу тебе ничем помочь, если вдруг что-то произойдет.

— Спасибо, буду иметь в виду.

— Говори по телефону осторожно. Кстати, я тут легализовал наши дружеские отношения. Могу даже списывать расходы на пьянки с тобой.

— Абдужаллол, знаешь, еще месяц назад я бы испугался. А сейчас, в свете ряда событий, плевать я на все хотел. Я сейчас как динамитная шашка с горящим фитилем. От своего хвоста не уйдешь.

— Твое дело. Я как друг предупредил… Смотри, не взорвись, когда фитиль догорит, а то хвост отвалится. Последний совет хочешь?

— Буду признателен, дорогой.

— Переводи все дела в Москву. Деньги в банке не держи. Крупные денежные переводы не делай. Наличные снимай осторожно. Смотри, не стань объектом бандитской экспроприации. У нас на кооператоров начал «наезжать» криминал. Требуют свою долю. Хотя я думаю, что, пока ты общаешься с «министерством транспорта», к тебе никто не придет.

— Теперь мне некоторые вещи становятся понятны, — высказал пришедшую в голову мысль Родик.

— О чем ты?

— Да так, размышляю по поводу корейского вопроса.

— Опять темнишь… Помыл руки? Пошли ко мне, допьем коньяк, — закрывая кран, предложил Абдужаллол и, приложив палец к губам, многозначительно посмотрел на потолок. Родик хмыкнул и молча последовал за ним.

В кабинете Абдужаллол тронул Родика за плечо и снова прижал указательный палец к губам, другой рукой показав на потолок. Родик понимающе кивнул.

— Я уезжаю дней на пять в Ленинабад на свадьбу.

— Нормально. Самолетом?

— Да нет, поеду на машине.

— Смотри, не застрянь на перевале. Сейчас время не самое подходящее для автомобильных путешествий… Кстати, после всего, что я тебе наговорил, могу порадовать хорошей информацией. С ключей копий не снималось. Это отметает сразу несколько версий. Можешь их забрать. Вон они на столе лежат. Узнал, сколько комплектов всего было?

— Сергей Викторович кого-то не может застать в министерстве. Поэтому пока неизвестно.

— Постарайся ускорить этот процесс. Что-то подсказывает мне, что имеются еще ключики.

По дороге домой Родик из телефона-автомата позвонил Абдулло Рахимовичу и кратко обрисовал встречу с Борей и его корейцами. Еще раз поблагодарил и сообщил, что оплату произвел. В ответ Абдулло Рахимович наговорил массу лестных слов и в конце разговора пожелал успешной поездки в Ленинабад и хорошего отдыха.

ГЛАВА 12

Опасность требует, чтобы ей платили удовольствиями.

Ф. Бэкон

Светало, но фонари в городе еще не погасли. Родик оставил Оксу и подарочный ковер у подъезда и начал выносить собранные в дорогу сумки. Опустив на тротуар последнюю, он с наслаждением вдохнул прохладный влажный воздух. Город спал. Тишину нарушало только успокаивающее журчание реки. Вскоре послышался нарастающий гул автомобиля, свет фар разметал предрассветные тени…

Они загрузились и тронулись в путь по безлюдным душанбинским улицам, мимо проклятого душанбинцами цементного завода, в направлении Варзобского ущелья.

Родик никогда не переставал удивляться живописности этой дороги, проходящей то по берегу бурной реки, то вдоль открытого акведука с питьевой водой. Вода здесь создавала оптический обман: казалось, вы едете вниз, а она течет вам навстречу в гору. На самом же деле тут начинался подъем на знаменитый Анзобский перевал, и вода не просто текла вниз, а неслась со страшной скоростью, сметая все на своем пути.

Давно любимые Родиком места отдыха проплывали мимо, навевая сонные воспоминания о проведенных здесь днях, наполненных приятными ощущениями женской любви и мужской дружбы. Он задремал, а когда проснулся, привычного пейзажа уже не увидел. Слева вздымались отвесные мокрые скалы — кое-где они угрожающе нависали над дорогой. Справа — крутой обрыв, а внизу в дымке мелькали поля, строения, ленты рек. Смотреть туда было невыносимо страшно. Родик прикрыл глаза и отвернулся. Стало легче. Автомобиль натужно ревел. Родик нервно подумал, что разъехаться на такой узкой дороге даже двум легковушкам будет просто невозможно…

Вдруг машину резко развернуло. Прямо перед ними простиралась бездна. Раздался скрежет, и «шестерка» остановилась. Родик застыл от ужаса, потом, превозмогая себя, открыл дверь и, не решаясь смотреть по сторонам, тупо уставился в землю. Он увидел метра два-три мокрой глины, а дальше опять обрыв. К нему медленно возвращалось ощущение реальности.

В полной тишине он поставил сначала одну, потом другую ногу на глину, попробовал опереться — получилось. Стараясь не касаться машины, на трясущихся и ослабевших ногах пересек дорогу и встал у скалы. Краем глаза он заметил, что Окса и Сергей Викторович делают то же самое. У скалы они встретились и только тогда заговорили. Страх медленно отступал, давая место стыду. Родик и Сергей Викторович спустились по дороге так, чтобы осмотреть машину сбоку. Она уперлась защитой картера и бампером в большой камень на самом краю обрыва. Переднее колесо висело в воздухе, а заднее утопало в жиже.

— Очевидно, сошел небольшой сель, а за поворотом я его не увидел, — сокрушался Сергей Викторович. — Слава богу, наехали на камень. Пойдемте, Родион Иванович, посмотрим с другой стороны.

Левые колеса твердо стояли на каменной осыпи. Следов вытекающего масла не обнаружили. Вероятно, защита картера выдержала и можно было надеяться на продолжение путешествия.

Родик в душе проклинал тот момент, когда отказался лететь на самолете, но что-то менять поздно, да и не в его характере. Появившийся было стыд за свою трусость и эгоизм он уже поборол и культивировал в себе решительность и самоуверенность.

Сергей Викторович, внешне невозмутимый, подошел к машине и хотел сесть на водительское место.

— Подождите! — крикнул Родик. — Вдруг она поедет. Давайте подложим под колеса камни…

Даже эта простая операция вновь всколыхнула в Родике волну страха. Казалось, что ботинки вот-вот предательски заскользят по глине и увлекут его в пропасть. Наконец камни подложили и даже нашли в себе силы пошатать машину. Ничего угрожающего не заметили. Сергей Викторович сел за руль и завел двигатель.

Двигатель работал ровно. Но при попытке дать задний ход автомобиль подался к обрыву: заднее правое колесо буксовало в глине.

— Стоп! — крикнул Родик. — Не выходите! Я знаю, что надо делать.

Он руками расковырял глину под колесом и засыпал туда щебенку, в изобилии валяющуюся на дороге. Нашел большой обломок скалы и установил его сбоку от колеса.

— Готово. Давайте пробовать, но со второй скорости, — скомандовал Родик, уже полностью пришедший в себя.

Машина слегка побуксовала, но стронулась с места, обломок скалы уперся в диск колеса, и в следующий момент «шестерка» выскочила на дорогу, а камень полетел в бездну. Родик потом долго с внутренней дрожью вспоминал его — ведь на его месте могли оказаться он и его спутники. Остаток пути до перевала и спуск к повороту на озеро Искандеркуль Родик провел в непроходящем напряжении. И если бы не остановки в кишлаках, чойхонах, хождение на вершине по снегу, игра с Оксой в снежки, то, возможно, он, несмотря на свои принципы, не нашел бы в себе сил продолжать путь и вернулся бы в Душанбе. Спуск оказался ничуть не лучше подъема. Наверное, даже хуже. Тормозить можно было только двигателем, машина ревела, как сумасшедшая. В голову лезли мысли о том, что движок заклинит, и тормоза на таком спуске не удержат. Дальше воображение рисовало знакомый сюжет, от которого что-то в нижней части организма Родика неприятно заныло.

У поворота на Искандеркуль перед ними развернулась совершенно неправдоподобная картина. С гор стекало несколько потоков воды разного цвета — от небесно-голубого до иссиня-черного. Эти потоки соединялись и разъединялись, меняя цвета. Вдоль них круто вверх уходила относительно широкая дорога, на вид вполне безопасная. Вдоволь налюбовавшись необычайно динамичным даже для гор пейзажем, двинулись дальше. Однако видимая безопасность пути оказалась обманчивой. Через несколько километров дорога вздыбилась так, что даже исчезла из поля зрения. В лобовое стекло были видны только холодное голубое небо и вершины гор. Казалось, машина вот-вот перевернется. Вдруг она резко повернула направо и пошла на спуск. Взорам открылось поистине волшебное зрелище: под ними лежала огромная чаша голубой воды, окруженная причудливыми скалами.

Остановившись, все вышли из машины. Страх, поселившийся в душу Родика, пропал, словно его и не было.

— Родион Иванович, видите струи на том конце озера?

— Нет, не вижу, но красота… Голубое озеро отдыхает.

— Их пять, — продолжал Сергей Викторович. — Мы подъедем ближе. Вы их увидите. По преданию, Аллах ударил рукой в скалу и образовалось пять струй, питающих озеро. Мы туда подъедем, попьем воду. Говорят, что она чудодейственная. Потом пешком сходим на знаменитый водопад. Только сначала заедем на туристическую базу и устроимся на ночлег…

На базе женщина, оформляющая документы, предложила им, пока солнце высоко, не тратить время на осмотр озера, а пешком сходить на водопад.

— Сухроб, — крикнула она, — проводи товарищей на водопад, все покажи и расскажи. Возвратитесь — комнаты будут уже готовы. Народа у нас мало — не сезон. Ужин в семь часов, а на обед вы уже опоздали.

Дорога на водопад шла вдоль реки. Примерно через час послышался шум падающей воды. Сухроб рассказал, что водопад такой отвесный, что его можно увидеть только с помоста. Помост представлял собой шаткую конструкцию, непрерывно обдаваемую водяными брызгами и дрожащую под ногами. К Родику опять вернулся животный страх. Он с трудом заставил себя посмотреть вниз и тут же забыл обо всем. Перед его взором предстала чарующая мощь водяных потоков, пропадающих в дымке, образуемой кипящей смесью воды и камней. Родик не мог отвести глаз от этой картины, написанной разбушевавшейся природой.

«Как это похоже на нас, — подумал он. — Мы — камни, вода — течение жизни. Одних ломает, других уносит неизвестно куда, а третьи лежат себе на дне или в стороне, покрытые слоем песка и ила. Человек, по сути, — маленькая частичка природы. Да и не надо ему желать быть ее владыкой».

Из этих размышлений его вывела Окса, которую подобные красоты не волновали. Она родилась и выросла в узбекском кишлаке, потом училась в Душанбе, вышла замуж, растила детей и никогда даже не интересовалась окружающей ее с детства красотой.

Родику стало очень жалко ее. Захотелось передать ей хоть частичку своих чувств и эмоций. Он обнял ее за плечи с желанием рассказать о прекрасном, но смог только прошептать: «Смотри!»

Солнце уходило за вершины гор. Надо было возвращаться. На поход вокруг озера сил уже не осталось. Устроились, поужинали и разошлись по комнатам с мыслью утром встать пораньше. Повалявшись в кровати с детективом, Родик попробовал заснуть, но перед глазами крутился калейдоскоп картинок минувшего дня. «Окса, иди ко мне», — позвал он. Однако сон все равно не приходил, а сыро-застойный запах, витавший в комнате, нервировал.

— Пойдем, посидим на улице, — предложил Родик. — Дай мне свитер.

На улице было холодно и тихо. Безмолвие нарушал лишь шум бурлящей вдалеке воды. Неполная луна и одинокий фонарь освещали небольшую рощу из чинар и платанов, на краю которой стояла скамейка. Родик развалился на скамейке, раскинув руки и устремив взгляд в звездное небо. Было что-то нереальное в этом усыпанном светящимися точками куполе. Окса села рядом, поджала под себя ноги и зябко прижалась к Родику. Так они просидели достаточно долго, впав в какое-то заторможенное состояние, а может быть, заснув. Вдруг раздался протяжный волчий вой. Вмиг все разрушилось. Залаяли непонятно откуда взявшиеся собаки, им вторили другие животные, кто-то пролетел, шумно хлопая крыльями.

— Ладно. Пойдем в комнату и попробуем поспать, — предложил Родик. — Хочется завтра все успеть увидеть. Надо предупредить, чтобы разбудили с рассветом.

Утром, наскоро перекусив, они поехали на машине осматривать озеро. Светало. Вершины гор, напоминающие, по выражению Сергея Викторовича, разноцветные горбы верблюдов, были подсвечены восходящим солнцем. Поверхность озера, еще вчера лазурно-голубая, превратилась в зеленовато-нефритовое зеркало, отражающее окружающий пейзаж. Узкая местами даже для одной машины дорога опоясывала озеро, то подходя к самой кромке воды, то взбираясь вверх и петляя в чаще густой растительности. Наконец она вышла к пойме, упирающейся в горный массив. И тут в лучах восходящего солнца им открылась описанная ранее Сергеем Викторовичем картина, которую художник назвал бы «Грот в струях кристальной воды». Родик невольно сравнил это место с очень похожим и любимым им другим святым источником — Сергия Радонежского под Загорском, исцеляющим, по преданиям, больных и дающим силы здоровым. «Невольно поверишь в божественное происхождение природы, — подумал Родик. — Надо пойти умыться и попить этой чудесной воды. Жаль, что холодно, а то с удовольствием искупался бы». Вода оказалась ледяной, сводило зубы, но никого это не остановило…

Проехали чуть вперед. Дорога уперлась в какие-то деревянные строения. Дальше можно было двигаться только пешком.

— Думаю, что на этом закончим знакомство с Искандеркулем, — решил Родик. — Нам предстоит тяжелый путь, а хотелось бы сегодня попасть в Ленинабад. У нас впереди, как я понимаю, еще один перевал.

Спуск до города Айни прошел без приключений. Этот пыльный, неуютный населенный пункт, единственной достопримечательностью которого являлся древний минарет (после увиденных красот не произведший на путешественников никакого впечатления), назвать городом было трудно. Поэтому останавливаться здесь не стали, ограничившись обзором из автомобиля.

Подъем на Шахристанский перевал дался очень тяжело. Дорожное покрытие из асфальтового переходило в щебеночное, а местами — в песчаное. Пыль, несмотря на закрытые окна, проникала в машину, скрипела на зубах. От всего этого, а может, от нехватки кислорода у Родика разболелась голова. Когда выехали на нормальное асфальтированное и показавшееся широким шоссе, он, надеясь побороть боль, пересел на водительское место и, открыв окно, до отказа нажал на педаль газа. От холодного воздуха или перепада давления заложило уши, но головная боль прошла.

Из районного города Ура-Тюбе, председателем райисполкома которого был приятель Сергея Викторовича, связались с Султаном и договорились, что тот встретит их у Ленинабадского поста ГАИ. Оказалось, что председатель райисполкома хорошо знает Султона и тоже собирается приехать на свадьбу, причем не один, а с компанией из сорока или пятидесяти односельчан.

— Султон Салимович — очень уважаемый человек, прощаясь, сказал он. — Я рад познакомиться с вами, с его другом. На свадьбе обязательно увидимся. Напрасно отказались у меня пообедать. На обратном пути, если не заедете ко мне в гости, — обижусь. Султону Салимовичу передавайте от меня самые наилучшие пожелания.

ГЛАВА 13

Музыка свадебного шествия всегда напоминает мне военный марш перед битвой.

Г. Гейне

Несмотря на протесты Султона, Родик решительно настоял на том, чтобы жить в гостинице. Желание Султона поселить его у себя дома диктовалось не столько правилами гостеприимства, сколько ролью, отведенной Родику на свадьбе, — почетного московского гостя и близкого друга семьи. Такая роль требовала участия Родика во всех свадебных мероприятиях. В Таджикистане они продолжаются иногда более месяца и проходят многолюдно и в разных местах. Соблюдается масса ритуалов. Многочисленные гости поодиночке и большими группами стекаются со всех частей республики. При этом не все знакомы с виновниками торжества, а только создают необходимый фон, напоминающий кинематографический образ Смольного в семнадцатом году с переодетыми пьяными матросами, пришедшими с национализации текстильной фабрики и по дороге разгромившими ювелирную лавочку.

Несколько мероприятий организуют в огромных залах мест общепита, куда умудряются пригласить в разные дни и в разное время тысячу и более человек. Заезжать за Родиком каждый раз в гостиницу, вероятно, не входило в планы Султона. Родик же, наоборот, хотел иметь «запасной аэродром», зная, что уготованная ему роль в основном состоит в почти круглосуточном поглощении неимоверного количества пищи, спиртных напитков и чая.

Все продвигалось согласно жестким законам восточной свадьбы. На третий день Родик уже не мог есть, постоянно ощущая в раздутом животе непереваренный комок плова. Его мучила изжога, но, начиная с раннего утра, он, сознавая свой долг и не желая никого обидеть, пил из пиалок надоевшую водку и говорил несвойственные ему длинные, путаные тосты. Уже добрая половина жителей Ленинабада и Чкаловска знала его в лицо и при встрече кидалась обниматься и целоваться, как с родным. Наконец наступил день официального бракосочетания и чествования молодых в относительно узком кругу близких родственников и почетных гостей. Завершение свадьбы близилось.

Родик к этому моменту уже ничего не соображал и в разгар ресторанного веселья, забыв и не понимая, что находится на мусульманской свадьбе, заказал оркестру играть фрейлакс, в народе по-одесски называемый «семь-сорок». Более того, он снял пиджак и, оставшись в безрукавке, заложил пальцы за отвороты и пустился в пляс. Самое удивительное, что большинство гостей его поддержали — то ли не разобравшись, то ли из уважения. А может быть, под воздействием русской водки в таджиках проснулась любовь к евреям.

Утром следующего дня Окса и Сергей Викторович, слегка пожурив Родика, предложили подумать об отъезде. Окса не на шутку опасалась за его здоровье, и на это была масса причин.

Родик не возражал, осознавая, что прекратить это безумие необходимо как можно быстрее. После вчерашнего его сильно тошнило. Однако Султон и несколько десятков его родственников, приехавших в гостиницу, узнав о таких намерениях, воспротивились и пригрозили закрыть силами ГАИ выезды из города. Оказывается, надо было ехать смотреть простыню невинности, а потом, если все в порядке, снова праздновать и совершать какие-то действия, не доступные пониманию Родика.

— Родион Иванович, давайте договоримся так, — предложил Султон. — В среду утром мы вас проводим. Рекомендуем вам по дороге посетить мазоры[29] в Зеравшанской долине. Вы будете ехать практически мимо. Силы к вам там вернутся, здоровье поправится.

— Хорошо, Султон Салимович, — согласился Родик, не видя другого выхода. — А что это за мазоры?

— Это такие места, где похоронены святые люди. Человек может попросить там Бога о чем угодно, и он обязательно исполнит его желание. Кроме того, человек во всех случаях получает там дополнительную жизненную энергию, — пояснил Султон. — Сергей Викторович, вы знаете эти наши достопримечательности в Матчо?

— Да, конечно, но они не так легко доступны на машине, особенно Абу Мусо Ашгари.

— Мы недавно ездили. Дорога от Айни вполне приличная. Родиону Ивановичу будет, наверное, интересно посмотреть и наскальные рисунки… — заметил Султон, зная тягу Родика к экзотическим древностям.

— Все, программу наметили и будем жестко ее выполнять, — заключил Родик, заинтригованный предложением и надеясь на скорое освобождение из рабства. — Дополнительная жизненная энергия мне точно уже нужна.

Восхищение невинностью невесты не имело границ в выпитой за это водке. В пьяную голову Родика все время забредала мысль о том, бывают ли вообще на восточных свадьбах бракованные невесты и что тогда происходит. Он затеял по этому вопросу целую дискуссию, перешедшую в спор. Мнения разделились, но все сходились в одном: бизнес по восстановлению невинности в Таджикистане процветает, и хотя молодежи на эту невинность наплевать, однако традиции нарушать никто не хочет, найти же невинную девушку почти невозможно. Долго обсуждали технологию восстановления невинности. В конце концов все сошлись на том, что проще, а главное дешевле, брать с собой в постель в первую брачную ночь лягушку, кровь которой почти неотличима от человеческой. Выпили за лягушек и на этом завершили затянувшийся спор.

Родик вдруг почувствовал, что у него открылось второе дыхание, — организм начал всасывать водку, как пчела нектар, тяжесть в желудке прошла, и впервые за последние дни появился аппетит. Выпив еще и обильно закусив, он решил, что не хочет возвращаться в Душанбе. Всех, кроме Оксы, это страшно обрадовало, и застолье разгорелось с новой силой.

Все же утром в среду они двинулись в путь… В Ура-Тюбе, несмотря на сопротивление Родика, Сергей Викторович настоял на посещении председателя райисполкома. Оказалось, что он откуда-то заранее знал об их приезде и накрыл шикарный стол, достав даже армянский коньяк «КВВК».

Обсудили свадьбу, похвалили родителей, невесту, жениха. За всех выпили и с большим трудом, ссылаясь на трудности дороги, покинули Ура-Тюбе и устремились в горы. Это всколыхнуло в Родике массу неприятных воспоминаний и ощущений.

Однако то ли он привык к горным ужасам, то ли работал принцип старпома Володи с «Поповки», но до Айни они доехали без проблем. Погода стояла солнечная и для ноября вполне теплая. Свернули на дорогу, ведущую к самому святому, как пояснил Сергей Викторович, месту Таджикистана, находящемуся около кишлака Дихауз, где похоронен ученый Абу Мусо Ашгари, почитаемый во всем мусульманском мире сподвижник Пророка и друг очень симпатичного, по мнению Родика, деятеля ислама — Али. По пути предполагали остановиться еще в трех местах захоронения известных поэтов древности, а также посмотреть наскальные рисунки, которым, по рассказам, тысячи лет. Родик к датировке относился скептически, зная, что установить, когда долбали камень, практически невозможно, но посмотреть все равно стоило.

Сергей Викторович увлекательно рассказывал о древней истории этих мест, проявляя завидную эрудицию, что очень нравилось Родику… Неожиданно солнечные лучи прорезали струи ливня, а через несколько минут все вокруг потемнело. Дорога вмиг превратилась в грязный поток, а щетки не успевали справляться с обрушившейся на лобовое стекло водой. Включили фары, но это почти не помогло. Видимость была не более двух-трех метров. Пришлось остановиться.

— Надо поворачивать назад, — сказал Сергей Викторович. — Похоже, Аллах не хочет, чтобы кто-то из нас или все мы посещали святые места. Есть предание, что не каждый готов для хаджа, который мы запланировали. Таджики совершают перед этим специальные очищающие процедуры, а мы гуляли и пьянствовали.

— Это мистика, Сергей Викторович, — заметил Родик. VI ы с вами атеисты и верить в это не должны. Другое дело, что не ровен час на что-нибудь наедем или куда-нибудь провалимся. Давайте до ближайшего кишлака потихоньку доберемся и там переждем дождь, а потом, если удастся, продолжим путь.

Сергей Викторович осторожно тронулся с места. Колеса слегка буксовали, но машина медленно продвигалась.

Строения появились неожиданно. Кишлак казался будто вымершим. Только в одном из домов, несмотря на дневное время, горел свет. Путешественники заставили себя выйти из машины под струи воды и, чавкая по лужам, вбежать внутрь. Это оказалась чойхона вполне цивилизованного вида, с резными колоннами и расписным потолком.

Поздоровались, гостеприимный чойхонщик принес зеленый чай и лепешки.

— Интересно, сколько нам тут торчать? — спросил Родик, ни к кому не обращаясь.

— Такой ливень долго не продлится, — вступил в разговор чойхонщик, — но ехать дальше я вам не советую. Лучше переждите бурю и возвращайтесь в Айни, пока совсем не стемнело…

Настроение у Родика испортилось, и он против обыкновения не стал спорить, а, наоборот, легко отказался от дальнейшей поездки. Впоследствии он много думал об этом и пришел к выводу, что действовал не по собственной воле, а подчиняясь какой-то таинственной силе. Мистика? Может, и мистика, а может быть, просто усталость.

Вскоре дождь действительно прекратился и солнце осветило помещение чойхоны. Родик подумал, что принял неверное решение, но, наблюдая, как Сергей Викторович разворачивает машину, буксуя в глиняном месиве, понял: подниматься по такой дороге в горы невозможно.

Опасаясь где-нибудь застрять, они двинулись в сторону Айни. Где-то на полпути вновь заморосил дождь, теперь уже со снежной крупой, а когда въехали в город, пошел настоящий снег или мелкий град. Родику страшно захотелось в Душанбе, о чем он и сообщил Сергею Викторовичу.

— Боюсь, что в такую погоду нам на перевал не взобраться, — предположил Сергей Викторович. — Придется заночевать здесь.

На Родика напала полная апатия. Он смиренно налил себе стакан водки, выпил и развалился на заднем сиденье. Он даже не вышел из машины, когда Окса и Сергей Викторович договаривались о ночлеге.

Совершенно не удивила его и весть о том, что где-то произошел обвал и неизвестно когда расчистят дорогу. Он налил себе еще стакан, потом еще…

Все четыре дня, которые пришлось провести в Айни, Родик сидел в некоем подобии кафе и пил водку, хотя к концу второго дня дождь кончился и можно было занять себя осмотром достопримечательностей или просто погулять по городу. Окса находилась рядом и, по обыкновению, молчала. Сергей Викторович возился с машиной и следил за сообщениями с перевала. Движение открыли только в воскресенье, и ехать было мучительно нудно из-за огромного количества скопившегося в разных местах транспорта. Но Родик не переживал. В Душанбе он прибыл уставший и опустошенный, с плохими предчувствиями, однако очень спокойный.

ГЛАВА 14

Во всех живых болезнь свивает кров, не может смертный быть всегда здоров.

Ю. Баласагунский

Несмотря на усталость, Родик позвонил жене, которая, оказывается, страшно волновалась.

— Что случилось? — срывающимся голосом спросила она. — Мы тут все чуть с ума не сошли. Две недели от тебя никаких известий. С работы телефон оборвали. Я не знаю, что говорить. Юра Розенблат по два раза в день звонит. У него что-то очень важное и срочное. У меня целый список тех, кто ищет тебя, и я многих из них не знаю.

— Все в порядке. Просто я уезжал в другой город, а там связи нет, — соврал Родик. — Почему-то никто не паникует, когда я по нескольку месяцев на испытаниях, и мне запрещают звонить и писать… Не вижу ничего особенного. Прочитай мне, кто звонил.

Оказалось, что много раз его пытался найти сотрудник, занимающийся его заявлением по поводу американского посольства, звонили руководители организаций, изготавливающих опытные партии и внедряющие разработки кооператива, а также многие другие люди, не имеющие обыкновения беспокоить по пустякам. Очевидно, что дел накопилось много.

«Черт с ней, с конспирацией, — подумал Родик. — Надо всех обзвонить, выяснить, в чем проблемы. Наверное, настало время создавать в кооперативе систему управления, взять на работу хотя бы одного толкового зама».

Следующий звонок он сделал домой Абдужаллолу.

— Привет, пропащая душа, — услышал Родик бодрый голос. — Как дела — не спрашиваю. Судя по твоему хриплому голосу, ты получил полное представление о таджикской свадьбе.

— Лучше молчи. Я понял, что у меня прекрасное здоровье. Другой на моем месте, наверное, умер бы. К свадебным испытаниям мы еще добавили четыре дня под снегом на перевале. Чувствую себя ужасно.

— Я тебя предупреждал.

— Трудности закаляют человека и позволяют познать истинное предназначение. Накопал чего-нибудь по моей проблеме?

— Да, и очень существенно. Могу сказать, что среди отпечатков на сейфе мы нашли «пальчики» известного рецидивиста Сафарова. По месту прописки его не нашли. Мы на него выставили сторожевики. Пока по республике. Думаю, что со дня на день задержим. Есть его фото. Надо показать тебе и твоим сотрудникам. Человек он тертый — четыре судимости. Как он к тебе попал — не ясно, но версий, как ты понимаешь, много. Странно, что он не протер сейф. При его опыте это непростительно. Из других, не принадлежащих твоим сотрудникам «пальчиков» один нам тоже известен, но не по уголовной линии. Вероятно, был среди твоих «грузчиков», поскольку в Министерстве транспорта он вряд ли мог появиться. Не знай я всех обстоятельств дела, у тебя могли бы быть очень серьезные неприятности. Давай завтра в обед я к тебе заеду. Всех своих собери.

— Отлично, но только пить не будем. Я, по-моему, допился до аллергии — дышать тяжело и морда красная, как у алкаша. Кажется, я был пьянее водки.

— Ха-ха-ха! Это надо зафиксировать правительственной телеграммой Михаилу Сергеевичу в Кремль. Пусть внесут это в достижения сухого закона.

— Тебе бы все шутить. Я в гробу буду лежать, а ты анекдоты рассказывать. Друг называется.

— Размечтался… В гробу… Мы тебя по мусульманскому закону без гроба, сидя похороним, а то ты в гроб водки наберешь, нажрешься и сорвешь поминки.

— Кончай, Абдужаллол, ты, по-моему, в своем черном юморе перебрал. Пойду спать, а то завтра буду никакой. Оле огромный привет…

Ночью Родика мучили ужасные видения. Снилась жаркая пустыня. Жгучее солнце. Развалины с глубоким колодцем, из которого он пытался достать воду. Ведро все время поднималось пустым, хотя вода виднелась. Потом ее наконец удалось зачерпнуть, но в ведре плавали змеи. Родик проснулся в поту. Во рту все пересохло. Голова трещала. Стало ясно, что он заболел. Хотел разбудить Оксу и попросить принести воды и каких-нибудь таблеток, но, увидев, как она блаженно сопит, сам сходил на кухню. Попил прямо из-под крана, умыл разгоряченное лицо. Покопавшись в ящике с лекарствами, нашел анальгин и проглотил сразу две таблетки. Вернувшись в комнату, тихо устроился у окна, наблюдая за звездным небом и надеясь, что головная боль отступит. Вскоре полегчало, и он лег, стараясь заснуть.

Утром самочувствие было еще хуже, температура поднялась выше тридцати девяти, появились кашель и боль в груди.

Пересилив себя, Родик почти три часа говорил по телефону с Москвой, хотя кашель, практически непрерывный и какой-то лающий, мешал говорить. Как и предполагалось, набралось огромное количество вопросов, которые по телефону не решались. Нужны были наличные деньги, подписи, личное общение…

Юра Розенблат предлагал вклиниться во внешнеэкономическую деятельность, о чем Родик мог только мечтать, не имея ни связей за рубежом, ни опыта международной работы. Юра настаивал на поездке в Венесуэлу на Всемирную промышленную выставку. Можно было заработать валюту.

С его слов, упускать такую возможность глупо, а подготовку материалов для таможни, согласование с выставочным комитетом, оплату аренды площадей надо производить срочно, иначе не успеть. Без личного участия Родика все могло лопнуть, еще не начавшись. Кроме того, производство сбоило — на одни предприятия не поставили сырье, на других возникли проблемы с документацией. До конца года оставалось совсем мало времени, и все требовали подписания актов выполненных работ и оплату. В институте — на удивление — никакой шумихи не поднялось. Однако завершить процесс увольнения было необходимо.

Вывод напрашивался один: срочно лететь в Москву, иначе ворох дел задавит, и чем это кончится — известно. Нельзя допускать спонтанного размножения проблем.

Позвонил Абдужаллол и сообщил, что подъедет к двум. Родик, не вешая трубку, набрал Абдулло Рахимовича и известил его о том, что вынужден срочно вылететь в Москву. Напомнил о необходимости встречи с его представителем по диссертационным делам, который еще не проявлялся. Абдулло Рахимович возмутился таким поведением подчиненного и спросил:

— Можно сегодня с вами встретиться? Я этого барана в любое время доставлю.

— Конечно. После трех я совершенно свободен. Буду дома.

Договорились на четыре.

Абдужаллол приехал минута в минуту. Педантичность и обязательность были его отличительными чертами. Родику это очень импонировало. Абдужаллол разложил на столе десяток фотографий и по одному приглашал всех на опознание. Сергей Викторович узнал двух человек.

— Эти люди переносили сейф, — уверенно заявил он.

Подтвердить это ни Родик, ни Окса, ни Света с уверенностью не могли — они плохо запомнили «грузчиков».

— Срочно уточнить, сколько комплектов ключей прилагалось к сейфу, — скомандовал Абдужаллол и зло добавил: — Сколько раз я об этом просил?

— Сергей Викторович, — распорядился Родик, — поезжайте в министерство и все выясните на месте. На всякий случай возьмите с собой все ключи. Покажите их. Может, это освежит память. Позвоните, пожалуйста, мне, как только что-то узнаете. Мы с Абдужаллолом Саидовичем будем ждать вашего звонка.

— Как неудобно получилось с этим сейфом, — сокрушенно заметил Сергей Викторович, выходя из комнаты и на ходу надевая плащ. — Я постараюсь как можно быстрее разобраться с ключами. Начальник АХО должен точно это знать. Просто его не оказалось на месте перед нашим отъездом, а потом не было нас…

Родик и Абдужаллол остались в комнате одни.

— Думаешь, что вышел на вора? — спросил Родик.

— Слишком уж много улик для такого профессионала, как Сафаров, — усомнился Абдужаллол. — Надо его найти, и тогда, думаю, кое-что разъяснится. Уголовники его уровня быстро колются. Вероятнее, что его подставляют. Все твои сотрудники могли иметь ключи от сейфа, даже Сергей Викторович. Он раньше пользовался им, мог иметь или изготовить запасные ключи. Кроме того, надо знать, что в сейфе будут лежать деньги. Опять твои сотрудники. Деньги взяли не все, а из этого следует, что хотели скрыть время хищения. Зачем Сафарову скрывать время совершения преступления да еще оставлять большую часть добычи? Надо пристальнее понаблюдать за твоими. Пущу я за ними наружку. Ты мне на всякий случай черкани заявление. Я сам все, что надо, оформлю. Возьми бумагу, я тебе продиктую. Подпишись генеральным директором и поставь печать. Не волнуйся, все сделаем аккуратно. Есть тут одна странность. Второй опознанный — очень серьезная личность, но никак не вор. Вообще, как он попал в компанию к Сафарову, ума не приложу. Если мы на него выйдем, то я тебе ящик коньяка поставлю.

— Я завтра собираюсь улететь в Москву. Труба зовет. Буду тебе звонить. Если нужно что-то — скажи. Возьми ключи от квартиры. Может, понадобится что-то осмотреть.

— Ключи не надо. Окса здесь. Просто попросишь всех, чтобы мне помогали.

— Хорошо, заранее спасибо. С меня причитается.

— Слушай, ты что-то совсем больной. Полечись.

В дверь постучали, и в проеме появилась голова Оксы.

— Вы кушать будете? — спросила она.

— Конечно, — заявили мужчины.

— Мне сделай чай с медом и коньяком, — добавил Родик.

Уже заканчивали есть, когда позвонил Сергей

Викторович. Оказалось, что ключей вместе с сейфом привезли четыре комплекта. Причем они были соединены в две связки.

— Получается, что один комплект пропал, — резюмировал Абдужаллол. — Это нас нисколько не продвигает, но поискать его стоит. Если замешаны твои, то ключи найдутся их должны подбросить в квартиру. Конечно, возможно, что они просто куда-то завалились. Дай команду обыскать каждый уголок квартиры. Если вдруг найдутся, то это облегчит нам задачу. Я поехал на службу. Окса, спасибо за обед.

Только проводили Абдужаллола, как раздался звонок в дверь. Это приехал Абдулло Рахимович с интеллигентного вида мужчиной средних лет.

— Петр Константинович, — здороваясь, представил он его Родику.

— Родион Иванович, — протягивая руку, отрекомендовался Жмакин. — Как я понимаю, вы руководите в министерстве АСУ? Сейчас это очень актуально. Наш институт несколько лет назад приобрел ЭВМ фирмы «Хьюлетт Паккард» с персональными компьютерами, и мы у себя внедрили различные системы, в том числе и для проектирования. Людей, правда, потребовалось много, но эффективность колоссальная.

— Нам, конечно, до вас далеко. Работаем пока только на рядовских[30] машинах, но достижения тоже есть, — пожимая Родику руку, отреагировал Петр Константинович.

— Проходите, пожалуйста, — пригласил Родик, закашлявшись. — Извините за мое больное состояние. Застряли в Айни, и, вероятно, простудился. Что будете пить?

— Чай, — почти одновременно ответили гости. — Если можно, то зеленый.

— Окса, принеси, пожалуйста, уважаемым гостям зеленый чай и что-нибудь сладкое. Мне дай черный с медом и коньяком, а то кашель просто замучил.

— Родион Иванович, учитывая ваше самочувствие, давайте сразу говорить по делу, — предложил Абдулло Рахимович. — Я, насколько мог, объяснил Петру Константиновичу задачу. Он кратко доложит свои соображения.

— Уважаемый Родион Иванович, мы предлагаем за основу диссертации взять внедрение методик управления транспортными потоками…

— Извините, Петр Константинович, — прервал Родик, — то, что вы предлагаете, — это узко. ВАК предъявляет очень высокие требования к практической ценности и научной новизне. Методики не котируются. Надо представить конкретные результаты с экономическими эффектами. С учетом сегодняшних тенденций перестройки — например, что-то типа разработки концепции реформирования транспортных перевозок в республике или создания новых принципов…

— Я понял вас, Родион Иванович, такие материалы у нас в целом есть, но по ним в рамках промышленных перевозок подготовлена одним из моих сотрудников диссертация, прошла предварительная защита. Я не хотел бы ущемлять его интересы.

— Не беспокойтесь, Петр Константинович, его интересы соблюдем. Мы формально расширим область работы на все типы перевозок, добавим опыт по республике, а диссертацию представим, если Абдулло Рахимович не возражает, в форме доклада. Конечно, придется провести соответствующую подготовку. Можете пообещать вашему сотруднику несколько положительных отзывов из Москвы. Содействие в ВАКе и еще что-нибудь местное. Уверен, что компромиссный вариант найдется. Постарайтесь задним числом включить Абдулло Рахимовича в соавторы научно-технических отчетов, а если есть неопубликованные статьи, то направьте в редакции дополнения по авторскому коллективу. Постарайтесь прислать мне материалы как можно скорее…

— Родион Иванович, — подвел итог Абдулло Рахимович, — я полностью доверяю вам и вашему огромному опыту. Петр Константинович всецело в вашем распоряжении. Наши внутренние проблемы вас не должны беспокоить. Я все сделаю так, как вы рекомендуете. Лучше позаботьтесь о своем здоровье. Прислать врачей?

— Не стоит. Я завтра лечу в Москву. К сожалению, опять не могу воспользоваться вашим гостеприимством. Прямо рок какой-то.

— Не переживайте, я все понимаю. Вы напрасно поехали на машине. Самолет — быстро и надежно. Горы в это время очень коварны.

— Урок этот я усвоил. Хорошо, что живы остались один раз чуть в пропасть не свалились.

Родик снова закашлялся. Из глаз потекли слезы, голова закружилась.

— Ложитесь, отдыхайте, Родион Иванович. Как-то вы очень плохо кашляете. Пусть Окса вам инжир заварит и меда побольше. Я вам хороший горный мед к вечеру подошлю.

— Спасибо, провожу вас и начну лечиться. У меня есть один верный способ. Мед с водкой.

После ухода гостей Родик попросил Оксу принести треть стакана меда, наполнил до краев водкой, размешал, выпил и пошел спать. Утром надо было быть «в форме» и лететь в Москву. Однако заснуть никак не удавалось. Родик ворочался, сильно потел, кашель душил его, и от этого кружилась голова. Окса тоже не спала, два раза меняла постельное белье, а под утро ушла в столовую, надеясь там хоть чуть-чуть поспать.

Родик, вероятно, тоже заснул или впал в какое-то похожее состояние, из которого его вывел звонок будильника.

Было восемь утра. Голова гудела, веки отяжелели и не хотели открываться, все тело ныло какой-то нудной болью. Родик понимал, что от этого состояния надо избавиться, но сил в себе не находил. Руки и ноги казались тяжелыми, неподъемными бревнами. В груди что-то клокотало, дышать было тяжело и больно, очень хотелось пить. Наконец он сумел опустить ноги на пол. Получив опору, попытался встать. Голова закружилась, и он, не удержавшись на ногах, упал на спину. От удивления Родик на минуту даже забыл о слабости и сделал вторую попытку, оказавшуюся еще более плачевной.

Он лежал поперек кровати лицом вверх и впервые в жизни сознавал, что он, здоровый и сильный мужчина, не может управлять своим телом. Даже язык не слушался его. Он хотел позвать Оксу, но вместо голоса из него вырвался дикий кашель, от которого потемнело в глазах, внутри груди будто что-то оторвалось, во рту появился вкус крови.

Когда он опять начал воспринимать окружающие его предметы, будильник показывал пятнадцать минут десятого.

«Опаздываю на самолет», — подумал Родик и закашлялся так, что закружилась голова.

Вошла Окса с градусником в одной руке и полотенцем в другой.

— Тебе лучше? — спросила она. — А то я даже испугалась. Прошу тебя измерить температуру, а ты что-то невнятно бормочешь. — Она сунула градусник ему под мышку, а влажным полотенцем протерла лицо.

Ответить Родик не смог, лающий кашель вызвал дикую боль в груди.

— У тебя температура почти сорок, — сообщила Окса через несколько минут. — Ты никуда не полетишь. Пойду отошлю Сергея Викторовича сдавать билеты и вызову врача. Говорила я тебе, что на себя наговаривать нельзя. Жена твоя всем растрезвонила, что ты болеешь. Вот результат…

Родик хотел возразить, но кашель лишил его такой возможности.

Врач появилась только во второй половине дня и, как обычно, определила ОРЗ, прописала бисептол, обильное питье и микстуру от кашля. Все это и без нее Родик начал принимать еще вчера.

Два последующих дня он провел в полусознательном состоянии. От непрерывного кашля болело все тело, температура ниже тридцати восьми не опускалась.

Родик применил все известные ему способы лечения. Даже съел лошадиную дозу тетрациклина, что в его системе самолечения, рассчитанной на собственные силы организма, было крайней мерой. Улучшений не произошло. Окса, не слушая возражений, еще раз вызвала врача. Врач — русская женщина средних лет — долго мучила Родика требованиями по-разному дышать, прикладывала стетоскоп то к груди, то к спине, щупала живот, смотрела горло. В конце концов она, как бы не веря технике, приложила к Родиковой груди ухо и, постукивая в разных местах, долго слушала. В заключение доброжелательно улыбнулась и оптимистично заявила, что легкие чистые, с сердцем все в порядке и это просто тяжелая простуда, которая скоро пройдет. Необходимо больше пить, прекратить заниматься самолечением и не злоупотреблять антибиотиками.

Родик сомневался в этом диагнозе и вообще в компетентности участковых врачей. Внутренний голос убеждал его, что это никак не простуда, а что-то очень серьезное. Присущая ему мнительность обострилась до крайности и, как обычно в таких случаях, потребовала изучения любимого им справочника фельдшера. Прочитанное в совокупности с заявлением бесспорно внимательного врача о том, что пневмонии нет, наводило на мысль о среднеазиатской инфекции с возможными ужасными последствиями. «А вдруг это новая болезнь под названием СПИД? — паниковал он. — Симптомы похожие. Надо выбираться в Москву и обследоваться. Абдужаллол своими шутками, паразит, накаркал».

На третий день он с большим трудом нашел в себе силы и улетел в Москву.

ГЛАВА 15

Цель жизни заключается в том, чтобы жить ради цели.

Р. Бирн

В аэропорту Родика встречали Юра Розенблат и жена.

Лена была крайне обеспокоена. По дороге Юра со свойственной ему эмоциональностью сбивчиво рассказывал об идее участвовать в Венесуэльской выставке. Рисовал заманчивые внешнеэкономические перспективы. Провел целый ликбез о том, что в стране произошла революция, позволяющая всем вывозить товары за рубеж и получать запретную раньше валюту.

Родик чувствовал себя очень плохо и слушал невнимательно. Может быть, поэтому, а может, его нервировала патетика в голосе Юры, но он достаточно резко прервал затянувшийся монолог.

— Юра, ты сам-то хоть раз что-нибудь отправлял за границу официально? — спросил он и, не дав ответить, добавил: — Давай обсудим это все позднее. Я проконсультируюсь, ты подготовишь документы, и будем принимать решение. А сейчас, не заезжая домой, погнали к Киевскому вокзалу в мою поликлинику. Ты же видишь, в каком я состоянии.

Юра обиженно засопел и промолчал всю дорогу до первой поликлиники Минздрава, в которой Родик, как доктор наук, был прикреплен к диспансерному отделению.

За несколько часов врачи установили, что у пациента запущенная двухсторонняя пневмония. Родик в душе материл душанбинских врачей. Странно, но определенность его успокоила. Он даже стал себя лучше чувствовать, волнение прошло. От госпитализации, понимая, как много надо сделать до конца года, он отказался, но обещал быть дисциплинированным больным. Лена же заверила, что возьмет на работе отгулы и обеспечит все необходимое.

Последующие несколько дней Родик ничем не занимался, а только послушно лечился, надеясь на скорое выздоровление. Он стерпел массу уколов, банок, обертываний и других малоприятных процедур. Температура снизилась, кашель уменьшился, и вообще самочувствие стало сносным. Жена вышла на работу, предварительно оборудовав в спальне некое подобие кабинета. Дел образовалось столько, что временами Родик забывал о болезни, еде и лекарствах. Дни летели незаметно, но рентген все не показывал положительной динамики.

Очень быстро спальня из рабочего кабинета превратилась в офис, в котором постоянно находились несколько человек. Они непрерывно что-то печатали, куда-то звонили, подписывали документы, выдавали деньги. Эта бурная деятельность прерывалась только медсестрой на время процедур и уколов, дочкой, требующей, чтобы папа пообедал, и женой, которая часов в семь вечера, возвратившись с работы, заставляла всех уйти. Вечером отдыха тоже не было. Родика одолевал вал телефонных звонков.

Он бесился, но отвечал всем, поскольку звонили в основном сотрудники и руководители служб института. Первый отдел требовал сдать печать и портфель, бухгалтерия никак не могла разобраться с малоценкой, выданной Родику в разные годы. Даже инструменталка требовала, чтобы он вернул штангенциркуль и динамометрический ключ, за которые много лет назад расписался на каких-то испытаниях. Не менее сотни бывших коллег интересовались различными вопросами своего будущего — все они так или иначе получали у Родика зарплату. Он терпеливо общался с каждым… Кроме того, Родик ждал звонка из КГБ — но там то ли забыли о нем, то ли что-то готовили. Сам он звонить туда не хотел, хотя думал об этом беспрерывно, особенно ближе к ночи, когда суета прекращалась.

Как-то позвонил заместитель директора по науке и попросил Родика принять его и еще нескольких человек в любое удобное для него время. Родик предложил сделать это вечером после работы, сославшись на отсутствие в другое время жены.

Делегация из института оказалась очень представительной. Кроме заместителя директора, приехал председатель профкома, ученый секретарь и начальники двух отделов. Где-то достали молдавский коньяк «Белый аист», мандарины и ананас. Даже жене подарили цветы.

Родик заранее переместился из спальни в столовую, а жена приготовила много вкусной еды и даже испекла безе, чего не делала со времени их знакомства.

Разговор оказался длинным, но для Родика приятным. Его уговаривали остаться. Рисовали перспективы, предложили должность начальника отдела, а после выборов директора, при условии, что Жмакин им не станет, — должность заместителя директора.

В какой-то момент Родик заколебался, но, еще раз прокрутив в голове события последних месяцев, он заставил себя не менять решения. Всех поблагодарил, заверил, что работы, которые он вел, не будут брошены и он в любой момент будет открыт для консультаций. Более того, он предложил в связи с тем, что будет болеть еще, вероятно, долго, а увольнять больного по КЗОТ запрещено, оформить «бегунок», трудовую книжку и другие необходимые документы задним числом и оплатить недостающую малоценку без учета ее амортизации. Наконец все поняли, что переубедить Родика не удастся, и перешли к обычному застолью. Заместитель директора после нескольких рюмок расчувствовался и поднял тост за дальнейшие успехи Родика, а потом и вовсе заявил, что Родик мудрее всех и вовремя уходит из этой клоаки, где скоро не будет ни денег, ни науки.

Вслед за замом за него стали поднимать тосты другие, выражая надежду, что Родик не забудет их и родной институт. Потом начали требовать, чтобы он выпил вместе с ними за свое здоровье, и делали это так настырно, что Родик, хотя и лечился антибиотиками, для их успокоения пригубил рюмку. В конце концов пришедшие с удовольствием допили принесенный коньяк и еще две бутылки водки, имевшиеся у хозяина, пожелали скорейшего выздоровления и уже за полночь разъехались по домам.

После этого разговора все, связанное с увольнением, стало продвигаться быстро, звонки прекратились, и единственное, что еще сделал Родик, — передал печать первого отдела и подписал какую-то доверенность на своего бывшего заместителя.

Так завершился пятнадцатилетний карьерный бег Родика, на который он потратил лучшие годы, не получив взамен того, к чему стремился, хотя и был в этом забеге фаворитом… Он еще не догадывался, что это важнейшее событие в его жизни, называемое в авиации проходом «точки невозврата». Он еще не знал: этот момент разделил все, что его окружало, включая друзей и близких, на «до» и «после». Он еще не понимал: «до», прочно вошедшее в его сознание как образ жизни, уже стало враждебным, а «после» содержит слишком много неизвестного, да и сам он еще не принял это «после» как новую цель своей жизни.

Однако все имеет конец. Прошла неделя с момента приезда Родика в Москву, и хлопоты почти завершились. Телефон звонил редко, посетителей, кроме друзей и родственников, не было. Теперь, приходя из школы, дочка разогревала для него обед и с удовольствием рассказывала детские новости, а Родик спокойно слушал и вникал в ее проблемы. Они возобновили уроки рисования. Родик приспособил кусок оргалита, а Наташа пользовалась кистями и красками, что раньше бы бесило Родика, а сейчас он даже радовался. Наперегонки рисовали то красками, то углем все подряд — от пустых бутылок до воображаемых космических пейзажей. С приходом Лены все прекращалось. Наташа грустно уходила готовить уроки, а Родика начинали мучить медицинскими процедурами. Вечером всей семьей смотрели телевизор. Так продолжалось несколько дней.

Эта идиллия для Родика была непривычна. Не умел он бездействовать, даже тяжело болея, а занятия с дочкой не заполняли образовавшийся вакуум. Родик вспомнил о предложении Юры Розенблата, который, судя по всему, до сих пор обижался — не звонил и не появлялся. Родик еще раз внимательно прочитал и попробовал обобщить Постановления по внешнеэкономической деятельности. Посоветоваться было не с кем, и в голове у него царила неразбериха, связанная с противоречивостью изученного… Юра оказался прав, что понятно только одно: недавно вся страна испытала шок от разрешения самостоятельно вывозить товары за рубеж и получать валюту, хотя и не всю. Иметь легальную валюту даже в малых количествах хотелось всем. Все остальное, связанное с возможностью проникновения во внешнеэкономическую деятельность, ему, проработавшему всю жизнь в закрытом институте, понять не удалось. Поразмыслив, Родик позвонил Юре и сообщил, что чувствует себя существенно лучше и с понедельника готов приступить к реализации его предложения.

— Родион Иванович, я в курсе, что вы тяжело болеете, — официальным голосом да еще и на «вы» начал Юра, — но для меня выход на международный рынок — единственная надежда. Я, помимо вас, договорился с художественным салоном на Новом Арбате об экспонировании на выставке под их эгидой и уже готовлю список изделий и гарантийные письма об оплате площадей.

— Ладно, кончай обижаться, — парировал Родик. — Во-первых, у тебя не хватит денег, во-вторых, изделия мы делали на паях, в-третьих, мне самому интересно. С понедельника обещаю отбросить все дела и даже выслушать твою лекцию о возможностях внешнеэкономической деятельности. В отличие от меня ты в этом уже несколько месяцев варишься. В десять в понедельник жду тебя. До новогодних праздников во всем надо разобраться…

Родик знал, что Юра очень вспыльчив, но отходчив, мягок и интеллигентен. Кроме того, он был очень разумным и реалистично мыслящим человеком и вообще, если подумать, давно стал его другом. Поэтому Родик с легким сердцем повесил трубку, будучи уверен, что утром в понедельник Юра придет. При этом он беззлобно подумал: «Мог бы, паразит, и сам позвонить. Я все-таки болею. Ребенок да и только. Живет в своей ювелирной скорлупе среди себе подобных. А я…»

На субботу и воскресенье Родик запланировал переборку коллекции камней. С одной стороны, надо было убрать пыль, а с другой — хотелось в очередной раз попытаться приобщить дочку к своему хобби. Родик обложился определителями и красочными книгами о камнях. Дочка приносила ему в спальню образцы, сама по определителю идентифицировала их, наклеивала номерки и составляла опись. По каждому камню Родик находил в книгах соответствующие описания, и они вдвоем обсуждали эстетические достоинства и возможности имитации. Заодно Родик рассказывал Наташе о технологии изготовления ювелирных украшений и камнерезных изделий. Его радовало, как она живо реагировала на красоту камней, явно проявляя художественный вкус. Время пролетело незаметно.

В воскресенье вечером позвонил сотрудник районного отдела КГБ. По представлению Родик не понял, был ли это тот, который с ним беседовал, или кто-то другой.

— Родион Иванович, извините, что беспокою в выходной, но уже почти месяц не могу с вами связаться. Вызывать вас повесткой нам не хочется.

— Извините, пожалуйста, я тяжело заболел, и, наверное, жена не хотела меня беспокоить. Она не в курсе происшедшего. Надо было сказать ей, что вопрос очень срочный, — слукавил Родик.

— Не волнуйтесь, Родион Иванович, ничего срочного нет, но мы хотели бы, чтобы вы нас посетили на улице Дзержинского, дом два.

— Что-то новое по моему заявлению?

— Мы хотели бы с вами поговорить. Когда вы можете подъехать?

— Температура у меня еще скачет. Врачи говорят, что на улицу выходить нельзя — все-таки двухстороннее воспаление легких.

— Я не знал, что вы так серьезно больны. Выздоравливайте. Как только вам станет лучше и вы сможете нас посетить, позвоните. Запишите номер… Ждем звонка.

Родик повесил трубку и задумался. От разговора осталось двойственное впечатление. Волновал перенос разговора в Управление. Более того, Родик не мог сделать окончательного вывода, что случалось с ним редко. На душе было неспокойно.

«Во всех случаях разумно потянуть время, — решил он, но прервать мыслительный процесс не мог: — Вдруг "либо осел умрет, либо падишах", хотя наивно предполагать, что все рассосется само по себе. Надо перестать изводить себя сомнениями. Интересно, что делается в Душанбе, как там Окса? Я, похоже, становлюсь старым и сентиментальным…»

Родик набрал домашний номер телефона Оксы. Трубку поднял сын и ошарашил сообщением, что мама улетела в Москву. «Вот дает, — подумал он. — Не предупредив, без команды. Распустил я ее».

Родика соединили с Сергеем Викторовичем, но ничего нового узнать не удалось.

Решил поговорить с Абдужаллолом.

— Привет, Абдужаллол, как дела, как Оля, как дети?

— А, Родик, салом[31]. Все хорошо. Как здоровье? Хотел сам тебе позвонить, но в пятницу разговаривал с Оксой, она посоветовала тебя не беспокоить. Не думай, мы с Олей переживаем, но не знаем, чем помочь. У тебя в Москве врачебных возможностей больше.

— Слушай, Окса, говорят, в Москву улетела?

— Да, она сказала, что ты там целый день один. Жена работает, дочка учится, и за тобой никто не ухаживает. В Душанбе ей делать нечего. Наверное, уже где-то недалеко от тебя.

— Ты что, не мог ее отговорить? Предчувствую скандал.

— Да ладно, жена у тебя умная. Сама что-нибудь придумает, — пошутил Абдужаллол.

— Мне не до шуток, она совсем обалдела, пошлю ее к чертям собачьим!.. Ладно, слушай, а чего-нибудь нового по краже нет?

— Сафарова мы нашли. Допросили. Пока отпустили под подписку о невыезде. Прямых улик у нас нет. Думаю, что это не он. По твоим сотрудникам оперативные действия результата не дали. Ведут себя естественно. Еще двух так называемых «грузчиков» установили, но пока вызывать не стали. Там все не просто. Приглядываемся. То, что эти трое и еще кто-то пришли грузить сейф, — само по себе странно. Вообще, то, что они собрались вместе, вероятно, важное обстоятельство. Твоя проблема переплелась со многими очень сложными событиями. По телефону большего сказать не могу.

— Понятно, что ничего не понятно, — задумчиво заключил Родик. — Противно, что приходится подозревать всех. Ты уж постарайся что-то выяснить. А то меня в последнее время даже при разговоре с Оксой одолевает мысль, не она ли деньги взяла.

— Родик, насчет Оксы успокойся. Хотя гарантию дают только в морге. Во-первых, у нее денег теперь много — ей Боря выплатил сто пятьдесят тысяч. Она не знает, куда их деть, и даже у меня спрашивала, что с ними делать. Я посоветовал, как и тебе, вложить во что-нибудь в Москве или купить валюту, хотя это незаконно. Во-вторых, она не так воспитана. Друг мой, она не способна…

— Да, знаю. Она и меня пытала, но я сказал, что это ее деньги и я в них вмешиваться не буду. Однако нет понятия «много денег» — их всегда мало. Чужая душа — потемки. Думаю, что твой аргумент слабый.

— Правильно мыслишь, но не душой. Кстати, не исключено, что она потащила всю сумму в Москву. Смотри, чтобы ничего не произошло. Я уверяю тебя, что это не Окса. Успокойся.

— Ладно, буду иметь в виду. Что ее из Душанбе куда-то понесло, дуру?

— Любовь, любовь, — с издевкой пропел Абдужаллол.

Ну ладно, выздоравливай. Созвонимся. Не волнуйся. Найдется.

ГЛАВА 16

Если ты способен выдумать что-то, ты можешь и сделать это.

У. Дисней

Как и ожидал Родик, утром, еще до девяти, появился Юра Розенблат, активный и по обыкновению возбужденный. Без предисловий, забыв даже поинтересоваться самочувствием Родика, он стал выливать на него, вероятно, переполнявшую его информацию. Родик, вылавливая из хаоса его слов основные мысли и сопоставляя со своими знаниями, понял для себя следующее.

Теоретически заниматься экспортом и импортом могли все. Это открывало возможность предприятиям колоссально обогащаться, а руководителям и чиновникам — почти без риска воровать и оставлять часть валютной выручки за рубежом.

Схема была очень простая и основывалась на огромной разнице между ценами внутри страны и за рубежом. К сожалению, касалось это в основном сырья и тех немногих отечественных товаров, которые имели в Европе и Америке потребительскую ценность.

Так, за советские копейки ловкие граждане умудрялись скупать самые экзотические товары — от лягушек в Краснодарском крае до гумуса на Орловщине — и продавать их за границей иногда в тысячу раз дороже. Ювелирка и камнесамоцветное сырье и изделия в такие особые товары входили, что давало очень большие надежды и должно было вселять в Родика уверенность в успехе любой операции по превращению пока дешевого поделочного камня в валюту. Однако это составляло только часть прибыли.

Дальше полученные от продажи валютные средства тратились на закупку дефицита, а дефицитом в стране было почти все — от телевизоров до джинсов. Часть валюты при этом оставляли за границей. Чиновники и государственные служащие — потому что боялись, а кооператоры — на «черный день». Иногда валюта вообще не участвовала в сделке, а производился натуральный обмен, который назывался бартером.

При этом уже внутри страны на купленном дефиците выручалась баснословная прибыль. Какой-нибудь видеомагнитофон, стоивший за рубежом пятьдесят-восемьдесят долларов, продавался по цене автомобиля. Правда, если заплатить все пошлины, налоги, перевести валюту в рубли, а рубли в валюту, используя мифические банковские коэффициенты, то такое соотношение цен и получалось, но никто государству ничего отдавать не хотел и не отдавал, используя множество жульнических способов. Иными словами, образовывался криминальный и полукриминальный круговорот товаров и валюты.

Однако попасть в этот круговорот рублей, долларов, фунтов, марок было чрезвычайно сложно — государство, думая, что защищает себя от воровства, а на самом деле подчиняясь воле этих же воров, ввело лицензирование, декларирование и квотирование. Три этих, казалось бы, безобидных термина открывали все возможности одним и полностью закрывали их другим. Открыто все было организациям, делившимся валютой с чиновниками, и, как было заведено с Октябрьской революции, с иностранцами в рамках совместных предприятий, в которые якобы поступали инвестиции. На самом же деле совместные предприятия управлялись либо известными государственными структурами, с методами работы которых Родик не хотел знакомиться, либо серьезными зарубежными инвесторами, связей с которыми Родик не имел и даже не предполагал, как эти связи наладить. Всем остальным под предлогом несоответствия тому или иному постановлению отказывали. Постановления же выходили так часто, что даже профессионалы не могли запомнить их номера и названия, не говоря уже о смысле. Таким образом, попасть в сложившуюся внешнеэкономическую деятельность со своим кооперативом Родик мог только чудом.

Однако Юра предлагал лазейку, которой грешно было не воспользоваться. Привлекало то, что появился способ обойти разные запреты и при этом почти ничего не нарушить. Суть предложения заключалась в вывозе товаров на выставку, что не требовало лицензирования и квотирования, а также не подпадало под новые постановления о внешнеэкономической деятельности и поэтому не входило в поле зрения тех, кого Родик опасался. Далее товары на выставке продавались беспошлинно, что было предусмотрено Положением о выставке. Полученная наличная валюта по выставочным фактурам вывозилась и ввозилась в страну по декларациям физического лица и тем самым легализовалась без налогов и вычетов.

Проблема была в том, что режим вывоза на выставку изделий предполагал ввоз их обратно в страну. Тут имелся целый ряд способов — от относительно честных до откровенно криминальных, но с выбором можно было не торопиться. Самым простым вариантом было «оставить» все для новой выставки, а там время подскажет, как действовать…

Ясно, что выполнить предстояло большой объем работ, но и цель того стоила, отказываться казалось неразумным.

Поэтому Родик, почти не раздумывая, приступил к обсуждению деталей и составлению плана действий. К обеду основные этапы работы прояснились. Контактировать с организационным комитетом выставки через кооператив было невозможно по причине отсутствия легальной валюты для оплаты площадей, оборудования, бронирования отеля, визовой поддержки и прочего. Требовался посредник. Юра уже успел предварительно оговорить все эти вопросы со всесоюзным объединением, расположенным в выставочном комплексе на Красной Пресне и являющимся государственной организацией, обладающей валютной выручкой, валютными счетами и другими необходимыми атрибутами. Оплаты этой организации предполагалось делать в рублях по курсу ноябрьского аукциона Внешэкономбанка плюс двадцать процентов. Это было, как выразился Юра, вполне гуманно. Родик согласился, хотя не мог оценить такое действие.

Другая проблема состояла в том, что кооператив находится в Душанбе, и соответственно таможенные процедуры надо проводить там. Везти изделия в Душанбе, затамаживать и возвращать в Москву — накладно. Родик решил, что проще открыть филиал кооператива в Москве. Благо, для этого по существующим порядкам достаточно принять правлением кооператива устав этого филиала и на этом основании открыть расчетный счет в банке. При этом душанбинский кооператив засвечивался в Москве, но вероятность каких-либо коррелляций с проводимыми для госпредприятий работами была ничтожной и в целом уже ничему не могла помешать.

Следующей задачей являлась подготовка огромного пакета документов, только перечень которых занял лист, исписанный мелким Юриным почерком. Кроме того, предстояло определить ассортимент изделий. Родик предложил играть более масштабно и дополнительно закупить у частников как ювелирку, так и различные изделия народных промыслов: хохлому, жостово, палех, гжель и, конечно, матрешки. Юра, будучи преданным своему делу, возражал, но Родик со свойственным ему упрямством заявил: «Все возможные убытки — за мой счет, а представлять на выставке эти вещи буду сам».

Ясно, что для реализации столь масштабного проекта требовалось создать дееспособную группу исполнителей. Подобная задача появилась впервые. Раньше почти все работы выполнялись без отрыва людей от основной деятельности, созданными под конкретный заказ временными трудовыми коллективами. Иногда нанимали сотрудников по совместительству. Постоянных же работников было всего три — бухгалтер, кассир и водитель. Теперь следовало набрать людей, способных решать организационные задачи, на постоянной основе и дать им соответствующие гарантии на длительный срок, преодолев неверие народа в светлое будущее кооперативного движения. Сложность состояла еще и в том, что безработицы фактически не существовало. Трудиться при социализме были обязаны все. Кто этого не делал — считался тунеядцем и подлежал наказанию. Поэтому найти достойных, не пенсионного возраста да еще и образованных людей, объяснить им перспективы и убедить уйти с насиженного места, да еще и в кооператив, было очень сложно. Единственный выход — использовать отставных военных, которые по возрасту и образованию вполне подходили Родику, но, будучи пенсионерами, не так сильно боялись попасть впросак.

— Юра, — сказал он, — я постараюсь решить кадровую проблему сам. Стану предлагать очень высокую зарплату — две тысячи рублей в месяц плюс пять процентов от прибыли по итогам полугодия. Давай считать, сколько на всю выставочную операцию потребуется денег. Я понимаю, это зависит от объема товаров, которые мы возьмем с собой, а объем зависит от непредсказуемой интенсивности продаж. Но все же, как ты считаешь, на какую сумму мы должны сделать закупку?

— Трудно сказать, — ответил Юра. — Принимать за основу московский опыт розничных продаж нельзя. Надо брать несколько коллекций целиком, стоимость одной коллекции — тысяч десять — пятнадцать рублей. Однако неизвестно, что там в моде. Можно пролететь. Поэтому есть смысл иметь коллекции с современным и классическим дизайном. Итого тысяч пятьдесят — шестьдесят без твоих любимых народных промыслов. А я еще подумал бы о галантерее и бижутерии.

— Иными словами, с командировочными и выставочными затратами нам нужно тысяч сто пятьдесят-двести, — подытожил Родик.

— Да, если не везти с собой дорогой эксклюзивной художественной ювелирки, — подтвердил Юра.

— С этим эксклюзивом всегда опасно связываться. Давай попробуем взять без оплаты на консигнацию, — предложил Родик.

— Сомневаюсь, что кто-то даст. Вот если под договор о возврате стоимости плюс пятьдесят процентов от будущей прибыли — то шансы есть.

— Хорошо, действуй, — завершая разговор, одобрил Родик. — Хотя что такое прибыль — никто не знает, но обещай. Давай каждый день в десять проводить у меня оперативку. Пока я в помощь тебе дам одну женщину из Таджикистана. Заочно ты с ней знаком. Это мой бухгалтер Окса. Она, вероятно, уже где-то в Москве. Сильно она тебе не поможет, но печатать бумаги, проводить платежи, открывать счета в банках умеет. Ну, а до нового года я, надеюсь, подберу нескольких сотрудников.

Родик после ухода Юры посмотрел на часы и с удивлением обнаружил, что уже три часа дня. Странно, почему Окса до сих пор не объявилась? Он слегка заволновался и решил позвонить своему другу— директору «Мострансагентства», в одной из гостиниц которого для Родика всегда была бронь и где Окса останавливалась в свой прошлый приезд. Оказалось, что в гостиницах Окса не появлялась. Волнение Родика, подкрепленное предостережением Абдужаллола, усилилось. Однако паниковать было еще рано, и он решил подождать. Пришла из школы дочка. Они вместе пообедали, и Родик — больше, чтобы отвлечься, — начал рассказывать ей про свое путешествие по горам Таджикистана.

— Давай в летние каникулы поедем в Таджикистан отдыхать? — предложил он.

— Ты опять в какую-нибудь командировку уедешь, — возразила Наташа, — и все сорвется, как в это лето.

— Этот год оказался очень тяжелым, малыш, — объяснил Родик. — А в прошлом ведь мы выбрались под Выборг. Тебе же понравилось? Только туда мы ехали на машине, а в Таджикистан полетим на самолете. Ты еще никогда не летала на самолете…

— Летала! Ты что, забыл? На юг!

— Ты тогда была совсем крошечная и, наверное, не помнишь. А здесь, если повезет и мой друг дядя Саша будет управлять самолетом, ты сможешь все увидеть из кабины пилотов. Ты даже не представляешь, как это красиво, особенно восход солнца. Я сейчас тебе покажу, как выглядят памирские горы. Принеси, пожалуйста, вон с той полки большой альбом…

На следующий день в десять утра появился дисциплинированный Юра с кипой бумаг. Каким образом он за полдня изготовил столько документов, оставалось загадкой. Родик, не читая, подписал и поставил печати во всех местах, которые указал Юра, справедливо предполагая, что вскоре все это придется переделывать.

— У нас возникла проблема, — сообщил Юра. — Все изделия мы паяем серебром, а оно запрещено к свободному вывозу. Если на таможне проверят, то могут быть неприятности, и даже с уголовным уклоном.

— А есть другие припои? — спросил Родик.

— Вероятно, есть. Но все паяют серебросодержащими. Частники, у которых мы собираемся делать закупки, ни за какие деньги иные применять не станут. Они за качество отвечают.

— Ладно. Пока не будем на этом зацикливаться, — решил Родик. — Кстати, ты думал о том, во что и как паковать изделия? Ведь придется проходить три-четыре таможни. Могут быть досмотры. Надо соорудить что-то универсальное и легко открываемое с возможностью опечатывания или пломбирования.

— Нет, с другим забегался. Я посмотрю, что используют другие. Извини, я побежал, — открывая дверь, ответил Юра.

Известий от Оксы все не было. Родик позвонил Абдужаллолу. Попросил связаться с аэропортом и узнать, вылетала ли она из Душанбе. Минут через десять-пятнадцать перезвонил Абдужаллол и сообщил, что среди вылетавших из Душанбе в воскресенье и понедельник Окса не числится. Родик позвонил Сергею Викторовичу и, выяснив, что на работе Окса не появлялась, послал его к ней домой. Ничего нового это не дало. Леня подтвердил, что мама уехала в Москву.

Родик опять связался с Абдужаллолом — тот уже разузнал в билетных кассах, что билеты на самолет она не покупала.

— Объявлять ее в розыск рано. Давай подождем до завтра. Если не найдется, начнем всерьез искать. Я думаю, что она поехала куда-то в другое место и потому тебя не предупредила о приезде. Я на твоем месте не волновался бы, а ревновал, — по-своему успокоил Абдужаллол.

— Я далек от этих мыслей, — не восприняв шутку, отозвался Родик. — Ты не думаешь, что это как-то связано с пропажей денег?

— Исключить нельзя ничего, но твое предположение очень сомнительно. Не паникуй.

Не успела линия разъединиться, как раздался междугородний звонок.

«Ну, наконец-то», — подумал Родик. Однако звонила Света.

— Вы не знаете, где Окса? — не дав ей даже поздороваться, спросил Родик.

— Родион Иванович, не волнуйтесь. Вам нельзя. Она появится. Окса мне говорила, что собирается навестить родственников — может, она у них.

— А связь с родственниками какая-то есть?

— Нет, они же живут в кишлаке. Туда маленький самолет летает. Можно, конечно, через почту заказать телефонный разговор, но это долго.

— Закажите…

— Хорошо. Родион Иванович, я вас беспокою по очень важному делу. Соседи по этажу принесли ключи. Я сравнила их с ключами от сейфа — совпали, и сейф они открывают. Соседи говорят, что нашли их в подъезде уже давно. Не знали чьи. Всем показывали, кроме нас. Нас не могли застать. Днем они на работе, а вечером нас нет.

— Интересно. Срочно свяжитесь с Абдужаллолом Саидовичем и все ему расскажите, но и разговор с этим кишлаком тоже не забудьте заказать. Если Окса появится, пусть срочно со мной свяжется. Звоните мне в любое время, не стесняйтесь.

— Не беспокойтесь, вам не надо нервничать, я все сделаю. Выздоравливайте. До свиданья.

— До свиданья. Будьте с Сергеем Викторовичем на связи.

У Родика снова поднялась температура — то ли от того, что накануне перестали делать уколы, то ли действительно на нервной почве.

Утром Лена перед уходом на работу вызвала врача. Потом долго втолковывала сонному Родику, что, когда придет врач, необходимо связать ее с ним по телефону, объясняла, чем питаться, какие лекарства принимать, и еще что-то нудно говорила… Родик рассеяно подтвердил, что все усвоил, и тут проснулся окончательно: мысль, что Окса пропала, снова взволновала его, однако плохого предчувствия не было. Появился Юра и отвлек Родика демонстрацией нескольких коллекций украшений с хризопразами и уваровитом. Особенно понравился Родику комплект со щетками уваровита. Родик долго рассматривал его, а потом, спросив о цене, отдал Юре деньги и оставил украшения себе.

«Если Окса появится и у нее ничего не случилось — не знаю, что с ней сделаю. Однако подарка на Новый год лучше не найти, да и искать из постели мне трудно», — подумал он, а вслух сказал:

— Юра, есть вопрос по поводу получения виз. Имей в виду, что у меня таджикский зарубежный паспорт. Наверное, придется получать разрешение на загранкомандировку.

— Родик, я все выясню. Как раз хотел тебе сообщить, что у нас с выставочным объединением появились проблемы. Возможно, придется связываться с другой организацией и соответственно оформлять приглашения заново. Разрешения все равно еще не делали. Кроме того, нужна какая-то бумага для Кубы. Получается большая нестыковка рейсов. Если полетим как делегация, то в паспорта вообще ничего ставить не будут. В общем, пока полная неразбериха, — пояснил Юра.

В это время зазвонил телефон. Родик поднял трубку и услышал голос Оксы. Тяжесть с души спала, и он даже не стал ругаться. Оказалось, что Окса хотела достать для него собачий жир, специально приготовляемый корейцами для лечения легких, и для этого поехала к своей матери в Узбекистан — сначала на поезде, а потом из Ташкента на самолете. Родика не известила, зная о его отношении к поеданию собак. Сейчас она была в Домодедово.

— Ты полная дура, — беззлобно сказал Родик. — Никто не станет есть твое собачье сало. Мы тут все чуть с ума не сошли. Уже думали самое плохое. Садись на такси и поезжай в Мневники в гостиницу. Я сейчас позвоню и предупрежу. Да, Абдужаллол сказал, ты тащишь с собой все, что получила от Бори?

— Нет, не волнуйся.

— Ну хоть здесь что-то сообразила. Как устроишься, сразу мне позвони… Ну вот, у тебя с завтрашнего дня будет обещанная помощница, — вешая трубку, сообщил Родик Юре. — Поставите у нее в номере печатную машинку. Там двухкомнатный люкс с телефоном. Можешь использовать как офис, чтобы не бегать по Москве. Завтра в девять забери Оксу из гостиницы «Мострансагентства» в Мневниках. Я ей дам команду ждать тебя около администратора. Узнаешь ее без труда — думаю, что двух кореянок там не найдешь. К десяти, как обычно, приедете ко мне. Я скоординирую вашу деятельность. Все, спасибо, до завтра, а то у меня еще много дел.

После ухода Юры Родик позвонил Абдужаллолу.

— Бабы — дуры, — резюмировал тот. — Сам сообщу Сергею Викторовичу, а то старик волнуется. Он, кажется, хорошо относится к Оксе. Да, Света мне передала ключи. Просил же вас все тщательно обыскать. Ее отругал и тебя ругаю. Надо было мне самому этим заниматься. Виноват. Хотя появление ключей ничего нового, на первый взгляд, не дает. Их могли либо потерять, когда несли сейф, либо подбросить. Правда, все больше собирается косвенных улик против твоих, либо кто-то специально нас направляет. Единственное, что не вписывается в эту версию, — предмет, лежавший на нижней полке. Мне постоянно кажется, что мы что-то очень важное упускаем. А оно здесь, на поверхности. На всякий случай я отдал ключи Диме на экспертизу. Так что они пока побудут у меня. Есть, звони…

Врач долго слушала Родика. Потом неодобрительно покачала головой:

— Что-то вы мне не нравитесь, Родион Иванович. Я не вижу существенных улучшений.

— Я все выполняю, доктор. Пропишите что-нибудь еще. Мне нужно побыстрее выздороветь. В марте я должен лететь в Венесуэлу.

— Это невозможно. Даже если пневмония пройдет, такая перемена климата вам противопоказана. Хотите заработать хронику?

— Все равно поеду. Так что давайте интенсивно меня лечить. Кстати, моя жена что-то хотела у вас спросить. Я сейчас вас соединю по телефону.

Дав жене массу инструкций, врач еще раз настоятельно рекомендовала госпитализацию и заявила, что в противном случае она ответственности не несет, и если Родик отказывается, то необходимо дать подписку. Родик, не глядя, расписался на каком-то листочке и попытался встать с постели, чтобы ее проводить.

— Лежите, лежите… Я сама открою дверь и потом захлопну… Вам нельзя ходить. Да и по телефону говорите меньше. До свидания.

Но не успела она дойти до двери, как телефон опять зазвонил. Родик поднял трубку. Врач, захлопывая за собой дверь, осуждающе покачала головой.

Звонила Окса. Из ее несвязного рассказа Родик понял, что устроилась она хорошо, как в прошлый раз, в том же номере, и изъявляет желание приехать.

— Ты устала с дороги — отдыхай. Да и я что-то плохо себя чувствую. За мной сейчас дочка ухаживает. Давай завтра, — предложил Родик. — Я попросил Юру Розенблата — ты с ним не знакома, — чтобы в девять он за тобой заехал. Жди его около администратора. Он тебя сам узнает. Целую.

— Целую, — прошептала Окса. — Я все поняла…

Родик и Юра заново прокачивали весь график работ, стараясь не пропустить ни одной мелочи. Связывались по телефону с производствами в Москве и Челябинске. Потом из Челябинска звонили попеременно Володя и Коля. Окса, казалось, внимательно слушала.

Наконец все встало на свои места. Окса приготовила чай, нарезала привезенную ароматную дыню. Юра рассказывал анекдоты — в основном про перестройку и Горбачева. Самый свежий был о встрече Горбачева и Буша на Мальте. Родику очень понравился конец: «Правда, хорошо иметь умное правительство? — Нам-то откуда знать?»

Потом Юра долго возмущался позицией правительства по проблемам Нагорного Карабаха, предрекал всплеск национализма во всех союзных республиках и близящийся хаос.

Родик устал от этой болтовни, ему хотелось, чтобы Юра испарился, и они с Оксой остались одни, но тот все больше распалялся. Вот-вот из школы должна была прийти дочка… Наконец, Родик не выдержал и сделал попытку интеллигентно выпроводить Юру. В удобный момент он спросил:

— Что такое пол-литра на троих по-африкански?

Юра сразу не сообразил и уставился на Родика непонимающим взглядом.

Тот пояснил:

— Двое пьют, а третьим закусывают.

— Хо-хо-хо! — загоготал Юра. — Все понял, ребята, убегаю.

Они остались одни. Родик нежно обнял Оксу и стал расстегивать блузку, но в это время, как назло, дикий кашель сотряс его тело. Окса отстранилась и с деланной строгостью объявила, что сначала она его вылечит. Лечиться, по ее мнению, надо проверенным корейским способом — при помощи собачьего жира, меда и гранатового сока. Родик и раньше слышал, что собачий жир вылечивает даже туберкулез. Однако не мог представить себе, что будет есть собаку… Хотя несколько лет назад в Ташкенте пытался сделать это, но не смог.

— Тебя пичкают антибиотиками уже больше двух недель, а толку нет, — напирала Окса. — Если бы с первых дней пил собачий жир, все бы уже прошло. Не думай — это не просто жир, а специально приготовленное лекарство. Я достала с огромным трудом. Забудь, из чего это изготовлено. Надо принимать всего одну ложку в день. Дополнительно каждый вечер нужно делать обертывание в простыню с медом. Заодно диагностика — как только утром проснешься в меду, значит, выздоровел. Можешь даже на рентген не ходить. Ну, а гранатовый сок буду настаивать тебе на меде и травах, иначе от жира печень заболит. Это очень приятный напиток. Мед я привезла не простой, а горный. Такого в Москве не найти. Его тебе Абдулло Рахимович передал…

В другое время Родик даже не стал бы слушать Оксу с ее нетрадиционными методами, но сейчас, вспомнив разговор с врачом, решил попробовать. Позволить себе отказаться от поездки в Венесуэлу из-за болезни он не мог. Предложи ему, как Фаусту, продать душу за излечение, и на это, вероятно, согласился бы. А тут всего лишь требовалось преодолеть омерзение и подойти к вопросу съедения собаки прагматично, как у Марка Твена в рассказе «Людоедство в поезде».

— Ладно, Окса, — заключил он, — уговорила. Даже по две ложки жира готов пить. Только секс мы исключать не станем. Дай поцелую тебя.

— Лежи спокойно, — улыбнувшись и нежно гладя Родика, прошептала она…

ГЛАВА 17

Путь в тысячу ли начинается с одного шага.

Лао-цзы

Ани складывались в недели, недели по системе «без четверга не будет пятницы» — в месяцы. В целом все шло своим чередом.

Как и ожидал Родик, вышло новое постановление по валютному регулированию, потребовавшее переделать почти все документы. В Таджикистане пришлось получать бумаги из Совета министров. Закупка и упаковка изделий продвигалась полным ходом, занимая почти все время двоих принятых на работу сотрудников — бывших офицеров, знакомых Родику еще по институту. Юра метался между производством, выставочным объединением, которое все же оказалось единственной государственной организацией, способной организовать поездку, и таможней. Окса неустанно печатала документы, переводила деньги из таджикского Агропромбанка в московский Промстройбанк и оттуда — на расчетный счет объединения, носилась по Москве со счетами и платежками.

Из Челябинска-70 приехал Коля. Он привез различные камнерезные изделия, в основном шкатулки из яшмы, чароита, радонита и змеевика. Оказалось, что из Москвы он собрался слетать на выходные в Душанбе, к Зульфие. Коля попросил у Родика ключи от квартиры, но тот отказал, сославшись на то, что там работают как в офисе его сотрудники. На самом же деле ему просто не хотелось пускать Николая в свой дом. Для смягчения ситуации он позвонил Сергею Викторовичу и попросил заказать номер в гостинице и встретить Колю в аэропорту.

— Слушай, сделай мне одолжение, — прощаясь, попросил Родик. — Будешь у себя в городе, купи для жены шубу. Здесь в Москве что-то приличное достать невозможно, а у вас орсовское снабжение еще работает. В случае чего подойди в горисполком, передай от меня привет — знаешь кому, и она даст талон. В конверте три тысячи и все размеры. Только постарайся, чтобы шуба до Нового года ко мне попала.

— Ладно, постараюсь, — пообещал Коля. — Купить-то куплю, а вот как переслать в Москву… Хотя, Вовка на Новый год к матери собирался. Буду звонить…

Родик интенсивно лечился по системе Оксы и координировал всю работу, почти не выпуская из рук телефонную трубку. Столовая в его квартире стала напоминать запасник музея прикладного искусства. Примитивные оловянные солдатики и стеклянные бусы, взятые как дополнение экспозиции, лежали вперемешку с высокохудожественными образцами палехских и федоскинских мастеров. Разнообразие посуды поражало даже Родика. Деревянные, с неповторимым багряно-золотистым рисунком хохломские ложки, чаши, миски, ендовы, чарки соседствовали с благородной бело-синей гжелью и тонким фарфором Ломоносовского, Дулевского и Вербилковского заводов. Целый угол был завален жостовскими подносами, яркий и богатый декор которых сливался с палитрой лежащих рядом павлово-посадских шалей. Отдельное место занимали игрушки: от привычных матрешек и дымковских глиняных скульптурок до самоварчиков и крошечных балалаек. И, конечно, масса камнерезных и ювелирных изделий.

Вечерами они с дочкой перекладывали все это богатство, стараясь освободить побольше места. Рассматривали орнаменты, пытаясь воссоздавать на бумаге замысловатые рисунки. Родик рассказывал Наташе историю русских народных промыслов. Сам учился и обучал дочку тонкостям оценки качества изделий, особенностям технологических процессов. Занятие это было настолько увлекательным, что Наташа даже захотела профессионально заняться хохломской росписью, чему Родик особенно радовался.

В основной своей массе привезенные вещи были изготовлены не на знаменитых предприятиях, а частниками. В связи с этим предметы стоили буквально копейки. Однако это никак не отражалось на их качестве — выполнялись они строго в соответствии с принятыми технологиями, а некоторые из них могли украсить экспозицию любого музея, поскольку обладали бесспорной художественной ценностью. Ведь их авторами были зачастую талантливые художники, имеющие всесоюзную известность. Происхождение изделий никого не интересовало, а экономия была огромная. Кроме того, снижался риск возникновения проблем на таможне — вывозить предметы планировалось под своим товарным знаком, выдавая их за продукт собственного производства. Такой же фокус с заводскими изделиями не просто обошелся бы дорого, а мог бы обернуться уголовной статьей за изготовление подделок. Однако придумать и зарегистрировать товарный знак оказалось сложно. Несколько десятков попыток, предпринятых лично Родиком, потерпели крах — предлагаемые им знаки уже существовали. Наконец, ему удалось зарегистрировать в Государственном комитете СССР по делам изобретений и открытий товарное слово «Алинф» для обозначения товаров в требуемых девятнадцатом и двадцать первом классах. Теперь изделия, готовящиеся к выставке, маркировались этим словом.

Самочувствие Родика с каждым днем улучшалось. Для ускорения выздоровления дважды в день он пил растопленный собачий жир, а вечером его заворачивали в простыню, обильно смазанную медом. Удивительно, но утром ни на теле, ни на простыне следов меда не оставалось. Организм всасывал все без остатка. Как и обещала Окса, однажды мед остался на теле и пришлось впервые с начала болезни принять душ. Вызванный врач смог услышать лишь жесткое дыхание в одном легком, а рентген подтвердил практически полное выздоровление. Однако на улицу Родик старался не выходить, боясь рецидивов. Окса каждый день появлялась у него, чувствуя себя почти как дома. Жена и дочь к ее присутствию привыкли и внешне никаких эмоций не проявляли. Несмотря на это, Родик потребовал, чтобы она уехала в Душанбе. Окса противилась. Однако Родик, считая приближающийся Новый год домашним праздником, достал через «Мострансагентство» дефицитный билет на самолет и, чтобы сгладить ситуацию, рискуя своим здоровьем, сам отвез Оксу в Домодедово. Расставание вышло неприятным. Окса то ли от нахлынувших чувств, то ли по другим причинам всплакнула. Родик же, не выносивший женских слез, внутренне взбесился. Еще немного — и произошла бы ссора, но Окса интуитивно поняла это и, виновато прижавшись к Родику, что-то нежно зашептала. Злость прошла, уступив место чему-то доброму и жалостливому, а комплект из уваровита довершил примирение. Окса, получив этот подарок, куда-то убежала, а через несколько минут вернулась без слез на лице и с новыми сережками в ушах и кольцом на руке. Браслет оказался ей велик, и Родик забрал его, пообещав к следующему ее приезду переделать так, что он не только будет ей впору, но и станет еще красивее.

На обратном пути, разгоняя машину до предельной скорости, Родик особенно остро ощутил, как снова раздваивается его сознание. Это доставило ему почти физическую боль. С одной стороны, он уже начал томиться без Оксы, с другой — его мучило нечто вроде вины перед женой и дочерью. Причем совесть грызла за многие «проступки», среди которых связь с Оксой занимала не первое место. Он считал, что ведет себя «не по-товарищески», катаясь по заграницам, шикарно отдыхая в Душанбе, а жена кроме работы и дома ничего не видит. Оправдание, что он обеспечивает семье материальное благополучие, было слабым и не снимало тяжести с души. Отношения же с Оксой, начавшиеся как мимолетное увлечение, естественное для любого мужчины, переросли во что-то пока неясное, но значимое для него. Родик, не имеющий большого опыта любовных похождений, боялся потерять ту меру, при которой еще может существовать его семья. За годы супружеской жизни с ним это происходило впервые. По сути, он был однолюб. Конечно, в длительных командировках у него появлялись женщины, но они как приходили, так и уходили, будучи лишь атрибутом такой жизни. В случае же с Оксой все оказалось иначе. Бесспорно, у них был роман, но роман двух неравных во всем людей, имеющих различный уровень образования, воспитания, жизненного опыта, умственного развития. Все чаще это выплескивалось в мимолетных скандалах, хотя и быстро забываемых. Все это свидетельствовало о том, что рассматривать эти отношения в плоскости семейной жизни не имело смысла. Две близкие ему женщины в сознании не ассоциировались друг с другом, да и сами они не конкурировали. Пока, о многом догадываясь, жена Родика, будучи умной и очень сдержанной женщиной, не усугубляла ситуацию, хотя определенное напряжение в их общении все же существовало. Окса вообще, казалось, воспринимала наличие у Родика семьи как естественную необходимость. Головой он понимал, что долго это тянуться не может, рано или поздно придется делать выбор, но сердце было еще не готово. Бросить жену он не мог — ведь самые тяжелые годы нищей жизни в коммуналке, а потом и все тяжести Родиковой карьеры во многом легли на ее плечи. Кроме того, она мать его любимой дочки. Оставить Оксу он тоже не находил сил…

«Раньше жизнь была проще, — подумал он. — Я всегда гордился тем, что могу принять решение, выбрать нужный путь и добиваться одной цели. В этом году — проблема на проблеме, и нет однозначного ответа. Существую одновременно в нескольких измерениях. Меня можно использовать как иллюстрацию к главе квантовой физики о жизни электронных оболочек… Ладно, пора начать думать о Новом годе. Колька, обормот, не прислал до сих пор шубу для Лены. Может, и хорошо, а то она, получив такой дорогой подарок, заподозрит неладное. Хотя так моя совесть слегка успокоилась бы… Черт, опять раздвоение…»

По традиции Родик посвящал один из предновогодних дней телефонным поздравлениям. Для этого он составлял список и педантично всех обзванивал.

Одним из первых в списке значился Абдужаллол. Поблагодарив за поздравления, тот пообещал, что они с Олей поздравят Родика в новогоднюю ночь, и сообщил, что сегодня Дима сделал всем новогодний подарок. Экспертиза найденных ключей дала мощную зацепку. Благодаря ей они придумали оперативную хитрость, и, вероятно, скоро все прояснится. Родик обрадовался и согласился, что это и впрямь был бы самый лучший подарок, который Абдужаллол преподносил ему когда-либо.

Повесив трубку, он подумал: «Абдужаллол напомнил мне об очередном раздвоении. С момента пропажи денег я ловлю себя на том, что, разговаривая с сотрудниками, все время анализирую их с позиций «вор — не вор», а потом стыжусь этого. Стыжусь и сказать им о своих подозрениях, а необходимость такого двуличия тяжело переживаю. Неужели все это лицемерие и подозрительность являются неотъемлемой частью моей новой жизни? Надо кончать с этим, а то испорчусь… Следует учиться создавать коллектив по принципу семьи, чтобы отношения были прямые и ясные. Японцы, говорят, это умеют… Хотя в семье у меня тоже двуличие. Кошмар…»

ГЛАВА 18

Не так страшен черт, как его малюют.

Пословица русского народа

Встретили Новый год, отпраздновали Старый Новый год. Убрали елку, вымели иголки. Праздничное настроение улетучилось. Потекли будничные дни, наполненные стрессами, удачами, мелкими победами и промахами. В целом все шло своим чередом. Можно даже было сказать, что год начался хорошо. Одно только дело Родик постоянно откладывал — звонок в КГБ. Тянуть время дальше становилось все более неразумно. Родик хотя и наблюдался у врача, но уже не соблюдал постельного режима и свободно перемещался по городу. Это было известно всем, и если за ним наблюдали, то выводы могли сделать не в его пользу. Родик заставил себя набрать нужный номер.

Долго объяснять, кто и зачем звонит, не пришлось. Ему предложили к одиннадцати часам завтра появиться в известном всем здании на улице Дзержинского.

Родик подъехал несколько раньше и, сидя в машине, в который раз анализировал ситуацию, мысленно репетируя ответы на возможные вопросы. Без нескольких минут одиннадцать он открыл тяжелую во всех смыслах дверь. К нему тут же подошел уже знакомый сотрудник районного отдела, пожал руку, попросил паспорт, и через несколько минут Родик, предъявив пропуск, впервые в жизни попал внутрь самого зловещего здания страны. Отвечая на, казалось бы, ничего не значащие вопросы о здоровье и праздновании Нового года, он поднимался по лестницам, шел по каким-то коридорам и наконец очутился в просторном кабинете. От волнения он даже не запомнил дорогу.

Из-за стола поднялся тучный крупный мужчина средних лет, совершенно не похожий, по представлениям Родика, на сотрудника КГБ. Он вежливо протянул руку, поздравил с Новым годом и представился Степановым Алексеем Владимировичем. Неожиданно для Родика разговор (а может, хотя никто ничего не записывал, и допрос) начался с общих вопросов и замечаний о здоровье, семье, работе, перестройке, международном положении. Родик отвечал очень осторожно, часто отделываясь общими фразами. Беседа все более склонялась к экономике. Родик уже привык к манере собеседника задавать один и тот же по смыслу вопрос, облекая его в разные слова и контексты. Алексея Владимировича, судя по всему, очень интересовало мнение Родика о перспективах новых экономических подходов к развитию перестройки. Родик сперва высказывался уклончиво, ссылаясь на свою неопытность. Однако, когда Алексей Владимирович проявил завидную осведомленность о его успехах на поприще НТТМ и связанных с этим скандалах в институте, решил, что он ничем не рискует, и стал более конкретным.

Осведомленность «собеседника» Родика не удивила и не насторожила. Он был к этому готов и понимал, что среди его бывших подчиненных есть минимум два стукача, и он даже догадывался, кто это.

Поэтому на очередной вопрос о дальнейших планах он сообщил, что работать в государственных учреждениях не собирается и сейчас раздумывает, как организовать собственное дело.

Задав еще несколько уточняющих вопросов, от прямых ответов на которые Родик ушел, Алексей Владимирович вынул из лежащей на столе папки листок и, протянув его Родику, попросил ознакомиться. Это была фотокопия письма, в котором Жмакин Родион Иванович просил предоставить ему американское гражданство. Подпись явно подделали. Причем того, кто ее ставил, вопрос схожести не особо беспокоил, хотя, безусловно, образец подписи он имел. Письмо занимало более половины листа машинописного текста. Человек, писавший его, явно знал биографию Родика, однако никаких опасных для него сведений не привел, что радовало, но не успокаивало.

Родик высказал свое мнение. С ним в общем согласились, но обсуждать не стали. Откуда-то появилась пишущая машинка, и, предъявив паспорт, Родик был вынужден отвечать на стандартные вопросы о фамилии, имени, отчестве, месте и дате рождения, прописке. Наконец его спросили о том, что он может сообщить по представленному документу. Родик медленно, обдумывая каждое слово, дал свою оценку, начав с того, что он ко всему этому отношения не имеет. Его попросили прочесть напечатанное, написать, что с его слов записано верно, им прочитано, и расписаться. Сотрудник районного отдела, до этого тихо сидящий в стороне, взял подписанную Родиком бумагу и вышел из кабинета. Больше Родик его никогда не видел.

Алексей Владимирович доброжелательно улыбнулся и предложил чай. Родик вежливо отказался, предполагая, что беседа закончена. Сидеть в этом месте и распивать чаи ему не хотелось. Однако Алексей Владимирович, приняв непринужденную позу и стараясь поймать взгляд Родика, стал разглагольствовать о перспективах органов госбезопасности, высказывая мысли, которыми и без того пестрели все газеты и журналы. Более того, он приводил ряд крамольных соображений по поводу советско-американских отношений, эмиграции, утечки секретов.

Родик заподозрил провокацию. Сидел молча, слушал и интенсивно размышлял.

Видимо, поняв его состояние, Алексей Владимирович доброжелательно усмехнулся и заверил, что далек от мысли нанести Родику вред или — тем более — попытаться, как в кино, завербовать. Просто, учитывая опыт и кругозор Родика, во время вынужденной паузы захотел обсудить с ним животрепещущий вопрос будущего страны и службы. Ему, мол, очень интересно знать мнение товарища Жмакина на этот счет.

Родик высказался в том смысле, что время покажет, хотя он тоже многого не одобряет. Зазвонил телефон. Алексей Владимирович выслушал, поблагодарил и повесил трубку.

— Не смею вас больше задерживать, Родион Иванович. Давайте отмечу пропуск. Кстати, у меня есть очень хороший друг, он экономист, работает заместителем директора крупного завода. Если не возражаете, я дам ему ваш телефон. Думаю, что вам будет обоюдно полезно пообщаться. Он тоже собирается увольняться, но, в отличие от вас, имеет четкую программу действий и обширные связи за рубежом. Не пугайтесь, он непосредственного отношения к нашей конторе не имеет.

— Хорошо, конечно, дайте ему мой номер, — ответил Родик. — Внешнеэкономическая деятельность очень интересна и мне совершенно не знакома. Правда, мне выезд за рубеж, как вы знаете, запрещен… Да, извините, но я не понял: от меня требуются какие-то действия в связи с этими фальшивками?

— Никаких действий. Забудьте, вас уже это больше не касается. Претензий к вам нет. Работайте и живите спокойно. Успехов вам. Выход из здания найдете?

— Конечно, конечно, не беспокойтесь, — пожимая протянутую руку, заверил Родик, еще раз удивившись несоответствию внешности этого человека месту его работы. «Вдруг это и есть лицо перестройки? — подумал он, ища выход из ненавистного здания. — Неужели мы действительно движемся к демократии… Интересно знать, как подобные «беседы» проходили в тридцатые годы или даже лет десять назад. Ведь какой-то человеческий облик сотрудники этого учреждения имели во все времена. Насколько реальность отличается от молвы? Может быть, не так страшен черт?..»

ГЛАВА 19

Привыкли мы не чувствовать раскаянья и будто бы не ведать, что творим, в попытках рушить все до основания, а зачастую даже вместе с ним.

Э. Севрус

Старики рассказывают, что в страшные сталинские годы была одна, несомненно, приятная вещь — новогоднее объявление о снижении цен. Деятели времен хрущевской оттепели, а затем брежневского застоя, отвергая сталинское, как и принято в России, «с водой выплеснули ребенка». На Новый год трудящихся поздравляли, требовали новых производственных достижений и молча поднимали цены, а чтобы люди не бунтовали, отвлекали их рассказами о неопознанных летающих объектах и пришельцах из космоса. Творцы перестройки пошли еще дальше. В качестве новогоднего подарка народу они разрешили аукционные продажи. Смысл этого действия Родик понимал. Ведь теперь ряд дефицитных товаров, которые советский человек либо вообще не видел, либо добывал с переплатой в два-три раза, появились в магазинах, подорожав на порядок. Кроме того, почти в десять раз взлетели и цены на автомобили «Волга». Было совершенно неясно, что станет с отпускными ценами завода и соответственно с бизнесом Родика по покупке-продаже «Волг». Абдулло Рахимович, с которым он беседовал очень часто, ситуацию прояснить не мог и только успокаивал, ссылаясь на письма Госснаба. Звучало все это неубедительно, и Родик решил предпринять самостоятельные шаги. Благо заместителя министра, который одно время курировал работы Жмакина, назначили председателем Госснаба СССР. Родик получил от Абдулло Рахимовича необходимые доверенности, копии всех документов и записался на прием к председателю Госснаба. Тот — что приятно поразило — очень доброжелательно встретил его и выразил удивление тем, что Родик пришел по записи, а не позвонил напрямую.

Родик изложил суть проблемы. Оказалось, что беспокоится он не напрасно. Аукционные продажи сбили всю работу Госснаба. Посмотрев документы и вызвав помощника, председатель дал указание о первоочередности выполнения этой заявки и необходимости взять вопрос под личный контроль. Заметив на лице Родика разочарование, он поспешил объяснить, что большего сделать не может. Заводы перестали подчиняться, планы не выполняются, и никто за это не несет ответственности.

— Может быть, позвонить или послать письмо на завод? — робко спросил Родик.

— Мое указание это подразумевает, — ответил председатель, — но заводы теперь самостоятельные. Гарантировать ничего не могу.

Выйдя из Госснаба, Родик впервые в жизни задумался о несостоятельности советской империи, в которой первый человек по снабжению ничего не может сделать для этого снабжения. Вспомнилось предостережение Абдужаллола… Все существо Родика почувствовало опасность, предотвратить которую было не в его силах. «Похоже, незыблемая скала социализма дала трещину. Как бы она не превратилась в песок пустыни. Один раз подобная скала в нашей истории рушилась. Многих придавила. Похоже, философия о спиралевидном развитии для нас подтверждается. В таком случае можно только готовиться принять испытания. Да и то не ясно как. По кривой дороге вперед не видать», — размышлял он, садясь в машину и заводя мотор.

От этих сравнений настроение Родика испортилось окончательно, и он решил больше сегодня ничем не заниматься, а поехать домой и в одиночестве что-нибудь почитать.

Не успел Родик раздеться, как зазвонил телефон. Это был Абдужаллол. После обмена приветствиями он сообщил, что по Родиковой проблеме все прояснилось. Родик, еще находясь в подавленном состоянии, только спросил, можно ли узнать подробности. Услышав, что подробности будут послезавтра, когда Абдужаллол прилетит в Москву, пообещал его встретить в аэропорту и заказать за свой счет шикарный номер в гостинице. Зная, что Абдужаллол начнет возражать, быстро пробурчал слова прощания и разъединил линию.

Самолет прибыл по расписанию, и вскоре среди пестрой толпы Родик увидел друга. В одной руке тот нес портфель, а в другой — огромную желто-зеленую дыню.

— Салом, дорогой. Как дела, как здоровье? — еще издалека начал приветствовать Абдужаллол. — Оля передает тебе большой привет и вот — прислала дыню и еще что-то. Бери, сам носи, я с ней уже намучился.

— Как я рад тебя видеть! — обнимая Абдужаллола, совершенно искренне воскликнул Родик. — Как у тебя дела, как на службе?

— Отчасти благодаря тебе на службе нас хвалят.

— Слушай, я заказал столик в «Метрополе». Заедешь в гостиницу или сразу поедем обедать?

— Давай, сразу поедем, а потом ты меня отвезешь в гостиницу. Буду отдыхать. Завтра меня пытают «на ковре». Надо быть в форме. Беседа мне предстоит очень важная.

— На завтра на вечер ничего не планируй, жена два дня в отгулах. Наготовила массу вкусного. Заодно и потреплемся без свидетелей.

— Хоп, буду очень рад. Давай, сделаю плов?

— Отказать тебе не имею сил. Все компоненты подготовлю. Окса привезла зиру, барбарис и еще какие-то специи. Баранину не обещаю, а говядину возьму у своего мясника.

— Хорошо. Только с рисом не морочьтесь, я сам куплю подходящий…

За разговором доехали до Каменного моста. День был яркий, солнечный. Купола Кремля переливались золотыми отблесками. Родик невольно залюбовался знакомой с детства, но каждый раз поражающей мощью и величием картиной.

— Абдужаллол, посмотри, красота какая…

— Да, Родик, очень красиво. У всех народов есть великая культура и ее памятники. Только не у таджиков. Что в Душанбе показать можно? Даже мечети приличной нет, а ведь древнейший народ, персидская цивилизация. Спроси школьника про Бухару или Самарканд — скажут «памятник великой узбекской культуры», а ведь это таджикские города…

— Надо было лучше угощать Сталина, — пошутил Родик. — Он, глядишь, Бухару бы вам и прирезал. Не грусти, природа у вас неповторимая, люди прекрасные, а здания построите. Новое тысячелетие на носу.

— Политик из тебя, Родик, никудышный. Мы ведь можем и не дожить до нового тысячелетия. Перережем, как в Карабахе, друг друга, и кончится спор о культурах таджиков и узбеков, не говоря уже о великом советском народе.

— Ты совсем стал пессимистом. Слава Всевышнему, что не националистом. Вылезай — приехали. Когда еще в «Метрополе» обедать будешь? Это привилегия избранных. Шучу…

Входная дверь в ресторан была, как обычно, заперта. Родик уверенно постучал. Дверь приоткрылась, и мужчина в ливрее подобострастно улыбнулся:

— Родион Иванович, приветствуем вас, проходите, рады видеть.

— Вот друга из Таджикистана пригласил. Давно обещал. Он у вас никогда не был, — протягивая руку с червонцем, сказал Родик.

Червонец как по волшебству исчез в ладони швейцара, гости же взамен получили еще одну дежурную улыбку. Вообще-то попасть в ресторан гостиницы «Метрополь» за червонец было трудно. Однако Родик мог приходить сюда в любое время и даже бесплатно. Его здесь почти все знали. Впервые он оказался в этом заведении на собственной свадьбе, которую устраивал друг семьи, работающий тогда главным санэпидемврачом Свердловского района. С тех пор Родик укрепил полезные связи. Организовал, уже не прибегая к посторонней помощи, еще несколько торжеств своим друзьям. Когда же появились деньги, начал посещать ресторан не реже раза в неделю, став его завсегдатаем. Ему нравились приглушенный свет, журчание фонтана, вышколенные официанты и спокойная публика. Единственным недостатком этого места являлась невозможность обсуждать что-либо серьезное. По мнению Родика, каждый столик здесь прослушивается, а предупредительный швейцар на входе — как минимум офицер КГБ. Однако это не смущало его. Родик следовал принципу «переходи реку смело, если знаешь брод». Абдужаллола же предупреждать было излишне — он лучше других понимал, что, где и кому можно говорить. Поэтому обед прошел в прекрасной атмосфере, которая устанавливается лишь между приятными друг другу людьми, ведущими малосодержательную дружескую беседу. Доставив Абдужаллола в гостиницу и выпив с ним несколько рюмок прихваченного из ресторана коньяка, Родик поехал домой, размышляя о том, насколько приятно состояние любопытного ожидания. Целый день его подмывало спросить Абдужаллола о развязке истории с кражей денег из сейфа, но он себя сдерживал. Абдужаллол же по каким-то соображениям — может, чтобы подразнить Родика, — даже в гостинице эту тему не поднимал.

Спокойные размышления прервал резкий свисток. Родик посмотрел в зеркало и увидел милиционера, машущего, вероятно ему, жезлом. Родик остановился, но выходить из машины, как это делало большинство советских людей, не стал, а только опустил боковое стекло. Милиционер подошел и представился инспектором ГАИ. Родик глянул на погоны и спросил: «Какие проблемы, капитан?» Этот способ обычно действовал безотказно — гаишник терялся и, как правило, козырнув, предлагал следовать дальше. Однако сейчас такое не сработало.

— Это у вас проблемы, — вежливо ответил инспектор. — Вы проехали на красный свет. Предъявите, пожалуйста, документы.

«Черт, — подумал Родик, — придется давать деньги. Я еще и пьяный».

Вложив в права червонец и техпаспорт, он отдал документы.

Гаишник пролистал их, потом попросил Родика показать аптечку и знак аварийной остановки.

Родик нехотя вышел, открыл багажник.

— Ага, — заметил инспектор, — вы, по-моему, пьяны. Будем производить экспертизу. Пройдемте ко мне в машину.

«Во, наглый, — подумал Родик, следуя за ним. — Мало ему червонца. Обычно больше трешки никто не дает, просто мелких купюр не оказалось».

Гаишник жезлом указал Родику на переднее сиденье. Садясь, тот заметил сзади еще одного сотрудника ГАИ с погонами сержанта. «Будем составлять акт», — сказал он. Родик молчал. Гаишники переглянулись, и капитан принялся объяснять, что ездить надо трезвым, на красный свет останавливаться… Родик прервал его:

— Ребята у меня сегодня хорошее настроение, друг приехал. Видели, дыня в машине на заднем сиденье? Лекции я сам читать умею и правила знаю. Вот вам еще червонец и отвяжитесь. Я тороплюсь. — Он одной рукой протянул купюру, а другой взялся за свои документы, которые капитан продолжал держать в руке. Обмен произошел мгновенно. Родик сунул документы в карман и вышел на дорогу.

— Стойте, — услышал он крик сидевшего на заднем сиденье сержанта. — Извините, дайте, пожалуйста, еще раз ваши документы.

— Вы что, беспредельщики? — обозлился Родик. — У меня больше денег нет, а если б и были — не дал бы, и так тройную таксу получили.

— Не волнуйтесь. Мы люди порядочные. Просто забыли в ваших правах свой гонорар.

Родик открыл права. Червонец действительно лежал на месте. Ситуация создалась комичная. Настроение улучшилось. Родик, улыбаясь, протянул червонец.

— Ладно, не держите зла, — извинился сержант и, помедлив, спросил: — Сами доедете или проводить?

— Проводи, сержант, а то, может, сегодня гаишный Новый год, — подтрунил Родик. — Тут ехать меньше десяти минут.

Вечером следующего дня на кухне красовался чугунный казан, специально когда-то привезенный из Душанбе для приготовления плова. Рядом с ним лежали морковка, лук, чеснок, мясо, пряности, подсолнечное масло. Не хватало только риса и Абдужаллола. Последний вскоре появился со свойственной ему пунктуальностью, наполнив приятной суетой и запахом принесенных роз маленькую Родикову квартиру. Не спрашивая разрешения, он сразу прошествовал на кухню, осмотрел посуду и продукты и одобрительно кивнул. Родик, Лена и Наташа стояли рядом и ждали распоряжений.

— Женщинам покинуть помещение, — скомандовал Абдужаллол. — Родик, тебе могу доверить чистить лук и носить водку. Все остальное будет делать маэстро.

Вскоре квартира наполнилась дымно-жирным запахом перекаленного подсолнечного масла.

— Сколько я тебя прошу, Родик: привези из Душанбе хлопкового масла — с ним плов намного вкуснее.

— Сам виноват — слишком редко приезжаешь. А я, ты знаешь, вступаю в продуктовые отношения, только когда необходимо преодолеть дефицит.

— Дал бы задание Оксе.

— Ладно, если не забуду. Ты лучше расскажи про твое расследование, а то я уже, как это масло, сгораю от нетерпения.

— Я тебя не специально морил информационным голодом, как ты меня сейчас — водочным. Просто история не для чужих ушей, а во многом даже и не для твоих. Наливай по рюмочке, и я попробую, в пределах допустимого, ввести тебя в курс дела… Я тебе рассказывал в туалетпросвете, что в республике образовалась масса общественно-политических организаций. Все это называется развитием демократии и новым политическим мышлением. Эти организации растут как грибы, и сегодня в каждом районе имеется своя. В основном они — безобидные сборища студентов и интеллигентов, но есть и очень опасные, в которых национализм круто замешан на религии. Они выдвигают политические требования. Ферганские события дали им сильнейший толчок. Из этих хуже всех ваххабиты. Они уже активно действуют. Осенью мы предотвратили их организованные выступления в Душанбе. Уже почти год с того момента, как разрешили преподавать карате, они активно создают под прикрытием спортсекций террористические молодежные группы. Эти группы сливаются с давно существующими мужскими объединениями городских и кишлачных авлодов. Получаются достаточно мощные группировки, которые терроризируют население и готовы к крайним формам борьбы. Это бандиты. Они претендуют на хавалингское золото, нефть и газ. В горах они строят кишлаки, используемые как перевалочные базы для исламистов, разрабатывают планы превращения Таджикистана в исламский эмират. Конечная цель — свержение существующего строя. Деньги на свою деятельность черпают из транспортировки наркотиков и зарубежной помощи. Они вооружены. Оружие получают из Афганистана. Последнее время активно вовлекают в свои ряды уголовные элементы, которые очень склонны к нетрадиционной религии ваххабитского направления.

В общем, это реальная угроза, и если другие организации мы только контролируем, то с ваххабитами вынуждены бороться. И тут возникает основная проблема. Попробуй их тронь. Сегодняшние демократические веяния тебе известны, плюс непонятная позиция руководства. Помяни мое слово — доиграются. Оперативную работу мы ведем, пытаемся нейтрализовать лидеров. Но это удается лишь тогда, когда они замешаны в уголовных преступлениях. Да и в этих случаях все не так просто. Чаще всего уголовные дела либо приостанавливают, либо закрывают за отсутствием состава.

Рассказываю я тебе все это, как ты понимаешь, не просто так. История с твоими деньгами теснейшим образом — конечно случайно — переплелась с деятельностью уголовного крыла ваххабитов. Дима исследовал принесенные Светой ключи и нашел в полой части одного из них несколько миллиграммов героина. Чтобы ты понимал — для случайного попадания этого слишком много. Наши эксперты определили, что произведен он в Афганистане. Иными словами, ключи некоторое время хранили вместе с наркотиками. Причем с большим количеством наркотиков. Мы допустили, что причастен к этому был либо кто-то из твоих сотрудников, либо люди из Министерства транспорта, либо соседи по подъезду. Проведя небольшую оперативную работу, мы с большой степенью уверенности исключили такие версии. Вероятнее всего, это произошло на производстве при расфасовке. Я тебе докладывал, что один из твоих «грузчиков» давно находится в поле нашего зрения. Двух других легко установили с помощью Сафарова. Не буду тебе объяснять, кто они, но их участие в наркобизнесе мы давно предполагали, хотя взять их с поличным не удавалось. Поэтому оставалось одно — «грузчики», найденные Сергеем Викторовичем, каким-то образом завладели ключами, которые при этом попали в контакт с героином. Версия совершенно логичная, учитывая их прошлое и настоящее. Удивляло лишь то, что ключи подбросили в подъезд. Пусть они их случайно или умышленно взяли, но зачем подбрасывать?.. Наркотики у нас — одна из горячих тем, а с такими фигурантами — особенно. Поэтому пустили наружку, организовали про-слушку и кое-что еще.

Не буду рассказывать подробности оперативной работы, но уже первые результаты оказались неожиданными.

Все трое основное свое время проводили в ангаре, который арендовал один из кооперативов для производства бетонных блоков.

Удивительно, что машин с цементом и песком в ангар заезжало очень много, а готовой продукции почти не вывозили. Зато каждый день туда приходили несколько десятков человек, проводили там минут пятнадцать-двадцать и выходили с примерно одинаковыми свертками. Часть этих людей мы идентифицировали. Все они значились у нас как активные ваххабиты. Несколько наших сотрудников под предлогом покупки строительных блоков беспрепятственно проникли в ангар, но ничего подозрительного не увидели. Тогда взяли в оборот Сафарова. Оказалось, что двух напарников, с которыми он переносил сейф, Сафаров знал очень давно и оказывал им всякие разовые услуги. Как раз накануне они попросили его доставить в Ленинабад какой-то груз, а оттуда организовать сопровождение грузовика. Время должны были уточнить дополнительно.

Нам пришлось слегка нажать на него, и после недолгих уговоров он согласился нас информировать. Через несколько дней Сафаров сообщил, что выезд назначен и что в Ленинабад он поедет на «Жигулях». Управлять машиной будет неизвестный ему человек. Что повезут — он не знал, но за всю операцию ему пообещали шесть тысяч рублей и две тысячи уже заплатили. Размер суммы свидетельствовал о серьезности операции. Уверенности, что Сафаров действительно едет в Ленинабад, у нас не было. Ты видел эту дорогу — там можно потеряться. Поэтому мы решили вести его машину по всей дороге «Душанбе — Ленинабад». Мобилизовали на это почти всю нашу технику, поскольку, как ты понимаешь, там трудно остаться незамеченным. Все прошло хорошо. В Ура-Тюбе к ним подсел еще один человек. В Ленинабаде они заехали во двор частного дома. Мы, естественно, установили наблюдение. На следующее утро к дому подъехал груженый грузовик «Урал». Сафаров сел рядом с водителем. К этому мы были готовы и сопроводили их до Душанбе без проблем.

В Душанбе грузовик загнали в тот самый ангар. Вскоре вышел Сафаров. Мы проследили — «хвоста» за ним не было. Пошли на контакт. Он сообщил, что грузовик разгружается, а в Ленинабаде — обычная, ничем не примечательная домашняя обстановка.

Я принял решение продолжить наблюдения, но неожиданно получил приказ от очень высокого начальства завершить операцию. Это было совершенно непрофессионально, но мне пришлось подчиниться.

Мы обыскали дом в Ленинабаде и задержали всех, кто там был, кроме детей. Не поверишь — нашли более сорока килограммов героина.

Грузовик я все же из ангара выпустил, хотя при этом нарушил приказ. Его загрузили бетонными блоками, вероятно, для конспирации, и он направился в сторону Курган-Тюбе. Я хотел проследить за ним, но, вероятно, в наших рядах тоже есть стукачи. Позвонил, не буду говорить кто, и предупредил, что, если сейчас же не завершу операцию, снимет звезды. Грузовик остановили на выезде из Курган-Тюбе, а ангар блокировали, всех задержали и обыскали. Ангар в полном смысле слова оказался центральным штабом ваххабитов. Чего только мы там не нашли. Самая разнообразная религиозно-националистическая литература, списки государственных служащих, подлежащих уничтожению, огромное количество карт, оружия — от калашей до гранат и тротиловых шашек. Наркотиков не обнаружили, хотя потешный момент был. Вскрыли огнетушители — старые настолько, что они даже звука не издали. Смотрим — белый порошок. Обрадовались, составили отдельный акт, а потом оказалось, что это обычная углекислота. Меня больше всего заинтересовала найденная документация. В том числе нашли мы школьную тетрадку, в которой был написан устав организации, список каких-то лиц с домашними адресами и денежные расчеты. Последняя запись касалась расчетов с Сафаровым. Сделали техническую и графологическую экспертизы и установили автора, как ты понимаешь, одного из тех троих, что нам известны. Я лично начал с ним работать, и тут меня осенило насчет следа на нижней полке твоего сейфа. Допрос был тяжелым. Я выбрал момент и неожиданно спрашиваю, зачем он прятал тетрадь в чужом сейфе. До сих пор горжусь этим ходом! Парня просто прорвало.

Оказывается, твой Сергей Викторович подошел к этой четверке, когда они обсуждали стоимость очередной услуги Сафарова. Сергея Викторовича, как многие в городе, они знали и, чтобы не испортить отношений или не засветиться, согласились. Тетрадь этот тип всегда носил с собой. Дальше все до смешного просто. Я всегда говорю, что наша жизнь — цепь случайных совпадений. Он снял пиджак, тетрадь выпала из внутреннего кармана, он поднял, но в руках она мешала работе. И он положил ее временно в сейф, предполагая потом забрать. Сергей Викторович, как ты помнишь, дверь запер, чтобы она не болталась при переноске. После установки сейфа попросить открыть его наш «герой» побоялся. Поскольку ключи он сам повесил на крючок вешалки, то, выходя, взял один комплект, надеясь им воспользоваться. Сам в квартиру не полез, а послал одного молодого каратиста, и тот вернул ему тетрадь. Все остальное он уверенно отрицал. Я сделал вид, что не верю, и объяснил — мол, налицо кража в особо крупном размере. Выгораживая себя, он сдал этого каратиста. Мы его задержали, устроили очную ставку. Выяснилось, что тому действительно запретили что-либо брать из сейфа, кроме тетради, но при виде такого количества денег «крыша у него поехала». Невыполнение приказа в их организации строго карается, могут и убить, поэтому он, по его же словам, взял «малую часть». Решил, что кооператоры подумают друг на друга и в милицию не сообщат. Денег твоих, по его утверждению, у него давно нет. Мы провели обыск в его в квартире. Ничего интересного не нашли, кроме украшений его жены. Конфисковать их не можем. Будет суд. Как он поведет себя там, не ясно, прямых улик у нас не имеется. Может пойти в отказняк. Но даже при наилучшем исходе ты получишь свои деньги лет через двести.

— Черт с ними, с деньгами, — сказал Родик, наливая водку. — Важно, что теперь я могу перестать всех подозревать. Слушай, меня, конечно, это не касается, но что стало с грузовиком и почему ключи нашли в подъезде?

— Любопытство, любопытство… Это самое интересное. Благодаря грузовику я приехал в Москву и общаюсь с тобой. Давай выпьем, и, хотя я нарушаю кое-какие инструкции, так уж и быть, расскажу. «Урал» этот отбуксировали к нам во внутренний двор, и эксперты им занялись. Разгрузили и разбили бетонные блоки, разрезали топливный бак, сняли кабину и кузов. Ничего даже подозрительного. Стали обследовать раму и обнаружили, что одна из коробчатых деталей с торца недавно варилась. Вскрыли, а там цилиндр со знаком радиоактивной опасности. Я не такой специалист, как ты, и не владею терминологией, но, как мне объяснили, в этой емкости — обогащенные изотопы, которые применяются в атомном оружии. В нашем Чкаловске такие изотопы производятся. Представляешь, если бы мне дали проследить этот «Урал» до конца? На что можно было выйти! Дело в этой части у нас затребовал Центр… И вот теперь я здесь.

— Да, интересно, — заключил Родик. — Тебе пора сверлить дырочку в кителе или в погонах.

— Как бы мне не просверлили дырочку в другом месте, — невесело отозвался Абдужаллол, закладывая в казан нарезанную соломкой морковь. — Я тебе не сказал, но перед самым отъездом меня инструктировал мой начальник. И словно между делом упомянул, что есть мнение дело по ваххабитам закрыть.

— Но ведь нашли оружие, литературу и прочее? — удивился Родик.

— Дело возбуждено по факту. Соединить задержанных людей и, скажем, оружие не просто. В руках или дома они его не держали. Сегодня они все отрицают. Кооператоров, заключивших договор аренды ангара, мы не нашли. Я не удивлюсь, что всех фигурантов уже отпустили максимум под подписку о невыезде. Остается только кража из твоего сейфа, да и та на уровне признательных показаний. А у ленинабадского отдела — наркотики и парочка ничего не знающих полуграмотных людей. Операцию же не дали довести до конца. Почему? А склад оружия в центре Душанбе? Тут поддержка на самом высоком уровне должна быть, я же, как ты знаешь, не политик. Помяни мое слово: республика на грани каких-то очень серьезных перемен. Вспомни, что я тебе говорил.

— Я об этом все больше думаю. Очень многое связано с Душанбе. И деньги не на первом месте. У меня, как и у тебя, плохие предчувствия, но не только насчет Таджикистана. Я тут с одним очень крупным начальником пообщался. Знаю его давно, раньше такие проблемы решал… А тут мою мелкую проблемку не смог ликвидировать. Причем уверен, что именно не смог. Система сама себя съедает, а мы даже не знаем, как себя обезопасить. Еще пришлось ваш Большой дом посетить. Так знаешь, у меня создалось впечатление, что это уже не та организация. Люди не те, слова не те.

— Чего тебя туда занесло?

— Давно тебе обещал рассказать. Давай по-душанбински под зирвак по одной, и я тебе поведаю не менее детективную историю, чем твоя.

Выпили, и Родик кратко изложил свои злоключения с письмом в американское посольство.

— Да… дела. Как придумали, подлецы? — помещая в почти готовый плов головки чеснока, подивился Абдужаллол. — Тебе надо было меня сразу подключить.

— Не хотел тебя впутывать.

— Хорошо, что так все пошло. А если бы копию не достали?

— Я все равно уже увольнялся. Ну, лишили бы допуска. Бросим эту тему. Ты так и не пояснил, почему ключи оказались в подъезде.

— Это просто. Они подбросили, не зная, что их олух деньги взял. Боялись, что пропажа ключей может на них вывести. Забавно, что именно так оно и произошло — Аллах шельму метит.

— Смотри… Научил я тебя русским пословицам. Ну а как, по-твоему, сегодня отвечать на извечный русский вопрос «Что делать?»?

— Есть плов и нарушать мусульманские обычаи в части выпивки, — пошутил Абдужаллол, раскладывая кусочки мяса поверх риса, а головки чеснока — по периметру блюда.

— Ладно. Серьезные разговоры отставляем, но ты не прав. Во-первых, мы не нарушаем законов. Аллах сказал: «не пей вина». Мы и не станем пить вино — только водку. Во-вторых, мы забыли про наших женщин. В-третьих, сегодня ночуешь у меня, а завтра утром идем в баню. Я уже почти три месяца не парюсь. В-четвертых, берем плов, и пошли в столовую…

Утром, когда Родик уже собрал все необходимое для похода в баню, раздался междугородний звонок. Он поднял трубку. Звонила Оля. Голос ее был очень деловой и обеспокоенный.

— Родик, здравствуй, Абдужаллол у тебя?

— Привет, рад тебя слышать. Как дела? Мы собираемся в баню.

— Позови его, пожалуйста.

Абдужаллол взял трубку и долго слушал, не произнося ни слова. Родик понял: произошло что-то очень серьезное.

— Оля, позвони на работу. Скажи им, как со мной связаться. Целую, — попрощался с женой Абдужаллол и, положив трубку, сообщил: — Случилось то, что я и предсказывал. В Душанбе революция, погромы, бьют русских и ленинабадцев, грабят магазины. Я позвоню от тебя на работу, а то меня не могут найти.

Дозвониться по автоматическому коду не получалось.

— Наверное, перегружена линия, — предположил Родик. — Давай закажем по межгороду.

— По заказу не надо, Родик, — отказался Абдужаллол. — Баня, наверное, сегодня отменяется. Подождем. Думаю, скоро перезвонят сами. У них там есть способы экстренной связи. Вероятно, нужно срочно лететь в Душанбе. Доигрались…

Действительно, вскоре телефон взорвался каскадом коротких захлебывающихся трелей. Абдужаллол сам снял трубку. Выслушал, что-то записал, сказав «есть», повесил трубку, тут же набрал какой-то номер. Родик решил не мешать ему и вышел из комнаты.

— Родик, — позвал через несколько минут Абдужаллол. — Ты сможешь меня через гостиницу отвезти в город Жуковский?

— Конечно, — отозвался тот, — я уже готов. Поехали…

ГЛАВА 20

В толкучке, хаосе и шуме, в хитросплетеньи отношений любая длительность раздумий чревата глупостью решений.

И. Губерман

Проводив Абдужаллола, Родик возвратился домой, погруженный в раздумья о будущем душанбинского кооператива и своего бизнеса. Необходимость создания параллельной и более мощной экономической структуры в Москве стала очевидна еще при подготовке документов для венесуэльской выставки, когда независимо от воли Родика пришлось открывать московский филиал.

Насколько серьезны возникшие в Душанбе проблемы, пока было не ясно, но вчерашний рассказ Абдужаллола не выходил из головы и даже пугал Родика. Он, конечно, имел там хорошие связи и поддержку на достаточно высоком уровне, но был в Таджикистане в лучшем случае почетным гостем, которого в любой момент можно проводить домой, предварительно обобрав до нитки.

Совокупность всех факторов, несомненно, требовала принятия каких-то мер, направленных на коренную реорганизацию финансово-экономической схемы. Причем желательно было включить в эту схему внешнеэкономическую часть — ведь и в России, не ровен час, случится нечто подобное. «Ладно, это пока отложим. Надо сначала разобраться с тем, что происходит в Душанбе», — подумал Родик.

Он сделал срочный заказ на соединение его телефона с домашними телефонами Сергея Викторовича и Оксы.

Сергей Викторович хотя и не мог дать исчерпывающую информацию о случившихся событиях, но несколько успокоил Родика. С его слов получалось, что выступления носили характер стихийной демонстрации, сосредоточившейся в основном в центре Душанбе. По слухам, разгромили несколько магазинов на улице Ленина, побили витрины и окна в учреждениях. Имеются антирусские выступления, есть пострадавшие русскоязычные граждане. Сейчас, как ему сообщили, все затихло. Учреждения, включая банки, весь день работали. В районах, где живут он и Окса, а также располагается квартира Родика, вообще спокойно. Большой паники нет, хотя разговоров много. Мнения самые разные, но все сходятся в одном: это только начало.

Родик попросил Сергея Викторовича связаться с Оксой и завтра утром ждать его звонка часов в двенадцать.

Тут в разговор бесцеремонно вмешалась телефонистка с вопросом, соединять ли с другим номером в Душанбе, и, услышав положительный ответ, тут же разъединила линию. Возмущенные крики Родика никем не были услышаны. Зато в трубке раздался голос Оксы.

Ничего нового она не сказала. Родик спросил, сколько денег на расчетном счете. Узнав, распорядился подготовить завтра до двенадцати платежку на перевод в московский филиал всей суммы за вычетом трехмесячной зарплаты, налогов и двух тысяч рублей на текущие расходы… После окончания разговора телефонная линия никак не разъединялась, и аппарат жалобно позвякивал, как бы передавая морзянкой «сос».

Родик давно заметил, что, когда в его жизни возникают сложности, судьба предоставляет ему новые возможности. Так произошло и на этот раз.

Лишь телефон перестал звякать и линия освободилась, как снова пришлось поднять трубку. Мужчина представился Григорием Михайловичем Айзинским и сообщил, что звонит по рекомендации Алексея Владимировича Степанова.

Собеседник пояснил, что работает заместителем директора машиностроительного завода и одновременно генеральным директором совместного с ФРГ и Лихтенштейном предприятия, которое, как он выразился, «бурно развивается в зарождающейся системе советского предпринимательства». Недавно правлением было принято решение о создании в структуре предприятия фирм, которые самостоятельно, хотя и в определенных рамках, могут вести внешнеэкономическую деятельность — в том числе производить валютные операции, направлять специалистов за рубеж, осуществлять экспортно-импортные операции. И если Родион Иванович располагает какими-то предложениями по организации такой фирмы в части производства товаров, интересных для зарубежных потребителей, то им целесообразно пообщаться.

Родик не очень хорошо представлял, что, кроме ювелирки, может заинтересовать «запад», но возможность войти в структуру уже действующего совместного предприятия была не только желательной, но и, с учетом событий последних дней, очень своевременной.

Договорились встретиться завтра во второй половине дня в офисе Григория Михайловича, расположенном, как оказалось, рядом с домом Родика. Время решили уточнить утром.

Весь вечер Родик интенсивно готовился к предстоящей беседе. Проанализировав все направления своей деятельности, он пришел к выводу, что совместное предприятие, созданное на базе машиностроительного завода, заинтересовать могут только наполнители материалов типа металлических порошков и гидридов металлов. Именно за их производство Родика пытались исключить из партии, и как раз их излишки он закопал в котловане возле института. Установки для соответствующих производств являлись собственностью кооператива, а где добывать сырье практически в неограниченных количествах и очень дешево Родик знал хорошо. Ведь им являлись отходы, получаемые при механической обработке деталей на ряде заводов Министерства среднего машиностроения. Насколько было известно Родику, лицензирование и квотирование на данные материалы не распространялись. Оставался открытым лишь вопрос о том, входит ли такое производство в сферу интересов совместного предприятия.

На всякий случай Родик подготовил все технологические регламенты, список оборудования, расчеты себестоимости и заключения известных организаций о физико-химических характеристиках. По его мнению, все документы выглядели очень солидно и, главное, не содержали ничего секретного.

Утром Родик не стал торопиться звонить Григорию Михайловичу, а дождался его звонка. Григорий Михайлович, извинившись, предложил встретиться через час, поскольку на вечер у него появились другие планы. Родик не возражал.

Григорий Михайлович произвел на Родика неоднозначное впечатление. Этот высокий, стройный, с красивым подвижным и умным лицом породистый мужчина лет со-рока-сорока пяти, явно заботящийся о своей внешности. Холеные руки с длинными тонкими пальцами, знающими, что такое маникюр, постоянно находились в движении — они то помешивали ложечкой кофе, то чиркали зажигалкой, то перемещали бумаги, то поднимали телефонную трубку. При этом собеседник имел возможность разглядеть на безымянном пальце тяжелый литой перстень с бриллиантом не менее чем в четыре карата. Одежда, манера поведения и даже аромат дорогого одеколона напомнили Родику о чиновниках, которых он встречал во внешнеторговых организациях, — там он несколько раз в год делал заявки на зарубежное оборудование для своей лаборатории. Григорий Михайлович вежливо попросил разрешения закурить и после согласного кивка Родика достал красивый, украшенный замысловатым вензелем, кожаный портсигар. Картинно извлек из него тонкую сигариллу и прикурил от массивной, золотого цвета зажигалки, выстрелившей длинный синий язык пламени. Выпустил струйку терпкого дыма, и Родику стало понятно происхождение запаха, витавшего в кабинете.

Доброжелательная улыбка не покидала лицо Григория Михайловича, пока он предлагал Родику кофе и вел монолог о многочисленных зарубежных связях и поездках в Европу и Америку. При этом его умные глаза тщательно изучали Родика, останавливаясь то на галстуке, то на часах, то на костюме, что, по мнению Родика, было неприлично.

Слушая собеседника, Жмакин усомнился в правдивости утверждения Алексея Владимировича о том, что Григорий Михайлович не имеет отношения к КГБ. «Хотя есть и другие организации, — подумал он и успокоил себя: — Возможно, я "дую на воду". Просто этот человек — из совершенно незнакомого и до сих пор закрытого для меня мира. Появившееся неприятие, видимо, связано с различиями в воспитании и средах обитания. Не надо спешить с выводами. Лучше сосредоточиться на ощущениях, а потом уже все проанализировать в спокойной обстановке». Новых ощущений было очень много. Родик привык к тому, что любые совещания могут прерываться срочными телефонными разговорами. Он сам этим грешил, хотя старался избегать подобных помех. Григорий Михайлович, казалось, наоборот, отвлекался специально. Несмотря на присутствие за стеной секретаря, на все многочисленные звонки он реагировал сам. Каждый раз выслушивая массу извинений, Родик все сильнее чувствовал себя оскорбленным подобным поведением. Вскоре он предположил, что является невольным зрителем продуманной постановки под названием: «Деловой, очень занятый и всюду востребованный руководитель». На такую мысль наталкивало и то, что Григорий Михайлович, ведя телефонные разговоры, переходил то на английский, то на немецкий языки, делал картинные паузы, выпуская изо рта клубы дыма и наблюдая, как они растворяются в воздухе. Его холеные руки буквально жонглировали телефонной трубкой и сигариллой. Родик подавлял в себе желание встать и уйти, отвлекая себя изучением кабинета.

Обстановка кабинета, кстати, заслуживала внимания. Стены были покрашены в белый цвет, вместо штор окно закрывали жалюзи, отсутствовали письменный и приставной столы, шкаф, сейф и прочие атрибуты кабинета советского руководителя. На стенах висели фотографии лошадей, а черный стол, за которым велась беседа, имел причудливую форму. Кресло на колесиках позволяло Григорию Михайловичу легко перемещаться вдоль этого странного, на взгляд Родика, стола. Для посетителей здесь стояли стулья с металлическими каркасами и мягкими матерчатыми сиденьями — такие обычно использовали в конференц-залах.

С трудом соединив все эти отрывочные впечатления в единую картину, Родик ощутил то ли некоторую искусственность всего происходящего, то ли непривычную новизну обстановки. В этом надо было разобраться позднее, но разобраться обязательно — иметь дело с мыльным пузырем не хотелось.

Постепенно беседа стала более конкретной. Родик не скрывал, что у него действует ряд производств, организованных на кооперативной основе. Имеется оборудование, некоторое количество сырья и денежных средств. О названии и месте расположения кооператива он решил пока умолчать. О направлениях деятельности рассказал в общих чертах, пояснив, что они во многом являются продолжением его прежней работы, но для других целей. Григорий Михайлович ознакомил Родика с уставом и договором о создании и деятельности своего совместного предприятия. Родик, впервые видевший такие документы, был приятно удивлен тем, что предмет деятельности охватывает практически все области производства и услуг, включая даже такие экзотические, как пушное звероводство, сбор дикорастущих растений, ягод и грибов, изготовление кинопродукции и ее прокат…

Однако создание фирмы требовало соблюдения ряда достаточно кабальных условий. Необходимо было перечислять пятнадцать процентов дохода в некий централизованный фонд, передать с баланса на баланс производственное оборудование. Весь доход фирмы должен был храниться на расчетном счете совместного предприятия, и даже средства на заработную плату ограничивались. Директор фирмы действовал по доверенности и полностью подчинялся генеральному директору даже по вопросам принятия на работу и увольнении собственных сотрудников. Кроме того, фирма могла быть в любое время ликвидирована без согласования с директором, хотя оставшиеся денежные средства он имел право забрать. Какие-либо гарантии вообще отсутствовали…

Условия не просто кабальные, а опасные. Родик, не стесняясь, высказал свое мнение, для примера проанализировав несколько возможных ситуаций.

— Я понимаю, Родион Иванович, — ответил Григорий Михайлович, закуривая очередную сигариллу, — но с чего-то надо начинать. Вы можете сделать то, чего я просто не умею, а я обладаю тем, чего вы будете добиваться несколько лет, а когда добьетесь, это станет никому не нужно. Дополнив друг друга, мы за эти несколько лет сумеем неплохо заработать. Риск, конечно, есть, и исключить его нельзя. Но подумайте.

— Каково ваше мнение о предлагаемом мною направлении деятельности? — поинтересовался Родик, пододвигая стопку подготовленных документов. — Устно могу добавить, что готов рассматривать производство ювелирных изделий.

— Думаю, что в коммерческом плане это интересно, — бегло изучив предложения, заметил Григорий Михайлович. — Насколько я знаю прайсы Лондонской биржи цветных металлов, продажу можно осуществлять по ценам, в пятнадцать-двадцать раз превышающим себестоимость. Вопрос в количествах. Производительность вашей опытной установки, по моему мнению, мала. Я рекомендовал бы вам подумать о продаже самих отходов цветных и редкоземельных металлов. Понимаю, что вы производственник, но привыкайте мыслить коммерчески. Мои замечания, конечно, носят предварительный характер, но хорошо иллюстрируют сказанное ранее. Моя структура плюс ваши товары — и «кабальные условия», как вы выразились, могут превратиться в очень выгодные. Будете осмысливать свое решение — сделайте соответствующий расчет с учетом мировых цен и хотя бы официального курса доллара. Не забудьте налоги и транспортные расходы. Я дам вам исходные данные. При этом не забывайте о том, что вы сможете относительно свободно использовать оставшуюся валютную выручку. Вообще рассматривайте мое предложение более широко. Сегодня — металл, завтра ювелирка, послезавтра — что-то другое. Учтите также, что регулирование внешнеэкономической деятельности стремительно меняется. Могут все запретить, или, наоборот, снять часть ограничений. В первом случае вы окажетесь в уже существующей структуре, а во втором — мы вместе будем готовы к созданию новых схем, а может быть, и предприятий.

— Хорошо, — кивнул Родик. — А как вы представляете себе административно-хозяйственную работу фирмы?

— Родион Иванович, я, наверное, плохо объяснил. Фирма должна быть полностью самоокупаемой. Нужен офис — извольте оплатить аренду, нужен бухгалтер — берите, согласуйте и платите любую зарплату, но сами, хотите личный автомобиль — пожалуйста, но заработайте на него. Конечно, желательно нам занимать одно помещение, но, если это не устраивает или нет средств, то найдем способ координировать совместные действия. Единственное, на что могу пойти, — это поначалу возложить бухгалтерскую работу вашей фирмы на бухгалтерию совместного предприятия, а в будущем размещу вашего бухгалтера в своей бухгалтерии. Однако если прибыль не появится в течение шести месяцев с момента учреждения фирмы, то не обессудьте — придется расстаться.

— Как долго я могу обдумывать ваше предложение, Григорий Михайлович? Дней через десять я почти на месяц уезжаю в дальнюю командировку.

— Решение желательно принять без волокиты, особенно если вы планируете уехать. В случае вашего согласия нам предстоит большая бумажная работа: нужно сделать положение о фирме, утвердить его, издать приказы, принять вас на работу, передать оборудование с баланса на баланс. Кстати, мы не обсудили процедуру покупки или передачи сырья. Придется переоформить имеющиеся договоры на аренду помещений. Если мы осуществим все к вашему возвращению из командировки, это будет большая производственная победа.

— Понятно. Давайте, Григорий Михайлович, договоримся: независимо ни от чего до первого марта я с вами свяжусь и озвучу свое окончательное решение.

— Договорились, Родион Иванович. Если будут какие-нибудь вопросы, то звоните в любое время, не стесняйтесь. Запишите на всякий случай номер моего домашнего телефона. Ложусь спать я поздно. Так что не стесняйтесь. Рад был с вами познакомиться. Надеюсь, ваше решение будет положительным. Давайте, я вас провожу и заодно покажу, что и где у нас в офисе находится…

На улице уже смеркалось. Григорий Михайлович, вероятно, с целью посмотреть, на чем Родик ездит, сопроводил его до машины.

По дороге домой Родик вспомнил, что так и не связался с Душанбе. «Надо ускорить отправку денег», — подумал он. Но, посмотрев на часы, удивился, как быстро прошло время. С учетом часового пояса звонить уже не имело смысла. Поэтому он решил сегодня ничем больше не заниматься, а поехать в одиночестве поужинать в ресторане и в спокойной обстановке постараться осмыслить полученную информацию.

ГЛАВА 21

Радость заключена не в вещах.

Она — в нас самих.

Р. Вагнер

До выезда на выставку в Венесуэлу времени оставалось мало. Уже были сделаны необходимые прививки, стали точно известны дата и время вылета. Юра Розенблат и два новых сотрудника работали каждый день, включая субботы и воскресенья, допоздна. Вещей образовалось так много, что пришлось снять двухкомнатную квартиру. Часть таможенных процедур инспектор, ставший уже близким приятелем Юры, бесплатно проводил прямо там, понимая, что тащить это все в положенное место физически невозможно.

Участвовать в выставке собирались шесть предприятий, из них художественные изделия, помимо Родика, выставлял еще один кооператив. В числе остальных — один центр НТТМ и три государственных учреждения, которые разрабатывали и изготавливали одноместные летательные аппараты и дельтапланы, производили какие-то новые источники света, демонстрировали свои достижения в строительстве и биотехнологиях. Кроме того, с ними собирались ехать два журналиста, которых Родик заподозрил в принадлежности к известной и вездесущей организации. Возглавлял делегацию из девятнадцати человек сотрудник объединения.

Родик, как только выдавалось свободное время, приезжал на квартиру, проверял и координировал работу, чем, судя по реакции, нервировал Юру. Тот очень ревниво относился ко всему, что касалось выставки. Родика это сперва забавляло, а потом начало злить. Визы и билеты уже имелись и хранились где-то у руководителя делегации, что вызывало в работе предотъездную лихорадку и окрашивало любой, даже незначительный срыв в траурные тона, усугубляемые Юриным нервным ажиотажем.

Поэтому Родик, чтобы не накалять обстановку, перестал лезть в мелочи, полностью положившись на Юру. Сам же занялся рекламными материалами. Он сфотографировал все экспонаты, снабдил их короткими пояснениями. Сделал альбом со всеми разработками кооператива и изготовил несколько десятков его черно-белых копий, резонно полагая, что рекламировать себя за рубежом надо широко.

Родика очень волновал вопрос управления кооперативом в период его отсутствия. Найти заместителя ему так и не удалось, а за оставшееся до вылета время было нереально даже просто ввести человека в курс дела. Приходилось положиться на изобретение Белла — телефон, хотя реализуемость этого способа пока была под сомнением из-за разницы во времени и еще двух неизвестных — стоимости и доступности. Стоимость вообще находилась во главе угла — ведь платить предстояло в валюте, а легальный вывоз ее оставался огромной проблемой. И тут Родик вспомнил, как в Японии пассажиры «Поповки», подсоединяя к обычному телефону-автомату какое-то устройство, похожее на рацию, осуществляли международные разговоры. Султон тогда буквально заболел телефономанией и некоторое время клянчил, чтобы ему продали это устройство, а потом подозрительно успокоился. Сопоставив разные события, произошедшие на обратном пути из Токио, Родик пришел к выводу, что Султон все-таки купил чудо-аппарат. Для Родика это могло бы стать выходом, хотя и в достаточной степени криминальным. Но как любой начинающий преступник, он придумал оправдание своему поступку. «Сама страна меня заставляет», — успокоил он себя.

Созвонившись с Султаном, Родик после короткого обсуждения душанбинских событий без обиняков спросил его об аппарате.

— Конечно, у меня есть этот аппарат, — сознался Султон, — но я его сам использую, да и стоит он очень дорого.

— Султон Салимович, я вам вместо него дам машинку для печатанья денег, — пошутил Родик. — Когда захотите позвонить, нажмете на кнопку и получите червонец.

— Что за машинка такая? — не понял шутку Султон. — Меня посадят за нее.

— А воровать деньги из телефонной сети вам не страшно? — спросил Родик. — Машинка будет выдавать вам настоящие, мои, червонцы. Теперь выпускают такие деревянные приколы и продают дуракам, как машинки для печатанья денег. Газеты надо читать.

— Хоп, — печально протянул Султон. — Что с вами поделать? На месяц дам, но если потеряете, заплатите мне две тысячи долларов. Без обид.

— Ну вот и договорились. К вам Сергей Викторович заедет. Передайте ему, пожалуйста, и инструкцию по использованию напишите. Привет семье, — попрощался Родик.

Сергей Викторович выслушал задание и пересказал Родику последние события в Душанбе. По его словам, обстановка медленно нормализуется, хотя антирусские настроения не прекратились. Русскоязычное население организовало самооборону, ночные дежурства во дворах и на крышах домов. Многие собрались уезжать, но он об этом даже не хочет думать. Абдулло Рахимович звонит по несколько раз в день. Беспокоится и предлагает в случае необходимости помощь. Вчера от него привезли какие-то документы. Сам он сейчас страшно занят и поэтому приехать в Москву не может. Просил не обижаться, что не звонит, — связь с Москвой под особым контролем. Вас просил пока ему тоже не звонить и по поводу «Волг» не беспокоиться.

«Информация своевременная, а то я планировал перед отъездом в Венесуэлу связаться с Абдужаллолом. Не хотелось бы его подвести, — вспомнив слова про поиск ведьм, подумал Родик. — Пусть Душанбе приходит в себя…»

Наконец все необходимое для отъезда на выставку подготовили. Получилось восемь ящиков общим объемом почти пять кубометров. Ящики были сделаны из алюминия, снабжены ручками для переноски и крышками, запирающимися на висячие замки с ячейками для опечатывания. Всех волновал вопрос оплаты избыточного объема или веса, но глава делегации обещал взять это на себя, как и все другие предвиденные и непредвиденные расходы и организационные неурядицы, которые могли возникнуть в дороге. Кроме того, в бухгалтерии объединения всем выдали около полутора тысяч долларов на командировочные расходы, объяснив, что сумма рассчитана на основании ка-кой-то инструкции Минфина. Никто не понимал, много это или мало. Все гадали, сколько будет стоить гостиница, питание, транспорт, но рисковать и везти «левую» валюту боялись. Попадись — и все усилия и деньги пойдут прахом. Чтобы сэкономить доллары, решили взять с собой продукты и, конечно, водку.

Последнюю неделю перед отлетом Родик провел дома, инструктируя жену. Он объяснял, кому и при каких условиях можно давать бланки с его подписями, куда звонить в случае непредвиденных обстоятельств… Кроме того, Родик совещался со своими немногочисленными сотрудниками, делал необходимые звонки и собирал вещи в дорогу. Вечерами он вместе с дочкой изучал информацию о Венесуэле и Гаване, где предполагалась пересадка с самолета «Аэрофлота» на местные линии. Конечно, ему очень хотелось, кроме получения коммерческой выгоды, успеть посмотреть всемирно известные места, открытые Колумбом, искупаться в океане и в Карибском море, попробовать экзотические фрукты.

Сергей Викторович четко выполнил распоряжение и передал с экипажем самолета аппарат и документы по диссертации Абдулло Рахимовича.

Родик позвонил ему в Душанбе и сообщил, что посылку получил. Потом долго разговаривал с Оксой, заодно дал ей массу распоряжений, в том числе и по поводу перевода в Москву имеющихся и поступающих в банк денег, продиктовал все телефоны своих друзей и приятелей, которые в случае необходимости могут помочь. Не надеясь на Оксу, попросил передать трубку Сергею Викторовичу и повторил ему все свои указания. На душе было неспокойно, хотя, по словам Оксы и Сергея Викторовича, все знакомые Родика о них и так пекутся.

— Если что — сразу уезжайте в Москву, — предупредил Родик.

— Не волнуйтесь, Родион Иванович, — заверил Сергей Викторович. — Все будет хорошо. Я вам гарантирую. Мой авторитет в республике и в городе пока еще высок. Да и ваши связи большие. Нас никто не тронет. Неужели вы думаете, что эти выступления стихийные?

— Я, к сожалению, имею очень скудную информацию. У нас тут об этом комментарии отсутствуют, а звонить кому-то, кроме вас с Оксой, я опасаюсь. Кстати, в ближайшие дней десять я вообще не смогу выйти на связь. Позвоню из Венесуэлы, когда устроюсь.

— Счастливого пути, и ни о чем плохом не думайте.

За четыре дня до вылета делегацию собрали для инструктажа, который проводил заместитель директора объединения в одном из залов «Экспоцентра на Красной Пресне». Родик, опасаясь ненужной «засветки», на инструктаже не появился, предварительно через Юру согласовав это с руководителем делегации. Придуманная причина была труднопроверяемой и весомой — необходимость присутствия на заседании исполкома по поводу регистрации устава нового кооператива.

Юра подробно законспектировал инструктаж и потом долго и нудно, с присущим ему пафосом пересказывал все Родику. Основная информация состояла в следующем. Выставка будет проходить в Валенсии, втором по величине городе после столицы — Каракаса. Сама выставка планируется на восемь дней, около недели должна занять подготовка, два дня — разборка экспозиции и около недели предполагается провести в столице — для участия в мероприятиях, организуемых Обществом советско-венесуэльской дружбы и посольством СССР в Венесуэле.

В Гаване рейсы «Аэрофлота» и местных линий состыкованы таким образом, что выходить из аэропорта не придется, но для пересадки надо будет пересечь границу и пройти таможенный контроль. Брать такси и кататься по Гаване, что в таких случаях делают отдельные недисциплинированные советские граждане, запрещается.

По прилете в Каракас прямо из аэропорта на автотранспорте делегация должна проехать до Валенсии. Там она разместится в отеле и на следующий день приступит к монтажу выставочного оборудования. Дальнейшие планы будут уточняться. Принимающая сторона обещает обширную культурную программу, которую, конечно, придется корректировать на месте с учетом мероприятий, связанных с первым за историю Венесуэлы появлением новых советских коммерсантов и чрезвычайным интересом к этому прессы, правительства и общественных организаций, в том числе и эмигрантских. Возможны официальные приемы, интервью и другие действия, которые желательно согласовывать с нашим посольством через руководителя делегации.

Документы и билеты раздадут в аэропорту «Шереметьево-2», где необходимо появиться за четыре часа до отлета. Встреча у табло вылетов.

— Все отлично, постучим по дереву, — подытожил Родик, костяшками пальцев стуча по голове. — Хочу с тобой посоветоваться по одному очень интересному вопросу

— Излагай, — разрешил Юра.

Родик, насколько возможно, подробно рассказал Юре о своей беседе с Григорием Михайловичем, упомянув и о неприятном впечатлении, оставленном манерами нового знакомого.

— До отъезда необходимо принять решение, — заключил Родик.

— Если тебя интересует мое мнение, то, думаю, нужно соглашаться. Налаживать собственную структуру, как мы убедились, трудно, пока мы для этого не созрели. Надо учиться, а бесплатной учебы, как ты знаешь, не бывает. Включай в эту фирму и ювелирку — я согласен. Что касается твоих опасений по поводу директора, то, судя по всему, это типичный внешнеторговый клерк средней руки. Насколько я знаю, такая манера поведения — необходимый элемент их работы. Думаю, что твое поведение произвело на него симметричное впечатление. Вы из разных «детских садов». Надо смотреть глубже…

— Ладно, учту твое мнение и пожелания. Есть еще день-два на размышления. Хочу тебе одну штуковину показать, — вынимая из ящика стола присланный из Душанбе аппарат, сказал Родик и спросил: — Как думаешь, что это?

— Громоздкий телефон, — повертев в руках, сообщил Юра и предположил: — Наверное, какие-то новые возможности?

Вместо ответа Родик подсоединил аппарат к телефонной розетке и набрал «100». В трубке раздался голос, сообщающий точное время.

— А теперь подними трубку моего телефона, — попросил Родик.

— Он свободен, — удивился Юра.

— Таким способом можно звонить откуда хочешь, куда хочешь и бесплатно, — пояснил Родик. — Берем с собой в Венесуэлу?

— Конечно, берем, — не задумываясь, выпалил Юра и запоздало испугался: — Нас в тюрьму не посадят?

— Все может быть, — философски заметил Родик. — «Кто не рискует, тот не пьет шампанского». Небольшой криминал, но зато мы сможем спокойно, не думая о долларах, решать московские и душанбинские проблемы.

Конечно, если заработаем, то будем звонить за деньги, но на это полагаться нельзя. Мы же с тобой не виноваты, что наша страна, пренебрегая конституционными правами, не дает нам вывозить наши же деньги, делая из собственных граждан посмешище. Ящики уже все опечатаны?

— Пока нет, вероятно, завтра. Что, надо положить чудо-технику, как экспонат, и внести в список? — догадался Юра.

— Хо-хо-хо! Умный ты наш, — похвалил Родик и тут вспомнил: — Ты продукты и водку закупал?

— Нет, да и что покупать, когда в магазинах шаром покати? Может, только водкой обойдемся? Ее, по-моему, четыре бутылки разрешают вывозить. Мать моего рабочего продавщицей в винном работает. Скажу — принесет, — предложил Юра.

— Ладно, не бери в голову. Я завтра на свою продбазу съезжу и добуду дефицит. Нужно колбаски копченой взять, икорки, мясных консервов, чая хорошего. Да и водка там экспортная. Ты в чемодане место зарезервируй. Купи только черного хлеба — у них там, наверное, нет. Буханки две-три, и запаяй их в полиэтиленовую пленку со спиртом, чтобы не плесневели…

На этот раз Родик не стал дожидаться звонка Григория Михайловича, а позвонил ему сам и сообщил, что в целом согласен с его предложением и можно готовить положение о фирме, включив в сферу деятельности изготовление и реализацию ювелирных изделий. Он добавил, что все другие вопросы, к сожалению, требуют его личного участия и могут быть решены в начале апреля, после приезда из командировки.

Григорий Михайлович в самой вежливой форме выразил согласие на все и пожелал Родику счастливого пути и успехов.

ГЛАВА 22

Смейся — и с тобой вместе будет смеяться весь мир. Плачь — и ты будешь плакать в одиночестве.

Э. Уилкокс

Уже около шести часов делегация и все провожающие маялись в душном и переполненном зале ожидания аэропорта. Дважды объявляли, что «рейс задерживается на два часа по техническим причинам». «Почему не сказать, что задержали на пять-шесть часов? Люди могли бы разъехаться по домам», — в очередной раз думал Родик, постоянно встречающийся с такой манерой поведения «Аэрофлота», ставшей любимой темой советских сатириков, что, однако, не мешало этой организации продолжать издеваться над пассажирами.

Наконец объявили посадку. Руководитель делегации заранее оговорил с таможенниками порядок досмотра экспонатов, размещенных на отдельной площадке. Ящики Родика таможня опечатала еще несколько дней назад и должна была пропустить без лишних формальностей, ограничившись лишь отметками в сопроводительных документах и проверкой личных вещей. Однако подошедший офицер таможни, не обращая внимания на личные вещи, по непонятной причине попросил открыть один из опечатанных ящиков. Там оказались изделия народных промыслов — матрешки, подносы, посуда, платки. Юра, порывшись в бумагах, предъявил соответствующую опись.

— Вынимайте, пожалуйста, все содержимое, — потребовал таможенник.

Родик и Юра начали аккуратно выгружать изделия. Таможенник наблюдал за этой операцией с нескрываемой скукой на лице.

— Мы на самолет не опоздаем? — поинтересовался Родик, вытирая платком пот на лице и шее. — Тут несколько сотен изделий.

— Не опоздаете, если все задекларировано правильно, — успокоил таможенник и, ткнув пальцем в опись, попросил: — Покажите мне, пожалуйста, вот эту позицию.

— Матрешка двенадцатипозиционная, восемнадцать штук, — прочитал вслух Родик. — Юра, ты у нас паковал, постарайся найти побыстрее.

Юра, который действительно прекрасно ориентировался в товарах, с необычайной скоростью отложил в сторону восемнадцать матрешек.

— Открывайте каждую, — скомандовал офицер, пересчитав матрешки.

— Вы что, издеваетесь?! — возмутился Родик. — Мы их до завтра открывать будем. Ваше ведомство уже досматривало.

— Возмущаться не рекомендую, — назидательно посоветовал таможенник.

Родик постарался успокоить себя мыслью о том, что, слава богу, не открыли ящик с мелкой ювелиркой, с этим серебряным припоем.

— Надо — так надо, — примирительно вздохнул он.

Юра взялся открывать первую матрешку. Она плохо

разъединялась. Юра заметно нервничал. Таможенник тем временем подошел к ящику и стал его простукивать, потом достал рулетку и проверил внешние и внутренние размеры.

«Неужели вымогает взятку?» — подумал Родик, нащупывая в кармане пятидесятидолларовую купюру и озираясь по сторонам. В зале находилось около десятка таможенников. На первый взгляд, все занимались своими делами — изучали мониторы рентгеновских установок, что-то писали и ставили печати на документах, пересчитывали валюту. Родик взял у Юры пачку документов и, сделав вид, что читает, незаметно вложил деньги между первым и вторым листами.

— Неужели мы будем смотреть все позиции? — спросил он таможенника, быстро перелистав перед ним все страницы. — Смотрите, как их много. Точно опоздаем на самолет.

Тот взял у Родика документы и ничего не ответил. Юра продолжал свои упражнения с матрешками, оставалось открыть еще штук десять.

— Ладно, достаточно, складывайте все на место и проходите вон к той стойке, — показав рукой направление, распорядился офицер.

Родик понял, что маневр удался, и успокоился.

— Не волнуйся, все в порядке, — подбодрил он Юру.

— Не сглазь, сейчас будут личные вещи досматривать, — проворчал Юра, еще не поняв, что проделал Родик.

— Наконец-то вас пропустили, — озабоченно констатировал руководитель делегации, встретив их перед стойкой регистрации. — Мы уже забеспокоились.

— Тяжелая процедура, — посетовал Родик. — Надеюсь, в других странах будет проще…

В Гавану они прилетели около полуночи, на полтора часа опоздав на самолет до Каракаса. Следующий рейс был только завтра вечером. Имеется ли на этом рейсе достаточно свободных мест, никто не знал. Представитель «Аэрофлота», встретивший делегацию и взявший на себя все хлопоты, связанные с опозданием самолета, предложил переночевать в гостинице, где «Аэрофлот» бронирует номера для отдыха экипажей и других нужд. Услуга была бесплатная, и все, конечно, с радостью согласились. Оставить вещи в аэропорту в нейтральной зоне было негде. Поэтому решили двинуться в зону пограничного и таможенного контроля и заполнить декларацию.

Время было позднее, прилетов и вылетов до утра не ожидалось, прибывшие из Москвы пассажиры давно прошли таможенный контроль. Аэропорт опустел. Кубинские таможенники, судя по всему, ушли спать. Представитель «Аэрофлота», попросив сгруппироваться и никуда не отходить, направился на их поиски. Делегация скучилась в напряженном ожидании своей участи. Перспектива остаться в этом пустом зале до утра никого не радовала, но была, по словам представителя «Аэрофлота», вполне реальной.

Наконец он вернулся и сообщил, что у пограничников и в таможне до семи утра технический перерыв, и уговорить ему никого не удалось. Все пали духом, но тут произошло чудо. Открылась дверь служебного помещения, и оттуда появились сначала женщина, а потом мужчина. Они подошли к стойке таможенного контроля, приветливо помахали черными руками, отодвинули ограждение. На табло засветились какие-то буквы. Не веря в удачу, все потянулись к ним, хотя сперва требовалось пройти границу. Руководитель делегации, памятуя о проблемах, возникших в «Шереметьево», попросил Родика и Юру встать на контроль первыми. Взяв у Родика декларацию, таможенник указал на чемодан и что-то сказал. Родик догадался, что его попросили открыть багаж. Таможенник переложил часть вещей на крышку чемодана и увидел продукты. Тут произошло нечто странное. Объяснение этому Родик нашел только на следующий день…

Таможенница, сверкнув белозубой улыбкой, вынула из чемодана два батона копченой колбасы и молча унесла их куда-то. Таможенник собрал у всех декларации, сделал в них отметки, закрыл Родиков чемодан, сложил руки крестом на уровне головы и тоже удалился. Делегация во главе с руководителем застыла в полном непонимании. На счастье, появился представитель «Аэрофлота». Он посмотрел декларации и, сказав, что все в порядке, предложил пройти на паспортный контроль, где их уже ждал заспанный чернокожий кубинец.

Разместившись в достаточно уютных двухместных номерах, все, не сговариваясь, вышли на площадку перед отелем. Спать не хотелось — в Москве наступило утро. После душного зала аэропорта, таскания вещей и всех перипетий дороги ночная прохлада была очень приятной. Откуда-то, вероятно с океана, дул влажный ветер.

Чуть в стороне от здания гостиницы была мощеная площадка, за которой в свете фонарей просматривался бассейн, окруженный лежаками и столиками. Родик, захватив с собой бутылку водки, направился к столикам. Оказалось, что не только ему пришла в голову такая мысль, и вскоре на его столике появилось пять или шесть бутылок, а рядом столпились несколько мужчин из делегации. Закуску, конечно, никто не взял, как, впрочем, и стаканы. Только решили пить «из горла», как из темноты возник огромный черный человек в черной униформе. Из его слов и жестикуляций стало ясно, что происходящее недопустимо. Родик, считавший себя крупным специалистом по налаживанию контактов с правоохранительными органами, также жестами, подкрепленными понятными всему миру словами, объяснил, что они только прилетели из Москвы, все коммунисты, впервые в Гаване и хотят за это выпить, а одну бутылку дарят ему — новому кубинскому другу. В заключение, как в фильме про индейцев, он приложил бутылку к сердцу и протянул ее мужчине.

Сообразительность местного населения, как стало ясно из дальнейших событий, ничуть не уступала русской, когда речь шла о выпивке. Кубинец, сделав рукой знак, означавший, вероятно, «подождите», удалился. Спустя несколько минут он вернулся со стопкой пластмассовых стаканчиков. Еще через десять-пятнадцать минут советско-кубинская дружба окрепла настолько, что языковый барьер перестал быть преградой, а слова «коммунист», «Фидель», «Ленин», «Маркс» повторялись при каждом наполнении стаканов. Скоро выяснилось, что русское слово «водка» здесь хорошо известно, но «ром» — тоже очень хорошо. Некоторое время тема выпивки легко обсуждалась без знания языков. Потом перешли на женщин. Благо, они активно присоединились к компании, и, используя несколько английских слов, кубинец без какого-либо стеснения оценивал достоинства русских женщин в сравнении с местными жительницами. В общем, первое на Острове свободы общение проходило непринужденно. Руководитель делегации даже заявил, что получилось все очень удачно и необходимо воспользоваться случаем, чтобы всем ближе познакомиться.

— Пусть каждый представится, коротко расскажет о себе и произнесет тост, — предложил он.

Такая идея понравилась, послышались одобрительные пьяные возгласы.

Родик быстро прикинул количество времени и спиртного, требуемых для девятнадцати тостов, и счел необходимым внести коррективу.

— Товарищи! — перекрикивая всех, обратился он к немного притихшей от знакомого официального обращения делегации. — Давайте сократим число тостов, иначе опять опоздаем на самолет. Пусть от каждой организации выступит один человек. Познакомит со своими коллегами. Желательно без имен, отчеств и фамилий. Водки не хватит даже на два выступления — надо принести еще бутылок пять-шесть. Не грех захватить и закуску, поскольку последний раз мы ели в самолете — уже почти семь часов назад.

Предложение было принято, но Родик заметил, что руководитель делегации как-то странно посмотрел на него — вероятно, заподозрил в нем неформального лидера.

При виде принесенных продуктов и водки кубинец не только забыл про свои обязанности по охране порядка, но и проявил инициативу, сдвигая столы и доставая из подсобных помещений стулья.

Первый тост, как и положено, произнес руководитель — Иван Петрович. Судя по его выражениям и манере говорить, он посвятил свою жизнь либо профсоюзной, либо партийной деятельности. Слушая его, Родик вспомнил давно бытующее мнение о том, что для партийных и профсоюзных работников выпускают специальные разговорники на одном листе с текстом, подходящим для выступления на любую тему. Наиболее одаренные представители этих профессий заучивали текст наизусть, а остальные носили его в нагрудном кармане пиджака и зачитывали с соответствующим выражением лица и паузами, отмеченными на листе цветными точками. Судя по всему, Иван Петрович был из числа одаренных. Его тост, а вернее, напутственную речь с тем же успехом можно было произнести, например, перед металлургами при пуске доменной печи.

Все радостно выпили за эту словесную смесь. Кто-то предложил говорить тосты по часовой стрелке. Следующим поднялся симпатичный худощавый брюнет по имени Миша, выступающий от лица своих коллег Толи и Светы, занимающихся изготовлением малых летательных аппаратов. Он пожелал успехов и обещал показать всем желающим красоты Венесуэлы с высоты птичьего полета.

Потом выступил ничем не примечательный пожилой мужчина с седеющими, зачесанными назад волосами, назвавшийся Петром Николаевичем. Он оказался специалистом по строительным конструкциям, на выставку ехал с, как он выразился, помощниками — Сергеем, Володей и Надей. Подняв стаканчик, он объявил, что рад происходящему цементированию коллектива и надеется общими усилиями поразить капиталистов достижениями нашей социалистической Родины.

Веселье за столом нарастало, компания начала разбиваться на группки. Родик предложил для наведения порядка выбрать тамаду и, чтобы загладить мимолетную обиду, высказался за кандидатуру руководителя делегации. Иван Петрович с удовольствием возвратил в свои руки бразды правления и предоставил слово смешному на вид человеку — с фигурой, напоминавшей спелую грушу, и низким лбом с ранними залысинами, появившимися, вероятно, от постоянных попыток этот самый лоб зрительно увеличить. «Давайте, Георгий, скажите нам что-нибудь ободряющее», — по-отечески напутствовал его Иван Петрович, и Родик сделал вывод, что знакомы они давно. Георгий поднялся со стула, но из-за особенностей фигуры не сразу смог принять вертикальное положение. Сделав несколько смешных движений, он наконец встал в необходимую, по его мнению, позу и принялся цитировать Маяковского: «Светить всегда, светить везде…» Победно закончив этот короткий отрывок из стихотворения, он предположил, что все уже догадались, чем занимаются он и его товарищи Юлиан и Илья. В прямом и переносном смысле они — представители советского света и едут на выставку знакомить «заграницу» с отечественной светотехнической наукой. В завершение своей шутливой речи Георгий поднял тост за новый советский перестроечный свет. Его спутники добавили, что пьют за босса. Иван Петрович хихикнул и громко пояснил, что Георгий имеет соответствующую фамилию. Родик не понял, но уточнять не стал.

— Пусть теперь что-нибудь скажут наши биологи, — предложил Иван Петрович.

На этот призыв откликнулся маленький, очень худой мужчина неопределенного возраста с интеллигентным лицом, которому длинный тонкий нос и непропорционально большие очки придавали несколько печальное выражение. Одет он был, несмотря на теплую ночь, в белый старомодный плащ.

— Меня зовут Борис Центнер, — представился он и продолжил: — А это моя коллега, Лена. Вообще-то я водку не пью, но тост произнесу с радостью. Мы занимаемся продовольственной программой, разрабатываем способы сублимации продуктов и сохранения их пищевой ценности при длительном хранении. Все наши разработки ориентированы на светлое будущее, когда натуральных продуктов вообще не станет. Давайте выпьем за то, чтобы мы могли смотреть в будущее уверенно и смело, а в прошлое — без сожаления, и чтобы каждый день доставлял нам наслаждение творчеством, а не эпикурейством…

Переваривая сказанное, все, примолкнув, выпили.

«Ну и загнул. Надо немного разрядить обстановку», полу мал Родик и попросил слова. Представив себя и Юру, он рассказал, что они планируют делать на выставке, а в конце предложил мужчинам встать и выпить за присутствующих четырех очаровательных дам, осмелившихся полететь на другой край земли, а в их лице — за всех женщин, потеснивших мужчин на многих поприщах и во многих профессиях, но не вытеснивших их из своих сердец, а наоборот, любящих и нежных.

После этого традиционного, но почему-то не произнесенного ранее тоста, всколыхнулась активность до сих пор скромно молчавших женщин. С разных сторон послышались реплики: «Вот, наконец, настоящий мужчина нашелся», «Мы уже думали, что про нас совсем забыли», «Тамада, наверное, женоненавистник»…

После последней реплики Иван Петрович принял шутливо-извиняющуюся позу и дал слово единственной до сих пор не представленной даме.

Родик еще в Москве познакомился с этой красивой, уверенной в себе девушкой, по специальности — дизайнером интерьерных изделий. Продукция, которую везла Лена на выставку, очень нравилась Родику, но в Москве спросом не пользовалась. Скорее всего, это объяснялось скудностью обстановки большинства московских квартир, общественные же места оформлять подобными вещами было не принято… Обсуждая с ней перспективы поездки, Родик уверял, что в Америке все будет наоборот и успех гарантирован. Делал он это в большей степени из-за того, что девушка ему импонировала, а он чувствовал, что не безразличен ей. Сопровождал Лену огромный, рыжий, почти в два метра ростом, мужчина с лицом добродушного сенбернара и сложным в произношении именем. Лена называла его Сашей.

Она не стала говорить ответного тоста за мужчин, как ожидал Родик и как было принято во всех компаниях, а произнесла достаточно длинную и витиеватую речь, вспомнив высказывание какого-то великого человека, предлагавшего пить за сейчас и чтобы это «сейчас» одаривало всех дружбой и успехом.

— Как-то не вяжется с кодексом строителя коммунизма, — в качестве алаверды заметил с иронией Родик, — но все равно очень красиво. С удовольствием за это выпью. Давайте «на брудершафт».

Лена охотно переплела с ним руки, выпила и нарочито смачно поцеловала в губы.

Ее старания, к сожалению, по достоинству не оценили — основная часть делегации уже пребывала в состоянии алкогольного расслабления. Сергей, отделившись от компании строителей, что-то объяснял кубинцу, отчаянно жестикулируя. Тот, судя по обильно выступившему на лице поту, не привык к такому количеству водки и, казалось, уже ничего не понимал. Борис и его сотрудница Лена прохаживались вокруг бассейна, никого вокруг не замечая. Руководящая деятельность Ивана Петровича полностью отсутствовала, а сам Иван Петрович сидел в обнимку с Георгием, который что-то ему доказывал. Лишенные мужского внимания Надя и Света явно скучали. Остальные, пьяно перебивая и не слушая друг друга, о чем-то галдели.

Оглядев всю эту до боли знакомую картину, Родик возмущенно потребовал от тамады завершать процесс знакомства и продолжать банкет. При этом он, не сдержавшись, как бы в шутку добавил, что затаившиеся журналисты, наверное, приехали освещать их деятельность не в прессе, а в лубянской стенгазете. За что получил еще один косой взгляд от Ивана Петровича и сам себя одернул: «Язык мой — враг мой». Зато журналисты под управлением тамады начали исправляться — отошли от стола, обнялись и попросили налить стаканы. Иван Петрович, стоящий в середине, сделал шаг назад, попав при этом в круг света уличного фонаря. Поклонившись, он объявил: «Виктор и Алексей — лучшие в Гаване исполнители народных украинских песен и русских частушек. Прошу угостить артистов и не забыть конферансье». Виктор и Алексей действительно выглядели потешно и чем-то напоминали то ли широко известных звезд отечественной клоунады, то ли персонажей испанской классики, проживавших в провинции Ла-Манча. Сходство с последними им придавали рост и комплекция — Виктор был высокий, непропорционально сложенный кудрявый брюнет, а Алексей — упитанный, ниже среднего роста, круглолицый, коротко стриженный блондин.

Репертуар у них оказался достаточно обширный, да и исполнение было на высоком уровне. Чувствовалось, что делают они это часто и с удовольствием. Сначала спели «Дивлюсь я на небо та й думку гадаю…», потом «Пидманула, пидвела». Уже в середине первой песни народ начал подпевать, а когда перешли к частушкам — все кричали хором: «Сине море не наполнишь — оно очень глубоко, всех буржуев не накормишь — у них пузо велико». Особым успехом пользовались частушки про перестройку, Горбачева и сухой закон. В разгар песнопений Сергей и Володя умудрились залезть в бассейн, хотя ночная прохлада к этому не располагала. Выяснилось, что сделали они это из желания спеть там только что сочиненную частушку: «Наш бассейн весь в тумане — никто не купается. Вся бригада не на стройке — в Гаване шатается. О-па, О-па срослась п… и жопа…» Все дружно заорали припев, а Иван Петрович строго пожурил за нецензурные выражения, на что никто не обратил внимания, а Родик прогнусавил: «Как у Гланьки в заднице разорвалась клизма. Призрак бродит здесь по Кубе — призрак коммунизма». Иван Петрович махнул рукой и включился в общий хор.

Веселье продолжалось почти до рассвета, еще ходили за водкой. Кубинец сидел в бессознательном состоянии, свесив руки и постанывая. Повсюду валялись пустые бутылки, какие-то обертки и раздавленные пластмассовые стаканчики. Среди всего этого безобразия шатался пьяный Иван Петрович, уговаривая всех собрать мусор и разойтись по комнатам. Но никто его не слушал.

Родик проснулся около двенадцати часов дня. Солнце ярко светило в окно, небо было лучезарно-голубым. «Нажрались, дураки, так и Гавану не посмотрим», — подумал он и быстро вскочил с кровати. Разбудить Юру было не сложно.

В холле около администратора в глубоком кресле дремал руководитель делегации.

— Доброе утро, Иван Петрович, — поздоровался Родик. — Как самочувствие?

Тот встрепенулся и уставился на него мутными глазами. Затем, проведя в голове какой-то сложный анализ, страдальческим голосом произнес:

— А-а-а. Это вы, Родион… Приветствую. Утро-то не совсем доброе.

— Что, головка бо-бо? — спросил Родик.

— Не то слово, а работать надо. Никак не могу вспомнить, чем закончилась пьянка. Ничего плохого не было? Спасибо Георгию, сопроводил меня, а утром поправил здоровье. Еще этот дурацкий сдвиг во времени — в сон клонит. Звонил представителю «Аэрофлота»: гарантий на вылет он не дает, но настаивает, чтобы мы не позднее восьми были в аэропорту. В половине седьмого пришлет за нами автобус. Надо бы всех собрать.

— Давайте вместе собирать, а то ничего в Гаване не посмотрим, — предложил Родик.

— Спасибо, у меня есть список номеров комнат. Я уже дозвонился до женщин. Они обещали подойти. Вот собирался вам звонить, но что-то плохо стало. Возраст, наверное. Раньше мог ведро выпить, и утром никаких негативных явлений, а уж похмеляться — никогда. Старею, старею…

В это время появились женщины. Они сообщили, что Борис, Петр Николаевич и Саша спустятся через несколько минут. Надя пожаловалась, что Сергея и Володю поднять с кроватей не удалось. И еще никто не знает, где живут журналисты и «осветители» — так вчера прозвали компанию Георгия. Илья должен был ночевать вместе с Сашей, но в номер не пришел… Иван Петрович объяснил, что Георгий спал в его комнате, а Илья — на месте Георгия. Сейчас он обзвонит комнаты всех отсутствующих. Далеко расходиться не надо — сбор в час на этом же месте. Родик, пожалев Ивана Петровича, взял у него список членов делегации, отметил присутствующих и пошел к телефону, чтобы обзвонить остальных. Читая фамилии, он понял весь юмор вчерашнего тоста руководителя осветителей. Его фамилия перекликалась со словом «босс». Ему Родик позвонил первому и попросил поторопиться.

К часу собрались все, кроме Сергея и Володи. Они, даже несмотря на воспитательную речь своего начальника и увещевания Родика, планировали продолжить вчерашний банкет, а потом отоспаться. После информационной пятиминутки, в которой Иван Петрович обрисовал временные рамки, решили быстро поесть и отправиться осматривать Гавану, хотя на все, включая получение груза и вещей из камеры хранения, оставалось не более пяти часов. Ивану Петровичу к тому же еще надлежало «заскочить» в посольство. Однако с едой возникли сложности — оказалось, что в отеле кормили только завтраком, а он уже давно завершился.

Потребовалась помощь администратора. Улыбчивый молодой человек, свободно говорящий на английском и знающий несколько десятков слов по-русски, доложил, что рядом с отелем нет недорогих мест общественного питания. С этим в Гаване вообще большая проблема. До центра города далеко, и единственный способ утолить голод (если, конечно, у товарищей есть доллары) — это посетить валютный магазин типа нашей «Березки», в котором имеются кафетерий и продуктовый отдел. Находится магазин в нескольких кварталах от отеля. Кроме того, администратор сообщил, что посмотреть достопримечательности Гаваны за четыре-пять часов невозможно — только до бульвара Прадо ехать на такси около часа. До посольства же как раз удобно добираться от валютного магазина.

После получения такой информации мнения об использовании свободного времени резко разделились. Одни считали, что надо на такси сделать круг по городу, другие хотели пойти к океану, расположенному прямо за отелем. Ивану Петровичу нужно было в посольство, а Георгий, Виктор и Алексей собрались составить ему компанию. Борис и Лена вообще решили остаться в отеле. Сходились все только в одном — вместе им нужно посетить валютный магазин, поесть там или купить еду, а дальше пусть каждый делает что хочет. В шесть — общий сбор в холле отеля.

Выйдя на улицу, Родик на какой-то момент ослеп от яркого снопа солнечных лучей, обдавших его с ног до головы. Поток солнечного света был настолько велик, что ощущался физически — грудью, руками, носом, кончиками пальцев. Сразу захотелось раздеться, хотя жары не было, а, наоборот, дул легкий прохладный ветерок. Родик снял пиджак и огляделся. Дневная картина разительно отличалась от ночной. Слева в нескольких сотнях метров, разбиваясь о нагромождения каменных натеков, пенился океанский прибой, а дальше голубая гладь воды плавно перетекала в еще более голубой и гладкий небосвод. Справа сквозь многочисленные стволы пальм просвечивала пастельными тонами городская застройка с преобладанием прямоугольных разновысоких форм. Воздух был чист и насыщен непривычными запахами, не замеченными Родиком ночью. Оказалось, что их источают многочисленные цветы, растущие даже на пальмах и стенах отеля. После слякотной Москвы с ее серо-белым пейзажем все происходящее воспринималось как подарок судьбы, награда за неприятности и проблемы последних месяцев. У Родика появилось детское желание вытянуть руки к солнцу, погримасничать, но он сдержался и поспешил догонять удаляющихся попутчиков.

Валютный магазин по своей архитектуре напоминал московский универсам. Отличия обнаружились внутри. Изобилием товаров он напоминал японский супермаркет, а количеством покупателей — зал таможенного контроля гаванского аэропорта минувшей ночью. Вероятно, кубинцев, как и граждан СССР, валютой не баловали. Цены были, конечно, ниже, чем в Японии, но с учетом количества имеющейся у Родика валюты очень высокие. Более или менее доступно стоили фрукты, но все равно даже за бананы просили около доллара. Поесть же в кафетерии меньше чем за двадцать долларов не представлялось возможным. Поэтому Родик ограничился покупкой сока, хлеба, фруктов, выбрав из огромного их разнообразия бананы. Вообще советский человек, не избалованный тропическими плодами, очень любил бананы. Причем считал, что чем бананы крупнее, тем лучше. Родик купил два килограмма самых крупных и почему-то самых дешевых бананов под названием «Тахадас» и был очень доволен. С Юрой они решили вернуться в отель, там поесть, а потом двинуться вдоль побережья, осмотреть пляжи, посетить магазины и, если останется время, проехаться на такси по городу. К ним неожиданно присоединились Борис и его помощница Лена. Остальные разбрелись по своим делам.

Наскоро перекусив бутербродами с московской копченой колбасой и запив соком, поспешили к океану. Побережье представляло собой каменное плато, вероятно, кораллового происхождения, вклинивающееся многочисленными выступами в воду и образующее живописную береговую линию. Спуститься к воде, а тем более войти в нее было не только сложно, но и опасно, хотя прозрачные волны манили, призывая искупаться. Видимо, знаменитые гаванские песчаные пляжи находились где-то в другой части города. Поэтому, отказавшись от купания, путешественники полюбовались красотой Мексиканского залива, собрали на память несколько окаменелых белых кораллов, во множестве валяющихся под ногами, и вернулись в город. Улица, которая, по мнению Родика, вела в центр, являлась ярким примером эклектики. С одной стороны ее создавали двух-трехэтажные особняки колониальной архитектуры, а с другой — бетонные сооружения пятидесятых — семидесятых годов двадцатого столетия. Все здания выглядели запущенно, их покрывали пятна плесени и трещины, краска давно облупилась. Эту печальную картину развала и увядания несколько скрашивала бурная тропическая растительность, проявляющая, несмотря на войну бетона с землей, огромную жизненную силу.

— Любопытно, что было в этих особняках до кубинской революции? — спросил Боря.

— Думаю, в них жили миллионеры, — ответил Родик, — но мне интереснее, что там сейчас.

— А давайте зайдем? — предложила Лена.

— Почему бы и нет, — кивнул Родик и дернул на себя дверь.

Она отворилась, и все вошли в узкий, темный и давно не ремонтированный подъезд. Лестница в нем была сделана из прекрасного белого мрамора, по мнению Юры — итальянского, которому нет цены. Поднялись на один этаж и попали в просторный холл. Пол там был выложен мозаичной цветной плиткой, стены украшали лепнины или резьба по камню. Двери, вероятно, в квартиры были открыты, повсюду кипела жизнь. Их сразу заметили, принялись о чем-то расспрашивать. Поняв же, что они из Советского Союза, местные жители буквально начали соревноваться в гостеприимстве — каждый норовил позвать к столу и чем-ни-будь угостить. Все что-то говорили, улыбались, смеялись, пели, включали музыку. Сколько человек здесь жило на одном квадратном метре, представить было невозможно, но плотность населения явно превышала разумную. Однако этих людей «квартирный вопрос» явно не испортил, а «мебельный вопрос» их вообще, похоже, не волновал. Мебели в квартирах почти не было, а ту, что имелась, изготовили, наверное, еще во времена конкистадоров и с тех пор не реставрировали.

Вежливо отбившись от навязчивого гостеприимства и оказавшись на улице, Родик не удержался и задал неизвестно кому глупый вопрос:

— Это что, трущобы в исторических памятниках архитектуры?

— А чему ты удивляешься, и у нас так было после революции, — то ли оправдываясь, то ли заступаясь, сказал Боря. — Хотя, конечно, ужас. Непонятно, где они спят.

— Хорошо, что здесь так тепло, — вступила в разговор Лена. — Вы заметили, как они одеты?

— Может, мы случайно в такое место забрели, — предположил Юра. — Давайте из этого района уходить. Только посмотрим, чем торгуют, — вон на той стороне магазин. А потом будем ловить такси.

Магазин располагался на первом этаже трех- или четырехэтажного дома вполне современной постройки. Судя по рекламе в витринах, там продавали продукты. Зайдя внутрь, Родик наконец понял причину вчерашнего поведения таможенников в аэропорту. Полки магазина были практически пусты. Нечто подобное Родик видел однажды в Челябинске, но там в витринах и на прилавках хотя бы лежали консервы типа бычков в томатном соусе и морской капусты.

Здесь же из продуктов обнаружились лишь сиротливо лежащие в углу штук десять-пятнадцать картофелин.

— Интересно, сколько стоит картофель? — растерянно спросил Родик.

— Сейчас узнаем, — сказал Боря, доставая русско-испанский разговорник.

Через несколько минут они выяснили, что картофель не продается, а отпускается местным жителям по каким-то талонам. Разобраться в этом более детально Борино знание испанского языка и Ленино — английского не позволили. Родик же, вспомнив введенную в начале перестройки талонную систему закрытых городов, все понял, но пояснять своим спутникам не стал.

— Все же куда-то не туда мы пришли, — повторно предположил Юра. — Поехали в центр города.

Постояв на дороге минут десять-пятнадцать, все поняли, что добыть такси здесь не так легко. Вообще машин было немного, а такси проехало два-три, и те полные.

— Давайте, пока мы не ушли далеко, вернемся в отель? Вероятно, там взять такси не проблема, — подал идею Боря.

— Да, это разумно, — поддержал Родик. — Может, по пути поймаем…

Но по пути удалось лишь заглянуть еще в один магазин, оказавшийся лучше первого — в нем продавали фасоль, ка-кую-то лапшу, рис, а в дополнение к картофелю — несколько сортов овощей и бананы. Однако купить они не смогли это даже за доллары. Требовали талоны.

Добравшись наконец до отеля, они увидели, что свободного времени осталось меньше двух часов. Куда-то ехать было бесполезно.

— Товарищи, давайте доедим купленные продукты. У меня осталось еще килограмма полтора бананов, есть московские колбаса и сыр. Выпьем бутылочку, а Гавану нам покажет Сенкевич в «Клубе кинопутешествий», — предложил Родик.

— Ребята, вы нас извините, — отказался Боря, — но мы с Леной составим вам компанию в следующий раз. Нам надо посмотреть кое-какие документы.

— Понятно. Если надумаете, приходите — мы будем в номере.

Родик и Юра поднялись к себе. Родик только сейчас почувствовал, насколько устал.

— Даже хорошо, что у нас не получилось кататься по Гаване, — словно читая его мысли, заметил Юра. — Устал чертовски. А ведь до места, наверное, еще около суток будем добираться.

— Если сегодня улетим. Иван Петрович, помнишь, сказал, что это выяснится только за два часа до вылета. Ладно, давай выпьем и съедим все эти бананы. Не тащить же их с собой.

— Странные какие-то бананы. Вроде спелые, а чистятся плохо. С другой стороны, хорошо, что не сладкие.

— Да, я тоже сладкое не люблю. Давай еще по одной?

— Слушай, Родик, неужели на Кубе люди живут хуже, чем у нас? Мне казалось, что хуже просто некуда.

— Похоже, что намного хуже. Интересно другое. Видел, какие они все веселые, жизнерадостные? Что такое счастье? Может, это чувство не связано с количеством благ? Радуйся тому, что имеешь. Богатый — богатству, бедный — бедности. Может быть, в этом суть жизни. Освободи человека от всего материального — и будет он, по закону сохранения материи, тратить себя только на духовное.

Наверное, поэтому они и называют Кубу «Островом свободы».

— Не пори чепухи, Родик, в сумасшедшем доме больные тоже о материальном не думают. За них это делают врачи. Умный часто слывет сумасшедшим. Так легче и ему, и окружающим его дуракам, которые не могут понять глубины мысли и действия, а видят только внешнюю сторону.

— А что? Хорошая аналогия. Неспроста раньше юродивых божьими людьми считали. Где критерий, кто нормальный, а кто сумасшедший? Может, мы все сумасшедшие, а сумасшедшие — самые нормальные и самые умные. Вон, тащимся на другой край земли, чтобы какие-то зеленые бумажки заработать, потом обратить их в другие бумажки, купить водки и нажраться. Ничего не скажешь — разумно. Лучше наливай еще, а то от этой философии с головой может случиться то же, что у Ивана Петровича.

— Слушай, Родик, давай за кубинцев выпьем! Хорошие, красивые они люди, и землю им бог красивую дал. Пусть и жизнь у них красивая будет!

— Давай…

ГЛАВА 23

Промышленная выставка — это поле битвы прогресса.

А. Декурсель

Резкий щелчок бортового динамика и последующий поток слов, среди которых знакомым было только одно — «Каракас», разбудили Родика. В иллюминаторе появились уходящие вдаль огни ночного города и причудливо вьющиеся полосы шоссейных освещений.

Самолет развернулся, огни пропали. Внизу была черная бездна. Родик догадался, что это океан. Вскоре высветилась посадочная полоса, и самолет, слегка ударившись, плавно покатил по земле. Пока получали вещи, проходили пограничный и таможенный контроль, знакомились со встречающими — рассвело. Окончив все процедуры, погрузились в шесть странных то ли грузовых, то ли легковых автомобилей — спереди они напоминали двадцать первую «Волгу», только шире и выше ее, а сзади имели небольшие кузова. Бамперы у машин были настолько массивными, что при погрузке на них могли спокойно стоять несколько человек. Колонна этих автомобилей-чудовищ двинулась по шоссе, периодически уходящему в тоннели под поросшими лесом холмами. После второго тоннеля лес на холмах сменился плотно стоящими друг к другу лачугами, напоминающими наспех изготовленные из чего попало ящики.

— Из ит Каракас?[32] — вслух изумился Родик.

Водитель понял его реакцию по-своему и начал что-то

объяснять по-испански.

Неожиданно взору предстали современные, темно-синие в лучах восходящего солнца небоскребы, между которыми были втиснуты традиционные бетонно-блочные здания. Узкие грязные улочки пропали, появились широкие проспекты, утопающие в тропической зелени. Наконец этот архитектурный кавардак кончился, и дорога вновь стала плавно подниматься по гористой местности между склонами, похожими на стены склада обувных коробок, в которых, судя по обилию мусора, ютились люди.

Первые яркие впечатления улеглись. Под монотонный гул мотора Родик заснул. Разбудил его Юра, сообщивший, что они уже приехали. Родик посмотрел на часы, потянулся и лениво заметил:

— Я бы поспал еще минут двести. В Москве раннее утро — самый сон.

— Все наоборот. Сейчас в Москве вечер, — усмехнулся Юра и, выйдя из машины, принялся копаться в кузове. Родику ничего не оставалось, кроме как последовать его примеру.

Автомобили, заняв почти всю проезжую часть узкой улицы, стояли вдоль стены небрежно покрашенного здания, на углу которого была прикреплена вывеска со словом «HOTEL». На ступеньках около широких деревянных застекленных дверей, украшенных бронзовым литьем, Иван Петрович беседовал с молодым человеком, одетым в майку и шорты. Остальные члены делегации, помятые и заспанные, стояли на тротуаре, представляя собой совершенно неживописное зрелище.

Родик присел на капот автомобиля, ожидая указаний руководителя. Наконец Иван Петрович жестами попросил всех войти внутрь. В холле, плотно заставленном столиками и мягкой мебелью, все расселись. Молодой человек с лицом типичного, в понимании Родика, латиноамериканца, смущенно размахивая руками, на хорошем русском языке представился Габриэлем и сообщил, что он будет сопровождать делегацию на протяжении всей выставки. Потом раздал анкеты и объяснил, как и что заполнять. Походка, движения, манера поведения Габриэля вызывали в Родике какое-то отторжение, но это не было связано с его по-юношески нескладным телосложением, узкими покатыми плечами и длинной худой шеей, поросшей сзади мелкими кудрявыми черными волосами. Что-то другое, противоречащее советскому представлению о мужчине, будило это чувство. Таких в Москве называли: «мальчик», имея в виду нечто среднее между мужчиной и женщиной. Однако надо отдать Габриэлю должное, он все делал достаточно толково и четко, а по-русски говорил свободно и почти без акцента.

Всех волновал вопрос стоимости проживания, но Габриэль успокоил, что в переводе с боливаров отель в сутки им обойдется примерно в двадцать три доллара. Вскоре столь небольшая цена объяснилась. Жилая часть отеля состояла из блоков, включающих две комнаты, в каждой из которых находилось по четыре кровати и был один на всех туалет с ванной. Судьба (с которой Иван Петрович, видимо, был на короткой ноге) распорядилась так, что Родик и Юра поселились в одной комнате с Борей и Габриэлем, в соседней с ними устроились Иван Петрович, Илья, Георгий и Юлиан. Остальным мужчинам достались номера на противоположной стороне того же второго этажа. Женщин разместили, сославшись на отсутствие свободных мест, на последнем, третьем этаже.

— Надо обмыть поселение, — предложил Родик, как только вещи, включая надоевшие за дорогу ящики, заняли свои места в достаточно просторной комнате.

— Родион, что значит «обмыть»? — спросил Габриэль.

— Значит, будем пить водку, — доставая бутылку и расставляя на столе одноразовые стаканчики, прихваченные из самолета, пояснил Родик. — Вообще, Габриэль, ты русский сленг знаешь?

— Что значит «сленг»?

— Это слова, которые ты не найдешь ни в одном доступном учебнике или словаре, но без которых русский язык мертв. Ты раньше общался с советскими людьми в неформальной обстановке?

— Я вообще общался только с русскими эмигрантами, и то очень мало. Я учусь на втором курсе университета, изучаю филологию, а русский знаю с детства. У меня мама русская.

— Радуйся, Габриэль, с нами ты узнаешь то, чему не учат даже в Оксфорде. Ну а водку ты пьешь?

— Я люблю ром, но водку пробовал — у нас в магазинах продается. Мне она не слишком понравилась.

— Это была не та водка. Обещаю: через несколько дней ты водку полюбишь — кровь не обманешь. Юра, давай наливай, начнем воспитательный процесс, а то в Габриэле что-то слабо чувствуется русский дух, да и мужчина в нем пока еще не родился. Выпьем по полной, век наш не долгий.

— Молодец, Габриэль, — похвалил Юра, наблюдая, как тот мелкими глотками выпил полстакана водки. — Но так пить неправильно. Надо залпом. Вот, учись… Понял?

— Си-си![33] — пораженно округлив глаза, пролепетал Габриэль, наблюдая, как водка стремительно перелилась из бутылки в открытый Юрин рот. — А что значит: «век не долгий»? От водки умирают?

— Если неправильно пьют, то умирают, а будешь пить, как я учу — доживешь до ста лет, — убежденно заверил Юра.

— Кончай учить молодежь извращениям, — улыбнувшись, заметил Родик, открывая вторую бутылку. — И отцы наши пили по единой…

Необходимо было позвонить в Москву и заодно испытать аппарат. Оказалось, что напряжение в сети сто двадцать вольт. Нужен был трансформатор для подключения зарядного устройства. Аккумулятор успел разрядиться.

— Габриэль, ты не против пройтись с нами по магазинам? — спросил Родик.

— С удовольствием, Родион, — отозвался Габриэль и спросил: — У вас кредитные карточки или наличные?

— У нас наличные доллары.

— Надо будет зайти в банк и поменять, хотя кое-где у нас берут доллары. А что вы хотите купить? Если сувениры, то не торопитесь — я вам потом покажу, где лучше и дешевле.

— Нет, нам нужен трансформатор, то есть такой приборчик, который преобразует напряжение вашей сети в наше.

— Это не проблема. Таких адаптеров много продается. Надо только знать мощность. Пойдемте, я покажу. Это стоит очень мало денег.

Обилие магазинов даже видевшего Токио Родика удивило. Практически все первые этажи зданий были ими заняты. Здесь продавалось буквально все. Юру, попавшего в капиталистическую страну впервые, было невозможно оттащить от витрин. Он рассматривал никогда не виданные им вещи со страстью кладоискателя, нашедшего сундук с драгоценностями. Естественно, сначала его привлекли ювелирные изделия с уникальными многокаратными изумрудами, бриллиантами, рубинами и другими прозрачными камнями, которых было так много, что Родику пришлось из-за нехватки времени запретить Юре заходить в ювелирные магазины. Золото же продавалось на каждом углу — в виде цепочек, простых литых кулонов, брелков и медальонов на вес, по семь-восемь долларов за грамм. Юра при виде всего этого изобилия явно расстроился, а Родик назидательно сказал: «Понял мою правоту насчет народных промыслов? С такой конкуренцией можем вообще ювелирку не продать, а матрешек тут нет». Отвлек Юру от грустных мыслей магазин одежды. Пока Родик, которому было жарко в темных брюках и рубашке с длинными рукавами, переодевался в шорты, майку и шлепанцы за двадцать долларов, Юра впал в состояние покупательского безумия, вполне способного привести к потере всех денег. Убеждать его в том, что все эти вещи будут здесь завтра и вообще всегда, опытный Родик счел бесполезным.

Остановить покупательский ажиотаж можно было, только изъяв у Юры деньги. Родик проделал это с изяществом карманного вора. Вынув из Юриной барсетки бумажник, он скромно встал в углу магазина, наблюдая, как приятель набирает массу разнообразных вещей — джинсовые куртки и брюки, мужскую и женскую обувь, рубашки, детские вещи, колготки, носки и даже соломенную шляпу с широкими полями…

Завершился этот набег на магазин эффектно. Около кассы Юра страшно, почти до слез, расстроился, от чего у Родика даже защемило сердце, но он, считая, что поступает правильно, сдержался. Габриэль, не зная всего, подлил масла в огонь и посоветовал обратиться в полицию. Родик несколько успокоил Юру, предположив, что бумажник мог остаться в отеле. Юра принял такую версию, но больше не прилипал к витринам и всеми способами торопил попутчиков. Трансформатор они купили в первом же магазине электроники и, больше не задерживаясь, поспешили в отель.

По дороге Родик думал, как отдать Юре бумажник. Проще всего было положить его где-нибудь в комнате и случайно найти. Но обманывать не хотелось, поэтому он, как только зашли в комнату, во всем сознался.

На удивление, Юра обрадовался и даже, вопреки ожиданиям Родика, не стал ругаться. Он просто беззлобно сказал:

— Скотина же ты, Родик. Я страшно перенервничал.

На это Родик заметил:

— Ты думаешь, было бы лучше истратить все деньги на барахло? Если заработаем, то успеешь купить все, что захочешь. Давай лучше поставим аккумуляторы заряжаться и подумаем, где удобнее подключиться.

В комнате стоял телефон и лежала инструкция по набору международных и междугородних кодов. Прочитав ее, Родик понял, что телефонная сеть отеля работает через внутреннюю автоматическую станцию. Поэтому подключить аппарат в комнате было нельзя. Обследование уличных телефонов также ничего не дало — провода подходили таким образом, что добраться до них можно было, лишь разломав половину будки.

Оставался последний вариант: искать возможность подключения к частному телефону у кого-нибудь в квартире.

— Габриэль, — позвал Родик и на всякий случай спросил: — У тебя в Валенсии знакомые есть?

— Си, маэстро, здесь живет очень близкая подруга моей мамы. Она русская. А что?

— Понимаешь, Габриэль, мы, помимо участия в выставке, должны выполнять спецзадание нашего правительства и для этого поддерживать связь с Москвой по специальному телефону. Подключить его в отеле невозможно по ряду причин, и мы хотели бы воспользоваться какой-нибудь квартирой. Сможешь устроить?

— Сейчас позвоню Вере и договорюсь о нашем визите, — не поняв шутки, ответил Габриэль, преданно глядя на Родика.

Подумав, тот не стал разубеждать Габриэля и согласно кивнул…

Вера оказалась пожилой женщиной с очень приятным, располагающим к общению лицом. Узнав, что Родик и Юра из России, она искренне обрадовалась, сварила кофе, накрыла на стол и начала без умолку расспрашивать о жизни в Москве. Оказывается, она родилась в Аргентине еще до войны, а в Валенсии живет уже почти двадцать лет, у нее двое взрослых детей, которые уехали в Европу и там работают. Видит она их редко. О России ей очень много рассказывали родители, которые, к сожалению, уже умерли. Она представляет, как там тяжело жить, но с приходом Горби, может быть, все наладится… И еще она надеется, что когда-нибудь попадет в Россию, ей этого очень хочется.

Вера совершенно не возражала против звонков из ее квартиры. «Конечно, пожалуйста, подключайте все, что угодно, если даже надо заплатить — сама заплачу. Такое счастье принимать у себя дома соотечественников!» Более того, она на пенсии и имеет массу свободного времени, а потому с удовольствием окажет гостям посильную помощь, в том числе и на выставке.

Удивительно, но Родик, будучи достаточно деликатным и понимая всю наглость своего поведения, не чувствовал стеснения. Наоборот, ему было комфортно в этой небольшой квартирке. Задумываться над этим феноменом он не стал. Оставив Веру болтать с Юрой и Габриэлем, подсоединил аппарат и успешно переговорил сначала с Москвой, а потом с Душанбе. Все было в порядке. Лена и Окса порадовались, что он успешно добрался. Родик передал всем привет, попросил жену успокоить Юриных домашних, пообещал по возможности чаще связываться и успокоенный вернулся в гостиную. Поблагодарив Веру и сообщив Юре о результатах пробного звонка, он удобно устроился в кресле.

Слушая монотонную болтовню Габриэля и Юры, Родик ощущал приятную усталость — день явно удался. Хотелось сказать что-то приятное хозяйке, но нужных слов не находилось, поэтому он молчал и думал: «Во всех странах есть общее — вот такие добрые и почему-то одинокие женщины, готовые без колебаний отдать все свои душевные силы. Судьба часто сводит меня с такими женщинами, и, может быть, из-за этого я чувствую себя здесь столь раскованно. Надо придумать что-то в ответ. Подарю цветы. Интересно, какие она любит?.. Черт! Как можно было забыть?! Ведь завтра восьмое марта!»

— Ничего себе забегались, — вслух сказал он. — Юра, ты хоть помнишь, что завтра Международный женский день? Вера… Извините, не знаю, как ваше имя-отчество…

— Можно просто Вера. Мне так проще и приятнее.

— Но что вы! Нам будет неудобно. В России все обращаются друг к другу по имени и отчеству, — вмешался Юра.

— Старите меня. Но если хотите, то Вера Иосифовна.

— Вера! — продолжил Родик, по-своему растолковав ее слова. — Завтра в России празднуют Международный женский день и праздник Весны. Мы его называем «женским праздником». В этот день мужчины дарят всем женщинам цветы. Какие цветы вы любите?

— Родион — можно, я буду вас так называть? Я знаю про такую традицию. У вас есть и праздник мужчин — защитников родины. А цветы я люблю всякие. Главное, чтобы они были подарены от чистого сердца.

— Если вы не возражаете, то мы утром зайдем поздравить вас с праздником, а цветы я выберу сам и попробую угадать ваш вкус. Ведь у каждого есть любимые цветы, прощаясь, улыбнулся Родик.

— Буду очень рада вас завтра видеть, Родион и Юрий. Не обижайте Габриэля — он хороший и домашний мальчик. Спокойной ночи.

По дороге в отель Родик рассказал Габриэлю про советскую традицию, связанную с Международным женским днем и началом весны, а в конце объявил:

— Рано утром пойдем покупать цветы, потом поздравим всех наших женщин и поедем к Вере. Я хотел бы принести ей что-нибудь вкусное. Завтра посоветуешь что. На выставку двинемся к обеду, с Иваном Петровичем я договорюсь, чтобы он тебя не искал.

Вопреки стараниям Родика, женский праздник не получился. Четыре советские женщины, получившие от Родика, Юры и Габриэля цветы, хотя и обрадовались внешне, но пребывали в рабоче-озабоченном состоянии. Дежурно поблагодарив, они отправились на выставку. Каким образом поздравляли их другие мужчины и поздравляли ли вообще, Родик не узнал. Он воспринял эту непривычную ситуацию как неизбежное и постарался создать радостное настроение у Веры. Та же, по-девичьи смущаясь, искренне восхитилась подаренным ей огромным букетом алых роз.

— Дорогие мои, мне уже много лет никто не дарил цветов. Проходите, я вас ждала и приготовила праздничный стол. Я так рада… Габриэль, какой ты молодец, что познакомил одинокую старуху с такими очаровательными молодыми людьми. Я даже не подозревала, что в России еще остались настоящие хомбре… рыцари. Боже, как я рада… — повторяла она срывающимся от избытка чувств голосом.

В этот момент Родик вспомнил, что ничего не купил к столу.

— Габриэль, мы же с тобой забыли про вкусненькое! — воскликнул он.

— Не проблема. Здесь все рядом. Самое вкусное у нас — ром. Я сейчас сбегаю.

— Ром для дамы? — изумился Родик.

— Дамы у нас пьют ром, — вмешалась Вера. — Однако бежать никуда не надо. У меня все есть.

— Неважно, что у вас есть. По нашему обычаю, в гости с пустыми руками не ходят, — пояснил Родик. — Габриэль, сделай одолжение, добеги до магазина. Добудь еще и что-то похожее на торт. Вот деньги…

Пока Габриэль ходил, Вера забросала Родика вопросами о его личной жизни. Ее интересовало буквально все, даже то, что обсуждать было не принято. Родик терпеливо растолковывал ей, а она недоверчиво удивлялась. В ее представлении СССР чем-то напоминал ад, а личной жизни там вообще не существовало.

Наконец появился Габриэль, и хозяйка усадила всех за стол, в изобилии уставленный впервые виденными Родиком закусками. Вера ухаживала за гостями, разъясняя, из чего приготовлены блюда…

Как ни спешили Родик, Юра и Габриэль, но обидеть эту очаровательную женщину они не могли и засиделись за гостеприимным столом до обеда. Добрались до выставки они уже почти к закрытию…

Выставочный комплекс состоял из нескольких павильонов, в одном из которых отвели место для советской экспозиции. Повсюду царила неразбериха: кто-то возил и таскал ящики, кто-то расстилал ковролин, кто-то собирал замысловатые конструкции. Стучали молотки, гудели электрические инструменты, визжали пилы, лязгал металл, и казалось, что этой какофонии не будет конца. Однако вечером накануне открытия по какому-то волшебству почти все приобрело завершенный вид, и лишь уборщики со своими телегами и пылесосами вносили некоторый дискомфорт в многоцветную гармонию самых необычных сооружений, призванных рекламировать достижения человечества.

Родик и Юра заняли левую часть советского стенда, в центре которого разместились летательные аппараты. Место оказалось очень удачным, поскольку находилось напротив одного из входов в павильон и как бы разделяло входящих людей на два потока, огибающих советскую экспозицию и двигающихся к стендам, рекламирующим достижения текстильной и швейной промышленности Италии и Франции. Родик и Юра постарались сложить из изделий народных промыслов причудливую декорацию — так, чтобы она издалека привлекала посетителей необычностью расцветок и форм. Особенно выделялись матрешки и жостовские подносы. На фоне этих ярких пятен были установлены стеклянные кубы с украшениями. Шкатулки из невиданных в Америке чароита и уральского родонита соседствовали с Палехом и ростовской финифтью. По шкатулкам струились яшмовые, аметистовые и лазуритовые бусы. На черном бархате, переливаясь в лучах света, играли всеми цветами кольца, серьги, колье и браслеты из самых разнообразных самоцветов. Отдельный стенд занимали геммы на дымчатых раухах и кварцах, броши, подвески и кулоны из пейзажных агатов и яшм. Трудно было назвать хоть один поделочный или полудрагоценный камень, не представленный в том или ином виде.

Рядом с их стендом Лена разместила свои интерьерные изыски, тем самым увеличивая мощь эстетического удара.

По общему мнению, все это в совокупности не могло оставить публику равнодушной.

Вообще советская экспозиция выглядела достойно, но, как вдруг бросилось в глаза Родику, совершенно не демонстрировала могущества социалистической Родины. Он вспомнил ВДНХ, монреальский павильон, монумент Мухиной и подумал: «Неужели Горбачев сломал и этот необходимый для поддержания авторитета страны механизм? Завтра вся Венесуэла заговорит о Советском Союзе как о стране матрешек и летающих на дельтапланах медведей. Коммерция — коммерцией, а отчизну позорить нельзя. Надо что-то придумать».

Вечер перед открытием выставки Родик предложил всем провести в ресторане. Он хотел организовать банкет, но, вероятно, из экономии большинство членов коллектива, включая и Ивана Петровича, отказались. Предложение приняли только Борис и две Лены.

Родик пригласил и Габриэля, с которым у него, во многом благодаря Вере, начали устанавливаться покровительственно-отеческие отношения. Габриэль, воспитанный без отца, очевидно, ощущал нехватку мужского общения и с удовольствием выполнял любое задание. Родик же привык к нему, и возникшая было при первой встрече неприязнь исчезла. Поняв нежную и очень ранимую душу Габриэля, он почти перестал подтрунивать над ним, а если и делал это, то совершенно беззлобно. Габриэль, в свою очередь, почувствовал симпатию со стороны Родика и еще больше привязался к нему. Юра и Боря, видя такие отношения, охотно поддерживали доброжелательную атмосферу. Габриэлю, судя по всему, очень нравилось, что его приняли в коллектив, и он с готовностью участвовал во всех мероприятиях. Надо заметить, что от него было много пользы — ведь он не только знал русский язык, но и прекрасно ориентировался во всех вопросах жизни Венесуэлы, от цен на товары и услуги до политического устройства страны. Поэтому Родик переложил на его плечи массу забот, в том числе и выбор ресторана, предупредив, что еда и выпивка должны быть в национальном стиле и не очень дорогими.

Интерьер ресторана был действительно необычный и напоминал Родику декорации фильма про индейцев. Официанты все как один походили на Гойко Митича в роли Чингачгука — Большого Змея. Еще сильнее удивили Родика столы, снабженные жаровнями и сервированные вместо тарелок деревянными досками и грубыми, с клепанными ручками, ножами и вилками. Родик с согласия коллектива предложил Габриэлю сделать заказ на свой вкус. Через несколько минут официант привез столик, на котором, к всеобщему изумлению, лежали сырые продукты: куски свинины, говядины, курицы, кишки, сердце, печень, чьи-то хвосты, бараньи ребра, бананы, перец, что-то похожее на картошку, стручки каких-то бобовых растений и другие неизвестные овощи. Родик сообразил, что готовить будут прямо здесь. Стол заставили различными соусами, ромом, водой, пивом.

— Габриэль, — попросил Родик, делая вид, что это совершенно привычный способ приготовления пищи, — закажи побольше зелени и фруктов.

— Родион, в этом ресторане это презент. Бесплатно. Берите сколько хотите, — отозвался Габриэль, указывая рукой в дальний угол зала — на стол, заваленный всевозможной зеленью и фруктами, многие из которых Родик видел впервые.

— А хлеб где? — спросил Юра.

— А компот? — пошутила Лена.

— Хлеб будет, но плоский и не совсем пшеничный. Я не знаю, как это по-русски… А что такое «компот»? — не поняв шутки, ответил Габриэль и поинтересовался: — Хотите попробовать ящериц?

— Нет-нет-нет! — раздалось со всех сторон.

В это время послышалось шипенье, и над столом завитал приятный аромат жареного мяса. Официант с ловкостью фокусника заплетал косички из кишок, одновременно переворачивал кусочки печени и сердца, затем ненавязчиво раскладывал их на дощечки, не забывая при этом наполнять стаканы, улыбаться, что-то говорить, жарить мясо и овощи.

Все ели, но больше наблюдали за его непривычными манипуляциями. Виртуозно, не трогая руками, а используя только нож, он почистил бананы, посолил и принялся их жарить.

— Я это есть не стану, — заявил Юра.

— У нас бананы жарят. Это нормально, — успокоил его Габриэль. — Эти бананы не сладкие — тахадас, их сырыми не едят. По вкусу будет как картошка.

— А что случится, если все же съесть сырыми? — с подозрением спросил Родик, вспомнив о двух килограммах плохо чистившихся несладких гаванских бананов и некоторых изменениях, произошедших в его желудке за последние дни.

— Ничего страшного. Как сказать… Эстрэньимиенто[34]… Просто они закупорят вас, как пробка бутылку.

— Так и есть, а я-то думал, что со мной происходит! Решил, что смена воды или пищи.

— И у меня то же самое, — грустно кивнул Юра. — Что делать?

— Можно съесть побольше манго, но только я покажу, какого сорта, — посоветовал Габриэль.

— Манго я никогда не пробовал, давай заказывай, — попросил Юра и добавил: — И еще бутылку рома — вкусный.

— А мне пива, — попросил Борис.

— Мы совершенно забыли про женщин, — сказал Родик. — И они что-то притихли. Красавицы, чего вы желаете?

— Мы наелись. Нам бы кофе, — хором сказали Лены.

— Негро[35] или кон лече[36]? — уточнил Габриэль.

— С молоком. И что-нибудь сладкое.

— Понятно. Значит, два кон лече и два паве[37]. Попробуйте еще туррон[38]. Вкусно.

— Давайте выпьем за успех на выставке, — предложил Родик.

Все подняли бокалы и выпили. Габриэль вдруг достал какую-то замысловатую конструкцию с перьями и кисточками и, смущенно протянув ее Родику, пояснил:

— Родион, это индейский амулет. Дарю его вам на счастье. Повесьте его на стенде, он принесет удачу и деньги.

Родик растрогался — такого внимания к себе он давно не чувствовал.

— Спасибо, Габриэль, я никогда этого не забуду. Приезжай ко мне в Москву. Я тебе там невесту найду.

В отеле Родик зашел в комнату Ивана Петровича и поделился с ним своими мыслями насчет отсутствия в общей экспозиции информации о достижениях СССР.

— Вы правы, Родион Иванович, — согласился Иван Петрович, — я тоже об этом уже не раз думал, но что мы можем сделать? Это первая в моей практике выставка, организованная без вмешательства государства. Все, что мы демонстрируем — никем не скоординированная частная инициатива отдельных предприятий. Раньше такое вообще не могло произойти. Вы не представляете, какой прежде был отбор, как тщательно продумывалась тематика. Соединить, извините, вашу ювелирку с самолетостроением и тем более со строительством никому в голову не пришло бы.

— А если мы устроим показ фильма об успехах социализма с хорошим фуршетом? — спросил Родик.

— У вас есть фильм и деньги на фуршет?

— Давайте обратимся в посольство. Там точно найдут и фильм и деньги. Они что-то вообще слабо с нами контактируют. Есть атташе или советники по экономике, по культуре. Давайте с ними переговорим. Габриэль утверждает, что русская община горит желанием с нами пообщаться. Пригласим их.

— Звонить — целая проблема. Очень дорого.

— Ну, это я беру на себя. Обеспечу вам хоть целый день переговоров. Мы тут познакомились через Габриэля с очень симпатичной русской старушкой. От нее можно звонить без ограничений. Кроме того, кто-то из посольства завтра, вероятно, будет на открытии.

— Давайте попробуем. Во всяком случае, я сделаю все возможное…

Открытие выставки прошло под зажигательную латиноамериканскую музыку. Выступили различные официальные лица — от мэра города до руководителя организационного комитета. Советский посол не приехал, и посольство представлял какой-то советник, не пожелавший или не уполномоченный выступать. Поэтому идеи Родика не только не воплотились, но даже и не обсуждались. После торжественной части все разошлись по стендам, а небольшая группа, к которой присоединились Родик, Иван Петрович и Габриэль, направилась осматривать экспозиции. Виктор и Алексей, несмотря на профессиональную обязанность быть в курсе всех событий, по выставке не пошли, что уже никого не удивляло — они вели какую-то свою обособленную жизнь.

Больше половины выставки занимали мировые достижения компьютерных, информационных и телекоммуникационных технологий. Даже Родика, уже знакомого с современной вычислительной техникой, поражали гигантские графические системы, компактные, но обладающие уникальным объемом памяти и быстродействием электронные комплексы, управляющие сложнейшими технологическими процессами. Быстродействие было фантастическим. В считанные минуты методом Монте-Карло решались задачи, над которыми много лет трудился в Москве целый институт прикладной математики, применяя из-за отсутствия мощных компьютеров численные методы.

«Почему наша могучая держава так отстала? Неужели из-за маразматиков типа Лысенко, отрицавших в свое время кибернетику? — думал Родик, собирая красочные проспекты, и сам себе ответил: — Вряд ли. Это было давно. Нефтедолларов достаточно. Могли бы купить, перенять, сделать собственные разработки. Специалисты и ученые у нас не хуже, а может быть, и лучше. Здесь что-то другое. Вероятно, непонимание перспектив. Руководство нашей страны из другого века. Догматики. Это как Сталин долго не мог понять перспектив ядерного оружия, и если бы Берия ему не объяснил, все сломалось бы еще в пятидесятые годы. Теперь же новое оружие — компьютеры, высокие технологии, существующие без нас. Сегодня это чужой, недосягаемый мир, а завтра он нас поглотит и уничтожит. Это ведь очевидно, и не понимать подобное — преступление перед собственным народом».

— Наши идиоты прислали какого-то случайного человека, а те, кто что-то определяет, даже не приехали, — обращаясь к Ивану Петровичу, посетовал Родик. — Не мешало бы им посмотреть. Мы не просто отстаем, а отстаем на десятки лет. Думаю, что будущее не за пресловутой группой «А», а вот за всем этим.

— Я с вами согласен, Родион Иванович, — отозвался Иван Петрович, до конца не поняв высказывание Родика. — Вообще-то должен был быть сам посол. Похоже, что-то случилось. Закончим осмотр — позвоню.

— Насчет «позвоню» — обратите внимание на мобильную связь. Мне перед отъездом показывали проект такой связи для одного микрорайона Москвы, а здесь уже все работает в масштабе штата. Вещь несложная, но даже в этом мы лет на пять отстаем. Вернее, все делаем, чтобы отстать. Навсегда… Еще лет двадцать назад у нас была подобная телефонная связь — система «Алтай». Во всех более или менее крупных городах СССР работала. Чиновники не были заинтересованы в ее массовом применении. Им хватало того, что сами могли пользоваться. А может, чего-то боялись. Сейчас вообще все подобные разработки заморозили. Остались несколько энтузиастов, но денег нет и не дают. Вероятно, ждут, когда Америка нам начнет продавать свое за наши хилые нефтедоллары. А ведь связь — это важнейший элемент безопасности страны…

— Да что там мобильная связь — она спецслужбам больше нужна. Вы посмотрите на телевизионные системы!

— Даже не хочу расстраиваться. Я уже в Японии насмотрелся. А вот строительные материалы надо потом обследовать дополнительно. Композиты. Особенно для отделочных работ. Что, не можем перенять или купить? Лепим, как при Петре, — слой бетона, слой мата. Хрущевские коробочки скоро разрушатся, а современных технологий почти не перенимаем и не создаем. Правда, Петр Николаевич что-то собирается демонстрировать, но, думаю, опозорится.

— А у Петра Николаевича другая задача — ему за границу надо было за казенный счет с девушкой съездить, — зло съязвил Иван Петрович.

Родик не стал реагировать на такой выпад и, чтобы перевести разговор на другую тему, попросил Габриэля вернуться на стенды, а сам принялся рассказывать Ивану Петровичу о своих японских впечатлениях.

Вернувшись к советской экспозиции, Родик поразился скоплению народа возле своего стенда.

— Что там происходит? — спросил он идущего навстречу Габриэля.

— Все эти люди хотят купить матрешки и спорят, кто первый, — ответил тот.

— Родик, слава богу, что ты появился! — обрадовался Юра. — Я не знаю, что делать.

— Габриэль, давай объясняй им, что матрешек хватит на всех, а если будут плохо себя вести, мы применим советский способ — одну матрешку в одни руки, — пошутил Родик и серьезно добавил: — Готовь счета-фактуры, начинаем продажу. Габриэль, помогай, десять процентов твои.

За первый день они продали почти половину матрешек. Родик честно разделил деньги и сказал:

— Ну, Юра, теперь можешь отправляться на любой шопинг.

Габриэль после получения своего гонорара куда-то исчез, что послужило поводом для самых невероятных предположений, но вскоре появился, гордо неся четыре бутылки рома.

— Смотрите, — сказал Родик, — «Алеша Птицын вырабатывает характер», серия первая…

Утром по дороге на выставку Иван Петрович, подойдя к водителю, взял микрофон и торжественно сообщил, что в стране произошли коренные изменения. Съезд народных депутатов СССР учредил пост президента СССР и отменил шестую статью Конституции, тем самым провозгласив многопартийную систему.

— Мы уехали из одной страны, а вернемся совсем в другую! — гордо заявил Иван Петрович.

Все молчали, ни восторгов, ни каких-либо других эмоций новость, похоже, ни у кого не вызвала.

— Президентом, конечно, станет Горбачев, — заметил Родик. — В чем же страна изменится? Вы кошку сколько угодно тигром называйте, а она кошкой и останется. А то, что теперь разные диссиденты, псевдодемократические клубы и объединения объявят себя партиями, по сути, вообще ничего не изменит. Интересно, как назовет себя общество «Память»?

В полемику никто, включая Ивана Петровича, не вступил. Так, в молчании и тишине, они доехали до выставки, и каждый занялся своим делом.

Потекли напряженные выставочные дни. Работы хватало всем, включая Веру, которая проводила на стенде все свое свободное время. Ей нравились выставочные вещи. Она быстро усвоила названия предметов и сырья, бойко разъясняла особенности народных традиций и художественные достоинства изделий. Без преувеличения можно было сказать, что успех продаж во многом зависел от нее.

Родик, привыкший за все платить, предложил ей, как и Габриэлю, процент от реализации. Вера так оскорбилась, что ему потребовалась масса усилий, чтобы сгладить эту неловкость. Отблагодарить Веру он все равно очень хотел и специально для нее отложил самую лучшую матрешку с видами Москвы и медальон, украшенный хризопразами. Подарить это все он планировал в конце выставки, предполагая, что она снова станет отказываться.

Матрешки продолжали пользоваться большой популярностью. Их не только продавали, но и дарили почетным гостям, посещающим стенд. Поэтому на третий день они закончились. Поток же желающих их приобрести все возрастал. Потолкавшись на стенде в надежде купить, как они выражались, «матешку», посетители приобретали, как правило, что-нибудь из хохломы. Вера и Габриэль заверяли их в том, что скоро из России будут приезжать часто и они смогут заполучить матрешки. Однако эмоциональных венесуэльцев это не успокаивало, и они удалялись в расстроенных чувствах.

Обычно потом они подходили снова и приобретали еще что-нибудь из изделий народных промыслов — вероятно, для родственников и знакомых. Можно даже сказать, что у стенда образовалось нечто похожее на клуб любителей русского народного творчества. Родик, не жалея времени, рассказывал завсегдатаям историю народных промыслов, отвечал на их бесчисленные вопросы о Москве и России, дарил мелкие сувениры. Вообще, он больше занимался тем, что называется «связями с общественностью». Дал несколько интервью для прессы, поговорил с представителями телевизионных компаний и русской общины, членами Общества советско-венесуэльской дружбы, муниципальными служащими, священниками, предпринимателями и просто любопытными, но в целом доброжелательными людьми. Наблюдения вызывали у Родика массу ассоциаций и сравнений. Так, толпа венесуэльцев, на его взгляд, существенно отличалась от советской толпы, вечно ругающейся и создающей очереди. Местные жители тоже шумели, но шумели, весело улыбаясь и любя друг друга.

Виктор и Алексей, появившиеся на второй день, предложили Родику подробно рассказать о его экспонатах, попросив разрешения записать все на магнитофон и пообещав включить особенно интересные сведения в статью о выставке. Родику, считавшему, что эти журналисты в лучшем случае совмещают свою работу со службой в КГБ, все это очень не понравилось, но для отказа оснований не было, и он минут двадцать пообщался с диктофоном. Этим внимание советской журналистики, да и вообще советских учреждений к их экспозиции ограничилось.

Юра занимался всем, но больше всего ему хотелось рекламировать ювелирку. Однако в первые дни не удалось продать ни одной вещи. Несколько успокаивала мысль о том, что это связано с ажиотажем вокруг матрешек. Когда они кончились, Юра даже обрадовался. Тем более, что это совпало с первой продажей — купили чудесный кулон с пейзажной яшмой, который так нравился Родику, что он загадал: «Если не продастся, подарю Оксе».

В обед поток посетителей резко уменьшался, и Родик посвящал эти часы осмотру выставки. Тратить драгоценное время на еду он себе не позволял, а покупал в кафе арепу — лепешку с сыром и какими-то морепродуктами, бутылку пива и методично, стенд за стендом, изучал мировые достижения. В этих походах его сопровождал Габриэль. Следуя примеру Родика, он тоже отказывался от обеда, хотя давалось ему это не легко. Родик собрал неплохую коллекцию визитных карточек и проспектов, раздал не менее сотни своих, хотя взятые из Москвы черно-белые рекламки кооператива, как он быстро понял, не соответствовали нормам зарубежной рекламной продукции. Это, конечно, смущало. «Но лучше так, чем никак, умный поймет», — решил Родик и, не стесняясь, вручал всем свои незамысловатые картинки с пояснениями на английском языке.

В выставочных павильонах представлялись самые разнообразные товары и промышленные технологии. Все это было ново, начиная от невиданного ранее показа одежды, разыгрываемого на уровне театрализованного представления с полуобнаженными красавицами, и дегустации экзотических алкогольных напитков до высочайших телекоммуникационных и информационных достижений, поразивших Родика еще в первый день. Однако Родиком руководило не столько желание постичь что-то новое, сколько потребность перенять и практически использовать неизвестные в стране современные достижения в своем кооперативе.

Самыми интересными с этих позиций, как и предполагал Родик при первом ознакомлении с выставкой, оказались строительные технологии. Судя по всему, в мире бурно развивались методы малоэтажного строительства. Двух-трехэтажные здания возводились в считанные дни за счет использования совершенно новых композиционных материалов, о которых советские строители если и знали, то только теоретически. Родик во всем этом хорошо разбирался — львиная доля его докторской диссертации была посвящена подобным материалам, правда, он рассматривал их для иных целей. Петр Николаевич в силу своих служебных обязанностей тоже интересовался такой тематикой и просветил Родика: советское строительство не ориентировано на малоэтажные здания, и вообще по всем современным понятиям жилищную проблему можно решить только постройкой домов высотой не менее восьми этажей. Родик с этим не спорил, но предполагал, что малоэтажное строительство имеет огромное будущее, в союзных же республиках оно — уже настоящее. Наиболее сильное впечатление произвели на него машины американской фирмы «Терраблок», изготавливающие прямо на строительной площадке кирпичи-терраблоки из обычного грунта, извлекаемого при земляных работах. По прочности эти кирпичи практически не уступали обычным, а кладка производилась сухим способом и не требовала применения каких-либо связующих растворов, в том числе и цементных. Соединение обеспечивалось за счет диффузии по совершенно плоским и лишенным окисной пленки поверхностям. Такие кирпичи, по всей вероятности, являлись самым дешевым и экологически чистым строительным материалом в мире. Сырье лежало буквально под ногами. Терраблоки обещали вызвать огромный покупательский интерес, учитывая, что они являлись следующим шагом после обычного глинобитного строительства, широко применяемого в СССР от Украины до Таджикистана. Представитель фирмы рассказал, что еще год назад американский инженер Роберт Гросс в качестве демонстрации метода построил под Москвой в городе Солнечногорске маленький жилой дом, который до сих пор эксплуатируется. Однако никто в Советском Союзе не хочет внедрять эту прогрессивную технологию, хотя еще в прошлом веке русские цари строили таким способом дворцы и даже появился Указ об учреждении училища глинобитного строительства. Технология эта разрабатывалась для американской лунной программы НАСА, в рамках которой проводились широкомасштабные исследования и испытания грунтоблоков, в том числе и на сейсмичность. Результаты оказались очень хорошими, что позволило рекомендовать этот метод для более широко применения, и сегодня его используют в Европе, а в Германии и во Франции даже организованы учебные центры. И конечно же, фирма заинтересована в выходе на советский рынок, особенно на южные районы России и Украины, а также Среднюю Азию.

Представитель фирмы оживился еще больше, увидев в визитной карточке Родика один из адресов — «город Душанбе». Родику тут же выдали груду проспектов и каталогов и выразили надежду на дальнейшее успешное сотрудничество.

Очень заинтересовали Родика способы придания товарного вида самым простым бытовым предметам. Формы и покрытия были столь разнообразными и выполнялись с использованием настолько простых технологических приемов, что не перенять это было просто глупо. Например, почему наши заводы делают уродливую типовую посуду — Родик понимал, но что мешает кооперативам брать эту же посуду и придавать ей нормальный товарный вид, было не понятно. «Может, это инертность? — думал Родик. — Приеду, сразу организую такое производство. Скуплю ножи, вилки, ложки из низкокачественной нержавейки и покрою их нитридом титана. Будет красиво и гигиенично».

Идея Родика о презентации советских достижений вообще заглохла. У Родика, увидевшего совершенно другой подход к научно-техническому прогрессу, тоже пропало желание показывать, как советский народ варит сталь, добывает нефть, запускает ракеты и выращивает пшеницу. Он уже понял: почти все, что составляет гордость отечественной промышленности, никого здесь не интересует и является уделом развивающихся стран. Достижения, воспетые в песне «зато мы делаем ракеты, перекрываем Енисей», не могли заслонить явные отставания в части удовлетворения сегодняшних потребностей человека. А то, чем каждый советский человек жил раньше, — светлым завтра, уже не казалось таковым. Да и было ли оно, это светлое будущее? Возможно, сотрудники посольства поняли это раньше, чем он, и поэтому вели себя так индифферентно.

Передовые страны активно совершенствуют сферы услуг, торговли, транспорта, высоких технологий и на этой основе создают большую часть национального продукта. Так к Родику пришло осознание того, что живет он не в великой державе, а всего лишь в сырьевом придатке Запада. «Наверное, правительство и Горбачев это тоже понимают, но как неуклюже действуют! Неужели они думают, что специалиста из оборонки можно перевести на выпуск стиральных машин? Да эти стиральные машины будут похожи на танки! А с этой многопартийной системой вообще все работать перестанут. Раньше был один райком, а теперь их образуются десятки. Секретарши, экспедиторы, отделы кадров, водители и прочая обслуга. Бездельников станет на порядок больше. Оставшиеся трудящиеся побегут бороться за демократию и, как это уже происходит в Душанбе, Карабахе, Сумгаите, Тбилиси и других местах, вместо работы будут шуметь на демонстрациях. Надо переходить к новому иначе, более плавно, и начинать стоило лет десять-пятнадцать назад, когда еще не было такого бурного технического прогресса. Сегодня каждый день промедления — это месяцы и годы отставания, а то и отставание навсегда. Не успеем мы построить новое, только все развалим», — думал Родик, глядя на возможности компьютерных систем проектирования деталей машин, и с горечью, непонятно к кому обращаясь, вслух заметил:

— У нас все еще чертят на кульманах, а здесь любой разрез — нажатие кнопки, ни калек, ни линеек, да еще и в цвете. Наши конструкторы даже в кино этого не видели.

ГЛАВА 24

Амур, такие наслажденья, Веселья, радости ты доставляешь мне, Что я блаженствую, горя в твоем огне!

Дж. Боккаччо

Выставка закончилась, состоялось торжественное закрытие с многочисленными речами и почти двухчасовым театрализованным представлением. С помпой убрали большую зеленую плюшевую лягушку — символ и талисман выставки. В целом все были довольны результатами. Миша, Толя и Света получили очень выгодное предложение — испытать свои летательные аппараты над водопадом Анхель, самым высоким то ли в Америке, то ли в мире. В случае успеха им обещали заказать большую партию для использования в туристических целях. Боря и Лена заключили несколько договоров о намерениях организовать совместное производство сушилок для овощей. Лена продала почти все свои вещицы, а несколько оставшихся фигурок для камина подарила Вере. Родик и Юра сбыли почти все изделия народных промыслов и незначительную часть ювелирных украшений. Везти с собой товар обратно не хотелось, и Родик договорился с Обществом советско-венесуэльской дружбы, что они организуют у себя в каракасском офисе постоянную выставку-продажу, оставляя себе в качестве вознаграждения тридцать процентов от получаемых средств. Юра уже начал готовить соответствующие документы. Команды Петра Николаевича и Георгия никаких предложений не получили, но, вероятно, и не стремились к этому. Программы они свои выполнили, как и Виктор с Алексеем, последние дни пропадавшие в магазинах и даже не появившиеся на церемонии закрытия. Все начали демонтаж выставочного оборудования. Родик в последний раз окинул взглядом ставший родным стенд и снял подаренный Габриэлем талисман, подумав: «Чем кто-то из небесных или подземных руководителей не шутит, возможно, эти смешные красные кольца с перьями обеспечили успех. Важно, что успех есть. Первая тропинка в неизведанный зарубежный бизнес протоптана».

Иван Петрович объявил, что вечером организаторы выставки и русская община планируют банкет, а утром — выезд на Карибское море. Будет целый день отдыха и купанья.

— Родион Иванович, у меня к вам просьба, — сказал Иван Петрович. — Не могли бы вы выручить нас сувенирами?

— Я сам об этом подумал, — ответил Родик. — У нас как раз осталось десятка полтора разных изделий. Вот только водки нет. Вы спросите, может, у женщин бутылка-другая сохранилась.

— Это пусть вас не волнует, у меня специально припасено четыре бутыли. Мы их поставим на стол.

— Мне хотелось бы пригласить на банкет Веру. Она за это время стала почти членом нашего коллектива. Удобно это?

— Думаю, что удобно. Кроме того, никто не обратит внимание. От русской общины будет много народа… Да, кстати, вы знаете, что Горбачева выбрали президентом?

— Я вам это предрекал еще неделю назад. Вопрос — надолго ли?! Посмотрите, что делается в Чехословакии и Венгрии. Мы обычно с некоторым запозданием повторяем то же самое…

Банкет начался торжественно — с речей и официальных тостов. Звучали поздравления в связи с переменами в СССР, хвалили Горбачева. Потом пошла обычная пьянка. Венесуэльцы в этом совершенно не уступали русским. Закончилось все часов в одиннадцать, но часть провожающих зашла «на минуточку» в отель, и пьянка возобновилась с новой силой, хотя уже без закуски.

Утро оказалось очень тяжелым даже для Родика. Иван Петрович, вообще не ложившийся спать, в грязной, с бурыми пятнами белой рубашке и красном галстуке, как пионер, ходил по комнатам и будил коллектив, пытаясь обеспечить явку на запланированную экскурсию на пляж Карибского моря. Было всего семь утра, просыпаться никто не хотел. Даже Боря — единственный трезвый представитель советской общественности — упрямо отказывался вставать, справедливо утверждая, что Карибское море никуда не денется, и еще не факт, что автобус приедет в восемь.

Тогда Иван Петрович прибег к испытанному средству — опохмелению. Ром с утра — удовольствие сомнительное, но все надеялись, что станет лучше, и потому пили.

К половине девятого плохо умытая, небритая и ужасно пахнущая советская делегация все же собралась в холле отеля. Автобус стоял у входа. В нем сидели человек пять-шесть венесуэльцев, не способных даже выйти навстречу гостям. Ром кончился, и надо было купить еще. Сделать это мог только Боря, но он гордо отказывался. Даже уговоры женщин, чувствовавших себя не намного лучше мужчин, на него не действовали. Наградив Борю разными эпитетами, решили остановить автобус около какого-нибудь заведения. Терпеть пришлось недолго — такое заведение встретилось им на выезде из Валенсии. В нем продавали кокосы и ром. Родик прежде не пробовал кокосов и, получив большой в зеленой шкурке орех с воткнутой в него пластмассовой трубочкой, моментально высосал прохладную жидкость, по-чему-то называемую молоком. Остальные последовали его примеру. Затем венесуэльцы разрубили орехи и показали, как надо есть мякоть, запивая ее ромом или, наоборот, заедая ею ром… Впрочем, последовательность употребления того и другого стала неважна уже после третьего стаканчика. Скоро похмелье забылось, появилось новое легкое опьянение, приятно подкрепленное взятым в дорогу коктейлем из взбитых в миксере внутренностей кокоса, ликера и льда.

Карибское море встретило слепящим солнцем, жемчужным песком и теряющимся в дымке простором спокойной васильковой воды, обрамленной зеленью пальм. Пустынный песчаный пляж лагуны заполнился шумящей пьяной толпой, кто искал тень, кто на ходу торопливо снимал одежду. Вскоре вода, словно природный магнит, втянула в себя людей, и над спокойной поверхностью моря уже были видны только их головы. Родик, желая охладиться и заодно продемонстрировать женщинам свое умение плавать, далеко пронырнул под водой и сначала кролем, а потом брассом быстро удалился от берега.

Неожиданно что-то острое впилось ему в грудь, потом в живот. Стало страшно и больно. Родик резко изменил направление движения и, посмотрев вбок, понял, что наткнулся на заросли кораллов. До этого он видел их только по телевизору. Родик аккуратно развернулся и, не удержавшись, отломил от этой красоты несколько живописных кусков. Перевернувшись на спину, он зажмурился от яркого солнца и, зажав в руках добычу, поплыл к берегу, где долго потом лежал на мелководье, переворачиваясь с живота на спину и любуясь трофеем.

Любимым занятием Родика на берегу моря всегда был поиск в полосе прибоя чего-то загадочного и, на его взгляд, интересного: от гальки необычного цвета или формы до ракушек. Может быть, втайне даже от себя он надеялся набрести на остатки сокровищ, выкинутых штормом и не замеченных другими искателями. Здесь же, на легендарном пиратском море, где, по преданиям, затонуло огромное количество кораблей с забитыми драгоценностями трюмами, азарт в сочетании с ромом воспалили воображение до предела и погнали Родика на поиски. Сначала идти было легко, но потом прибрежные заросли с обнаженными корнями подступили к самой воде. Скоро босым ногам стало нестерпимо больно, да и еще из рук постоянно выпадали собранные ракушки и обломки мертвых кораллов. Родик решил вернуться, оставить собранное, надеть шлепанцы, взять сумку и произвести разведку в противоположном направлении — там берег был менее заросшим, а вдали просматривался скалистый островок.

Коллектив сидел в тени пальм и пил пиво, закусывая жареными солеными бананами, которые продавал шустрый, босоногий, до черноты загорелый мальчик. Как ни хотел Родик продолжить поиски, но от холодного пива отказаться не смог.

Пиво разморило его, и после почти бессонной ночи Родик решил часик вздремнуть в тени одиноко стоящей в стороне от шумной компании пальмы, а уж потом возобновить собирательство. Охлажденный тенью песок обнял расслабленное тело, яркое солнце заставило прикрыть веки… «Блаженство…» — подумал Родик, засыпая.

Он шел по белому мелкому песку и до боли в глазах всматривался в барханы, ямки, извивающиеся впадины. Вдруг что-то блеснуло вдали, отразив сноп ярких солнечных лучей. Подойдя ближе, Родик увидел кристально чистое крошечное и мелкое озерцо, на дне которого ползали разноцветные крабы и какие-то еще морские членистоногие. Ему страшно захотелось поймать одного из них, но это никак не удавалось. В последний момент животное ускользало, оставляя в ладони лишь песок. Но вот что-то попалось в руку, и, разжав пальцы, Родик, не веря своим глазам, увидел искрящийся, прекрасно ограненный желтоватый камень. Он почему-то сразу подумал, что это бриллиант. Встав на колени, Родик принялся копать песчаное дно, и вскоре на берегу этой маленькой лужицы образовалась сверкающая на солнце горка драгоценностей. Поковырявшись еще и больше ничего не обнаружив, Родик снял рубашку и начал складывать в нее сокровища. Вдруг тень заслонила солнце, он оглянулся. За его спиной стояли индейцы с разукрашенными лицами и в каких-то немыслимых головных уборах. Молча они отняли у Родика найденное, высыпали все назад в озерцо, а его привязали к воткнутому в землю копью. Также в безмолвии они обложили его сухим хворостом и подожгли. Языки пламени больно обжигали тело, стало неимоверно жарко…

И тут Родик проснулся. Он лежал на песке, тень от пальмы ушла далеко в сторону, а солнце так проэкспонировало тело, что даже на ярком дневном свете оно казалось багрово-красным. Голова гудела. Вокруг никого из знакомых не было — все куда-то разбрелись. Родик переполз в тень, жестами подозвал мальчика, разносящего жареные бананы и пиво, купил бутылку и, показав на сгоревшее плечо, сказал:

— Ром, плиз*.

Мальчик активно замотал головой, давая понять, что ромом не торгует.

Родик порылся в карманах валявшихся на песке брюк, вытащил пачку боливаров и, отсчитав примерно тройную стоимость бутылки рома, протянул деньги и повторил:

— Ром, плиз[39].

На этот раз мальчик, взяв деньги, поспешно убежал, сверкая голыми пятками.

Появился Юра. Прижимая к груди горку ракушек, он возбужденно сообщил Родику, что здесь повсюду валяются вот такие раковины с настоящим перламутром, пригодным для изготовления вставок в ювелирные изделия, и их надо собрать побольше. Родик согласно кивнул и сказал:

— Слушай, я сгорел как шашлык, даже трудно сгибать руку. Сейчас мальчик принесет ром. Ты меня разотри, а остальное выпьем.

Только теперь Юра обратил внимание на состояние Родика и посочувствовал:

— Да, сгорел ты глобально, завтра будешь мучиться. Растирать надо не ромом, а сметаной.

— Сбегай в магазин за сметаной и заодно черного хлеба с салом на закуску прихвати, — пошутил Родик.

Тут появился мальчик с бутылкой рома, пакетиком жареных бананов и пластиковыми стаканчиками. Содержимым первого стаканчика Юра, ворча, что он вынужден совершать грех и глупость, растер Родика, а остальное они выпили, закусив жареными бананами. Потом Родик, вместо того, чтобы сидеть одетым в тени, снова побежал купаться, не понимая, что в воде обгорит еще сильнее…

На обратном пути Родик устроился на заднем сиденье автобуса, где можно было прилечь. Однако он никак не мог найти удобную позу. Тело пронизывала боль даже от соприкосновения с чехлом сиденья, а когда автобус подпрыгивал на кочках, казалось, что кожа сходит с лица. Его состояние заметила Лена. Пересев к нему, она предложила себя в качестве опоры. Родик несколько смутился, но потом устроился у нее на коленях в позе зародыша. Стало легче, и он заснул.

Как он перекочевал из автобуса в свою кровать, Родик не помнил. Проснулся он, когда было еще темно, от приснившегося кошмара, очень похожего на пляжный, но с другим финалом — пришел Юра и залил костер водой. Вода шипела на углях и обдавала лицо нестерпимо горячим паром… Поняв, где находится, Родик действительно увидел склонившегося над ним Юру.

— Ты чего так орал? — спросил Юра.

— Чертовщина с твоим участием приснилась, — ответил Родик.

— Мне кажется, что мое участие здесь ни при чем. Ты вчера довыпендривался — у тебя, похоже, высокая температура. Как в таком виде завтра в Каракас поедешь?

Родик и впрямь чувствовал себя отвратительно — тело гудело, ныло и горело, любое движение доставляло боль. Он скинул одеяло, сел на кровати и осмотрел себя. Вся кожа была пунцовая и как будто вспухшая. Голова разламывалась и кружилась.

— Сейчас я приму душ, побреюсь, и поедем к Вере — надо попрощаться, позвонить в Москву, забрать аппарат. И еще нам предстоит разобраться с непроданными вещами, — с трудом вставая с кровати, сказал Родик.

— Ого! Как вы сгорели, Родион, — заметил появившийся в дверях Габриэль. — Надо идти к мэдико, с нашим солнцем шутить нельзя. У вас фьебрэ[40].

— Ладно, Фьебрэ, будем живы — не помрем. Ты чего с нами вчера на море не поехал?

— Плохо себя чувствовал, да и по учебе надо было кое-что сделать. Вера привет передавала. От этого деспедида[41] она тоже очень утомилась.

— Что-то ты сегодня по-русски плохо говоришь. Уедем — так совсем разучишься. Ну-ка, давай повторять сленг. Скажи, как ты выругаешься, если тебе человек надоел?

— Пошел на…

— Молодец, помнишь. А пятистопный?

— На хрена нахреначили до хрена, расхреначивайте на хрен.

— Смотри, Юр, выучил, мерзавец. Немножко еще получится, когда к нам в Москву приедет, и может в Оксфорде преподавать.

— Меня за это ругаешь, а сам учишь молодежь черт-те чему, — вмешался Юра. — Иди мойся, а то никуда не успеем.

— Ладно, пошел, а вы чего-нибудь выпить найдите.

— У меня есть ром, Родион, — моментально откликнулся Габриэль.

— Моя школа, — с деланной гордостью, дружески похлопав Габриэля по плечу, похвастался Родик. — Пока буду мыться, приготовьте завтрак. У нас, по-моему, икра осталась… Хотя нет, икру не трогайте — мы ее Вере подарим, ей будет приятно. Юр, спроси у ребят в соседней комнате — может, чего-нибудь дадут на закуску? А нет — дойди до девчонок, у них всегда жратва есть…

Когда Родик вышел из ванной, в комнате хозяйничала Лена.

— Привет, ангел-спаситель, — поздоровался Родик. — Не пугайся. Я не в форме. Глаза толком открыть не могу.

— Что, плохо? Ты вчера даже бредил, — вместо приветствия как-то по-домашнему посочувствовала Лена. — Я таблетки и лосьон принесла. Больше ничего не нашла.

— Спасибо. Таблетки пока не буду, а лосьон можно выпить.

— Все шутишь.

— Какие шутки? Морда опухла и красная, как у алкаша. Голова гудит — то ли от рома, то ли от солнца. Слабость, а надо еще к Вере ехать, прощаться. Поедешь с нами?

— Нет. Мне упаковаться надо и счета-фактуры проштамповать.

— Плюнь. Пусть Саша пакуется, а штампы можно самим в Москве сделать. Они наборные. У меня такие есть. Главное, что фирменные бланки имеются.

— Не уговаривай, я решила.

— Кремень! Где молодцы наши?

— Их Иван Петрович зачем-то на ресепшн позвал, что-то с оплатами.

— У-У-У, — Родик, почувствовав слабость, присел.

— Хочешь, я тебя кремом помажу? Здесь купила. Bahamas называется. Может, легче станет?

— Лучше ромом.

— Ты что? Нельзя, облезешь.

— Да и так облезу. Юрка меня вчера уже ромом растирал.

— Не спорь, снимай рубашку.

Родик нехотя подчинился. Лена осторожно начала покрывать его спину маслянистой жидкостью. Родик ощутил облегчение, и в нем неожиданно проснулся мужской инстинкт, дремавший все эти дни. Он неуверенно положил руки на Ленины бедра и стал их ласкать, чувствуя при этом, что ее тело отвечает. В это время дверь распахнулась, и влетел Юра. Родик отдернул руки и тяжело вздохнул.

— Разобрались! — возбужденно сообщил Юра. — Габриэль сейчас придет. Иван Петрович что-то хочет уточнить… О-о-о! Стол накрыт, больного лечат. Леночка, это не способ. Этот кусок мяса натирать бестолку. Его можно только поить. Давайте по маленькой? Быстро закусим и поедем к Вере…

Увидев Родика, Вера покачала головой и заставила измерить температуру.

— Тридцать восемь и восемь, — объявила она. — С такой температурой не гуляют и, тем более, не работают. Ложитесь, Родион, я вызываю врача. А вы, Юрий, вместе с Габриэлем сходите в аптеку и купите гель от ожогов, я сейчас напишу, как называется. Родиона срочно надо лечить.

— Не беспокойтесь! — взмолился Родик. — На мне все, как на собаке, заживет. Завтра уезжаем в Каракас, а через неделю — в Москву.

— Ложитесь и не спорьте. Вы, Родион, даже не представляете, что с вами произошло. Если не будете лечиться, то и через месяц никуда не уедете. А можете, не дай бог, вообще остаться на всю жизнь инвалидом.

Врач тоже очень серьезно отнесся к его состоянию. Одобрил все принятые Верой меры и, прописав целую кучу лекарств, запретил даже думать о поездке или работе. Юра с Габриэлем опять направились в аптеку, а Вера захлопотала вокруг больного. Делала она все это явно от чистого сердца, и у Родика снова не возникло чувства неудобства или стеснения. Наоборот, ему была приятна ее почти материнская забота, по которой он истосковался с тех пор, как пять лет назад после долгой и тяжелой болезни умерла его мама. С ее смертью Родик лишился не только такого чуткого внимания, но и возможности с кем-то поделиться сокровенным, выслушать, может быть, не очень правильные, но всегда нужные наставления и советы, просто прийти туда, где тебе всегда рады.

Несмотря на прекрасный уход, Родику становилось все хуже. Температура повысилась до тридцати девяти и шести, страшно болела голова и, что больше всего пугало, появился кашель. Вспомнились предостережения московских врачей. «Придется, похоже, день-два полежать, — думал Родик. — Юра один справится. Если что-то потребуется, помощника найдет. Где все остановятся в Каракасе — известно, возьму такси и сам доберусь».

Он изложил свои мысли вернувшимся из аптеки Юре и Габриэлю.

— Не волнуйся, — успокоил Юра, — я со всем справлюсь. К твоему приезду как раз решу все вопросы с Обществом советско-венесуэльской дружбы. Ивана Петровича предупрежу. Он, конечно, будет дергаться. «Журналисты» в Москве, вероятно, чего-нибудь настучат, но тебе, «таджику», не так страшно. Как только поселимся в Каракасе, сразу тебе позвоню… Да, вещи твои будут в камере хранения отеля, а мыльные принадлежности мы тебе забросим.

Вера, проследив, чтобы Родик принял все лекарства, смазала его гелем, померила температуру и, посоветовав поспать, куда-то ушла. Родик послушно закрыл глаза и, вероятно, уснул. Разбудило его прохладное прикосновение ко лбу.

— Думаю, что температура не спадает, — констатировала Вера и предложила: — Не знаю, как вы к этому относитесь, но я сходила в колдовской магазин, и мне приготовили лечебную смесь и амулет. Может, попробуем их применить?

— Вера, дорогая, я очень тронут вашим вниманием. Однако в эту чертовщину не верю, — отозвался Родик, но, подумав, что это обидит ее, добавил: — А вообще-то Габриэль перед выставкой подарил мне амулет, и выставка удалась. Давайте сюда ваше знахарское снадобье.

Вера дала Родику выпить какую-то жидкость, проговаривая при этом непонятные слова. Потом надела ему на шею тесемку с деревянным, раскрашенным красной, зеленой и коричневой красками странной формы амулетом, на грудь насыпала серый порошок и велела лежать неподвижно, пока она будет произносить заклинания на здоровье… Подействовала магия или антибиотики, но на следующий день температура почти нормализовалась, хотя тело еще ныло и надевать рубашку было больно. К вечеру Родик решил, что злоупотреблять Вериным гостеприимством больше не стоит, и засобирался в Каракас. Вера активно возражала, однако он вежливо, но очень твердо настоял на своем. С тяжелым сердцем попрощавшись с гостеприимной хозяйкой и выразив надежду, что они еще увидятся, Родик сел в такси, доехал до отеля, забрал вещи из камеры хранения и, откинув все еще болевшую голову на широкую спинку заднего сиденья, полностью доверился водителю.

В потемках он не заметил, как въехали в Каракас. Понял это Родик уже возле отеля. Будучи строго предупрежденным Верой, таксист проводил пассажира до ресепшн. Был второй час ночи, и Родик не стал беспокоить Юру, решив поселиться, отоспаться, а утром постараться включиться в работу. Однако оказалось, что бронь в отеле давно снята, и свободных мест нет. Переполошить всех, чтобы лечь спать с кем-то в одном номере, Родик не захотел и воспользовался предложением таксиста устроиться на ночь в другой отель.

Комната в предложенном отеле выглядела очень странно: все пространство занимала огромная кровать, при входе располагалась крошечная туалетная комната с душевой кабиной, из другой обстановки были только тумбочка и вешалка. Анализировать, почему нет платяного шкафа и прочих гостиничных удобств, Родик не стал. Он чувствовал себя совершенно разбитым — внутри и снаружи после многочасовой дороги у него все горело и болело. Он желал лишь одного: побыстрее принять горизонтальное положение. С трудом раздевшись, он, даже не разобрав кровать, завалился спать.

Проснулся Родик так же резко, как и заснул. В голове была тяжесть, но боль прошла. Он перевернулся с бока на бок, и это не доставило неприятных ощущений. Посмотрев на часы, он удивился, что проспал почти полсуток — за окном разгорался полдень.

Попытка дозвониться Юре или кому-нибудь из делегации ни к чему не привела — вероятно, все разошлись из отеля по своим делам. Рассудив, где Юра может быть, Родик набрал номер Общества советско-венесуэльской дружбы и выяснил, что тот вместе с председателем уехал в советское посольство, а связаться с ним можно через советника по культуре.

Родик позвонил в посольство:

— Добрый день. Это говорит Жмакин Родион Иванович, я приехал…

— Жмакин Родион Иванович? — переспросил женский голос. — Мы вас давно разыскиваем. Не вешайте трубку, подождите, я вас переключаю на советника…

— Родион Иванович, рад вас слышать! Мы с Иваном Петровичем уже хотели подключить полицию. Сейчас я передам трубку товарищу Розенблату…

— Родик, наконец ты нашелся! — возбужденно зашумел Юра. — Я вчера позвонил Вере и узнал, что ты уехал на такси совершенно больной. Что-то случилось?

— Ну ты и паникер, — ответил Родик, — выставляешь меня в каком-то идиотском свете. Позови советника, я ему все объясню…

Родик вкратце рассказал советнику, что произошло, и тот предложил прислать за ним машину. Полистав лежащие на тумбочке бумаги, Родик продиктовал адрес и телефон. В трубке воцарилось долгое молчание.

— Сожалею, Родион Иванович, — наконец отозвался советник, — но я вынужден отказаться от своего предложения. Вы находитесь в красной зоне — нам туда ездить запрещено.

— Что это значит? — не понял Родик.

— Это значит, что вы поселились в некоем подобии публичного дома, в одном из самых криминальных районов Каракаса. Придется вам выбираться самостоятельно. Единственное, чем могу помочь — это забронировать номер в отеле, где живет вся ваша делегация. Возникнут проблемы — звоните, заезжайте.

— Спасибо… Если можно, передайте, пожалуйста, трубку Розенблату… Юра, ты все слышал. Я тут сориентируюсь и свяжусь с тобой. Запиши на всякий случай мой номер телефона. У тебя какие планы на сегодня?

— Родик, мы сейчас здесь подпишем кое-какие бумаги, потом я ознакомлюсь в Обществе с помещением и стендами. Думаю, часам к четырем освобожусь. Как твое самочувствие?

— Средней тяжести. Давай встретимся в пять? Я буду ждать в вашем отеле в холле.

— Хорошо. Постараюсь не опоздать. Если задержусь — не нервничай, тут бывают заторы на дорогах.

— Я — не ты, панику не создаю. Желательно, чтобы ты нашел Габриэля.

— Давай, я тебе дам его домашний телефон? Он больше с нами не работает, но дома постоянно находится его мать. Она говорит по-русски, как мы с тобой.

— Записываю, диктуй… Все. До встречи. Привет.

Родик положил трубку и оглядел комнату. Теперь ему

стали понятны особенности обстановки. Про публичные дома Родик, естественно, слышал, но никогда их не видел и решил осмотреть все. Кроме того, очень хотелось есть. Поэтому, побрившись и приняв душ, он спустился в холл, где размещались ресепшн и уютный бар. Родик заказал фруктовый салат, апельсиновый сок, сандвичи и кофе «негро». Ничего необычного он все еще не замечал, удивляло только полное отсутствие в отеле постояльцев. Кофе, еще издали источающий приятный аромат, бармен принес как раз в тот момент, когда Родик доедал салат. Венесуэльский кофе доставлял ему каждый раз новые вкусовые ощущения, кроме того, обладал невероятными тонизирующими свойствами, в отличие от того, что продавали в Москве. Там он мог выпить вечером большую чашку кофе и через пятнадцать-двадцать минут спокойно заснуть. Здесь он научился пить, а не глотать этот чудесный напиток, максимально растягивая удовольствие и стараясь расслабиться в предвкушении приятного возбуждения.

Именно в такой момент к Родику обратился по-испански моложавый мужчина в белой с короткими рукавами рубашке и черных брюках — одежде, типичной для служащего отеля. Обращение по-испански нисколько не удивило Родика. Его из-за черной бородки, плотного телосложения и других физических особенностей, унаследованных по еврейской линии, часто принимали за местного жителя.

За время пребывания в Венесуэле Родик усвоил несколько испанских слов. Из всего сказанного он разобрал только «буэнас тардэс»[42], а на остальное ответил: «но ле энтьендо» (ничего не понимаю).

Незнакомец перешел на некое подобие английского. Этого оказалось достаточным, чтобы понимать друг друга. Родик объяснил, что он из Советского Союза, в Каракасе «ферсттайм[43]», а «гел[44]» в Венесуэле «бьютифул[45]».

Дальнейший разговор складывался из жестов, международных слов и отдельных выражений на русском и испанском английском. В целом Родик понимал, о чем говорит его собеседник, а тот, вероятно, улавливал смысл его высказываний. Родик посетовал на злое карибское солнце, продемонстрировав обгоревшие руки, погладив себя по плечам, груди и ногам. Незнакомец, представившийся Карлосом, понимающе закивал. Опять вернулись к обсуждению женщин. Родик снова вполне искренне восхитился венесуэлками, заметив, что у них прекрасная шоколадная кожа, чудесные фигуры, замечательные вьющиеся волосы, и все русские мужчины от них без ума. Основную массу этих эпитетов он передал посредством пантомимы, дополняя ее отдельными словами. Карлос доброжелательно засмеялся и спросил, сопровождая свой вопрос международным телодвижением, не хочет ли Родик трахаться. Тот ответил неопределенно и, позвав бармена, заказал две порции холодного пунша с ромом. Карлос с удовольствием принял угощенье и в обмен протянул Родику альбом с фотографиями полуобнаженных девушек. Девушки были чрезвычайно привлекательные. О таких красавицах Родик не мечтал даже в юношеских эротических снах. Мысль же о том, чему они могли быть обучены и какова на ощупь их смуглая кожа, заставила его кровь быстро прилить к нижней части тела. Родик, вероятно, чем-то выдал свои эмоции, поскольку Карлос еще более дружелюбно улыбнулся и сообщил, что Родику как первому советскому клиенту он даст «дискаунт[46]» и любая девушка будет стоить двадцать пять долларов. В Родике боролись четыре чувства: любопытство, смешанное с врожденной жаждой познания нового, многофакторный страх, гордость, не позволяющая платить за любовь, и сексуальное желание молодого мужчины, уже месяц обходящегося без секса.

После второй порции пунша победило любопытство в смеси с сексуальным желанием, и Родик, еще раз пролистав альбом, ткнул в наиболее впечатлившую его фотографию. В ответ Карлос, показав на циферблате наручных часов половину второго и половину четвертого, произнес «ин рум[47]», протянул для прощания руку и исчез. Родик выпил еще чашку кофе, поднялся к себе в номер и позвонил Габриэлю.

Габриэля, как и предполагал Юра, дома не оказалось. Его мама сообщила, что много слышала о Родионе от сына, знает о его болезни и приглашает в гости. Габриэль же сейчас в университете, но появится не позднее трех часов и сам, если есть куда, позвонит либо дождется звонка. Родик, терпеливо выслушав поток информации и поблагодарив, оставил свой номер телефона и вежливо попрощался.

Тут ему пришла в голову мысль, что девушку надо будет чем-нибудь угостить. Порывшись в рекламных проспектах, Родик нашел список телефонов отеля и заказал в баре два пунша, папайю, манго и бананы. Еще немного подумав, он вынул из бумажника все боливары, три купюры по десять долларов, две по пять и положил их в карман джинсов. Бумажник с остальными деньгами спрятал за спинку кровати. Потом зашел в ванную комнату, посмотрел на себя в зеркало, поводил бритвой по щекам, подправил бороду, достал одеколон и обильно побрызгал на себя. После перепрятал бумажник за выдвижной ящик тумбочки, похвалив себя за то, что почти все деньги отдал на хранение Юре. За спинку кровати положил паспорт и авиабилеты. В дверь постучали. Родик быстро отворил — это принесли фрукты и пунш. Он жестом показал, куда надо все поставить, дал на чай пять боливаров и, чтобы чем-то себя занять, принялся уже в третий раз перебирать рекламки.

Наконец снова раздался стук в дверь. Родик, выдержав небольшую паузу и постаравшись придать лицу безразличное выражение, открыл. От увиденного он даже немного растерялся — фотография явно проигрывала оригиналу. С такими красивыми девушками Родик не общался никогда, а если и встречал их, то стеснялся даже приблизиться. Ему потребовалось приложить усилия, чтобы казаться естественным. Неторопливо окинув гостью циничным и оценивающим взглядом, он жестом пригласил ее войти. Девушка практически не имела изъянов. Единственным недостатком, с позиций Родика, являлась слишком большая грудь, но видно было, что грудь эта молодая и упругая. Длинные, иссиня-черные, слегка вьющиеся волосы, обвивая высокую шею, картинно обрамляли смуглое лицо с упрямым ярким ртом и мягкими карими глазами. Фигура девушки, подчеркнутая открытой блузкой, короткой юбкой и высокими каблуками, представлялась соблазнительной и сексуальной, больше всего поражала ее улыбка — открытая и, как показалось Родику, беззащитная. «Неужели это и есть проститутка?» — подумал Родик, представления которого сформировались американскими эротическими и порнографическими видеофильмами, тайно просматриваемыми по ночам в Москве. Слишком затянувшуюся паузу прервал Карлос, тенью стоящий за спиной девушки.

— О'кей? — спросил он и жестом дал понять, что ждет денег.

— О'кей, сенк ю, — поблагодарил Карлос и, указав пальцем на циферблат наручных часов, добавил: — Гуд лукин гел, бай[48].

Через несколько минут общения Родик, попавший в профессиональные руки, перестал комплексовать и, когда зазвонил телефон, он отдыхал поперек кровати, а Марипили — так звали девушку, — держа голову Родика на своем шоколадном животе, нежно кормила его фруктами.

Звонил Габриэль. Родик попросил его подъехать к пяти в отель, где проживала делегация. Габриэль неподдельно обрадовался предстоящей встрече и начал многословно изливать свои чувства, но Родик, не желающий терять драгоценные минуты, деликатно прервал его, сказав, что опаздывает, и они все обсудят при встрече.

Марипили оказалась вполне коммуникабельной. Родик, не выбирая слов, говорил с ней по-русски, а она, как будто понимая, отзывалась на испанском. С первых же минут он сократил ее имя до Мари, а вторую его часть — «пили» обыграл, предложив выпить пунша. Она вроде бы уловила смысл шутки и дальше, поднимая бокал, каждый раз произносила: «пили». В общем, они общались, как Пятница с Робинзоном, что невероятно умиляло Родика. Во всем остальном происходило много необычного для Родика, привыкшего к однообразному советскому сексу. Родик ненасытно познавал новый захватывающий мир, а Марипили, вероятно почувствовав его неопытность, профессионально преподавала древнее искусство любви.

Ровно в половине четвертого в дверь постучали, послышался голос Карл оса. «Файф минатс»[49], — крикнул Родик. Он поцеловал Мари в щечку, поблагодарил, ласково прижав к себе, и дал десять долларов, пояснив: «презент». В ответ получил поцелуй и, подождав, пока она оденется, открыл дверь.

Карлос окинул комнату изучающим взглядом и, непонятно к кому обращаясь, спросил: «Ноу проблем?» Мари в его присутствии резко изменилась, став почти незаметной. Не решаясь поднять глаза, она как-то боком покинула комнату.

— Сенк ю, — поблагодарил Родик и, как мог, объяснил, что завтра хочет повторения встречи с Марипили.

— Фифти долларе[50], — невозмутимо ответил Карлос.

— Гуд, — без раздумий согласился Родик на двойную цену. — Томороу, еэвн о клок[51].

— Файн, бай, комрид[52], — попрощался явно довольный Карлос.

Какое-то время Родик сидел на кровати и бесцельно смотрел в окно на голубое, подернутое белой дымкой небо. Вернувшись в реальность, он понял, что опаздывает. Приняв душ, он спустился к ресепшн и попросил заказать такси, но стоящий за стойкой мужчина, заискивающе улыбаясь, сообщил, что такси вызывать не надо. Родик, не поняв, начал объяснять все сначала. Тогда тот жестом пригласил его выйти на улицу, кивнул на стоящий у подъезда «Форд» и добавил: «Презенте мистер Карлос». Далее Родик понял, что назад ему придется взять такси самому и показать водителю визитную карточку отеля, которую вместе с картой Каракаса ему вручил администратор.

Первая автомобильная поездка по дневному Каракасу произвела на Родика неизгладимое впечатление. Улицы были запружены автомобилями, будто только что угнанными из музея истории автомобилестроения. На мысль о том, что они оттуда именно угнаны, наводило поведение водителей — они двигались с бешеной скоростью, полностью пренебрегая светофорами и дорожными знаками, подрезая друг друга, беспричинно сигналя, выскакивая на тротуары. Родик пожалел, что сел на переднее сиденье. Его правая нога беспрестанно рефлекторно искала педаль тормоза, а сердце и еще что-то в животе неприятно ухали вниз, как это бывает при поездке на «американских горках». Если бы не пробки, в которых Родик несколько успокаивался, он, вероятно, не выдержал бы этой гонки и покинул машину.

Отель, в котором так негостеприимно поступили с ним ночью, располагался, судя по карте, недалеко от одной из самых больших улиц Каракаса, носящей имя Боливара. Сам отель был неприметным, но район, в котором он находился, выглядел фешенебельным — благодаря шикарным магазинам и ресторанам, соседствующим с солидными многоэтажными зданиями.

Юра и Габриэль уже ждали Родика в холле. Расспросив его о здоровье, Юра с ходу начал рассказывать о подготовке выставки и возникших сложностях по передаче изделий. Не дослушав, Родик предложил договорить в каком-ни-будь пункте питания, сославшись на то, что сегодня не обедал. Габриэль заметил, что в этом районе все очень дорого и лучше поехать в центр, где он знает доступное по ценам заведение с прекрасной кухней.

— Заодно потом погуляем по парку, — добавил он, — покажу вам главную достопримечательность Каракаса, а если останется время, то подъедем на площадь Боливара, посмотрим Капитолий.

— Сначала давайте устроим Родика в отель, — спохватился Юра, — а то опять мест не будет.

— А я решил не переезжать, — отозвался Родик. — Опять тащить вещи, устраиваться… Все равно через три дня улетаем в Москву. Да и мой отель дешевле. Какая разница, где ночевать.

— Ты что, Родик, с ума сошел! — возмутился Юра. — Советник сказал, что ты живешь в очень криминальном районе. Туда советских вообще не пускают.

— Не знаю. Я ничего такого не заметил. Наоборот, в сравнении с Валенсией там довольно цивилизованно — душ в номере.

— А где это находится? — вмешался в разговор Габриэль.

Родик дал ему визитную карточку отеля.

— Действительно, район не очень хороший, — кивнул он, — но я никогда не слышал, чтобы в Каракасе в отелях было опасно. Это не Колумбия. Вот только вечером на улицу там лучше не выходить.

— Слышишь, что абориген говорит? — назидательно сказал Юра. — Давай переезжай, а то, не дай бог, опять пропадешь. Мы все-таки не в Москве.

— Все, дебаты закончены, — жестко отрезал Родик. — Я хочу есть. Вечером вы — из соображений безопасности — проводите меня до номера, и обещаю, что никуда не пойду и лягу спать — я еще не до конца выздоровел.

— Хотите, прокатимся на метро? — предложил Габриэль.

— Нет, я метро не люблю. Поехали на такси, но предупреди водителя, чтобы не гонял. Я сегодня чуть штаны не испортил.

— Привыкайте, Родион, у нас все так водят. Но если вас это успокоит — аварий такси практически нет. Они все — маэстре[53]. Не знаю, как это по-русски…

— Ладно, уговорил, я сяду на заднее сиденье, — кивнул Родик и решительно вышел на улицу.

Оставшиеся до отлета в Москву дни прошли без заметных событий. Скрепя сердце, Юра, с молчаливого согласия Родика, передал все ювелирные украшения, за исключением взятых на консигнацию, Обществу советско-венесуэльской дружбы, хотя гарантий, что можно будет получить за них деньги или хотя бы вернуть вещи назад, не было никаких. Одно успокаивало: передаточные акты оформили на все ввезенные изделия, тем самым закрыв вопрос с московской таможней по поводу их возврата с выставки. Составление договоров, описей, инвентаризация и размещение наиболее интересных образцов в витринах занимали все дневное время, что практически лишило Родика и Юру возможности посмотреть Каракас. В редкие свободные минуты они бегали по магазинам в поисках подарков для родных, сувениров для друзей и сотрудников, а также пытались договориться с магазинами о принятии части украшений на реализацию, поскольку понимали всю опасность передачи изделий в одни руки — можно было потерять сразу все. Однако, несмотря на помощь Габриэля, ни один магазин не решился подписать международный договор, ссылаясь на отсутствие опыта работы с Советским Союзом.

Родика радовало лишь то, что дневная рутинная работа вечерами сменялась приятным отдыхом с Мари. За эти дни он привык к ней и после второй встречи попросил Карлоса оставлять ее на всю ночь. Правда, обходилось это каждый раз в триста долларов, но Родик был готов платить. В последний вечер Карлос появился с Мари и еще одной девушкой, пояснив: «Росинес — презенте». Родик понял, что это щедрый подарок Карлоса, и оценил, что тот, поняв предпочтения Родика, подобрал ему смуглую креолку небольшого роста с огромными темными глазами, очень короткой стрижкой и маленькой грудью. Росинес прекрасно дополняла Мари, и Родик, вступивший на стезю сексуального познания, не колеблясь, принял этот прощальный дар полюбившейся Венесуэлы.

Утром ему предстояло отправиться в долгую дорогу сначала до Кубы, где он решил, независимо от времени ожидания, не покидать аэропорт, а потом домой.

ГЛАВА 25

Успех одаряет очень многим, только не друзьями.

Вовенарг

Предсказание Ивана Петровича о том, что делегация вернется в другую страну, не сбылось. Все было по-прежнему, только теперь Горбачев — генеральный секретарь боролся с Горбачевым-президентом, то стремясь возвратиться в спокойное брежневское социалистическое русло, то пытаясь сделать рывок к бурному капитализму. Горбачев, как бензиновое пятно в грязной дорожной луже, болтался из стороны в сторону, теряя доверие и подвергаясь критике и правых, и левых, и центристов. Народ же, привыкший за годы советской власти вообще не реагировать на политические изменения, не интересовали такие тонкости. Никто, как и до появления президентства, не понимал, кто такие правые, левые и тем более центристы. Поэтому, как и раньше, продолжали культивировать национальное самосознание, хотя что это такое, с трудом догадывались и постоянно путали национальное самоутверждение, защиту национальных интересов, патриотизм и банальный национализм, винивший во всех бедах инородцев.

Инородцев в каждой республике СССР было много, но больше всех русских. Их и стали во всем винить. Русские же в ответ придумали своих инородцев. Вероятно, потому, что извечные враги — евреи никого не винили, а просто убегали в другие страны, стали преследовать кавказцев. Масла в огонь подлил провозглашенный лидером нации Солженицын, объяснивший, «как нам обустроить Россию». Из всего насоветованного основная масса усвоила только одно — бежать из СССР, наполненного дармоедами. Тут вмешались монархисты, считающие, что надо бежать не только из СССР, а вообще в прошлое, когда пищи было так много, что Россия кормила весь мир. Во всю эту сумятицу влились церковные конфессии, деятельность которых больше не преследовалась. Это повлекло украшение национализма религиозной нетерпимостью. Что-то изменить в этом хаосе путем отмены статей Конституции и переименования должностей лидеров было невозможно.

В общем, страна, как и до отъезда Родика в Венесуэлу, бежала одновременно во все стороны, что по закону сложения векторов было совершенно бессмысленно.

Самолет приземлился поздней ночью. Родик, добравшись до дома, сразу завалился спать, отложив все рассказы, подарки, дружеские, родственные и любовные излияния на следующий день.

Проснулся он ближе к обеду от разноголосья телевизионного вещания, заполнившего всю квартиру.

— Ты там за бугром отстал от жизни, — увидев, что Родик не спит, заявила жена. — Наверное, даже и не слышал, что Борюсик опять нажрался пьяный и свалился в реку?

— Какой Борюсик? — спросил Родик, свернувшись калачиком и сладко зажмурив глаза. — Ничего не знаю и знать не хочу… Ты почему дома?

Его мозг и тело еще не адаптировались к домашней обстановке после почти двух суток дороги, семичасового сдвига во времени и огромного количества выпитого спиртного. Ему не хотелось ни о чем думать, и интерес жены к какому-то Борюсику был непонятен и не вызывал никаких эмоций.

— Я взяла отгул. Ты что, правда не в курсе? — вскричала жена с несвойственным ей возбуждением. — Все только об этом и говорят! Это важнее, чем Ленин на броневике. Это событие мирового значения! Если бы он утонул, то все успокоились бы, а он, алкаш, выплыл… Ну или воды было недостаточно… В общем, полон сил и ругает всех подряд, а особенно Горбачева. О себе же заявляет, что он оплот демократии.

— Это ты про Бориса Николаевича рассказываешь? — лениво спросил Родик. — Молодец, настоящий мужик. Иной напьется и в луже утонет, хотя пьяному «море по колено», а этот не тонет нигде. А как он в реке оказался? Они ведь пешком не ходят, все больше в автомобиле. В Венесуэле это не комментировалось.

— Гулял, говорят, — ответила Лена. — Небось, сам упал, а теперь врет, что это покушение. Мол, хотели утопить, да бог спас и не дал развернуть историю вспять.

— Сам — не сам — дело темное, — назидательно заметил Родик. — Факт налицо: теперь он герой и мученик. Все его отныне будут любить. А как же, ведь это не его хотели утопить, а демократию. С таких событий войны начинаются. Кстати, ты, наоборот, должна его любить и поддерживать. Сама же говоришь: если бы он утонул, все вспять могло бы повернуться, и мы опять начали бы бегать за кроликовыми шапками… Атак я тебе и Наташке таких подарков навез — закачаешься. Я прав? Или, может, за время моего отсутствия в магазинах что-то появилось и советские люди наконец стали жить в мире изобилия? Пусть дальше мутит воду. Чем бы дитя не тешилось…

— В магазинах вообще шаром покати, — несколько успокоившись, подтвердила Лена. — Даже у моих мясников — одни кости. Надо тебе съездить за продуктами, а то гостей нечем кормить. Многие звонили — хотят вечером заехать.

— Ладно, сейчас помоюсь-побреюсь и съезжу, а ты пока чемодан распаковывай. Что тут происходит?

— Я же по телефону тебе говорила…

— Давай подробнее.

— Недавно звонил Абдужаллол. Он был в Москве, но проездом, по-моему, в Россошь. Прислал нам с каким-то молодым человеком сухофрукты, миндаль, фисташки. Дня два-три назад звонил Григорий Михайлович, о котором ты мне говорил перед отъездом, просил с ним срочно связаться, как только приедешь… Вообще-то я записывала всех звонивших. Вот возьми список. Остальное знаешь…

Пока после душа сохли волосы, Родик успел сделать массу телефонных звонков.

Окса ничего нового тоже не сообщила. В Душанбе все более или менее успокоилось, хотя начался массовый отъезд немцев и евреев, а таджики, куда ни придешь, даже в банках, ругают русских и узбеков, требуют суверенитета. В райисполкоме предлагают переделать печати, разместив по большому кругу надпись на таджикском языке. По работе все спокойно — никаких проблем нет, отчетность уже сдали. Родик сказал, чтобы Окса попросила Абдужаллола как-нибудь с ним связаться. Разговор с ней получился почти официальным, и когда в конце она начала изливать свои чувства, он мягко прервал ее, пообещав перезвонить ближе к вечеру. Окса поняла, что ему неудобно говорить, и послушно замолчала…

Надо было пообщаться и с Абдулло Рахимовичем. Родик помнил его просьбу не звонить, однако судьба договора по «Волгам» беспокоила. Немного подумав, он набрал номер рабочего телефона замминистра, оправдав свои действия наличием официального договора.

Абдулло Рахимович по-восточному долго интересовался успехами Родика за границей, расспрашивал, как дети, как здоровье, как жена. Сообщил, что он следил за Оксой и Сергеем Викторовичем — чтобы у них все было нормально, и что события, происходящие в республике, не должны пугать Родика. По поводу «Волг» пока никаких изменений, разнарядку подтверждают, надо подождать. Родик, не надеявшийся на большее, в ответ проинформировал, что перед отъездом получил материалы по диссертации и займется ими вплотную уже на этой неделе.

Удалось застать на месте и Володю. Проблем никаких, работа шла своим чередом, изделий накопилось достаточно много и желательно прислать автобус, чтобы их вывезти, а заодно отправить почти тонну сырья и два мраморных памятника, давно сделанных по заказу Родика.

— Хорошо, — сказал Родик. — Мне только надо договориться с водителями. Думаю, в течение недели я это решу. Как поживает Коля?

— Все нормально. По-моему, он каждые выходные летает в Душанбе. Кстати, с хищением денег что-то выяснилось?

— Да, есть полная ясность. Вора поймали, но деньги назад я не получил и, наверное, не получу.

— Как Венесуэла — не спрашиваю, при встрече расскажешь, а то наговорим на миллион.

— В двух словах скажу: по деньгам — все еще в процессе, но кое-что заработали, а по опыту и познаниям — гигантский шаг. У меня голова градусов на сто повернулась. Новое «мышление», как говорит Горбачев. Ну и кое-что на будущее накопал.

— Интересно. Передавай всем привет, особенно Юре. Скажи: я ему такую яшму посылаю — пальчики оближет…

В завершение Родик позвонил Григорию Михайловичу. Все документы были уже готовы. Родик, сославшись на усталость с дороги, попросил один день тайм-аута. Договорились встретиться послезавтра в десять утра.

Вечером собралась большая компания — человек пятнадцать. Помимо Паши и Лены, приехали друзья по учебе в институте.

Всех, как и после приезда Родика из Токио, интересовало, что там за жизнь. Никто из присутствующих, за исключением Родика и Паши, не выезжал за границу. Для них это была неведомая запретная зона, а каждого попадающего туда считали описанным Стругацкими сталкером.

Родик рассказывал о сытой и спокойной, по сравнению с советской, жизни венесуэльцев, о тех достижениях, которые он увидел на выставке, о прекрасном климате, когда почти каждый день светит солнце, а температура воздуха не опускается ниже двадцати двух градусов, об ужасе, который устроил социализм на прекрасной Кубе, и о странных кубинцах, радующихся этому ужасу. Потом он сделал ряд обобщений о происходящем в стране, в том числе заявил, что если не начнется развитие предпринимательства и высоких технологий, то говорить о каком-либо прогрессе или даже экономических достижениях бессмысленно. По поводу высоких технологий никто не возражал, очевидно с трудом понимая, на какой уровень поднялся в этой части мир, а вот предпринимательство резко осудили почти все. Причем многие высказывания были направлены не столько против кооперативного движения, сколько против одного его представителя — Родика. По общему мнению, он непонятно откуда получил исходный капитал, и если отбросить слова и вникнуть в суть, то выходило, что он обыкновенный вор. Особенно усердствовали жены. Похожие обвинения Родик уже слышал в свой адрес, когда отмечали защиту его докторской диссертации. Тогда этих женщин очень волновал вопрос, почему Родик уже защитил докторскую, а их мужья еще даже не начали работать над кандидатскими.

Родик тогда очень разозлился и пытался объяснить, что они сами во многом виноваты, заставляя мужиков стирать пеленки и готовить обед, но остался непонятым. Некоторое время он даже, считая, что всему причина — банальная зависть, не приглашал институтских друзей с женами, но потом все как-то забылось.

Сегодня же суть нападений сводилась к новому вопросу: «Почему ты стал кооператором, имеешь деньги и выезжаешь за границу, а наши мужья даже не знают, с чего начать и где взять какой-то неведомый первоначальный капитал?»

Родик, не понимая тщетности своих действий, снова старался открыть им глаза. Поддерживал его только Паша, ярый сторонник капиталистической системы, считающий, что все должны либо уехать, либо включиться в частное предпринимательство и забыть о социалистическом рабстве. Однако опровергнуть витающий в воздухе тезис о том, что всем надо было раздать поровну, создать специальные условия или, иными словами, «принести на блюдечке с голубой каемочкой», Родику не удалось. В конце концов он зло сказал:

— Думаю, что этого разговора могло бы не быть, если бы вы приложили хоть немного усилий и стали кооператорами. Ваши грымзы, имея деньги и шмотки, сейчас молчали бы в тряпочку. Я считаю, что в вас говорит обычная зависть, а это подло — надо уметь радоваться успехам других. Хотя успех это или, наоборот, провал, сегодня никто не знает. Потому вы и не идете в кооператоры — боитесь потерять последнее. Трусливо выжидаете. Как все будет развиваться, что ждет частных предпринимателей впереди — пока даже предположить нельзя. Вспомните последствия НЭПа. Возможно, у вас еще появится повод позлорадствовать.

— Конечно, вас всех давно пора пересажать, — то ли в шутку, то ли всерьез выкрикнул кто-то из присутствующих.

Родик понял: либо сейчас разгорится скандал, либо ему нужно перевести разговор в другое русло.

Он вышел в соседнюю комнату и принес оттуда разнообразные сувениры: индейские маски, венесуэльских лягушек, брелки, ручки. Всем мужчинам Родик выдал по упаковке презервативов, обладающих специфическими конструктивными особенностями, и в связи с этим завел разговор о венесуэльских женщинах, которые, конечно, уступают московским, но очень красивые. Эта тема быстро отвлекла всех мужчин от разгоревшейся политэкономической полемики. Сначала выпили с постановкой локтя за дам, потом подбили тех выпить за мужчин, дальше пили за то, «чтобы они сдохли», затем еще раз десять «на посошок» и наконец разъехались…

Лена звенела посудой в столовой. Родик включил телевизор, но вскоре почувствовал усталость и, перейдя в спальню, прилег на кровать. Тело приятно гудело, из соседней комнаты слышалось бормотание телевизора, но слов разобрать не получалось…

Родик скакал на коне по нескончаемой лесной дороге. Навстречу ему вышел Паша. «Нам срочно надо быть в Тель-Авиве. Нас ждут на алмазной бирже», — сказал он и куда-то исчез. Лес кончился, и Родик оказался в каком-то дворе. Он привязал лошадь, пересел в «Запорожец» и подъехал к зданию, напоминающему Кремлевский дворец съездов. Какой-то человек в форме спросил, обрезан ли он. Родик отрицательно помотал головой, и тут появились бородатые люди в черных шляпах, из-под широких полей которых торчали пейсы. Они схватили его, раздели и приступили к обрезанию. Родик брыкался и кричал, но ничего сделать не мог. Блеснул нож, Родик дико заорал… и проснулся.

«Чертовщина какая, — подумал он, — приснится же такое, больше с этими паразитами пить не буду. Вообще надо решить, общаться с ними или нет. Столько в их женах злобы и зависти, а муж и жена — одна сатана».

Родик не осознавал, что ничего решать уже не нужно. Просто произошло событие, являющееся естественным следствием сделанного им жизненного выбора. Он медленно переходил из одной жизни в другую, где появятся новые друзья и товарищи, конкуренты и враги, а те, которые останутся в старой жизни, будут кем угодно, но только не друзьями. Он еще не раз станет пытаться соединить несоединимое, навести мосты между двумя жизнями, но, кроме горького разочарования, это ни к чему не приведет. Ведь нельзя нарушать закон мироздания: «Каждому — свое», хотя он и придуман силами зла.

ГЛАВА 26

Плановая экономика учитывает в своих планах все, кроме экономики.

К. Макуильямз

А ома никого не было. Жена ушла на работу, дочь — в школу. Родик позвонил Оксе и долго пытался получить от нее хоть какую-то информацию о событиях в Душанбе. Окса отвечала невпопад и потом сообщала, что ничего не знает. Так было уже не в первый раз. «Приезжай послезавтра в Москву, — отчаявшись, сказал он, завершая разговор. — Завтра я подпишу документы об открытии фирмы в совместном предприятии, и нужно будет, чтобы ты начала работать с их бухгалтерией. Там надо будет постигать много нового. Так что рассчитывай недели на две. Леньку определяй к кому-нибудь из родственников и поручи от моего имени Сергею Викторовичу приглядеть за ним. Да, и возьми с собой все документы по основным средствам…»

Весь вечер Родик провел с дочкой, описывая ей немногие виденные им достопримечательности Венесуэлы. Потом они договорились, что Наташа сама найдет в библиотеке книги об этой стране и через несколько дней расскажет об острове Маргарита, водопаде Анхель, национальных парках Канаймо и Лос Рокес, о курорте Кумана и реке Ориноко, где Родику побывать не удалось.

Он привез домой много красивых ракушек. Некоторые из них нашел сам, но большую часть купил. Сначала ракушки с подачи Юры привлекли его внимание как возможный материал для ювелирных изделий. Но в одном из сувенирных магазинов Каракаса их изобилие поразило воображение Родика не меньше, чем когда-то камни, и он принялся скупать все без разбора, опираясь лишь на свои эстетические пристрастия. В результате у него собралось около двух десятков раковин разного размера — от больших, с человеческую голову, до очень маленьких, изобилующих живописными завитушками. Не все они, конечно, были выловлены в Карибском море, многие попали в Венесуэлу из других акваторий. Но Родика это мало волновало, он уже подумывал о новой коллекции и хотел к этому занятию привлечь дочь.

Наташа с удовольствием откликнулась на предложение папы. Они освободили одну полку в книжном шкафу и расставили там ракушки. Из привезенного Родиком определителя Наташа узнала их названия, ареалы обитания и описания несущих их моллюсков. Вечер пролетел как один миг, и Родик только удивился, когда жена из кухни прокричала: «Наташа, уже десять. Давно пора спать. Завтра опять тебя не поднимешь».

Утром Родик отправился на встречу с Григорием Михайловичем. Документы действительно были готовы. Положение о фирме, название которой он дал по имеющемуся у него товарному слову «Алинф», предполагая, что в будущем придется снабжать им всю выпускаемую продукцию, полностью соответствовало предварительным договоренностям и было утверждено решением правления совместного предприятия. Так же Родика ждал генеральный договор о совместной деятельности с его кооперативом. Он предусматривал, в числе прочего, финансирование работ на основе пропорциональных взносов, осуществление временной финансовой помощи друг другу, привлечение специалистов, использование расчетных счетов для хранения общих средств, передачу технологий. Родик внес одно замечание, состоящее в необходимости каждый вид совместной деятельности осуществлять в соответствии с отдельным соглашением. Потом, считая, что ничего скрывать не надо, рассказал Григорию Михайловичу о венесуэльской выставке и предложил включить в предмет деятельности фирмы изготовление оборудования для строительства, разработку строительных технологий и биотехнологических линий. Это не вызвало никаких проблем. Передачу с баланса на баланс основных средств Родик попросил провести через три-четыре дня, когда из Душанбе приедет его бухгалтер. Пока же нужно было зачислить на работу в совместное предприятие четырех человек — его самого, Юру и двух сотрудников, принятых перед отъездом. Заявления, анкеты и трудовые книжки он привез с собой.

Григорий Михайлович пролистал документы и задумался.

— Как вы собираетесь платить им зарплату? — спросил он наконец.

— Я перечислю на ваш расчетный счет с удобной для вас формулировкой, ну, скажем, двести тысяч. Этого хватит не только на годовую зарплату, можете не волноваться. Мне же нужна в ближайшие дни доверенность на ведение переговоров и заключение контрактов, копия решения совета директоров об утверждении меня руководителем фирмы и ваша личная помощь в проведении переговоров с иностранцами.

— Родион Иванович, все это будет у вас хоть завтра, а я в вашем распоряжении в любое время. Я хотел бы официально представить вас ведущим сотрудникам. Если не возражаете, я вызову их сюда?

Родик кивнул.

Через несколько минут в кабинет вошел крупный, рыхлого телосложения, мешковато и неопрятно одетый мужчина, по виду— полная противоположность Григория Михайловича.

— Михаил Абрамович Братцев, — представился он, поглядев на Родика через толстые стекла очков, непропорционально маленьких по сравнению с массивным мясистым носом и начинающими обвисать щеками, — вы меня не помните, Родион Иванович?

— …Что-то не припоминаю, — ответил после паузы Родик.

— А я вас хорошо помню по комсомольской работе. Я в райкоме трудился начальником оборонно-массового отдела. В университете марксизма-ленинизма мы с вами учились в одной группе, и в институте я у вас много раз бывал. Сашу Титова очень хорошо знаю…

— Да-да, конечно… Просто не ожидал вас здесь встретить. Действительно, мир тесен, Михаил Абрамович. Уже, наверное, лет десять с тех пор прошло. Вы ведь тогда носили бороду?

Родик, наконец, узнал этого человека с несчастной судьбой, которую одно время обсуждал весь район. Михаил Абрамович, родственник какого-то высокопоставленного чиновника, тогда носил фамилию Зигенбах. Женившись, он взял себе русскую фамилию жены, считая, что для карьеры так будет лучше, и стал Братцевым. Однако после этого его идущая вверх карьера рухнула. Кто-то острый на язык дал ему прозвище «братец Зигенбок[54]», впоследствии переделанное в «братец Зигенбарт[55]». Узнав об этом, Михаил Абрамович, как утверждали слухи, не придумал ничего лучшего, чем сбрить бороду. Шуток от этого появилось еще больше, вся комедия стала известна руководству, и в конце концов ему пришлось уйти из райкома.

— Совершенно верно, Родион Иванович, — подтвердил Михаил Абрамович, вероятно, предполагая, что Родику его история неизвестна.

— Михаил Абрамович ведет у нас всю переписку с зарубежными партнерами и является моим заместителем, — сказал Григорий Михайлович. — Очень хорошо, что вы давно знакомы. Легче сработаетесь… А вот и наш боевой главный бухгалтер, Валентина Петровна Бойко, прошу любить и жаловать.

— Такую красивую женщину трудно не любить и не жаловать, — сделал шуточный комплимент Родик, ничуть не погрешив против истины, — только что вошедшая женщина действительно была очень миловидной. — Меня зовут Родион Иванович Жмакин. Я буду руководить хозрасчетной фирмой. У меня есть бухгалтер, я вас через несколько дней познакомлю. Думаю, мы найдем общий язык.

— Не сомневаюсь, Родион Иванович, — приветливо улыбнувшись глубокими голубыми глазами, согласилась Валентина Петровна, поправив несколько русых завитушек, кокетливо спадающих на широкий волевой лоб. — Кстати, кадровыми вопросами пока занимаюсь тоже я.

— Не удивляйтесь, Родион Иванович, — вмешался Григорий Михайлович. — Мы стараемся экономить на всем. Правда, Валентину Петровну по кадровым вопросам на общественных началах консультирует познакомивший нас Алексей Владимирович.

— Григорий Михайлович, могу ли я уже сегодня попросить Михаила Абрамовича направить письмо в фирму «Терраблок»? Проект на русском я уже составил. Не хотелось бы тянуть, вещь очень интересная.

— А что вы им предлагаете, Родион Иванович?

— Предлагаю совместное производство, а для обсуждения деталей приглашаю в Москву. Финансово прием представителей беру на себя. На выставке мы предварительно уже разговаривали. Там был главный менеджер, он заинтересовался. Правда, визитку я им дал свою кооперативную…

— Родион Иванович, предположим, что они приедут… Что вы, а вернее, мы вместе им сможем показать, предложить?

— Я это уже продумал. Сначала сведем их со строительной наукой. Здесь у меня есть очень хорошая поддержка. Строители должны официально одобрить метод и получаемый с его помощью материал. Отраслевой стандарт мы выпустим сами. Я это умею, и в моем институте есть соответствующий квалифицированный отдел, который при необходимости подключим. Потом мы их отвезем на производство. Выбор, как вы понимаете, огромный. Сейчас навскидку могу назвать два-три предприятия. От них потребуем передачу чертежно-технической документации, а ее адаптацию к условиям нашего производства возьмем на себя.

— Звучит все складно. А вопрос цены продажи и объемов реализации вы как-то рассматривали? Вообще экономическое обоснование имеется?

— С этим полной ясности нет. Да и времени не было. Думаю, пока будут решаться организационные проблемы, мы в этом направлении успеем поработать. Точно могу сказать одно: кирпич — страшный дефицит.

— Плохо. Думаю, что задавать вам вопрос о рекламе бессмысленно. Мое мнение: вы торопитесь, Родион Иванович. Не хочу вас учить, но вы, как и все производственники, пренебрегаете экономикой. А сегодня это недопустимо. Как можно начинать какие-то действия, стоящие немалых денег, когда не только экономический эффект не известен, но даже цена единицы продукции не определена?

— Наверное, вы правы. Я сам себя уже не раз по этому поводу ругал, но какие-то действия предпринять необходимо, иначе наш выставочный контакт забудется.

— Это другой вопрос. Пошлем им пока программу совместных действий, которую вы мне изложили, включив в нее в том числе разработку технико-экономического обоснования. Получим от них базовые экономические выкладки, предложения по рекламе, а может быть, и готовую рекламную кампанию… Давайте договоримся, что во вторник я вам передам доверенность и другие требуемые вами документы, а вы к тому времени подготовите такую программу. Михаил Абрамович облечет его в надлежащую форму и отправит, а дальше — посмотрим на реакцию.

— Хорошо, договорились. Во вторник я приеду, вероятно, со своим бухгалтером, и она вместе с Валентиной Петровной произведет необходимые операции. Обещанные деньги перечислю в понедельник, если не возражаете, в виде временной финансовой помощи в соответствии с договором о совместной деятельности…

Родик со всеми попрощался и в несколько сконфуженном состоянии покинул офис совместного предприятия. Урок был полезным, хотя и болезненным для его самолюбия. Родик в очередной раз убедился, что ему необходимо срочно менять мышление. Экономика, к которой почти все технари относились с пренебрежением, была в его новой жизни главенствующей. Вспомнился случай из далекого прошлого. Будучи еще председателем Совета молодых специалистов и ученых, Родик присутствовал на аттестации инженеров. Один аттестуемый на вопрос о том, нравится ли ему работа, сказал, что он лучше бы перешел в бухгалтерию или в плановый отдел, а проводить исследовательские работы и тем более конструировать ему не только не интересно, но и неприятно, поскольку он не видит в этом экономической целесообразности. У аттестационной комиссии, в которую входили умудренные опытом инженеры, ученые, руководители и общественные деятели, такое откровение вызвало полное неприятие. Молодого человека перевели с понижением зарплаты в плановый отдел, что превратило его в изгоя. Все институтское сообщество, включая женщин того же планового отдела, выражало ему презрение, считая его, получившего блестящее инженерное образование в МВТУ, бездельником, занимающимся примитивным женским трудом, нужным только для формальных отчетов. Такое отношение к экономике формировалось в советских людях намеренно и планомерно. Достаточно вспомнить популярную комедию «Карьера Димы Горина», где смешной экономист, на радость идеологам социализма, стал рабочим и только тогда превратился в полноценного члена общества.

«Интересно, где сейчас этот молодой инженер? — подумал Родик. — Может быть, возглавляет какую-нибудь крупную международную структуру, а его оппоненты бедствуют, будучи не в состоянии прокормить семью».

Вечером, сидя перед телевизором в кругу семьи и слушая щебетание дочки и жены, Родик продолжал мысленно задаваться вопросом: «Кто такой этот товарищ-господин Айзинский?» Сегодняшний разговор был прямым и откровенным. Манеры Григория Михайловича почти перестали раздражать Родика. Вероятно, это было связано с приобретенным в Венесуэле опытом. Юра оказался прав такое поведение действительно свойственно многим фирмачам. Если вспомнить Габриэля и сотрудников Общества советско-венесуэльской дружбы, то в сравнении с ними Григорий Михайлович — образец скромности. Бесспорно, Айзинский профессионал, образованный, выдержанный и спокойный человек. Михаил Абрамович и Валентина Петровна относятся к нему с неподдельным почтением, ловят каждый его взгляд и движение. Это о многом говорит. «Может, и неплохо, что мы разные, — размышлял Родик. Плюс с минусом притягиваются и создают устойчивые системы, а именно это сегодня и требуется».

— Учи иностранные языки, Наташа, — вслух сказал Родик. — Скоро это будет важнее всего.

— Пап, я и так учу. У меня по английскому — пять, а по немецкому — четыре.

— Давай по-немецки дома говорить? — предложил он. — Я немецкий почти забыл, а тебе нужно подтянуться до пятерки.

— А как же мама будет нас понимать? — спросила Наташа.

— Если она нас с тобой любит, то поймет, — пошутил Родик, вспомнив Марипили и почувствовав, как лицо загорается предательской краской.

ГЛАВА 27

Козьма Прутков

Щелкни кобылу в нос — она махнет хвостом.

Субботу и воскресенье Родик потратил на изучение материалов, присланных из Душанбе Петром Константиновичем. К вечеру воскресенья он предварительно сформулировал название, научную новизну, практическую ценность и выводы будущей диссертационной работы. Этого было достаточно для первого разговора в ученом совете института, с ректором которого он познакомился при создании специальных систем для автомобильного управления Советской Армии. Отношения были не только товарищескими, но и финансовыми. Родик являлся заказчиком расчетов, выполняемых одной из кафедр института. Позднее на основе этой разработки он создал в центре НТТМ творческий коллектив, в который включили ректора и его заместителей, и почти полгода все они получали через Родика зарплату. Он без стеснения позвонил ректору домой и кратко изложил задачу. Тот попросил несколько минут на то, чтобы связаться с ученым секретарем и согласовать время встречи. Перезвонив, он извинился, что завтра встреча невозможна из-за отсутствия ученого секретаря, но если Родиону Ивановичу удобно, то можно встретиться в среду в любое время.

— Хорошо бы часов в двенадцать? — предложил Родик.

— Прекрасно, Родион Иванович, я как раз успею подобрать достойного руководителя.

— Это, конечно, не помешает, но я хотел бы обсудить возможность защиты в форме научного доклада, хотя у него с публикациями плоховато.

— Я предупрежу ученого секретаря, чтобы он предварительно обговорил такую возможность в ВАКе.

— Кстати, обсуждая все вопросы, имейте в виду: министерство транспорта закажет и оплатит вашему институту работу тысяч на шестьдесят, а я посодействую проведению части работ через мой кооператив с отчислением не менее семидесяти процентов на зарплату.

— Это излишне, Родион Иванович, нам достаточно ваших рекомендаций.

— Не думаю, что вы правы. Денег нет — и дела нет. Обсудим это в среду. Еще раз прошу прощения, что беспокою вас в выходной. Если вдруг что-то изменится, перезвоните мне, пожалуйста, во вторник вечером. До свиданья.

Окса должна была прилететь утренним рейсом. Родик, как опытный пассажир «Аэрофлота», перед выездом позвонил в справочную. Выяснилось, что самолет задерживается «невылетом из Душанбе», и это нисколько его не удивило.

Ничего не оставалось, как каждые полчаса набирать справочную. Чтобы занять себя, он созвонился с Петром Константиновичем и, введя его в курс, спросил, как продвигаются дела с публикациями. Оказалось, что за прошедшие четыре месяца он сумел включить Абдулло Рахимовича в одиннадцать отчетов по научно-исследовательской работе, имеющих государственные регистрационные номера (и поэтому являющихся печатными трудами), и в две статьи, которые должны быть опубликованы в этом месяце. Родик попросил, чтобы ему срочно, до вечера вторника, прислали или продиктовали по телефону список научных трудов. В конце разговора он поинтересовался тем, что творится в Душанбе.

— Внешне все успокоилось, даже следов не осталось, а вот настроения в народе плохие. Все таджики только и обсуждают, что угнетение своей нации, необходимость суверенитета, спасение языка, в школах создали по две библиотеки — русскую и таджикскую, строят мечети. Если бы не Абдулло Рахимович, то меня, наверное, уже сняли бы с должности, — рассказал Петр Константинович.

— А как с финансированием и материально-техническим снабжением? — спросил Родик зная, что Петр Константинович в силу своих служебных обязанностей должен быть в курсе дела.

— Очень плохо. Такое впечатление, что Центр самоустранился от ответов на эти вопросы. В этом году даже ни разу никто из Москвы не приезжал. Обычно в это время, когда готовятся все годовые отчеты, — настоящее паломничество. Это нельзя объяснить только февральскими событиями. За первый квартал мы недополучили более половины транспортных средств и оборудования. Задерживают выплату зарплаты…

— Да, совершенно забыл: надо Абдулло Рахимовичу срочно организовать сдачу кандидатских экзаменов по иностранному языку и марксизму-ленинизму.

— Это не совсем в моей компетенции, но коль уж меня назначили ответственным — постараюсь организовать.

— Лучше в течение ближайшего месяца. Спасибо, не буду больше вас отвлекать. До свиданья.

Следующие полчаса он посвятил разговору с Абдулло Рахимовичем. Родик сообщил о встрече в среду по поводу диссертации и, умышленно не касаясь вопроса о «Волгах», рассказал про терраблоковую технологию и ее перспективы, а потом поинтересовался, возможно ли получить государственный заказ на изготовление пресс-установок.

— Это очень интересно, Родион Иванович, — отозвался Абдулло Рахимович. — У нас в Кулябе тысячи лет делают такие кирпичи, и если их можно производить быстрее и качественнее, то это найдет широкое применение. В Душанбе есть комплексный отдел, который давно занимается земляным строительством. Я очень хорошо знаю их руководителя — он мой земляк. В ближайшие день-два я с ним свяжусь.

— Заранее благодарю. Как обстановка в городе?

— По моему мнению, все развивается правильно. Пришли новые люди с прогрессивным мышлением. Роль партии, слава аллаху, усилилась. А те мелкие негативные действия так называемых демократов, которые всех испугали, думаю, затихнут. Не слушайте паникеров — второй Ферганы или Карабаха мы не допустим. Во всем произошедшем главное — неудавшаяся попытка перераспределения государственно-партийной власти. Идет реализация ленинского принципа коренизации госаппарата. Все остальное — это внешняя шелуха, которая отпадет. Вам все это может принести только пользу. Пока традиционный баланс сохраняется, но, не скрою, есть силы, которые хотят его изменить. Вряд ли им это удастся. Скоро все стабилизируется.

— Вашими бы устами… Я не скажу, что запаниковал, но очень обеспокоен.

— Приезжайте и сами все увидите. Заодно наконец заедете ко мне в гости. Вся моя семья очень хочет с вами познакомиться. Да и вам будет полезно пообщаться. Встретим и примем вас как самого почетного гостя.

— Спасибо. В мае постараюсь прилететь. А вы в Москву не собираетесь?

— Пока очень много дел здесь, но кто знает… Может быть, в связи с диссертацией придется…

— Приезжайте. Я вам покажу много интересного. Да и, полагаю, по диссертационным делам вам посетить Москву просто необходимо — экзамен по специальности требуется сдавать здесь. Кстати, я звонил Петру Константиновичу и дал ему список вопросов, на которые нужно ответить в ближайший месяц. Думаю, ему нужна помощь.

— Хоп. Я его сегодня вызову, и мы обсудим…

Связь оборвалась, в трубке зазвучали короткие гудки. Родик решил не перезванивать.

Как пояснили в справочной «Аэрофлота», самолет из Душанбе еще не вылетел, и Родик продолжил телефонные упражнения. На этот раз он набрал номер Петра Николаевича. Тот искренне удивился:

— Родион Иванович! Не ожидал вашего звонка. Очень рад! Ну как, отошли от командировки?

— Уже давно в работе. Как поживают ваши бойцы: Надя, Сергей и Володя?

— Что с ними может быть? Как всегда, бездельничают.

— Ну, вы, наверное, преувеличиваете. Передавайте им привет. Я вообще-то по делу. Помните, на выставке показывали терраблоки для малоэтажного строительства? Я хочу начать выпуск прессов для их производства, и мне нужна научно-техническая поддержка в определении свойств грунто-блоков и применимости их в отечественном строительстве. Вам было бы интересно этим заняться? Ваш институт — головной, а я профинансирую и институт, и ваш коллектив.

— Я должен поговорить с начальством. Вообще-то Госстрой эту задачу ставит давно, но мы сопротивляемся. Я вам говорил: нас интересуют в основном проблемы городского многоэтажного строительства, но если вы будете платить, может быть, мы займемся. Перезвоню в конце недели, ладно?

— Отлично, только не тяните с этим вопросом. Я уже послал фирме «Терраблок» предложения и зарезервировал финансирование.

— Какую сумму вы предполагаете заплатить нам?

— Ну у вас и реакция! Обсудим, если ваше решение будет положительным.

— Мы мало не возьмем. Так что готовьтесь.

— Думаю, мы достигнем консенсуса, как выражается наш вождь. До свиданья.

— До свидания. Спасибо за звонок…

Родик обещал еще в пятницу по итогам разговора с Григорием Михайловичем позвонить Боре Центнеру,

дуэль с собой вод

который тоже хотел так или иначе войти в совместное предприятие. Борю Родик нашел по его домашнему телефону.

— Привет, — отозвался он сонным голосом. — Ты дома?

— Да, — ответил Родик. — Я что, тебя разбудил?

— Вчера поздно лег, но ты прав — пора вставать. Слушай, я тебе минут через пятнадцать перезвоню.

— Ладно, но только имей в виду, что я скоро уеду в Домодедово. Мне надо человека встретить.

— Понял, — сказал Боря и повесил трубку.

На этот раз в справочной ответили, что сведений о рейсе не имеют. Родик в беспомощной злобе выругался. «Когда «Аэрофлот» начнет уважать пассажиров? Неужели нельзя, если уж летать не могут, хотя бы наладить информационную службу! Впрочем, это признак общего развала, скоро вообще ничего не будет. Надо запасти бензин и наделать тушенки, а то с голоду помрем», — совершенно серьезно подумал Родик и решил, что вечером обязательно озадачит жену консервированием мяса.

Раздался телефонный звонок. Родик ожидал услышать Борю, но голос был другой. Звонил Саша, его давний друг, с которым он не виделся уже почти четырнадцать лет — с тех пор, как они поссорились. Вернее, поссорила их жена Саши, считая, что холостой в то время Родик плохо влияет на их семейное благополучие. Дружба Родика и Саши имела большую историю. В детстве, когда они еще лежали в колясках, мамы вывозили малышей гулять в один парк. Потом до школы они виделись редко, поскольку жили в соседних домах, а детские сообщества, хозяйничавшие во дворах этих домов, враждовали, и любое общение не поощрялось, а иногда и наказывалось. Поэтому встречались они в основном во время драк и перепалок. Однако после хрущевского расселения подвалов и коммуналок дворовые компании распались. Детей во дворах стало меньше, а родительского надзора — больше. Гулять подросткам теперь было интереснее в промзонах, на железнодорожных перегонах и в тупиках, где они чувствовали себя более самостоятельными. Дружба ребят возобновилась, хотя первые четыре года они учились в разных классах. Затем классы соединили, Саша с Родиком четыре года сидели за одной партой, а после восьмого класса оба поступили в школу при Академии педагогических наук, где вновь попали в один класс — с математическим уклоном. Все свободное время они проводили вместе, собрав вокруг себя большую компанию сверстников, подражающих героям романов Александра Дюма. Саша в ней считался Арамисом, а Родик — Атосом. Так же среди них были д'Артаньян, Портос, несколько легендарных графов и слуг и даже миледи. Вся эта компания верховодила в школе, доставляя учителям массу хлопот. Она постоянно давала поводы для обсуждений на педагогических советах и стала объектом ненависти учителя физкультуры, считавшего, что эти, по его словам, «блевотины» изощренно издеваются над ним. После окончания школы Саша и Родик подали документы в инженерно-физический институт. Однако Сашу, вероятно, из-за типично еврейской фамилии его отца, завалили на устной математике, которую он знал намного лучше Родика и большинства других абитуриентов. Ему пришлось поступить в авиационный, но меньше встречаться мальчишки не стали, наоборот, круг их общения расширился.

Свою будущую супругу Саша встретил в подмосковном доме отдыха, где с Родиком и еще несколькими однокурсниками проводил зимние каникулы. История этого знакомства долгое время была поводом для шуток над Сашей, поскольку девушка являлась его полной противоположностью. Элегантный, высокий и стройный, с шикарной кудрявой шевелюрой и интеллигентным лицом, Саша всегда очень нравился девушкам и умел обольстить лучших из них. В этот же раз, по непонятным причинам, он выбрал непривлекательную толстушку с вольными, если не сказать вульгарными, манерами, любящую выпить и после этого приставать ко всем мужчинам подряд. Все восприняли это как блажь пресытившегося ловеласа. Однако «блажь» кончилась свадьбой, на которой Родик, естественно, был свидетелем.

Родик в это время жил один в коммуналке, в комнате, оставшейся в его распоряжении после того, как отец — убежденный коммунист — получил новую квартиру. От старой он отказался по идейным соображениям, считая недопустимой роскошью иметь в советской семье две квартиры, хотя мог этого и не делать — она была подарена государством матери Родика в связи с трагической гибелью ее отца еще во времена Сталина, о чем свидетельствовал соответствующий Указ Правительства СССР. Этот поступок лишил Родика нормального жилья на долгие годы, но прежде, чем он осознал всю глубину квартирного вопроса, принес ему массу привилегий. При остром квартирном дефиците даже таких условий не имел никто из многочисленных друзей и товарищей Родика — все были вынуждены жить с родителями или в общежитиях. Поэтому пьянки, карточные игры, уединения с девушками и другие мероприятия проходили в его комнате каждый день. Саша, естественно, участвовал во всех этих, по мнению его жены, оргиях постоянно. Чтобы прекратить «опасное» общение, она решила поссорить мужа с Родиком. Саша никогда не отличался твердостью характера, и спровоцировать его на скандал было делом техники и времени… Ссора удалась на славу — с мордобоем и оскорблениями.

Родик, считая подобное поведение недостойным мужчины, а тем более друга, вычеркнул его из своей жизни, хотя рана не зажила и временами мучительно ныла, вызывая противоречивые чувства. Так и сейчас голос Саши всколыхнул в душе новую волну переживаний, сердце у Родика защемило.

— Привет, — отозвался он. — Сколько зим, сколько лет.

— Да… — откликнулся Саша. — Звоню по поручению общественности. Есть предложение собраться классом и отметить двадцатилетие окончания школы. Будешь участвовать?

— Конечно, а где и когда собираемся?

— В этом проблема. В ресторан никто не хочет. Денег ни у кого нет.

— Давайте, как раньше, у меня? Теперь живу в двухкомнатной квартире — разместимся. Еду я беру на себя — у меня есть блат, а выпивку сами принесете.

— Отлично, я всем предложу. А где ты теперь живешь?

— На Башиловке, недалеко от Вятских бань. У тебя все по-старому?

— Да, ты, наверное, слышал, что у меня дочь. Отец умер. Все остальные живы-здоровы.

— У меня все аналогично, только мама умерла. Вообще-то я часто Ленку вижу — она мне про тебя рассказывает. Ты мой телефон откуда достал?

— От нее же, хотя мы почти не видимся, меня жена почему-то к ней ревнует.

— Если будем встречаться у меня, то планируйте на эту пятницу или уже после майских праздников. Ты же помнишь, что мы с Лениным в один день родились?

— В четверг отзвонюсь. Мы и планировали между первомайскими и Днем Победы.

— Хорошо, тогда координируй. Я бы и сам занялся, но только из длительной командировки прибыл — совершенно некогда. До связи…

В справочной сообщили, что борт в полете, планируемое время прибытия… У Родика было не менее часа до выезда. Он сам связался с Борей, предполагая, что тот не смог дозвониться.

— Боря, коротко рассказываю. В пятницу оформил фирму в совместном предприятии. Завтра получу все документы. Хотел сегодня перечислить туда деньги, но самолет из Душанбе задерживается. Твою тематику включил. Возражений никаких не было. Если планы не изменились, то завтра надо поехать со мной и написать заявление о приеме на работу. Твое оборудование можнопередать через мой кооператив, чтобы не запутывать ситуацию. Деньгами обойдемся пока моими, потом сделаем взаиморасчеты.

— Где и во сколько завтра встречаемся?

— Давай в половине двенадцатого. Я тебя перехвачу у метро Новослободская. Не забудь взять с собой все документы. Трудовая книжка у тебя оформлена?

— С этим проблем нет, а вот оборудование у меня без документов.

— Не страшно. Я же говорю — передадим через мой душанбинский кооператив, я подготовлю все необходимые документы. От тебя требуется только наименование, год выпуска и цена. Все, до завтра.

Родик положил трубку и закинул ноги на подлокотник своего любимого кресла, которое сопровождало его всю жизнь и за это время перенесло массу переобтяжек, сделанных им лично. Включил телевизор. Шла какая-то модная перестроечная передача с участием то ли сексопатологов, то ли сексопсихологов. Толстые холеные мужчины с большими круглыми животами пафосно рассуждали о сексе в семье и необходимости сексуального воспитания уже с младенческого возраста. Слушая этих людей, Родик усмехнулся: сами-то они, эти специалисты, что понимают в сексе? Забавно было представить, как эти толстые, лысеющие уже почти старики занимаются, по их представлениям, сексом. Живо рисовались те, с кем они это делают… Как-то незаметно мысль перескочила на Оксу, на их отношения, в которых раньше секс действительно занимал главное место, подавляя другие стороны общения и сглаживая различия в мироощущениях и интеллектуальной сфере.

Родик понял, что первая влюбленность, похоже, прошла. Несмотря на более чем трехмесячную разлуку, он не чувствовал ни прежнего сексуального влечения к Оксе, ни большого желания побыстрее увидеться с ней. По телефону в последнее время они обсуждали в основном бухгалтерские вопросы и ситуацию в Душанбе.

Надеяться на какую-либо увлекательную беседу на другую тему не приходилось — ее образование и воспитание не развили в ней никаких интересов, не проявляла Окса даже обычного бытового любопытства. Удивительно, но ее, например, не интересовали причины бурных событий, происходящих в Душанбе, которые могли затронуть ее судьбу. Она воспринимала внешнюю сторону окружающей действительности, но анализировать ее, вероятно, не могла. Попытки Родика вовлечь ее в какое-нибудь интеллектуальное действие ответной реакции не имели. Она с видимым удовольствием ходила в театр, но тонкости постановок не понимала, воспринимая только череду событий и атрибутику. Даже любимые Оксой эстрадные концерты волновали ее не сильно, большее внимание она уделяла одежде исполнителей и публики. В общем, ее интеллектуально-эмоциональная сфера существенно отличалась от Родиковой и почти не подвергалась изменению, несмотря на его огромные усилия. К тому же она была плохо образованна. Вероятно, в детстве мало читала, ограничиваясь школьной программой, в зрелом же возрасте пробелы не восполнила. Однажды Родик захотел сфотографировать ее около своего автомобиля на фоне Варзобского ущелья и предложил: «Окса, иди фотографироваться с антилопой Гну!» — «А где антилопа?» — озираясь, спросила она. «Сходи за тот камень», — пошутил Родик, и Окса, не поняв шутки, пошла туда. «Зачем ты меня обманываешь? Здесь нет антилопы», — крикнула она. «Ладно… Фотосессии не будет», — грустно отозвался Родик.

Похожие истории случались часто. Поначалу Родик мирился с такой ситуацией, вспоминая слова своего первого начальника, который любил повторять: «Родион Иванович, не меряйте всех по себе. Люди разные…» Потом он стал раздражаться, а в последнее время бесился. Конечно, человеком она была порядочным и верным, но вот насчет любви… Родик сильно сомневался, способна ли Окса вообще на такое глубокое чувство. Секс же после приезда из Венесуэлы стал представляться ему вообще в ином свете. Получалось, что до поездки в Венесуэлу Родик не занимался сексом, а просто удовлетворял примитивные физиологические потребности. Применять же новый опыт на практике он опасался — жена да и Окса могли понять, откуда он взялся.

В общем, Родик осознал, что наступило время заканчивать их роман. Но как это сделать, он не представлял, ведь Окса видела в нем свою единственную опору, и бросить ее, как ненужного котенка, в бурную реку непростой жизни было, по его мнению, подло. «Надо перевести отношения в чисто дружескую плоскость, — подумал он, садясь в автомобиль. — А для секса поискать другой объект». Непроизвольно Родик вспомнил Лену в комнате венесуэльского отеля. Эта девушка привлекала его не только внешними данными, но и общностью жизненных интересов. Всю дорогу до аэропорта Родик строил планы развития их отношений и даже запланировал соответствующие действия.

Однако когда он увидел Оксу, движущуюся в разноцветном утомленном людском потоке, маленькую и беззащитную, эти мысли как-то сами собой отошли на второй план, уступив место искренней радости. Последующее общение по дороге в гостиницу, близость в номере, ужин в ресторане, казалось, восстановили прежний мир. «В конце концов, может быть, и не надо требовать от одной женщины и интеллектуальных бесед, и секса, и еще многого другого. В природе все гармонично, и, вероятно, прекрасная половина человечества создана для сопровождения по жизни мужчин и детей. Правы немцы, ограничивая место женщины кухней, детьми и церковью, подразумевая под «церковью» душевное тепло. Ошибочно требовать от нее большего. Женская эмансипация существует, но никому не нужна, как не нужны и мужчины, чувствующие себя женщинами. Просто и тех и других природа перепутала… Интеллектуальный голод мужчина должен утолять в кругу себе подобных, семейный — с одной женщиной, сексуальный — с другой. Если удалось все найти в одной — радуйся, получил выигрышный билет. Может быть, из таких рассуждений и родился мусульманский подход к образованию семьи», — думал Родик, сидя в полумраке ресторана и глядя на то, как Окса с трудом справляется с ножом и вилкой.

ГЛАВА 28

Кто хочет иметь друга без недостатков, тот остается без друзей.

Биас

Время до майских праздников пролетело быстро.

Вообще, его течение как-то незаметно ускорилось. Заполненные работой дни мелькали, как кадры черно-белого кино. Именно черно-белого, поскольку в офисе других цветов почти не было, а на улице царил совершенно не радующий взгляд городской пейзаж то ли конца зимы, то ли начала весны. Ярким пятном в этой тоскливой картине стало традиционное празднование дня рождения Родика, но из-за него все вообще понеслось кувырком, неделя спрессовалась в один миг, перепутав привычное соотношение событий.

День своего рождения Родик всегда отмечал бурно и продолжительно. Он разделял потоки поздравителей, отдельно приглашая родственников, друзей, сослуживцев, случайных знакомых, из-за чего действо растягивалось надолго, начинаясь в ближайшую пятницу, а завершаясь иногда после майских праздников. Уже второй раз он начинал торжество с жертвоприношения двух черных петухов. Этому его научили в Душанбе в те времена, когда его посетила череда неудач. Тогда все его многочисленные начинания либо терпели крах, либо просто не продвигались. Конечно, и раньше бывало, что все происходило не по плану, но это случалось редко и носило кратковременный характер. Наверное, ему везло в жизни, а может, жизнь была проще. Про «черные полосы» Родик читал и слышал, но сам в них не попадал. Когда же это случилось и с ним, он, как человек логически мыслящий, объяснил сложившуюся ситуацию недостаточным знанием каких-то особенностей. Однако у окружающих его таджиков было совершенно другое мнение по этому вопросу. Они считали, что фортуна тоже имеет национальность. «Надо принести жертву богу на нашей земле, и все наладится», — твердили они. Родик посмеивался и отшучивался, но положительных изменений не происходило. Наоборот, все усугублялось. Наконец, преодолев душевное сопротивление, Родик поехал на зеленый базар и купил, как того требовали таджики, двух черных петухов. Надо было самому отрезать им головы, измазаться кровью, покрутить тушки над головой три раза, ощипать, сварить и съесть с близкими людьми. Все это он, атеист, не верящий ни в какие приметы, воспринимал как шутку. Однако, начав что-то делать, Родик не останавливался на полпути. Поэтому дисциплинированно осуществил всю процедуру, произведя лишь маленькую замену петушиные головы не отрезал, а отрубил топором.

Удивительно, но уже на следующий день он получил долгожданные документы из райисполкома, в банке нашлись потерянные деньги, выявилась причина, по которой установка уже несколько недель не выдавала требуемые параметры. Настроение улучшилось, и оптимизм снова забил ключом. Буквально в течение еще нескольких дней почти все проблемы решились, и Родик смог улететь в Москву. Чудо да и только, но чудо реальное. Некоторое время он мучился в поисках объяснений, однако ответа не было, и Родик решил соблюдать такой ритуал ежегодно в свой день рождения, что придавало и без того бурному действию дополнительный шарм.

Отличием этого дня рождения от предыдущих было то, что впервые за двадцать лет Родик не пригласил своих институтских друзей, помня недавнюю напряженную, если не сказать скандальную, вечеринку. Многократно анализируя эту послевенесуэльскую встречу, он утвердился в мысли, что причиной всего произошедшего стала обычная бытовая зависть, охватившая почти всех. Родик, являющийся лидером этого коллектива еще со студенческих времен, считавший проблемы каждого своими, приходящий на помощь по первому зову, не жалея ни времени, ни сил, ни денег, был оскорблен таким поведением.

На самом же деле Родик еще не осознавал, что это не зависть, а начало нормального развития для его родины давно забытых социальных отношений, вызванных разделением общества на несколько враждебных классов и происходящих во все исторические эпохи по одному и тому же сценарию. Если бы он это понял, то избежал бы массы душевных мук, связанных с чувством обиды и несправедливости.

В связи с этим, принимая телефонные поздравления институтских друзей, на вопрос о том, когда будем справлять, отвечал неконкретными отговорками или просто переводил разговор на другую тему.

В один из дней Родик пригласил в гости Григория Михайловича, Михаила Абрамовича, Борю и Юру с женами. Все получилось очень удачно. Жены быстро перезнакомились и весь вечер проворковали друг с другом. Мужчины же, несмотря на то, что пили только Родик и Юра, развлекались интеллигентной болтовней о политике, а в перерывах неподдельно восхищались коллекцией камней, которую Родик с гордостью демонстрировал. Юра дополнял беседу ювелирными экскурсами. В заключение именинник подарил всем женщинам по яшмовому кулону, а Юра пообещал отвезти их к знаменитому на всю Москву дизайнеру и потом лично изготовить по его эскизам комплекты украшений.

— Будет лучше, чем от любого знаменитого европейского дома, — заверил он.

— Ловлю вас, Юрий, на слове, — улыбнулась жена Григория Михайловича, яркая, элегантно одетая платиновая блондинка, словно сошедшая со страницы зарубежного глянцевого журнала. — Гриша давно ничего не привозит мне из Европы. Я люблю изумруды и, конечно, бриллианты.

— Дорогие дамы, — вмешался в разговор Родик, сделав ударение на слове «дорогие». — Я, конечно, понимаю, что драгоценные металлы и камни очень радуют и их надо иметь каждой женщине. Но ведь вы любите часто менять аксессуары, каждый раз надевая новые в зависимости от обстоятельств. Обеспечить вас таким количеством украшений даже вашим богатым мужьям под силу только при условии, что они будут выполнены из поделочных и полудрагоценных камней. Именно так поступали цари. Пусть Юра берет над вами шефство по драгоценностям, а я буду дарить вам лучшие образцы нашего производства.

— Кстати, — думая о чем-то своем, сказал Михаил Абрамович, — можно ли сделать каменные сувениры для подарков приезжающим к нам гостям и партнерам?

— Конечно, — заверил Юра, — но лучше разработать один сувенир, отражающий фирменный стиль, и выпустить его серийной партией. Это дешевле и эффектнее.

— Это надо сделать срочно! — поддержал идею Григорий Михайлович. — Наш имидж — самое главное, а здесь как раз удастся соединить традиционное русское каменное искусство, современный дизайн и специфику нашего предприятия, а то матрешки и водка всем надоели.

— Насчет матрешек вы ошибаетесь, — заметил Родик и рассказал о венесуэльском ажиотаже вокруг изделий народных промыслов.

— А что же вы, Родион Иванович, не включили в деятельность своей фирмы организацию и проведение такого типа выставок? — спросил Григорий Михайлович.

— Как-то не подумал. Хотя, действительно, это может быть очень прибыльно. Давайте обсудим технико-экономические показатели, — подмигнул Родик новому партнеру, показав, что помнит пройденный урок.

— Вы злопамятный, Родион Иванович.

— Вовсе нет, я люблю учиться, особенно у профессионалов. Век живи — век учись. А не выпить ли нам на брудершафт? Работать нам вместе, надеюсь, долго, и надо переходить на «ты».

Гости поддержали эту мысль, но выпили лишь Юра и Родик. Однако к концу вечера все уже обращались друг к другу по именам, хотя иногда еще путали «ты» и «вы».

В домашней обстановке Григорий Михайлович и Михаил Абрамович раскрылись совершенно с другой стороны. Айзинский оказался приятным, эрудированным собеседником с хорошим чувством юмора, да еще и учтивым кавалером, ненавязчиво ухаживающим за дамами. Его напыщенный лоск остался в офисе, в глазах появилась беззащитная теплота, присущая еврейским мужчинам. Было видно, что он любит свою жену, а она отвечает взаимностью. «Может быть, эта рабочая маска скрывает мягкость характера или другие, по его мнению, слабые стороны личности? — подумал Родик. — Хорошо, если я прав. Надо проверить».

Михаил Абрамович, отмалчивающийся в присутствии начальника, произвел впечатление застенчивого, мягкого и незащищенного человека. Родик таких людей повидал в своей жизни много. Если использовать сравнение с кино, то это был типичный актер второго плана. Неглупый и, вероятно, достаточно порядочный, надежный и исполнительный. Родик понял, почему, несмотря на испорченную репутацию, Михаил Абрамович работает у Айзинского…

Вечер закончился спокойно, достаточно рано и без привычных «посошков». Где-то около одиннадцати все, кроме Юры, разошлись. Юра, явно недовольный своим трезвым состоянием, потребовал продолжения банкета. Родик тоже был не против еще выпить. За уничтожением оставшегося спиртного они просидели почти до двух ночи, а потом отправились гулять в поисках такси по безлюдной Башиловке, обсуждая необсужденное.

Встречу одноклассников назначили, с учетом переносов праздничных и рабочих дней, на пятое мая. Собрался практически весь класс. Отсутствовали всего двое, и то потому, что один лежал в психиатрической больнице, а второй давно не жил в Москве. Кроме того, пришла Лена. Она заканчивала ту же школу при Академии педагогических наук, только с гуманитарным уклоном, и поскольку с детства была неразлучна с Родиком и Сашей, то все воспринимали ее как свою.

Всего приехали двадцать три человека. Жену и дочку Родик отправил к родственникам, поэтому столом занимались Лена и пятеро одноклассниц. Мужчины, не дожидаясь закуски, начали выпивать и делиться жизненными достижениями, которых у каждого, к сожалению, накопилось немного, но в совокупности тем для разговора набралось достаточно.

Слушая их рассказы, Родик удивлялся: как же вышло, что из выпускников их элитного класса, в полном составе поступивших в лучшие институты страны, не вырос ни один выдающийся ученый, крупный руководитель или, на худой конец, общественный деятель. Получалось так, что самый успешный в плане карьеры здесь — Родик, хотя в школе он не блистал отметками. Удивительно: золотой медалист, которому учителя пророчили блестящее будущее, даже не защитил кандидатскую диссертацию и до сих пор работал младшим научным сотрудником в институте математики. Этот пример подтверждал давнишнее убеждение Родика в том, что старшее поколение, не заботясь о будущем, просто не пустило молодых к кормилу государства. Поколение их отцов — это сплошные трудоголики, не желающие расставаться со своим положением и инертные по отношению к личным благам, в число которых они включали и успехи своих детей. Интересно было и другое. Все присутствующие ругали существующую власть, но никто из них и не помышлял о том, чтобы что-то изменить в жизни, — все просто ныли и критиковали. Это была типичная позиция советской интеллигенции. Определяя свою роль в обществе, они именовали себя носителями моральных ценностей, ставили их выше материального и одновременно желали получать за это максимум материальных благ. Слышались нескончаемые кухонные возмущения тем, что рабочий получает больше инженера, а у них там за бугром все наоборот… Ах, как это несправедливо… Ах, как нас недооценили… Однако в рабочие или в водители автобусов никто переходить не стремился, а если и переходил, то попадал в полосу всеобщего презрения. Во многом поэтому, не желая повторения инцидента, произошедшего на пьянке по поводу возвращения из Венесуэлы, Родик не рассказал о своих кооперативных достижениях, но не без гордости сообщил, что защитил докторскую, имеет машину, дачу. Все было высоко оценено и произвело ожидаемое впечатление. Он ощутил гордость за собственные достижения. Никто из присутствующих подобным похвастаться не мог, и это разбудило самолюбивые чувства, которые Родик не посчитал нужным скрывать.

Родик опасался, что после столь длительной разлуки ему будет трудно общаться с Сашей. Однако опасения не сбылись. Более того, Родика не покидало ощущение, что они расстались буквально вчера. Прежняя обида если и не забылась, то отодвинулась на задний план.

Судьба Саши складывалась стандартно. Закончив институт, он попал по распределению в крупное конструкторское бюро, где работал и сейчас в должности старшего инженера с окладом сто шестьдесят рублей в месяц плюс премии и прогрессивки. До боли знакомая Родику карьерная лестница. Он ярко представил, как начинается и заканчивается каждый день Сашиной жизни…

Выпитая водка и нахлынувшие эмоции подвигли Родика рассказать другу о своей кооперативной деятельности и предложить:

— Бросай свою работу и переходи ко мне. Будет зарплата три тысячи рублей в месяц, и дам тебе десять процентов от прибыли.

— А чем заниматься? — спросил Саша.

— Зачислю тебя заместителем директора фирмы в совместное с ФРГ и Лихтенштейном предприятие, но обязанности твои будут более широкими — во всем мой заместитель, а в мое отсутствие ты — это я. Полное доверие, как раньше. Слушай… — Родик красочно расписал перспективы.

— Ты уверен, что это надолго? — с сомнением поинтересовался Саша.

— Скажу тебе откровенно — не знаю, но я оставил на несколько порядков более престижную работу, чем твоя. Ты же не считаешь меня идиотом? Кроме того, если что-то изменится, то ярмо на свою шею мы найдем или нам найдут. И еще об одном на досуге подумай: тебе не кажется, что ты живешь, как робот? В тебя вложили примитивную программу: проснулся — поел — на работу — поел — на работу — домой — поел — телевизор — спать и так пять дней, а в субботу — на дачу производить недопроизведенные продукты. Когда себя развивать, когда интеллектуальный тренинг, когда отдыхать, когда посмотреть мир? Ведь у тебя даже свободного времени нет. В субботу и воскресенье — домашние заботы, отпуск — в лучшем случае на море с детьми, за рубеж нельзя, да и некогда. Ты на лыжах сколько лет не ходил? Остается только советская развлекуха — телевизор с довоенными фильмами и «Клубом кинопутешествий». Так вся жизнь и пройдет. Много видели твой отец или моя мать? Да ничего, кроме кассы взаимопомощи и вонючей шашлычной на Кавказе.

— Ну, ты, конечно, как всегда преувеличиваешь. Не так все страшно. И в театр иногда выбираемся, и в кино. Кое-что читаем. Вот спортом заниматься действительно некогда. Ну а за границу — это несбыточная мечта засекреченного инженера.

— А я вот езжу. Даже в капстраны, хотя более засекреченный, чем ты, — похвастался Родик.

— Здорово. Я подумаю над твоим предложением, посоветуюсь с женой.

— Ну, тогда мое предложение можно забыть прямо сейчас.

— Да нет, она стала совсем другой, а уж если узнает, сколько я буду приносить денег, то вообще может тебя полюбить. Тогда все получилось по-дурацки. Из-за какой-то мелочи перечеркнули всю жизнь…

— Здесь ты не совсем прав. Во-первых, я не считаю это мелочью, а во-вторых, возможно, если бы мы остались неразлучными, сегодня я выглядел бы, как ты и все наши одноклассники. Атак — есть перспектива и у меня и у тебя. Пойдем к ребятам, а то обидятся. Кроме того, у нас на сегодня запланирована масса развлечений. Для начала мы покажем мужикам по видику порнуху, а девчонкам подарим по презервативу с усиками. Посмотрим на реакцию закомплексованных советских инженеров. Ну, а чтобы снизить сексуальное возбуждение, дадим им вот этот напиток. Надевай индейский головной убор и бери миску с напитком — смесь убийственная. Потом рецепт дам. Я буду разливать, а ты объясняй, что это напиток для ворожбы. Выпивший его становится невероятно привлекательным для противоположного пола. Когда они начнут пить, я включу порнуху. Могу поспорить, что ни один из них ничего подобного не видел. Мне ее в Венесуэле в публичном доме подарили. Вульгарно, но один раз посмотреть стоит.

— Слушай, а нас не посадят?

— Вот, есть уже один закомплексованный советский человек. Прошло то время. Сегодня все разрешено. Да и тогда надо было с поличным поймать. Ладно, не робей, пошли…

ГЛАВА 29

Полагать, что задуманное будет развиваться по заранее намеченному плану, — все равно что качать взрослого человека в люльке младенца.

Э. Берк

Фирма «Терраблок» охотно откликнулась на предложение о сотрудничестве и выдвинула большое количество требований по организации рекламы, оплате передачи технологии и чертежно — технической документации, гарантиям эксклюзивности работы, участию в будущих прибылях. Кроме того, что было очень важно, фирма сообщила об уже имеющихся у нее контактах в Советском Союзе и необходимости координации всех действий.

Родикиз присланного перечня выбрал всего два предприятия. Одно было подмосковным строительно-монтажным управлением, а второе — кооперативом. Строительно-монтажное управление участвовало в возведении экспериментального терраблокового дома и каким-то способом заполучило пресс, привезенный для этих целей из Америки. Пресс стоял в дальнем углу захламленного склада и, вероятно, после отъезда американцев не использовался. Как его включать и как на нем работать, никто не знал. Более того, никаких документов, в том числе и на передачу пресса, не было, а специалистов, принимавших участие в показательном строительстве, найти не удалось. Построенный терраблоковый дом Родик осмотрел, но, будучи строителем-любителем, хотя и имеющим десятилетний опыт сначала студенческих стройотрядов, а потом халтурных шабашек, мог сделать только примитивный поверхностный вывод: дом стоит и капитальных разрушений не заметно. Насколько существенны трещины в стенах и частичные обсыпания цокольной части, он не понимал — требовалось привлечение специалистов.

Кооператив занимался выпуском различных закладных металлических строительных деталей и сеток. Средств и оборудования для более крупного производства и тем более для изготовления прессов с предельной гидравликой у них не было. Откуда-то они достали общие виды чертежей пресса и основные технические параметры, но что с этим делать, не представляли и даже не удосужились перевести дюймовые размеры в миллиметры. Проанализировав ситуацию, Родик решил не связываться с этими предприятиями, постараться забрать у них все, касающееся прессов, и самому создавать для начала полный комплект документации, включая чертежи, сертификацию терраблоков и разработку строительной технологии.

За последнее согласился взяться Петр Николаевич при условии оформления хозяйственного договора на сумму сто двадцать тысяч рублей и оплаты четырех сотрудников через кооператив из расчета пятьсот рублей в месяц. Все исследования и подготовку документации он обещал завершить за три месяца. Утверждение и согласование бумаг он на себя не брал, объясняя это необходимостью привлечения других учреждений, в том числе Госстроя. Сколько это будет стоить, Петр Николаевич не знал и поэтому обещал только бесплатное сопровождение и всемерное содействие. Для остального надо было искать исполнителей.

Сделать технико-экономическое обоснование, которое хотел видеть Григорий Михайлович, не получилось. Просто отсутствовали какие-либо аналоги, а американские цены у нас, естественно, были неприменимы.

Как понял Родик, такая ситуация вообще являлась типичной для любой деятельности, связанной с необходимостью включения в расчеты зарубежной валюты, и урок, преподанный новым партнером, начинал терять практическую ценность. При социализме подобных проблем не возникало. Соотношение между той или иной валютой и рублем было почти постоянным, а цена продажи волюнтаристически назначалась и включалась в соответствующие руководящие документы. Безналичные деньги попросту перекладывались из одного государственного кармана в другой. Перестройка сломала эту систему, и безналичные деньги тоже стали деньгами. Чтобы определить теперь, при отсутствии отечественных аналогов, почем продукцию будут покупать и купят ли вообще, требовалось несколько лет, однако их никто не имел. Единственный выход — каким-то способом включиться в государственный заказ, но и эта система рушилась на глазах, в чем Родик убедился еще при посещении председателя Госснаба. Попробовать стоило, но быстро. Все эти рассуждения Родик не без ехидства изложил Григорию Михайловичу, а в заключение заметил:

— Гриша, ты образованный экономист, владеющий массой таинственных для меня знаний. Я могу сегодня дать любые данные по прессам, а можешь ли ты провести хотя бы примитивный анализ целесообразности проекта? Заметь, не экономической эффективности, а только целесообразности.

— Конечно. Проведи маркетинг, определи требуемый объем производства и цену реализации.

— Ха-ха, умный какой! Я думал об этом. Маркетинг нельзя провести теоретически. Основной объект маркетинга — рынок, а рынка, тем более таких прессов, у нас нет.

— Проведи экспертные оценки.

— Еще смешнее. Провел. Могу доложить результат, но как ему верить, если все эксперты услышали о терраблоках чуть ли не вчера? Да они и не готовы к серьезным оценкам. Раньше им все, начиная от цен и кончая объемами производства, давалось сверху, а покупать все были обязаны, иначе, как ты знаешь, лишали премии и снимали с работы.

— Ну тогда определи себестоимость и добавь нормативную прибыль, принятую в машиностроении.

— Сделал. Получается почти в пятнадцать раз дешевле, чем у американцев, даже если перевести рубли в доллары по коммерческому курсу. Однако что это дает? Мы же в Америку продавать не планируем. А много это или мало для наших условий — не ясно.

— Может, ты в чем-то и прав. Я подхожу с позиций либо социалистической экономики, либо капиталистической, а у нас переходный период, для которого в твоем случае ни тот ни другой метод не подходит.

— Во-во, однако заметь, так не только в моем случае. У Бори та жа проблема. Да и вообще это становится типичным. Просто ты раньше продавал все за рубеж, а мы стараемся, наоборот, тащить сюда. Причем, заметь: наш случай— это будущее… Короче, что будем делать с твоим любимым экономическим обоснованием?

— Разумно рисковать. Применим теорию экспертных оценок экономической эффективности…

— Гриша, ты пошел по кругу. Кто будет проводить экспертизу? Я тебе уже высказался по поводу экспертов в более простой ситуации. «А вы, друзья, как не садитесь…»

— Экспертами станем мы впятером и, может быть, еще один-два человека.

— И где же здесь твоя хваленая экономика? Это волюнтаризм…

— Ну задолбал ты меня, Родик. Ладно, беру свои слова обратно. Считай наш «экспертный совет» еженедельным обсуждением проблем нашего предприятия, но проводить его надо, и без отвлечений на «текучку».

— Это, Гриша, другой вопрос. Польза подобных совещаний бесспорна, а если к ним добавить информационную часть, то просто неоценима. Если же прибавить отдых и неформальное общение, то получится баня. Я в таком «экспертном совете» участвую с пятилетнего возраста — в Вятских банях. Помимо меня в нашем вновь созданном коллективе кто-нибудь парится?

— Про Борю и Юру должен сам знать, а мы с Мишей иногда паримся.

— Интересно, как вы это делаете? Суворов говорил: «Исподнее продай, а после бани выпей». А вы с Мишей от водки шарахаетесь…

— Это Суворов про русских говорил, а мы паримся с еврейским уклоном. Кстати, знаешь, в Кельне в позапрошлом веке была эпидемия чумы, и выжили в основном евреи, потому что они, в отличие от местных жителей, имели и использовали бани с паром.

— Да, я что-то такое читал. Кажется, после чумы их за это объявили колдунами и поубивали, — пошутил Родик.

— Ты антисемит.

— Имею право. У меня мама была еврейкой.

— Самые большие антисемиты — как раз евреи.

— Ну ты еще скажи, что самые большие алкаши русские, и я приведу тебе «русского» Юру Розенблата. Только ты перед этим спрячь все спиртное, а то он его тут же выпьет.

— Что-то мы не в ту сторону урулили.

— Согласен. Если серьезно, я могу договориться в Вятских банях о выделении нам по безналичному расчету русского люкса. Не пугайся — это только название, евреев туда пускают. Комфортное место. Есть комната отдыха, бассейн, массаж и одна из лучших в Москве парных. Если следовать обычаю, то лучше заказывать на четверг. Выбирай время — ты у нас начальник.

— Давай начнем часа в четыре?

— Хорошо. Буду договариваться с четырех до восьми — это как раз два сеанса. Нам хватит, а потом приглашаю поужинать у меня дома. Ну, а пока бани нет, может, сегодня-завтра соберемся и решим, «куда нам плыть» с терраблоками? У меня собрана практически вся информация. Получение каждого следующего бита потребует месяцев упорной работы, а это бессмысленно. Надо решить: либо «да», либо «нет», и если «да», то как. Я готов к аргументированному докладу хоть сейчас.

— А давай сейчас. Миша и Боря здесь, а Юру к этому вопросу привлечем потом. Все равно собраться всем почти невозможно.

— Хорошо. Пойду их позову…

Обсуждение затянулось. Мнения разделились. Большие сомнения вызывал психологический настрой людей, привыкших к традиционным строительным материалам. В конце концов пришли к выводу, что для минимизации рисков целесообразно организовать работу без привлечения фирмы «Терраблок» и пока оформить только конструкторскую, материаловедческую и разрешительную документацию. Финансирование взял на себя Родик — при условии компенсации этих расходов из будущих прибылей фирмы без обложения этой части прибыли отчислениями в фонд совместного предприятия. Григорий Михайлович предложил выделить из своего заводского конструкторского бюро опытного конструктора, способного, изучив имеющийся образец пресса и технические описания, изготовить необходимые чертежи.

В конце совещания Родик сообщил, что намеревается взять себе заместителя и хочет рассматривать его не как наемного сотрудника, а как соучредителя фирмы с правом на десять процентов от прибыли. На удивленный возглас Григория Михайловича, он пояснил, что знает этого человека почти всю жизнь, ручается за него и думает, что тот окажется полезным не только для фирмы, но и для всего предприятия.

— Не слишком ли много нас становится? — усомнился Григорий Михайлович. — По теории управления, один руководитель не должен иметь больше четырех источников служебной информации или четырех заместителей.

— Гриша, ты же сам это придумал, — парировал Родик. — Разве не ты планируешь открывать новые фирмы и филиалы? На каждые четыре-пять фирм и филиалов тебе потребуется отдельный заместитель, тогда предельное количество таких подразделений — шестнадцать. Даже учитывая твою гениальность — не более двадцати. А у тебя заявок из разных регионов уже свыше пятидесяти. Что касается моего протеже, то его функции тебя не должны волновать. По работе он напрямую с тобой будет общаться только в мое отсутствие. Впрочем, также как и Боря с Юрой. Кстати, у меня получается как бы три заместителя, но с правами на прибыль в ряде случаев большими, чем у меня. Форма такой заинтересованности перспективна. Ты просто начал привыкать к нашему обществу и ассоциируешь руководство моей фирмы с руководством всего предприятия. Это радует, но не соответствует реалиям наших договоров.

— Ты прав, Родик. Я действительно ближе к сидящим здесь, чем к руководству предприятия, включая правление. Наверное, жизнь что-то нам подсказывает, надо к ней прислушаться. Кстати, возьми банковские выписки по поступлению валюты во Внешэкономбанк. Валентина сообщила, что есть оплаты по твоим контрактам. Сделайте с ней взаиморасчеты с предприятием, и используй деньги — нечего им без движения лежать.

— Гриша, я прекрасно понимаю, что даже Буратино закапывал в стране дураков деньги, желая пустить их в оборот. Не сочти меня за идиота, но я не знаю, что делать с валютой. Закупать компьютеры и множительную технику, как это делают многие, надо на существенно большие деньги. Да и зачем? Автомобиль, правда советский, у меня есть, выпендриваться на иномарке не хочу. Пусть лежит валюта в банке.

— А ты не помнишь, что я тебе говорил по поводу организации выставок? Самому тебе сейчас не до этого, а жену свою можешь приставить к делу. Вообще забирай ее с работы. Зачем она ходит туда за эти копейки? Противопоказаний для выезда у нее, наверное, нет, а разрешение в комитете Алексей поможет получить.

— Это хорошая идея, — вмешался Боря. — Я ей помогу. Я своим знакомым порассказал — многие горят желанием, но схемы не имеют. Тут Лена звонила — она куда-то собирается, вроде в Австралию. По-моему, в сентябре или октябре.

— Подумаю… Лене позвоню. Да и не только из-за этого. То, что жену надо забирать с работы, я давно знаю. Просто не было времени этим заняться. Сегодня же заставлю ее написать заявление.

— Последний вопрос, — сказал Григорий Михайлович. Вы знаете, что такое дресс-код? — Все промолчали, и он продолжил: — Так вот. Это стиль одежды. Вы, товарищи, на меня не обижайтесь, но одеты вы похабно, а это вредит нашему имиджу. Первое впечатление о нас создает одежда. Где вы такие галстуки покупаете? А часы? Вон даже у Миши, который чуть ли не каждый день с иностранцами общается, «Слава» за червонец. У Родиона, правда, «Сейко», но долларов за пятьдесят.

— Не надо грязи, Гриша. Я купил их в Токио почти за сотню зеленых.

— Повесь на них ценник, а то никто не поверит, — пошутил Григорий Михайлович и продолжил: — А костюмы у вас какие? Даже не «Большевичка». А Миша еще не по сезону и непонятно к чему желтые ботинки напялил. И вообще, сколько у вас всего костюмов? Ходите все время в одних и тех же. Не буду дальше вас позорить. Дома носите все, что взбредет в голову, а сюда извольте приходить хорошо одетыми. Заведите хотя бы по пять импортных костюмов для работы и по паре десятков галстуков. Чередуйте их по дням недели, что ли…

— Вообще-то Гриша прав, — за всех ответил Родик. — Нас так воспитали. Один костюм на выход, один — для работы. У меня этот хороший — финский, но действительно единственный и уже старый. А ботинки — всего три пары на все сезоны. И ношу все это, пока брюки между ногами не протрутся и ботинки не порвутся. И ведь дело не в деньгах, они есть, и даже имеется блат в магазине на улице Вишневского, здесь рядом. Хотите, за счет фирмы всех одену? Не по пять костюмов, конечно, но по паре всем, кроме Гриши, к следующей бане подарю. Напишите размеры. Если не подойдут, потом сами поменяете. Кстати, возвращаясь к кандидатуре моего зама — я так и не услышал окончательного мнения.

— Вопрос в основном твой. Я не возражаю, — отозвался Григорий Михайлович. — А там пообщаемся, посмотрим друг на друга…

Остальные промолчали, и Родик, восприняв это как знак согласия, передал Григорию Сашино заявление о приеме на работу.

— Завизируй, — попросил он.

Вечером Родик, привыкший ничего не откладывать «в долгий ящик», сообщил жене, что он настоятельно требует ее увольнения. Он даже не успел рассказать о перспективах ее дальнейшей деятельности, а уже получил согласие.

— Я сама уже давно думаю об этом, — сообщила Лена, накрывая на стол для ужина. — У нас в отделе все нормальные люди уже ушли. Да и Наташкой надо заняться. Она целый день предоставлена сама себе, а возраст опасный…

— Вообще-то я хотел нагрузить тебя кое-какой работой. Просто не успел договорить. Работа не тяжелая, творческая и интересная. Кстати, и Наташу можешь привлекать. Гриша предлагает в рамках совместного предприятия подключиться к организации международной выставочной деятельности. Подразумеваются два направления: собственное участие в выставках с отечественными товарами и нашей ювелиркой и оказание услуг другим желающим. По первому направлению опыт кой-какой у нас уже есть, а вот второму надо учиться. Попытаемся привлечь Ивана Петровича — ты его не знаешь. Он руководил нашей делегацией в Венесуэле, а трудится в организации, занимающейся как раз проведением выставок. Да, еще в этом деле тебя можно объединить с очень приятной твоей тезкой. Она дизайнер, продает свои работы на выставках, — я вас познакомлю. Боря утверждает, что она уже готовится к новой вылазке — в Австралию… Кроме всего прочего, увидишь мир. Выездные проблемы Гриша обещал взять на себя, а валюту на первую поездку я заработал.

— Здорово! Я с удовольствием этим займусь, такая деятельность для меня. Единственная проблема— язык. Я английский основательно забыла.

— Подучишь. Мы с Наташкой перейдем с немецкого на английский. Вообще, язык надо учить активно. Наше будущее — контакты с Европой и Америкой. Без знания языка будет очень трудно. Учитесь с Наташкой, если надо, то найдите преподавателя. Я тоже с вами попробую заниматься, но времени у меня на это не хватает. Да и тупой я в отношении языков… Заявление подай завтра и постарайся побыстрее провести процедуру увольнения. Давай немного выпьем за успех задуманного?..

— Ты знаешь, что сегодня Ельцина выбрали председателем Верховного Совета? — пригубив рюмку, спросила жена.

— Слышал, но какое это имеет значение? Как я тебе и говорил: наш народ любит побитых, этого следовало ожидать. Теперь он начнет Горбачева теснить. Хотя не факт, что они враги. Может быть, это все игра и они давно обо всем договорились. Политика — дело темное.

— Ты как-то уж очень индифферентно стал относиться ко всему общественному. Раньше такого не было. Смотрю, даже газеты перестал читать.

— После известных тебе событий в Харькове дал себе слово газет в руки не брать — все сплошное вранье. Жалко на это времени, да и голову засоряет. Хватает радио в машине и тебя, а очередной пересказ крыловской басни: «…вы, друзья, как ни садитесь — все в музыканты не годитесь» читать даже глупо.

— Но ведь мы собираемся работать в сфере, будущее которой зависит от событий в стране и от того, чем закончится перестройка.

— Не сочиняй сказок. Будь проще и старайся анализировать. Перестройка в нашей стране началась не при Горбачеве, а еще при Петре Первом или даже при Иване Грозном. Может, еще и раньше. Думаю, что она никогда не закончится. Все разумные люди в таких условиях подчиняются одному принципу — плывут по течению. Просто течение это слабое, и умные чувствуют его раньше, чем другие, а дураки вообще считают, что оно направлено в противоположную сторону. Давай перестанем обсуждать эту галиматью и посмотрим по видику какой-нибудь фильм? Лучше комедию или боевик…

Работа по терраблокам продвигалась очень быстро. Родик без особых проблем, заключив трудовые соглашения на общую сумму всего триста рублей, получил неограниченный допуск к американскому прессу. Еще за тысячу рублей он выкупил у кооператива всю имеющуюся документацию. Петр Николаевич и его сотрудники трудились вполне активно и даже не поленились съездить в Солнечногорск обследовать терраблоковый дом, построенный американцами. Правда, не обошлось и без приключений.

Сергей и Володя, вероятно, по дороге в электричке успели, используя кембриковый способ (бутылка с опущенной в нее трубочкой, спрятанная во внутреннем кармане), «принять на грудь» и во время обследования дома зачем-то полезли на чердак по выдвигаемой из чердачного люка складной лестнице. Первым, если верить их рассказу, лез Сергей. Лестница, которой никто никогда не пользовался, оторвалась, и Сергей полетел вниз. Высота была небольшая, и ничего страшного не произошло бы, если бы Володя не попытался спасти напарника. В руках Володя держал портфель, в котором лежал портвейн. Портфель выскочил из рук и, подчиняясь неизвестному физическому закону, угодил Сергею в голову, а затем упал на пол. Голова Сергея уже на полу снова столкнулась с ним. Сергей то ли потерял сознание, то ли уже очень хотел спать — в общем, встать не смог. Под головой у него растеклась ярко-красная лужа. Картина, по описанию Петра Николаевича, была страшная. Володя ничего не соображал и стоял молча, пошатываясь. Кто-то из местных вызвал скорую помощь и милицию.

Все прояснилось, когда врач осмотрел пострадавшего и не обнаружил даже синяка. Всех забрали в милицию, составили протокол и пообещали сообщить на работу. Надо заметить, что такие неприятности случались часто и, как правило, легко улаживались путем «договора» с милиционерами. Стоя на ступеньках перед входом в отделение, Петр Николаевич как раз интенсивно размышлял о том, посредством чего лучше договариваться — бутылки водки или коньяка. Однако судьба распорядилась иначе… Володя и Сергей, выйдя из милиции на ту же лестницу, где стоял подавленный Петр Николаевич, открыли портфель и нашли там одну целую бутылку портвейна. Сочтя это за чудо, они попросили совершенно обезумевшего от тяжелого мыслительного процесса начальника подержать портфель, а сами прямо на ступеньках отделения распили и эту бутылку. Их, конечно же, снова забрали и составили новый протокол. Причем милиционеры, решив, что распивают всегда на троих, включили в протокол и Петра Николаевича, несмотря на его возражения. Атак как он много спорил, с ним отказались идти на какие-либо «договоры» и направили протокол по месту службы. Там его наказали больше всех — как руководителя, не только допустившего нарушение общественного порядка, но и участвующего со своими подчиненными в этом вопиющем действии. Правда, отделался он лишь выговором по партийной линии, но для Петра Николаевича и это было трагедией, которую он несколько смягчил, забрав себе зарплату Сергея и Володи, причитающуюся им в Родиковом кооперативе.

Володя и Сергей, считающие себя невиновными, страшно обиделись, но поделать ничего не могли.

— Представляешь, Родик, какая он свинья, — сетовал Сергей. — Хоть бы бутылку с этих денег поставил. Мы, кстати, когда тот портвейн пили, ему тоже предлагали.

— Ладно, не горюйте, — сжалился Родик. — Кончите работу — с меня ящик любого советского напитка.

— Ты — человек, Родик, — поблагодарил Володя. — Для тебя мы все бесплатно сделаем, а выпьем по поводу завершения работы вместе. Но одно условие: этого козла Петьку не возьмем.

— Хорошо. Добавляю к ящику еще и баню. Заметьте, не просто баню, а лучшую в Москве — Вятскую. Постарайтесь сделать все быстро и, как говорится, на высоком научно-техническом уровне. Полно пить, пора ум копить, — секите народную мудрость.

— Родик, не волнуйся. Считай, что все уже сделано. Я еще тебе согласования проведу на уровне главка… — успокоил Сергей.

Конструктор, которого командировал Григорий Михайлович, оказался на редкость толковым и профессиональным. Буквально в течение недели он, почти не разбирая пресс, выполнил эскизы всех основных деталей. Через месяц были готовы рабочие чертежи. Блок управления он разработал заново на основе отечественных комплектующих, и, по мнению Родика, тот стал проще и надежнее американского. Сама конструкция тоже претерпела модернизацию, не носящую принципиального характера, но существенно повышающую прочностные характеристики механизма. При этом основные параметры пресса — производительность, размеры камер прессования, рабочее давление, вместимость бункера — соответствовали оригинальным. Более того, вместе с рабочими чертежами была представлена технологическая карта производства, рассчитана трудоемкость и материалоемкость, что позволяло предварительно оценить себестоимость. Как от себестоимости, причем приблизительной, перейти к рыночной цене, Родик не знал, но пришлось погрузиться в экономику. Он впервые начал рассчитывать накладные расходы. Получалось, что с учетом только тридцати процентов таких расходов себестоимость уже удваивалась. Включив же в расчет непредвиденные расходы и траты на рекламу, Родик увеличил себестоимость втрое. Конечно, такой подход к формированию цены не выдерживал никакой критики, но сделать что-то более научное Родик не мог, а идти к кому-то за советом не хотел. Успокаивало то, что полученная цена почти в пять раз была ниже предлагаемой фирмой «Терраблок».

После этого, используя американские рекламные материалы, Родик создал макет собственного проспекта и разослал информационные письма в различные организации, имеющие отношение к строительству. Не обошел он вниманием и Таджикистан, где, благодаря Абдулло Рахимовичу, удалось сформировать на разных уровнях, в том числе и министерском, очень благоприятное отношение к терраблоковой технологии.

Родик провел переговоры с руководством крупного оборонного завода, расположенного в Лианозово, о возможности аренды производственных помещений для сборочного производства прессов и кооперации в части изготовления основных комплектующих гидравлической системы. С арендой проблем не возникло — имелся свободный цех площадью более двух тысяч квадратных метров, где раньше располагался лечебно-трудовой профилакторий, не действующий в связи с отменой принудительного перевоспитания советских трудящихся-алкоголиков. Изготавливать комплектующие в целом тоже было возможно на производственных мощностях завода, но стоимости, объемы, сроки и другие вопросы требовали дополнительной проработки, что, впрочем, принципиально не меняло общую картину.

В общем, ничто не мешало приступить к организации производства.

ГЛАВА 30

Уже родившимся считается зачатый ребенок, если дело касается его выгоды.

Античный афоризм

Незаметно наступила осень. Все шло своим чередом.

В коллективе установилось необходимое для производственной деятельности взаимопонимание, подкрепленное неформальным банным общением.

Единственное, что волновало Родика, — организация работы. Таких фирм, как его, в совместном предприятии создалось за последние месяцы более пятидесяти. Они находились в разных регионах страны и чем только ни занимались. Руководить столь сложной структурой, по мнению Родика, было невозможно. Григорий Михайлович, ссылаясь на решения своего мифического правления, ни одного члена которого Родику до сих пор не удалось увидеть, продолжал с непонятной целью плодить филиалы и фирмы, расширяя и без того огромную сферу интересов. На это еще накладывалось то, что Айзинский тратил массу времени на свой изначальный бизнес по продаже лошадей в Англию. В результате все больше проблем начало появляться в том, ради чего Родик и затеял участие в совместном предприятии.

Его это чрезвычайно волновало и заставляло искать способы изменения ситуации. Однако каждый раз он наталкивался на противодействие Григория Михайловича. Родик чувствовал, что, если в ближайшее время ничего не изменить, возможно возникновение серьезного конфликта. И вот случай «поставить точки над і» представился…

Раздвижной кухонный стол, заботливо передвинутый со своего постоянного места у стены в центр десятиметровой кухни, необычно большой для трехкомнатной сталинской квартиры, был уставлен разнокалиберными тарелочками и салатницами. Когда-то они входили в состав дорогих фарфоровых сервизов, а сегодня — в сочетании с разбросанным по пластику стола мелким цветочным рисунком — напоминали экспозицию краеведческого музея, посвященную быту дореволюционной буржуазии. Все эти остатки буржуазного быта были заполнены различными закусками еврейско-советской кухни. Форшмак, рыба под морковным соусом, фаршированный и тушеный карп, паштет, баклажаны соседствовали с вареной колбасой, сыром, салатом оливье, сациви из курицы, крупно нарезанными овощами, консервированными шпротами, сайрой, печенью трески и болгарской фасолью в томатном соусе.

За столом каким-то образом уместилось более десяти человек, толкающих друг друга при любой попытке завладеть закуской или что-то выпить. Однако это никого не смущало, наоборот, придавало застолью привычный уют.

Отмечали день рождения Михаила Абрамовича в тесном кругу руководства совместного предприятия. Родик без приглашения привел Сашу, чтобы тот побыстрее адаптировался в коллективе, а Юра, дабы сплотить этот коллектив, изготовил для именинника символический подарок — письменный прибор из зелено-желто-красной яшмы, желтого агата и нефрита.

Родик, преподнося подарок, полусерьезно пояснил его значение:

— Миша, дорогой, то, что я сейчас расскажу, ты должен запомнить. Это не просто красивый письменный прибор, который в нашей просвещенной стране дарят часто. Это символ благополучия. У каждого человека в зависимости от дня рождения есть свои камни, которые укрепляют и поддерживают его лучшие качества, оберегают от несчастий, приносят удачу. Ты по знаку зодиака — Дева. Твой талисман — нефрит, и Юра выполнил из него боковинки для хранения визитных карточек. Твой амулет — зеленая и желто-красная яшма, из которой сделано основание. Твой камень счастья и удачи — желтый агат, и им инкрустирован стаканчик для ручек и карандашей — твоих главных рабочих инструментов. Подарок этот, как ты понял, полон символики. Всего здесь шесть деталей — по числу членов нашего вновь создавшегося коллектива. Не вздумай разъединять детали. Я, конечно, не верю в сверхъестественные силы, но и не рекомендую с ними экспериментировать. Разобьешь или разъединишь — может распасться наш коллектив, а выбросишь хоть один камень — тебя могут посетить невзгоды. Кроме того, по восточным приметам цифра «шесть» приносит счастье, а по христианским — является одним из чисел дьявола. Это символизирует наше неустойчивое равновесие. Береги эту вещь — она залог не только твоего благополучия, но и наших успехов в совместной работе. Теперь ты хранитель единства, удачи и благополучия фирмы.

— Ну, Родик, ты и нагнал жути, — заметил Григорий Михайлович. — Смотри, как Миша вцепился в подарок — боится уронить.

— Правильно делает, — вмешался Юра, продолжая взятую Родиком тему. — Я всю сознательную жизнь имею дело с камнями и знаю массу историй об их мистических, лечебных и других действиях. Не свойствах, как считают многие, а именно о действиях. Я думаю, что камни — это коридор, соединяющий живое и мертвое, рай и ад, покой и движение, в них хранится вековая информация, они не только передают эту информацию, но и воздействуют на нас.

— Я буду хранить этот прибор как зеницу ока, — посерьезнев, заявил Михаил Абрамович. — Пойду найду ему достойное место. Мама, смотри, когда будешь убираться, не сломай в нем чего-нибудь.

— Мишенька, я старый коммунист и в чертовщину не верю, и твой покойный папа был атеистом (дай бог, чтобы он сейчас находился в раю) и, конечно, посмеялся бы над такими бреднями. Не маши руками, если ты так хочешь, то я буду с этим каменным монстром очень аккуратна. Водрузи его в моей комнате в секретер. Я туда залезаю не часто, и он будет в полной сохранности, — предложила Галина Моисеевна.

— А может, мне отнести его на работу и поставить на своем письменном столе? — неизвестно к кому обратился Михаил Абрамович.

В этот момент раздался звук бьющегося стекла. Все, до этого увлеченно участвующие в судьбе подарка, вздрогнули и оглянулись. Жена именинника расстроенно развела руками.

— Разбила хрустальный фужер, — сокрушенно сообщила она.

— Ну вот, видели… — Родик многозначительно поднял вверх указательный палец и ехидно улыбнулся. — Галина Моисеевна богохульствовала, кое-кто выразил недоверие — и вот вам знак свыше. Это предупреждение. Разбился всего лишь бокал, возможно, к счастью. Миша, чтобы завтра это чудо камнерезного искусства стояло на твоем столе. А теперь давайте праздновать, смотрю, все что-то загрустили. Выпьем водки — она всегда святая или кошерная. За нее кара не предусмотрена. За тостуемого. Самого тебе, Миша, хорошего, здоровья, успехов…

Перед чаем и десертом, пока женщины суетились на кухне, мужчины расположились в маленькой, забитой мебелью комнате, используемой как столовая. Здесь стоял круглый столик, старенький диванчик, видавшее виды кресло и сервант. Григорий Михайлович, бывавший, вероятно, в этой квартире часто, сразу занял кресло и, не спрашивая разрешения, закурил. Михаил Абрамович принес рюмки, бокалы, водку и графин с соком. Разговор, как обычно, быстро перекинулся на обсуждение рабочих вопросов.

— Читали Постановление об организации малых предприятий в виде товарищества с ограниченной ответственностью? — спросил Родик.

— Я изучал, но не знаю, дает ли это что-то новое по сравнению с кооперативом, — ответил за всех Григорий Михайлович. — Мне кажется, это то же самое, но взгляд с другой стороны. Просто более цивилизованно, и часть юридической базы позаимствовали в Европе и Америке. Наш менталитет сведет все различия и возможности на нет. Хотя плюс есть — ответственность. На бумаге декларируется солидарная ответственность всех членов общества, но все портит ее ограничение уставным капиталом, который при нашей бедности будет маленьким. Значит, и ответственность — пропорционально маленькая или вообще никакая.

— Спорить не стану, возможно, Гриша, ты и прав. Однако нельзя отрицать, что появляется аналог госпредприятия. Думаю, скоро все заводы преобразуются в товарищества. Скажи мне, какой смысл в этом случае иметь учредителем в совместном предприятии государственную организацию? — продолжил Родик и сам ответил: — Кормить массу бездельников и жить под угрозой потери всего.

— Родик, я понимаю, куда ты клонишь. Это и моя больная тема. Конечно, заманчиво уйти от этих кровососов. Поверь, они внешне как бы ничего не делают, но многое определяют и от многого нас защищают. Зарубежный участник, конечно, не зарабатывает денег, но без него тоже нельзя. Он инструмент для накопления за рубежом валюты и легализации деятельности. Я к этой валюте касательства не имею, но как только ее не будет, мы сами закроемся. Если ты надеешься, что товарищества, обладающие правами на экспортно-импортные операции, создание филиалов и представительств за рубежом, открытие расчетных счетов в иностранных банках, при учреждении совместных предприятий чем-то отличаются от кооперативов, то, думаю, сильно заблуждаешься. Разница несущественная, хотя действительно госпредприятия распадаются на малые предприятия. Просто слово «кооператив» им не нравится.

Выслушав это признание, Родик понял, что настал момент одним махом покончить со всеми организационными проблемами. Он уже хотел высказать витающее в воздухе предложение, но тут вмешался Боря:

— У меня родной дядя живет в Америке. Он не эмигрант, вернее, эмигрант, но в третьем поколении. Я с ним часто общаюсь по телефону. Его интересует создание совместного предприятия и вообще бизнес в нашей стране. Кроме того, он все время хочет мне чем-то помочь. У него есть своя фирма. Я его близко не знаю, но думаю, что он нас обманывать не станет.

— Зарегистрировать совместное предприятие не сложно, — заметил Михаил Абрамович, — но получить без поддержки необходимые внешнеэкономические разрешения очень трудно. Наличие зарубежного партнера — это важный фактор. Однако…

— А чем мы рискуем? Давайте зарегистрируем на шестерых товарищество, переведем в него все наши, не связанные с внешнеэкономической деятельностью, направления, переговорим с Бориным дядей, — предложил Родик, — а там посмотрим, поддержку поищем. Не боги горшки обжигают.

— Товарищи! Я не смогу в этом участвовать, не известив правление нашего совместного предприятия. У меня есть обязательства, — возразил Григорий Михайлович.

— А тебя никто и не толкает на непорядочный поступок. Ты сам недавно говорил: жизнь нам подсказывает. Извещай, кого хочешь. Только извещай правильно, не забегая вперед. Скажи, что входишь учредителем в товарищество, которое не связано с твоей работой. Это чистая правда. Со своей стороны, я предлагаю перевести в товарищество часть дел из моего душанбинского кооператива. Это, прежде всего, пошив защитных жилетов — база в Солнечногорске, изготовление нитридтитановых покрытий, только начатое в Челябинске, участок термопластавтоматов в Дмитрове, а также выпуск терраблоковых прессов как направление, в котором совместное предприятие не нуждается.

— Я бы перенес в товарищество изготовление сушилок, выпуск сухого картофеля и моркови, — добавил Боря.

— А мы с Мишей будем носить за вами портфели, — мрачно пошутил Григорий Михайлович.

— Почему? — сделав вид, что не понял или посчитал шутку неуместной, спросил Родик и добавил: — Вы займетесь организацией нового совместного предприятия и продолжите все текущее в нашем сегодняшнем предприятии, оставив пока в стороне все планы на будущее. Это будет честно. Когда же мы встанем на ноги, решим, как расходиться с твоим любимым правлением, с которым, кстати, мне интересно познакомиться. Думаю, и они к этому времени все осмыслят и не захотят рубить сплеча. Нам чужого не надо, но и «работать на дядю» всю жизнь я не намерен. Предлагаю с сегодняшнего дня все, что заработаем, делить поровну, оставляя, естественно, на развитие.

— Так, а я чем займусь? — спросил Юра.

— Чем занимался, тем и занимайся, но дополнительно возьми на себя руководство фирмой вместо меня и помоги моей жене с выставочной деятельностью, особенно в части таможни, где у тебя хорошие связи. Не забудь про Венесуэлу — у нас там вложены приличные деньги, — предложил Родик.

— А когда откроем новое совместное предприятие, что ты планируешь мне поручить? — настаивал Юра.

— Я должен расписать тебе всю твою жизнь? — парировал Родик. — Степ бай степ[56], как говорится. А если серьезно, то я думаю получить разрешение в пробирной палате на работу с драгоценными металлами и камнями. Чувствую, что камнерезные изделия скоро станут малорентабельными. Я прикидывал разницу в стоимости карата бриллианта у нас и за рубежом. Очень выгодно. Хорошие камни у нас достать трудно, но у меня есть один интересный канал. Так что ты думай пока о помещении. Требования к защите помещения для таких работ серьезные.

— Ты мне рассказываешь?! — явно успокоившись, усмехнулся Юра. — Я практику на московском ювелирном заводе проходил. Думать надо не только о помещении, но и об оборудовании. Давай присматривать ограночные станки и специальные рабочие места ювелиров со сбором отходов. Имей в виду — это дефицит даже за рубежом.

— Посмотри что-нибудь в Израиле. Теперь это нам доступно, — посоветовал Михаил Абрамович.

— Ладно. Уговорили, — констатировал Григорий Михайлович. Он молчал все это время и о чем-то размышлял. — Наверное, это и впрямь естественный жизненный прогресс. Надеюсь, правление меня поймет. Что-то Александр у нас весь вечер безмолвствует?

Саша стоял у стола и разливал по просьбе Родика водку. Он повернулся и спокойно заметил:

— Я человек новый, да и опыта у меня почти нет. Я польщен тем, что вы принимаете меня в свой коллектив. Но, думаю, несправедливо уравнивать меня со всеми…

— Твое расшаркивание понятно, — прервал Родик. — Однако предложение остается в силе, и коль уж об этом зашла речь, давайте обсудим. Я предлагаю применить старый еврейский способ. В конце отчетного периода все собираемся и опрашиваем, кому что надо. Выбираем самое дорогостоящее желание и оплачиваем каждому его стоимость, а остальное оставляем на развитие.

— Принцип известный. Полностью поддерживаю такой подход, — согласился Боря.

— Что-то вы гоните лошадей, — с задумчивым видом, затянувшись сигариллой, осадил их Григорий Михайлович. — Я, наверное, выскажу свое и Мишино мнение. Делить все поровну — великодушно и очень по-социалистически, но я против. Сомнения Александра правильные. Давайте на этапе становления наших отношений, которые пока неизвестно чем закончатся, не заниматься уравниловкой. Прежде всего, разделим доходы на две части — зарплата, которая у всех должна быть по понятным причинам разная, и дивиденды, которые тоже должны рассчитываться индивидуально. Я готов через день-два представить соответствующие предложения.

— Думаю, что Григорий прав, — поддержал Юра. — Так более справедливо и не должно испортить наши отношения, а наоборот, только улучшить их. Я уверен: мы достаточно разумны, чтобы понять, в чем заслуга каждого, и по достоинству это оценить.

— Так, если будем голосовать, то мы с Борей останемся в меньшинстве, — подвел итог Родик. — Ну что же, не хотите, как хотите. Надеюсь, что Гриша предложит разумную шкалу…

Боря развел руками:

— Родик уже все сказал, мне добавить нечего. Пойдемте пить чай.

— Подождите. Водка налита, надо выпить за успешное достижение наших целей. Миша и Гриша, тоже пейте, а то не получится, — поднял рюмку с водкой Родик.

Все, включая Григория Михайловича, чокнулись и выпили до дна.

— Ну что же, сегодняшний день легко запомнить. Теперь будем каждый год праздновать два дня рождения — Мишин и нашего коллектива. Предлагаю второй тост за долголетие собравшейся здесь великолепной шестерки, — разливая водку, пафосно предложил Юра.

Остальные радостно поддержали его. Родик обратил внимание, что Григорий Михайлович осушил и вторую рюмку. Такое было совершенно необычно.

— А теперь за Гришино здоровье. Саша, наполняй рюмки… — перехватил он инициативу. — Гриша у нас старший и по возрасту, и по опыту. Нам есть, чему у него поучиться. Твое здоровье…

Григорию Михайловичу ничего не оставалось, как выпить третью рюмку.

— Я так с вами сопьюсь, — отшутился он.

Родик очень любил изучать людей в моменты застолий. Он был уверен: в эти минуты человек расслабляется, и все его потайные, вольно или невольно скрываемые пороки проявляются, дремлющие или даже самому неизвестные достоинства ярко разгораются и начинают бросаться в глаза, недостатки, порой нервирующие и вызывающие антипатию, получают свое оправдание и становятся вполне переносимыми, а иногда и переходят в достоинства.

Григорий Михайлович, несмотря на их более чем полугодовое знакомство и общение в различных неформальных обстановках, оставался для Родика во многом загадкой, хотя отдельные стороны его характера Родик уже понимал. Некоторые из них он принял, другие — перетерпел, а многие — отрицал, но была и та часть жизни, куда Григорий Михайлович, во всяком случае Родика, не допускал. Самое сложное в их общении состояло в том, что Гриша умел, что называется, «держать дистанцию», не пускать в свой внутренний мир. Такое поведение не позволяло Родику удовлетворять свои амбиции. Хотя он и осознавал, что образованного и умного человека по определению трудно переносить и надо как-то подстраиваться, но самолюбие протестовало. Кроме того, он любил открытые отношения, в которых все точки над і расставлялись заранее… Некоторые положительные сдвиги произошли сами по себе. Так, манера поведения Григория Михайловича, насторожившая Родика при первом знакомстве, перестала его волновать, как только он понял, что она не имеет никакого отношения к его душевным и умственным качествам, а является продуктом специфического жизненного опыта. Некоторые особенно неприятные черты пропали, и Родик не без основания надеялся, что случилось это благодаря их общению. Однако этого не хватало для доверительных отношений.

Родику хотелось большего. Отдельные детали жизненного пути Айзинского он прояснил недавно благодаря стараниям Абдужаллола — тот приезжал летом и по своим каналам навел соответствующие справки. Алексей Владимирович, рекомендуя Григория Михайловича, не соврал: он не имел отношения к КГБ. Однако доступ к информации по Айзинскому был закрыт, а учитывая несекретный характер его работы, частые поездки за рубеж, придуманную специально для него должность на заводе, можно было с высокой степенью достоверности предположить: он является действующим сотрудником одного из закрытых ведомств.

Эта версия объясняла неуместные для совместного предприятия при машиностроительном заводе ежемесячные командировки в Англию под предлогом купли и продажи лошадей, необычно широкий круг разрешенной предприятию внешнеэкономической деятельности и, что самое главное, наличие мифического правления. Поведение Григория Михайловича и образ его жизни тоже косвенно подтверждали такую версию — слишком контрастировали образы богатого денди, тратившего за одну поездку деньги, на которые можно купить апартаменты в Москве, и советского семьянина, проводящего вечера у телевизора в прокуренной однокомнатной квартирке на первом этаже панельного дома. Вместе с тем через счет во Внешэкономбанке за последний год прошло более шести миллионов фунтов стерлингов, а остаток не превышал семидесяти тысяч. Кто получил эту огромную сумму, Абдужаллолу установить не удалось, а попытка Родика залезть в бухгалтерские документы была резко пресечена. Все это многое объясняло. Выходило, что создание фирм и филиалов — вынужденный шаг, а не какое-то благо, как это представлял Григорий Михайлович.

Родик долго со всех сторон вместе с Абдужаллолом анализировал возможные плюсы и минусы совместной работы и близкого общения с Григорием Михайловичем при условии правильности предположений, но к окончательному заключению так и не пришли. Эта информация прокручивалась в голове Родика, пока он наблюдал, как Григорий пьет водку. Появилась возможность вызвать его на откровенный разговор, попытаться сблизиться и, возможно, начать совершенно новый этап их взаимоотношений.

— Мальчики, идите пить чай, — позвала мама именинника.

— Галина Моисеевна, а можно мы попьем чай вместе с водкой здесь? — попросил Родик.

— Кто как хочет, но если за стол не идете, то займитесь самообслуживанием. Для Григория Михайловича я сделаю исключение и сама принесу любимый им кофе, приготовленный по моему рецепту.

Самообслуживаться никто, кроме Родика, не захотел. Поэтому (или понимая, что намечается конфиденциальная беседа) все, кроме Айзинского, не спеша встали и поплелись на кухню. Григорий Михайлович остался докуривать очередную сигариллу в ожидании кофе. Родик взял чашку с чаем и вернулся в столовую.

— Гриша, как насчет рюмки водки? — спросил он.

— Спасибо, но больше не буду. Я и так сегодня перебрал норму.

— Ну тогда и я не буду. Пить в одиночку — первый признак алкоголизма… Мне кажется, тебя что-то смущает в намеченном нами плане?

— Родик, меня не смущает будущее, меня волнует выход из сегодняшнего. У меня есть ряд обязательств, о которых я не могу вам рассказывать. Суть этих обязательств в том, что я не имею права бросить бизнес, который веду в совместном предприятии.

— Ты о продаже лошадей?

— И об этом тоже. Более того, у меня есть обязательство развивать его.

— Не подумай, что я лезу в твой бизнес, но, по-моему, развивать там нечего. Я уже много раз тебе об этом говорил.

— Не скажи. Пусть даже лошади… Я покупаю их здесь, причем чистых кровей за шесть-семь тысяч рублей, переправляю в Англию, там мой партнер Кон — ты его знаешь — проводит обучение, получает документы и продает за пятьдесят-сто тысяч фунтов. Это бизнес…

— Весь этот бизнес стоит на курьих лапках взяток. Завтра заводчики поймут, что им выгоднее продавать на аукционах. Благо, это уже официально разрешено. Твой бизнес рухнет. И не факт, что ты уйдешь без потерь. Я случайно увидел в бухгалтерии некоторые документы по затратной части твоего бизнеса… Потом, вероятно, с твоей подачи, мне в резкой форме объяснили, что я лезу не в свое дело… Так вот — картина печальная. А по поводу плодящихся, как кролики, фирм я тебя неоднократно предупреждал.

— Объяснили тебе правильно, а вот вывод твой ошибочный. У меня, Родик, есть уверенность в том, что мне всегда будут выгодно продавать лошадей или что-то похожее, позволяющее производить большие затраты. Фирмы в этой цепочке чрезвычайно важны.

— Не хочу спорить. Я не профессионал в этом деле. В новом совместном предприятии ты всем этим можешь заниматься. В разумных пределах, конечно. Пять-шесть филиалов. Равноправный контроль финансов.

— Вот об этом я и думаю. Это меня и смущает. Кроме того, все знают наше совместное предприятие, и заменить его будет очень трудно. Ты даже не догадываешься, как много связано с его названием.

— А кто нам мешает назвать новое совместное предприятие так же, как и старое, и дать ему тот же юридический адрес? Тогда никто вообще не сообразит, от имени какого предприятия мы работаем, и замена пройдет безболезненно.

— Ты как ребенок. Разве не ясно, что это тоже нужно согласовывать? Слово — не дело. Информацию утаить нельзя.

— Нет, не ясно. Хотя, если надо согласовывать, согласовывай. Я примерно догадываюсь, с кем. По-моему, лозунг опричников никто не отменял. Тебе не кажется, что хотя бы со мной стоит играть в открытую? Ведь если мы сегодня просто уйдем, то у тебя и мифического правления опять останется лошадиное совместное предприятие с машиностроительным уклоном. Доказывать, что автомобилю нужна конная тяга, намного сложнее, чем «согласовывать» все волнующие тебя вопросы и соединять слово и дело. Я верно мыслю?..

— Давай закончим на сегодня этот разговор? Вернемся к нему через неделю-другую и проведем его тет-а-тет. Сегодня я еще не готов…

— Хорошо, мы и так за сегодня продвинулись дальше, чем за прошедшие полгода. Я раньше считал, что пить на брудершафт, ходить в баню и друг к другу в гости вполне достаточно для того, чтобы сблизиться. Теперь понимаю, что эта методика не всегда применима к обремененным обстоятельствами умным, деловым и образованным людям. Разум и диктуемые им жизненные ситуации часто так неодолимо отягощают отношения, что требуется либо туннельный переход — как для квантовых частиц, либо накопление энергии возбуждения.

— К тебе это относится не в меньшей степени. Ты просто нетерпимее и общительнее, чем я, а все остальное — то же самое, — вставая из кресла и гася сигариллу, закончил разговор Григорий Михайлович.

Родик хотел возразить, но передумал.

ГЛАВА 31

Успех — это путь, а не цель.

Б. Свитленд

Философия учит, что все в мире развивается по спирали. Прошло около полугода с момента отъезда Родика в Венесуэлу, и вот он опять в международном аэропорту «Шереметьево-2» с десятком ящиков ожидал объявления посадки на самолет до Сиднея. Разница состояла лишь в том, что провожали не Родика, а его жену и еще почти двадцать человек, желающих рекламировать себя на международной выставке. Среди них были друг детства Паша и дизайнер Лена со своим помощником, за которого она собиралась выходить замуж, чем несколько недель назад очень расстроила Родика. Жмакин же присутствовал не только как муж своей жены, а еще и как официальный представитель предприятия-организатора участия СССР в крупнейшей международной выставке. Паша тоже ехал не «за компанию», а как руководитель советской делегации и сотрудник совместного предприятия.

Родик произнес последние напутственные слова, поцеловал жену, пожал всем руки и, заняв удобную позицию, стал наблюдать за процессом таможенного досмотра. Все прошло, на редкость, гладко и, как показалось Родику, без раздачи взяток. Может быть, сработало обаяние женщин, а может, были какие-то другие причины, организованные, по словам Юры, им и его приятелями из выставочной таможни.

Паша согласился поехать не из простого любопытства. Он получил ряд отказов от посольств европейских государств и подумывал об эмиграции в Австралию — при условии, что ему предоставят возможность работать в одном из научных центров. Паша связался с заинтересованными в нем организациями заранее, но ответ можно было получить только после личного общения. Для руководства делегацией Паша подходил идеально, поскольку в совершенстве владел английским и имел большой опыт проживания за границей — он дважды по несколько лет стажировался за рубежом. Кроме того, в его сопровождении Родик отпускал жену с легким сердцем, понимая, что лучше Паши спутника не найти.

Дома Родика ждала дочка, которая сама сервировала стол к обеду. Она была преисполнена гордости и ответственности в связи с порученной ей мамой заботой об отце и доме. Наташа как-то сразу повзрослела, что вызвало в не сентиментальном Родике чувство, похожее на умиление. Они очень дружно пообедали, обсуждая на смеси русского и немецкого, как маме повезло посмотреть такую далекую и замечательно красивую страну, где прямо среди людей живут удивительные сумчатые животные — кенгуру и медвежата-коалы, где сейчас весна и так тепло, что можно купаться.

— Пап, я про Австралию очень много прочитала. Знаешь, какой там самый красивый цветок? — спросила Наташа.

— Nein, — отозвался Родик. — Wir haben ferabredet deutsh zu sprechen[57].

— Ужас, — засмеялась Наташа. — Du sprichst deutsch schlecht[58].

— Послушаем твой, — пробурчал Родик. — Enshuldigen sie, bitte! Sprechen sie langsamer[59].

Родик в силу своей обязанности инструктировать делегацию знал об Австралии очень много, но из педагогических соображений не стал в этом сознаваться. Он с удовольствием выслушал рассказ дочери о животном и растительном мире, о больших городах, безлюдных равнинах, пещерах и потухших вулканах, про себя отмечая, что Наташка стала очень хорошо говорить по-немецки.

— Пап, мне девчонки на один день дали послушать кассету Виктора Цоя. Хочешь, поставлю? — опять переходя на русский, спросила Наташа.

— Конечно, ставь, — с радостью согласился Родик и, почему-то вспомнив Оксу, добавил: — Жалко его. Совсем молодым погиб. Давай послушаем, но, извини, долго не смогу составлять тебе компанию — должен встретить самолет из Душанбе. С удовольствием взял бы тебя с собой, но, во-первых, тебе надо делать уроки, а во-вторых, приезжают сразу четыре человека и всем в машине места не хватит.

Дочка явно огорчилась и грустно начала убирать со стола посуду. Родику как-то хотелось смягчить обстановку и он пообещал:

— Не грусти, в субботу пойдем в цирк, а сегодня вечером будем лакомиться настоящей дыней — прямо с бахчи. Позвони, пожалуйста, в справочную. Вдруг самолет задерживается, тогда мы еще поболтаем.

Самолет находился уже в воздухе и должен был прибыть без опоздания. Это совсем расстроило Наташу. Она поплелась на кухню мыть посуду, изображая всем своим видом «несчастного брошенного ребенка». Родик оделся, зашел на кухню, поцеловал ее в лоб и отправился в аэропорт.

Прилетали Абдулло Рахимович с двумя сотрудниками и Окса. Замминистру предстояло держать экзамен по специальности и проходить предварительную защиту кандидатской диссертации. Кроме того, Родик ожидал, что он полностью прояснит ситуацию с «Волгами». Окса, уже сдавшая квартальные отчеты по кооперативу, должна была поработать с бухгалтерией совместного предприятия.

Ждать Родику практически не пришлось. Его гости вышли через депутатский зал.

— Рад вас всех видеть, — приветствовал он. — Как долетели?

— Ассалому Алайкум. Рахмат. Все очень хорошо, — откликнулся Абдулло Рахимович. — Командиром корабля оказался ваш друг Саша Стрючковский. Все прошло на высшем уровне.

— Саша передавал привет и просил, если у тебя будет время, забежать к нему. Он тебя ждет в помещении, где обычно передают посылки из Душанбе. Дежурного на вахте он предупредит, — вмешалась в разговор Окса.

— Мне неудобно заставлять ждать Абдулло Рахимовича и его спутников, — засомневался Родик.

— Родион Иванович, вы не беспокойтесь, за мной прислали служебную машину, и я доеду до гостиницы «Россия» без проблем. Я там много раз останавливался.

— Нет, уважаемый Абдулло Рахимович, Саша — мой друг, и он поймет, а вы мой гость. Я вас должен устроить в гостиницу, все проконтролировать, а потом нас ждет ужин в «Метрополе». Поэтому давайте рассаживаться по машинам и вперед. Абдулло Рахимович, я, конечно, понимаю, что на черной «Волге» комфортнее, но я вас приглашаю в свою шестерку, а то, не дай бог, где-нибудь потеряемся.

— Хоп, Родион Иванович, намек на неполученные «Волги» понял, но я вам привез извинения. Думаю, ваша обида несколько уменьшится. Не могу с вами согласиться, что я только ваш гость. Я ваш друг.

— Ман медонам[60], Абдулло Рахимович, конечно, вы мой лучший друг, но и гость тоже. Почетный гость. И я не могу думать о деле, когда встречаю долгожданных друзей. Вы меня неверно поняли. Сегодня о делах ни слова и завтра тоже. Завтра сдадите экзамен по специальности. Предзащита у вас послезавтра, думаю, все пройдет отлично, отметим, а уж после этого будем говорить о делах.

— А что, моя диссертация — это не дела?

— Нет. Это важное мероприятие. Почти как свадьба с наукой, — пошутил Родик.

— Хоп, ака, вы стали совсем восточным человеком, хотя последнее время нас не посещаете. Мы поэтому расстраиваемся. Всегда с нетерпением ожидаем. Самое лучшее для вас. Рахмат. Я вам очень многим обязан.

— Что вы! Это я вам обязан. Расскажите, как обстановка в Душанбе, а то я там, как вы правильно заметили, давно не был, а слухи пугают, — открывая перед Абдулло Рахимовичем переднюю дверь своей машины, сказал Родик.

— Не только вас напугали наши события. Центр вообще нас забыл. Это усугубляет и экономический и политический кризисы. Контроль Москвы ослаб, и все встало с ног на голову. Памирцы теперь пытаются кем-то стать. Это они виноваты во всем. Однако приезжайте спокойно. Вам вообще нечего бояться, да и все внешне успокоилось.

— Да я и сам очень хочу. Соскучился. У вас там сейчас тепло, фрукты. Самая любимая моя пора, но здесь очень много дел. Я вам потом расскажу.

— Вот когда узнаете, что вам предлагает наше правительство, уверен — бросите все дела и поедете. Я собираюсь улетать из Москвы в пятницу. Надеюсь, вместе с вами. Поэтому билеты я пока не заказывал.

— Давайте не загадывать. Но ваши слова меня заинтриговали…

Предзащита была разыграна на высоком уровне. Несмотря на косноязычный и туманный доклад соискателя, заранее подготовленные выступающие сумели объяснить суть работы, хотя никого из присутствующих это не интересовало. Все необходимое было одобрено, работа рекомендована к защите.

Родик заказал в ресторане «Узбекистан» отдельный зал. Абдулло Рахимовича смутило название, но Родик пояснил, что ресторана «Таджикистан» в Москве давно нет, а хорошую кухню и восточный уют он гарантирует. Абдулло Рахимович лично проинструктировал повара, который и без того знал отличия таджикского плова от узбекского. Банкет удался на славу и закончился далеко за полночь в номере Абдулло Рахимовича, куда часть гостей пришла из ресторана пешком, пожелав «прогуляться». «Прогулка» в просторном полулюксе продолжалась еще несколько часов, после чего все разбрелись по домам. Родик, заказав такси, отвез Оксу в гостиницу, а сам попал домой только к пяти утра, за что получил от дочери строгий выговор.

Проснулся он около одиннадцати. На прикроватной тумбочке лежала записка с подробными инструкциями по поводу завтрака и обеда, кончавшаяся словами: «Ты, пап-чик, хорош. Звонила мама, я тебя выдавать не стала. У нее все по плану. Я буду часа в четыре. Целую».

Родик заставил себя подняться, а потом в ванной долго лил на голову прохладную воду. Мыслей от этого не прибавилось, но стало легче, и появился оптимизм. Завтракать он не захотел и, позвонив Абдулло Рахимовичу, договорился, что приедет часа через полтора-два.

В номере Абдулло Рахимовича висел тяжелый запах портящихся фруктов, каких-то специй и табачного дыма. Родик с трудом поборол подступившую тошноту.

— Муаллим, присоединяйтесь к нам, — приветливо пожимая руку, пригласил хозяин номера, обдав гостя спирто-перегарным зловонием.

Родику стало совсем плохо. Ему пододвинули стакан с водкой и тарелку с крупно нарезанными казы[61] и шахлутом[62], но он понял, что выпить не сможет.

— Предлагаю поехать в ресторан и там нормально пообедать, — предложил он, — а то эта сухомятка вредна. Да и за рулем я.

— Зачем куда-то ехать? — удивился Абдулло Рахимович. — Здесь в гостинице вполне приличный ресторан.

— Я не против. Собирайтесь, — согласился Родик, с трудом демонстрируя бодрый настрой.

— Мои сотрудники останутся в номере, — сообщил Абдулло Рахимович, — а мы пообедаем и обсудим будущее…

За обедом замминистра рассказал, что он после информации Родика о встрече с председателем Госснаба связался с его помощником и получил подтверждение наличия фондов и письмо о первоочередной поставке. Первая партия «Волг» пришла, но машины распределили по автохозяйствам. Сделать ничего было нельзя: обстановка настолько неустойчива, что достаточно незначительного повода — и опять начнется борьба за жизненное пространство. Скрыть приход партии машин невозможно — всюду общественный контроль. Руководство республики, лишившись поддержки Москвы, не справляется с появившейся оппозицией, а те под лозунгом спасения нации проникают повсюду и стараются занять ключевые посты.

— В общем буду откровенным: я не в состоянии гарантировать получение обещанных «Волг», даже если все они поступят в Душанбе, — заключил Абдулло Рахимович. — Могу вернуть деньги, не все сразу, а частями в течение трех-четырех месяцев.

— Не совсем понятно. Ведь у нас есть договор, и его можно показать любому общественному контролю. Выполнение обязательств — это как раз то, чего должна требовать любая оппозиция.

— Простите, муаллим, но вы не ориентируетесь. Эти люди на словах ставят национальные интересы выше всего, играют в демократию, а на самом деле просто перетягивают курпачу[63] на себя, врут, обманывают, воруют. Это предатели, а не патриоты.

— Вам, конечно, виднее. Я подумаю, что делать. Может, действительно заберу деньги, хотя они сегодня сильно обесценились по отношению к стоимости «Волг».

— Если, ака, хотите мой совет, то не торопитесь с этим. Такой шаг произведет плохое впечатление и вам навредит. Вы же знаете наши национальные особенности — таджики ставят дусти[64] выше денег. Я вам привез предложения по машинам для производства кирпичей. Предлагается государственный заказ на тридцать единиц. Я увеличил стоимость в два раза. Наши товарищи подготовили постановление Совмина о выделении в следующем году десяти миллионов рублей на покупку ваших машин. Предварительно со всеми договорились. Осталось согласовать детали, но самое важное, что ваше НПО уже записано головным. Начало поставок — середина следующего года, окончание — март девяносто второго. Все подписать надо не позднее первой декады ноября, а то планы сместятся на год, а там, может, и вообще сорвутся. Поэтому срочно летите в Душанбе, билеты для вас и для себя я заказал на завтра.

— Как все сложно складывается. У меня уехала жена, и я один с дочкой. С кем ее оставить? Но вы правы, лететь надо. Такое упустить глупо. Ладно, что-нибудь придумаю… Да, извините, пожалуйста, вы сделали огромное дело. Спасибо. Давайте за это выпьем.

— Хоп, в этот раз вам не удастся избежать моего гостеприимства. На субботу и воскресенье приглашаю вас ко мне на родину. Как раз там и обсудим все детали с моими родственниками и друзьями, а в понедельник и вторник окончательно решим в Совмине. Думаю, что в четверг вы сможете вернуться в Москву…

— Абдулло Рахимович, еще раз спасибо, но теперь я вынужден вас покинуть. Мне нужно кое-что сделать до отъезда и позаботиться о дочке. Не обижайтесь. Вечером, часов в семь-восемь, я к вам заеду. Не ужинайте, подождите меня.

— Хоп. С семи я буду в номере. Если что-то изменится, позвоните мне.

— Ничего не изменится. Не позднее восьми плюс-минус пятнадцать минут я буду у вас. Официант… Посчитайте, пожалуйста…

Родик вышел из гостиницы и, решив не рисковать, сел в такси и доехал до офиса. Все, включая Оксу, были на месте. Он рассказал о предложении Абдулло Рахимовича. Это произвело огромное впечатление. Общее мнение высказал Григорий Михайлович.

— Все бросай и вылетай. О дочке не беспокойся. Мы все, что надо, сделаем. Как у тебя с наличными?

— Деньги есть — это не проблема. Надо нас завтра отвезти в аэропорт, а сегодня вечером где-то их покормить и забрать от «России» мою машину.

— Бери мою «Вольво» с водителем прямо сейчас, — предложил Григорий Михайлович. — Подожди, я тебя снабжу сувенирами. Как раз из Лондона привез всякую всячину…

— Родик, я могу пока пожить у тебя дома с Наташей, — предложила Окса, — хотя как ты будешь в Душанбе без меня…

— Мысль хорошая. В Душанбе проблем не возникнет, а вот собрать меня помоги. Придется посещать Совмин — надо погладить костюм и рубашки. Наверное, давай сделаем так: сейчас едем к тебе в гостиницу — забираем необходимые вещи, потом ко мне домой. Приготовите с Наташей ужин, а я заеду за таджиками. Посидим у нас, а то Наташка вообще обидится. Заодно я ее подготовлю к мысли, что она останется с тобой. Да, Гриша, меня здесь заменит Саша. Это у него в первый раз, помоги ему в случае чего.

— Я же сказал, чтобы ты ни о чем не волновался. Все будет лучше, чем при тебе.

— Да, ребята, еще просьба. Я обещал Наташку сводить в цирк. Достаньте билеты, и пусть они с Оксой сходят.

— Это я беру на себя. В субботу с моей женой пойдем все вместе в цирк, а в воскресенье вечером в ТЮЗ, — пообещал Михаил Абрамович.

— Родик, не теряй времени и выбрось все плохое из головы. Кстати, могу тебя порадовать. Вчера райисполком вынес решение о регистрации нашего товарищества. Правда, назвали его не товариществом, а обществом, сославшись на пятьсот девяностое постановление, но это не принципиально. Как раз к твоему возвращению подготовим пакет документов по совместному предприятию, а те вопросы, которые мы обсуждали, я согласовал. В целом все положительно, хотя есть несколько условий. Думаю, их можно принять.

— А что за условия?

— Потом. Не забивай себе голову.

— Ладно, я погнал, а то действительно ничего не успею. Всем большой привет. Завтра из аэропорта позвоню.

Оставив Оксу дома, Родик отправился в гостиницу «Россия». Абдулло Рахимович обрадовался приглашению в гости — по его словам, он очень соскучился по домашней пище.

— Салом, апа[65], по запаху чувствую, что делается плов, — входя в квартиру и протягивая Оксе корзину с фруктами, вместо приветствия сказал Абдулло Рахимович.

— Стараюсь делать, — улыбнулась Окса. — Специально привезла пенджикентский рис и хлопковое масло.

— Не женское это занятие. Хорошо, что рис еще не закладывали. Давайте мы с моими сотрудниками продолжим и завершим, а вы занимайтесь своими делами.

— Абдулло Рахимович, не беспокойтесь, вы в гостях, проходите в столовую. Закусим и выпьем. Кстати, знакомьтесь — это моя дочка Наташа.

— О, совсем взрослая, уже почти невеста. Очень приятно. А у меня сын тоже взрослый. Почему не берете дочку с собой в Душанбе?

— Давно ей обещаю. Она очень хочет поехать, я ей много рассказывал, но все как-то не получается. А сейчас неспокойно, да и учебу оставить нельзя.

— Завтра сами убедитесь, что опасностей никаких нет и учеба не сбежит.

— Наташа, покажи Абдулло Рахимовичу и его сотрудникам наши коллекции, а я пока соображу по поводу спиртного…

Пока гости рассматривали камни и ракушки, Родик наполнил рюмки.

— Товарищи, проходите к столу. Предлагаю до плова выпить и чуть-чуть закусить.

— Родион Иванович, у вас очень интересные коллекции, — держа раковину мурекс, похожую на скелет рыбы, похвалил Абдулло Рахимович. — А из чего делают вот такие чудесные вещи?

— Их не делают. Их создает сама природа. Вы держите в руках обычную ракушку, — мягко, чтобы не обидеть гостя, пояснил Родик, удивившись в душе такой необразованности заместителя министра и будущего кандидата наук, а вслух предложил: — Давайте выпьем за солнечный Таджикистан, чтобы люди там жили спокойно и богато, а радушие и гостеприимство не уходили из их домов.

ГЛАВА 32

Людей честных связывают добродетели; людей обыкновенных — удовольствия, а злодеев — преступления.

А. Ланбер

Таджикистан встретил Родика желто-голубой неподвижностью и зыбкой тишиной листопадной осени. Почти пустое взлетное поле, окруженное серо-коричневой грядой холмов, подчиняясь каким-то оптическим иллюзиям, меняло очертания в мареве искаженного жарой и солнцем пространства, как будто пытаясь вырваться в глубокое голубое небо. Неопределенного цвета пирамиды деревьев, дополняющие этот неподвижно-подвижный пейзаж признаками фантастической нереальности, вызвали в душе Родика целую гамму чувств. Он даже невольно остановился, мешая суетливому движению сходящих с трапа пассажиров, и перевел взгляд в сторону города, заслоняемого зданием аэровокзала. Все выглядело по-прежнему сонно, и сонливость эту совершенно не нарушало движение прилетевших и встречающих.

Родик с трудом заставил себя вернуться к действительности и оказать необходимое внимание своему спутнику. Он произнес несколько дежурных фраз, приятных любому человеку, на родную землю которого вступает гость.

Сходя с трапа, Родик увидел за ограждением Сергея Викторовича, приветливо машущего рукой. Проследив за взглядом Родика, Абдулло Рахимович предложил: «Родион Иванович, поедемте сразу ко мне. В вашем распоряжении будет целый дом. Сергея Викторовича отпускайте. Пусть отдыхает».

Сергей Викторович, с неподдельной радостью встретивший Родика, огорчился, узнав о планах Абдулло Рахимовича. Родик, чтобы поддержать в нем ощущение нужности, попросил его сделать несколько звонков в Москву и закупить продукты на следующую неделю. Потом долго и очень тепло прощался с ним, хваля состояние машины и объясняя, что они еще встретятся и обсудят различные вопросы.

Проскочив короткий туннель под железнодорожным мостом, автомобиль, не задерживаясь на светофоре, резко повернул влево и, миновав еще один красный светофор, оказался в начале главной улицы, на которой, по многочисленным комментариям, происходили недавние печальные события.

Родик ожидал увидеть следы народного буйства, милицейские и военные пикеты. Однако ничего подобного заметно не было. Душанбе жил знакомой Родику жизнью и на первый взгляд совершенно не изменился. Казалось, что не произошло почти годового перерыва в общении Родика и города — все так же по улицам текла пестрая народная толпа, сновали машины, сверкали, отражая солнечные лучи, витрины магазинов, а если где-то и существовали раны, нанесенные разбушевавшейся толпой, то либо их искусно спрятали, либо они затянулись, не оставив даже мелких шрамов.

Как бы приветствуя своих жителей, город беспрепятственно пропускал автомобиль, в котором ехали Родик и Абдулло Рахимович, через знакомые улицы, площади и переулки. Родика, желающего не спеша рассмотреть Душанбе и вобрать в себя его тепло и уют, расстраивало такое быстрое движение. Перед его глазами еще стоял промелькнувший в просвете домов балкон его квартиры, когда последние городские постройки остались позади, и мимо окон поплыл, навевая дремоту, однообразный равнинный пейзаж с пятнами искусственных прудов для выращивания рыбы, каменными руслами ручьев и рек, пожелтевшими полями. Абдулло Рахимович, вероятно тоже уставший за последние дни, делал заметные усилия, чтобы не заснуть. Однако это удавалось ему плохо — голова его то склонялась, то вновь резко возвращалась на подголовник сиденья. Временами он обращался то к Родику, то к водителю деланно бодрым голосом, демонстрируя, что не спит. Беседа не получалась, и это заметно беспокоило Абдулло Рахимовича. Выбирая все новые темы для разговора, он рассказывал то о курган-тюбинском кирпичном производстве, то о достижениях сельского хозяйства, пытаясь заинтересовать Родика успехами виноделия и обещая познакомить с директорами совхозов. Однако глубина его познаний была незначительной, очередная тема быстро исчерпывалась, и опять наступала сонная пауза.

Наконец на придорожном указателе Родик прочитал «Дангара», и, словно отвечая на его мысли, Абдулло Рахимович заявил:

— Родион Иванович, мы почти приехали. Не удивляйтесь, я родом из небольшого кишлака, но родину не выбирают. Скоро вы познакомитесь с моей семьей. Я вам не говорил, что завтра у меня важное мероприятие — обрезание младшего сына?

— Нет, не говорили. Я вас поздравляю! Мне доводилось бывать на этом торжественном действии. Жалко, что вы меня не предупредили заранее. Я сделал бы соответствующие приготовления.

— Вы же знаете, что это не обязательно. Важно присутствие. Кроме того, это очень удобный момент, чтобы познакомиться со всеми моими родственниками и друзьями. Скажу вам по секрету: я специально так подгадал — для вас.

Родик промолчал. Даже он, считавший себя большим знатоком восточного характера, часто не мог с уверенностью сказать, где проходит граница между правдой и ложью, между лестью и уважением, между душевным дружеским теплом и вынужденным приличием, между гостеприимством и национальными традициями, между пороком и обычаем…

Кишлак действительно был маленьким, пыльным, плохо обустроенным, с полуразвалившимися крошечными домишками. Поэтому, когда одна из узких улиц уперлась в кирпичный забор, за которым просматривалась большая крыша дома, а перед широкими въездными воротами толпилось больше десятка таджиков в халатах и тюбетейках, Родик без пояснений понял: их утомительная поездка завершилась.

Частично одноэтажный, частично двухэтажный дом оказался больше, чем предполагал Родик, — он занимал площадь в несколько сотен квадратных метров и в плане представлял собой прямоугольник с внутренним двором посередине. Двор увивали виноградные лозы, сохранившие разноцветные ягодные грозди и уже начавшие желтеть листья. Нарушали эту гармонию многочисленные строительные недоделки, что, впрочем, являлось типичным для частных домов Таджикистана, где главным считалась масштабность замысла, а не элементы, создающие уют.

Здесь же располагался тандыр — открытая кухня и мощенная камнем площадка с навесом и большим топчаном, заваленным курпачами и подушками. Такие дома, способные вызвать бурю эмоций у советского человека, прожившего всю жизнь в малогабаритных квартирах средней полосы России, давно уже не поражали Родика. Почти все руководители Таджикистана, с которыми сводила его судьба, владели подобными хоромами — пусть не похожими друг на друга, как две капли воды, но, бесспорно, имеющими одинаковые архитектурные формы и источники финансирования строительства.

Основным отличием этого дома от виденных Родиком ранее было полное отсутствие привычных ванно-туалетных удобств. Туалет и душ размещались в отдаленной части здания, разделяя его на две половины. В дальней половине обитали женщины и дети. Со стороны другой половины, в которой разместили Родика, вместо привычного унитаза имелись узкие щели в полу, типичные для сельских выгребных ям. Такие «удобства» бесили Родика с первых дней его пребывания в Таджикистане. Для него всегда было загадкой, как местные жители умудряются попасть в эти щели и что делать, если промахнулся, поскольку, как правило, какие-либо предметы для уборки отсутствовали. Надо отдать должное этому дому — здесь все поверхности были выложены кафелем, и наличествовала туалетная бумага, что, несомненно, являлось огромным шагом вперед в кишлачной сангигиене. Однако остальные проблемы это не снимало, а может, наоборот, обостряло — отработанный до автоматизма способ применения туалетной бумаги здесь не работал и напоминал попытки ребенка засунуть в узкую прорезь копилки подаренную взрослыми бумажную купюру. Неудобства на этом не кончались. Добыча горячей воды оказалась делом еще более сложным — ее требовалось приносить в душ из какого-то другого места, известного только постоянным обитателям. Поэтому Родику пришлось отыскать хозяев, потом подождать, затем выслушать массу извинений и наконец, заверив всех, что такой способ его ничуть не смущает, помыться — попеременно то кипятком, то холодной водой.

Приводя таким образом себя в порядок после длинной дороги, Родик не раз проклял тот миг, когда отпустил Сергея Викторовича. Однако ужин во многом компенсировал туалетные неудобства. Судя по всему, он был репетицией завтрашнего торжества, для которого вдоль забора уже установили разномастные столы и стулья, снесенные, вероятно, со всего кишлака. Родик познакомился с матерью, женой и тремя детьми Абдулло Рахимовича, вручил всем подарки, похвалил дом и, отдав должное очень вкусным яствам, с извинениями отправился в отведенную ему комнату.

Проснулся Родик очень рано, солнце только всходило. Умывшись на этот раз без горячей воды, он с удовольствием расположился во дворике на топчане, наслаждаясь утренней свежестью и листая прихваченный с собой детектив. Несмотря на рассветный час, дом уже не спал. Никого не было видно, но слышалась и чувствовалась суета, разносились манящие запахи съестного.

В таком покое Родик провел часа два-три, пока не появился Абдулло Рахимович, сопровождаемый изможденно загоревшими, одетыми в помятые пиджаки и чапаны[66] мужчинами. Представлять их он не стал, из чего Родик сделал вывод, что это либо очень бедные односельчане, либо работники. И действительно, эти люди начали активно расставлять и накрывать столы, поливать из шланга двор, собирать опавшую листву — в общем, различными способами создавать дискомфорт. Отдых кончился. Жена и дочь Абдулло Рахимовича принесли завтрак, и Родик, уже успевший проголодаться, с удовольствием поел. Вскоре пришли первые гости.

Родик, только в общих чертах знакомый с многостадийным обрядом обрезания, не мог понять, какой его части посвящено торжество. Спрашивать было неудобно, да и не имело смысла. Ему определили место рядом с Абдулло Рахимовичем, и поэтому каждый вновь прибывший гость обязательно приветствовал его, хотя сам представлялся не всегда, считая, что его и так должны знать в лицо. Некоторых высокопоставленных гостей Родик действительно знал, так как встречался с ними в Душанбе. Но подавляющее большинство визитеров видел впервые, поскольку среди них были в основном руководители кулябских районов, председатели совхозов, военные, милиционеры и другая местная элита. Отдельной группой приехали ленинабадцы и с ними давно знакомый председатель уратюбинского горисполкома, который, заметив Родика, проявил бурю эмоций, завалив его расспросами и мешая приветствовать остальных, казалось, нескончаемых гостей. Действие начало превращаться в мучительную пытку: Родик в темном пиджаке и галстуке быстро вспотел, причем не только от греющего солнца, но и от многочисленных приветственных объятий и выпитой водки. Абдулло Рахимович полностью погрузился в гостеприимные хлопоты и о задаче знакомства Родика с нужными людьми, казалось, забыл.

Желая передохнуть, Родик, не привлекая внимания, удалился к себе в комнату, где с облегчением разделся и прилег на кровать. Незаметно прошло около часа, одежда высохла, к телу вернулось ощущение свежести, и можно было приступать ко второму раунду.

Абдулло Рахимович заметил исчезновение Родика. Истолковав его по-своему, он встал и торжественно обратился к присутствующим:

— Дустони азиз, рафикон[67], я хочу выпить эту рюмку за нашего старшего брата, муаллима, моего друга и почетного гостя из Москвы, уважаемого Родиона Ивановича. Родион Иванович сделал и делает очень много для нашей республики. Я хочу пожелать ему еще больше друзей и всяческих успехов!

Родик тоже поднялся, поблагодарил Абдулло Рахимовича и после долго чокался с многочисленными гостями. Тост оказал волшебное действие — к Родику потянулась вереница различных людей. Первым подошел таджик в форме полковника пограничных войск. Непонятно с какой целью он начал рассказывать об участившихся после вывода советских войск из Афганистана случаях нарушения государственной границы, о ввозимых наркотиках. К разговору присоединился больше похожий на узбека молодой человек в камуфлированной одежде, с орденской колодкой, но без знаков различия. Полковник обращался к нему, несмотря на разницу в возрасте, уважительно, хотя и называл его Файзулло-джон, а молодой человек, наоборот, держался подчеркнуто независимо и вскоре полностью завладел беседой, повернув ее на обсуждение необходимости объединения всех таджиков и развития государственного суверенитета, а также критикуя памирцев, ведущих политику иранизации страны.

Родик старался не высказывать своего мнения, опасаясь негативной реакции и эмоциональных всплесков, о которых говорил Сергей Викторович, анализируя взрывоопасное состояние таджикского общества. Кроме того, он его еще не сформировал. Отсутствие признаков перемен, очевидно, было только внешним, скрывающим бушующий внутри вулкан, способный в любую минуту выплеснуть горячую лаву. Глядя на нездоровый огонь в глазах собеседника, Родик почему-то вспомнил портрет Че Гевары в витрине пустого гаванского магазинчика. «Там тоже начиналось с пламенных выступлений, а закончилось кровопролитием и нищетой», — подумал он.

Молодой человек, все больше распаляясь, завладел всеобщим вниманием. Его (что было совершенно необычно для таджиков) слушали, почти не перебивая. В какой-то момент он обратился к Родику как к представителю центра, выплеснув на него волну вопросов-упреков. Родик пространно ответил, что в стране начался очень сложный процесс и в России ситуация не менее острая, чем в Таджикистане. Объяснил, что считает преждевременным делать какие-либо выводы, а уж тем более предпринимать действия, подобные февральским. С ним не согласились, но и спорить не стали, а просто продолжили слушать зажигательный монолог молодого человека, который постоянно возвращался к осуждению памирцев и узбеков — основных врагов республики.

Вскоре диспут стал многолюдным, появились еще несколько ораторов, имеющих очень близкие, на взгляд Родика, платформы, но принципиально расходящихся в мелочах. Выделялся средних лет мужчина, спокойно и уверенно высказывающий свою позицию, более сдержанную и взвешенную. В отличие от многих, он позитивно оценивал роль России и русскоязычного населения. Родик поддержал эту мысль, но, почувствовав возникшее напряжение, посчитал целесообразным вообще больше не вмешиваться и отошел в сторону. Однако полностью дистанцироваться не удалось: понравившийся ему мужчина, вероятно поняв высказывание Родика по-своему или желая развить свои мысли, последовал за ним. Они разговорились, выяснилось, что мужчину зовут Сухроб и он работает учителем в школе для умственно отсталых детей. Родик рассказал, что его мама занималась близкой педагогической практикой. Вероятно, Родик чем-то импонировал Сухробу или тому просто хотелось выговориться, но беседа затянулась и даже стала несколько тягостной, хотя и содержала много любопытной информации. Как всегда в таких случаях, Родик начал что-то пропускать, при этом не переставая поддакивать и жестикулировать.

Вдруг что-то заставило его оглянуться. За спиной стоял пожилой худощавый мужчина с правильными чертами резко очерченного лица. Нечто знакомое увидел Родик во взгляде этого человека, явно им интересовавшегося. Однако, как только их взгляды встретились, он моментально отвел глаза, изображая, что рассматривает что-то вдали. Родик обладал хорошей зрительной памятью и не сомневался: где-то они уже виделись. Поэтому на всякий случай приветливо улыбнулся и кивком поздоровался с незнакомцем. Тот ответил тем же… В этот момент Родика отвлек Абдулло Рахимович, желающий познакомить его со своими братьями. Родик еще вчера, представляясь жене и матери хозяина, постеснялся спросить, есть ли в семье другие мужчины. Увидев же братьев, он подумал: либо отец Абдулло Рахимовича имел гарем, либо это не родные братья, поскольку четверо мужчин, приветливо пожимающих руку Родика, совершенно не походили друг на друга. Причем различия были разительные. Один из них имел богатырское телосложение и совершенно, что называется «под ноль», выбритую голову. Тупое отекшее лицо, злобные глазки и огромные татуированные руки с толстыми, неуклюжими пальцами довершали неприятную картину. Другой брат, наоборот, производил впечатление хрупкого, болезненного человека, он носил пышную черную шевелюру и аккуратно подстриженные усики. Третий оказался большеголовым и приземистым, по виду — типичным местечковым евреем с классическим грустным профилем и ушами-пельменями. Четвертый брат вообще был рыжим, правда с темно-карими глазами, и чем-то напоминал памирца.

Завязался оживленный разговор, из которого выяснилось, что похожий на еврея брат работает директором то ли винсовхоза, то ли винзавода. Род деятельности остальных, против обыкновения, не обсуждался. Беседу прервало прибытие нового и, судя по реакции окружающих, почетного гостя. Он оказался директором местного совхоза, и хотя по рангу уступал Абдулло Рахимовичу и многим гостям, держался очень независимо и по-хозяйски самоуверенно. Гость обнялся с Абдулло Рахимовичем и его братьями, особенно задержавшись в объятиях бритого богатыря, и, непонятно к кому обращаясь, сказал: «Наконец-то, Якуб, тебя выпустили, а то мы так беспокоились!» Пожимая Родику руку, он сообщил, что очень много слышал о нем и знает, как много тот делает для их односельчанина, достигшего высокого поста в правительстве, но при этом не забывающего свою малую родину. Стиль разговора и стандартные словосочетания выдавали в этом человеке бывшего партийно-профсоюзного работника, а зачесанные назад волосы и малоэмоциональное каменное выражение лица дополняли портрет провинциального руководителя, что как-то не вязалось с выказываемым к нему подчеркнутым уважением. Во время беседы Родик снова почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Оглянулся — его буравили все те же внимательные глаза.

Любопытство не оставляло его, и он спросил Абдулло Рахимовича, показывая рукой на загадочного мужчину:

— Мучаюсь, знаю, что общался вон с тем товарищем, но никак не могу вспомнить, где.

— Это мой очень дальний родственник. Сомневаюсь, что вы могли где-то общаться. Он большую часть жизни провел в тюрьме.

Тут в голове Родика все сложилось — он понял, что это тот самый «грузчик», с которым он обсуждал плату за переноску сейфа.

— А как его фамилия?

— По-моему, Сафаров, но, возможно, я ошибаюсь. Могу уточнить, если это важно.

— Да нет, спасибо, это не важно. Наверное, я кого-то с ним путаю. Часто бывают двойники. Давайте выпьем за ваше здоровье…

— Спасибо, ака. Я еще не успел вас познакомить со своим дядей, который договорился в Совмине о заказе э-э-э… прессов. Кстати, он недавно стал прямым начальником вашего друга Саидова.

— Мы, к сожалению, очень давно не виделись с Абдужаллолом, — поспешил на всякий случай заверить Родик, пытаясь по реакции собеседника понять, как себя вести, чтобы не навредить ни себе, ни Абдужаллолу.

— Ваш друг — очень достойный человек, — заметил Абдулло Рахимович. — Впрочем, ваши друзья и не могут быть другими. У нас тоже есть пословица про друзей: «Скажи, кто твой друг…»

Дядя Абдулло Рахимовича оказался личностью совершенно неприметной. Единственное, что бросалось в глаза, — это манера его поведения, описать которую можно было одним словом Пруткова — «бди». На лице его застыла маска верного службиста, ее дополняли усы и короткая прическа. Таких людей Родик встречал часто, причем в различных учреждениях — от домоуправления до райкома партии, где они неизменно занимали те или иные руководящие посты средней руки. Люди эти обладали хорошо скрываемой природной хитростью и недалеким умом, что, однако, не мешало им становиться отличными исполнителями.

Поэтому вся короткая беседа практически не напрягала Родика и сводилась к завуалированному обсуждению размера «отката» в случае получения финансирования. Родик легко принял эту примитивную словесную игру и дал понять, что его опыт достаточно велик и он в состоянии обеспечить интересы, как он шутливо выразился, «ограниченного круга заинтересованных лиц, участвующих в тридцати процентах от объема работ». Предложенный таким образом откат полностью удовлетворил дядю и, по убеждению Родика, даже несколько превышал запланированный им и стоящими за ним людьми. Родик умышленно увеличил сумму до предела (такие откаты были характерны лишь для комсомольского бизнеса), считая, что выход на государственное финансирование важнее единовременной прибыли, что его широкий жест по достоинству оценят и в будущем он окупится сторицею.

В конце торжества Родик позволил себе расслабиться и в надвигающейся вечерней прохладе поглотить несчитанное количество водки, баранины, винограда и персиков. Абдулло Рахимович активно помогал ему в этом приятном занятии, отвлекаясь только на проводы гостей. Наконец все разошлись, и они, переместившись на топчан во внутренний дворик, развалились среди подушек, ведя пьяный, ни к чему не обязывающий разговор. Родик, почти ничего не приукрашивая, рассказывал о своих похождениях в Венесуэле. Его собеседник довольно похохатывал и делал замечания, свидетельствующие о том, что он считает все эти байки если не выдумкой, то огромным преувеличением. Потом выпили за женщин, и Абдулло Рахимович пообещал познакомить Родика с таджичкой, а Родик его — с москвичкой. Так сидели долго, пока накопившееся за день тепло не растворилось в воздухе. Прохлада, раньше приятно окутывающая разгоряченные водкой и зажигательными рассказами тела, больше не дарила удовольствие, а густая чернота ночи стала неуютной.

Поежившись, Родик решил пойти отдыхать, о чем и сообщил окружающим. Абдулло Рахимович больше для приличия предложил еще выпить. После опрокинутой пиалы усталость как-то сразу навалилась на Родика, и он еле добрел до своей постели.

Засыпая, он продолжал думать о столь бурном, насыщенном новыми знакомствами и надеждами на будущее дне. Он еще не знал, что случай свел его почти со всеми, кто вскоре будет определять судьбу Таджикистана. Одним из них, как национальным героям, поставят памятники, других проклянут, а остальные возглавят новое государство, сохранив от прежнего только название.

В воскресенье после обеда Родик наконец попал в свою душанбинскую квартиру. Он с наслаждением плескался в ванной, долго лил на себя воду из душа.

Потом позвонил домой в Москву. Все было в порядке. Окса и Наташа собирались идти в театр. Родик порадовался, что они сближаются. Затем переговорил с Сашей. Тот задал несколько несущественных вопросов, из которых следовало, что проблем нет. Беспокоить в выходной день еще кого-то он не хотел и, обсохнув, прихватил из холодильника бутылку водки и спустился во двор. Погода стояла прекрасная, дышалось легко, воздух был не жарким, не холодным, не влажным, не сухим, а каким-то ласкающим. «Возможно, это последний день уходящей осени», — подумал Родик, медленно прогуливаясь по двору, который жил своей жизнью. Старики сидели на скамейках и тихо беседовали. Дети бегали, прыгали, кувыркались и кричали. Женщины следили за ними, пытались унять буйные игры. Мужчины занимались любимым делом — пили, закусывали и играли кто в нарды, кто в шахматы, кто в домино. Родику хотелось посидеть и просто понаблюдать за игрой. Это напоминало ему детство, когда в Москве во дворах происходило примерно то же самое.

Несмотря на свои занятия, соседи его заметили и начали уже издали приветствовать. Подсев к одному из столов, Родик, даже не успев выставить принесенную бутылку, уже получил первую порцию восточного гостеприимства в виде арбуза и пиалки с водкой. Он выпил, съел кусочек арбуза и принялся наблюдать за игрой. Его никто не трогал, не дергал, не заставлял вести навязчивую беседу. Его просто замечали и молча проявляли знаки внимания. Так Родик просидел до сумерек, размышляя о последних словах Григория Михайловича. «Что за условия имел в виду Гриша?» — задавался он вопросом и все более отчетливо понимал: ответ напрашивается один.

— Меня попытаются взнуздать и сделать покорным осликом, — произнес вслух Родик и от неожиданности оглянулся. Никто его не услышал, все были увлечены своими делами. Стараясь не испортить вечер, он заставил себя думать о другом, но мысли вернулись к тому же. Он вспомнил предположения, высказанные Абдужаллолом по поводу Григория Михайловича. Опять захотелось ясности, которую способен был внести только Абдужаллол. Родик решил встретиться с ним через день, надеясь за завтра решить все в Совмине.

Солнце спряталось за крыши домов. Родик еще немного понаблюдал за меняющимся освещением неба и тихо, ни с кем не прощаясь, пошел домой.

Хождение по кабинетам Совмина не заняло много времени. Все, что требовалось от Родика, было подготовлено в течение понедельника и первой половины вторника. Дальнейшие действия от него не зависели и должны были завершиться до конца месяца.

Вечер вторника Родик планировал провести с Абдужаллолом и Олей в ресторане. Уговорить их принять такое приглашение стоило больших трудов. Руководствуясь законами восточного гостеприимства, они настаивали на поедании традиционного плова дома. Однако Родик сумел убедить их, что он не гость, а просто одинокий и обеспеченный житель Душанбе, способный, а главное, страстно желающий шикарно угостить друзей в ресторане. Сначала он хотел пойти в знаменитую армянскую шашлычную на нижней дороге, но оказалось, что после февральских событий ее закрыли, а армяне уехали. Тогда Родик остановил свой выбор на ресторане при гостинице «Душанбе», где был достаточно просторный зал и, несмотря на осень, функционировала открытая веранда.

Он приехал в ресторан раньше и сразу отпустил Сергея Викторовича домой. Народа было мало. Родик в сопровождении метрдотеля обошел зал, поднялся на второй этаж и осмотрел открытую веранду, на которой оказалось ветрено и неуютно. Постояв там несколько минут, он понял, что лучше устроиться на первом этаже в закрытом помещении. Родик выбрал столик в углу зала, где, как ему показалось, оркестр не будет мешать общению. Не дожидаясь прихода друзей, он заказал зелень, фрукты, закуски, воду, вино и водку. Подумал, что надо бы купить Оле цветы, и пожалел, что отпустил Сергея Викторовича. Потом спросил официанта: «Могли бы вы доставить мне букет цветов?» Официант очень многословно, по-разному извиняясь, объяснил, что это невозможно — цветочный магазин на углу закрыт, а на зеленый базар не успеть. Родик понимал, что если предложит сейчас червонец, то цветы появятся, но, поворчав по поводу сервиса, не стал этого делать. У него в дипломате лежали ротфронтовская коробка московских конфет, специально привезенная для Оли, и шикарная паркеровская ручка, оставшаяся после раздачи сувениров в Совмине и теперь предназначенная Абдужаллолу.

Вскоре появились Абдужаллол и Оля.

— Родик, ты нарушаешь все наши обычаи! — еще издали заговорил Абдужаллол. — Где это видано, чтобы приезжал гость и приглашал хозяев в ресторан?

— Здравствуй, Оленька! — не обращая внимания на его слова, приветствовал Родик. — Дай я тебя поцелую, а то твой муж мучает меня этим идиотским вопросом уже два дня. Вот отобью тебя у него — тогда может отстанет.

— У тебя и так две жены. Хватит! — парировал Абдужаллол.

— Козьма Прутков говорил: «Не шути с женщинами: эти шутки глупы и неприличны». А Коран рекомендует иметь четырех жен. Так что у меня еще есть пространство для деятельности. И вообще тебя не спрашивают. Оля свободная женщина Востока и сама может бросить или выбрать мужа, — смеясь, заявил Родик и добавил: — А насчет нарушения правил гостеприимства ты вообще ошибаешься. Я местный житель, а не гость. Хочешь, покажу паспорт? Кроме того, мы с вами в этом году не отмечали мой день рождения, а ваши дни рождения, если я не путаю, еще не наступили.

— Тебя переговорить невозможно, — обнимая Родика, примирительно констатировал Абдужаллол. — Давай переменим тему. Почему ты один?

— Первую жену отправил в командировку в Австралию, а вторая сидит в Москве с Наташкой, поскольку я срочно прилетел, чтобы пообщаться с твоим новым начальником. Вот уже четыре дня с ним общаюсь.

— Это тоже шутка? Откуда ты знаешь, что у меня новый начальник? — посерьезнел Абдужаллол.

— Расскажу, если перестанешь трепаться, сядешь за стол и выпьешь водки.

— Оля, мы имеем в друзьях страшного человека. Я не рекомендую тебе становиться его третьей женой. Он кончит жизнь на гильотине, тебе придется возвращаться ко мне, а я — гордый восточный муж, назад могу не взять. Что ты будешь делать?

— Как жена декабриста, последую за мужем, — включилась в словесную игру Оля.

— За каким? — хором спросили Абдужаллол и Родик. И все засмеялись, довольные друг другом.

— Опять что-то с Абдулло Рахимовичем затеял? Тебе мало аферы с «Волгами»? — поинтересовался Абдужаллол.

— Умеешь логически мыслить, Шерлок Холмс. Похоже, изучал дедукцию, — иронично прищурился Родик и серьезно добавил: — Он мне сделал предложение, от которого я не смог отказаться. Только поэтому я срочно прилетел сюда и, слава богу, имею удовольствие лицезреть вас в полном здравии и не потерявшими чувство юмора.

— Смотри, я тебя предупреждал. Больше эту тему поднимать не буду — ты уже большой мальчик.

— Ладно, Абдужаллольчик, не стращай. Думаю, на этот раз я правильно поступил. Потом расскажу, в чем дело, а то Оленька уже заскучала. Да, у меня для вас есть сувениры… Поведайте, как вы тут без меня живете. Что нового?

— Родик, что может быть нового, если я мужа вообще не вижу? Действительно, скоро его брошу. Как эти события случились — все пошло кувырком. Ночные вызовы, какие-то специальные мероприятия, командировки. Бывает, по несколько дней он вообще неизвестно где, — пожаловалась Оля.

— Работы действительно полно. Правда, сегодня меня начальник легко отпустил. Теперь понимаю почему.

— Да, он утром в Совмине спросил про тебя, и я сказал, что мы вечером встречаемся, — подтвердил Родик, — но ты не волнуйся, я тебе ничем навредить не могу. Скорее, наоборот. Твой начальник — дядя Абдулло Рахимовича, и у нас общие интересы.

— А ты знаешь, что родственники Абдулло Рахимовича принимали активное участие в февральских событиях? Одного из них мы даже арестовали, но сейчас выпустили — «дядя» постарался.

— Нет, не знал, но из разговоров понял. А вообще, что происходит в республике? Я много выслушиваю мнений, но до сих пор не сформировал своего. Все говорят разное.

— Думаю, что мы повторяем путь Афганистана, но в более тяжелом варианте. В февральских событиях, которые еще не закончились, это ярко проявилось. Выступившие массы объединяла общая идея, но внутри они были очень разрознены. Вообще, это характерно для нас — ведь таджики так и не стали единой нацией. Все разделено регионально, религиозно, профессионально, а многие, называемые таджиками, либо не считают себя таковыми, либо не являются ими. Сейчас это отражается в клановости и авлодности, но на самом деле есть еще более мелкие деления и более глубокие причины. Помяни мои слова, скоро все эти кланы, группы, авлоды начнут воевать и тянуть государственное одеяло на себя и в конце концов порвут его на клочки. Все может кончиться гражданской войной, и ни двести первая дивизия, ни наши хилые подразделения ничего не противопоставят, хотя мы и работаем в поте лица. Ты же влез в самый центр муравейника.

Кулябцы — твои друзья, ненавидят гармцев, курган-тю-бинцев, каратегинцев да и вообще всех, кто имеет отношение к вахшской долине. Они там все готовы растерзать друг друга. Их пока удерживают демократические надежды, но когда они поймут, что это далеко от национальной идеи и тем более от деления государственного пирога, все переругаются, разобьются на маленькие кланчики, впадут в дикость, начнут искать для себя бая и найдут восточного тирана. Они ведь все полуграмотные, неорганизованные, недисциплинированные отпрыски феодализма, а единственные цивилизованные ленинабадцы вообразили себя властителями и потеряли даже элементарное чувство самосохранения. У них не хватает ума понять, что они почти беззащитны…

— Мальчики, я устала вас слушать, — прервала мужа Оля. — Давайте поговорим о чем-нибудь более веселом.

— Оленька, дорогая, ты совершенно права — мы свиньи. Абдужаллол, полагаю, ты не станешь ревновать, если я приглашу твою жену на танец?

— Я умру от ревности или задушу ее ночью, — пошутил Абдужаллол.

После ужина Родик решил проводить друзей пешком. Вечер сразу обдал холодом, но ветер успокоился, и после душной ресторанной атмосферы идти по безлюдному городу, наполненному осенними ароматами, было очень приятно.

Родик впервые после приезда в Душанбе видел город не из окна автомобиля. Путь их проходил по улице Ленина — основной арене февральских событий. Абдужаллол по просьбе Родика подробно рассказывал о последствиях бесчинств толпы, которые сейчас были еле различимы. Лишь приглядываясь, Родик видел, что стекла витрин недавно менялись, а на стенах еще оставались следы контактов с обезумевшими людьми.

— Да, Абдужаллол, я все забываю тебя спросить: могло быть так, чтобы я встретил одного из фигурантов моего ограбления? — поинтересовался Родик.

— Конечно. Всех, кроме непосредственных исполнителей, сразу после февральских событий отпустили. Нужны были свободные места. Я тебе говорил: того, кто взял деньги, пока еще не осудили. Сейчас все работает очень медленно. Кстати, в этом частично есть твоя вина — следователь всех, кроме тебя, допросил. Ты проявил бы гражданскую ответственность и завтра зашел бы к нему. А кого ты видел?

— Думаю, что Сафарова. Причем в гостях у Абдулло Рахимовича.

— Вполне возможно. Он кулябский, а там сейчас полное смешение слоев общества. Вообще-то я свое дело в этой истории сделал, и как там дальше будут развиваться события, от меня не зависит. Более того, я стараюсь туда вообще не соваться — опасно. Твое ограбление — мелкий эпизод, а у остального, как я тебе рассказывал, очень глубокие корни. Ты с Сафаровым что-то обсуждал?

— Нет, даже не пытался, но он на меня очень пристально смотрел. Я, сразу не сообразив, кто это, поприветствовал его.

— Если он вдруг выйдет с тобой на контакт, сообщи мне. Вряд ли он стал образцовым советским гражданином, хотя и помогал нам. Его, как многих таких же, не засвечивают, а после выполненной ими работы даже оберегают. Вообще все уголовники его уровня рано или поздно начинают стучать и благодаря этому получают определенный иммунитет, которым активно пользуются. Не удивлюсь, увидев его среди наших реформаторов. Кстати, имей в виду: на суд тебе придется прилететь, ты один из свидетелей. Когда улетаешь?

— Планировал в четверг.

— Ну вот, зайди к следователю завтра. Ты их подводишь, хотя все понимают, почему ты отсутствуешь. Сделай ка-кое-нибудь командировочное удостоверение с отметками. Скажешь, что был в долгосрочной командировке.

— Нет проблем. Завтра все сделаю. Повестку я получил и куда идти, знаю.

— Что говорить — сообразишь? На всякий случай предупреждаю: о наших отношениях — ни слова. Если спросят, скажи, что ты не в курсе, все дела из-за твоего отсутствия вели твои сотрудники, а ты даже не знаешь, кто и чем занимался. Излагай только факты, связанные с квартирой. Твои уже дали необходимые показания — я контролировал. Не вздумай заикнуться, что в курсе всей подноготной. Коси под неинформированного тюфяка, а то влипнешь в какую-нибудь новую историю. Сейчас охота на ведьм в полном разгаре. Кое-кто уже пытался твой эпизод включить в общую схему, считая, что это не случайность. Если спросят, почему заявление подано нам, а не в районное отделение милиции, объясни историю появления у тебя бывшего министерского сейфа и скажи, что, по твоему мнению, на тот момент это выходило за рамки обычной кражи. Хотя, думаю, этот вопрос тебе не зададут…

— Еще… Помнишь наш разговор об Айзинском?

— Конечно.

— Хочу понять, с чем я имею дело.

— С чем ты имеешь дело — в целом ясно. Вероятно, тебя интересует, имеешь ли ты заспинный кинжал?

— И это тоже.

— Раньше сказал бы — нет. А сегодня, глядя на все происходящее, скажу лишь, что если раньше существовали четкие границы компетентности, то сейчас их нет. Кто и на что имеет право — не ясно. В таких условиях прогнозировать невозможно. Ориентируйся сам.

— У меня для этого очень мало информации. Ты мог бы узнать подробности его биографии и кто представляет это чертово правление, на которое он все время ссылается? Намекает на какие-то условия…

— Не обижайся, но сейчас я этого делать не буду. Может быть, позднее. Один совет: условия, о которых говорит Айзинский, очевидны — работа под контролем. Иначе зачем их ставить? Поэтому ты должен как можно быстрее произвести соответствующий выбор, а не прятаться за всякими размышлениями о том, чей контроль. Это вторично. Какая разница, кто будет тобой управлять? Важно, согласен ты на это или нет.

— Понятно. Ты несомненно прав. Не важно, чье ярмо носить. Ярмо есть ярмо, хоть даже оно из золота. Считай, выбор я совершил, но все равно любопытно знать детали.

— Любопытно знаешь где? В женской бане. Меньше будешь знать…

— Все, о делах больше ни слова! Оля совсем загрустила, но как образцовая восточная жена уже не возмущается. Послезавтра улечу и, наверное, до Нового года не появлюсь. Хорошо бы на Новый год вы выбрались в Москву? Знаешь, как говорится, кто празднику рад, тот до свету пьян. Новый год — мой любимый праздник. Обещаю — не пожалеете.

— Спасибо. Трудно загадывать. Мне предложили работу в России. Я пока не дал окончательного ответа, но в течение месяца должен принять решение. Домашние против, да и я колеблюсь. Работать становится все сложнее, а уходить со службы пока не хочется, да и рано — я пенсию еще не выработал. И что я умею?

— Если не секрет, куда зовут?

— Не секрет — в Воронеж. Должность выше нынешней, обещают, что через два-три года переведут в Центральный аппарат. Квартиру дают.

— Ничего не могу тебе посоветовать. Раньше сказал бы, что этого делать не надо, а после февральских событий и того, что увидел в этот приезд…

ГЛАВА 33

Жизнь без праздников — это длинный путь без заезжего двора.

Демокрит

Машина надрывно рычала, буксуя на скользком обледеневшем подъеме Бульварного кольца около Самотечной площади. Родик давил на педаль газа, но автомобиль упорно не хотел ускоряться и буквально карабкался в гору. Чтобы не смотреть на это автомобильное мучение, Родик окинул взглядом заваленный снегом сквер, потом перевел взгляд на тротуар, покрытый серо-грязным месивом. «Совершенно невозможно ездить и ходить по Москве. Похоже, что снег вообще перестали убирать», — подумал он, глядя, как, спотыкаясь, бредут по непроходимому тротуару люди. Несмотря на рабочее время, улицы были заполнены непрерывно текущими в разные стороны человеческими потоками, образованными из тех, кто приехал в предновогоднюю суетливую Москву в надежде купить продукты и подарки. «Вот и Новый год подкатил», — сам себе сказал Родик, продолжая мучить машину.

В голову, тесня друг друга, лезли мысли, обобщения и заботы. Новое общество, несмотря на то, что Айзинский все еще тянул с обсуждением условий, выдвинутых правлением, начало, хотя и на бумаге, функционировать. Боря завязал контакты со своими родственниками в Америке, и подготовка создания советско-американского совместного предприятия медленно, но продвигалась. Выставочная эпопея не просто завершилась благополучно, а удалась по всем пунктам. Продали все. Привезли задекларированную наличную валюту, приобрели много новых таможенных каналов, других полезных связей. Жена втянулась в эту работу, и ей она очень нравилась. Правда, что нравилось больше — выставочная деятельность или возможность ездить за границу и покупать всякие шмотки — было не ясно. Однако важно ли это? Все при деле, прибыль небольшая, но есть. Чего еще хотеть? Другие направления радовали меньше. Организация производства прессов потребовала создания целой системы материального снабжения, что отнимало у Родика массу времени. Принятые в штат сотрудники не могли или не хотели решать такие проблемы. Учить же или заставлять их было, по мнению Родика, бессмысленно, и он сам носился по Москве и Подмосковью в поисках каких-то специальных манжет, цветного металла, нержавейки, подшипников, фильтров, масел и кучи других комплектующих. Вся эта беготня должна была сочетаться с хотя и отлаженной, но тоже требующей внимания текущей финансовой и производственной работой. Родик выезжал из дома в восемь утра, накручивал несколько сотен километров за рулем и в десять-одиннадцать вечера возвращался домой совершенно измотанный и опустошенный. Времени на личную жизнь не оставалось — даже выходные дни заполнялись бесконечными совещаниями, бумажной волокитой и еще чем-то, что в десятки раз ускоряло бег часов и неукротимо приближало наступление ночи, когда гудящее от усталости и требующее отдыха тело боролось с головой, желающей продолжать мыслительный процесс. Тело побеждало лишь к утру, и пробуждение после недолгого сна было тяжелым, а силы не восстанавливались. Усталость становилась хронической.

Поэтому приближение Нового года, наряду с обычными положительными эмоциями, вызывало у Родика радостное предвкушение отдыха и расслабления.

Традиционно этот праздник Родик отмечал с семьей дома. Встретив Новый год и посмотрев «Голубой огонек» по телевизору, он вместе с дочкой и женой, когда еще была жива мама, шел пешком до квартиры родителей, а когда мамы не стало, чтобы не ломать традиции, перемещался на такси к кому-нибудь из друзей, где начиналась веселая пьянка. В этом году хотелось как-то изменить привычный ход событий, поскольку накопившееся ощущение незавершенности и постоянный стресс требовали серьезной разрядки. Поэтому Родик решил уехать из Москвы, благо, он давно обещал погостить у своих бывших коллег — офицеров танкового полигона на Кубинке, где проходили апробацию все его разработки и где раньше он проводил часть своего командировочного времени.

В военном городке, куда Родик с семьей приехал за два дня до наступления Нового года, царила приятная предновогодняя суета. Стояли уже наряженные елки, запорошенные искрящимся нетронутой белизной снегом, по-военному строго тянулись вдоль улиц и тропинок аккуратно уложенные сугробы, а от КПП начиналась лыжня, уходящая в манящие дали леса.

Два дня до новогодней ночи пролетели незаметно. Родик с женой и дочкой подолгу катались на лыжах, потом парились в бане, вкусно ели и выпивали. Родик знал в этом городке очень многих. Командир части был его оппонентом по докторской диссертации, с большинством офицеров Родику пришлось участвовать в испытаниях ядерного оружия на Семипалатинском полигоне, где тяжелейшие условия навсегда, в прямом и переносном смысле, спаивали мужчин. Когда Родик увольнялся из института, больше всех расстроились именно эти люди. Они сначала уговаривали его переменить решение, а потом, поняв бессмысленность своих действий, торжественно проводили, вручив ему адрес в стихах и модель танка с теплой надписью на холодной металлической табличке. Так что отдых на природе дополнялся огромной дозой дружеского внимания, на которое способны только люди, не связанные служебными узами и поэтому свободные от официальных обязательств и необходимости держаться принятых в обществе стандартов поведения.

Родик был нарасхват— его приглашали одновременно несколько семей. Он старался пообщаться со всеми. Причем общение здесь коренным образом отличалось от московского. Даже повторяющиеся расспросы о его новой работе не нервировали, а, наоборот, вызывали желание поделиться проблемами и успехами. Вначале Родик опасался реакции, подобной той, что получил от институтских друзей, но какие бы то ни было проявления зависти были не свойственны местным жителям. Наоборот, все радовались за него и даже пытались помочь. Так, один из его друзей — полковник, сообщил, что его тесть получил должность начальника Центрального вещевого управления Советской Армии и командует реализацией неликвидов, в том числе обмундирования. А поскольку Родик занимается изготовлением защитной одежды, то не интересно ли ему как-то использовать имеющиеся возможности? Родик, воспринимающий все позитивно, живо отреагировал на это застольное предложение, пообещав после праздников ознакомиться с перечнем неликвидов и, если понадобится, посетить вещевое управление.

Анализировать причины таких отличий было некогда, поскольку развлечений, встреч, а иногда и серьезных занятий оказалось намного больше, чем отведенного на празднование Нового года времени. В последний день Родик, уговорив друзей нарушить режим секретности, показал дочке единственный в стране и, наверное, лучший в мире танковый музей. Наташа была поражена. Ее никак не могли оторвать от тихоходных, неповоротливых стальных монстров начала века и особенно от урода с нежным именем «Маус». Эти прародители современных устрашающих боевых машин действительно обладали какой-то притягательной силой. Хотелось постучать по их мощной на вид броне и представить, как такое железное животное будет передвигаться, изрыгая смерть. Или, встав на колени, засунуть голову в металлический ящик на колесиках и пофантазировать, что ползешь по полю сражения Первой мировой войны. Наташа радостно залезла на броню легендарного Т-34 — по мнению многих, лучшего танка Второй мировой войны. Родик рассказал ей, почему воевать на нем считалось страшнее, чем попасть в штрафную роту. Советский народ, по праву гордясь этим танком, чисто по-русски до сих пор не мог понять, что лучший он из-за большого количества новых, даже революционных, технических решений и колоссальной дешевизны, не учитывающей, однако, стоимости человеческой жизни, а она — эта жизнь, очень дорогая. Стоя рядом с Т-34 и при этом глядя на действительно лучший танк того времени — ИС-7, Родик рассказывал о конструкторах, воплотивших достижения инженерной мысли и создавших целый ряд боевых машин, приблизивших победу в Великой Отечественной войне. Многих из этих легендарных людей он знал лично, а конструктора вооружений тяжелых танков должна помнить и Наташа. Георгий Николаевич, являясь научным руководителем кандидатской диссертации Родика, часто бывал у них в гостях. Наташа очень внимательно слушала. Чувствовалось, что ее ошеломило увиденное.

Возле экспозиции современных серийных танков Родик, не желая портить впечатление дочери, решил не касаться грустной истории нынешнего танкостроения, низвергнувшего когда-то сильнейшие машины мира на уровень бумажных мифов, сочиняемых придворными конструкторами для недалекой и малообразованной советской аудитории. Много досадных, а порой и преступных эпизодов современного советского танкостроения пронеслось перед мысленным взором Родика, ностальгически заныло сердце, Родик опять вспомнил выступление теперь уже президента страны. Наташа, почувствовав настроение отца, вместе с ним молча прошла мимо последнего по-настоящему боевого танка Т-54, как бы отдавая дань отечественному достижению, достойному мировой славы и увековечившему его создателей. «А ведь символично, — подумал Родик. — Вот стоит этот знаменитый великан как немой укор советскому догматизму и хрущевскому эксцентризму. Если вдуматься, то можно понять: его история — это отражение истории всей страны, не умеющей создавать новое и довольствующейся когда-то прекрасным, но сегодня безвозвратно устаревшим прошлым. Вот они — гордость страны, Т-72 и Т-80, внешне грозно-элегантные, но по сути принципиально не отличающиеся от своего престарелого отца. Как это похоже на нашу отчизну — внешне мощную и богатую державу, а на поверку — отсталую, разрушенную и похожую на критикуемую всеми послевоенную сталинскую империю. И люди в ней чувствуют себя также, как экипаж, знающий, что нет у него необходимой защиты, а время жизни исчисляется в лучшем случае несколькими минутами боя. И не поможет ему ни современная пушка с автоматическим заряжанием, ни лишние восемь тонн веса, ни триста дополнительных лошадиных сил…»

Несмотря на такие грустные размышления, настроение Родика было приподнятым. Покидая музей, он весело спросил Наташу:

— Малыш, тебе понравилось?

— Папчик, это просто офигительно! — восторженно ответила она.

— А ты поняла, что самые первые в мире разработки танков были сделаны у нас еще в прошлом веке?

— Да, об этом рассказывали.

— Обратила внимание, что изготовили первые подобия танков тоже у нас, а выпустили действующие боевые образцы англичане, и даже название «танк» — из английского языка, а потом французы наладили серийное производство. Что ты по этому поводу думаешь?

— Не знаю, папик….

— Ладно, подрастешь — я тебе объясню. Хотя, может быть, к тому времени ты сможешь смотреть танки только где-нибудь на Абердинском полигоне. Пишут, что там тоже очень хороший танковый музей.

— Интересно было бы увидеть, — не поняв, о чем говорит Родик, заметила Наташа.

— Ох, Наташка, Наташка. Что у тебя впереди?

— Долгая и счастливая жизнь, — по-взрослому повторила она чьи-то слова.

— Ну, это само собой… — несколько растерянно проговорил Родик. — Я о другом, малыш…

— О чем?

— Ладно. Как-нибудь потом попробую тебе подробно об этом рассказать.

— Давай сейчас…

— Утро вечера мудрее. Напомни мне завтра. А сейчас уже пора собираться в Москву. Хорошего понемножку. Погуляли, отдохнули — пора и честь знать.

Москва встретила иллюминацией и непривычным безлюдьем. Только на улице Горького чувствовалось новогоднее оживление, сновала беспокойная толпа, кучковалась молодежь, откуда-то слышалась музыка.

— Где будем ужинать? — спросил Родик жену.

— Дома шаром покати. Может, в ресторан пойдем? — предложила она.

— Мы одеты не для ресторана, — возразил Родик. — Да и, наверное, все рестораны переполнены. Давай лучше заедем к кому-нибудь?

— Надо было заранее договориться, а так можно никого не застать дома или, еще хуже, стать незваным гостем. Завтра рабочий день.

— Ну, рабочий день не у всех. Поедем к Сашке. Его расписание зависит от меня, да и пора уже примириться с его женой — нам вместе работать. Выпивку возьмем в каком-нибудь заведении, цветы — не проблема, для дочки купим сладкого, а закуска у них точно должна быть — они дальше своих родителей не ходят.

— Давай позвоним им из автомата, а то вдруг их нет дома?

— Не будет дома — придумаем что-то другое. Нужно появиться внезапно, а то как бы Сашкина жена не сбежала или чего-нибудь не сочинила — она хитрая, но не настолько храбрая, чтобы нас выставить. Я хочу наладить отношения, а для этого необходимо ее присутствие. Надеюсь, что и ей ума на это хватит, а если не ума, то алчности. Сашка у меня хорошо зарабатывает. Кроме того, мы все равно почти мимо их дома будем проезжать…

Родик упорно звонил в дверной звонок, но никто не открывал.

— Может, ты квартиру перепутал? — спросила жена

Чертыхнувшись, он уже собрался уходить, когда замок

вдруг щелкнул, и в проеме показалась всклоченная кудрявая голова.

— Родик, это ты? — глупо спросила голова.

— Нет, это Дед Мороз со Снегурочкой и эльфом, — пошутил Родик. — Мы к тебе в гости приехали. Начинай радоваться. Жена дома?

— Дома…

— Ты нас долго на лестнице держать будешь?

— Ой, ребята, извините. Мы немножко спали. Проходите, — опомнился Саша и крикнул в глубь квартиры: — Света, к нам гости пришли.

Из комнаты появилась растрепанная, очень полная, не по годам состарившаяся женщина, в которой Родик с трудом идентифицировал Сашкину жену. Если бы он встретил ее на улице, то не узнал бы ни за что. «Что время делает», — подумал Родик, а вслух сказал:

— Света, дорогая, извини, что без предупреждения. Ехали с отдыха на природе, и, не поверишь, потянуло заглянуть к вам. С Новым годом! Давай так: кто в новом году старое помянет — тому глаз вон. Держи цветы. Это моя жена Лена, это дочь — Наташа.

— Господи, Родион! Вот уж кого не ожидала сегодня увидеть. Правильно сделали. Раздевайтесь. Я сейчас цветы в вазу поставлю и прибегу.

— Да подожди, успеешь. А где ваша дочка?

— У бабушки… Да проходите в столовую.

— Сильно я вас выбил из колеи, — с деланной наглостью заявил Родик и скомандовал: — Женщины идут на кухню готовить закуску и знакомиться, а мы пока подготовим аперитив.

— Время бежит, а ты, Родик, не меняешься. Как будто только вчера тебя видела. Как всегда командуешь и орешь, — приняв игру, шутливо-ворчливым голосом отозвалась Света. — Чувствую, сейчас моего мужика напоишь.

— Ну, вот и хорошо. Кыш на кухню, — Родик широко улыбнулся, поняв, что все забыто. — Конечно, напою. Новый год ведь…

ГЛАВА 34

Тот не умен, кто не умеет помочь сам себе.

П. Буаст

Год начался с проблем. Деньги из Душанбе на производство прессов никак не поступали, хотя все письменные и устные договоренности оставались в силе. Организация же производства съела почти все запасы, и в банке лежала груда платежных требований, которые безакцентно оплачивались, и это постоянно обнуляло расчетный счет. С большим трудом удалось убедить служащих банка задержать одну из выплат и выдать перед Новым годом наличные средства на зарплату.

Григорий Михайлович предлагал взять кредит, но Родик, очень не любивший находиться в долгах и не имеющий опыта кредитования, всячески противился этому, хотя понимал: кредитование и бизнес — близнецы-братья, друг без друга не существующие. Основным контраргументом была его глубокая уверенность в том, что он сумеет достаточно быстро заработать, не попадая в банковскую кабалу.

Однако стечение обстоятельств в совокупности с «мертвым» праздничным сезоном срывало все планы и заработать деньги даже для латания дыр не получалось. И тут Родик вспомнил предложение насчет Центрального вещевого управления, которое он принял на словах, стараясь не обидеть на Новый год гостеприимных хозяев.

— Чем черт не шутит… — подумал Родик и позвонил приятелю.

Встречу с начальником вещевого управления ему организовали достаточно просто, полученная же при этом информация неожиданно оказалась интересной и сулящей начало нового бизнеса.

В Советской Армии, как и на всех других предприятиях страны, в результате плановой экономики накопилось огромное количество самых разнообразных неликвидов — от кожаных, еще времен Гражданской войны, седел для лошадей до различных частей военного обмундирования: брюк, гимнастерок, курток, фуражек, нижнего белья, ботинок, сапог и другой одежды, используемой в разных целях и бережно сохраняемой на складах. Причем количества этих вещей поражали воображение. Только перечень составлял несколько увесистых томов, а в каждом наименовании насчитывалось сотни тысяч, а иногда и миллионов единиц. Хранилось все это в различных регионах Советского Союза и, по утверждению начальника Центрального вещевого управления, вполне годилось для использования. Цена вещей была до смешного низкой, поскольку исчислялась с учетом остаточной стоимости.

Что делать со всем этим «богатством», никто, включая, вероятно, и министра обороны, не знал. Конверсия, являясь важным политическим ходом, требовала принятия соответствующих решений. Простая утилизация была не в моде и могла повлечь за собой нежелательные оргвыводы. Кроме того, на нее требовались средства, а их предлагалось добывать самостоятельно — идеи хозрасчета докатились и до армии. В общем-то, военные чиновники чувствовали, что на этом можно заработать, но как — не представляли.

Родик бегло изучил документы, попросил дать его предприятию складскую расписку, основные образцы одежды и устное обязательство ни к кому больше не обращаться в течение двух недель. Соответствующие документы, обещания и полные «Жигули» образцов ему предоставили почти мгновенно, из чего Родик сделал вывод, что вопрос животрепещущий.

Для него, давно занимающегося производством индивидуальных защитных средств, востребованность такой одежды, начиная от строительства и кончая бытовым применением, являлась очевидным фактом. При этом любая одежда, используемая при проведении различных работ, являлась дефицитом, и даже изготавливаемые в Родиковом кооперативе из отходов брезента куртки были уже предо-плачены почти на год вперед. С учетом этого Родик никак не мог понять, почему Министерство обороны само не способно реализовать эти бесспорно востребованные товары. Вывод напрашивался только один — чиновники хотят «откат», но пока не знают, как это организовать, а верхнее начальство давит. Вот они и дергаются, создавая видимость деятельности, а на самом деле затягивая время в ожидании хорошего предложения. Предположив такую ситуацию, Родик завершил встречу рассказом о возможностях своего предприятия в части наличных средств, назвав их основным двигателем сегодняшнего прогресса. По реакции он сообразил, что попал в десятку. Более того, его намеки достигли цели.

По части наличных «откатов» Родик считал себя профессионалом. Прошло то время, когда подобные «сделки» доставляли ему моральные и материальные страдания. Смущало Родика другое. Предлагаемый бизнес был чисто посредническим, а такой деятельностью он никогда не занимался, считая это ниже своего достоинства. Сейчас, не имея выбора, Родик решил попробовать. Он понимал: продажа таких огромных объемов требовала колоссальных организационных усилий. В первую очередь, если не брать в расчет поиски покупателя, это касалось транспорта и финансов. Заманчиво задействовать транспорт покупателей, но при посредничестве недопустимо, так как выводить покупателя на продавца опасно. Поэтому получение и вывоз товаров необходимо было брать на себя, а это задача для отдельного предприятия.

Финансирование тоже представляло сложный процесс. По-хорошему первые партии следовало оплатить своими деньгами, но их в настоящий момент не было. Чтобы получить от покупателя предоплату с шестью нулями, нужна демонстрация состоятельности. Ее без долгих партнерских отношений осуществить очень трудно, а может быть, и невозможно. Очевидно, необходимо было придумать принципиально новый способ.

Вопрос поиска оптовых покупателей заботил Родика не в меньшей степени. Обнадеживали наличие дефицита и возможность организовать колоссальный демпинг. Однако знать о дефиците было недостаточно — требовалось найти тех, кто его испытывает.

Простой анализ потребностей только строительных предприятий Москвы давал цифры, поражающие воображение. Однако первые попытки продать оптом бесчисленным строительно-монтажным управлениям что-либо из предложенного списка потерпели неудачу. Удалось, правда, определить, что в основном всех интересуют комплекты ОКЗК, включающие три предмета — куртку, брюки и головной убор. Все остальное, даже ботинки и сапоги, пользовалось на несколько порядков меньшим спросом. Покупать одежду хотели все, но в таких количествах, которые нельзя было отнести даже к мелкому опту, а это совершенно не устраивало Родика. Министерства оптовыми закупками уже не занимались, считая свои подразделения самостоятельными. О продаже за рубеж не приходилось и думать. Сбывать же партиями от нескольких сот до тысячи комплектов, зарабатывая на каждой операции три-четыре тысячи рублей, Родик не хотел — это не решало основной задачи быстрого пополнения бюджета.

Получалось, что огромный дефицит складывался из большого количества мелких потребностей, скоординировать которые на первый взгляд не представлялось возможным. Стало ясно, что основной причиной, по которой сами военные не могли сбыть свои неликвиды, являлся не столько «откат», сколько отсутствие крупного оптового покупателя.

Выход из такой ситуации напрашивался сам собой — создать покупателя путем организации координирующего мелких потребителей центра. В условиях отсутствия информации и нормальной рекламы это могло занять очень много времени и денег, которых не имелось.

Родик уже собирался бросить всю затею, когда ему в голову пришла новая мысль. Реализация ее почти не требовала временных и финансовых затрат, а эффект мог быть даже больше, чем от центра. Идея не имела под собой материальной базы, а основывалась на обстановке в стране, когда коммерческие предприятия росли, как поганки в лесу, и при этом возглавлялись людьми, воспитанными социализмом в духе веры в документы, гарантии и любую информацию, полученную из государственных структур. Эти странные человечки, как правило, имели опыт присвоения безналичных государственных денег и поэтому верили, что без труда и очень быстро разбогатеют. Это заставляло их бросаться в самые рискованные авантюры. Сопровождающие авантюры редкие удачи и успехи, становящиеся из-за перестроечной гласности достоянием широкой общественности, дополнительно стимулировали авантюризм, порой переходящий в «аферизм». Люди эти походили на начинающих игроков на бегах, решениями которых руководит не опыт, а наивная вера в подсказку якобы жокея.

Для реализации идеи понадобилось несколько телефонов, три-четыре сотрудника и список номеров малых предприятий Москвы. Последнее было самым сложным, но подключение Саши Титова, дополненное деньгами и ящиком ротфронтовских «Ассорти», позволило получить всю необходимую информацию за несколько дней.

Вся операция заняла ровно неделю, в течение которой с московских и для достоверности таджикского телефонов обзвонили малые предприятия с просьбой проработать в Министерстве обороны вопрос о возможности поставок ОКЗК, пояснив, что это такое. Заинтересовались таким предложением всего несколько десятков предприятий. По их адресам разослали гарантийные письма от всех имеющихся в распоряжении Родика фирм, филиалов и представительств. Общий заказ на порядок превысил все запасы вещевого управления, а цены были увеличены в два-три раза.

Через день-два сотрудники Родика снова обзвонили эти же предприятия, представляясь коммерческой службой, действующей по доверенности Министерства обороны. Изготовив копию бланка Центрального вещевого управления, они разослали им коммерческие предложения о покупке спецодежды по ценам, предложенным вещевым управлением плюс тридцать процентов. По всем вопросам предлагалось обращаться в научно-производственное объединение «Дельта».

Дальше оставалось ждать и волноваться о том, сработает или нет идея Родика. Расчет был на то, что незнающие, куда себя приложить, но имеющие денежные средства новоиспеченные коммерсанты, в основном вышедшие из комсомольского бизнеса и привыкшие зарабатывать на посреднической спекуляции, в условиях отсутствия информации по рынку сумеют понять свою выгоду и попытаются закупить дешевые неликвиды через НПО, считая, что сбыт обеспечен поступившими к ним заявками.

Моральная сторона такой операции Родика не смущала, поскольку последствия ее могли быть только положительными как для страны, так и для него самого. Да и коммерсанты не должны были пострадать. В случае покупки одежды они сначала «зависнут» с ее оптовой реализацией, а потом продадут в розницу и мелким оптом, чем обычно и занимаются. Прибыль при этом будет большая, и они, скорее, приобретут, чем потеряют. На этой волне должны появиться крупные покупатели и система сбыта, и в целом это способно привести к созданию в стране рынка спецодежды. Попавшие же в этот круг предприятия станут центрами, получающими сверхприбыли и способными вкладывать средства в реализацию других неликвидов Министерства обороны. Родик при этом занимал позицию главного связующего звена между рынком и министерством, что сулило немалые дивиденды. Чиновники получали свои «откаты», а министерство обороны — требуемые средства. Таким образом, никто ничего не терял, а в случае успеха вся система начинала действовать без нарушения закона сохранения денег с устойчивой сверхприбылью.

Время ожидания Родик использовал для проработки транспортных вопросов. Задача оказалась более простой, чем он ожидал. К ее решению Родик привлек своего друга — директора одного из отделений «Мострансагентства», заместителем которого к этому моменту стала бывшая председатель объединенного профсоюза транспортников. Дама со звонким именем Серафима хорошо знала директоров почти всех предприятий, занимающихся перевозками. С ее участием вопрос решился, как говорится, в кабинете и в будущем требовал только конкретизации адресов получения и доставки. Смущающие Родика объемы перевозок были для этих предприятий вполне приемлемыми, а увеличение цены товаров даже при транспортировке с одного конца страны до другого повышало стоимость груза всего на несколько процентов, поскольку в один крытый длинномер помещалось несколько десятков тысяч комплектов одежды. Более того, никто не требовал предоплату и соглашался на расчеты при передаче грузов.

Идея Родика начала давать плоды уже через несколько дней. Сперва появились первые робкие звонки, вероятно, исполнителей. Потом потребовались образцы, складские расписки с печатями Министерства обороны. Расписки, подтвержденные нарядами, производили солидное впечатление, и вскоре удалось заключить договор на двести тысяч комплектов ОКЗК с полной предоплатой. Схема заработала и действовала еще более трех лет, постоянно расширяясь и модифицируясь.

Уже первая операция позволила получить более полумиллиона рублей, залатать все финансовые дыры и приобрести огромный авторитет в Министерстве обороны, связанный не только с большим «откатом», но и с открытием перспективы нового перестроечного бизнеса. Различные предложения посыпались на Родика со всех сторон. Не считая это главным делом своей жизни, он решил создать в кооперативе отдельное подразделение по работе с армией и тем самым разгрузить себя для более интересных занятий.

Руководить этим подразделением он уговорил Серафиму, которая за период сотрудничества по спецодежде поразила видавшего виды Родика своей мужской хваткой, живым умом и огромными связями в транспортном мире. Как-то она умудрилась, почти не напрягаясь, день в день обеспечить выезд из Свердловска девяти грузовиков на склад около Кыштыма, проконтролировать загрузку, проследить движение колонны до Прибалтики, обеспечить разгрузку и оформление приемо-сдаточных документов. И все это — без какой-либо предоплаты, исключительно на личных связях. Убедить ее уйти с государственной службы было очень трудно, но Родику повезло. В «Мострансагентстве» началась скандальная борьба за власть. Серафиму где-то чем-то обидели, и она сгоряча написала заявление об увольнении по собственному желанию. Вероятно, видя в ней конкурента, ее заявление поспешно удовлетворили, хотя на своем месте она проработала меньше двух месяцев. Родик, узнав об этом, мгновенно предложил ей должность исполнительного директора и оклад, в несколько раз превышающий тот, что она имела на прошлой работе. Таким образом он приобрел не только незаменимого сотрудника, но и верного для всех товарища, без которого стали немыслимы ни работа, ни общий отдых — ведь Серафима вдобавок ко всем своим достоинствам любила хорошо выпить, шумно повеселиться и по-доброму пошутить.

Деньги идут к деньгам. В конце февраля из Таджикистана пришел наконец первый платеж. Случайно или стараниями Абдулло Рахимовича, но платеж произвели аккурат накануне назначенной на десятое марта защиты его кандидатской диссертации, хотя каких-либо неожиданностей там не предвиделось. Все было давно согласовано, и защита являлась формальным завершением процедуры, мало связанной с наукой, о чем свидетельствовала дата ее проведения. Родика несколько смущала этическая сторона вопроса, но он старался об этом не думать.

Получив на расчетный счет средства, он отправил часть назад в Душанбе, и там Окса их обналичила. С дядей Абдулло Рахимовича можно было расплатиться там же, но Родик рассудил, что правильнее сделать это в Москве. Он позвонил замминистра и попросил его согласовать с дядей возможность передачи через него денег в Москве. Возражений не последовало.

Абдулло Рахимович прилетел второго марта вместе с Оксой, не подозревая, что она везет его же деньги.

Будущего кандидата наук сопровождали трое мужчин. Родик знал только Петра Константиновича, который должен был выступить на Совете. Двое других, судя по уровню знания русского языка и внушительным физическим данным, предназначались для обеспечения безопасности соискателя во время и после банкетов.

Родик и Михаил Абрамович на двух машинах отвезли компанию в гостиницу «Россия», где Абдулло Рахимович поселился в люксе, а его спутники в одноместных номерах. В этот день Родик оставил их отдыхать, поскольку хотел пообщаться с Оксой. В последующие дни вплоть до защиты он проявлял московское гостеприимство, не уступающее, по словам Абдулло Рахимовича, лучшим восточным традициям.

Каждое утро Родик забирал таджиков из гостиницы, «поправлял им здоровье» в ближайшем баре и устраивал шопинг, заканчивающийся обедом в ресторане. Потом происходили либо домашние посиделки с пловом, либо посещение театров и концертных залов. В последнем случае мероприятие завершалось в ресторане гостиницы «Россия».

Особенно бурно отмечали женский праздник, что наложило негативный отпечаток на доклад соискателя, хотя это мало кого волновало.

В какой-то момент Родик умудрился произвести с Абдулло Рахимовичем финансовые расчеты.

Получив деньги, Абдулло Рахимович попросил их часть переправить в МАДИ в качестве гонорара за подготовку и защиту диссертации. Родик слегка схитрил и отказался, сославшись на то, что дело еще не сделано. Впереди защита и ВАК, и разумно оплатить всю работу со второго платежа, если, конечно, дядя не возражает.

Абдулло Рахимович, то ли поняв хитрость Родика, то ли согласившись с его аргументами, не стал настаивать на своем, как, впрочем, и согласовывать что-либо с дядей, продемонстрировав тем самым, кто в доме хозяин.

Как бы то ни было, но через месяц после успешной защиты, которая не могла пройти без участия автора только из-за необходимости оплаты шикарного банкета, поступил второй платеж. Родик сделал вывод, что хитрость его удалась, и с легким сердцем выполнил все обязательства перед институтом.

Вообще, начало девяносто первого года оказалось необычайно денежным. По каким-то непонятным причинам были произведены не только ожидаемые расчеты, но и те, что не предусматривались договорами. Создавалось впечатление, что все хотят срочно поменять рубли на еще даже не произведенные товары.

К концу первого квартала на различных счетах скопилась огромная сумма. Куда ее вложить, было не ясно даже «великому» теоретику Григорию Михайловичу, хотя идеи имелись самые разные: от двух недостроенных шестнадцатиэтажных башен до партии китайских пуховиков. Родик приложил все возможные усилия, чтобы отговорить своих партнеров от покупки недвижимости, считая, что отказ от ряда принципов отечественного социализма — явление временное и скоро недвижимость отнимут.

Поскольку деньги в основном заработал он, спорить с ним никто не стал. В конце концов решили на все рубли приобрести доллары, а потом рассмотреть одно из предложений по закупке импорта, поручив Михаилу Абрамовичу проанализировать и конкретизировать его экономическую эффективность.

ГЛАВА 35

Невозможно заставить людей что-либо сделать — надо помочь им захотеть сделать это.

Э. Льюис

Как обычно, Родик пришел в русский люкс Вятских бань раньше всех и занялся подготовкой парной. Действие это он нельзя сказать, что любил, но считал необходимым этапом банного священнодействия. Сначала он подмел парную при открытых окне и двери. Хотя до этого то же самое делал банщик, но, по убеждению Родика, под воздействием его рук все стало совершенно другим. Потом он открыл черно-багровое нутро печи и выплеснул туда шайку воды. Печь вздрогнула, забурлила и изрыгнула волну перегретого пара. Родик, натянув шапку почти до подбородка, присел, стараясь не попасть в обжигающие объятия вызванного им самим урагана. Пометавшись по парной и много раз отразившись от стен, пар, собрав все лишние запахи, вылетел то ли в дверь, то ли в трубу, то ли в окно. Парная «продулась». Чтобы выгнать остатки ненужного, Родик поднялся на полок и долго махал простыней. В парной стало легко и свободно, несмотря на скудное освещение, черноту стен и потолка, впитавших за многие десятки лет дым, тепло и многое другое, что приносили сюда люди. Где-то за деревянной обшивкой застрекотал сверчок. Так происходило всегда, когда парная очищалась.

Закрыв дверь и окно, Родик собственным маленьким ковшиком стал плескать в печь воду, стараясь по звуку выбирать самые горячие участки камней. Печь нехотя отдавала пар, и тот медленно заполнял собой все закоулки, обтекая тело Родика. Оно впитывало привычное тепло и вскоре дало команду рукам прекратить работу. Как бы не веря телу, Родик поднялся на полок, постоял и, подчиняясь неписаному правилу, несколько раз взмахнул простыней, «осаживая» пар. Сверху вниз пошла приятная горячая волна, доставившая Родику ожидаемое наслаждение. Постояв еще немного на полке и как бы вслушиваясь в пар, Родик, подчиняясь внутреннему голосу, спустился к печке, подкинул еще несколько крошечных ковшиков воды и, удовлетворенно закрыв печную дверь, вышел в предбанник готовить настой из трав.

За этим занятием его застал Григорий Михайлович, который на этот раз пришел необыкновенно рано — как правило, он появлялся последним, когда все, уже успев попариться, усаживались за стол для обсуждения очередной темы. Сегодняшней темой было принятие окончательного решения по поводу открытия нового, совместного теперь уже с США, предприятия, способного в будущем заменить имеющееся.

С момента первого разговора тет-а-тет на дне рождения Михаила Абрамовича прошло более полугода. Обещанного возвращения к нему так и не состоялось, несмотря на множественные инициативы Родика. Айзинский под разными предлогами сперва откладывал эту беседу, а потом откровенно заявил, что время для нее не настало. Это подтвердило худшие опасения Родика. Такая неопределенность, однако, не мешала Григорию Михайловичу активно участвовать в подготовке всего необходимого для нового совместного предприятия. Он даже лично съездил в Нью-Йорк к Дэвиду Сандлеру— Бориному родственнику — и привез оттуда документы специально открытого предприятия «Сальмон, ЛТД», призванного стать учредителем с американской стороны.

Родик много думал о том, что они делают очень серьезный шаг, не оговорив всего заранее. Однако высказывать свои опасения он не торопился, считая, что все остальные его просто не поймут. Поделиться же ничем не подтвержденными догадками по поводу Гриши ему было не с кем.

Этим в основном объяснялось, что все работы по прессам и спецодежде он провел через собственный кооператив и привлек совместное предприятие только на стадии использования полученной прибыли, которая сейчас в виде валюты хранилась на счете во Внешэкономбанке. Это тоже было опасно, но неизбежно, и хотя бы регламентировалось имеющимися документами. Все предчувствия, много раз посещавшие Родика ранее, вновь вернулись к нему, когда он увидел не по-банному закутанного в простыню Григория Михайловича, величественно входящего в предбанник.

— Привет, Родик! Как тут вкусно пахнет!

— У тебя есть возможность сегодня первым вкусить всю прелесть парной. Надевай шапку, и пойдем. Только заходи быстрее, а то пар выпустишь… Постой секунду, я поддам запахов. — Родик, широко размахнувшись, несколько раз оросил стены парной настоем трав. Разлился приятный густой аромат. — Заходи на полок. Я сейчас чуть-чуть откалибрую пар.

— Не надо, и так очень жарко! — взмолился Григорий Михайлович. — Давай посидим так… Пока мы одни, хочу поговорить с тобой о наших делах.

— Гриша, в парной не место. Вот отпаримся — тогда и поговорим, тем более мы уже много раз переносили разговор. Я предполагаю, ты хочешь наконец озвучить условия, с которыми я должен согласиться? Кажется, я даже знаю, что это за условия.

— Понимаю, что парная — не место, но сведения не для посторонних ушей, а здесь их точно нет. Кроме того, это не моя информация, я только передаю ее, поэтому все должно остаться между нами. Более того, я должен быть убежден, что если ты не примешь предложения, то разговор забудется.

— Гриша, такую уверенность ты обретешь лишь в случае моей смерти, а я планирую еще пожить. Я примерно догадываюсь, в чем суть твоего предложения. И говорю тебе сразу, что слушать его не стану. Заранее отказываюсь.

— Это твое окончательное решение?

— Да, ты же меня знаешь. Единственное, что хотел бы прояснить… Скажи, моя позиция перечеркивает твое участие в будущем совместном предприятии?

— Нет, наоборот. Я всемерно намерен участвовать. Более того, я должен стать генеральным директором с правами распоряжения всеми финансами, а ты при этом никогда — подчеркиваю, никогда — не будешь вмешиваться в мои действия.

— Здорово… Ты пытаешься у нас все отнять. Разговор идет о больших моих деньгах, да и ребята кое-что наработали. Мне чужого не надо, но и свое я так просто не отдам. Не знаю, почему ты стал таким резким, но и я не на помойке родился… Вот сейчас закрою тебя в парной минут на тридцать, а ребятам все объясню… Могу и просто тебе морду набить и забыть твое имя. Выбирай…

— Не горячись. Ты меня неверно понял. Я не пытаюсь отнять твои или чьи-нибудь еще деньги. Я только хочу, чтобы мои действия никто не контролировал.

— Ну, насчет «никто» я сомневаюсь. Смею предположить, что твое мифическое «правление» мечтает контролировать каждый наш шаг, и твое поведение — их прямое указание, для тебя равное приказу.

— Это мы с тобой не обсуждали. Кстати, «правление» совершенно не мифическое. Ты имел возможность сегодня в этом убедиться, но отказался.

— Оставим это. Мифическое или нет — вопрос терминологии. Что решено, то решено. Я больше не хочу о нем слышать. Давай поговорим теоретически. Предположим, я помогу тебе стать гендиректором и пообещаю не вмешиваться в финансовое руководство будущего предприятия.

Что мне это даст? Ведь ты в любое время можешь воспользоваться своими правами и переправить деньги в недоступное для меня место.

— Гарантирую, что этого не произойдет. Твои интересы я буду соблюдать. По сравнению с сегодняшней ситуацией ты только выиграешь. Более того, гарантирую сохранность твоих денег в любом, даже форс-мажорном, случае. Остальные тоже не пострадают.

— Слова, слова… Мягко стелешь, а разговор начал жестко.

— Сам виноват.

— Предположим, я поверил. А вдруг вернется старый социализм? Что, и тогда твои гарантии сохранятся?

— Да, более того, вы сможете получить свои капиталы в удобной для вас точке земного шара. Но это еще не все. Я гарантирую, что любые твои действия за рубежом будут иметь поддержку, или, точнее, не будут иметь противодействия с нашей стороны.

— С «нашей», говоришь… Интересно. Неужели есть такие возможности?

Григорий Михайлович молчал. Истолковав это по-своему, Родик задал давно мучивший его вопрос.

— А если я откажусь и ребят сагитирую?

— Твой путь за рубеж прервется. Возникнут и другие неприятности — это я тоже гарантирую.

— Очень похоже на шантаж… А первые гарантии твои мало чего стоят.

— Это не шантаж. Реалии. Гарантии — какие есть. Хотя понимай как хочешь. Послушал бы информацию — может, вышло бы иначе. Думай. Через час-полтора будем принимать решения по новому совместному предприятию. Я пошел, а то здесь для меня жарко… Да… Последнее. Сегодняшний разговор никак не повлияет на наши человеческие отношения. Это просто работа… Ничего личного. Я к тебе относился, отношусь и буду относиться с большим уважением, а сегодняшняя беседа меня в этом еще больше укрепила.

Родик посидел еще немного в парной и вышел в предбанник. Там никого не было. Хотя заниматься вениками было еще рано, он, чтобы привести мысли в порядок, положил их в большой таз и залил ледяной водой. «Пусть попьют, а то пересохли. Конец зимы как-никак», — подумал Родик.

Веников было шесть — четыре березовых и два уже использованных, дубовых. Невольно напрашивалась аналогия. «Похожи эти веники на нас. Когда-то их ветки были лучшими молодыми побегами дерева, потом их срезали, но очень хорошо о них заботились, чтобы листва не опала, а к моменту использования они благоухали и выполняли свое главное предназначение. Вот лежат они уютно, пьют воду и не знают, что сегодня их используют и выбросят. А если не выбросят, то они будут годны только для подметания грязных деревенских улиц, — вздохнул Родик и переключился на образный анализ только что услышанного: — Гриша, подлец, действительно, как березовый веник, — запах чудесный, хлестаться приятно, но пока есть листья. Сейчас у него с концов веток листья облетели, хлестнешь — больно, а завтра пятна и синяки по телу пойдут. Хороший банщик подрезает такой веник ножницами, но не выкидывает. И мне выкидывать негоже. Когда еще в лес за новыми вениками пойду? Нескоро, лето далеко. Можно, конечно, купить где-нибудь новый, но вдруг он окажется такой же или хуже. Да и деньги придется лишние тратить… Вот только где ножницы взять? Да и банщика не видно… Банщика обязательно надо поискать». Окинув веники удовлетворенным взглядом, Родик направился в душ. Упругие холодные струи приятно охладили голову, распрямляя волосы и щекоча кончики ушей. Мысли вновь вернулись к действительности: «Одного ума, чтобы себя защитить, мало. Надо что-то еще. Ведь нашлась же управа на корейцев в Душанбе, на туристических организаторов в Южно-Сахалинске. Похоже, ничего не остается, кроме как поддержать Гришу и изобразить хорошую мину при плохой игре. Если я верно понял намеки Абдужаллола, то поступил и собираюсь поступить правильно. Идти против системы — глупо. Пока поработаем под покровительством серьезной организации, но не связываясь с ней, а дальше посмотрим. Может быть, поэтому на нас до сих пор не «наехали» рэкетиры. Многие уже платят, а к нам никто не заходил. Даже к Юре, который светится на всю Москву. Хотя, возможно, «правление» и есть «крыша», и мы ей платим, не отдавая себе в этом отчета. Наверное, оттого Гриша так резко ведет себя — как и следует вести представителю «крыши». Вдруг это вообще все правильно?.. Необходимо сегодня очень четко закрепить принципы финансовых и других отношений. Пусть они будут опасными, но однозначными. Правила игры должны быть незыблемы, тогда можно и поиграть, а если ситуация изменится, то и выиграть. Противно, конечно, когда тебя насилуют, но что делать. Потерпим и, как говорится, «попробуем получить удовольствие». Гриша, если не блефует, рассчитал все верно, но по нынешнему состоянию. Структура его, вероятно, такая же догматическая, как и вся страна. Сегодня она, похоже, очень сильная. Проверить это не могу. А завтра?.. Вон, сколько сил было у советского социализма, а как быстро все изменилось при перестройке… Конечно, Гриша может блефовать. Если я повелся на блеф, то плохо и обидно. Однако был только один способ проверить это, но я от него отказался. А не отказаться было нельзя. Согласись я выслушать их предложения — и все, говори «да», становись рабом. Если же это блеф, то очень тонкий и многоступенчатый. Виртуозный. И раз так, то не стыдно проиграть. Победа и поражение — суть одно и тоже. Первое приятно, второе — нет, но последствия одинаково сильные, и их надо уметь правильно принимать. Именно это позволяет нормально жить. Придется вступать в игру, навязываемую Гришей. Хотя если задуматься, я в нее давно играю. Просто сегодня должен всем об этом заявить и больше не дергаться…»

Родик задумчиво переложил веники, смахнул пот с лица и зашел в парную. Поддал еще пара и лег, ничего не подстилая, на полок. Горячие доски обожгли тело, но он даже не пошевелился. Его эго хотело преодоления. Когда боль утихла, Родик перевернулся на живот, и жар впился в него с новой силой…

Выходя в предбанник, он услышал голоса Юры и Бори. Они что-то шумно обсуждали. Юра возбужденно покрикивал, а Боря рассудительно, судя по интонации, возражал. Родик, чтобы окончательно прийти в себя, снова занялся вениками. Слил холодную воду, запарил их в горячей и вернулся в парную, где и дождался Юру и Борю. Те все продолжали спорить.

— Ребята, подождите, — вместо приветствия сказал Родик. — Я сейчас поддам запаха, и пойдете на полок. Потише орите… Пар вспугнете…

— Родик, мы спорим о последствиях конфискации пятидесяти и сторублевых купюр, — сообщил Юра. — Я считаю, что это признаки инфляции, и надо ждать резкого скачка цен.

— Сегодня какой-то странный день. Я все время прошу не говорить в парной о делах. Попарьтесь спокойно, а потом за столом обсуждайте хоть всемирный потоп. Я вас успокою. Не знаю, что такое инфляция, но на этих пятидесяти- и сторублевках я заработал немного денег, покупая их за полцены и сдавая в банк по номиналу. Хватит спорить, сегодня у нас более важная тема, а сейчас дышите. Куда запропастились Сашка и Миша?

— Они в комнате отдыха что-то обсуждают с Гришей, — отозвался Боря. — Получили какой-то факс из Нью-Йорка.

У Родика дрогнула рука, и вода расплескалась по открытой чугунной двери печки, издав вместо привычного квакающего звука противное шипенье. Юра не преминул подвергнуть Родика критике.

«Действительно. Что-то я все принял слишком близко к сердцу и не в меру разволновался», — подумал Родик, а вслух беззлобно предложил:

— Иди сам побросай. Может, у тебя лучше получится. Ну грейтесь, а я пойду на массаж и после допарюсь.

Обычно Родик делал массаж в конце банной процедуры, да и то не каждый раз. Нарушать привычный банный цикл массажными процедурами, хотя многие так поступали, он считал неправильным. Сегодня же решил сделать это лишь с одной целью — под вполне благовидным предлогом уединиться, успокоиться и подумать. Да и париться в плохом настроении он считал вредным, а сейчас на душе было противно. Что-то засело внутрь и не давало покоя. Какая-то ненужная тревога поселилась и никак не хотела проходить.

Лежа на массажном столе и в очередной раз слушая разглагольствования массажиста о том, как он работал со спортивными звездами во время московской Олимпиады, Родик попытался выстроить схему своего поведения при обсуждении открытия нового совместного предприятия. Ясно, что бороться опасно, надо принимать их правила игры. Дальше поживем — увидим, кто кого. В крайнем случае можно уйти. Потеря денег — не самое страшное в жизни. Но как принять эти новые правила и при этом сохранить лицо? Получалось так, что Родик сам должен предложить в качестве генерального директора Гришу, а себе отвести скромную роль технического или научного директора без права банковской подписи. Миша это воспримет как должное, Сашка не поймет, а вот Боря и особенно Юра сильно удивятся. Юра затеет бузу. Надо как-то аргументировать такое предложение. Можно попробовать объяснить это занятостью в терраблоковом производстве, но Юру это вряд ли убедит. Следует придумать что-то повесомее. Однако как мучительно ни старался Родик, ничего толкового в голову не шло. И тут до его сознания донеслись слова массажиста: «Он сам не знал, а я ему повысил тонус икроножной мышцы, и он смог…»

Мысль родилась мгновенно. Надо навешать на Гришу обязательств, для выполнения которых он просто должен быть гендиректором, а заодно эти обязательства могут служить хоть какими-то гарантиями. Выбор обязательств был не велик, и Родик быстро их сформулировал. «Очевидно, что для реализации такой идеи надо точно выбрать психологически оптимальный момент и перестать стесняться передергивать. Гриша сам начал такую игру — пусть получит ответ. Все равно мы уже по разные стороны баррикад.

Хорошо бы еще ограничить полномочия гендиректора в части оплат. Жаль, нет времени. Можно было бы подготовить Юру, Борю и вернуться к старому разговору о проведении крупных оплат только по решению учредителей. Тут, без сомнения, появилось бы некоторое управление. Дэвид будет отстаивать интересы Бори. Боря, Юра и Саша останутся на моей стороне. Учитывая, что у Дэвида формально контрольный пакет, можно заблокировать любую оплату. Но сегодня протолкнуть такое вряд ли удастся, ребята не подготовлены. Хотя попытаться стоит. Кстати, не так уж все плохо. Если дойдет до конфликта, Гришу можно будет снять — у меня для этого есть необходимое количество голосов. Изменить расстановку сил очень трудно. Единственный путь — перековать Борю, но этого я не допущу. Борю надо привязать покрепче через мое производство и поскорее отфинансировать его научные исследования. Я давно ему это обещаю. Остается проблема влияния на текущую финансовую работу. С этим совсем сложно. Деньги могут утечь через зарплату, представительские расходы, хоз-нужды. Тут ничего не поделаешь. Единственное, что можно — регулировать входные денежные потоки. Придется, как и раньше, между заказчиком и совместным предприятием ставить свой кооператив, то есть возвращаться к уже существующей схеме. Обидно. Все наши старания по замене одного предприятия другим Гриша свел почти к нулю. Надо было предвидеть это с самого начала. Они не дураки, чтобы так просто упустить из рук работающую схему. Хотя кое-какой плюс есть. Больше не нужно задавать себе вопрос: «Кто вы, мистер Айзинский?» Жаль, я ребятам не могу все это рассказать. Им кажется, что у нас дружба и полное взаимопонимание. Они его даже хвалят… Остальное надо соображать по ходу обсуждения, и нельзя сбрасывать со счетов возможные положительные предложения Юры и Бори. Они вполне самостоятельные, а с ними Гриша вряд ли беседовал, считая, что, надев на меня ошейник, решит все вопросы…»

— Медленно принимайте вертикальное положение, Родион Иванович, — порекомендовал массажист. — Осторожно. Без резких движений.

Родик, чувствуя в теле приятную тяжесть, смыл под душем массажный крем и решил больше не париться с вениками, а только помыться и пойти в парную «на чистый пар». Парная за время его отсутствия приобрела запущенный и неопрятный вид — повсюду валялась листва, шайка для воды зачем-то закрывала шайку с травяным настоем, на полке кто-то бросил веник, который пересох и стал ни для чего непригодным, дверь печи была распахнута, и в остывшей парной стоял неприятный, спертый запах. Поворчав, Родик взялся за уборку. Скоро парная приобрела прежний вид. Пока пар осаживался, Родик тщательно помылся и бесцельно походил по предбаннику. Ребята плескались в бассейне. Гриши нигде видно не было. Вероятно, он, как обычно, курил в комнате отдыха. Родик это очень не любил, но терпел, поскольку Гриша не мог прожить без затяжки более десяти минут.

— Парная готова, — крикнул Родик, — заходите…

Стол в комнате отдыха был накрыт. Григорий Михайлович сидел во главе и величественно курил сигариллу. Дым, зависая под потолком, медленно уходил в монотонно шумящую вентиляцию, что, однако, не ликвидировало табачный запах, особенно неприятный Родику после ароматов парной.

Все это Родик не раз уже видел, но сегодня особенно разозлился. Впервые за все время общения он почувствовал ненависть к Айзинскому, впервые ощутил, что приобрел настоящего врага, с которым надо умно и осторожно бороться. Враг, притворяющийся другом. Враг опасный, постоянно находящийся рядом и готовый в любой момент нанести удар в спину. Враг умный, образованный и расчетливый. Раньше Родик с такими не сталкивался. Враги были по одну сторону, друзья — по другую. «Неужели, это еще одна особенность новой жизни?» — подумал он, стараясь придать лицу беззаботное выражение.

— С легким паром! — услышал Родик Юрин громкий голос и почувствовал, как ему в руку суют рюмку с водкой.

— С легким… — эхом откликнулся он и выпил, не почувствовав вкуса.

Все расселись за столом и принялись закусывать. Григорий Михайлович заговорил первым:

— Все документы для создания совместного предприятия имеются. Последний подтверждающий факс мы получили сегодня. Думаю, что в течение месяца придут и необходимые регистрационные бумаги. Надо вызывать Дэвида в Москву. Поэтому сегодня мы должны определиться со всеми вопросами. Прежде всего, хочу отчитаться по нашим затратам…

— Гриша, я вчера говорил с Дэвидом. Он предлагает сам оплатить американскую долю инвестиций, а вы мне отдадите эти деньги здесь налом за вычетом моей части расходов. Я потом с ним рассчитаюсь, претензий не будет, — вмешался Боря.

— Думаю, это нам не облегчит задачу, а, наоборот, усложнит. Оптимально было бы использовать имеющуюся валюту, купленную недавно на средства фирмы Родика. Ее можно отправить Дэвиду в Америку, а потом на счет нового совместного предприятия. Так мы сэкономим минимум пять тысяч долларов только на курсовых разницах. Родик, как ты на это смотришь?

Родик промолчал, сделав вид, что не расслышал, увлеченно выбирая кости из жареной рыбы.

— Хорошо, обсудим это позднее. Надо как-то учесть внесенный капитал при открытии «Сальмон, ЛТД».

— Эти деньги нужно внести в общие расходы. Дэвид делает нам одолжение, и это в какой-то мере послужит компенсацией, — предложил Миша.

— Разумно, — поддержал Юра.

— Итак, наши расходы на настоящий момент составили десять тысяч двести тридцать долларов. Оплата произведена по моим командировочным из средств совместного предприятия, остальное наличными рублями оплатил Родик. Доллары мы купили через торговый дом «Негоциант» по вполне сносному курсу. Прежде всего, нам необходимо определиться с долями. Как смотрите на то, чтобы предложить Дэвиду десять процентов от прибыли?

— Дэвид согласится при условии выплаты этой доли черным налом, можно даже в рублях, — ответил Боря.

— Согласовали? — уточнил Григорий Михайлович и продолжил: — Между нами я предлагаю делить следующим образом: мне и Родику по двадцать пять процентов, Саше пять, остальное поровну между Мишей, Юрой и Борей. Соответственно, и расходы возлагаются в той же пропорции.

— У меня нет на это денег, — заявил Саша. — Меня можно не включать в состав учредителей.

— Я оплачу Сашину долю, — впервые с начала обсуждения заговорил Родик. — Пять процентов — вполне справедливо, а вот мне и Грише, думаю, надо дать меньше — по двадцать процентов, Мише — девять, а Юре и Боре, соответственно, по восемнадцать. Я надеюсь, что всем ясно: обсуждаемые проценты не имеют отношения к процентам участия, которые будут записаны в документах. Формально пятьдесят один процент принадлежит американской стороне, а остальное — поровну каждому из здесь присутствующих в соответствии с уставными документами «Алинфа».

— Это ясно… Давайте сделаем для четверых по двадцать процентов, а Саше и Мише по пять? Лучше подкорректируем эти проценты зарплатами, — предложил Юра.

— Нормально… — поддержал его Боря.

— Я не возражаю, — отозвался Родик.

— Ну что же… Пусть будет так… — согласился явно недовольный Григорий Михайлович, понимая, что большинство не на его стороне, и продолжил: — Общий объем уставного капитала, чтобы мы смогли спокойно получить все документы и хорошую карточку внешнеэкономической деятельности, по моему мнению, должен составить в рублях двести тысяч, а в инвалютных рублях, соответственно, сто две тысячи. Такая сумма в валюте есть в нашем совместном предприятии — это то, что куплено на деньги Родика, а рублевую часть мы успеем набрать. Однако если Родик воспротивится, нам придется попросить Дэвида перевести сюда доллары и тогда воспользоваться предложением Бори. Потеряем много…

— Как показать внесение уставного капитала — дело десятое, а вот как ты, Гриша, представляешь нашу работу? Этого уставного капитала не хватит даже на трехмесячную зарплату, — спросил Юра, повернув, сам того не желая, обсуждение в нужное Родику русло.

— Юра, не волнуйся, наши с тобой направления я профинансирую. Коммерческую часть проведем на мои доллары, лежащие в старом предприятии, — подзадорил его Родик, делая вид, что не понимает, о чем идет речь.

— Родик, я о другом. Гриша уже несколько месяцев рисует нам большую внешнеэкономическую программу. Только ради нее мы создаем новое совместное предприятие. Наши с тобой дела как шли, так и идут. С открытием нового предприятия мы, кроме новых хлопот, ничего не получим. Может быть, вообще прекратить эту деятельность, пока мы не увязли?

— Мне тоже это не ясно… — меланхолично заметил Боря.

— Сегодня, пока вас не было, мы с Гришей обсуждали эти вопросы. Гриша гарантирует, что в течение месяца с момента регистрации предприятия получит кредит, — поняв, что наступил подходящий момент, заявил Родик.

— Да… — не то подтвердил, не то спросил Айзинский, кинув на Родика осуждающий взгляд, и попытался перевести разговор на другую тему: — Я продумал штатное расписание. Предлагаю…

— Со штатным расписанием понятно. Важно у кого какие обязанности и права, — перебил Юра, уже находясь в возбужденно-боевом состоянии.

— Генеральным директором предлагаю Гришу, — заявил Родик. — Он будет оформлять кредит, и сам должен за него отвечать. Так что никто другой быть гендиректором не может. Да и опыта ему не занимать. Главбуха пусть подбирает сам. Если это будет Валентина Петровна — я не возражаю. Банковские подписи — первая у Гриши, вторая — у выбранного им главбуха.

— Я считаю, что кто-то из нас должен иметь вторую первую и вторую вторую подписи. Мало ли, что может случиться. Например, Гриша уедет в командировку, — предложил Юра.

— Юр, ты поясни, что тебя смущает. Невозможность провести ту или иную текущую оплату или возможность злоупотребления? — спросил Родик.

— И то и другое…

— Но тогда все должны иметь подписи, причем только первые. Это теоретически осуществимо, но в банке будут долго смеяться. Сомнения же твои это все равно не ликвидирует — каждый может злоупотребить. Есть более простой способ. Давайте введем понятие крупного платежа. Начиная с определенной суммы решение об оплате принимаем коллегиально, — предложил Родик.

— Это вариант. Надо обсудить, какова эта сумма, — поддержал Юра.

— Я думаю, что она должна быть эквивалентна десяти тысячам долларов, — предложил Боря.

— Почему десять тысяч, а не одна или сто тысяч? — спросил с издевкой Юра. — Я в течение дня десять раз перечислю по десять тысяч — вот тебе и сто. Родик, твое предложение не проходит.

— Почему? Можем ограничить дополнительно к сумме количество платежей на один счет, — возразил Родик.

— Так мы вообще ограничим все действия гендиректора. Зачем он такой нужен? Если не доверяем, давайте выберем другого, — резонно заметил Михаил Абрамович.

Григорий Михайлович молчал, курил сигариллу и, полуприкрыв глаза, смотрел в сторону Родика, но как-то мимо него. Вид у него был отсутствующий, однако Родик чувствовал, что Айзинский интенсивно ищет выход. Стало понятно: предложи Родик сейчас любой вариант, обеспечивающий Грише единоначалие, и тот на него согласится. Появился шанс достигнуть хоть какого-то компромисса. Родик начал отыгрывать ситуацию.

— Ребята, мы заговорились и рискуем «выплеснуть ребенка вместе с водой». Попробуем мыслить логически. Гендиректор во всех случаях имеет возможность злоупотребить. Миша прав — мы должны доверять ему, но и Юра прав. Он опасается, конечно, не злоупотреблений — это он сказал, как всегда, сгоряча. Он боится ошибки в очередности платежей, в приоритетности платежей, то есть может возникнуть ситуация, когда деньги, полученные, скажем, по Юриным работам, будут потрачены на что-то другое, а когда придется оплачивать его счета, то денег не найдется, и дело встанет. Юр, это тебя больше всего беспокоит?

— Ну… наверное.

— Так вот, такую ситуацию можно предусмотреть. Все новое — это давно забытое старое. Давайте вспомним целевое использование средств. По сути, это похоже на сегодняшнее функционирование фирм и филиалов. Естественно, гендиректор будет вести всю финансово-хо-зяйственную деятельность, периодически отчитываться, но при оплате сумм, превышающих тридцать процентов от остатка предыдущего дня, должен согласовывать перечисления с руководителем соответствующего направления. Надо издать приказ, по которому обязать бухгалтерию вести карточки по каждому направлению, и назначить ответственных за направления. По направлению Гриши это необходимо делать во всех случаях, поскольку банк проверяет целевое использование кредитных денег. Так что схема становится универсальной.

— А откуда ты взял тридцать процентов? — спросил Михаил Абрамович.

— Я рассудил очень просто. Это то, что мы закладываем в структуре цены на зарплату и хознужды, — пояснил Родик.

— Разумно… — ни к кому не обращаясь, заметил Боря.

Айзинский молчал. Воцарилась тишина, которую нарушил Михаил Абрамович.

— Вам не кажется, что мы практически вернулись к уже действующей схеме?

— Кажется… — почти одновременно произнесли Юра и Боря.

— Вы забыли один очень важный момент. Теперь мы можем свободно переводить прибыль в Америку, а из Америки в любую страну. Мы об этом давно мечтали. И еще… Мы не делаем отчислений на содержание чужого предприятия. Правление — это теперь мы. А схема, которой мы сегодня пользуемся, возможно, неплохая и продиктована практикой. — Говоря это, Родик понимал, что наносит Григорию Михайловичу решающий удар. После него тот должен либо от всего отказаться, либо смириться с создавшимся положением и как-то объяснить все произошедшее «правлению» в позитивном ключе, выдав за свою продуктивную идею. Вероятно, именно эту дилемму он обдумывал.

Родик почувствовал, что нужно дать Грише время. Поэтому он предложил всем выпить и закусить. Все, тоже желая передохнуть, с удовольствием принялись закусывать, а Юра налил водки и начал травить анекдоты. Родик очень не любил эту Юрину привычку и потому отправился в предбанник собирать свои банные принадлежности. Увлекшись, он не заметил, как в предбанник вошел Григорий Михайлович. Когда тот обратился к нему, Родик невольно вздрогнул.

— Родик, мне казалось, мы обо всем договорились…

— А разве я что-то нарушил?

— Конечно. Что это за фокус с кредитом? И идиотские ограничения по оплатам?

— А как я должен был объяснить свой отказ от финансового руководства? Мои не привыкли к такому. Требовалась мотивировка. Вообще все могло развалиться. Ты видел, как Юра и Боря нервничали? Ты же умный и опытный… Провел бы подготовку. А ты все на меня взвалил. Я что, факир? Ребята самостоятельные.

— Это ты их подговорил.

— Ну вот, как в пословице: «Глупый осудит, а умный рассудит». Клянусь, что я этого не делал. Да и когда? Ты же был все время здесь.

— У меня создалась очень трудная ситуация…

— Я всего не знаю, но мне кажется, что у тебя как раз все нормально. Если не трогать твою совесть. Это у меня масса проблем. Ты просто не врубился.

— Не думаю…

— А чего думать. Главное — ты гендиректор. Предложенный мной кредит закроет все твои взаиморасчеты с «правлением». Кто будет проверять, где и как ты взял кредит и кому и как ты его будешь отдавать? Включать кредит в расчеты с Дэвидом ты не должен. Все остальное прими как неизбежное. Неужели ты надеялся, что тебя будут качать на руках? Если хорошенько все взвесишь, то поймешь: ситуация для тебя нормальная. Это меня ты в шестую позицию поставил, но я проигрывать умею. Кстати, не забудь о своих гарантиях сохранности денег при любых катаклизмах и о содействии моим зарубежным начинаниям. На бумагу мы это перенести не можем.

— Мог бы и не напоминать… Ладно. Ты, наверное, прав. Ничего не остается, как соглашаться. Хотя я рисовал несколько иную картину. Перестроюсь…

— Ну, тогда пойдем продолжать совещание. Вопросов еще много, а сеанс кончится через сорок минут…

— Последнее. Ты не хочешь дать на время свою валюту?

— После сегодняшнего разговора — не хочу. Думаю на днях загнать эти деньги в Китай. Куплю «по совету друзей» пуховики. Как раз к сезону успею.

— Право твое, но мне понадобятся деньги не более чем на месяц. Это для оплаты по СП. Ты еще успеешь оплатить пуховики. Дело все же общее, и я иду на уступки.

— Ладно. Это последнее, на что я соглашусь. Но ты гарантируешь возврат моих денег, и если задержишь, то со штрафом. Другие возможные проблемы — тоже на твоей совести. Сделаем договор процентной финансовой помощи. Первый месяц — бесплатно, а потом по десять процентов в месяц. Устраивает?

— Процент безумный, но я согласен.

— Пошли завершать разговор. Веди совещание, а я помолчу. Ты выжал из меня все, что мог. Я чувствую себя изнасилованным.

— Артист! Кем же тогда я должен себя чувствовать?

— Подлецом…

ГЛАВА 36

Когда двое в совместном бизнесе согласны друг с другом, один из них лишний.

Ригли

— Майн гот[68]!.. Я не ездил на таком автомобиле никогда, — с трудом вынимая сначала ноги, а потом тучное тело, сообщил с еврейским акцентом лысеющий пожилой мужчина. Наконец, выбравшись из «Москвича-412», уже на тротуаре он широко улыбнулся и добавил: — Азухен вей![69] Это вообще не автомобиль. Всем добрый день.

С водительского места выскочил Боря. Он обогнул машину со стороны капота и суетно распахнул переднюю дверцу. Оттуда, воспользовавшись учтиво предложенной Бориной рукой, вышла маленькая элегантная женщина — яркая представительница желтой расы. Она начала что-то быстро говорить мужчине на языке, отдельные слова которого напоминали английский. При этом она улыбалась так, что ее и без того узкие глаза вовсе прятались в морщинках доброжелательного смуглого лица.

Родик и Юра, стоя на ступеньках гостиницы «Украина», давно ожидали прибытия Дэвида Сандлера и его жены, встречать которых вызвался Боря на своем любимом «Москвиче», являющимся его гордостью уже более десяти лет.

— Мы уже почти час тут торчим и волнуемся. Что случилось? — спросил Родик.

— Что-то с топливным насосом. Даже не знаю что. Заглохли на Ленинградке, а потом вдруг завелись. Дэвид коллекционирует автомобили и сначала даже обрадовался, но потом расстроился, — ответил Боря.

— Дэвид, успокойтесь. Это хорошая примета, — протягивая руку мужчине и учтиво кивая женщине, шутливо извинился Родик. — Я Родион, а это мой заместитель Юра. Остальных мы пока оставили на работе. Вечером за ужином вы с ними познакомитесь.

— Очень приятно, Родион. Это моя жена Ень.

Юра, галантно поцеловав даме руку, еще раз представился и попытался сложить комплимент из нескольких известных ему английских слов. Затем по-русски объяснил:

— Думаю, что гостиница компенсирует вам неудобства поездки на советском автомобиле. Это гостиница, расположенная в сталинском высотном доме. В Москве построили семь таких зданий с уникальной архитектурой и техническими решениями. Еще одна высотка подарена Варшаве. Из окна вашего номера будет видна почти вся Москва. А это Москва-река. Центр города и Красная площадь — рядом. Пойдемте поселяться. Вас давно ожидают.

— Дэвид, вы хорошо говорите по-русски, хотя и с характерным еврейским акцентом, — заметил Родик.

— За это надо сказать спасибо моим родителям. Пусть земля им будет пухом. В том местечке, где они родились, так говорили.

— Вы раньше в Союзе не бывали?

— Бывал. Почти десять лет назад по наказу родителей посетил Минск и Гомель, но в Москве — первый раз.

— Вам будет очень интересно. Обещаю показать Москву, а к неудобствам придется привыкать, у нас их пока много. Иностранные автомобили только появляются. В нашей фирме есть «Вольво», но Боря очень хотел по-родственному встретить вас сам, а он поклонник отечественного автомобилестроения. Я тоже пока предпочитаю отечественный автомобиль. Вы потом поймете, что в этом больше плюсов, чем минусов, — передавая документы гостей администратору, пояснил Родик и добавил: — В анкетах вы только распишитесь. Мы сами их заполним. Отдыхайте — у вас почти два часа. В семь встречаемся здесь. Ужинать будем в ресторане гостиницы. Просьба в город без нас не выходить. Вечером покатаемся по Москве, погуляем по Красной площади…

Приезд Дэвида Родик считал не обязательным. Все необходимые формальности по открытию нового совместного предприятия можно было выполнить и без него, поскольку Боря имел соответствующую доверенность. Однако Дэвид сам настоял на поездке в Москву, желая, вероятно, не только увидеть родину своих предков, но и понять, с кем и как ему предстоит вести бизнес.

Родик за короткое время своего пребывания за границей часто встречал странное с его позиций поведение иностранцев. Их ценности, жизненные интересы, реакции часто не укладывались в привычные для советского человека рамки.

Дэвид в этом смысле не составлял исключение. Как ни старался Родик вести себя учтиво и гостеприимно, но чванливая смесь амбициозности и местечковости выводила его из себя, а менторский тон и вычурные слова просто бесили. Дэвид был глубоко убежден в том, что он прибыл из колыбели цивилизации и несет просветительскую миссию несчастным и обездоленным. При этом любые достижения этих обездоленных, тупых и отсталых, настолько жалки, что даже недостойны его внимания. Любая попытка показать ему то, чем восхищались многие поколения его же предков, приводила либо к ворчливому недовольству, либо к насмешкам. Москву, которую Родик страстно любил и считал одним из самых красивых городов мира, Дэвид пренебрежительно сравнил с послевоенным Миланом. Ему не нравилось решительно все. В ресторанах он брезгливо ковырялся в тарелках. Поутру жаловался, что у него болит живот от этой некошерной пищи. Сходить нормально в туалет он тоже не может, поскольку там стоит сантехника, от которой страдают интимные места его тела, и без разговора с психотерапевтом справлять нужду не получается. По поводу ужасающе плохого гостиничного сервиса он говорил, а вернее, ныл часами. На Красной площади ему не нравилась брусчатка — мол, от нее портится обувь, а она стоит больших денег. Собор Василия Блаженного вызвал град издевок, которые любого русского человека могли спровоцировать на антисемитские мысли, а возможно, и действия. Попытка отвести его в Третьяковскую галерею успеха не имела, и даже устроенное Родиком отмечание дня своего рождения на плывущем по Москве-реке «речном трамвайчике» с шикарным столом, изобилующим русскими деликатесами, включая икру и осетрину, не вызвало у него видимых положительных эмоций, хотя пил и ел он минимум за троих. Зато всем приходилось по много раз в день выслушивать нудные лекции о прекрасной жизни в США, о достижениях знаменитых американцев. Единственное, что волновало Дэвида по-настоящему, — это автомобили. Замечая какую-либо иномарку на улице, он оживлялся. Сразу за этим следовала вводная лекция об истории фирмы-производителя, потом он восхищенно обсуждал технические характеристики различных моделей, а заканчивал все унизительными воспоминаниями о Борином «Москвиче».

Надо отдать должное — Дэвид обладал огромными познаниями в этой области, и если бы Родик научился воспринимать его более терпимо, то у них появилась бы хоть какая-то интересная тема для общения. Однако стоило Дэвиду открыть рот, как Родик тут же внутренне закипал.

Родик старался никак не проявлять своих чувств, понимая необходимость успешного завершения встречи. В особенно тяжелых случаях он отходил от Дэвида и обращался к его жене, хотя скудные познания в английском ограничивали возможность общения. Жена Дэвида, оказавшаяся китаянкой, была типично восточной женщиной с доброжелательным характером. Но даже она, терпеливо сносящая все трудности жизни с этим нудным человеком, временами не выдерживала и на своем малопонятном языке выражала возмущение. У Родика создалось впечатление, что тем самым она пыталась сгладить возникающие неловкости, которые как женщина, вероятно, чувствовала инстинктивно. Родик, привыкший к общению с корейцами, проникся к ней теплотой, а она в ответ оказывала ему различные знаки своего расположения.

Несмотря на это, Родик из последних сил терпел Дэвида, хотя большую часть обязанностей по его приему смог переложить на Борю, не ощущавшего, казалось, всей одиозности американского дядюшки Юра, страдая от нудности Дэвида, все же проявлял чудеса терпения. В критические моменты он иронически сравнивал его со своим дедом из Бердичева. Григорий Михайлович, как обычно, держал дистанцию и под разными предлогами старался появляться только на официальных мероприятиях, связанных с подписанием документов по совместному предприятию. Эта часть приема тоже явила массу неожиданностей. Обсуждение устава совместного предприятия началось с монолога Дэвида, вероятно полагавшего, что сидящие перед ним люди — как минимум, неграмотные идиоты. Даже невозмутимый Григорий Михайлович после нескольких часов повторения прописных истин по поводу выбора правления, компетенции правления и дирекции, ведения бухгалтерского учета и возможных осложнений с проверяющими организациями не выдержал и предложил без обсуждения подписать пакет уже готовых документов, прошедших предварительную экспертизу у специалистов министерства финансов, где эти документы должны быть зарегистрированы.

В ответ Дэвид категорично заявил, что председателем правления необходимо избрать Борю, а в правлении должно быть равное число членов с американской и советской стороны. Он невозмутимо положил на стол список из четырех человек, о которых никто из присутствующих раньше и не слышал. Спокойные объяснения Айзинского, что все документы давно готовы и что-то радикально менять уже поздно, не произвели на Дэвида никакого впечатления. Он, как говорится в России, «закусил удила». Григорий Михайлович вышел из себя. Сверкая глазами и временами переходя почти на крик, он попытался вразумить Дэвида, призывая на помощь то Борю, то Михаила Абрамовича. Родик, наблюдая за этой сценой с тайным злорадством, в этот момент простил Дэвиду его вечно кислую и недовольную физиономию и торчащие из ушей и ноздрей волосы… Неожиданно американский гость успокоился и перестал требовать введения новых членов, однако все еще настаивал на кандидатуре Бори.

Григорий Михайлович собирался председателем правления выбрать Михаила Абрамовича, но, почувствовав, что его планы рушатся, перевел обсуждение на ревизионную комиссию, предложив в ее состав Сашу и двух человек из списка Дэвида, вероятно полагая, что это его успокоит. Дэвид, однако, ко всем своим прочим недостаткам, оказался чрезвычайно упрямым. Родик, внутренне ликуя, ни во что не вмешивался. Начался «бой»… Родик впервые видел Айзинского в таком состоянии — тот практически не контролировал себя. Временами он обращал взор на Родика, ища его поддержки, но Жмакин сперва безучастно молчал, а потом, сославшись на необходимость присутствия на выставке «Малоэтажная Россия», где он демонстрировал первый опытный пресс, вообще покинул совещание. Более того, вечером он позвонил Григорию Михайловичу и уведомил, что ближайшие два дня на работе не появится, поскольку на выставку приехали чиновники из Таджикистана, и он, по понятным причинам, обязан быть с ними. При этом Родик не сдержался и ехидно заметил, что Гриша справится сам, что он полностью ему доверяет и обещает соблюдать банные договоренности.

О дальнейшем развитии событий Родик узнал из рассказов. Причем истории у каждого рассказчика были свои. Результат превзошел самые лучшие его ожидания. Председателем правления выбрали Борю, членами правления с советской стороны стали Михаил Абрамович и Родик. Саша, Юра и неизвестный американец попали в ревизионную комиссию, а гендиректором назначили Григория Михайловича.

— Родик, мы привыкли подходить к документам формально, — восхищался Юра, — а они — американцы — в каждом слове ищут ущемление своих интересов. Смотри. Дэвид не внес никаких финансов, а выбил для себя массу привилегий. Нам надо многому у них учиться…

— Я думаю, здесь все проще, — отозвался Родик, — он просто алчный человек, ничего не понимает в нашей специфике, а нас считает дебилами.

— Не скажи… Хотя алчность тоже присутствует. И насчет понимания — могу заверить тебя, что он очень грамотный и знающий.

— Вся его грамотность стоит две копейки. Он не понимает, что контролировать прибыли не сможет. Мы не Америка, у нас нет прозрачности, а если сделать все легально, то налоги будут такими, что и начинать бизнес не стоит. Уверяю тебя, он никогда официально даже одного доллара от нашего предприятия не получит. Да и вообще, он мечтает о несбыточном. Нам пока учиться у него нечему, а вот ему неплохо бы поучиться у нас. Однако когда он это осознает, будет поздно. Ему бы с русскими пословицами и сказками ознакомиться. «Погнался за топорищем, а топор утопил». Или понять, что герой русских сказок — бездельник Иван-дурак… Впрочем этот шлимазл[70] меня сейчас мало интересует, он свое дело сделал. А вот Боря меня беспокоит. Что-то он не договаривает. Может, какую-то свою игру затеял? Нал хотел за Дэвида получить. Председателем правления стал…

— Возможно, ты и прав… Время покажет. Да, кстати, Гриша очень эмоционировал. Я его таким никогда не видел. Какая ему разница, кто будет в правлении? Мы же все друзья. Все решаем вместе…

— Гриша понимает, что правление назначает и снимает гендиректора, и хочет максимально уменьшить вероятность своей замены. Хотя… Может, что-то другое, Гриша — сложный человек.

— Думаешь?.. А почему тогда ты ведешь себя так спокойно?

— Меня на все не хватит. Ты же знаешь, сколько у меня дел. Совместное предприятие нам с тобой нужно только для внешнеэкономической деятельности. Мне с моей прошлой секретностью светиться не нужно. Отвечать за Гришины кредитные обязательства я тоже не хочу. В общем, по-моему, все развивается правильно. Ну, а если вдруг что-то изменится — разберемся. Не забывай: нас большинство. «Поп свое, а черт — свое».

— Что-то ты, Родик, тоже не договариваешь… И вообще, твои пословицы надоели.

— Они не мои. Это народная мудрость. А правда всегда надоедает быстро. «Всяк про правду трубит, да не всяк правду любит». «Правда глаза колет»…

— Уймись. Не доводи до греха…

ГЛАВА 37

Глупо строить планы на всю жизнь, не будучи господином даже завтрашнего дня.

Сенека

Страна уже три недели обсуждала одну тему — выборы президента РСФСР. И вот, наконец, огласили очевидное — Ельцин. Его красочно, не по-советски, привели к присяге, наделили какими-то особыми полномочиями, и он стал тянуть государственное одеяло на себя, жестко разделяя Россию и Советский Союз. Горбачев, практически потерявший авторитет, противопоставить ничего не мог.

В результате такой борьбы каждый день рушились недавно казавшиеся незыблемыми советские устои. Ценности социализма перестали интересовать людей. Страна в ожидании чего-то судьбоносного остановилась и начала нищать. В магазинах пропадали самые простые продукты. Бабушки во дворах шушукались о надвигающемся голоде и близком конце света, что успешно опровергали множащиеся по всей стране толкучки и рынки, переполненные низкосортной контрабандой, способной удовлетворить любые запросы неприхотливого советского обывателя. Купить тут можно было почти все, но неуемный рост цен заставлял думать о том, что завтра это изобилие станет недоступным. Молодежь ринулась на рынки — за одеждой, электроникой и другими импортными вещами. Старшее поколение, проводя известные аналогии, пыталось запастись впрок любыми товарами в государственных магазинах. Малогабаритные квартиры и гаражи превращались в мини-склады, где в новых ванночках для купания детей хранили соль, в коридорах стояли никому не нужные стиральные доски, маскирующие мешки с мукой и сахаром. Скупали все, что можно было достать в оскудевшей государственной торговой сети, тратя последние сбережения и скудную зарплату.

Всеобщее беспокойство не обошло стороной и Родика. Он на всякий случай сложил в гараже почти два десятка канистр с бензином и заставил жену законсервировать огромное количество мяса, овощей и фруктов, которые для него не составило труда добыть, правда с многократной переплатой, все на той же продуктовой базе у Киевского вокзала. Происходящее в стране его волновало, но не страшило. Имеющийся запас валюты и материальных ценностей, по его мнению, гарантировал долгое и безбедное существование. Пугало другое. Покупательская способность качественно изменилась. То, что хотели вчера, не брали сегодня. Он беспомощно наблюдал за тем, как его мелкие производства медленно отмирают или попадают в водоворот конкурентной борьбы с контрабандой.

Снизились объемы продажи ювелирки, резко упал спрос на металлическую посуду. Пропали заказчики защитных жилетов, хотя по телевидению показали пошитые в Родиковом кооперативе жилеты для четы Горбачевых, и он наивно ожидал покупательского бума. Рынок менялся, делая вложения в производство ранее дефицитных товаров невыгодными и трудоемкими, а получение сырья — недоступным. Это превращало существующий социалистический дефицит в пустоту, которую начали заполнять перекупщики всех мастей, раньше именуемые «фарцовщиками» и подпадающие под ряд статей Уголовного кодекса, а сейчас считающие себя элитой общества. Среди кооператоров угасало стремление обеспечивать людей доступным по цене отечественным товаром, а государственные предприятия, раньше дотируемые из каких-то таинственных фондов, начали перекачивать деньги из оборотных средств в зарплату и, соответственно, неуклонно снижать объемы производства. Зато на толкучках появилась невиданная раньше продукция по невиданно высоким (или низким — смотря, с чем сравнивать) ценам. Сравнивать, впрочем, было не с чем. Раньше таких товаров в Союзе просто не знали, и тот, кто умел доставить их в страну, стремительно богател. Родика мучили противоречия, он осознавал необходимость выбирать между производством и коммерцией, основанной на перепродажах и финансовых операциях.

Заниматься и тем и другим становилось все труднее, а главное, было неразумным. Прибыль от продажи спецодежды в разы превышала, например, прибыль от любого производства. Закрывать же их Родик пока не мог. Социальные и моральные аспекты его бизнеса хранили еще черты социализма — забота о людях превалировала, а производственная деятельность оставалась для него престижным и любимым занятием. Кроме того, еще теплилась надежда, что все вернется на круги своя. Поэтому изготовление прессов шло полным ходом. Первую партию отправили в Таджикистан. Однако новых заказчиков не появлялось, несмотря на массовую рекламу и привлечение на разных основах руководителей строительных организаций. По другим направлениям было не лучше. Родик чувствовал, что течение грядущих перемен увлекает его в коммерцию, но пока боялся полностью отдаться потоку и держался производственного берега.

Григорий Михайлович сдержал слово и вернул валюту после проведения необходимых платежей в совместном предприятии. Родик решил вложить эти деньги в коммерцию. За последние два месяца он проанализировал массу возможностей закупок зарубежных товаров, но ничего лучше китайских пуховиков не нашел. Конечно, приобрести компьютеры или другую электронику было бы выгоднее, но денег на достойную партию не хватало, а в небольших количествах эта продукция становилась нерентабельной. Пуховики же — товар чрезвычайно дефицитный и популярный. Проект контракта давно лежал у него на столе. Он подписал его по факсу и передал в бухгалтерию. Время не ждало, наступал сезон. В случае успеха операция сулила колоссальные прибыли даже при мелкооптовой распродаже, которая, судя по имеющимся заказам, уже была обеспечена. Другой не менее важной стороной этой операции являлась отработка схемы оптовых поставок зарубежных товаров народного потребления. Такими закупками на всем московском рынке занимались единицы, и в случае успеха можно было поставить их на поток.

— Валентина Петровна, постарайтесь лично проконтролировать оплату, — передавая контракт, попросил Родик. Мне необходимо лететь в Таджикистан. Если будут какие-то осложнения, то срочно звоните мне. Промедление смерти подобно. Не дай бог, мы с пуховиками до следующей зимы зависнем.

— Летите спокойно, Родион Иванович, я все сделаю, — ответила бухгалтер, подшивая контракт в отдельную папку. — Платежку подготовлю сегодня.

— Спасибо. До субботы я еще буду в Москве. Улетаю в ночь на воскресенье.

— Счастливого полета!

В Душанбе Родика ждали во вторник.

Вопреки опасениям Абдужаллола дело довели до суда, и Родика вызвали в качестве пострадавшего. Появиться на судебном заседании следовало обязательно и так Родик пренебрег участием в следствии, и в предварительном слушании, сославшись на болезнь и длительную командировку. Эти процедуры, нарушив какие-то правила, провели без него, но сейчас его присутствие было необходимо.

Кроме того, в пятницу Окса собиралась справлять свой день рождения. Она шутливо грозила Родику разными карами, если он не приедет, но он и сам стремился в Таджикистан. После каждого душанбинского телефонного разговора внутри что-то зовуще тянуло, а ночью снились сны, освещенные горячим таджикским солнцем. Мысли о разрыве с Оксой уходили на задний план. Дел на понедельник не было, и он, проведя субботу с семьей, улетел в Душанбе.

Родика встретили знакомые, радостно улыбающиеся лица, но другой город. Город небритых, бряцающих оружием мужчин, неопрятно одетых в полувоенные камуфляжные куртки. Город неухоженных улиц и запыленных грузовиков, набитых людьми и пожитками. Во дворе дома не было привычной людской суеты. Только солнце светило по-прежнему, создавая душно-пыльную атмосферу большого города, затихшего в преддверии бури. Беспокойство охватило Родика еще в самолете, где среди пассажиров он не заметил ни одного русскоязычного гражданина великой державы. Командиром корабля оказался Саша Стрючковский, который при виде Родика неподдельно обрадовался. Родик вначале с трудом узнал его.

Заметив его удивленный взгляд, Саша спросил:

— Что, растолстел?

— Не то слово… — ответил Родик.

— Не я виноват. Уже несколько месяцев почти нет работы, — пояснил Саша. — Гулять по улицам опасно. Друзья и знакомые разъехались. Поэтому сидим дома, пьем-едим и ничего не делаем. Вообще-то хотели уезжать, но пока нигде работу с жильем не предлагают…

Практически весь полет Родик молчал и слушал. Хорошее настроение от всех этих рассказов, даже несмотря на выпитую водку, испортилось, а появившаяся несколько дней назад ностальгия улетучилась. В конце полета Саша спросил, не может ли Родик одолжить ему денег на покупку квартиры в Москве.

— А сколько надо?

— Тысяч восемьдесят-девяносто, — Саша как-то непривычно заискивающе улыбнулся.

— Прямо сейчас — не могу. Все деньги отправили в Китай на закупку. Ближе к осени постараюсь помочь, — обнадежил Родик.

— Заранее спасибо. Лида совсем извелась… Заходите с Оксой к нам в гости. Посидим, вспомним былое. Тебя в Душанбе многое удивит — обсудим. То, что я тебе рассказал, — лишь верхушка айсберга. Жить стало просто невыносимо.

— Странно. Окса ничего такого не говорит…

— Наверное, не хочет тебя расстраивать. Кроме того, корейцам немного легче. Да и о работе ей не надо беспокоиться. Она ведь у тебя трудится?

— Да…

— Наверное, тебе надо готовиться к тому, чтобы забирать ее из Таджикистана.

— Да я как-то не думал… Это проблематично. Ты меня пугаешь.

— Если что-то лишнее сказал — извини… Забудь. Сейчас приступаем к снижению. Я тебя покину. Надеюсь, номер моего телефона не потерял? Ждем вас с Оксой в гости.

Настроение Родика испортилось вконец, захотелось назад в Москву. Где-то внутри поселилось беспокойство и предчувствие чего-то плохого.

Однако дома, слушая Сергея Викторовича и Оксу, он несколько успокоился. После дороги хотелось лечь на кровать, потянуться, закрыть глаза и ни о чем не думать, а лучше — заснуть. Даже суета Оксы и вкусные запахи, разносившиеся по квартире от перемещаемых из кухни блюд, не волновали Родика. То ли это была дорожная усталость, то ли то состояние похмелья, при котором ничего не хочется, а возможно, то и другое вместе.

Постаравшись не обидеть Оксу и Сергея Викторовича, Родик ушел в спальню…

Проснулся он рано. Рядом посапывала Окса, за окном угадывалось рассветное ясное небо, озаренное первыми солнечными лучами. Тихо встав, Родик вышел на балкон. Утренняя прохлада еще не сменилась летним душанбинским зноем, в воздухе витали приятные, сладко-терпкие запахи, испускаемые буйной, пока не тронутой обжигающим солнцем растительностью. Безоблачное небо манило своей глубиной. «Это, наверное, мой прощальный визит сюда, — подумал Родик. — Вот и заканчивается очередной этап жизни. Все, как в классике — эпилог с судом. Надо думать, что делать с Оксой…» Прежние мысли о необходимости разрыва зароились в голове с новой силой, но он оборвал их, считая, что бросать человека в беде по меньшей мере подло. Надо было строить другой мир, в котором Таджикистан станет одной из территорий, на которой живут люди, связанные с Родиком только деловыми узами. И дай Бог, чтобы дружескими. Он еще раз взглянул на полюбившееся, но уже успевшее затянуться маревом небо. Потом перевел взгляд на улицу, по которой пылил грузовик с людьми в военной форме, и, не оборачиваясь, пошел умываться. Пора собираться в суд.

В суд требовалось явиться к одиннадцати утра. Зная о судебных процедурах лишь из телевизионных передач и кинофильмов, Родик ожидал увидеть устрашающее здание сталинской эпохи, массу народа, большой зал с кафедрой для судьи и народных заседателей, решетки и прочие атрибуты власти.

Всего этого не было.

Суд располагался в маленьком одноэтажном, с обветшалой штукатуркой и выцветшей краской, домике, который Родик лишь с помощью Сергея Викторовича сумел отыскать среди стандартных хрущевских пятиэтажек одного из микрорайонов. О том, что это дворец правосудия, извещала неказистая табличка над замызганной входной дверью.

Внутри домик напомнил Родику домоуправление, в котором много лет назад его и других провинившихся детей судили общественники на товарищеском суде. Здесь, как и там, были расшатанные и скрипучие полы, покрытые протертым линолеумом, покрашенные грязно-зеленой краской стены, завешанные информационными стендами и бумажными объявлениями, подслеповатые немытые окошечки с гнилыми, когда-то белыми рамами и незакрывающимися форточками, тусклое электрическое освещение и ряды облупившихся откидных кресел, обитых коричневым, местами рваным дерматином. Всю эту неприглядную картину довершали дикая духота и затхлый запах, характерный для старых нежилых помещений.

Ничто не внушало мысли о том, что это государственное учреждение, призванное вершить правосудие. Разве что сидящий у входа милиционер, да и тот, отстегнув галстук и сняв фуражку, с безразличным видом листал какой-то журнал.

Родик с трудом нашел информацию о заседаниях и с не меньшим трудом добился от милиционера ответа на вопрос, как туда пройти.

Зал был еще закрыт, и Родик устроился на одном из откидных кресел, стараясь совершать меньше движений, чтобы не вспотеть в жарком некондиционированном помещении.

До начала заседания оставалось около получаса, и Родик от нечего делать стал изучать свою повестку в суд. От этого занятия его отвлек скрип. Он инстинктивно поднял глаза и увидел знакомое лицо. На этот раз он не сомневался — перед ним стоял Сафаров.

— Салом, — приветствовал тот.

— Доброе утро, — отозвался Родик, испытывая некоторую неловкость и не зная, как себя вести.

— Извините. Если помните, мы виделись у сардора[71], а до того — на вашей квартире? — присаживаясь рядом, спросил Сафаров.

Родик промолчал.

— Я хотел еще тогда в Дангаре поговорить с вами, — продолжил он. — Но как-то не получилось, вокруг вас все время был народ. Я хотел извиниться за случившееся. Никто не хотел вас обидеть. Деньги мы вам вернем. Молодой, глупый… Не надо ему жизнь ломать… Он очень раскаивается.

— От меня, я думаю, мало что зависит. Как суд решит. Я ни на чем настаивать не буду, — заверил его Родик, подумав, что изменить ничего уже нельзя, а ссориться с уголовниками глупо.

— Рахмат… Мне говорили, что вы очень порядочный человек. Мы добро не забываем. Спасибо.

Родик снова промолчал. Несколько затянувшуюся паузу прервала миловидная молодая таджичка, пригласившая их в зал заседания суда, не менее удивительный, чем все здание. Залом служила относительно небольшая — около сорока квадратных метров — неухоженная комната. Никакой кафедры для судьи, «лобного места» для допроса свидетелей, клетки для обвиняемого и других атрибутов заседаний, показываемых в кинофильмах, не было. Вместо этого у дальней стены стояли обычные канцелярские столы, а перед ними — несколько рядов стульев.

Последующие действия не оставили у Родика никаких ярких впечатлений. Суд проходил безэмоционально, как будто его участники все заранее знали. Родик очень кратко, как его учил Абдужаллол, изложил ситуацию, а в конце высказал мысль о том, что обвиняемый, вероятно, осознал свой поступок, раскаялся и сажать в тюрьму его не следует. В качестве свидетеля допросили Сафарова. Прокурор задал ему несколько вопросов, а адвокат заявил, что вопросов не имеет. Судья дал слово прокурору, и тот потребовал признать обвиняемого виновным по такой-то статье Уголовного кодекса и дать ему три года колонии общего режима. Затем выступил адвокат, речь которого сводилась к тому, что обвиняемый совершил преступление впервые, активно раскаивается, и потому наказание должно быть ниже какого-то нижнего предела, предусмотренного для таких случаев уголовно-процессуальным кодексом.

После перерыва, во время которого Родик оставался в зале суда из-за того, что там работал кондиционер, судья огласила приговор. Молодой человек получил два года условно, что, вероятно, его полностью устраивало. На этом все и закончилось.

Родик вышел на улицу. В машине его ожидал Сергей Викторович. Садясь на переднее сиденье, Родик увидел подошедшего Сафарова.

— Ака, еще раз спасибо, — прижав левую руку к сердцу, поблагодарил он. — Мы люди благодарные…

— Не надо… — перебил Родик. — Я это сделал больше для себя. Я понимаю ваши чувства, но воровство не могу оправдать, а тем более простить. Извините, но мы очень торопимся.

— Все в порядке? — спросил Сергей Викторович, трогаясь с места.

— В целом — да. Парню дали два года условно. Слава богу, эпопея закончилась. Для меня это очень важно. Надоело всех подозревать.

— Не только для вас. Мы тоже переживали.

— Естественно. Воровство — такая мерзость. Я третий раз в жизни с этим сталкиваюсь. Здесь хоть нашли вора, а в предыдущих двух случаях не получилось. До сих пор подозреваю некоторых людей, хотя и общаюсь с ними. Оставим это… Надо купить билеты на самолет. В Москве груда дел. Желательно завтра улететь.

— Что-то вы, Родион Иванович, на этот раз очень торопитесь, — заметил Сергей Викторович. — За билетами можно сейчас заехать, или позднее я без вас скатаю. Но стоит ли спешить? Восточная мудрость против этого. Да и у Оксы послезавтра день рождения. Она так вас ждала, расстроится. Вы в последнее время стали редко приезжать…

— Да-а-а. Поздравлять до дня рождения не положено. Я знаю. Подарок я ей хороший приготовил, но, конечно, он не заменит общения. Однако я с трудом в этот раз выбрался. В Москве много проблем, требующих моего личного участия. Не время отдыхать, да и отдых в Душанбе стал каким-то напряженным.

— Это так… Многие уезжают… Вот и вы все дела в Москву перевели.

Родик промолчал. Сергей Викторович своим безобидным замечанием опять вернул утренние мысли: «В Таджикистане я, что называется, пустил корни. Здесь образовалась совершенно новая для меня среда, породившая мое новое «я». Впрочем, скорее не новое, а второе. Раньше я был уверен, что у человека должно быть только одно «я». Многоликость ведь всегда осуждалась. Когда-то то ли на партийном собрании, то ли еще где-то на вопрос: «Кем вы были в таком-то году?» я услышал такой ответ: «Тем же, кем являюсь сейчас». Человек этот хотел сказать, что не важно, какую должность он занимал. Первично человеческое, а оно, как тогда казалось, у хорошего человека неизменно.

Когда-то и я мог так ответить, но сегодня — нет. Еще два-три года назад я был совершенно иным. С другими принципами, с другим «я». Потом здесь, в Таджикистане, сформировалось второе «я». Как в зазеркалье. И я жил с этими двумя «я», существующими в двух параллельных мирах: там жена, здесь жена, там квартира, здесь квартира, там друзья, здесь друзья, там работа, здесь работа. Сперва эти жизненные кубики существовали сами по себе, а после стали влиять друг на друга и наконец начали становиться антагонистами. Некоторое время я сдерживал их противоборство, но вскоре без моей воли эти «я» объявили друг другу войну. Первые стычки заканчивались легкими и для меня не заметными ранами. Сейчас же один из дуэлянтов, похоже, смертельно ранен и, вероятно, умирает. Мною снова завладевает одно «я». Где гарантия, что оно долго просуществует в одиночестве? Сколько еще новых «я» появится?

Наверное, человеческая жизнь устроена сложнее, чем вся окружающая ее природа. В природе проще. Два бурлящих потока рождают третий или целое озеро. Рожденный поток находит другой, и все повторяется. Озеро на время успокаивается, но вскоре тоже начинает извергать потоки либо превращается в болото. Наконец вся вода объединяется в моря и океаны, живущие по единому принципу. Нас учили, что и человеческая жизнь устроена так же. Учителям нашим это было удобно, а мы, не сильно задумываясь, верили. Сегодня я знаю, что так бывает далеко не всегда. Конечно, мужское и женское начала сливаются, и рождается ребенок. Это общее с природой. А дальше… Большинство людей этим удовлетворяются. Но это только часть людей, которых породил первородный грех. Иначе бы не было прогресса, а только мифический рай, где жили Адам и Ева. Мозг перестал бы развиваться, стремиться стало бы не к чему. Да и зачем? Все необходимое для воспроизводства себе подобных имеется. Но слава гениальной ошибке создателя! Против его замыслов появились люди (и я к ним себя отношу), у которых все намного сложнее. В этом, наверное, и есть высшее предназначение человека, стоящего над природой, созданной творцом. Как на это смотрит творец? Вероятно, смирился и регулирует все по только ему известным принципам, заставляя таких, как я, жить в постоянной борьбе с самими собой, порождая все новые и новые «я» и выбирая из них лучшие. Знать бы только как.

Сегодня нужно принять важное решение и оставить лишь одно «я». Оно, это «я», стало победителем и требует уничтожить, заменить или упорядочить жизненные кубики: одна семья, один дом, одна работа, один круг общения. Сделать это нелегко, но надо. Если прислушаться к разуму, то уничтожить следует таджикские кубики. Достаточно посмотреть в окно автомобиля, чтобы это понять. Еще немного — и я, несмотря на свои связи, стану здесь если не изгоем, то чужаком. Может быть уважаемым, но чужим, не до конца впитавшим тонкости Востока и поэтому вызывающим недоверие. Развиваться дальше при наличии таких «заминированных» кубиков нельзя, есть вероятность потерять все. Вопрос: как такая «зачистка» отразится на окружающих? Оксе, сотрудниках… Надо сделать так, чтобы они не исчезли вместе с кубиками. Они ведь — часть того «я», которое остается. Сложно все это. Борьба и единство противоположностей. Как учили…»

— Родион Иванович, за билетами едем? — прервал размышления Родика Сергей Викторович. — Если надумали, то я сворачиваю к кассам у зеленого базара.

— Сворачивайте. Заодно и на базар заскочим. Куплю в Москву абрикосов и персиков. Побалую домашних.

Примечания

1

Муаллим — учитель (в широком смысле этого слова) (тадж.).

2

Ака — старший брат (тадж.).

3

Дусти — дружба (тадж.).

4

Казы — домашняя колбаса из конины.

5

Чойхона — чайная (тадж.).

6

Катык — сброженное молоко, наподобие сметаны.

7

Эремурус — травянистое растение, верхняя часть которого имеет форму, похожую на конус.

8

Око — господин (тадж.).

9

Арак руси — русская водка (тадж.).

10

Рахмат — спасибо (тадж.).

11

«Жеваный» шашлык — люля-кебаб. По легенде, когда не было мясорубок, женщины в гаремах жевали сырое мясо и из него готовили люля-кебаб.

12

Завча — жена (тадж.).

13

Кимат — дорого (тадж.).

14

Хоп — слово, отмечающее акценты разговора типа «да», «хорошо», «договорились» (тадж.).

15

— джон — так обращаются друг к другу дети, нечто уменьшительно-ласкательное.

16

Ака — старший брат (в широком смысле), здесь: уважительное — старший (тадж.).

17

Хайр — до свидания (иногда «ладко»)(тадж.).

18

Чапан — национальный таджикский халат.

19

Ассалому алайкум — здравствуйте (тадж.).

20

Курпача — стеганое одеяло, набитое ватой.

21

Лочувард — темно-синий лазурит с вкраплениями пирита.

22

Лал — рубин (тадж.).

23

Дастархон — скатерть на полу помещения для размещения пищи (обычно окружена курпачами и подушками для сидения).

24

Хуб — «хорошо», «договорились» (тадж.).

25

Осмони — светло-голубой лазурит.

26

Зирвак — горячий соус, в который закладывается рис при приготовлении плова.

27

Чак-чак — сладость из сдобного теста и меда, популярная на Востоке.

28

Авлод — самообразование внутри государства, присущее Востоку.

29

Мазоры — святые места.

30

Серия ЭВМ, выпускаемая в восьмидесятых годах в СССР.

31

Салом — сокращенно от ассалому алайкум, типа «привет».

32

Из ит Каракас? (англ. Is it Caracas?) — Это Каракас?

33

Si-si — «да-да» (исп.).

34

Этреньимиенто (исп. estrenimiento) — запор.

35

Негро (исп. negro) — черный.

36

Кон лече (исп. con leche) — с молоком.

37

Паве — пирожное с шоколадным кремом, ромом и др.

38

Туррон (исп. turron) — халва из миндаля и меда.

39

Плиз (англ. please) — пожалуйста.

40

Фьебрэ (исп. fiebre) — лихорадка, высокая температура.

41

Деспедида (исп. despedida) — прощание.

42

Тардэс (исп. buenas tardes) — добрый день.

43

Ферст тайм (англ. first time) — впервые.

44

Гелс (англ. Girls) — девушки.

45

Бьютифул (англ. beautiful) — прекрасный.

46

Дискаунт (англ. discount) — скидка.

47

Ин рум (англ. in room) — в комнате.

48

Гуд лукин гел, бай {англ. good looking girl, bye) — отличная девочка, пока.

49

Файф минатс (англ. five minutes) — пять минут.

50

Фифти долларе (англ. fifty dollars) — пятьдесят долларов.

51

Томороу, еэвн о клок (англ. toomorrow seven o'clock) — завтра в семь часов.

52

Файн, бай, комрид (англ. fine, bye, comrade) — хорошо, пока, приятель.

53

Маэстре — здесь: мастера (исп.).

54

Зигенбок (нем. Ziegenbock) — козел.

55

Зигенбарт (нем. Ziegenbart) — козлиная бородка.

56

Степ бай степ (англ. step by Step) — шаг за шагом.

57

Нет… Мы договорились говорить по-немецки (нем.).

58

Это плохой немецкий (нем.).

59

Извините меня. Говорите медленнее (нем.).

60

Ман медонам — я знаю (тадж.).

61

Казы — колбаса из конины.

62

Шахлут — колбаса из субпродуктов.

63

Курпача — стеганое одеяло.

64

Дусти — дружба (тадж.).

65

Привет, старшая сестра (тадж.).

66

Чапан — национальный халат.

67

Дорогие друзья, товарищи (тадж.).

68

Майн гот (нем. Mein Gott) — мой Бог.

69

А зухен вей — восклицание типа «бог мой» (идиш).

70

Шлимазл — недоделанный, засранец (идиш).

71

Сардор — начальник (тадж.).

Content

Пугачев Борис Львович

ДУЭЛЬ С СОБОЙ

* * *

ГЛАВА 01

ГЛАВА 02

ГЛАВА 03

ГЛАВА 04

ГЛАВА 05

ГЛАВА 06

ГЛАВА 07

ГЛАВА 08

ГЛАВА 09

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

Примечания