Игорь Минаков, Максим Хорсун

Егерь. Девушка с Земли

Замечательному советскому

писателю-фантасту Владимиру Фирсову,

писателю и чемпиону Евгению Константинову,

юному биологу Никите Минакову

с благодарностью!

Пролог

Симмонсы прятались над ночной стороной дальней луны Сирены.

Базовый корабль бандитов — модернизированный колониальный транспорт — плыл над базальтовой долиной, покрытой густой сетью метеоритных кратеров. Ни один огонек не освещал утяжеленные дополнительной броней борта, дюзы двигателей были черны и холодны. Радары не работали, радиосвязь молчала.

Просторные трюмы бывшего транспорта когда-то были перестроены в авианесущие палубы для десантных и абордажных челноков. Две из них пустовали, и, судя по всему, на эти палубы уже никто не вернется.

«Двойной крест» означает, что операция прекращена. «Двойной крест» — последний сигнал, отправленный в эфир из рубки базового корабля. «Двойной крест» — каждый волен спасаться, как умеет.

А не дальше, чем в двух мегаметрах, над линией горизонта восходила стремительная звездочка корабля-охотника.

— Прошли терминатор, входим в тень. Азимут — восемь, тангаж — минус шесть.

— Держать курс.

Капитану крейсера «Святой Михаил» приходилось сражаться против симмонсов в дюжине звездных систем, поэтому он кое-что знал об их тактике. А точнее — капитан разбирался в ней лучше самих симмонсов.

Симмонсы, по сути, шваль межпланетная и никогда не отличались способностями к стратегии. Наглость, неожиданность, скорость — вот на что они опирались, планируя очередное нападение на транспортную линию или колонию. Их клановость, иерархия, кодекс чести — не более чем красивая космическая пыль, которой завуалирован бездушный вакуум. Бандиты во все времена бандиты…

— Начинаем облет луны. Запуск двигателей по моей команде. Три. Два. Один. Зажигание!

Тяжелый рокот заглушил мерный гул приборов и вентиляции. Перегрузка вдавила офицеров в ложементы. На тусклом теле планетоида прямо по курсу появились отсветы плазменного выброса из крейсерских дюз.

— Вижу цель! — почти сейчас же последовал доклад с радиолокационного поста. — Азимут — одиннадцать, тангаж — минус тридцать четыре. Они включили радар наведения!

— Уклонение! — выкрикнул командир.

Коротко пиликнул сигнал тревоги, и куда более жестокая перегрузка навалилась на каждого, кто находился на борту «Святого Михаила». Война в космосе — занятие не для слабых телом и духом.

На экране бокового вида зажглась новая звезда. Симмонсы, всадив заряд в пустоту, уходили теперь на дневную сторону луны. Днем поверхность луны была разогрета до ста пятидесяти градусов, и тепловое наведение ракет «Святого Михаила» над ней теряло половину эффективности.

— Орудийные посты, приготовиться открыть огонь! Мичман! Предложите им сдаться на открытой частоте сейчас же! — раздавал приказы капитан, не отрывая глаз от тактического монитора. — У симмонсов есть десять секунд… — он защелкал пальцами, отмеряя последние секунды жизни противника.

Симмонсы провели маневр уклонения. Их громоздкий корабль летел, едва не царапая брюхо об пики лунных гор. Затем ударила кормовая пушка, и капитан успел собственными глазами увидеть, как на фоне бесцветной долины промелькнул сдвоенный росчерк лазерных лучей.

На пульте сверкнули тревожные огни. Сверкнули и тут же погасли. Один из тепловых щитов «Святого Михаила» выгорел, приняв на себя энергию залпа.

— Лазеры с первого по восьмой — огонь!

Среди кратеров полыхнуло пламя взрыва. Облако пыли и мелких обломков поднялось ввысь и на несколько мгновений скрыло симмонсов от охотников.

«Святой Михаил» проскочил через облако, растолкав обломки броневым поясом. В рубку крейсера стал просачиваться розовый свет: то взошел над близким горизонтом луны полумесяц Сирены.

Теперь базовый корабль симмонсов двигался, как краб, боком. За ним тянулся белесый шлейф вытекающего через пробоины воздуха.

— Не приближаемся! Если вздумают огрызнуться, мы не успеем уклониться.

И точно: симмонсы выпустили в крейсер преследователей сразу шесть ракет. Но это уже был жест отчаяния.

Снова пиликнул сигнал тревоги, предупреждая о перегрузках. Крейсер ушел в очередное уклонение. Сверкнула, как маленькое солнце, тепловая ловушка. Самую настырную ракету добила лазером активная защита.

— Излучатели с двенадцатого по двадцатый — огонь!

Обугленная броня сползала с бандитского корабля, как со змеи кожа. Обнажились авианесущие палубы, полопались, точно мыльные пузыри, трюмы — их переборки не выдержали разницы давления.

— С левого борта — огонь!

«Святой Михаил» вздрогнул. Мелькнул газовый конус, похожий на кометный хвост, луну озарил на долгих три секунды плазменно-белый свет. Пятикилотонная боеголовка превратила корабль-базу симмонсов в облако радиоактивной пыли.

— Вот и все, ребята. Экипажу — моя благодарность. — Капитан смахнул со лба пот, и гроздь мелких капель поплыла в невесомости. — Пересчитать расход топлива, от навигатора мне нужна оптимальная траектория выхода на орбиту. — Он перебросил клавишу интеркома. — Майор Ковальский!

— Да, господин капитан второго ранга!

— Мы обезопасили космос, майор. Вам оставляем планету.

— Вас понял. Хорошая новость.

— Расчетное время выхода на позицию для десантирования — восемь часов.

Когда под сегментным брюхом «Святого Михаила» оказались перистые облака Сирены, десять десантных челноков покинули посадочные палубы. Отдельный батальон звездной пехоты отправился добивать остатки бандформирований симмонсов, если такие найдутся, на поверхности планеты.

1

Два солнца и две луны висели над каменистыми холмами. Сквозь светофильтры купола они выглядели одинаково — четыре разлапистых пятна цвета меди.

— Утро или вечер? — спросила Ремина.

— Скорее утро, чем вечер.

Она слышала остальных. Громче всех шумел папа́: он разговаривал по телефону с губернатором; у старика был бодрый голос, хоть и несколько надтреснутый. Еще бы — папа́ сильнее, чем другим, досталось при посадке, ведь он и грузен и немолод. За другой перегородкой охал О’Ливи — то ли новый пресс-секретарь папа́, то ли биограф, в общем, очередной лакей, купленный с потрохами задарма.

Обтянутая кожзаменителем кушетка скрипнула, Реми легла на бок. Поглядела на доктора — девушку примерно одного с ней возраста. Та уже приготовила шприц и теперь раздумывала, в какую часть тела Реми воткнуть иглу.

— Я же сказала, что хорошо себя чувствую.

— Мы прививаем всех, таковы правила.

— Нет-нет, на корабле ведь делали прививки. И на Земле тоже.

— Местные вирусы постоянно изменяются. Когда-то они вообще не могли причинить вред человеку.

— А я боюсь уколов.

— Могу только посочувствовать. Закатай рукав.

Ремина закусила губу. Посмотрела вверх. Одно солнце уже опустилось за холмы, второе осталось на прежнем месте. Стайка созданий, похожих на летающих рыб, пронеслась над куполом.

— Ай-ай! Уже все?

— Нет, сейчас сделаю еще одну.

«Взлет и посадка не обходятся без перегрузок, полет в космосе — без невесомости, а уколы — без иголок», — подумала Реми.

— Папа́! — Реми постучала ладошкой по перегородке. — Ну папа́!

— Чего тебе? — отозвался отец.

Он тоже лежал на кушетке — важный, краснолицый, до одури богатый. Его волосатая грудь была облеплена медицинскими датчиками. Главный врач колонии стоял перед монитором и нервничал: посадка на семи «же» растревожила потрепанный миокард миллионера.

— Папа́, а тебе не приходило в голову вложить деньги в разработку антигравитационных кораблей?

— Кроха! Ты, как всегда, отвлекаешь меня по пустякам! — буркнул папа́.

— А в неощутимые иглы для шприцев?

— Дьявол… Скажи лучше, как ты там?

— Порядок, папа́. Лучше всех, папа́.

Подошла доктор. Потребовала дать другую руку.

— Вот. И вот-вот-вот… А теперь все.

— Можно идти?

— Да. Пожалуйста. — Доктор улыбнулась дежурной улыбкой.

— Наконец-то. Спасибо! — Реми вскочила на ноги. Она и в самом деле чувствовала себя превосходно. От легкого головокружения, что преследовало ее с тех пор, как она впервые вдохнула воздух Сирены, не осталось и воспоминания. — Пока-пока!

Реми выскользнула из своего бокса и столкнулась нос к носу с Грезой.

— Сколько раз тебе говорить, не называй его «папа́»! — прошипела Греза. — Он не любит, когда ты его так называешь!

— А я говорила, что ты для меня — немая невидимка.

— Сучка малолетняя! — ответила Греза и нырнула в бокс к папа́ — к своему мужу-миллионеру Эдмонду Марвеллу.

Реми помахала отцу рукой. Греза загородила его от Реми. Папа́ защелкал пальцами, и Пасадель, референт и телохранитель, подал шефу раскрытый портсигар.

О’Ливи курил в коридоре, уныло глядя на зарешеченный порт вытяжки. Реми воровато оглянулась: кроме двух служащих в зеленых комбезах, поблизости никого не было.

— Грегори, дайте скорее сигарету!

— Я не имею права терять эту работу, — проговорил, пуская дым, О’Ливи, — я еще квартиру не выкупил.

— Иначе я скажу папуле, что вы мне хамили. И он вас обязательно уволит.

— Бросьте, Реми. Вы ведь умница.

— Ладно, Грегори, на этот раз ваша взяла, — легко сдалась Ремина. — Но в следующий раз пощады не будет!

Она дошла до конца коридора, выглянула в вестибюль. От порога и через весь зал до выхода тянулась ковровая дорожка. По левую сторону дорожки застыли солдаты, выряженные в кивера, яркие кители и килты.

«Ага, — подумала Реми, — местная гвардия».

За стойкой регистратуры переминались с ноги на ногу служащие космопорта. Справа возле дверей возвышался еще один гвардеец с голыми коленками, только вместо винтовки он держал в руках волынку. А дальше выстроились боссы: все были сосредоточенны и хмуры. Все ждали ее папа́. Боже, как он был всем нужен, ее папа́!

Сквозь поляризованное стекло окон смутно виднелись очертания автомобилей. До города было миль двадцать. Реми надеялась, что они поедут через джунгли.

Но вот голос папа́ зазвучал в коридоре. Реми отпрянула от дверей, прижалась к стене.

Марвелл протопал мимо. Он был одет по-домашнему — светлый пиджак, футболка, широкие брюки, сандалии. Папа́ подмигнул Реми, а та взмахнула в ответ рукой. Верный пес, телохранитель Пасадель сурово поглядел на дочь шефа: он реагировал на резкие движения рефлекторно.

Реми пропустила Грезу, пристроилась рядышком с О’Ливи. Для солидности взяла его за локоть. О’Ливи ей немного нравился. Как-никак писатель, надежда современной литературы! Если бы он только не продался папа́ за гроши!

Заныла волынка. Гвардейцы в килтах взяли на караул.

Пожилой живчик, сразу видно — пройдоха и скупердяй, кинулся навстречу миллионеру. Реми догадалась, что это и есть губернатор. Уполномоченный представитель Земли в федеральной колонии Сирена. Папа́ протянул ему волосатую лапу, живчик с благоговением посмотрел на пальцы миллионера. Реми испугалась, что губернатор сейчас падет на колени, но обошлось. Они пожали друг другу руки, а потом еще и обнялись.

Марвелла и губернатора сфотографировали. А затем они сошли с дорожки и остановились перед группой молодых людей. О’Ливи деликатно отстранил Реми и подбежал к шефу. Сказал что-то на ухо. Марвелл вдруг дернулся, словно его кнутом стегнули.

Реми знала, что папа́ не умеет давать интервью и что нелюбовь к репортерам давно переросла в фобию. Но его все-таки взяли в оборот, и старик, который еще не оправился после посадочных перегрузок, не смог выкрутиться. И О’Ливи ничем не помог — убыток, а не пресс-секретарь.

Реми услышала первый вопрос:

— Сетевой канал «Контекс-ком». Впервые бизнесмен вашего уровня отправился в продолжительное космическое путешествие, чтобы принять участие в судьбе отдаленной колонии. Насколько перспективным кажется вам развитие рынка Сирены?

Мистер Марвелл обычно отвечал на вопросы репортеров словно робот, у которого глючит синтезатор речи. Реми поспешила вперед, чтоб не видеть, как вытянутся у журналюг лица и как загорятся в их алчных глазищах задорные огоньки. Хочешь от души посмеяться над толстосумом — вот тебе повод.

— А-а-а… — выдохнул папа́, точно осушил залпом стакан воды. — По поручению промышленной палаты Федерации… — он поглядел на О’Ливи; тот кивнул, одобряя. — По поручению промышленной палаты Федерации…

Ремина знала о планах отца почти все, самого папа́ удивило бы, как много она знает. Что-то услышала от старшего братца — сноб Альберт в эти дни восседал худым задом в отцовском кресле: проходил пробы на роль председателя совета директоров транснациональной корпорации. Что-то — от иных приближенных лиц. Никто не принимал крошку Реми всерьез, для всех она словно милая домашняя зверушка.

А она бы объяснила репортерам что к чему.

Да, Марвелл решил всерьез заняться этой планеткой.

Да, миллионер действительно рискнул здоровьем, чтобы увидеть мир под двумя солнцами и двумя лунами собственными глазами.

Ага, папа́ хочет сделать так, чтоб вся планета работала на его карман. Только нечему пока здесь работать. Хилое сельское хозяйство, которого едва хватает на прокорм поселенцев. Промышленности нет, если не считать приисков, где кустарным способом добывают кристаллический марганец. Туризм в зачаточном состоянии.

Марвелл прибыл на Сирену сам и потянул за собой чиновников из министерств. Если ему удастся добиться для Сирены статуса «зоны свободного ведения торговли», то сюда хлынут люди, а с ними — капиталы и технологии. Папа́ же вознесется в глазах прочих финансовых тузов на недосягаемую высоту, потому что не всякий может позволить себе «карманную планету».

— «Галактика Плюс». Мистер Марвелл, учитываются ли в программе развития Сирены интересы аборигенов? — услышала Реми напоследок.

Створки стеклянных дверей разъехались в стороны. Реми вышла из вестибюля наружу.

Маленькое оранжевое солнце — компонент «А» двойной звезды Тау Скарабея — над каменистыми холмами. Можно смотреть на него и не щуриться. Луны полупрозрачны, вот-вот растают на фоне темной синевы неба. Сверкает в вышине чешуя созданий, похожих на летающих рыб.

Воздух свеж, но не холоден. И пахнет отовсюду морем.

Поперек бетонного поля стоят машины кортежа: один серебристый автомобиль представительского класса, остальные — внедорожники черного цвета да два грузовика. Рокочут вдали тягачи: это убирают с посадочной полосы шаттл.

Ремина ни секунды не сомневалась, когда папа́ предложил ей отправиться на Сирену. За тридевять парсеков — и что? Космический полет тяжел и неприятен — и что? Несколько дней можно и потерпеть. Сирена, малоисследованная планета на краю Ойкумены, сулила уйму свежих впечатлений. А Ремине, художнице и поэтессе, этих впечатлений так не хватало во дворце Эдмонда Марвелла.

Снова заурчала волынка. Реми отошла в сторону, пропуская процессию. Папа́ объяснялся с Грезой:

— Я ведь энергетик. Говорю в основном терминами. И термины мои такие, что ни одно телевидение в эфир не пустит. Поэтому не знаю, что сказать журналистам. Одни термины, дьявол, на языке вертятся!

Потом Марвелл, пес Пасадель и губернатор сели в серебристое авто, а перед Грезой, О’Ливи и Реми остановился один из внедорожников.

— Я не поеду с ней вместе! — Ремина без обиняков ткнула пальцем в Грезу.

— Поцокаешь копытцами до города! — улыбнулась та.

О’Ливи распахнул перед Реми дверцу салона, Греза же примостилась рядом с водителем. Писатель подсел к Ремине, вместе с ней стал смотреть сквозь затемненное окно, как гвардейцы в килтах запрыгивают в кузов грузовика. Второй грузовик был забит чемоданами Марвелла и его спутников.

Кортеж тронулся. Реми попросила водителя приоткрыть верхний люк.

Греза села вполоборота к О’Ливи.

— Господи! — простонала она. — Я была против этого вояжа!

«Будто ты что-то решаешь! — про себя прокомментировала Реми. — Отец таскает тебя повсюду с собой не потому, что жить без тебя не может, а потому, что не доверяет ни на цент!»

— Я его просила не лететь! Грегори! — Греза прижала ладонь к груди. — Как я его умоляла! Если бы ты знал!

— Я понимаю тебя, — О’Ливи полез в карман за сигаретами. — Надеюсь, что правительственный корабль прибудет вовремя. И мы не застрянем здесь надолго.

— Я ему говорила, — в пальцах Грезы появилась тонкая сигарета. — Если эта планета так понравилась тебе, отправь Альберта! А почему нет? Отправь Альберта!

— Да-да, — посочувствовал О’Ливи. — Господину Альберту совершенно необходимо набираться опыта.

— Инвестировать в космос — это вкладывать деньги в пустоту!

— Ага, — вновь поддакнул О’Ливи. — Развитие дальних планет — невыгодная затея.

— Я ведь ему говорила! Этот жуткий космический корабль. Эта жуткая планета! — Греза покосилась на водителя и проворчала с сомнением: — Извините, к вам это не относится!

Водитель ничего не ответил, стукнул только кулаком по панели бортового компьютера.

Реми прилипла носом к оконному стеклу. Но пока она не видела ничего интересного: пыльные холмы да выветренные камни, среди которых иногда попадались разноцветные пятна мхов или лишайников. Ей было обидно, что О’Ливи разговаривает не с ней, а с Грезой. И уж вовсе ни в какие ворота не лезло, что он соглашался с ее нытьем.

Когда холмы расступились, а дорога стала опускаться в низину, дурные мысли покинули головку Реми.

Она увидела джунгли.

Она увидела то, благодаря чему о Сирене еще помнят. Даже детям в школах рассказывают о том, что где-то у далеких звезд есть такая планета — Сирена.

Оранжево-красный лес перегораживал низину неровной стеной. Сухопутные коралловые полипы тянулись к небесам — высокие, как тополя, раскидистые, как ливанские кедры. Они жили век, потом умирали, и на их костях появлялись колонии молодых полипов.

Это был настоящий коралловый риф на суше. Пестрый, кишащий жизнью, причудливый, лишенный форм, привычных глазу человека.

Как Реми и мечтала, дорога шла через джунгли. Или через риф. Каждый волен называть эту территорию, как захочется: исходя из собственных ощущений и привычек.

Первым нарушил молчание О’Ливи:

— Это и есть тот самый рифовый лес?

Реми хмыкнула: ей понравилось, как О’Ливи «скрестил» два понятия.

— Лес за бугром, — буркнул водитель. — Здесь подлесок.

Тучи светящихся созданий — насекомых ли? или все-таки летающего криля? — висели среди кораллов. Вокруг корявых ветвей вились лианы — или это водоросли сине-зеленого цвета? Подрагивали вдоль дороги мясистые бутоны местных актиний. И Ремине показалось, что мелькнул среди молодых полипов полосатый бок гигантской рыбы-клоуна. Только рыба эта почему-то ходила на лапах и, судя по всему, ворчала, как растревоженная цепная собака.

— Остановите на минуту машину! — попросила Реми.

Греза ахнула и закатила глаза.

— Не положено… — процедил водитель и треснул кулаком по приборной панели еще раз.

— Но мне хочется посмотреть!

— Сказали же тебе — не положено! — прикрикнула на нее Греза, и Ремина подпрыгнула от негодования.

— Только посмотреть! Я ни на шаг не отойду, ни к чему не притронусь!

— Реми! Что за капризы? Ну в самом деле! — чванливо поджал губы О’Ливи. — Вы ведь не маленькая девочка!

Ремина отвернулась к окну. Ссутулилась. Надула губки.

«А еще писатель! — мысленно укорила она О’Ливи. — Шкура продажная! Предал литературу ради гарантированной миски с супом! Сапоги готов лизать хозяину и хозяйке, а хозяйка старше меня всего-то на четыре года!»

2

Реми догадывалась, что Прозерпина не будет выглядеть как Женева, Москва или Токио. И все же поездка по улицам главного города Сирены только усугубила ее меланхолию.

Не город. Поселок, который расползся по холмам, как расползается манная каша по столешнице, если ее наляпать мимо тарелки.

Фрагменты старых колониальных кораблей, переоборудованные в склады и депо. Одноэтажные дома из известняка, белого или желтого, с железными крышами. Повсюду теплицы и парники — земные растения на Сирене приживались только на привезенном черноземе и под светофильтрами, которые могли защитить от интенсивного ультрафиолета второго солнца — компонента «Б» двойной звезды Тау Скарабея.

Центр Прозерпины тоже не подавал особых надежд. Тут находилось белокаменное здание городского совета, управление Колониальной охраны, совмещенное с пожарным депо, несколько баров, двухэтажный супермаркет и гостиница, окруженная молодым дендрополиповым парком.

Часть кортежа остановилась на площади перед городским советом. Серебристое авто, в котором ехал губернатор, мистер Марвелл и Пасадель, въехало в парк, за ним в аллею завернул джип с Грезой, О’Ливи и Реми.

Возле парадного они вышли из машин.

Реми без интереса окинула взглядом сероватый гостиничный корпус, кивнула в ответ на пылкое приветствие директора гостиницы. Обошла внедорожник, собираясь осмотреть дендрополипы. Как ни странно, Греза и О’Ливи потянулись следом за ней. Но до аллеи трубчатых деревьев-кораллов они не добрались.

— Господи! — захныкала Греза. — Ну что это такое!

— Акслы, — ответил О’Ливи, и Реми сейчас же обернулась.

— А почему они в платьях, Грегори? — продолжала ныть Греза. — Меня сейчас стошнит! Господи… — она побледнела и шмыгнула обратно — к Марвеллу. Вместе с ним скрылась в гостинице.

Два зеленокожих и круглоголовых существа показались из-за угла гостиницы. Одежда на них, без сомнения, была человеческой: платья из пестрого ситца. Реми читала, что аборигены Сирены не носят даже набедренных повязок и не понимают, зачем это нужно. Но тех, кто жил вблизи человеческих поселений, земляне заставили соблюдать видимость приличий.

Девочки-акслы смотрели на людей, попеременно моргая выпуклыми глазищами. Казалось, их растянутые до ушных мембран рты все время улыбаются. Одной Реми дала бы не больше двух годиков, другой — лет шесть. Но она могла и ошибаться, все-таки это были нечеловеческие дети.

Нельзя сказать, что аборигенки показались ей совсем уж уродинами, но эти рты… Окажись среди подруг Реми кто-то с такой хлеборезкой — сразу бы завоевала прозвище Лягва, или того хуже — Жаба.

Фотовспышка осветила зеленые лица девочек, заставив их зажмуриться. Вернее, натянуть на глаза нижние полупрозрачные веки.

— Реми, встаньте рядом с ними, я сделаю шикарный снимок для вашего выпускного альбома, — предложил О’Ливи.

— Опоздали. Я окончила школу два года назад, — сказала она, а затем улыбнулась и подала старшей девочке руку. Та доверчиво протянула навстречу перепончатую лапку.

— Первый контакт! — О’Ливи передвинулся в сторону, подбирая выразительный ракурс.

Лапка девочки-акслы была теплой и чуть-чуть влажной.

— Правда, что они амфибии? — спросила Реми.

— Земноводные, — пробубнил О’Ливи. — Первые поселенцы прозвали их акслами, от слова «аксолотль», но я особого сходства не вижу.

— Я держала когда-то аксолотля в аквариуме.

— Да что вы? Наверное, в то время вы еще носили заколки с фенечками?

— У вас не найдется какой-нибудь безделушки, чтоб я могла им подарить?

Писатель достал из внутреннего кармана пиджака автостило с именным лейблом «Грегори О’Ливи».

— Спасибо, Грегори! Дочка босса этого не забудет! — Реми не оставила О’Ливи времени для размышления — отдавать или не отдавать, выхватила автостило и всунула старшей аксле в коготки. — Держи, лягушонок!

— Дарю, — сказала девочка немелодичным голосом и прижала подарок к груди.

— Этой штучкой можно писать разные слова, — принялся объяснять О’Ливи. — И еще рисовать. Только сначала надо нажать во-о-он ту кнопочку.

— Я покажу! — Реми отобрала автостило у растерявшейся акслы. — Грегори, у вас есть бумага?

О’Ливи развел руками. Реми решительным шагом направилась к машинам.

— У вас есть бумага? — спросила она у водителя внедорожника; тот молча захлопнул дверцу и завел мотор.

Реми взбежала на крыльцо, с сомнением поглядела на швейцара. Но тут двери распахнулись, и на пороге показался губернатор.

— У вас есть бумага? — повторила вопрос Ремина.

Губернатор услужливо улыбнулся. Полез в пиджак и через миг извлек из кармана старомодную позолоченную визитку.

«Фердинанд Мендолини» — сверкала надпись на лицевой стороне.

— Спасибо! — бросила Реми и умчалась обратно.

Она нарисовала на обратной стороне визитки смешного лягушонка и показала девочкам.

— Не я, — выкрикнула вдруг старшая, отталкивая рисунок. — Не я! Не я!

Реми опешила.

— Аборигенка не оценила ваши способности к рисованию, — насмешливо сказал О’Ливи. — Но не стоит обижаться на девчонок, они ведь не люди. Они аксолотли.

— Это сестры Христофоровы! — объявил кто-то зычным голосом; Реми обернулась и увидела, что к ним приближается швейцар. — Вы им лучше монетку дайте!

— У вас есть монетка? — спросила Реми у О’Ливи.

— Представьте себе, дочка миллионера! — писатель подал девочкам-акслам купюру.

— Дорого! — отозвалась старшая. — Нравится!

— Кофеты! — пискнула маленькая.

Аборигенки удалились.

— Они у нас вроде как на заработках, — сказал швейцар.

— То есть? — переспросил О’Ливи.

— А туристам легче привыкнуть к виду взрослых аксл, после того как они познакомятся с малышками Христофоровыми. Они ведь вас не напугали?

— Что вы! — усмехнулся О’Ливи. — Они очень милые… то ли рыбы, то ли жабы, то ли люди.

…В ресторане потчевали блюдами из местных продуктов. Губернатор произносил за тостом тост. Папа́, который порицал возлияния, цедил коньяк из пузатого бокала да поглядывал с неприязнью на жареных полурыб-полуптиц, на моллюсков, приготовленных всяческими способами, на пахнущие морской капустой рулеты и паштеты: к морепродуктам он не прикасался категорически. Реми осторожно пробовала то одно блюдо, то другое. Она заметила, что Грезы и О’Ливи в зале нет. Наконец она тоже выскользнула из-за стола и поднялась в апартаменты.

Багаж ждал ее в комнате. Реми отыскала потертый кофр, вытащила из него гитару, залезла с ногами на кровать и принялась перебирать струны.

В апартаментах захлопали двери, в комнату Реми ворвалась Греза и потребовала, чтоб та разбила гитару о свою голову. Реми швырнула в Грезу скомканными грязными носками, но все-таки отложила гитару и, назло мачехе, больше часа громко пела под душем.

Потом она разбирала вещи, валялась на кровати, сочиняла стихи и снова разбирала вещи.

Пришел папа́ и сообщил ей и Грезе, что завтра он намерен воспользоваться предложением губернатора проехаться по окрестностям да пострелять в зверье и что правительственный корабль пока не вышел из гиперпространства.

Греза сказала, что прогулка вряд ли ей понравится и вообще — местные предлагают им плебейское развлечение. А Реми чмокнула папашу в щеку и удалилась спать.

Оранжевое солнце медленно ползло по небосклону. Пройдет четыре земных дня и четыре земные ночи, прежде чем оно исчезнет за горизонтом, уступив место своему соседу — белому карлику очень скверного нрава.

3

Первого зверя подстрелил О’Ливи. Как ни странно. Реми не успела даже зажмуриться, так быстро писатель вскинул винтовку и всадил в глянцевый нежно-розовый бок заряд картечи. Зверь, напоминающий бегемота, разинул зубастую пасть, издал сиплый рев и рухнул как подкошенный. Мощные тумбы его перепончатых лап слегка подергивались.

Нанятый папа́ егерь с русской фамилией Скворцов перемахнул через ствол поваленного дерева-коралла, осмотрел тушу и поднял большой палец.

— Браво, мистер О’Ливи, — сказал он. — Прямиком в сердце! Где вы так научились стрелять?

О’Ливи выкатил небритую нижнюю челюсть.

— Второй корпус звездной пехоты, сэр! — отчеканил он.

Реми воззрилась на писателя с изумлением: «Еще один телохранитель?! Папа́ знает толк в литературных неграх…»

— Да мы с вами почти земляки, мистер О’Ливи, — откликнулся Скворцов. Он вернулся к джипу. — Я служил в Седьмом вспомогательном батальоне в чине сержанта. На Немезиде мы могли быть соседями…

О’Ливи вытащил портсигар и угостил егеря. Они закурили, перебрасываясь между затяжками разными военными словечками. Реми стало скучно. Она покосилась на папа́. Миллионер рассеянным взором скользил по фиолетовому небу, где кружила стая летающих рыб, которых колонисты именовали рыбоптицами. Греза хмурила выщипанные бровки и рылась в косметичке. Пасадель зыркал по сторонам.

Ремина вылезла из машины. Прошлась взад-вперед по проселку, в широких колеях блестели зеленые лужи. Потянулась к милому на вид цветочку. Толстый фиолетовый стебель качнулся навстречу. Бутон цвета венозной крови выпростал желтый пестик — раздвоенный и трепещущий, как змеиное жало. Кто-то грубо отпихнул Реми плечом. Мелькнула сталь. Свистнул рассеченный воздух. Языкастый бутон отлетел в придорожные кусты. Упасть он не успел. Рыбоптица в крутом пике подхватила «цветок» и вернулась к стае.

Реми смерила грубияна взглядом. Как будто только что заметила.

Шорты, рубашка, шляпа — все темно-зеленое. Безвкусица. Длинные жилистые руки и ноги в царапинах. Загар похуже, чем у нее. Физиономия самая обыкновенная. Выступающие скулы. Нос картошкой. Голубые глаза. Белесые ресницы. Блондин, наверное. Жаль, под шляпой толком не разберешь. А впрочем, какая разница.

Скворцов крутанул мачете и бросил его в ножны.

— Прошу прощения, мисс Марвелл, — сказал он, — но Сирена не место для сбора цветочков. До них местная эволюция еще не добралась. Все, что вы видите, — он широким жестом обвел красно-оранжевые с редкими просверками зелени заросли, — либо водоросли, похожие на животных, либо животные, похожие на водоросли. Миллион лет назад здесь было дно океана, а теперь, как видите, суша, но населенная бывшими морскими обитателями. Сегодня вы едва не познакомились с мореной, чертовски ядовитой тварью. Впредь будьте осторожнее.

Реми фыркнула. Она не терпела поучений. Тем более от обслуги.

«Ладно, сейчас я тебя проучу…»

— Скажите, мистер траппер, — обратилась она к егерю, — зачем вам ружье? Ваше дело ставить капканы и устраивать прочие ловушки зверью.

— Строго говоря, я не траппер, — мгновенно откликнулся тот. — В шкуре моей добычи бывает, как правило, еще одна дырка, помимо предусмотренных природой. Но так уж повелось, что нас называют трапперами. Мы и не спорим. К чему?

— Вижу, вы знаете книжки старины Фенимора, — оценил О’Ливи. Почесал в затылке и добавил: — Мистер Зверобой…

— Кстати, не желаете ли сфотографироваться с добычей? — поинтересовался «мистер Зверобой».

Писатель оглянулся на папа́. Тот махнул мясистой ладонью, дескать, не стесняйся, все оплачено.

— Я только хотел предложить вам, мистер Марвелл, присоединиться, — отозвался О’Ливи, — и нашим очаровательным дамам, разумеется.

— С превеликим удовольствием, — вскинулась Греза. — Если это… это существо действительно мертво…

— Можете мне поверить! — сказал Скворцов.

Миссис Марвелл кивнула, кокетливо улыбнулась О’Ливи, подала ему руку и с ловкостью перепрыгнула через борт. Писатель, польщенный вниманием хозяйской жены, расцвел, почти как морена.

«Вы еще поцелуйтесь», — нахмурилась Ремина.

С нарочитой неспешностью она забралась в джип. Сунула в рот два пальца, изобразила рвоту. Греза, которая поглядывала на падчерицу с насмешкой, мигом поскучнела.

— А вы, мистер Марвелл? — спросил Скворцов.

— Увольте, — откликнулся папа́. — Не люблю я этого.

— Ну что ж, — сказал егерь, — мы ненадолго.

И он принялся руководить съемкой.

Реми отвернулась, но до нее все равно доносились голоса: «Вот сюда ножку, пожалуйста… А он не укусит?.. Что вы, после меткого выстрела мистера О’Ливи… Ой, какой твердый… А вот сюда — ручку… Мне солнце в глаза бьет… Чуть поверните головку…»

Наконец фотосессия закончилась. Греза и О’Ливи вернулись к машине. Миссис Марвелл вспорхнула на свое место возле папа́, а писатель уселся рядом с Реми, чрезвычайно собой довольный. Винтовку он поставил между колен, длинным стволом вверх.

Реми украдкой оглянулась на Зверобоя. Егерь занимался делом. Он жестом подозвал двух колонистов — дурно одетых и плохо пахнущих забулдыг. Оборванцы подрабатывали тем, что отвозили добытую туристами дичь на небольшую таксидермическую фабрику, где с убитого зверья снимали шкуры, превращали его в чучела и другие сувениры. К туше поверженного чудища забулдыги подогнали грузовичок с лебедкой, обвязали бегемота тросом и втащили в кузов.

Отправив писательскую добычу в город, егерь сел за руль джипа, и вскоре охотничья экспедиция снова тронулась в путь. Реми принялась разглядывать окрестности.

Краткая лекция Скворцова сместила что-то в ее восприятии. Прояснила зрение. Ремина вдруг стала различать в разноцветном пульсирующем месиве рифового леса отдельные детали и понимать их назначение в общей картине. Коралловые деревья ритмично выстреливали полосатыми красно-желтыми щупальцами, хватали зазевавшихся жертв. Ими становились юркие, похожие на муравьев зверьки, что вертелись у подножия стволов. Зверьки сверлили рогатыми головками в известковой коре канальцы, высасывая нежное мясо дендрополипов. Рыбоптицы срывали бутоны ядовитых морен, но не могли порой увернуться от тончайших, с виду безобидных, а на деле — клейких нитей, что парили над верхушками кораллов. Между самыми высокими стволами висели гирлянды сушеных трупиков с поникшими плавниками-крыльями. В чащобе тяжко ворочались бегемоты. Эти не церемонились, дробили хрупкие стволы акульими зубами и облизывали обломки досуха. Воздух сотрясался от хруста, хрупанья и сдержанного мычания.

«Восхитительное зрелище», — решила Реми.

— Все, что мы видим, лишь часть настоящего рифа, — снова пустился в объяснения Скворцов, хотя никто его об этом не просил. — Здесь слишком мало влаги. Подлинные коралловые джунгли начнутся южнее. — Он указал волосатой рукой на горизонт, куда, петляя между отдельными участками лесного рифа, убегал проселок. — Там настоящая охота!

Через несколько километров дорога пошла под уклон, и джип начал спускаться в глубокую котловину, на дне которой блестела вода. Это было озеро, и довольно большое. Коралловый лес обступал его плотным, труднопроходимым кольцом. По крайней мере, оно казалось таковым сверху. Озеро окружали дендрополипы впечатляющей высоты, и чем ближе они становились, тем сильнее поражали воображение.

— Возле атолла попрошу быть внимательней, — громко сказал егерь.

— Здесь могут водиться тигры? — не преминула блеснуть остроумием Ремина.

— Тигры не тигры, — отозвался егерь, — а львиная звезда — запросто.

— А что это такое, львиная звезда? — встряла Греза.

— Хищный моллюск, миссис, — ответил Скворцов. — Напоминает огромную морскую звезду. Передвигается, невзирая на размеры, стремительно. Подминает жертву под себя и обволакивает ее своим желудком.

Миссис Марвелл побледнела, прижала кулачки к щекам.

— Какой ужас, — пролепетала она. — Мы должны немедленно вернуться в город!

Реми хмыкнула, и егерь подмигнул ей.

«А он ничего… — подумала юная наследница о Скворцове. — По крайней мере, не клюнул на эту сексапилку, как О’Ливи…»

— Мы на охоте, дорогая, — откликнулся папа́. — Без риска нет впечатлений, ты же знаешь… И потом, с нами трое вооруженных и прекрасно подготовленных молодых людей.

— И тем не менее, — заявила супруга, — я требую немедленного возвращения!

— А я требую продолжения охоты, — сказала Реми негромко, но так, чтобы услышал папа́.

— Предлагаю компромисс, — сказал мистер Марвелл, который терпеть не мог семейных скандалов. — Я, Реми, О’Ливи и мистер Скворцов останемся. А Пасадель отвезет тебя, дорогая, в отель и вернется за нами.

— Нет уж, — буркнула Греза. — Либо мы уезжаем вместе, либо вместе остаемся.

— Конечно, — откликнулась Ремина, — не то по пути тебя могут сожрать бегемоты. Они обожают беспозвоночных…

— Ремина Марвелл, — сказал папа́. — Придержите язычок, мисс!

— Я читал, что сухопутные моллюски Сирены вполне себе позвоночные, — проговорил О’Ливи.

Реми не удостоила его даже взглядом. Этот литературный негр утратил в ее глазах всякую привлекательность.

— И все-таки полноценными позвоночными их признать нельзя, — вмешался егерь. — Псевдохордовые, вот они кто.

И опять подмигнул Реми, дескать, возьми на заметку. Та улыбнулась в ответ.

Джип скатился в котловину, попрыгал по ухабам и замер у кромки рифового леса с легким креном на левый борт. Егерь взял карабин, кивком предложил остальным последовать своему примеру. В багажнике внедорожника хранился изрядный запас стволов и боеприпасов. О’Ливи уже был вооружен, но папа́ и Пасадель приняли предложение егеря. Греза наотрез отказалась. А Реми… Реми раздумывала.

Не отрывая взора, она смотрела на стену рифа. До сих пор Реми не видела ничего подобного. Коралловые заросли наверху котловины по сравнению с этой чащобой были лишь хилыми кустиками. Здесь же дендрополипы громоздились друг над другом, как небоскребы Манхэттена. Водоросли-паразиты обвивали стволы, мириадами спор проникали в малейшие трещинки в известковой броне. Между ветвями порхали бесчисленные рыбоптицы, яркие, словно попугаи. Анемоны и актинии притворялись цветами, но нектар их был смертелен. Между ними сновали уже знакомые Реми клоуны-ворчуны. С рыбьими предками чешуйчатые создания сохранили лишь отдаленное сходство. Тем смешнее выглядели кургузые хвостовые плавники, которыми ворчуны подергивали, чтобы отогнать надоедливый летучий криль.

Против воли Ремина расхохоталась. Настроение ее улучшилось. Захотелось приключений. Она выпрыгнула из машины, схватила первую попавшуюся винтовку. Глаза ее горели.

— Ну что же вы, мужчины! — воскликнула Реми. — Где обещанная охота?

— Предлагаю прогуляться на берег лагуны, — сказал Скворцов. — Гарантирую незабываемые впечатления. Но смотреть в оба!

— Хочу впечатлений! — заявила Реми.

— Надеюсь, господа, — проговорила пунцовая от злости на весь мир Греза, — вы не бросите здесь несчастную женщину?

Она нехотя принялась выбираться из джипа. Все были возбуждены предстоящими приключениями, и никто, даже О’Ливи, не подал ей руки.

4

Едва в чаще кораллового молодняка раздался подозрительный хруст, Скворцов сказал: «Внимание!» — и взял карабин на изготовку. Пасадель, О’Ливи и даже папа́ повторили его движение. А Ремина не могла понять, с чего это они насторожились? Шум показался ей отдаленным, и в нем не было ничего угрожающего. Лишь когда прямо перед ней рухнули два юных дендрополипа и на поляну высунулась тупая безглазая морда, Реми испугалась. Испугалась молча. Пот выступил на верхней губе да сжалось сердце. Зато Греза испугалась очень громко. Ее визг подстегнул мужчин. Загрохотали выстрелы. Неведомая тварь неуклюже развернулась и поползла обратно в чащу. Пули догоняли ее, впивались в студенистые бока, но тварь неудержимо ломилась в заросли молодых кораллов. Массивная, покрытая слизью туша превращала хрупкие известковые веточки в труху. На высоко поднятой голове шевелились безобидные с виду рожки. Ни дать ни взять — улитка, только увеличенная в тысячу раз.

— Стоп, стоп, стоп! — Егерь поднял над головой скрещенные руки. — Прекратите стрелять!

— Ну и зверюга, — пробормотал О’Ливи, вытирая пот.

— Электрический слизень, — отозвался егерь. — Если не пытаться пролезть между рожками, он абсолютно не опасен.

— Зачем же тогда вы сказали «внимание»? — пробурчал папа́.

— Это была учебная тревога, сэр! — Скворцов прикоснулся к полям шляпы. — Все-таки мы на охоте.

— Понятно, — сказал мистер Марвелл. — Проверяли нашу боеготовность.

— Так точно!

— Оставьте это, — отмахнулся папа́. — Я вам не фельдфебель. Лучше покажите нам настоящую зверюгу.

— С этим проблем не будет, — сказал егерь, — как только выйдем к лагуне. Прошу за мной!

Они направились к просеке, оставленной в зарослях электрическим слизнем. Идти было удобно. Слизень проложил отличную дорогу. Ремина подумала, что, вероятно, это единственный путь к лагуне. Так что спасибо гигантской улитке…

Риф изнутри оказался еще интереснее, чем снаружи. Дендрополипы не высились здесь сплошной стеной, а образовывали причудливый рельеф с глубокими темными нишами и умопомрачительной высоты арками. Казалось, что охотники проникли во двор замка, построенного сумасшедшим архитектором или злым волшебником. Теплый ветер колыхал сине-зеленые знамена водорослей, что свешивались с искривленных аркбутанов. Мощные контрфорсы подпирали исполинские башни — порой с двойными, а то и тройными навершиями. Реми мерещились бойницы и узкие стрельчатые окна, из которых на нее пялились недобрые глаза. Поэтому она вздохнула с облегчением, когда впереди заблестела озерная вода.

— Теперь, господа и дамы, немного отдохнем, — объявил Скворцов, едва они вышли на узкий, усыпанный коралловой крошкой берег лагуны.

Озеро не впечатляло размерами. Оно было идеально круглым, отчего казалось искусственным. Как бассейн в калифорнийском дворце папа́.

— Только очень вас прошу, не прикасайтесь к этим губкам! — предупредил егерь.

Он показал на пышные, красные с синими прожилками образования, которые напомнили Ремине пуфики.

— Почему? — поинтересовалась она.

— Почему? — переспросил егерь. — А вот почему!

Он метнулся к самой кромке и, недолго думая, выхватил из воды нечто, покрытое длинными белесыми иглами. Иглы эти вяло шевелились, ничем иным пойманное существо не выразило своего отношения к происходящему.

— Прости, дружок-иглокожий, — пробормотал егерь, а затем швырнул существо на ближайший «пуфик».

Реми ахнуть не успела, как губка всосала в себя иглокожего «дружка» без остатка, только брызнули во все стороны темные струйки.

— Это губки-вампиры, — пояснил Скворцов. — Они могут обходиться без пищи годами, поджидая, пока их не зацепит какое-нибудь неосторожное животное. И вот тут-то губки, не зевая, мгновенно прокалывают покровы жертвы тысячами крохотных иголочек, высасывают кровь и другие жидкости. Благодаря этому способу питания губки-вампиры очень живучи. Они встречаются даже в приполярных пустынях.

— Вижу, вы неплохо разбираетесь в биологии Сирены, — решила польстить егерю Ремина.

— Я люблю эту планету, — откликнулся тот и добавил не без ехидства: — С вашего позволения, мисс.

— И все-таки, — вмешался папа́, — где обещанная дичь? Хотелось бы уже подстрелить что-нибудь стоящее и вернуться в город. Развлечения развлечениями, но меня ждут дела. Министры!

— Дорогой, — капризно надула губки супруга, — может, достаточно на сегодня забав? Мне не терпится поскорее убраться из этого ужасного рифа.

— Потерпи, милая, — отозвался миллионер. — Тебе известны мои принципы. Если я плачу деньги, то должен получить все, за что они заплачены.

— Еще немного выдержки, господа. А особенно дамы! — громко сказал Скворцов. — Наступает кульминационный момент. Сейчас вы увидите самого страшного хищника планеты! По крайней мере, из тех, что водятся под оранжевым солнцем…

Охотники схватились за ружья. Все, включая Ремину. Только Греза зашипела и поспешила спрятаться за спиной телохранителя. Но егерь тянул время. Он достал из кармана шорт узкий цилиндрик, вытянул из него гибкую антенну, щелкнул крохотной клавишей. На цилиндре замигали попеременно два огонька: зеленый и оранжевый. Егерь медленно двинулся вдоль берега, поводя антенной из стороны в сторону.

— Что это он делает? — поинтересовалась Реми.

— Вероятно, приманивает добычу, — отозвался О’Ливи.

Скворцов прошел еще несколько шагов и вдруг бросился обратно.

— Внимание на воду! — крикнул он на ходу.

Охотники уставились на безмятежную гладь лагуны. Точнее — уже не безмятежную.

Посреди озера вздулся водяной бугор. Греза немедленно завизжала, но остальные в немом оцепенении ждали, что будет дальше. Бугор двинулся к берегу, толкая перед собою пенный бурун.

— Это сейсмурия, — сказал егерь звонким от напряжения голосом. — Когда она встанет на дыбы, стреляйте! Цельтесь в жаберные щели, это у нее единственное уязвимое место…

Охотники защелкали затворами. Вскинули винтовки. И вовремя. Бурун достиг берега. Вода будто взорвалась. Дождь соленых брызг обрушился на охотников. Визг супруги миллионера достиг высшей точки и перешел в ультразвук. Над кромкой берега вздыбилось широкое и плоское тулово химерического создания. Создание затмило солнечный свет, нависая как скала. По краям тулова шевелились бахромчатые щупальца. Скрежетали и щелкали челюсти, несоразмерно небольшой голове огромные. Ритмично вздымались и опадали похожие на жалюзи жабры. Охотников обдало вонью гнилой рыбы. Дрожа от адреналинового прилива, Ремина нажала на спусковой крючок. В плечо садануло отдачей, и Реми едва не выронила винтовку.

«Синяк будет», — подумала она.

Выстрелы охотников слились в общую пальбу. Пули рвали жаберные перепонки сейсмурии. Летели во все стороны брызги темной крови.

— Отходите назад! — прокричал егерь.

Папа́, О’Ливи и Реми попятились. Сейсмурия пошатнулась. Челюсти ее сжались. Ремина подумала, что не хотела бы оказаться в их тисках. Ружья смолкли. Все, кроме одного. Пасадель продолжал палить в умирающую тварь. При этом он не сдвинулся с места.

— Назад, идиот! — скомандовал Скворцов.

Он схватил телохранителя за локоть и дернул на себя. За мгновение до того, как «самый опасный хищник планеты» рухнул к ногам охотников. Пасадель зашипел, затряс рукой. Правый рукав его рубашки был изъеден и дымился. Егерь помог телохранителю снять рубашку, осмотрел место ожога.

— Мисс Марвелл, — обратился он к Реми. — Помогите мне.

— Да, да, сейчас, — пробормотала она.

Ремина с трудом оторвалась от созерцания бронированной спины чудовища. Сейсмурия была не менее пяти метров в длину и трех — в ширину. Ее могучий, усеянный шипами хвост еще шевелился. Коралловая крошка вокруг потемнела от крови.

Реми подошла к егерю, он протянул ей дозатор нанопластыря.

— Сейчас я залью место ожога коллоидом, а вы сразу же заклеивайте, — сказал он.

— Как это случилось? — спросила она.

— Сейсмурия зацепила бахромой, — пояснил Скворцов. — Там у нее стрекательные клетки, как у земных медуз.

— Хотите сказать, что этот монстр — медуза?

— Не совсем, — откликнулся егерь, — но среди предков сейсмурии они вполне могли быть. К сожалению, по палеонтологии Сирены у нас маловато данных…

— У вас?! — удивилась Реми. — У егерей?

Но Скворцов не удостоил ее ответом. Он выдавил на плечо Пасаделя заживляющий коллоид и буркнул: «Заклеивайте!»

— Позвольте! — сказал вдруг папа́. — А где моя жена?

Греза пропала. Во всяком случае, на берегу ее не было. Лишь торчала из губки-вампира ручка дамской сумочки, которую миссис Марвелл купила в бутике Луна-сити перед отлетом.

«Бедная губка, — подумала Ремина, — духи Грезы ее доконают…»

— Ничего страшного не случилось, — сказал Скворцов, как показалось Реми, с нарочитой неторопливостью. — Скорее всего, миссис Марвелл вернулась к машине.

— И вы так спокойно об этом говорите! — тоном провинциального трагика воскликнул О’Ливи. — Я немедленно ее отыщу!

— Это будет весьма… э-э… благородно с вашей стороны, О’Ливи, — отозвался папа́.

О’Ливи перехватил винтовку поудобнее и кинулся в заросли. Папа́ кивнул Пасаделю, тот сейчас же двинулся следом за писателем. Нанопластырь белел на его загорелом плече, как повязка дежурного по лагерю бойскаутов.

«Правильно, — решила Реми, — незачем оставлять Грезу и писателя наедине…»

Отправленные на поиски миссис Марвелл мужчины вернулись быстро. И не одни. Кроме потерявшейся Грезы с ними пришел какой-то незнакомец. Одет он был немногим лучше забулдыг, что зарабатывали доставкой охотничьей добычи на таксидермическую фабрику. Во всяком случае, О’Ливи и Пасадель взирали на него как на подозрительного бродягу, не снимая пальцев со спусковых крючков.

Греза кинулась к мужу на шею.

— О, дорогой мой! — простонала она. — Прости, но мне стало так страшно, так страшно… Я потеряла голову! И представь, едва не заблудилась! Спасибо этому молодому человеку, он меня буквально спас!

Она простерла руку с обломанными ногтями в сторону «молодого человека».

«Дешевка, — подумала Реми. — Как была певичкой из кабаре, так и осталась…»

Ремина покосилась на егеря. Карабин висел у него на плече дулом вниз. Скворцов смотрел на высокого смуглого незнакомца в нелепом шлеме и улыбался.

— Вы знаете этого типа, мистер Скворцов? — поинтересовался папа́.

— Да, мистер Марвелл, — отозвался егерь. — Это Кристо — волонтер Юнион Гэлакси. Магистр сиренианского отделения.

Перешагивая через «пуфики» словно журавль, долговязый Кристо подошел к егерю, пожал ему руку. Посмотрел на поверженную сейсмурию. Задергал щегольскими усиками, сдерживая смех. Скворцов чуть заметно развел руками.

Кристо отвесил сдержанный поклон миллионеру, потом обратил взор на Ремину. Глаза у магистра сиренианского отделения ЮГ оказались темно-зеленые с карими крапинками. Умные. Он улыбнулся, протянул руку Реми и наконец представился:

— Доктор экзосоциологии Кристобаль Гонсалес де Ла Вега, к вашим услугам, сеньора!

— Охота, я полагаю, закончилась, а иных развлечений я не заказывал, — сказал Эдмонд Марвелл, у которого было чутье на попрошаек и грантохапов. — Возвращаемся в гостиницу. Мистер Скворцов! Заберите оружие!

— Погодите, дорогой сэр! — Кристо попытался подойти к Марвеллу, но Пасадель заступил ему дорогу. — Я только хотел подарить вам значок нашей организации — «Сердце в звездах». Знаете, что он обозначает?

— Дочке подарите, — бросил папа́. — Пасадель! Набери мне губернатора! Скворцов! Скворцов, черт вас дери! Винтовки заберите! Размялись мы как следует. Я вами доволен.

— Гребаная планета… — всплакнула Греза, прижимаясь к папа́.

— Скворцов! В аптечке есть успокоительное?

Егерь припустил бегом к джипу. На плечах у него висели по две винтовки.

— Ну тогда, с вашего позволения, я подарю значок вашей дочери. — Кристо прицепил к топику Реми рубиновое сердечко. — Вам приходилось слышать об организации Юнион Гэлакси?

Реми наморщила лобик.

— Вы — волонтеры, — ответила она мгновение спустя. — Помогаете коренным обитателям планет, колонизированных людьми.

Кристо прижал ладонь к груди и слегка поклонился.

— Мы работаем с аборигенами. Учим их языкам землян, математике, а еще — основам земледелия и металлургии. Помогаем оправиться от культурного шока, вызванного контактом с цивилизацией людей. Мы…

— Реми! Не забалтывайся! — прикрикнул папа́. — Давай в машину!

— Одну минутку! — Кристо вновь кинулся к Марвеллу. — Уделите мне только минуту!

— Запишитесь на прием, — посоветовал папа́.

— С превеликим удовольствием. А как это возможно сделать?

— Прилетайте на Землю. Раз в полгода я встречаюсь с представителями от гуманитарных миссий. Решаю их вопросы в рабочем порядке.

— Сердечное вам спасибо, дорогой сэр! Желаю приятно провести время на Сирене!

Реми подняла брови домиком, вопросительно поглядела на Кристо. Тот глубоко вздохнул, удрученно покачал головой.

— Мы школу строим… в атолле Алехандро… В ста семидесяти милях на юг от Прозерпины… — пояснил он задумчивым голосом.

— Вам, наверное, деньги нужны! — округлила глаза Реми. Он вспомнила сестренок Христофоровых, потом подумала о миллионах аксл, обитающих в рифовых лесах. Как, наверное, несладко им живется среди ядовитых и вечно голодных тварей коралловых чащоб! А эти люди — волонтеры, которых возглавляет Кристо, — несомненно, заняты благородным и необходимым делом.

А папа́ даже выслушать не пожелал!

— К нам редко наведываются персоны такого масштаба, как ваш уважаемый отец, — уклончиво ответил Кристо.

Она хотела пообещать, что обязательно устроит для него встречу с отцом, но тут подошел Скворцов и перебил ее на полуслове.

— Мистер Марвелл сердится, — сказал егерь. — Извините, мисс…

— Ну хорошо… идемте… — нехотя отозвалась Ремина.

Кристо подошел к мертвой сейсмурии. Наклонился, заглянул в остекленевший глаз.

— Эндрю, Эндрю… — проговорил он. — И не наскучило тебе выдавать несчастную медузу за самого опасного хищника Сирены? Честному роду сейсмурий вовек не обелить репутации…

— Это не медуза, — сказал Скворцов.

— Хоть раз показал бы туристам львиную звезду.

— Мне не нужны несчастные случаи.

— О чем он говорит? — спросила Реми у Скворцова.

— Мистер Марвелл нас ждет…

5

Министры откомандировали на Сирену своих заместителей — тех, что помоложе и покрепче. Папа́ пришел в гнев: он понял, что его проект намерены спустить на тормозах. Что тут поделаешь? И премьеру не пожаловаться — в ста световых годах от Сирены премьер.

— Я не рассчитывал на легкую победу, — признался Марвелл Грезе, когда та завязывала узел его галстука. — Но у меня отняли оппонента. Я не веду переговоры на уровне замов. Я замам, да будет тебе известно, даже руки при встрече не подаю. Дьявол! Знай, что мне преподнесут такую свинью, отправил бы сюда одну Ремину. Девчонка сама справилась бы с переговорами.

— Вот и нужно было отправить, — буркнула Греза.

— Ну-ну… — Марвелл поджал губы. — Не смей обижать мне кроху!

— Ее обидишь, — Греза потуже затянула узел галстука. — Меня в ее годы еще не так обижали…

— Я, милая моя, человек занятой. Решай-ка проблемы внутри семьи сама, для того и взял тебя в жены.

— А ты выдай ее замуж…

— Я все слышу! — отозвалась Реми из своей комнаты. — Сговор! Средь бела дня!

— Пойди-ка проветрись! — отозвался папа́. — Непонятно, что ли? Взрослые разговаривают!

Реми протерла рубиновое сердечко, подаренное Кристо, проверила, не криво ли висит значок на топике. Потом взяла гитару и спустилась в холл.

Там она сыграла несколько этюдов собственного сочинения. Спела умильным голоском администратору и швейцару свежесочиненную балладу «О рыбоптице и птице-рыбаке». После первого припева администратор ушла по каким-то делам на кухню, а швейцар вышел на крыльцо.

Реми пожала плечами. Пристроила гитару между двумя креслами и тоже вышла на улицу.

Швейцар угощал сестер Христофоровых мятными леденцами.

— Разве им можно? — спросила Ремина.

— Не знаю, — пожал плечами швейцар. — Но они очень любят конфеты.

— Дети есть дети, — высказалась Ремина. Она вдруг вспомнила долговязого Кристо. Подумала о школе, которую его волонтеры строят в южном атолле. — А кто научил малышек нашему языку? — поинтересовалась она.

Швейцар поморщился.

— Миссионеры. Церковь Господа Вседержителя, слыхали небось? — Швейцар дождался кивка и продолжил с некоторой опаской: — Шуты гороховые… Крестят аксл целыми нерестами, фамилии им благочестивые дают. Библию читать учат.

— Что в этом плохого?

— А чего хорошего? Чужая душа — потемки. А душа чужого, если она у него есть, — черная дыра… Меня Бруно, кстати, зовут.

— Ремина. Очень приятно. А старшей девочке в школу, наверное, надо ходить. У вас ведь есть школа для аксл?

Швейцар прищурился:

— А кто из них, по-вашему, старшая рыбка?

— Что? Да вот эта.

Старшая аксла заморгала. Левым глазом — правым; левым — правым…

— Они из одного нереста, — улыбнулся швейцар.

— Как это — из одного нереста? — не поняла Реми.

— Одногодки, — пояснил швейцар. — Это ведь акслы. Они приостанавливают свое развитие, когда пожелают. Вот эти две захотели остаться девочками. Да… Причем одна почти сразу застолбила себе возраст, а вторая — пару годиков повременила.

— Господи! — Реми ахнула, почти как Греза. — Неужели это возможно?

— О! — в усы усмехнулся швейцар. — Не позволяйте себе думать об акслах как о людях.

Реми внимательно пригляделась к девочкам.

— Сколько же им лет на самом деле?

Швейцар призадумывался, переводя годы Сирены в земные.

— Двенадцать… или около того, — сказал он, наконец.

— Господи… — вновь протянула Реми. — Это ведь какая-то… вечная молодость!

— Почему же! — важно надул губы швейцар. — Эти повзрослеют и состарятся. Детские мордашки пойдут коричневыми пятнами, зубки сгниют… Помрут, в общем… хотя на вид останутся такими же маленькими.

— Какой кошмар!

— Да-а… — продолжил швейцар. — Послушайте сюда, Ремина. Нужны были бы им сильные руки и ноги или… там… размножаться бы им хотелось… ну, вы не маленькая и понимаете, что я хочу сказать… они сделали бы себя постарше. Вот те, что среди рифов живут, спешат возмужать поскорее. Но этим неплохо живется при гостинице, и нам от них польза — приучать туристов, чтоб не падали без чувств, едва завидят взрослого акслу.

— Ну… что ж… — Реми вымученно улыбнулась. Повернулась к девочкам: — А вы, лягушата, оказывается, уже большие? Какие хитрюги растут, боже мой!

Она вернулась в вестибюль. Увидела, что по лестнице спускается Марвелл, а с ним — Пасадель и О’Ливи.

— Папа́, я хочу посмотреть, как живут аборигены.

Марвелл оттопырил нижнюю губу, фыркнул.

— Ремина! — начал он с расстановкой. — Я спешу в горсовет на заседалово. Мне бы очень хотелось, чтобы ты присоединилась ко мне.

— Зачем?

— Кроха! Разве тебе неинтересно, чего ради пришлось лететь в эдакую даль? Посидишь в зале, на ус намотаешь. Поймешь, чем твой папа́ на жизнь зарабатывает.

— Зачем?

На самом деле она сразу поняла, куда клонит отец. Мол, крохе Реми пора прекратить валять дурака. Играть на гитаре, писать стихи и зачитываться фэнтези — непозволительная роскошь для девушки ее возраста. Дескать, дочки его партнеров по гольфу уже карьеру делают, и только Реми до сих пор в статусе маленькой девочки. Самой должно быть стыдно… И так далее, и тому подобное.

Реми помотала головой.

Нет, папа́! Крутить-вертеть собой она не позволит. Да здравствует гитара, рифмы и хоббиты с эльфами! Нечего тянуть человека с чистой душой в клоаку бизнеса и политики.

— Ну… как знаешь… — папа явно разочаровался. — Буду поздно. Пока!

— Пока!

Она поцеловала отца. Забрала гитару и поднялась в апартаменты.

Греза возлежала на диване с бокалом мартини. В ведерке со льдом стояла початая бутылка, на серебряном подносе имелись легкие закуски. Когда папа́ уходил надолго, Греза всегда напивалась, а потом смотрела мутными глазами на себя: у Грезы была большая коллекция записей с собственных концертов. Пела она в юности отменно, выглядела — еще лучше; и Реми тихо ненавидела ее за это.

— Мы с Эдмондом поспорили… — Греза захихикала; ей хватало одного бокала, чтоб изрядно захмелеть. — Он все-таки совсем тебя не знает, крыска. Он был уверен, что ты поедешь с ним в горсовет. Бедный наивный папаша! Теперь он должен подарить мне медиахолдинг, бедолага!

Реми снова спустилась в холл. Побродила по безлюдному залу, полюбовалась картинами — незатейливыми натюрмортами (она бы написала маслом лучше) в позолоченных рамах. Постояла перед бездарной стереофреской, аллегорически повествующей о колонизации Сирены. Вышла на улицу.

Оранжевое солнце еще не доползло до зенита, но воздух заметно прогрелся. Полдень обещал стать знойным. Никого перед парадным не обнаружилось: ни Бруно, ни сестренок Христофоровых. Дендрополиповый парк был пуст. У Реми появилось желание вынести мольберт и написать пейзаж, но тут сердце ее замерло: в конце аллеи показалась долговязая фигура Кристо. Присмотревшись, она поняла, что ошиблась. Это один из грузовых киберов, спешит, наверное, по вызову завхоза на пищеблок.

Кристо, Кристо… Почему же вы не выходите у меня из головы?

Пробковый шлем, глаза с крапинками, благородная скромность одежд. Во главе горстки самоотверженных волонтеров — против дикого мира и во благо несчастных аборигенов. Настоящий рыцарь… Магистр!

К парадному подкатил джип. Из салона выпрыгнул О’Ливи. Увидел Реми и помахал ей рукой.

— Греза у себя?

— А зачем она вам?

О’Ливи кивнул и побежал к дверям.

— Да она уже напилась! — крикнула Реми вдогонку.

Что происходит? Она всплеснула руками. Их как будто всех подменили на Сирене: и Грезу, и О’Ливи, и даже папа́. Сама того не желая, Реми поплелась следом за писателем.

Дверь в апартаменты Марвелла была приоткрыта. Греза, пьяно похихикивая, прижимала к груди голову О’Ливи, а тот тискал ее бедра и нес какую-то околесицу.

— Вы бы хоть дверь закрыли. Совсем, бомжи, страх потеряли? — пробормотала ошеломленная Реми. Камер наблюдения-то в отеле нет! В отличие от дворца папа́. Вот у них и помутился рассудок от мнимого приволья.

— Чего тебе надо? — промычала Греза.

— Я за гитарой пришла.

— Бери и проваливай. У нас мало времени.

О’Ливи отнял голову от жены шефа и пробубнил:

— Реми! Ну вы ведь умница! Вы не станете ябедничать, правда?

— А! Пусть ябедничает! — Греза откинулась на спинку дивана. — Кто ей поверит? Ночная кукушка кукует громче дневной! Он на нее сердит и слушать не станет!

— Ночная громче дневной… — пробормотала Реми и вышла в коридор. Гитару она так и не взяла.

…Это была захватывающая, волнующая идея. Дерзкая от начала и до конца. Во всем виноват был стресс и… еще раз стресс.

Реми подозвала администратора:

— Я хочу связаться с егерем, сопровождавшим нас на охоте.

— Со Скворцовым?

— Да, с Эндрю.

— Одну минуту.

На самом деле ждать пришлось полчаса или около того. Реми ушла в самую глухую часть парка, забралась в беседку, увитую сине-зелеными стеблями водорослей. Развернула на скамье терминал связи. Сначала терминал молчал, лишь мигал сигнал вызова. Потом в динамике завыло, задребезжало, а над скамьей возникла нечеткая голограмма.

— Скворцов.

— Это Ремина Марвелл. Здравствуйте.

— На атолле Торнадо. Связь плохая. Не вижу кто.

— Ремина. Вы сопровождали нас вчера.

— А! Мисс! Я вас почти не вижу! Я поднимусь повыше!

Голограмма дернулась и погасла. Реми услышала, как хрустят под сапогами егеря ломкие кости полипов. Скворцов тяжело дышал и отплевывался. Потом вдруг грянул выстрел: такой громкий, что динамики терминала захрипели.

— Что с вами, господин Скворцов?

— Ничего… Ч-черт… Вот-вот! Теперь я вас вижу.

— Это вы стреляли?

— Что? Да, я. Жаброхват это был… Они наглые на высотах.

— Господин Скворцов, мне нужны услуги проводника…

— Что? Еще одна охота?

— Нет, это личная просьба. Я хочу, чтоб вы отвезли меня в атолл Алехандро.

— Зачем?

— А вот этот вопрос излишний.

— Я беру за такие прогулки дорого, мисс.

— Могу себе представить.

— Я подумаю, мисс.

— Подумайте. Но я бы хотела отправиться в путь как можно скорее.

— К вечеру я вернусь в Прозерпину.

— К вечеру?

— Через восемь-десять часов. И еще через пять-шесть часов буду готов выйти.

— Господин Скворцов!

— Да, мисс?

— Я бы хотела, чтобы о нашем походе никто не знал.

— Даже ваш отец?

— Тем более отец.

— Тогда я возьму с вас еще дороже. Уж извините, но такой шанс я упустить не могу.

— Ладно уж…

Скорее отсюда! Из серого гадюшника посреди хилой полиповой поросли, где никому нет дела до нее и ей нет ни до кого дела. Подальше от финансовых интересов, заместителей министров и навязываемой роли. Подальше от лицемеров, лжецов и предателей. В рифовый лес. С головою — в буйство красок и запахов! Туда, куда зовет ее рубиновое сердце. Туда, где она может быть полезной.

В атолл Алехандро!

Скворцов перезвонил ей «вечером». Назначил время и место.

Солнце едва доползло до зенита. Знойный день Сирены был в самом разгаре.

6

Срюкзаком и кофром Ремина потихоньку выбралась на задний двор. Выходить через парадное было нельзя. В эти минуты папа́ имел обыкновение появляться на балконе номера в пижаме и с чашечкой утреннего кофе в руке. Впрочем, утро здесь было весьма условным. Через каждые двенадцать земных часов в номерах плотно задраивали жалюзи и постояльцы ложились спать. Кондиционеры имитировали ночную прохладу, с шелестом листьев и стрекотом цикад. При желании можно было сымитировать шум прибоя, или посвист вьюги, или шорох дождя. Одна из стен легко превращалась в окно в другой мир, но папа́ предпочитал просто темноту. Реми помнила это с детства, с тех давних пор, когда тайком пробиралась в родительскую спальню, протискивалась между папой и мамой и мирно засыпала.

Она прошла через полуотворенные ворота и очутилась на улице. Стоял знойный оранжево-фиолетовый день. Солнце торчало почти в зените и не думало двигаться с места. Жужжал мириадами жаброкрыльев вездесущий летучий криль. Протарахтела автоматическая повозка на высоких колесах. Реми огляделась, бегом пересекла улицу. Шагнула на тротуар. Тусклая в солнечном свете причудливо изогнутая неоновая трубка зазывала промочить глотку в баре Энрике. Ремина жажды не испытывала, но именно в этом заведении Скворцов назначил ей встречу, поэтому она, не раздумывая, шагнула к двери.

И едва успела отшатнуться. Дверь распахнулась, из облака табачного дыма вывалился забулдыга в грязных лохмотьях. Потерял равновесие, живописно пропахал мостовую носом. Заорал благим матом, попытался встать, но через миг затих. Реми такое видела только по телевизору. Ей стало любопытно. Она подошла к пропойце, наклонилась.

— Осторожно, мисс!

Ремина оглянулась. В двух шагах от нее стоял патруль колониальной охраны. Мятые килты, бронежилеты поверх мундиров, гетры и башмаки на толстой подошве — это по такой-то жаре! — короткоствольные автоматы и дубинки в чехлах. Из-под киверов с изображением обоюдоострого меча, перекрещенного со стилизованным изображением ракеты, были видны только нижние челюсти, вяло перемалывающие жвачку.

— Что вы сказали? — переспросила Реми.

— Я говорю — осторожно, — произнес один из колохровцев, подойдя ближе. — Это Джойс! — Он ткнул мыском башмака забулдыге в бок. — Он работает в лаборатории русского биолога. Мало ли какой заразы он там нахватался…

— Благодарю вас! — отозвалась Ремина. — В таком случае не могли бы вы помочь бедолаге? Его, кажется, избили.

— Ни черта с ним не случится, мисс, — отмахнулся колохровец. — До Карлика проспится… А вот вам я бы не советовал гулять рядом с подобными заведениями. Не ровен час…

— Не ваше дело, — буркнула Реми и отвернулась. Ее до глубины души возмутило прохладное отношение колохровцев к своим обязанностям. И она решила, что обязательно заставит папа́ навести в местном управлении порядок, если только ему удастся пропихнуть свою программу.

— Как хотите, а я вас предупредил…

Но Ремина уже не слушала. Она толкнула дверь, вошла в бар. И оказалась в ярко освещенном помещении с низким потолком и выточенными из ракушечника столами. От запахов разлитого пива, немытых тел завсегдатаев, дешевого табака и пригоревшего мяса Ремине стало дурно. Посетители бара уставились на нее, как голодные шавки на бифштекс. Взгляды их были настолько красноречивы, что Ремина выскочила бы обратно на улицу, если бы не егерь, который поднялся из-за столика, привлекая ее внимание.

Скворцов оглядел Реми с головы до ног, усмехнулся.

— Чему вы смеетесь? — вскинулась она.

— Вижу, вы опять на прогулку собрались, — сказал он, провожая Реми к стойке. — Вроде нашей давешней охоты.

— Не волнуйтесь, я не дура. Вот здесь, — Ремина взвесила на руке рюкзак, — есть все, что нужно: крем от загара, сухой паек, термоизолирующий комплект, компас, и прочее, и прочее. С этим можно выжить даже на Гиперборее.

— Ого! — усмехнулся егерь. — В таком случае я за вас спокоен… Правда, на Сирене два магнитных полюса, следовательно, компас здесь бесполезен.

— Магнитный, но не гравитационный.

— Сдаюсь! — Скворцов поднял руки. — Приказывайте, мисс!

Он кивнул Энрике, бармену и хозяину заведения, тот отворил дверь в подсобку. Скворцов взял у своей клиентки рюкзак. Пропустил Ремину вперед, сунул бармену кредитку и скрылся в подсобке.

Они долго шли по узкому, тускло освещенному коридору, потом поднялись по бетонной лестнице с замызганными ступенями. Скворцов протянул руку, толкнул тяжелую створку люка. Пахнуло коралловыми зарослями. Солнце ударило Реми в глаза. Когда она привыкла к яркому свету, то увидела в нескольких шагах небольшой риф, откуда доносилось жизнерадостное хрупанье. Бегемоты расчищали заросли. Неподалеку обнаружился и знакомый джип. Скворцов пристроил багаж Ремины на заднее сиденье. Кивком предложил садиться. Реми не заставила себя ждать.

— Ну что, мистер Скворцов, — сказала она. — Едем?

— Едем, — отозвался егерь, — только называйте меня просто Андреем!

— Эндрю, — сказала Ремина.

— Пусть будет Эндрю, — согласился Скворцов.

— А вы меня — Реми!

— Годится!

Егерь завел джип. Тихо загудели электромоторы. Поднимая белую пыль, джип покатил прочь от бара Энрике. Неожиданно из рифа вышли сестры Христофоровы. Они проводили машину взглядом, часто-часто моргая глазищами, а потом аксла, которая выглядела старше, подняла над головой худые лапки, беззвучно похлопала в ладоши.

— Почему она аплодирует? — спросила Ремина, наблюдавшая эту сценку в зеркало заднего вида.

— Аксла-то? — переспросил Скворцов. — Это не аплодисменты Реми, это предупреждение.

— Кому? — удивилась Ремина. — Нам?

— Нам, — подтвердил егерь. — Будет гроза. Акслы — земноводные, поэтому чувствуют малейшее изменение влажности.

— И откуда вы все это знаете, Эндрю? — поинтересовалась Ремина.

— Я же ученый, Реми, — пояснил Скворцов. — Окончил биологический факультет Московского университета, специализировался на биосферах землеподобных планет. Работал на Кентурии, Гермии, Немезиде. Потом прилетел сюда. И влюбился.

— В планету?

— В планету.

Ремина хмыкнула.

— А как же звездная пехота? — спросила она вкрадчиво. — Вспомогательный батальон. Сержантские нашивки… Лапшу на уши вешали?

— Нисколько, — ответил егерь. — Все было. И батальон. И нашивки. Но армия — не мое призвание. Поэтому, когда пришлось выбирать между поступлением в офицерскую школу и карьерой экзобиолога, я выбрал экзобиологию. Благо что служба открыла мне бессрочную визу в космическое пространство…

— А сколько вам лет, Эндрю? — спросила Реми. — Если не секрет.

— Не секрет, — ответил Скворцов. — Тридцать четыре.

— Ого! — восхитилась Ремина. — А вы многое успели.

— И надеюсь, что успею еще больше… Если не помешают…

— Кто? — поинтересовалась Реми.

— Обстоятельства, — откликнулся егерь. — А главное, люди.

Ремине очень хотелось спросить: чему могут помешать обстоятельства и люди, но она не решилась. В конце концов, у каждого есть мечта, но далеко не каждый станет делиться ею с первым встречным. Она бы не стала.

Подскакивая на ухабах, джип бодро катился по проселочной дороге, как две капли воды похожей на ту, по которой они ездили на охоту. Как видно, на Сирене вообще была напряженка с приличными шоссе. Впрочем, по стеклобетону, напичканному оптоволокном управляющей сети, Реми достаточно накаталась на Земле. Зато на Сирене нашлось много такого, чего на благоустроенной родной планете днем с огнем не сыскать. Настоящие приключения! И еще — настоящие люди. Такие, как этот егерь. И такие, как Кристобаль…

— У меня просьба, Эндрю…

— Слушаю вас, — отозвался Скворцов.

— Расскажите мне о Кристо.

— О Кристо?..

Скворцов долго молчал. Смотрел прямо перед собой или оглядывался. Его беспокоило что-то. Реми сначала подумала, что егерь опасается погони, но потом сама разглядела на горизонте свинцовую полосу грозового фронта. Грозы на Сирене были редки, но сокрушительны, она читала об этом в «Википедии». И если до начала бури егерь не найдет убежища, им придется туго.

— Кристо весьма любопытный парень, — начал Скворцов. — Родился он на Земле, в Испанском Доминионе, в городе Барселона, в семье потомственных грандов. Окончил университет в Саламанке. На старших курсах присоединился к Юнион Гэлакси. Участвовал в гуманитарных миссиях на Гермии и Заратустре. Его несколько раз арестовывали за нарушение колониальных законов. Запрещали въезд на Землю. Своих родителей Кристо не видел лет десять. Он даже не знает, живы ли они. Впрочем, по-моему, не очень-то интересуется их судьбой. Отец Кристо был весьма недоволен выбором сына, он предпочел бы видеть его преуспевающим адвокатом, а в перспективе — одним из Генеральных Комиссаров Земной Федерации. Тем не менее в ЮГ Кристо сделал неплохую карьеру. Защитил докторскую диссертацию по социодинамике экстратерральных примитивных сообществ. Прошел путь от рядового волонтера до магистра планетарного отделения. Входит в Капитул. Если ничего не случится, магистр де Ла Вега со временем станет Верховным…

— Впечатляющая анкета, — откликнулась Ремина. — А чем он занимается здесь, на Сирене?

Скворцов усмехнулся.

— Тем же, чем занимается Юнион Гэлакси на всех других обитаемых мирах, — сказал он. — Расталкивает местные примитивные социумы под микитки…

Реми прыснула:

— Подо что?!

— Это такое русское выражение… «Толкать под микитки» — значит ударить под дых, под ребра то есть. Лишить дыхания, понимаете?

Ремина покачала головой:

— Нет, не понимаю… При чем здесь этот варварский обычай русских?

— При том, что Юнион Гэлакси навязывает аборигенам земные культурные стереотипы. Лишает их цивилизацию, пусть и весьма примитивную, с нашей точки зрения, собственного дыхания…

— Это спорное утверждение! — заявила Реми. — Такие люди, как Кристо, несут несчастным дикарям светоч культуры!

Егерь покосился на нее.

— Вы серьезно так считаете? — спросил он. — Не стану спорить… Приедем в Алехандро, сами увидите… Кстати, а зачем вам туда? Если не секрет.

— Понимаете, Эндрю, — сказала Ремина. — Быть дочерью Марвелла — это подарок судьбы. По крайней мере, так думают многие. Но при этом жизнь расписана на сто лет вперед. Все предсказуемо. Короче, скука… А мне хотелось бы пожить настоящей жизнью.

— В атолле Алехандро?

— Да почему бы и нет…

— Ну хотя бы потому, что только в человеческих городах — Прозерпине и Персефоне — и их окрестностях аборигены носят одежду, спят на постелях, пользуются унитазами. А у себя в атолле они — дети природы. Со всеми вытекающими…

— Пугаете?

— И не думаю.

— Роскоши и комфорта я уже насмотрелась. Теперь хочется увидеть оборотную сторону жизни… И потом, я планирую написать книгу…

— Об аборигенах?

— И о них тоже. Настоящую книгу, понимаете? Не такую, что теперь пишет О’Ливи.

— А он писатель?

— Ну да… И неплохой, в общем, но… боюсь, что благодаря папа́ скоро перестанет им быть.

7

Реми поглядела на монитор компаса. Приподняла бровь.

— Не слишком ли сильно мы отклонились на запад?

— Что-что? — отозвался Скворцов; дорога на этом участке была вовсе не ахти: грунтовка, на которой тщилась закрепиться дендрополиповая поросль, поэтому внимание егеря было целиком поглощено маневрами, а еще назойливым стуком в области правого переднего колеса. Как бы не пришлось менять шаровую опору прямо на обочине.

— Ну… — Реми взмахнула рукой. — Атолл Алехандро, насколько мне известно, на юге. А мы забираемся все дальше на запад. Почему?

— А! — Егерь сбавил скорость, объезжая развесистый коралл, что расположился посреди дороги многоруким Шивой. — Понял вас. К атоллу Алехандро не подберешься на джипе. Вот доедем до Персефоны, а оттуда — пешочком через риф. Километров пятьдесят… Не смущает?

— Хм… нет! — Реми принялась махать перед собой блокнотом для путевых заметок, точно веером. — Что вы! Каких-то пятьдесят километров пешком. Эндрю, а что представляет собой Персефона?

— Поселок, — Скворцов пожал плечами, — второй по величине после Прозерпины. — Он вдруг лучезарно улыбнулся. — Вообще, Прозерпина и Персефона — две классные древнегреческие девчонки, которые охраняют условные владения людей на Сирене. Их соединяет длинная дорога на этой планете, есть еще крошечные поселения, но они нанизаны на эту дорогу, как бусинки на леску.

— Меня интересует, есть ли в Персефоне магазины.

— Что-то забыли прихватить в дорогу? — Скворцов поглядел на Реми. — Не переживайте, что-то можно будет выменять у трапперов.

— Звучит обнадеживающе, — хмыкнула Реми и снова склонилась над компасом. Если другие трапперы похожи на этого егеря, то тальк для ног у них точно не раздобыть, потому что не пользуются. И запасной дезодорант, и ежедневные прокладки…

— Реми, путь — один! Полюбуйтесь лучше видами или… Или сыграйте на гитаре!

— Вы хотите, чтоб я сыграла? — Реми отложила компас.

— Конечно. И спойте, если не трудно.

— В джипе? На ходу?

— Вы так краснеете, будто я предложил вам что-то неприличное. Или вы стесняетесь своего таланта?

Реми всегда реагировала на подобные просьбы недолгим кокетством. «Сыграйте!» — «Ну, не знаю…» — «Пожалуйста!» — «Право, понравится ли вам…» — «Будьте так любезны!» — «Что вы, что вы! Я не в голосе, и гитару нужно настроить…»

А вообще, она всегда была рада петь и играть. Правда, с тех пор как в их доме появилась Греза, ее все реже просили об этом.

— Остановите машину, я пересяду на заднее сиденье, ведь здесь мне не развернуться с гитарой.

— Да прошмыгните так, между сиденьями, — отмахнулся Скворцов.

— Держите карман шире, — Реми подумалось, что егерь обязательно станет пялиться на ее зад, а ей, в принципе, и показать-то нечего. — Остановитесь или забудьте о том, чтобы я для вас пела.

Скворцов сдался, сбросил педаль газа. Реми распахнула дверцу. Вышла, вдохнула пряный запах дендрополипов. Огляделась.

Над дорогой колыхалось жаркое марево. Справа поднималась стена бледно-розовых сетчатых кораллов, слева тянулись щебенистые сопки. Через просвет между сопками виднелась размытая дымкой возвышенность кроваво-красного цвета. Насколько Реми могла судить, эта гора тянулась с запада на восток на многие километры.

— Что это? Тоже риф? — спросила она, усаживаясь.

Егерь мельком взглянул в сторону сопок и скрывающейся за ними громады.

— Большой барьерный риф Хардегена, — он снова нажал на газ. — Отделяет на юге владения людей от остальной Сирены.

— Что же получается? За Большим барьерным людей нет?

— Почему же? Есть, — возразил Скворцов. — В основном старатели. Или маньяки-натуралисты. Одиночки. Их немного, они ищут, чем поживиться на абиссальной равнине. Одних привлекают полезные ископаемые, других — возможность прославиться, разгадав какую-нибудь загадку природы. Но о том, что происходит за Хардегеном, власти колонии не знают да и знать не хотят. Своих проблем хватает: от Прозерпины до Персефоны — сплошь одни проблемы. Вот, кстати, видите?

Над кораллами возвышалась решетчатая конструкция. Выглядела она чужеродно и как-то… неправильно, что ли? Словно книга в руках у Грезы. Словно Греза в руках у О’Ливи.

— Сеть радиолокационных станций, — пояснил егерь. — Колохра держит под колпаком около ста пятидесяти квадратных километров поверхности планеты. Что происходит за Хардегеном, мы знаем только по слухам.

— А как же спутники?

— Спутники? — не понял Скворцов. — Луны? Их никто толком не исследовал…

— Нет, я имею в виду искусственные спутники. Глобальное позиционирование? Гугл-Сирена?

— Нет. Искусственные спутники можно пересчитать по пальцам одной руки. Метеоконтроль, разведка ресурсов, связь с космическими станциями и флотом. Но мы с вами, кажется, о музыке говорили?

Никелированные замки кофра щелкнули, расстегнулись. Реми вынула гитару. Взяла ми-минор, дважды сильно ударила по струнам, прислушалась. Гитара строила превосходно. И, задержав дыхание, Реми принялась наигрывать полонез собственного сочинения.

Скворцов поглядел на нее в зеркало заднего вида.

— Не слышно, — сказал он минуту спустя.

Реми мысленно чертыхнулась. Что ж, играет она деликатно, а электромотор егерской колымаги жужжит, словно гигантский шершень.

Тогда она спела «Королеву лесных эльфов» — свой хит со времен выпускного класса, а потом «Две сиреневые луны» — балладу о неразделенной любви, которую она написала вчера перед сном. У Реми был высокий, немного детский голос. Голос, как обычно, чуть-чуть дрожал и почему-то срывался в кульминационной части каждой песни. И все же она исполняла достойно. Учитывая, что ей пришлось состязаться в громкости с электромотором; учитывая, что она сидела на продавленном заднем сиденье джипа, по соседству с дробовиком егеря. Да, достойно…

— А умеете песню про Немезиду? — спросил вдруг Скворцов, не позволив допеть ей рефрен.

— Зачем это — про Немезиду? — опешила Реми.

— Ну, я ведь там служил. Знаете, она примерно такая: Не-мезида! — егерь прищелкнул пальцами, — Не-мезида! — и дважды хлопнул ладонью по рулю. — У нас все ребята ее пели, не знаете? Армейская. На блатных аккордах. Просто играется. Нет?

— Я пою только песни собственного сочинения! — вздернула нос Реми.

— А популярное что-нибудь споете? Мне нравится «Ждала, проглядела очи». Умеете такую?

— Я же сказала! Я исполняю только авторские песни! — Реми стало обидно. Опять ее не хотят слушать! А «Ждала, проглядела очи» — это Греза пела в дешевом кабаре. Греза, сучка крашеная, до сих пор поет эту тупую песенку, что на двух аккордах, ее отцу! И как поет! Как богиня! Даже у Пасаделя челюсть бульдожья отвисает, и слюна, пенясь, стекает на пиджак.

— Ладно! С самого начала было ясно, что ничего хорошего не выйдет! — Реми уложила гитару в кофр.

— Что именно, Реми? — Егерь подмигнул ей в зеркало заднего вида.

Реми фыркнула, но ничего не ответила. Отвернулась к окну.

Коралловый риф отступил, исчез за сопками. Дорога сразу стала лучше. Скворцов нажал на газ, и джип наконец пошел резвее. Примерно через полчаса пути местность выровнялась. Промелькнули коровьи загоны — пустые, с поломанным ограждением, потом потянулись поля, занятые солнечными батареями. За одним из таких полей Скворцов крутанул руль, и джип опять затрясло по ухабам.

Егерь притормозил возле дома фермеров. На взгляд Реми, это обшитое листами железа сооружение походило скорее на марсианский форт. Некоторые листы были покрыты глубокими бороздами и вмятинами. Реми призадумалась: что бы могло их оставить? Пули? Или все-таки когти? А может, то и другое?

— Совсем опустились, — пробормотал Скворцов, выруливая к крыльцу. — Видите, средь бела дня окна ставнями закрыты, точно во время Карлика. Ну ладно… — Он поглядел на Реми. — Сидите в машине. Не забывайте, вы в бегах. Нечего светиться.

— Заметано, — буркнула Реми.

Скворцов вышел из джипа, проворно взбежал по ступеням высокого крыльца, заколотил кулаком в притолоку. Обитая полосами стали дверь распахнулась. Из темноты сначала показался ствол винтовки, потом серая клочковатая борода, и только затем уже появилось темное от частых возлияний лицо.

Егерь и фермер стали что-то громко обсуждать. Речь шла о замене какой-то шаровой, Скворцов просил у хозяина новую запчасть и гараж на полтора часа. Фермер размахивал винтовкой и ревел, словно буйвол. Очевидно, загвоздка была не в деньгах, — Реми ведь сполна расплатилась с егерем, заплатила столько, что на новый внедорожник хватило бы. В конце концов, Скворцов плюнул и вернулся в машину.

— Вот такие вот, Реми, люди — вонючие и крикливые, — проговорил он. — Не передумали еще на Алехандро топать?

— Не передумала, — ответил Реми, думая, что вот там она точно не встретит опустившихся и гнилых изнутри типов.

Снова замелькали секции солнечных батарей, а потом — пустые загоны. Реми стала одолевать дремота. Она обернулась, посмотрела в сторону Прозерпины. Небо на востоке было темно: точно кто-то углем заштриховал.

— Ходоки, — сказал вдруг Скворцов. — Тянут, как муравьишки…

Реми встрепенулась, снова посмотрела вперед. Вдоль дороги брели два худощавых подростка. Одетые лишь в джинсы, босоногие. К ссутуленным спинам были привязаны ремнями, точно громоздкие баулы, раковины перламутрового цвета. Судя по тому, что из раковин время от времени показывались сегментные лапки, в них до сих пор кто-то жил.

Реми присмотрелась: да ведь это не подростки! Акслы! Взрослые акслы! Вот и зеленоватый оттенок кожи стал заметен, и головные гребни причудливой формы, и пары рудиментарных плавников над лопатками и на пояснице.

— Акслы… — протянула Реми.

Джип поравнялся с аборигенами. Реми увидела, что на горле у каждого акслы болтается кожаный мешок, похожий на мошонку. Тела аксл не имели ничего общего с человеческими: мышечный рельеф был иным, и, естественно, на груди — никаких сосков.

— Не сверните шею. Насмотритесь еще! — снисходительно бросил Скворцов.

— Остановите!

— Что, опять?

— Давайте подвезем! Им же тяжело нести!

Скворцов удивился:

— Кого подвезем? Аксл, что ли? Ха-ха! — через секунду рассмеялся он. — Аборигены никогда не сядут в автомобиль. Даже если допустить, что я бы им позволил это сделать. Для акслов наша техника — табу.

— Табу? И кто же в этом виноват? Вожди?

— Акслы не признают, не понимают и не пытаются понять нашу технику. Как, собственно, и людей. Вождей у них тоже нет. Живут как хотят: болтаются по воле солнц и лун по атоллам. Вечные дети.

Реми показалось, что последняя фраза — это камень в ее огород. Она забарабанила ноготками по кофру. Потом оглянулась и увидела, что акслы стоят посреди дороги и хлопают в ладоши, высоко подняв руки.

— Так, нам надо бы поспешить, — Скворцов ткнул пальцем в быстро темнеющее небо. — В полукилометре отсюда должна быть аккумуляторная подстанция, а при ней — салун. Там и укроемся… Если…

Последние его слова заглушил удар грома.

8

— Разверзлись хляби небесные, — пробормотал тощий мужчина с козлиной бородкой и выпуклыми темными глазами.

Других подробностей его внешности Ремине рассмотреть не удалось. В придорожном салуне было темно. Похоже, хозяин экономил на электричестве. Козлобородый сидел за соседним столиком. Перед незнакомцем стоял бокал с пивом, но за последние полчаса, как успела заметить Реми, козлобородый его ни разу не пригубил. Он то пялился в окно, то — на девушку. Ремине это разглядывание не нравилось, но она терпела. Скворцов ушел на подстанцию, поставить на зарядку аккумуляторы джипа, перед этим он велел Реми не двигаться с места. В другой раз она бы и не подумала подчиняться, но сейчас, когда за окном бесновалась гроза, а в темной зале салуна ошивался какой-то подозрительный тип, не время было демонстрировать независимость.

Козлобородый опять уставился на Ремину и вдруг спросил:

— Веришь ли ты, дочь моя, в Господа нашего Вседержителя?

Реми захотелось огрызнуться: мол, я не дочь твоя, но она передумала и ответила:

— Верю, но подаяния на церковь делаю лишь после воскресной службы.

Козлобородый сокрушенно покачал головой, над которой не помешало бы поработать парикмахеру, и сказал:

— Святая Конгрегация Распространения Веры на Других Мирах не нуждается в подаяниях. Слава Вседержителю, презренный металл не оскверняет рук ее смиренных служителей, денно и нощно пекущихся о заблудших душах детей Господних…

«Как же, — подумала Ремина. — Не оскверняете вы… Бедному папа́, при всех его талантах, никогда столько не заработать, сколько святые отцы выкачивают из заблудших детей Господних…»

— Несчастные земноводные Сирены, — продолжал разглагольствовать миссионер, — были обречены на вечные адские муки, ибо не знали истинной веры…

— Они не знали никакой веры, отец Арух, — сказал Скворцов. — И не знают.

Ремина обрадовалась егерю, как никогда. Он возвышался над тщедушным отцом Арухом, словно дендрополип над хибарой. Миссионер в его присутствии сразу как-то потух, съежился, но не сдался.

— Вы, месье ученый, отрицаете истинную веру, — процедил он. — У вас самого душа обречена на вечные страдания в геенне огненной. Так не мешайте мне спасать эту юную заблудшую овцу!

«Это кто овца? Я?!» — Ремина вспыхнула до корней волос. Она готова была запустить в балабола его же собственным пивом, но егерь подмигнул и едва заметно покачал головой.

— Я слышал, святой отец, — произнес он, — что вы крестите аборигенов водой.

— Разумеется, — ответствовал отец Арух, — как и заповедано Сыном Божьим…

— То есть, — продолжал Скворцов, — поливаете им головы обыкновенной пресной водой?

— Освященной, месье грешник! Освященной!

— Допустим… Но дело в том, что для аксл этот ваш ритуал сродни ежедневному умыванию. Как вы собираетесь втолковать им, что поливание головы…

Реми вдруг вскрикнула и отпрянула от окна. Егерь наклонился, всматриваясь в залитое дождевой водой стекло. Было чего испугаться. С улицы заглядывал какой-то тип премерзкого вида. Вместо носа у него была черная дыра, способная поглотить космический корабль среднего радиуса действия.

— Это что еще за урод? — пробормотал Скворцов.

И тут входная дверь распахнулась, в салун ввалилась толпа мужчин в болотных сапогах и дождевиках с капюшонами, по виду — старателей, что добывали кристаллический марганец на абиссальных равнинах давно высохшего океана. Кристаллы марганца ценились в системе Поллукса, где этот минерал был много дороже золота. Егеря-биолога настораживало лишь одно обстоятельство: до ближайшего старательского поселка было не менее тысячи километров. И километры эти пролегали через Большой барьерный риф Хардегена — местность труднопроходимую. Но еще больше насторожило Скворцова поведение хозяина заведения, выскочившего на шум. Адольф Мюнцер по прозвищу Опарыш был калачом тертым, прошел огонь, воду и медные трубы. Вышибал в своем заведении не держал. Он сам мог вышибить кого угодно, а тут при виде «старателей» уменьшился в росте и сделался подобострастен.

— Проходите, проходите, гости дорогие! — залебезил он. — Сейчас я включу калорифер… Не желаете ли просушить одежду?.. Виски?.. Могу организовать шашлычок…

— Некогда нам, — рявкнул один из вошедших. — Еду, выпивку, что там у тебя еще — все грузи в машину… Чудовище! — окликнул он безносого, что пялился на Ремину и непрерывно облизывался, будто адрастейский псевдоваран. — Помоги хозяину!

— В какую машину? — спросил Опарыш.

— А что, у тебя еще одна есть?! — возмутился «старатель». — Та, под навесом! Которая на клеммах!

— Стоп, приятель! — сказал егерь. — Если я тебя правильно понял, ты собираешься грузить свое барахло в мой джип?

— Если та развалюха во дворе твоя, — откликнулся «приятель», — значит, ты меня правильно понял.

— А не много ли ты на себя берешь?!

— Я всегда беру столько, сколько мне нужно… А если какая-то шваль открывает пасть без моего разрешения, я снимаю с нее шкуру!

Скворцов хотел было сказать, что он думает о самозваных командирах, но вспомнил о Реми и промолчал.

Главарь «старателей» хмыкнул. Взгромоздился на табурет у стойки, отнял у Опарыша бутылку виски и запрокинул ее над своим ртом. Остальные разбрелись по салуну, заглядывали во все углы, хватали все, что подвернется под руку. Это был откровенный грабеж, но хозяин салуна не смел возражать. Напротив, он носился как угорелый, угощал бандитов, таскал из подсобки ящики и передавал их безносому Чудовищу.

Егерь покосился на миссионера, тот сидел в своем углу тихо, как мышь. Губы его беззвучно шевелились. Похоже, отец Арух молился. Скворцов незаметно кивнул Ремине. Она поднялась. Егерь показал глазами на дверь. Стараясь остаться незамеченными в суматохе, они двинулись к выходу.

— А вы куда? — без малейшей угрозы в голосе спросил главарь.

— Проветриться, — буркнул Скворцов. — Здесь душно…

— Не спеши, приятель, — отозвался главарь. — Скоро проветришься…

Егерь взялся за ручку двери.

— Я сказал: стоять!

— Иди ты!

Главарь мотнул головой. На Скворцова кинулись сразу трое. Первого он свалил мастерским ударом в челюсть. Второй споткнулся о тело первого, но успел метнуть нож. Егерь отпрянул, и нож воткнулся в притолоку над головой Реми. Дочь миллионера невольно взвизгнула.

— Девушку не трогать! — рявкнул главарь.

Третий бандит выхватил нунчаки и завертел ими перед носом Скворцова. Егерь отжал спиной дверь, схватил Ремину за руку и… чуть не получил сокрушительный удар по затылку.

Но уроки рукопашного боя, усвоенные за время службы, не пропали даром. Егерь ощутил легкое дуновение в области шеи, отклонил голову вправо и схватил Чудовище за руку, когда тот намеревался огреть строптивого биолога по голове. В руке бандит держал револьвер, поэтому, в довершение приема, Скворцов вывернул Чудовищу кисть. Монстр взвыл, упал на колени и выпустил оружие.

— Валите его, ребята, — бросил главарь.

Бандиты выхватили револьверы, но егерь опередил их. Два выстрела — два трупа. Скворцов стрелял наверняка, недаром же он был сержантом запаса звездной пехоты.

— Стволы на пол! — скомандовал егерь, взяв главаря на мушку. — Как бы вы ни стреляли, я быстрее…

Бандиты замешкались.

— Что скажешь, Жерех? — спросил один из них, толстяк в золотых очках, которые придавали ему вполне интеллигентный вид.

— Спрячьте пушки, парни! — велел Жерех. — Ты меня расстроил, приятель, — обратился он к Скворцову. — В общем, твоя шкура нам не нужна. Мы бы взяли, что нам требуется, и убрались бы отсюда…

— Ну так берите и убирайтесь! Мы-то вам зачем?!

Главарь покачал головой:

— Экий ты несообразительный… Я же сказал: ты нам не нужен! Ты, а не вы! Мы бы тебя отпустили, а мисс Марвелл любезно попросили бы проехать с нами. А теперь… Я даже не знаю, как нам поступить… Твое мнение, Профессор?

Очкастый толстяк поджал губы.

— Мнээ… — проблеял он. — Если исходить из соображений целесообразности, то лишний рот на Барьере хуже пистолета…

— Так я и знал, Колбасинский, — откликнулся Жерех, — что ты разбираешься только в аборигенах, а в человеческой психологии ни хрена не смыслишь… В общем так, приятель, — снова обратился он к Скворцову. — Хочешь, чтобы девчонка была в порядке, пойдешь с нами. А нет — как бы ты метко ни стрелял, мои орлы тебя все равно на ремешки порежут. И боюсь, не тебя одного… Ну, так каков твой ответ?

Ответить егерь не успел. Из подсобки выскочил Опарыш, и на этот раз в руках он держал не ящик тушенки, а двустволку.

— А ну убирайтесь, уроды! — заорал он и пальнул в потолок.

Убранные было револьверы снова очутились в руках бандитов. Поднялась бешеная пальба. Обеденную залу салуна заволокло пороховым дымом. Самым разумным было подхватить Реми и дать деру, но Скворцов никак не мог ее отыскать. Отстреливаясь наугад, он метался по зале, натыкался на столы и стулья, спотыкался об убитых и раненых бандитов. Звенели стекла, трещала мебель. Кто в кого стреляет, разобрать было невозможно. Сам егерь каким-то чудом оставался без единой царапины.

И вдруг все стихло. Дым унесло в разбитые окна. Скворцов осмотрелся. Почти все бандиты были на ногах, между опрокинутых столов лежало всего несколько человек. Двое — на совести егеря. Остальным досталось из дробовика, судя по ранам — заряженного картечью. Сам владелец ружья, изрешеченный добрым десятком пуль, валялся под стойкой. На лицо его из опрокинутой бутылки стекала светло-коричневая струйка. Жерех поднял ее и допил оставшееся виски.

Реми нигде не было.

— Та-ак, — протянул главарь. — Где девушка, недобитки?

Скрипнула входная дверь, и на пороге показался отец Арух. За собой он волок отчаянно сопротивляющуюся Ремину.

Жерех мотнул головой, и уцелевшие бандиты бросились помогать миссионеру. Егерь кинулся в драку. Ему удалось сбить с ног одного бандита, расквасить нос другому, выбить несколько зубов третьему, но люди Жереха тоже оказались не лыком шиты. Скворцова быстро повалили на пол. Он получил несколько раз подкованными мысками сапог по ребрам и понял, что сопротивляться уже не в силах. Он мог лишь смотреть, как связывают Реми.

— Так-то лучше, — сказал главарь. — Теперь берем этих двоих и уходим.

— Надеюсь, ваше превосходительство, — подал голос святой отец, — вы проявите христианское милосердие?

Жерех воззрился на него, как на редкое животное.

— А ты о чем думал, святоша, когда хватал девку? — поинтересовался он. — О милосердии?

— О спасении души заблудшей рабы Божьей, — проговорил Арух, поигрывая сорванным с Реми подарком Кристо — рубиновым сердечком. — Верю, что ниспосланные испытания заставят ее повернуться лицом к истинной вере. — Он швырнул значок на загаженный пластиковый пол и с наслаждением растоптал.

— Ну ты и гнида! — откликнулся главарь. — Ладно, будешь жить. Заслужил…

— Господь Вседержитель не оставит вас своими милостями!

— Еще слово, — окрысился Жерех, — и я устрою тебе мученическую кончину, ханжа!

Отец Арух воздел очи горе, пал на колени и начал громко, напоказ молиться. Бандиты заржали. Кто-то швырнул в миссионера пустой бутылкой.

— Хорош веселиться, выступаем, — приказал главарь. — Кто может идти, пусть пошевеливается, кто не может — подохнет. Так гласит закон Братства… Хибару — сжечь!

— Отпусти девушку, — сказал Скворцов. — Зачем она тебе…

— Чудовище, — отозвался на это главарь, — заткни ему пасть!

— Не надо, — сказал егерь. — Я понял.

— Отставить, Чудовище, — велел Жерех. — Наручники на него, и в машину. Да пошевеливайтесь, отморозки!

Скворцову сковали руки и вынесли во двор, будто мебель. Положили в багажник джипа бок о бок со связанной Реми. Рты им заклеили скотчем. Вскоре в машину погрузились все, кто уцелел в перестрелке. За руль сел Колбасинский. Жерех устроился рядом с ним. Зажужжал электродвижок, джип выехал из-под навеса. Егерь втянул было голову в плечи, но понял, что ливень прекратился. Позади раздался хлопок, и почти сразу же загудело пламя. Скворцов понял, что бандиты облили салун покойного Опарыша тетратилом, в котором горит все — дерево, металл, камень, лишь бы окружающая среда была насыщена кислородом. Перегруженный джип выкатился на дорогу и, расплескивая колесами жидкую грязь, покатил на юго-запад.

Поездка продолжалась недолго. В том месте, где дорога сворачивала к Персефоне, бандиты выгрузились из джипа и выволокли из багажника заложников.

Впереди возвышались величественные башни Большого барьера Хардегена, у подножия которого группу Жереха ждали проводники.

9

Львиная звезда пристроилась в зарослях рыжей ламинарии. Моллюск был сытым и почти не маскировался, но все-таки, если бы не акслы, они угодили бы в его объятия всей компанией.

Проводник дернул ноздрями и поднял руку. Растопырил пальцы, демонстрируя расписанную капиллярными дорожками перепонку.

Похитители остановились. Ремину и Скворцова посадили на землю. Жерех, Лазарус и проводник вышли вперед. Стали о чем-то вполголоса совещаться.

Реми было безразлично, о чем говорят бандиты. Она запыхалась и не могла восстановить дыхание, потому что рот был заклеен скотчем. Скворцов нащупал ее пальцы связанными за спиной руками. Егерь желал приободрить Реми, и она была безмерна ему благодарна, до слез на глазах благодарна. Если бы не Скворцов… Рассуждать так — эгоистично и неблагородно, но действительно, если бы его не было рядом, она бы вовсе потеряла голову от отчаяния и страха.

А Скворцов смотрел на львиную звезду. И молился, чтоб бандиты не схватились за стволы. Если они откроют огонь, то моллюск дорого отплатит обидчикам. Кто-то, наверное, сумеет взять ноги в руки, но только не он и не Реми…

Тропы, что ведут через Большой барьер Хардегена, можно пересчитать по пальцам одной руки. Бандиты упорно продвигаются на юго-запад; вернуться к подножию барьера и выбрать другой путь почти наверняка означает стычку с отрядом колониальной охраны. Колохра Сирены обычно вялая и безынициативная, как акслы, но она, скорее всего, уже засуетились. Шутка ли, салун Опарыша — вдребезги, до зубов вооруженная банда захватывает заложников и уходит в рифы. Все это происходит в то время, когда на планете находятся государственные чиновники высшего ранга и один очень-очень богатенький Буратино со свитой.

Проводник подозвал жестом одного из аксл. Абориген фыркнул и поплелся по тропе мимо львиной звезды. Моллюск молниеносно скользнул вбок, подмял под себя акслу и с ним в желудке переместился на прежнее место. Жерех с сомнением поглядел на проводника, а тот подозвал второго акслу и снова отправил на заклание. Аксла и не подумал возражать, бездумно пошел вперед, как и его предшественник. Львиная звезда повторила свой маневр. Чтоб сохранить прыть, моллюск высвободил проглоченного аборигена: тот остался, покрытый слизью, на земле, он уже был обожжен и не мог передвигаться. Только молча перебирал в воздухе ногами, словно поднимался по лестнице. Через три секунды моллюск снова вернулся в заросли ламинарии. Его середина раздулась, кожистая мембрана натянулась до прозрачности, переполненный желудочный мешок трепетал, словно гигантское сердце.

Проводник сам ступил на тропу. Прошелся мимо занятого перевариванием двух аксл моллюска туда и сюда, затем жестом позвал людей. Реми и Скворцова вновь подняли на ноги, тычками погнали вперед. С места — в карьер…

Коралловые арки закрыли солнце, золотистые лучи проникали сквозь редкие прорехи в известковой крыше. Тропа становилась у́же, а свод опустился ниже. Из норок в своде свешивались кольчатые черви, украшенные яркими бахромчатыми наростами. Почуяв людей, они исчезали в червоточинах, а потом снова вываливались наружу. Реми до смерти надоело отдергивать голые коленки от раздвоенных жал махровых морен. Она смотрела по сторонам, и ей казалось, что тропа проходит сквозь окаменевший кишечник исполинского создания. Большой барьер Хардегена и в самом деле был живым организмом, состоящим из тысяч и тысяч видов полипов, рыбоподобных животных, вьющихся водорослей, моллюсков, кишечнополостных и бактерий.

В его утробе было жарко и парко.

Ремина обливалась потом и едва переставляла ноги. Если бы не плечо егеря, на которое она время от времени опиралась, то упасть бы ей наземь и не встать даже под дулом револьвера. Тем более что тропа поднималась вверх. Час они шли, а тропа все поднималась, два часа, три часа — вверх, вверх, вверх…

Путь преградило колышущееся в токе воздуха полотно тончайшей бледно-голубой ткани. Проводник взмахнул мачете, рассек ткань и пошел вперед. Реми заметила, что под сводом заметалось, стуча многочисленными ножками по известняку, нечто черное, округлое. А проводник уже рубил следующее полотно, но оно не поддавалось, опутывало лезвие клейкими нитями, не отпускало сталь. Наконец аксле удалось расчислить проход. Вот только перегрелся проводник: уселся на пол, широко разинул лягушачий рот и задышал часто-часто. Его головной гребень был ярко-красным от прилившей крови.

— Горючка закончилась! — пошутил Лазарус. — Может, плеснуть ему в глотку вискаря?

— Вискарь переводить? Уж лучше воды… — нехотя проговорил Жерех. — У нас осталась еще техническая вода?

Реми замычала, силясь привлечь к себе внимание.

— Пока помалкивай, — посоветовал ей Лазарус. — Придет твое время. Будешь, душенька, песни нам петь.

Реми указала кивком на многоногую тварь, что спустилась по клейкой нити на голову акслы. Лазарус обернулся, но ничего не увидел: существо успело спрятаться за головным гребнем проводника.

— Что там дальше? — спросил Жерех.

— Еще одна липучка, — пробасил краснобородый малый, которого все называли Марашеком или Марашкой.

— Окатите проводника! — распорядился Жерех. — Чудовище! Кому приказано!

Безносый бандит — тот, что напугал Реми в салуне Опарыша, — суетливо стащил со спины рюкзак, вынул из него пластиковую бутылку, наполненную чуть зеленоватой водой.

— На гребень лейте, Чудовище! — посоветовал Профессор Колбасинский — знаток местной биологии. — Он для того и приспособлен. Для теплообмена.

— Гы, — сказал Чудовище и щедро плеснул проводнику на голову.

В следующий миг он снова гыкнул и выронил бутылку. Нелепо растопырил руки, повернулся к остальным.

Реми поняла, что сквозь скотч на губах ей не прокричаться, поэтому лишь посильнее стиснула зубы.

На горле у Чудовища сидел черный паук и перебирал мохнатыми лапками.

Бандиты рванулись к подельнику. Его обезображенное лицо почернело, глаза вылезли из орбит, а на губах выступила пена.

— Снимите с него это дерьмо! — прикрикнул Жерех. — Руками только не трогайте!

— Мачете давайте! Или нож! — отозвался Лазарус.

— Используйте репеллент, — посоветовал Профессор Колбасинский.

— У меня же перчатки от скафандра с собой! — воскликнул Марашек и полез в свой рюкзак.

Тем временем проводник пришел в себя. Поморгал выпученными глазами, глядя на корчи Чудовища, зашлепал бородавчатыми губами. Потом протянул руку, схватил паука за головогрудь, поднес ко рту и одним движением откусил вытянутое брюшко.

Бандиты выругались, а Лазарус рассмеялся:

— Паук прикончил Чудовище, а туземец — паука. Круговорот дерьма в природе!

Чудовище перевернулся на бок, залопотал, точно был мертвецки пьян. Потом вдруг с силой оттолкнулся от известняка, вскочил на ноги. Выхватил из кобуры «кольт» и давай стрелять во все стороны.

Скворцов толкнул Реми, заставил повалиться носом в известковую пыль. Марашек прикрылся рюкзаком и упал на спину, Лазарус отпрянул к стене и медленно осел, оставляя на камне кровавый след. Жерех и Колбасинский метнулись в разные стороны, в движении вынимая револьверы. Лишь проводник остался безучастным: поднял прозрачные веки, чтоб каменная крошка не попала в глаза, да продолжил себе пережевывать паучье брюшко, а остальное, головогрудь с конечностями, бросил под ноги.

Чудовище повернулся к пленникам. Реми увидела, что на его морщинистой шее вздулся багровый, точно раскаленное железо, пузырь.

Дуло «кольта» Чудовища смотрело прямо на нее; оно почему-то оставалось темным, хотя бандит не прекращал нажимать на спусковой крючок. Барабан уже опустел, но Чудовище не обращал внимания на это обстоятельство.

И в следующий миг Жерех и Профессор Колбасинский всадили в подельника по паре пуль. Полоумный проскрежетал что-то сквозь пену, клокочущую на губах, а потом рухнул ничком.

— Лазарус! — спохватился Жерех; он опустился на одно колено, пистолет в руке главаря дымился.

— Живы будем, пока не помрем, босс, — отозвался Лазарус. — Еще одна дырка в шкуре… Сгодится для вентиляции… — Он крякнул и стащил через голову пропитанную кровью рубаху. — Чудовище всегда стрелял, как педик.

— Хм… — Колбасинский склонился над раненым; бронебойная пуля прошила плечо Лазаруса навылет. — Я предполагаю, что токсины этого членистоногого спровоцировали у нашего монстра тестостероновый прилив, Чудовище буквально захлебнулся гормоном агрессии.

— Кончай жужжать, Профессор, — отмахнулся Жерех. — Я тебе не за то плачу! Поднимай Лазаруса, он нужен мне живчиком сейчас же! Марашка!

— Да, босс! — откликнулся краснобородый.

— Собирай тепловое ружье и шагай вперед. Увидишь паутину — жми гашетку.

— Заметано, босс!

— И смотри, чтоб эта дрянь тебе на котелок не свалилась.

— Ладно…

Марашек ушел, пошатываясь от тяжести ручного излучателя, который он собрал из частей, что несли в рюкзаках подельники. Через несколько секунд в глубине известкового замка ахнуло, пронеслась вдоль стен волна горячего воздуха. Жерех схватил Скворцова за плечо, поставил на ноги. Ремине повезло меньше — бандит поднял ее за волосы.

— Поднажмем, мои хорошие! — прошипел он Реми в ухо.

…Все смешалось в ее голове. Нелепый адюльтер О’Ливи и Грезы, кровь Чудовища, разбрызганная по стенам, молниеносные перемещения львиной звезды, запахи рифового леса, нечеловеческая усталость. И жара, жара, жара…

Реми сильно тошнило, но рот был заклеен, и ей ничего не оставалось, только с шумом втягивать воздух носом. И спешить, спешить, спешить… Навстречу неизвестно чему. Но вряд ли чему-то хорошему.

…Вода наполняла чаши окаменевших ракушек, срывалась вниз сверкающими струйками, и снова — в ракушки, а потом — по размытым желобам, куда-то в глубь барьерного рифа.

Проводник, увидев воду, заворчал горлом. Его кожа из светло-зеленой стала белесой, прозрачной. Он задрожал и бочком, точно завороженный, двинулся к водопаду.

Марашка отодрал скотч от губ Реми. Она сейчас же кинулась к воде. Подставила под струю чумазое лицо и принялась жадно пить. Через несколько секунд к ней присоединился и Скворцов. А рядом с ними плескался аксла, раздувая горловой мешок и громогласно фыркая.

Наконец Реми утолила жажду и освежилась. В голове сейчас же прояснилось. Она поняла, что находится на плато, окруженном трубчатыми вершинами дендрополипов. Дендрополипы были оплетены толстенными, словно канаты, вьющимися водорослями, к их пестрым стволам прикипели узорчатые раковины. Прямо над плато сияло солнце; казалось, что оно висит так низко: протяни руку — и сорвешь с неба.

— Реми, как вы себя чувствуете? — спросил Скворцов; егерь старался говорить тихо.

— Меня немного мутит, и ноги очень болят, — призналась Реми. — Куда нас ведут, Эндрю?

— Простите меня, Реми, — егерь опустил глаза.

— Эндрю?

— В атолл Алехандро следовало добираться другим путем.

Реми мотнула головой.

— Не смейте винить себя, Эндрю. Я уверена, что вы действовали, как было нужно.

— Да уж… — вздохнул Скворцов и быстро огляделся.

Лазарус уселся на рюкзак. Он подставил плечо Колбасинскому и закурил самокрутку. А Профессор, высунув от усердия язык, принялся латать рану. Взгляд Лазаруса постепенно терял осмысленность. Либо это действовал укол, сделанный Профессором, либо в самокрутке тлела забористая травушка. Марашек положил тяжелое тепловое ружье на землю, снял с плеча дробовик и принялся прохаживаться по площадке, поглядывая по сторонам. Его красная борода была от пота мокрой, как половая тряпка. Босс Жерех стащил с ног разношенные ботинки, размотал портянки и с недовольной миной оглядел кровавые водянки на ступнях. Вынул из кармана пятнистых брюк плоскую флягу, приложился к горлышку.

— Реми! — шепотом позвал Скворцов. — Реми, послушайте меня!

— А? — вяло отозвалась Реми.

— Реми, это симмонсы, — сказал егерь еще тише. — Реми! Понимаете, это симмонсы!

Жерех оторвался от созерцания водянок, повернулся к пленникам. Несколько секунд он смотрел на Скворцова, потом поманил пальцем.

— Слышишь, братка… А ну, подойди сюда.

Симмонсы… Реми лихорадочно вспоминала. Симмонсы. Космические бродяги. Террористы. Только не идейные, а ради денег. Наживы ради… Рейдерствуют на окраинах обжитого пространства. И жители дальних колоний темнеют лицами при упоминании о них.

— Ты, наверное, чешешь репу, мол, чего это я до сих пор жив? — сказал Скворцову Жерех. — Ты пришил Патрика и Китона, сука. За это я бы съел твою печень у тебя на глазах. Но на твою немощь у нас есть свои виды. Повернись! — Он вынул нож-бабочку. — Наклонись… Да не дрожи так, сладкий! Это не то, к чему ты привык!

Он рассек скотч, которым были стянуты запястья Скворцова.

— Повернись! В глаза мне не смотри! Жить хочешь, скунс? В глаза не смотреть, я сказал! Хочешь?..

Скворцов поглядел на Реми: та сидела, поджав ноги, ни жива ни мертва.

Егерь чуть-чуть подался вперед и сказал вполголоса:

— Я не боюсь ни тебя, ни твоих беспредельщиков. Но за ваши шкуры мне боязно… как там тебя? Босс, да? Босс, ее отец выйдет на след твоей банды, он обязательно выйдет, это лишь вопрос времени… И как только он вас отыщет… — Скворцов покачал головой.

— Экий волюнтаризм! — выдохнул Профессор Колбасинский, зашивая рану Лазаруса.

— На колени, егерь! — процедил Жерех. — Ее отец пока нас не нашел. А ты здесь и сейчас. На колени, говорю!

— Эндрю! — пискнула Реми.

— …Или я прикажу Марашеку поразвлечься с сударыней. Такого кобеля, — Жерех ухмыльнулся, — у этой тощей таксы сто пудов не было!

— Если бы не мисс Марвелл, — сказал, опускаясь на колени, Скворцов, — вам бы не поздоровилось.

— Понятно, что ты не фраер, — ответил Жерех. — Замотай мне портянки, как вас в звездной пехоте учили.

— Эндрю, — голос Ремины дрогнул. Ей хотелось вскочить и понестись ланью, куда глаза глядят… но ноги были ватными, руки были ватными, и даже лицо вроде бы онемело. Была только всепоглощающая беспомощность, когда даже слова нельзя сказать обидчику, и в этой беспомощности она тонула, будто в вонючей трясине. С каждой секундой опускалась глубже и глубже. И не стоило ждать, что кто-то подаст руку.

Она почувствовала холодное прикосновение. Это Марашек прижал к ее шее дуло дробовика. Провел вниз по спине, отсчитывая позвонки.

— Тебе завязать те, что были, или есть свежие? — поинтересовался Скворцов как ни в чем не бывало.

— Молодец, егерь! — Жерех покрутил нож-бабочку. — Сговорчивый малый. Смотрю я, и в самом деле можешь нам пригодиться. Так что доживешь еще… как у вас говорят — до Карлика?

— Не доживу, — улыбнулся Скворцов, — и ты не доживешь, босс.

— Почему это? — усмехнулся в ответ Жерех.

Скворцов показал глазами на небо.

— Жаброхваты. Над нами собралась целая стая.

Скорее всего, Жерех решил, что егерь намерен поймать его «на дурачка». Поэтому он, не отводя взгляда от Скворцова, бросил:

— Марашка!

Краснобородый бандит посмотрел вверх.

И почти в тот же миг вскинул дробовик. Заорал:

— Воздух!

10

Брюхо темно-фиолетовое, как небо Сирены, спина оранжево-красная, под стать рифовому лесу. Широкие крылья покрыты хрящевыми шипами, глаза выпучены и неподвижны, жабры превратились в торчащие наружу дисковые пилы, в своеобразные мясорубки. Ими жаброхват срезает плоть со спин крупных животных, как снимает стружку рубанок. Ими перемалывает мясо и забрасывает в раздвоенный пищевод. Жаброхват планирует, чутко ощущая воздушные течения, ему помогает держаться на лету брюшной пузырь, наполненный водородом. Когда пуля пробивает пузырь, жаброхват взрывается: звучит громкий хлопок, и на землю валятся потроха и перекрученные хрящи. Остальных жаброхватов — а они обычно нападают стаями — не пугает ни шум, ни перспектива моментальной смерти; это тупые и кровожадные создания, они живут лишь рефлексами.

Люди и акслы — слишком мелкая и верткая добыча, но, когда поблизости нет ни клоунов-ворчунов, ни бегемотов с акульими пастями, жаброхваты готовы попытать удачи.

Проводник выпрыгнул из-под водяных струек, на четвереньках кинулся под защиту коралловых арок. Жаброхваты атаковали его в первую очередь как более привычную цель. Аксла, сам того не предполагая, уберег симмонсов и их пленников. Самого же аборигена воздушные хищники четвертовали в нескольких шагах от желанного убежища. Когда они развернули жаберные пилы в сторону людей, те уже покинули открытое пространство. Жерех и Марашек принялись палить из-под дендрополиповой поросли, Колбасинский приглядывал за Лазарусом, Лазарус — за пленниками, а Скворцов поддерживал Реми, руки которой все еще оставались связанными. В считаные секунды симмонсам удалось на треть проредить стаю жаброхватов. Грохот стоял отменный, а ошметками засыпало площадку и оставленные на ней рюкзаки.

Реми подумала, что стрельбу и взрывы обязательно кто-то да услышит в каком-нибудь поселке по эту сторону Большого барьера Хардегена. Ведь ее ищут, ищут с того самого момента… как она укатила из Прозерпины на джипе Скворцова? Наверное, так. И егерь, очевидно, числится в похитителях. Она поглядела на Скворцова, а тот как раз отдирал скотч с ее запястий. Заметив взгляд Реми, егерь легонько сжал ее плечо и ободряюще подмигнул.

Жаброхваты, опьяненные запахом собственной крови, норовили достать людей под дендрополипами. Они кидались вниз и на бреющем проносились между стволами, они застревали в ветвях, предоставляя симмонсам возможность всадить в них пулю или заряд дроби. Брюшные пузыри взрывались, во все стороны летели внутренности и куски полипов. Жерех и Марашек перебегали от полипа к полипу и выпускали пулю за пулей, Колбасинский и Лазарус стали отступать в глубь чащи, Скворцов и Ремина застряли на краю прогалины между первыми и вторыми.

Жаброхваты нападали так часто и столь беспорядочно, что сражение с ними превратилось в бойню. В этой круговерти у симмонсов стали сдавать нервы, они все чаще стреляли друг в друга, тогда как жаброхваты подбирались ближе и ближе.

— Замрите! — Скворцов прижал Реми к земле. — Они могут фокусировать зрение только на подвижных объектах!

— А вы?.. Куда же вы?

Он не ответил, кинулся через прогалину к Жереху. Тут же два жаброхвата спикировали с зенита, и Скворцову пришлось упасть, перекатиться кувырком. Шипастые крылья хлопнули у него над головой, он услышал, как гудят костяные пилы и как булькает секрет, которым они были смазаны.

Жерех направил револьвер на Скворцова. Лицо главаря было испачкано кровью и желчью жаброхвата.

— Вы у меня забрали!.. — крикнул Скворцов. — Штуковина с антенной!..

Он отпрыгнул, пропуская жаброхвата на расстоянии вытянутой руки. Снова рванулся вперед, перебежал ближе к Жереху.

— Отдай штуковину! Сигнал! Отпугнет жаброхватов! — прокричал на бегу егерь. Он снова едва разминулся с жаберными пилами, упал среди кочек, поросших рыжей ламинарией.

— Поисковый пеленгатор? — ухмыльнулся Жерех, выглядывая из-за ствола полипа.

— Не валяй дурака! — Скворцов приподнял голову. — У нас нет систем слежения такого уровня! Это пугалка! — Ему пришлось распластаться на земле, но через секунду он снова вскочил на ноги: — Это голос ночных рифов! Имитация! Голос Карлика!

Жерех достал из кармана штуковину с антенной. Реми глядела на перебежки егеря с другой стороны прогалины. Приборчик в руках главаря симмонсов показался ей знакомым.

Да! Видела. Скворцов приманивал им сейсмурию. Как давно была та охота… сегодня утром.

Долги дни Сирены.

— Просто нажми на кнопку! — закричал Скворцов.

— Босс, патроны закончились! — воззвал из-за облака пороховой гари Марашек.

— У Лазаруса потеря сознания! — послышался голос Профессора Колбасинского.

И следом закричала Реми: жаброхват спланировал на прогалину, развернул крылья, уставился тремя глазами — большим, центральным, и двумя малыми, боковыми, — на жертву.

— Реми, замрите! — снова заорал егерь.

Но Реми поползла: на локотках, на коленочках, пятясь. Подальше от хлопающих крыл, от вращающихся жаберных пил, от страшных бессмысленных глаз. А жаброхват двинул на нее стеной мышц, ороговевшей кожи и шипов… а потом разлетелся тучей зловонных брызг.

В ушах Реми зазвенело, она уткнулась лицом в землю и со странной апатией поняла, что не может больше пошевелиться. Сквозь темную пелену, застилающую взор, она увидела, как тают в небе остатки стаи жаброхватов.

Дальше роль проводника пришлось играть Скворцову. Реми надеялась, что егерь заведет проклятых симмонсов в какое-нибудь болото, но тот, похоже, решил не шутить с Жерехом и компанией. Скворцов пользовался гравитационным компасом Реми и кустарной картой; он не столь уверенно, как аксла, но все же бодро вел нежеланных спутников к подножию Барьера.

Вскоре Марашеку и Колбасинскому пришлось взяться за мачете, средний ярус рифа встретил их густыми зарослями сине-зеленой водоросли. Лазарус присматривал за Реми, хотя та и не думала о побеге. Куда? В пасть очередной твари? С голыми ногами через поля ядовитых морен? По сторонам глядел Скворцов, а Жерех не спускал глаз с егеря. Реми полагала, что у Скворцова есть план. Когда он останавливался, чтобы свериться с картой и почесать в задумчивости щетинистый подбородок, Реми настойчиво пыталась заглянуть в его глаза. Она надеялась, что егерь снова подмигнет и в его зрачках вспыхнут лукавые искорки. Но Скворцов, будто нарочно, отворачивался или закрывал лицо полями шляпы.

В долине, прилегающей к Барьеру, кипела жизнь. Чинно паслись в низине клоуны-ворчуны; мелькали среди молодых полипов их бока в желтую и черную полоску. Над сетью болот носились рыбоптицы. Из грязи торчали спины неких исполинских созданий; с очевидной ленью они вынимали из болота плоские головы, стонали сонно и уныло, снова зарывались в топь да выплескивали через спинные дыхальца фонтаны бурой воды. В высоте планировали, расправив крылья, вездесущие жаброхваты, на людей они не обращали ни малейшего внимания.

— Привал! — распорядился Жерех, после того как они пробрались через нижний ярус рифа.

— Осторожно, губки! — не преминул напомнить Скворцов: Реми была едва жива от усталости и чуть-чуть не примостилась на поджидающего раззяв вампира.

Жерех забрал у егеря карту, вынул из рюкзака потертый карманный компьютер, пару раз ткнул грязным ногтем в экран, что-то подсчитал.

— Здесь мертвая зона, — обратился к нему Скворцов. — Радиолокационные станции колонистов ничего не видят в тени Барьера.

— Заткнись, — отмахнулся Жерех.

Он переключил компьютер в режим видеосъемки, навел объектив на пленницу. Реми поняла, что сейчас заплачет, и поспешила отвернуться.

— Нас заберут из этой точки, правильно? — поинтересовался Скворцов. Равнодушный тон дался ему нелегко; егерь лихорадочно пытался что-нибудь придумать. Ну хоть что-нибудь!

— Поваляйся пока, накопи силы.

— Зачем это? — снова спросил Скворцов.

— Сейчас обратно пойдешь, — ответил Жерех.

Скворцов шумно сглотнул и поглядел на Реми.

— Ходоком у меня послужишь, — продолжил главарь; он вынул из компьютера карту памяти, вложил ее в треснутый пластмассовый футляр. — Держи. Передашь это отцу девчонки.

— Почему я?

— А кто еще?

— Ну а если я сверну не в ту сторону?

— Брось, егерь. Ты не свернешь «не в ту сторону», — Жерех оскалился. — Доберешься до Персефоны, оттуда свяжешься с Марвеллом. До Карлика должен успеть, если не будешь чесаться.

— И в самом деле! Я сыт приключениями. Вот прямо сейчас домой пойду, если отпустишь.

Жерех прищурился:

— Не хочешь девчонку оставлять? Кто она тебе? В глаза не смотреть! Подружка? Нет. Рылом ты не вышел. В чем же дело?

— Репутация фирмы, — буркнул егерь.

— Брось! Репутация не может быть дороже жизни. Твоей и… — Жерех махнул рукой, — вот ее. Понимаешь ли, мы не собираемся с этой барышней долго возиться. Так что поспеши. Песочек уже сыплется. Сыплется, паскуда, оч-чень быстро.

Скворцов положил футляр с картой памяти в нагрудный карман безрукавки.

— Мне нужно оружие, — сказал он.

Жерех усмехнулся и помотал головой.

— Пройти через риф без оружия?! Ты сам видел, какие дела творятся среди кораллов! — возмутился егерь.

— Проявишь сноровку, — пожал плечами главарь.

— Ладно! — Скворцов выдохнул. — Черт с тобой. Верни хотя бы мою пугалку. Ну, с антенной которая. И мачете бы еще…

Главарь кивнул.

Реми не сразу поняла, о чем толкуют эти двое. Сначала смысл сказанных слов попросту просачивался через нее — разбитую, угнетенную, — что вода сквозь песок. Потом она заволновалась, а еще через миг едва не упала без чувств.

Их разделяют!

Больше никто не поддержит ее!

Она окажется наедине с бандой убийц и садистов!

Скворцов сел рядом, положил ей на плечи исцарапанные руки.

— Я уйду. Так нужно. Мужайтесь, они вас не тронут. А про песочек, который быстро бежит, — это блеф чистой воды. Они потеряли слишком много людей, чтобы перечеркнуть все, ради чего в лепешку расшибались…

Лицо егеря показалось Реми каким-то крупным, неприятно четким. Как портрет, написанный маслом крупными мазками. Он что-то объяснял ей, и голос его гудел, точно ветер над болотами: горячий, сухой и бессмысленный.

Когда отец сказал ей, что мамы больше нет, он тоже был похож на ожившую картину. И голос его казался таким же — пустым.

— Я сообщу вашему отцу о том, что произошло. Уверен, что помощь прибудет быстро. Вы только не раскисайте, Ремина. Представьте, какую замечательную книгу вы сможете написать позднее. Остросюжетную.

— Издеваетесь? — выдавила усмешку Реми.

— Я скоро вернусь! — одними губами произнес егерь.

— Ну и иди в задницу! — Реми отвернулась. Увидела, что Марашек стоит, водрузив на плечо тепловое ружье, и посмеивается. Сразу захотелось сорваться с места, кинуться через болота солнечным зайчиком. Дальше! Дальше отсюда!

Господи, что они хотят с ней сделать? Куда они хотят ее увезти?

Туда, где никто не найдет. Туда, куда не поспеет никакая подмога.

Егерь шел к Барьеру быстрым шагом. Шуршала галька под толстыми подошвами его ботинок. Одной рукой Скворцов придерживал шляпу, другой вертел погнутое мачете. Реми смотрела егерю вслед, ей так хотелось, чтобы он вернулся. Плюнул на подаренную свободу… и вернулся.

Но в жизни так не бывает. Рыцари рыцарями, а егеря егерями. Минута-другая — и Скворцова уже не увидеть за молодыми полипами.

Реми прижала к губам кулаки и горько заплакала.

К ней подошел Профессор Колбасинский. Посмотрел сквозь запыленные стекла очков, склонив голову. Точно энтомолог, что углядел диковинного жучка. Потом бросил к ногам пленницы саморазогревающуюся банку консервов.

— Питайтесь. Тут сплошные протеины.

Реми даже не посмотрела на подачку. Обхватила колени руками, опустила голову. Колбасинский помялся, похмыкал в кулак и убрался восвояси.

Над болотами зародился нечеткий гул. Жерех выплюнул самокрутку. Взобрался на известняковую глыбу, поднес к глазам бинокль.

— Наше «корыто»? — поинтересовался Лазарус.

Жерех махнул рукой. Спрыгнул с глыбы. Реми испуганно переводила взгляд: Жерех — горизонт, горизонт — Жерех…

— Собираемся, — приказал главарь. — Подберите тут все, чтоб след наш простыл.

Он подошел к Реми:

— Поднимайся, папочкина принцесса. Карета подана.

Реми отпрянула:

— Я никуда с вами не полечу! Я никуда…

Главарь схватил ее за плечо и поставил на ноги.

— Я никуда… — продолжила было Реми, но симмонс отвесил ей звонкую пощечину.

Реми повисла на руках Жереха, на разбитых губах тут же выступила кровь.

— Мама! — позвала она. — Мамочка!

Вертолет стремительно приближался. Мчал черным вороном над болотами, распугивая жаброхватов, рыбоптиц и светящийся криль.

«Черный всадник ада… — подумалось Ремине. — Явился за мною сам…»

На поверхности болота вздулся горб грязной воды. Двинул неспешно к берегу, поднимая волны. А за ним — еще один и еще.

— Что за черт?.. — Жерех отпустил Реми, и та кулем упала на гальку. — Колбасинский! Что это? Колбасинский!

— Это… гм… если я не ошибаюсь… сейсмурии… — сказал, поправляя очки, Профессор.

И через миг брызги обрушились на симмонсов и их пленницу. Три твари, щелкая чудовищными челюстями, двинули на людей. Бесчисленные щупальца сейсмурий извивались, точно дождевые черви; трепетали на широких туловах ярко-красные жаберные щели.

Звук выстрелов утонул в шуме винтов заходящего на посадку вертолета.

Симмонсы, отстреливаясь, отступали к Барьеру. Сейсмурии как будто впитывали пули и дробь без особого вреда для себя, лишь тепловое ружье Марашека сдерживало их натиск. Высокочастотные импульсы высекали из рыхлых тел водяных монстров струи пара, обездвиживали щупальца. Вертолет проделал круг над берегом, с его борта тоже, кажется, стреляли. Одна из сейсмурий — самая толстая и неповоротливая — развалилась пополам, залив берег темной кровью.

Реми пятилась, видя перед собой потемневшую от пота спину Марашека. Симмонс бил из теплового ружья направо и налево, он был полностью поглощен сражением. Жерех что-то кричал в переговорное устройство, то и дело он глядел вверх — на вертолет, а потом снова всаживал пулю за пулей в разверстые пасти и жаберные щели. Колбасинского и Лазаруса она вообще не видела, судя по всему, одна из сейсмурий оттеснила их далеко в сторону.

Вдруг Реми ощутила на плече чью-то руку. Судорожно обернулась: за ее спиной стоял Скворцов. Егерь был бледен, но глаза его пылали решимостью. Он оттолкнул Реми, взмахнул мачете и ударил Марашека по шее.

— Эй-эй-эй! — закричал Жерех, вскидывая пистолет.

Но егерь опять оказался проворнее. Он выдернул «кольт» из кобуры обезглавленного Марашека и выстрелил. Жерех согнулся пополам, выпустил оставшиеся в барабане пули себе под ноги.

Скворцов схватил Реми за руку и потянул в заросли полипов. Над их головами пронесся вертолет, взметая вверх известковую пыль и высохшие ветки водорослей. Егерь вытянул из кармана пугалку — устройство с антенной — и бросил ее среди кораллов. Реми так и не поняла, зачем эта штуковина егерю — отпугивать жаброхватов или приманивать сейсмурий? Может, для того и другого сразу. Впрочем, этот вопрос пришлось отложить в долгий ящик: обе сейсмурии оказались наконец на земле, а из зависшего вертолета бодро десантировалось подкрепление симмонсов.

11

Здесь рифовый лес был как пена. Как пышная пенная шапка над исполинской ванной, полной горячей воды. Он переливался яркими красками от красно-желтой и охряной до карминной и всех оттенков мадженты. Он непрестанно пульсировал, дышал в едином ритме. И пахло в нем какой-то парфюмерией. От однообразия цветовой гаммы рябило в глазах. Здесь исчезали любые ориентиры. Не разобрать, где верх, где низ. Куда идти — на север, на юг? А может, на восток или на запад? Радовало одно: что и симмонсы должны были сбиться со следа, потерять направление погони, заблудиться. И, похоже, заблудились. По крайней мере, беглецы не ощущали их присутствия вот уже несколько часов.

Скворцов уложил Ремину в тень колонии эпифитов. Хищная водоросль-самострела вовсю работала мириадами язычков, слизывала из воздуха летучий криль, насыщалась. И насыщала атмосферу кислородом. Возле нее легче дышалось. Правда, жара уже спадала. Бесконечно долгий день подходил к вечеру. А от вечера до ночи рукой подать. Впрочем, на Сирене никто не говорил: «Ночь»; говорили: «Карлик». И зябко ежились при этом. Даже для аборигена оказаться на открытом месте во время Карлика — событие малоприятное. Что уж говорить о человеке. Тем более — о человеке с Земли. Сам егерь ощущал себя скорее аборигеном, хотя тоже родился на Земле, но вот Реми…

Он внимательно осмотрел спящую девушку. Запавшие щеки. Темные круги под глазами. На руках синяки и ссадины. Ноги исцарапаны, и многие царапины кровоточат. Что скверно. На рифе кровоточить нельзя. На свои раны Скворцов внимания не обращал, они давно зажили. Слава Вседержителю, в учебке к практике самоцелительства подходили весьма серьезно, иначе бы потери среди личного состава звездной пехоты были куда масштабнее. Другое дело, для того чтобы лечить других, курса молодого бойца недостаточно. Но опять же Вседержителю слава, что биолог Скворцов кое-чему научился и у аборигенов.

Егерь быстро оборвал несколько язычков самострелы, растер их между ладонями и осторожно, чтобы не разбудить Реми, втер полученную кашицу в ее кровоточащие ранки. После чего сосредоточил мысли на процессе заживления. Как биолог он хорошо представлял, что происходит с организмом во время регенерации. И хотя голова кружилась от усталости, а веки слипались, он отчетливо увидел студенистые комочки клеток, ощутил их дрожание. Напрягая остатки воли, он мысленным усилием заставил рассеченные ткани воссоединиться…

Окончательно обессиленный, Скворцов повалился рядом с девушкой и уснул.

Проснулся он от тишины. И прохлады. Поначалу он даже не мог сообразить, что произошло, но потом понял: наступил вечер, и дневной криль перестал жужжать в воздухе жаброкрыльями, попрятался в трещинах мертвых дендрополипов. Лишенная пищи самострела втянула язычки в известковые трубочки, но тень под ее колонией не только не исчезла, она стала гуще. Оранжевое солнце село за Большой барьер, и средние ярусы рифового леса медленно, но верно погружались в темноту. Верхние были пока освещены, там еще кипела дневная жизнь, но егерь знал, что это ненадолго. Солнце зайдет, все, что способно спрятаться, спрячется. А что неспособно — останется на голых коралловых скалах. Открытое враждебному глазу.

— Проснулись?

Егерь оперся ладонями в жесткое ложе из коралловой крошки, сел. На стремительно «увядающей» ветви дендрополипа стояла Реми. В руке у нее было мачете. У ног Ремины корчилась громадная сколопендра, жвалы мерзкого создания судорожно открывались и закрывались.

— Эта дрянь подбиралась к вашей ноге, Эндрю, — сказала Реми. — Она ведь опасна?

— Еще как, — отозвался Скворцов. — Сколопендра-секатор обстригает у жертв конечности, а потом вгрызается во внутренности…

— Значит, поделом…

— Правда, со взрослым человеком ей не справиться, но раны от ее жвал трудно заживлять… Кстати, как вы себя чувствуете, Реми?

— Превосходно. Хоть сейчас могу продолжать путь. Вы знаете, куда нам идти?

— К западу от нас Персефона, — сказал егерь, — но до нее километров сорок. До Карлика не успеть… И на открытой местности мы будем как две вши на лысине. Пардон за сравнение… Атолл Алехандро гораздо ближе, но…

— Не хотелось бы привести туда бандитов, — закончила фразу Реми.

Скворцов вскинул светлые брови: однако девочка быстро взрослеет! Папа́ будет доволен… Если увидит свою девочку живой… Он помотал головой, чтобы отогнать мрачные мысли. «Мистер Марвелл должен увидеть дочь живой. Иначе грош мне цена как телохранителю».

— Вижу только один выход, — сказал он. — Спуститься в нижние ярусы и искать вход в карстовые пещеры.

— А они здесь есть?

— Конечно! Большой барьерный риф Хардегена — лишь верхушка древней коралловой гряды. Океан высох, внутри рифа образовались обширные пустоты. В иных обстоятельствах я бы никому не посоветовал совать нос в пещеры без специального оборудования, но нам нужно где-то укрыться на время Карлика. И симмонсам нас там вовек не найти.

— А может, останемся здесь? Ведь нас давно ищут! Папа́ наверняка поднял на ноги всю коло…

Ремина наткнулась на взгляд Скворцова и замолчала.

— Все не так просто, мисс, — проговорил он, пряча глаза. — Если нас и хватятся, то не скоро…

— Почему? — удивилась Реми. — Ведь я же сбежала! Разве не так?

Егерь покачал головой:

— Простите, Реми, но я обязан был сообщить вашему отцу.

Ремина вскочила:

— Что?!

— Как только вы предложили мне устроить вам прогулку, я позвонил мистеру Марвеллу. Он даже обрадовался: сказал, пусть девчонка побесится, поиграет в бегство, порыскает по грязным закоулкам, поразгадывает жгучие тайны древней цивилизации. В конце концов, сказал он, будущему менеджеру этой планеты полезно узнать ее поближе.

— И, разумеется, он вам предложил больше, — сказала Ремина ледяным тоном. — Тридцать сребреников за предательство!

— Не кипятитесь, мисс Марвелл, — откликнулся Скворцов. — Вы получили все, что хотели, даже с лихвой. Воспоминаний об этом приключении вам хватит на всю жизнь…

— Да уж… — Реми невесело усмехнулась. — Воспоминаний о грязных лапах бандитов мне действительно хватит на всю жизнь… Тем более что с таким горе-проводником она долго не продлится…

— Не спешите, — сказал егерь, проглотив насмешку. — Мы еще поборемся!

Ремина отмахнулась:

— Где? В ваших подземельях?! Несколько земных суток без еды и воды!

— Воды там целое море. А еда плавает в ней. Не пропадем… Нас рано или поздно начнут искать. Позвонят в Персефону, выйдут на связь с волонтерами в Алехандро, выяснят, что мы туда не приезжали. Свяжут наше исчезновение с бойней в салуне Опарыша. Не исключено, что миссионер Арух все же сообщил о нападении симмонсов… Хотя, если честно, я не особенно в это верю. Уж кому-кому, а «святому отцу» не выгодно, чтобы нас нашли живыми…

Ремина молчала. Как она могла довериться этому русскому?! Как легко егерь продал ее отцу. Удивительно, что до сих пор не продал бандитам… Видно, испугался, что папа́ его в порошок сотрет, случись с ней что серьезное… Кристо, благородный рыцарь, где ты?

Скворцов вскочил, выхватил револьвер. Замер, напряженно прислушиваясь. Реми мигом забыла о своих переживаниях. Подобралась, как пантера перед прыжком, поудобнее перехватила рукоять мачете. В тишине засыпающего рифа был отчетливо слышен далекий звенящий гул. Пока еще далекий…

— Вертушка, — сказал егерь. — Это симмонсы!

— Почему вы так думаете? — вскинулась Ремина. — А может, колониальная охрана?

Скворцов прислушался снова.

— Нет… — Он покачал головой. — Не похоже… У колохры древние «Ирокезы», а это, судя по звуку, тот самый модифицированный «Ми-118»… Идемте, мисс Марвелл. От греха подальше…

— Можете, как и раньше, называть меня Реми, — отозвалась она.

Егерь улыбнулся.

— В таком случае, — сказал он, — предлагаю перейти на «ты».

— Годится! Показывайте… То есть показывай дорогу, Эндрю!

Перескакивая с одного ответвления на другое, перебираясь через завалы известковых обломков, они начали спускаться к нижнему ярусу рифового леса.

День угасал. Веял прохладцей ветер. Навстречу беглецам раскрывались огромные траурные цветы: ночные анемоны выпускали щупальца в ожидании добычи. Гул винтов бандитского вертолета приближался. Когда сверху дождем посыпался разный лесной сор — коралловая крошка, сухие веточки водорослей, сбитый с толку криль, Скворцов показал Ремине на темную нишу, образованную сросшимися ветвями дендрополипа. Беглецы забились в нее, ни живы ни мертвы. Обоим казалось, что лопасти вертушки молотят над их головами. Хотя быть этого не могло. Нижний ярус рифового леса состоял из старых, давно окаменевших дендрополипов. Их известковые кости подтачивали ветра и дожди, медленно, но верно создавая причудливое ажурное плетение. Будто кокетка набросила пуховую шаль на многорожковый канделябр и забыла о ней навсегда. Проникнуть через это плетение громоздкий «Ми-118» не мог никак, разве что симмонсы рискнут пробить брешь ракетой «борт-поверхность».

Скворцов истово молился Вседержителю, чтобы этого не случилось…

Когда гул отдалился, егерь кивнул девушке, и они продолжили путь.

Сумерки сгущались. Яркие краски дня поблекли. Дневная живность притаилась. Лишь ночные анемоны нетерпеливо шевелили темными щупальцами на белых стволах.

Проклюнулись первые звезды. Ремина с тоской поглядывала на них. Она неплохо знала астрономию. По картографии Галактики у нее был высший балл в колледже. И теперь в ее памяти автоматически выскакивали названия. И связанные с ними воспоминания…

16 Малой Девы…

C ее третьей планеты папа́ выписал маме свадебный подарок — необыкновенной величины и красоты поющий кристалл.

Альфа Колобуса…

У дедушки на втором спутнике газового гиганта Кецалькоатль — ранчо. Мистер Марвелл-старший разводит там двоякодышащих китов.

Омикрон Горгоны…

Где-то в окрестностях этого пульсара бесследно исчез крейсер под командованием маминого брата, дяди Лео.

Что-то неприятно свистнуло, и щеку Реми обдало коралловой крошкой.

— Пригнись! — скомандовал егерь.

Не дожидаясь, пока девушка сообразит, что к чему, Скворцов потянул ее за руку вниз. Они присели возле крупного обломка. Над кораллами снова прогремел выстрел. Пуля сбила ночной анемон, и он скользким комком свалился Ремине на коленку. Реми едва удержалась от крика.

— Ни звука, — прошептал егерь. — Они палят наугад!

— Эй, вы там! — раздался голос Лазаруса. — Сдавайтесь, мы все равно вас поймаем! Вот-вот взойдет Карлик, и вам кранты…

— Поболтай у меня, поболтай, — почти беззвучно проговорил Скворцов. Он достал из-за пояса револьвер. — Сейчас я дам им прикурить, — прошептал он на ухо Реми. — Поднимется пальба. А ты ныряй вон туда! Видишь щель?

— Вижу, — выдохнула Ремина.

— Молодец… Жди меня там…

— Ну?! — продолжал драть глотку Лазарус. — Надумали?

Егерь выстрелил. Раздался сдавленный вопль. Значит, попал.

Как и предсказывал Скворцов, поднялась пальба. Ремина на четвереньках, точно испуганная аксла, перебежала из укрытия к черной расщелине, что пересекала известковое подножие Барьера. Наклонилась над провалом. Что-то неприятно мазнуло ее по лицу, и в нос ударила струя отвратительной вони. Реми взвизгнула…

Отшатнулась, потеряла опору, попыталась удержаться за края расщелины, но руки соскользнули, и она полетела в безвидную глубь.

12

Ремина сидела на куче сухих водорослей и прислушивалась. Сверху не доносилось ни звука. Расщелина, в которую она так неловко сверзилась, мерцающей полосой пересекала темный свод пещеры. Кое-где по краям расщелины шевелились щупальца ночных анемонов. Как будто оглаживали уже заметные звезды. Ремина вспомнила прикосновение этих щупалец к своему лицу, и ее передернуло от омерзения.

Она вздохнула.

Куда подевался Эндрю? Выстрелы смолкли давно. Реми казалось — целую вечность назад. Егерь давно должен был появиться… но не появлялся. Убили? Думать об этом не хотелось. Просто не верилось. Не такой Скворцов человек. А какой? Ремина задумалась. Решительный, смелый. Отчаянный даже. Ни дать ни взять герой сериала «Опаленные миры». Как там его… Персиваль… Нет, не мог такой парень пропасть. Скорее всего, притаился где-то, выжидает.

Она чуть-чуть успокоилась. Слезла с кучи водорослей. Прошлась по пещере. Глаза привыкли к темноте. Оказалось, что она не такая уж и беспросветная. Что-то голубовато люминесцировало в глубине. Дышалось тоже легко, потягивало сквознячком… Ничего, жить можно. Вот только поскорее бы вернулся Эндрю…

Наверху послышался шорох.

Ну наконец-то!

— Где тебя носило, Эндрю?!

Егерь не отвечал. Продолжал шуршать, ссыпая труху. Ремина задрала голову, всмотрелась в темноту. Да, что-то там шевелилось… Мерещились суставчатые конечности, похожие на пальцы с неимоверно удлиненными фалангами. Словно старик-великан ухватился за края расщелины. И хотя в этом вялом шебуршении не было ничего угрожающего, Реми стало не по себе. Она попятилась в глубь пещеры, спиной к голубоватому свечению.

Шорох перешел в тихое постукивание. Как будто кто-то перебирал костяные четки. По спине Ремины побежали мурашки. В рассеянном свете вечернего неба, что проникал через расщелину, она увидела, как с потолка пещеры спускаются серые, тускло отблескивающие мешки. Раздался влажный шлепок, когда связка мешков коснулась пола. А следом опустились чудовищные «пальцы» и двинулись в ее, Реми, сторону.

Этого еще не хватало!

Ремина сочла за благо укрыться в проходе, покатые стены которого покрывала голубая мерцающая слизь. Стук приближался. «Пальцы» словно чуяли ее. Что-то «пальцам» было от нее нужно…

И тогда Реми побежала.

Пещерные штреки были невысоки, извилисты, они то и дело разветвлялись и уводили вглубь. Реми инстинктивно выбирала те, которые казались ей наиболее безопасными. Чаще всего это были самые светлые проходы. Они соединяли небольшие залы, на стенах которых обитали мириады светящихся микроорганизмов.

Ремина остановилась только тогда, когда почувствовала, что задыхается.

Сердце колотилось как пулемет, этот звук мешал Реми расслышать, что творится у нее за спиной. Она оглянулась. И зажала рот рукой, чтобы не завопить. Вдоль стен лежали те самые серые мешки, их было, наверное, несколько десятков. Мешки вяло шевелились. Реми увидела, что они… раскрываются. Один, второй, третий… Из мешков выбирались приземистые существа. В призрачном свечении стен существа казались голограммами низкого качества. Ремина подавила страх, шагнула к ним, присмотрелась и облегченно перевела дух.

Акслы. Это же дикие акслы!

На аборигенах не было одежды, но девочки это или мальчики, Реми не разобрала. Гребни на их головах могли с равной вероятностью принадлежать и самцам, и самкам. Акслы не издавали ни звука, лишь мерно покачивались из стороны в сторону. Совершенно синхронно. Ремина не сводила с них глаз. Дыхание ее становилось умиротвореннее, сердцебиение успокаивалось. Страх улетучивался. Она почувствовала, что впадает в транс. Уж больно гипнотическим было это раскачивание на фоне мерцающих стен. И поэтому, когда одно из существ подошло к ней и взяло за руку скользкой, но теплой лапкой, а потом повлекло за собой, Реми не вырвала ладони…

Один аксла вел ее за руку. Двое других шли позади. Конвоировали? Навеянное умопомрачение слабело, и Ремина ощутила любопытство: куда они ее ведут? В какой-то подземный город? Это было бы кстати. Может, накормят чем-нибудь. Или, по крайней мере, напоят. Пить Реми хотелось ужасно. Она даже не помнила, когда последний раз утоляла жажду. Кажется, вечером. Значит, как минимум, несколько часов назад. В пещерах было сыро, но не слизывать же влагу со стен, покрытых светящейся слизью.

— Пить, — попросила Ремина. — Дайте мне воды.

Но акслы молчали.

— Должна же быть у вас вода! — продолжала она. — Вы же амфибии!

Аксла, что вел ее, поднял жабью мордашку и неопределенно квакнул.

— Вы меня не понимаете, — проговорила Ремина. — Вы же дикие… Черт с вами, тогда пустите меня, сама я пойду быстрее…

Она дернула плечом, да так, что аксла потерял опору и повис у нее на руке, отчаянно квакая. Абориген, оказывается, по весу был точно ребенок. Акслы-конвоиры прыгнули на Реми, вцепились в голые ее плечи и в волосы, повалили на скользкий пол пещеры. Ремина закричала, забилась. Ей удалось перевернуться на живот, подмять под себя одного из аксл. Пришел черед аборигена биться и вопить. Два других аборигена принялись отдирать Реми от своего товарища или товарки, черт их разберет…

И вдруг от стены пещеры, до сего мига незаметные, отделились «суставчатые пальцы». Света здесь было достаточно, чтобы рассмотреть их. Разумеется, это оказалось животное, а не фаланги чудовищного старика. Больше всего оно напоминало краба, да, скорее всего, им и было. Сравнительно маленькое, не больше чайного подноса, плоское тело и двухметровые конечности, на которых краб переступал с грациозностью балерины. Непонятно было, как ему давалась такая легкость движений? Ведь конечности должны весить немало…

…И клешни.

Словно великанские портновские ножницы, нависли они над местом схватки. Щелк — и голова акслы мячиком отлетела к стене. Щелк — и второй аксла, перекушенный пополам, окатил Реми фонтаном холодной лягушачьей крови. Подмятый девушкой абориген отчаянно заколотился. Зашипел, как тысяча змей…

Больше медлить было нельзя. Ремина вскочила, поднырнула под окровавленной клешней и кинулась в ближайший проход, но не успела сделать и нескольких шагов. Исполинская хваталка вцепилась в грязный, истерзанный топик Реми, легко вознесла ее над полом. Испуг сдавил сердце девушки ледяной рукой, она слабо рванулась и… потеряла сознание.

…Очнулась Ремина от холода и сырости. Судя по ощущениям, на лицо ей лилась тонкая струйка воды. Пресной. До ломоты в зубах холодной. Вкусной. Реми стала жадно хватать воду губами. Напилась, обтерла ладонями лицо. Уперлась слабыми руками в пол, села. Осмотрелась.

В пещере было светло. Светлее, чем в полнолуние на Земле. Над Реми возвышалась сложная конструкция из стеклянных сосудов и неоновых трубок. Внутри сосудов светилось вещество, Реми решила, что это фосфор. Более всего пещерный зал напоминал химическую лабораторию, но лабораторию великана. Ремина поднялась на дрожащих ногах, подошла к «сосуду», похожему на реторту. Прикоснулась. Поверхность «реторты» была шершавая и чуть теплая. Внутри нее Реми различила неясное движение, казалось, по «реторте» струится зеленоватая жидкость, полная крохотных гранул.

Биолюминесценция — вспомнила Ремина ученое слово.

Неведомо, каким чудом природы, в известковых натеках образовались канальцы, по которым циркулирует вода, населенная самосветящимися организмами вроде микроскопических рачков. Так, по крайней мере, это представлялось Реми.

Не мешало бы спросить мнения Эндрю, но где его, бродягу, взять?

От воспоминания о егере Ремине стало тоскливо и одиноко. Вернулся страх. Что она делает в этой «лаборатории»? Как она здесь оказалась? Принес краб-убийца? Зачем? Не в качестве ли живой тушенки? Как поступают… пауки!

Реми едва не завопила от ужаса. Она вспомнила! Когда краб расправлялся с акслами, она успела заметить белесые тяжи, прикрепленные к закраинам его панциря… Нет, не прикрепленные. Они тянулись из-под панциря! Как паутина — из брюшка паука. Вот чем объяснялась легкость, даже грациозность движений монстра. Он подвешивал сам себя к потолку!

Ремине послышался шорох за спиной. Она отскочила от «реторты», заозиралась. Крабопаук мог быть где угодно. Гадина умела маскироваться. Свечение «лабораторной посуды» чудовищу не помеха. А вот загнанной в подземные лабиринты девушке — да! Из-за этой треклятой биолюминесценции в глазах стояла зеленая муть. Если сейчас же ничего не предпринять, ей придется окончить свои дни, насыщая омерзительную тварь…

Перетопчется!

Ремина увидела обломок сталактита, а может — сталагмита. Увесистая известковая сосулька валялась всего в двух шагах от «реторты». Реми схватила ее, от испуга не почувствовав тяжести, и, чтобы опробовать в деле, шарахнула по ближайшей неоновой трубке. Трубка с легкостью переломилась. Посыпались осколки. На пол пролилась мерцающая жидкость. Прямо на глазах она теряла свою светоносную силу. Это вдохновило Реми; импровизированная дубина обрушилась на «реторту». Вышло еще эффектнее — «реторта» взорвалась. Ремину окатило живым светом с ног до головы. Собственная оплошность еще больше раззадорила Реми. И разозлила. Она пошла крушить все подряд.

Реми остановилась только тогда, когда поняла, что громить больше нечего. Пол пещеры был усыпан осколками алебастра и залит зелеными, медленно тускнеющими лужами. Азарт разрушения покинул Реми. На смену ему пришла усталость… И стыд за содеянное. Только что собственными руками она уничтожила чудо природы. Может быть, уникальное. Ремина почувствовала себя вандалом. Умирающие рачки вяло шевелились под ногами. Рачков было жалко. Неожиданно для себя самой она заплакала. Навзрыд.

— Отставить! — скомандовал кто-то сухим, надтреснутым голосом.

— Утри сопли, рядовой, — посоветовал другой голос, тонкий, писклявый.

От удивления Ремина притихла, затаила дыхание, прислушалась. Диалог продолжился.

— Заткнулась, — сказал Надтреснутый.

— Давно бы так! — одобрил Писклявый. — В звездной пехоте сосунков не держат…

— А если это новая жертва Карлика? — спросил Надтреснутый.

— Жертва аборта она… — пробурчал Писклявый.

И захихикал.

Отсмеявшись, собеседники перешли на шепот, но Реми хорошо их слышала.

— А помнишь тех придурков, что в дренажный тоннель сунулись пять Карликов тому назад?

— Ага… Старатели с Марганцовки…

— Они… А как их, козлов, засосало в растворитель?

— Такое не забудешь… Живьем… Весь день орали как резаные…

— Да уж… не позавидуешь… Зато молодым жаброхватам хватило на достройку…

— Нашел чему радоваться… Свежее мясцо пропало… Давай хоть этим полакомимся…

— Поймать еще надо…

Реми зажала рот ладонями. Отступила в густую тень за расколотой «ретортой».

Из ближайшего прохода вышел человек. Один. В тусклом свечении умирающих рачков Ремина рассмотрела лишь то, что одет он в изодранную полевую форму звездной пехоты. На обшлагах поблескивали звездочки, нашитые треугольником. Офицер. Средний командный состав. Реми насмотрелась на них в Луна-сити. Правда, там они были бравые, подтянутые, чисто выбритые. Хорохорились перед ней. Строили глазки. Этот же напоминал подземное чудовище, густо заросшее волосней, которое, непонятно зачем, напялило офицерскую форму. Похрустывая босыми — босыми! — пятками по осколкам «лабораторной посуды», он прошел мимо Реми. Обдал ее тошнотворной вонью давно не мытого тела. И исчез в другом проходе. До Ремины донеслось:

— Бардак развели на борту…

— Чистоплюй… Ну и где она?..

— Потеряли, говорил же тебе… Опять будем лягух жрать…

— Да куда она денется…

Реми стиснула в кулаке остатки самообладания. Дождалась, когда затихнет в глубине пещерного штрека голос человекообразного, что разговаривал сам с собой, и на цыпочках двинулась в противоположную сторону. Теперь она нарочно выбрала самый темный проход. Шла, касаясь ладонью скользкой стены. Крабопауки и офицеры-людоеды мерещились ей на каждом шагу. И она не смогла сдержать вопль, когда наткнулась на что-то мягкое и теплое. Живое.

— Ну, чего орешь?! — пробурчал Скворцов. — Я же сказал тебе, жди меня в провале. Усвистала куда-то. Мачете бросила… Ищи тебя по всему подземелью…

— Эндрю, — всхлипнула Ремина. — Боже мой, Эндрю!

13

Скворцов ловил рыбу шляпой.

Чиркнет кремнием зажигалки, поднесет огонек к воде. Дождется, пока у поверхности появится полупрозрачное тельце с отчетливо видимой жемчужной нитью позвоночника внутри. Потом — рывок! Взмах! И вот уже у ног Реми трепещет скользкая рыбина.

И Ремина не зевала. Урча, словно кошка, потрошила рыбешку при помощи мачете, обрезала гребенчатые плавники, насаживала на иглу, позаимствованную у дружка-иглокожего. Скоро в пещере затеплится костер. Сухих водорослей надолго не хватит, но рыбка испечься успеет.

— Какая же она… — прошипела Реми, когда добыча в очередной раз выскользнула у нее из пальцев. — Как, извиняюсь, сопля…

— Чистый белок… — проговорил Скворцов, терпеливо ожидая, когда на огонек клюнет еще одна скользкобокая.

— Странно это как-то…

— Что именно, Реми?

— Чужая планета. Чужеродные белки. А мы лопаем.

— В самом деле. Странно, — согласился егерь. И в следующий миг — плюх! — молниеносным движением зачерпнул шляпой воду. — Держи!

— Странно? — переспросила Реми, двумя руками принимая водянистое тельце. — И все?

— Первым людям на Сирене приходилось питаться только привезенными продуктами. В основе всех организмов планеты были правосторонние аминокислоты… Ты знаешь, как это? Ну да, ты ведь мечтала написать книгу и нарисовать к ней обложку… В основе биологических организмов Земли — левосторонние аминокислоты. А здесь все было наоборот. То есть смертельно для человека…

— Я поняла, — вставила Реми.

— Но люди продолжали обживать Сирену. Через какое-то время отдел колониальных исследований обнаружил виды, которые обладали как правосторонними, так и левосторонними аминокислотами, представляешь?

— С трудом.

— Я тоже. А теперь почти вся биология здесь — на левосторонних аминокислотах, как на Земле. Даже та, что год назад оставалась правосторонней.

— Не может быть, Эндрю.

— И тем не менее. От вирусов и бактерий нам достается, а ведь раньше они были инертными по отношению к людям. Лаборатории днями и ночами работают, разрабатывают новые вакцины и «разгоняют» старые. Теперь мы используем планету, а планета воздает нам по счетам.

— Планета приспосабливается к людям? — спросила Реми.

Скворцов замялся.

— Рассуждать таким образом — не научно. Не хватает данных, чтобы построить какую-то убедительную теорию.

— В общем, ты что-то такое подозреваешь, но обсуждать не торопишься, дабы не выставиться дураком?

— Реми! — Скворцов скривился.

— Реми-Реми! — передразнила она егеря. — Это ведь сенсация, Эндрю! Но я не помню, чтобы хоть на одном новостном канале Земли прозвучало полслова о том, что у вас происходит! — Она прижала руки к груди. — Я, конечно, могла пропустить. Но все равно!

— Да какая сенсация? Давай не будем об этом сейчас!

— Почему? — Реми пожала плечами. — Дикие вы какие-то… Как акслы. Зашоренные. Слишком много табу.

Егерь ничего не ответил.

На другом конце подземного озера что-то с шумным всплеском ушло в воду. Ноги Скворцова по щиколотки захлестнула волна.

— Ч-черт!

Он отпрыгнул, швырнул мокрую шляпу Реми и стал расшнуровывать ботинки.

— Сирена меняется! — продолжала тем временем Ремина. — А у вас, колонистов, нет объяснения, почему это происходит! Да о чем я говорю… Тут и других тайн хватает… Вот зачем акслы останавливают свое развитие? Не знаешь, да?.. А откуда взялся в этих пещерах сумасшедший человек в офицерском мундире? Только не нужно говорить, что у меня были галлюцинации! Я его видела так же четко, как сейчас вижу тебя! Эндрю! Вы не знаете, что происходит ночью, во время этого Карлика! Сидите, как крысы в норах, дожидаетесь рассвета. Кстати, — она поглядела вверх, на слабо светящийся свод пещеры, — ночь наступила, и нам, кажется, никто не угрожает, кроме банды головорезов и хищных тварей… которых, по-моему, и днем полно.

— А ты ожидала, что земля разверзнется, и мы провалимся в кипящую лаву? — съехидничал Скворцов. — Пусть тебя заботят только симмонсы и хищники! И этих достаточно на наши головы! — Он разулся, стащил застиранные носки, прошелся босиком по камням. — Я разожгу костер…

— Давай…

Реми присела рядом с горкой сухих водорослей. Скворцов защелкал зажигалкой. Сначала сильно запахло йодом, потом послышался треск. Через несколько минут костер запылал. Реми держала в руках по игле с нанизанными рыбешками, она ждала, когда пламя в костре угомонится и останутся угли. С рыбешек стекала слизь.

Скворцов пристроил на просушку ботинки и носки, потом прилег на бок.

— Люди, которых ночь застала вне укрытия, попросту исчезают, Реми, — сказал он, глядя на огонь. — Предположительно уходят в глубь рифового леса. Сами, без принуждения. Быть может, даже в карстовые полости, наподобие вот этих… Так что мы… хм… застряли на полпути…

— Сами уходят? — Реми нахмурилась.

— Есть предположение, что некоторые типы рифов по ночам, во время Карлика, генерируют инфразвуковые волны, которые воздействуют на психику людей. Про «голос моря» слышала?.. Так вот, это примерно то же самое.

— Зачем ты меня пугаешь, Эндрю?

— Я не пугаю. Сирена — не место для романтичных особ.

— Но волонтеры Кристо…

— Волонтеры пытаются насадить аборигенам цивилизацию, миссионеры — христианство. И те и другие действуют грубо, по наитию… И в собственных целях.

— По себе других не судят!

— Как же! Костер прогорает. Клади иглы. Не так, а вот так!.. Поперек!

Рыбкам недолго пришлось томиться на углях. Хотя Скворцов заверял, что этого времени достаточно, снедь вышла полусырой. Реми морщилась, хныкала, не решаясь приступить к трапезе. И глядела искоса на егеря, как тот уплетает сочащиеся тушки за обе щеки.

— Ешь, пока горячее, — посоветовал Скворцов. И добавил нечто совсем варварское: — Горячее сырым не бывает!

Реми вздохнула и кое-как управилась с половиной порции. Остатки отдала Скворцову.

— Что мы будем делать дальше? — спросила она.

— Надо ждать, пока Карлик не уберется, — ответил егерь. — Симмонсы дали деру, но и нам путь в рифы заказан.

— Ну а дальше?

Скворцов похлопал себя по нагрудному карману.

— У меня их карта памяти. Надо поглядеть, что хотят от твоего отца симмонсы, а прежде — сообщить ему, что ты жива и на свободе. Затем перекинем требования бандитов колохре: пусть чешутся те, кому полагается чесаться.

— Как ты полагаешь, что им нужно? Деньги?

— Может быть, — Скворцов сплюнул. — Симмонсы грабят колонии и корабли… У них есть плантации наркоты на дальних планетах, собственные рудники и заводы. Так что нищими их не назовешь. Но если речь идет об ОЧЕНЬ больших деньгах… То причина, возможно, в них.

— Я не понимаю, — Реми мотнула головой. — Разве могут быть другие основания?

— А почему нет? Тебя могли бы использовать, чтоб манипулировать мистером Марвеллом. Принудить его лоббировать интересы симмонсов в промышленной палате Федерации или отдать часть бизнеса подставным лицам. У симмонсов много помощников в Солнечной системе.

— Да уж. Не знают эти гады папа́… Манипулировать папа́! Как бы не так. Они бы разочаровались!

— Тогда бы тебя убили. Но сначала пытали и насиловали. Так что не хорохорься: ты в любом случае оказалась бы в проигрыше.

Реми некоторое время сидела словно в воду опущенная.

— Куда мы пойдем? В Персефону? — спросила она наконец жалобным голосом.

— Полагаю, да. — Скворцов сыто рыгнул. — Ох, прости. Сначала переберемся на другую сторону Барьера Хардегена, а там как карта ляжет. Деньги Марвеллов — отца и дочери — я отработал раз десять, не меньше, так что можете поразмыслить о премиальных. По крайней мере, подбрось такую мыслишку многоуважаемому папа́. Сдам тебя властям и залягу на дно, пока история не забудется. У меня худая, но своя лаборатория; у меня халтура с туристами. Забот, в общем, полон рот. Больше не собираюсь рисковать шкурой.

— Как мило, — Реми поежилась. — Теперь понятно, почему вы на Сирене ходите вокруг да около, однако не в силах разгадать ни одной ее тайны. У вас понятие работы срослось с халтурой.

Скворцов хмыкнул:

— Смотря что ты считаешь работой. Если распевание унылых песен под гитару и сочинительство книжек, то — уволь! Ты не знаешь ни черта о том, что такое работа.

Ремина оглянулась. Спросила, будто извиняясь:

— Эндрю, почему у меня появилось желание тебя ударить?

Скворцов тоже осмотрелся. Поглядел пристально на свод пещеры, подсвеченный зеленоватой флуоресценцией, потом пожал плечами:

— Инфразвук. На людей он действует по-разному…

— Глупости! Ведь на тебя он никак не действует.

— Неужели? Я хорошо знаю это ощущение, а ты столкнулась с ним впервые.

Реми нахмурилась. Замерла, прислушиваясь к себе.

На другой стороне озера снова что-то плюхнулось в воду. Поплыло, частя лапами.

— Чувствуешь? За глазами? — спросил егерь вкрадчивым голосом. — Похоже на грипп, только боли нет. И сердце учащенно стало биться, так?

— Эндрю, ты опять меня пугаешь.

— Интенсивный ультрафиолет, которым облучает Сирену Карлик, служит сигналом. На поверхности планеты происходит волна метаморфоз. Рифовый лес изменяется до неузнаваемости, дневная жизнь прячется, на охоту выбирается ночная. А рифы поют… Ты чувствуешь?

Он протянул руку и сжал ее запястье.

— Люди с точки зрения Сирены — тоже дневные существа. А о ночных соседях мы знаем с гулькин нос.

— Черт возьми, Эндрю! — Реми стряхнула пальцы егеря. — Пошли отсюда, а?

— Куда мы уйдем? Сейчас наверху — совершенно иной мир! Серебрится ночной криль, как вьюга. Между полипами бродят существа, которых мы до сих пор не смогли ни исследовать, ни классифицировать.

То, что бултыхалось в озере, повернуло к берегу. В два броска достигло кромки, выбралось на сушу, опираясь на перепончатые конечности.

Реми увидела дикого акслу.

Абориген пополз к остывающему костру, шлепая мокрыми руками. Но сил у него хватило лишь на то, чтобы преодолеть несколько метров. Потом он раззявил рот и застыл. Глаза наполовину скрылись за прозрачными веками. Горло акслы бешено пульсировало.

— Видишь, этому уже досталось! — Скворцов осторожно приблизился к аборигену, склонился над неподвижным телом. — С него кожа слезает… Вот черт! Как быстро! Аксла как будто с сейсмурией обнимался.

— Эндрю! Давай уйдем ниже! — взмолилась Реми. — Вернемся перед рассветом! Здесь опасно оставаться!

— Ладно-ладно… — Скворцов отступил от акслы. — Похоже, ты права. Чую носом, не к добру это все…

14

Они шли в полной темноте, прислушиваясь к эху собственных шагов. Время от времени им приходилось замирать на мгновение, чтобы убедиться, на самом ли деле их сопровождает лишь эхо? Иногда эхо будто подтрунивало над ними, не желая умолкать сразу. Они стояли секунду, две, три, а эхо продолжало шлепать призрачными подошвами в глубине влажного тоннеля, по которому струился узенький ручеек.

— По-моему, мы не одни, — сказала Реми.

— Я тоже заметил, — согласился Скворцов. — Они давно идут за нами, но стараются не выдать себя.

— Кто?

— Акслы.

— Уф, — выдохнула Ремина. — Лишь бы не эти ужасные крабопауки…

— Судя по твоему описанию, крабопаукам такое поведение не свойственно.

— А это не может быть… людоед?

— Вряд ли, — проговорил егерь. — Мы бы его давно, хм, почуяли… Вон как в спину дует…

— Ага, я бы сразу почувствовала этот запах… Меня при одном воспоминании выворачивает.

— Еще бы, — согласился Скворцов. — Бродяга-людоед… А вот акслы почти не пахнут…

— Почему?

— Не знаю… Акслы во многом загадочные существа… Тихо!

Реми прислушалась. Совсем рядом, вроде бы за стеной, нарастал гул. Сначала тихий, почти на пределе слышимости, он становился все громче. Легкий сквознячок, потягивающий в спину, усилился. Ремина даже ощутила капельки влаги на лице. Непонятно, с чего это вдруг, вспомнились слова безумца о придурках, что сунулись в дренажный…

— Черт! — прорычал егерь. — Бежим!

Он схватил Реми за руку и рванул вперед. Ей очень хотелось спросить: от чего нужно бежать? Но в следующий миг она увидела, что за ними по пятам, оглашая замкнутое пространство коридора ревом, катится водяной вал.

Тоннель шел под уклон, и бежать было легко. Однако вода нагоняла…

— Приготовься! — крикнул Скворцов. — Как накроет, не сопротивляйся! Плыви по течению…

Ремина не успела ответить. Ручеек вздулся рекой. Ноги захлестнуло. Сначала по щиколотку, потом до колен. Напор был сильным, но Реми до последнего пыталась устоять. Лишь когда вода поднялась до плеч, она оттолкнулась от пола (теперь уже — дна) и поплыла, стараясь держать голову над поверхностью. Тоннель заполнился больше чем до половины, напор ослаб, но течение оставалось чересчур сильным. Даже если бы Ремина и захотела, сопротивляться ему она не смогла бы. Слова сумасшедшего людоеда не шли у нее из головы.

— Эндрю! — позвала Реми жалобным голосом.

— Да! — отозвался тот. — Холодно? Потерпи, пожалуйста… Выберемся…

— Я знаю, куда нас несет, — проговорила она, отплевываясь.

— Куда же?

— Он… говорил… о дренажном тоннеле… В него попали старатели и… растворились…

— В чем?!

— Не знаю… Но он… сказал еще… их хватило на достройку… жаброхватам…

— Что ж ты раньше…

— А ты не спрашивал…

— Дьявол… Ладно, не дрейфь, детка…

Реми проглотила «детку». В другой ситуации она ни за что не стерпела бы такой фамильярности. Днем. На поверхности. Под горячими солнечными лучами.

Боже, как холодно…

Вода прибывала. А силы — наоборот. Время от времени Ремина опускала лицо в воду, так было легче плыть. Непроизвольно она открыла под водой глаза и обнаружила, что здесь совсем не темно. Толща воды, заполнившая дренажный тоннель, была пронизана мерцающими нитями. Или червячками… Червячки, похоже, чувствовали себя вполне комфортно. Они собирались стайками, прыскали в разные стороны, когда Реми попыталась до них дотянуться, поворачивали против течения, устремлялись вперед.

Рыбки, догадалась Реми. Те самые, из озера, с жемчужными хордами. Она приободрилась. Невзирая на холод и жуткую перспективу пойти на «достройку жаброхватам», плыть в компании рыбок-жемчужниц было не так уж и страшно.

Течение усилилось, но вода больше не прибывала. В ближайшее время утонуть им не грозило. Хоть что-то… Хоть что-то…

Реми совсем закоченела. Да и сил не прибавлялось. Ее охватило оцепенение. Она уже не слышала, что Скворцов настойчиво пытается до нее докричаться. Ремине чудилось, будто она купается в бассейне в саду папа́. Жаркой ночью… С золотыми рыбками… Тепло, хорошо… И вкрадчивый голос короля рок-н-ролла шепчет:

Love me tender,

love me, sweet,

never let me go.

You have made my life complete,

and I love you so[1].

Егерь подхватил ее у самого дна, поднял голову над поверхностью, крепко встряхнул.

— Ты что, милая… — проговорил он. — Нельзя так… Держись…

— Лав ми… — только и смогла выговорить Реми.

— Хорошо, хорошо… — бормотал Скворцов. — Только держись…

Течение не просто усилилось. Вода помчалась с бешеной скоростью, спиралью закручиваясь в жерле тоннеля. Реми судорожно вцепилась в егеря, что не облегчило ему борьбу с течением.

Скворцову уже стало ясно: дело закончится вертикальным колодцем, в который обрушится вся масса воды. Оставалось надеяться, что из колодца будет выход.

Должен быть. А там посмотрим, кто кого растворит на достройку жаброхвата… а-а-а-м…

…Колодец оказался узкой трубой в своде пещерной залы. Труба обрывалась на головокружительной высоте. Стиснув почти бесчувственную Реми в объятиях, егерь принял удар на себя. Вместе с массой воды и жемчужницами они обрушились в подземное озеро. Удар оказался таким сильным, что Скворцов потерял сознание.

Очнулся он на берегу. Ремина сидела рядом, положив его голову себе на колени. Глаза у дочери миллионера были мокрые. Егерь попытался сказать ей, что он жив, что плакать не надо, но это оказалось непросто. Он закашлялся, дурнота подкатила к горлу. Скворцов откатился в сторону, и его вырвало. Водой, рыбками, пережитым страхом. Страхом не за себя, а за девушку, которая по глупости своей и отцовской попала в дурацкий переплет. Влипла в историю, из которой еще неизвестно как придется выбираться.

— Здесь красиво, — проговорила Реми безучастным голосом в то время, когда он пытался отдышаться.

Скворцов огляделся. В пещере было светло. Светилось озеро, в котором плавали тысячи рыбок-жемчужниц. Светились стены, перевитые полупрозрачными алебастровыми колонками. Они поднимались из-под воды и исчезали под куполом зала. Туда же уводила сталагмитовая галерея, что начиналась на берегу, всего в нескольких шагах от беглецов.

— Лаборатория, — проговорила Ремина все тем же равнодушным тоном.

— Как ты сказала?

— Лаборатория, — повторила она. — Почти такую же я расколошматила наверху. Только там не было озера…

— Хм, похоже, — откликнулся егерь. — И вообще, что-то в этом есть… Дренаж, растворитель, достройка… Эти вот наросты, словно трубы, чтобы откачивать воду из озера… Галерея ведет наверх… Интересно, кому она понадобилась?..

Плеснула вода. Реми пискнула, подскочила и спряталась за спиной Скворцова. Апатию с нее как рукой сняло.

На берег выполз аксла. Не обращая на людей ни малейшего внимания, он добрел до галереи и стал подниматься. За ним последовал еще один. Потом — третий. Акслы выплывали из озера один за другим. Молчаливой вереницей восходили они вдоль галереи и исчезали под потолком пещеры в путанице сталактитов. Егерь насчитал не менее пятидесяти особей. Когда последний аксла выбрался на берег, над гладью озера появились струйки пара. Сначала тонкие и редкие, они становились все гуще, затягивая озеро сизой дымкой. Рыбки-жемчужницы заметались в глубине, некоторые попытались выпрыгнуть из воды, но спастись им была не судьба. Нити их позвоночников гасли, как перегоревшие нити в лампах накаливания. В пещере стала сгущаться темнота. Появился едкий запах. Точнее — кислая, удушливая вонь.

Реми ахнула.

— Они растворяются! — догадалась она.

Скворцов обругал себя за тупость.

— Идем наверх! — сказал он. — Быстрее. Кажется, это электролит…

Егерь подтолкнул девушку к галерее. И они начали быстро подниматься, хотя сложное переплетение известковых натеков было плохо приспособлено для человеческих ног. Под куполом и впрямь обнаружился почти вертикальный лаз с узкими ступенями. Скворцов заглянул в него.

— Там свет, — сказал он. — Ты иди первой…

Ремина повиновалась. Очутившись в лазе, она поняла, почему егерь пустил ее вперед. Для его плеч здесь, пожалуй, было узковато. Она быстро вскарабкалась по покатым ступенькам и оказалась в другой пещере — куда более просторной и светлой, чем та, с кислотным озером. Правда, смотреть по сторонам было некогда. Сначала нужно было помочь Скворцову.

Реми заглянула в лаз. Егерь вытянул руки вперед. В одной — мачете и пистолет. В другой — шляпа с запасной обоймой. Как он умудрился не потерять оружие в дренажном тоннеле, оставалось загадкой.

— Возьми, — буркнул он. Голос его звучал глухо. Похоже, грудная клетка Скворцова с трудом протискивалась через лаз.

Ремина приняла оружие. Потом ухватила егеря за запястья и стала изо всех сил тащить. Скворцов извивался ужом, но почти не двигался с места. Реми обливалась потом, бормотала малопонятные ей ругательства и тянула, тянула, тянула… Наконец над лазом показалась взлохмаченная голова. Еще несколько десятков минут пыхтения пополам с руганью, и егерь выполз на пол пещеры.

— Второй раз я сюда не полезу, — пробурчал Скворцов, переводя дух.

— А как же мы выберемся на поверхность? — сказала Реми, рассматривая мерцающие зеленью стены.

— Если я правильно понимаю устройство этой подземной фабрики жизни, — егерь почесал лоб, — должен быть другой путь на поверхность. И не один.

— Фабрики? — переспросила Ремина.

— Ну-у, это только мои догадки, — смутился он. — Рифы — это ведь своего рода симбиоз великого множества организмов. Симбиоз предполагает сложные, взаимовыгодные отношения. А главное — биохимические процессы в нем взаимообусловлены… — Он осекся, едва наткнулся на взгляд девушки, полный терпеливой муки. — Впрочем, с этим потом. Давай осмотримся. Может, найдем чего поесть. Признаться, от тех рыбешек в моем брюхе мало что осталось.

Они с трудом поднялись и начали обход зала. Даже измученная Реми быстро забыла о том, что каждая жилка ее тела вопиет об отдыхе. Что уж говорить о Скворцове. Все увиденное ими прежде не шло ни в какое сравнение с этой чудо-пещерой.

Между высоких и стройных известковых колонн вились целые галактики летающего криля, который испускал ровный голубовато-белый свет. С потолка свешивались «реторты» из прозрачного и матового алебастра. «Реторты» были соединены причудливо изогнутыми «змеевиками». В них бурлили разноцветные жидкости. «Реактивы» смешивались в широких открытых чанах, над которыми лопались пузыри бурой пены. Егерь не преминул заглянуть в них. Понюхал и даже потрогал пену пальцем.

— Сожри меня бегемот, — проговорил он, — если это не протоплазма…

— А что такое протоплазма? — поинтересовалась Ремина, завороженно наблюдая за кружением криля.

— Многофазный коллоид, где дисперсионной средой служит вода, а основными дисперсными фазами — белки и липиды, — пояснил Скворцов. — Строительный материал живой материи, если хочешь знать.

— Выходит, это и вправду лаборатория?

— Пожалуй, это псевдолаборатория… Посмотри, некоторые подводящие трубки разбиты, и питательный бульон просто капает на пол… А в этом чане вся протоплазма протухла… Бардак хуже, чем у меня в лаборатории…

— Просто твой коллега, Эндрю, порядочный лентяй.

— Мой коллега?.. Хм, звучит, неплохо… Но, пожалуй, ты не права, Реми.

— В чем это я не права?

— В том, что мой «коллега» лентяй. Нет, милая, он великий работяга. И я не понимаю, как у него все получается… особенно вот это!

— Что? — Ремина оторвалась от созерцания криля и подошла к Скворцову, что столбом застыл в дальнем углу. — Тьфу, какая гадость! — поморщилась она.

— Не скажи, подруга, — откликнулся егерь. — Это настоящее чудо природы… До сих пор я сомневался, но теперь… Знаешь ли ты, что это такое?

Он обвел рукой исполинский зал псевдолаборатории и завершил жест, указав на покрытую слизью трубу, по которой пробегали судороги волнообразных сокращений.

Реми едва не стошнило.

— Не знаю и знать не хочу, — пробурчала она.

— Естественный биохимический реактор! — объявил Скворцов. — Черт! Теперь я, кажется, начинаю догадываться, что происходит на этой планетке!

Ремина хотела спросить, что именно, но ее отвлек шум. Псевдолаборатория наполнилась голосами: кваканьем и хриплым бормотанием.

Егерь прижал палец к губам и подтолкнул Реми к толстому переплетению алебастровых труб. Он сделал это вовремя — в пещеру ворвались подземные жители. Земноводные и млекопитающие. Акслы и люди, хотя зверообразных оборванцев лишь с большой натяжкой можно было назвать людьми.

15

Сфинктер задней стенки лаборатории разомкнулся с влажным шелестом. Обнажилась ребристая поверхность стока, обжитая темно-зелеными водорослями.

Реми толкнула Скворцова:

— Смотри, что-то сейчас произойдет…

Егерь мгновенно проснулся, стащил с лица шляпу и ползком придвинулся к краю террасы. Устроился рядом с Реми и стал наблюдать за тем, что творится в глубине пещеры.

Акслы и оборванные, потерявшие человеческий облик колонисты уже приплясывали под стоком, вскидывая руки.

Внутри псевдолаборатории заклокотало, на головы плясунов хлынул поток грязной воды. Пещера вмиг наполнилась звуками возни: аборигены и колонисты принялись вылавливать из помоев кусочки сырого мяса, не переработанного фильтраторами рифа. Ворча и толкаясь, они поглощали добычу. Люди были полностью безумны, что же касается аксл… Кто знает, какое состояние для них можно было назвать нормальным?

— Сколько времени они провели здесь? — спросила Реми, имея в виду колонистов.

Скворцов пожал плечами.

— Поначалу многие исчезали без вести. Пока мы не усмирили гордость и не осознали, что время Карлика лучше проводить за запертыми дверями… Но не думаю, что кто-то смог бы продержаться здесь так долго.

Акслы вдруг встрепенулись. Заквакали, забормотали вибрирующими голосами. Как один опустились на четвереньки и прыснули из пещеры прочь. Следом за ними заторопились колонисты. Облитый помоями зал опустел.

Реми и егерь лежали затаив дыхание. Страх, который разогнал безумное пиршество, стал тихой сапой пробираться в их сердца.

Не было слышно ни звука шагов, ни шума дыхания. Человек выскользнул из тени, прошелся по кругу, воровато оглядываясь. Потом присел на корточки и начал подбирать то, что не успели подчистить остальные пленники рифа.

— Это чьи окурки, капитан Кемпнер? — просипел он надтреснутым голосом. — Чьи окурки на территории секретного объекта, я вас спрашиваю? Поднять! — И ответил сам себе пискляво: — Так точно, сэр!

С полминуты безумец молча возился на полу, а потом на него снизошло вдохновение.

— Поднять и съесть! — с нажимом произнес надтреснутым голосом и захихикал тоненько, как девчонка.

Реми вцепилась Скворцову в плечо. Тихо ойкнула и попробовала отползти, но егерь жестом приказал ей не шевелиться.

— Капитан Кемпнер… — задумчиво протянул Скворцов, как будто эта фамилия показалась ему знакомой.

Человек в мундире офицера звездной пехоты поднял голову. Его борода и усы росли кустом, зато на голове волосы были порядком редки, и сквозь свалявшиеся пряди просвечивала лысина. Лицо же скрывалось под маской заскорузлой грязи, только глаза сияли бирюзой — необычно яркие на темном фоне. Пехотинец жевал мясо механически — так шредер режет липовый бухгалтерский отчет; при этом он не прекращал обшаривать руками грязный пол в поисках нового кусочка. И смотреть вверх, на выступающие из стен уступы.

— Он нас видит? — пролепетала Реми.

— Как бы не так… — прошептал Скворцов. — Каков орел, а? Два года назад тут учения проходили… На абиссальной равнине. После четверых бойцов не досчитались. Решили, что дезертирство. Что слиняли солдатики да офицер на марганцевые прииски лучшую жизнь искать. Замяли дело кое-как…

— Похоже, его здесь побаиваются, — предположила Реми.

— Ага. Крысиный лев, — усмехнулся егерь. — Король помойки.

Над их головой громко чавкнуло. Реми и Скворцов вздрогнули, но оказалось, что это всего лишь захлопнулся сфинктер. Когда они снова посмотрели вниз, офицер уже исчез.

Словно сквозь землю провалился.

— Черт… — Скворцов почесал затылок. — Ушел так ушел. Потопаем и мы.

Реми округлила глаза:

— Слушай, давай поищем другую дорогу!

— Где-то я это уже слышал…

— Что непонятного? Внизу слишком… людно. Я не хочу знакомиться с этими психами ближе.

— Другая дорога? Снова через горловину? Нет, уволь…

— Эндрю!

— Не переживай, я сам — звездный пехотинец. С одним офицером уж как-нибудь…

Скворцов не договорил. Сначала его и Реми обдало волной отвратительного запаха, в следующий миг в их сторону метнулось косматое тело.

Кемпнер врезал головой егерю под дых. Скворцов шумно хакнул и сложился пополам. Реми завизжала, не зная, куда ей деться на узкой террасе. Она отпрыгнула к самому краю, расставила в стороны руки, пытаясь удержать равновесие.

Безумец снова ударил. Коленом, целя Скворцову в лицо. Тот успел отодвинуться, но удар пришелся в ключицу, и егерь повалился на бок.

Реми переметнулась на другую сторону террасы. Под ее кроссовкой звякнула сталь. Она наклонилась, подхватила мачете…

Скворцов поджал колени к животу, заслонил лицо локтями. Принял несколько болезненных тычков твердокаменной пяткой, затем попытался достать офицера снизу, но не тут-то было. Кемпнер отпрыгнул, но сейчас же перешел в нападение. В его бороде блестели капельки слюны, а в кулаке сверкал некогда поломанный, но снова заточенный штык-нож.

— Огонь — трасса… — бормотал он сиплым голосом. — Огонь — трасса…

Реми ударила Кемпнера сзади. Ударила слабо, неумело, и лезвие мачете легло на спину офицера почти плашмя. Она не рассекла даже ткань засаленного кителя. Кемпнер не обратил на эти потуги внимания, навалился на егеря, попытался достать острием его живот. Скворцов извивался, как угорь. Двумя руками он блокировал продвижение ножа, а коленями силился отпихнуть безумца.

Мачете снова рассекло воздух. На этот раз Ремине повезло больше, и ткань офицерского кителя потемнела. Она опять занесла оружие над спиной Кемпнера, но не смогла ударить еще раз. Ей стало дурно. Пальцы разжались сами собой, рукоять выскользнула. Реми отступила, словно сомнамбула. Упала на пятую точку опоры и застыла сидя. Широко открытыми глазами она глядела на рану, которую нанесла безумцу. Ей мерещился блеск белой кости и трепет серых легких.

— Бронескафандр разгерметизирован! — взвизгнул безумец, в его голосе звучал неподдельный ужас. — Что делать, командир?

Скворцов отпихнул противника. Тот упал, перевернулся через голову, пачкая камень кровью. Перед глазами Реми мелькнуло темное от грязи лицо, всклокоченная борода, расхлестанный мундир, волосатые ступни великанского размера. В следующий миг Кемпнер оттолкнулся от террасы руками и ногами — как будто подсмотрел это движение у аксл — и прыгнул с края в зал.

Снизу донесся громкий шлепок, Реми поняла, что безумец упал в лужу. Она охнула и поднялась на ноги. Скворцов уже стоял у края террасы. Смотрел вниз, потирая ключицу.

— Он мертв? — спросила Реми дрожащим голосом.

— Он же из звездной пехоты, — пробурчал Скворцов.

Реми поглядела вниз: пещерная зала была пуста.

— О боже! — голова отчаянно кружилась, и Реми пришлось схватить егеря за руку. — Ну теперь он от нас отстанет, да?

— Наоборот. Ты его достала по-настоящему. Знаешь, какое самолюбие у среднего офицерского состава?

Реми удивленно посмотрела на егеря. Она не поняла, говорит ли Скворцов всерьез или ему вздумалось шутки шутить.

— С-сам как? — спросила, запнувшись.

— Плечо отшиб мне, падла. Фу! Как же все-таки от него разило! И руки помыть негде!

— Больно?

Скворцов неопределенно мотнул головой.

— Спускаемся сейчас же. Подними мачете! — проговорил он, не пытаясь скрыть раздражение.

— Но я ведь сказала…

— Хватит разговоров, куколка! Будешь делать, что я сказал! — он взмахнул здоровой рукой. — Или присоединишься к здешним оборванцам!

Реми захлопала ресницами. Затем сказала первое, что пришло в голову:

— Это все… инфразвук, да? Он сводит людей с ума?

Они спустились в зал. На этот раз им было плевать на свечение трубок, что причудливыми вьюнами оплетали стены, на «колбы» и «реторты», наполненные протоплазмой — и живой, и давно протухшей. Под подошвами хлюпала мутная вода; то тут, то там розовели куски расплывшейся плоти.

Скворцов повел Реми мимо прозрачных стеклянистых колонн, внутри которых булькала вода и кружила вместе с пузырьками воздуха похожая на головастиков мелочь. Не успели они сделать и двух шагов, как за их спинами раздалось унылое мычание. Реми мгновенно представила обиженного ею Кемпнера, как будто он, осознав свою неправоту, жалобно ноет и просит, чтоб его утешили.

Но она, как обычно, ошиблась.

Скворцов выхватил револьвер и стремительно обернулся. Следом за ним крутанулась на пятках и Реми.

Толпа колонистов — таких же грязных и скверно пахнущих, как и обращенный в бегство звездный пехотинец, — медленно приближалась. В слезящихся глазах людей читалась скорбь пополам с мольбой. Они шевелили воспаленными губами, тянули к Реми и Скворцову руки.

— А ну, вон! — Скворцов прыгнул им навстречу; колонисты отшатнулись, заныли, запричитали на все голоса. У некоторых стала бурно выделяться слюна.

— Вон! — закричал егерь.

Он выстрелил полоумной толпе под ноги. Брызнула каменная крошка, взвыл рикошет. С грохотом обрушился каскад светящихся трубок. Колонисты кинулись кто куда, словно тараканы. Скворцов шагнул к Реми, приобнял ее за плечи и потащил вдоль колонн. Каждую секунду он оглядывался, но их не преследовали.

— Зачем ты так? — спросила, едва успевая переставлять ноги, Реми.

— Их выдало обильное слюноотделение, детка.

Реми задумалась. Свечение псевдоагрегатов псевдолаборатории действовало на нее гипнотически.

— А! — Она наконец сложила два и два. — Они тоже каннибалы?

Скворцов нервно оглянулся. Между колонн пронесся на четвереньках испуганный аксла.

— Они… падальщики, детка. Стервятники. Каннибалов тут и без них хватает.

— Эндрю!

— Что?

— А когда мы станем такими, как они?

Скворцов облизнулся, поглядел на свод, словно надеялся увидеть сквозь переплетение мерцающих трубок и толщу известняка белую точку Карлика.

Там, наверху, было светло. Не так, как днем, но все же светло. Карлик и обе луны Сирены сияли с одинаковой яркостью: три уличных фонаря, невесть каким образом оказавшиеся среди звезд и комет. Рифы тонули в голубоватом свечении, вокруг вершин высоченных дендрополипов вилась серебристая вьюга неугомонного криля. Пульсировали ночные анемоны — сиреневые, синие, фиолетовые. Проносились через лабиринты кораллов тени неизвестных хищников.

Егерь мотнул головой, стряхивая наваждение.

— Я выведу нас, Реми. Пойдем, только быстрее!

Свечение стен и свода постепенно становилось тусклее. Реми и Скворцов пробирались сначала сквозь полумглу, затем сквозь душную темноту, ориентируясь лишь по току воздуха да по пятнышку тусклого света, что брезжило впереди.

Чем дальше они погружались во тьму, тем сильнее у Реми крепло чувство, что они не одни в бесконечной кишке известнякового тоннеля. Ей мерещился шорох, который мог бы издавать клубок извивающихся змей, этот шорох преследовал их, а иногда нагонял — он звучал то справа, то слева, но никогда его источник не оказывался между ними и пятном света.

«Акслы! — успокаивала себя Реми. — Ничем не пахнет. Разве что — морской капустой. Но совсем чуть-чуть. Это — акслы…»

Егерь тоже слышал шорох, и запах он ощущал столь же чутко, как и Реми. Рукоять револьвера скрипела, стиснутая сильными пальцами; нервное напряжение нарастало с каждым шагом. Наконец, Скворцов отпустил плечо Реми, нащупал в кармашке на поясе верную «Zippo».

Кремень высек искру, вспыхнул желто-красный огонек. Скворцов обернулся, и шорох тут же стих. Егерь замахнулся, швырнул теплящуюся зажигалку в темноту.

Что-то большое проворно отпрянуло от огонька, скрылось за завесой черноты. Реми видела исполинский силуэт лишь долю секунды, ей показалось, что это был… шахматный конь трехметровой высоты. А еще, что этот «конь» передвигался почему-то на извивающихся корнях, а точнее — на щупальцах.

— Ты видел? Видел? — она дернула Скворцова за рукав.

— Любопытная дребедень. — Егерь медленно двинулся на огонек зажигалки, рукоять пистолета он держал двумя руками. — Не желает попадаться на глаза.

Он подобрал зажигалку, поводил ею перед собой. Затем с минуту постоял, прислушиваясь.

— Затаилось, — проговорил себе под нос. — Ты нас не трогай, и мы тебя трогать не станем.

Реми подпрыгнула от нетерпения:

— Пойдем скорее отсюда. На свет! На свет!

Весь остаток пути через темный коридор ее преследовало видение угловатой, будто высеченной из гранита лошадиной фигуры.

Свет не принес облегчения.

Снова засияли на стенах тысячи трубок с запертыми внутри флюоресцирующими микроорганизмами. Снова послышалось бульканье живых автоклавов и влажный шелест смыкающихся и размыкающихся сфинктеров.

Они оказались на пороге очередной псевдолаборатории. И все было бы точь-в-точь, как и в покинутом несколько часов назад зале, если бы не храп, отчетливо слышимый еще в коридоре.

— Держись рядом, — бросил Скворцов.

Он перехватил рукоять револьвера удобнее и осторожно двинулся вперед.

Егерь и Реми обошли колонну, к которой приросли по кругу стеклянистые цилиндры. Реми показалось, что внутри подсвеченного бело-голубым светом агрегата бьется чье-то сердце и что течет по трубкам черная кровь. Из другого цилиндра вырывались струи пара, в третьем пузырилась какая-то тухлятина.

Храп раздался снова.

Скворцов опустил револьвер. Реми выглянула из-за плеча егеря и пошатнулась.

В центре зала лежала гнедая лошадь. Она била хвостом, моргала влажными глазами. Время от времени всхрапывала. Сквозь ее мускулистое тело проросли десятки тех самых стеклянистых трубочек. Их заостренные концы торчали из шкуры частоколом. Было странно, что животное до сих пор дышит.

— Ветерок… — простонал Скворцов. — Жеребец из атолла Санта-Коэльо. Ричи Макги с ног сбился, разыскивая пропажу среди рифов. Выписка жеребца на Сирену ему в копеечку влетела.

Ветерок, услышав свою кличку, приподнял голову и попытался заржать.

Ничего не вышло. Сиплый птичий клекот оборвался, едва зародившись.

— Лошадка… — выдохнула Реми. — Ну зачем его так, а?

— Изучают, — процедил Скворцов. — Вивисекторы! Не дают умереть спокойно.

Он обошел животное вокруг. Реми переминалась с ноги на ногу и старалась не смотреть жеребцу в глаза.

Егерь поплевал на ладони.

— Дай мачете.

Реми молча подчинилась. Скворцов одним ударом рассек Ветерку горло. Зазвенела струя крови, заметался в агонии хвост.

— Ну… Больше мы ничего не могли сделать, — сказал егерь. Он поглядел на агрегат, над которым вился пар, потом на Реми и спросил с ноткой сомнения в голосе: — Здесь у нас пароварка и почти четыреста килограммов конины… улавливаешь связь?

— Улавливаю, — вздохнула Реми, — но я совсем не умею готовить мясо.

16

Они наелись вареной кониной до отвала и, отяжелев, повалились на пол. Скворцов, ковыряя иголкой дружка-иглокожего в зубах, начал разглагольствовать о загадке Сирены. Реми слушала его вполуха, временами даже задремывала и теряла нить рассуждений. Он говорил что-то о целом комплексе псевдолабораторий Большого барьерного рифа Хардегена, о многоэтажной системе фильтров, об электрохимических бассейнах и естественных автоклавах, использующих геотермальную активность сиренианских недр. К такому вот «автоклаву» они с Реминой сейчас и прижимались, радуясь теплу. Скворцов вдохновенно вещал об управляемой эволюции, об удивительном адаптационном трюке, к которому прибегла после исчезновения океанов обреченная на вымирание биосфера, и только роль аксл в этой катавасии ему была не ясна вовсе, он строил теории, высказывал предположения, но через несколько секунд сам же их опровергал.

Эта лекция была бы чрезвычайно интересна, если слушать ее вечерком на тенистой террасе отеля с бокалом «Голубой Маргариты» в руке. Но здесь — в жутком подземном мирке, среди светящихся сталактитов и булькающей протоплазмы, в нескольких десятках метров от клоаки, порождающей чудовищ, в окружении каннибалов — увольте. Егерь и сам почувствовал, что Ремине не слишком интересно его слушать, поэтому, оборвав на полуслове свое рассуждение об инфразвуке, приманивающем двуногих и прямоходящих, он спросил:

— А ты правда, Реми, готова была стать королевой Сирены?

Она приподнялась на локте. Неуверенно улыбнулась.

— Что? Как ты сказал?

— Ну, генеральным представителем корпорации, — поправился Скворцов, — но «королева» звучит лучше, не правда ли?

— Мне нравится, — откликнулась Ремина. — Не знаю, Эндрю. Ведь о том, что папа́ намерен сделать меня своим представителем на Сирене, я узнала от тебя… Думаю, ему сейчас важнее получить концессию.

Скворцов подумал, что папа́ сейчас важнее всего отыскать дочь. Хотя… кто их знает, этих миллионеров!

— Генеральные комиссары Федерации, — продолжала Реми, — не слишком одобряют концессии на колониальные ресурсы. С одной стороны. А с другой — собственных средств правительства на освоение новых миров не хватает. Вот чинуши в Женеве и мечутся между двумя крайностями: жадностью и осторожностью.

— Ты даже рассуждаешь как будущая королева. Вижу, ты не только на гитаре бренчать мастерица. Разбираешься в политике-экономике…

— Не льсти мне… Думаешь, будущая королева отблагодарит тебя за это милое приключение? Черта с два! Если бы не ты, я сейчас бы в отеле сидела, в вечернем платье до пят. В синем.

Егерь хмыкнул.

— Не ты ли жаждала увидеть подлинную Сирену, — сказал он. — Вот и увидела… Такого никто еще из людей не видывал. Мы первые…

— Ты забываешь об этих беднягах, — откликнулась она, — которые попали сюда не по своей воле.

— Мы, в общем, тоже…

— Но ты бы не отказался, если бы заранее знал обо всем этом?

— И даже если бы ничего не знал, — подтвердил Скворцов. — Я давно собирался, но средств на экспедицию не найти. Моих собственных заработков и редких подачек администрации хватает лишь на текущие исследования да на зарплату трем алкашам, у которых руки из… одного места растут.

— Одного я видела, — сказала Реми. — Кажется, Джойс его зовут… Кто-то его избил и выбросил из бара. А патруль не захотел подобрать.

— Это я его… хм… выбросил…

— Ты?! Не подозревала в тебе такой жестокости.

Егерь поморщился.

— Это не жестокость, Реми, — сказал он. — Джойс с напарниками испортили тушу бегемота, которого подстрелил О’Ливи. А я намеревался сделать из него большое прекрасное чучело и продать твоему отцу. Из бегемота, разумеется, а не из писателя.

— Так, значит, хваленая таксидермическая фабрика…

— Нет никакой фабрики, мисс, есть только моя разнесчастная лаборатория…

— Все равно, это не повод избивать человека.

— Триста кредов, которые я не заработал по вине этих разгильдяев, еще какой повод… Жаль, не успел добраться до Михи и Обамы. Я бы из них душу вытряс… И потом, Реми, скажу тебе как биолог — быть прямоходящим, обладать речью и носить штаны еще не значит быть человеком. Ты еще не насмотрелась? Симмонсы, по-твоему, люди? Или бывший капитан Кемпнер, который по факту стал людоедом недавно, но, по сути, был им всегда!

— Откуда ты знаешь?!

Скворцов усмехнулся.

— Когда вернемся, поинтересуйтесь у писателя, ваше величество, — сказал он. — Думаю, мистер О’Ливи охотно подтвердит, что слава капитана Джереми Кемпнера, Кемпнера-мясника, бежала впереди его мобильного соединения. Ведь это из-за него на Немезиде вспыхнуло восстание… Надо сказать, что Немезида дерьмовая планетка. Сплошные болотистые джунгли от экватора до полюсов. И вечные дожди. Коренные жители Немезиды, разумные пернатые, превыше всего ценят обыкновенную пресную воду и понятия не имеют об огне… Точнее, раньше не имели, пока на планете не высадилась рота капитана Кемпнера. Немезидцы и мухи не обидят, но Кемпнер устроил настоящую резню. Кончилось тем, что безобидные создания восстали и умудрились перебить всю роту. Выжили всего двое, сержант Кумбс и сам капитан Кемпнер. К счастью, у командования звездной пехоты хватило ума не устраивать карательных рейдов против аборигенов. Решили ограничиться эвакуацией солдатских трупов. Я это знаю, потому что сам участвовал в спасательной, если можно ее так назвать, экспедиции… Звездная пехота своих не бросает… хе-хе-хе… Трибунал тем не менее оправдал Кемпнера. Его даже не разжаловали. Правда, когда здесь, на Сирене, капитан пропал без вести, искали его очень неохотно. А вы говорите, человек, ваше величество…

— Черт тебя подери, Эндрю! — взъярилась Ремина. — Не называй меня так! Я не собиралась делать карьеру менеджера! Что бы там себе ни думал папа́, я сама вольна выбирать свой путь!

Егерь в комическом ужасе поднял руки.

— Хорошо-хорошо, — проговорил он. — Не велите казнить…

— Помогите! — заорал кто-то совсем рядом. Похоже, в темном коридоре. — Ради бога-а-а… Убиваюууут…

Они подскочили.

— Или у меня галлюцинации, — проговорил Скворцов хриплым шепотом, — или это голос Джойса…

— Как Джойса?! — изумилась Ремина. — Он же остался в Прозерпине!

— Сам не понимаю…

— Кажется, я догадываюсь… Он остался на мостовой… Колохровец сказал: до Карлика проспится… А он не проспался, и его заманило в пещеры!

— Ага, и он с похмельной головой пешком прошел полсотни километров… Ты в своем уме?

Вопль повторился. Теперь в нем была только боль.

— Я ничего не хочу знать! — выкрикнула Реми. — Ты избил его и выбросил на улицу… А теперь он просит о помощи… Ты обязан, Эндрю! Или ты такой же, как Кемпнер?!

— Истеричка, — сказал Скворцов. — Нашла время и место сопли разводить… Не мог он здесь оказаться, понятно?

«Помогииите…» — провизжало эхо.

— Трус!

Ремина схватила мачете, оттолкнула егеря и бросилась к выходу из псевдолаборатории. Скворцов выругался. Кинулся следом, на ходу перезаряжая револьвер. Патроны следовало беречь. Он замешкался всего лишь на несколько секунд, но едва не опоздал.

В темный коридор едва просачивался жидкий «лабораторный» свет. Никакого Джойса не было и в помине. На самой границе света и тьмы извивалось кошмарное создание. Только в неверном мерцании огонька зажигалки могло почудиться, что это — шахматный конь. Скорее уж — гибрид морского конька и осьминога. И этот гибрид сжимал в своих щупальцах Реми и умолял о помощи голосом забулдыги Джойса.

Егерь, не задумываясь, всадил в голову «конька» две пули. Тварь захлебнулась криком, выпустила девушку и канула во тьму, оставив после себя облако дурно пахнущего дыма чернильного цвета. Скворцов бросился к Ремине, подхватил на руки и перенес в псевдолабораторию.

Реми была жива, но без чувств. Егерь бегло осмотрел ее. Если не считать круглых синяков в тех местах, где к обнаженной коже прикасались щупальца монстра, никаких повреждений будущая королева не получила.

Скворцов выдохнул.

Что за дрянь такая завелась здесь? Никогда не видел и не слышал… И никто никогда не видел. Даже в фундаментальной «Биологии Сирены» нет упоминаний, хотя Стефан Карпински, тщательно анализируя информацию о биосфере планеты, не побрезговал даже местными легендами. Впрочем, мэтр экзобиологии, никогда не покидающий родного Кракова, ничего не писал и о природной «фабрике жизни». Что неудивительно. Эту диковину диковин прошляпили как целые экспедиции, так и энтузиасты-одиночки, вроде первого экзобиолога колонии Розенталя да и самого Скворцова. Ну ничего, дайте только выбраться на поверхность, а там уж мы развернемся…

— Эндрю, — проговорила Реми. — Какая же я дура, Эндрю…

Он наклонился к ней. Ремина очнулась, была она бледнее обычного, но в общем выглядела неплохо. У егеря отлегло от сердца.

— Ничего, девочка, — сказал он. — Меня эта тварь тоже сбила с толку… Морской конек-осьминог — телепат, такое и в кошмаре не приснится…

— Эндрю, — сказала Реми. — Я хочу наверх. Пусть будет Карлик, зверье разное, но… там небо, звезды, воздух… Неужели нам будет хуже, чем здесь?

Скворцов покачал головой.

— Это не так просто, Реми, — сказал он. — Мы глубоко забрались. А подниматься труднее, чем спускаться.

— Тогда тем более не стоит мешкать…

— А ты идти сможешь?

— Смогу… Я просто испугалась… Да и ты бы испугался, схвати тебя эта гадина.

— Тогда пойдем, я только конинкой запасусь, пригодится… — Егерь принялся вылавливать из чана куски вареного мяса, при этом он немилосердно обжигался и ворчал: — Пока не понабежали эти оглоеды… Ай, черт! Удивительно, что их до сих пор еще нет…

— Голоса, Эндрю! — сказала Ремина. — Я слышу голоса!

Из коридора донеслось глухое бормотание и топот.

— Легки на помине, — пробурчал Скворцов, засовывая конину в шляпу. — Накаркал! Сейчас тут начнется… Придется лезть в кротовую нору… Как я это ненавижу…

Он показал на узкий лаз в потолке пещеры, рядом с которым вздымалась витая-перевитая сталагмитовая колонна. Егерь подсадил Реми, и она, цепляясь за неровности, как кошка, полезла вверх. Скворцов подождал, пока девушка окажется возле лаза, со вздохом натянул шляпу прямо с кусками неостывшего мяса, поплевал на ладони и…

В псевдолабораторию ворвались «жертвы Карлика». Их было не меньше сотни. Голодные и безжалостные, они двигались стремительно. Впились в останки несчастного Ветерка и мигом растащили тушу по косточкам. Возле чана с бульоном завязалась яростная драка. Егерю не терпелось убраться. Он ухватился за сталагмит, подтянулся… но несколько жадных рук уже держали его за штанины. Знакомый визгливый голос возвестил:

— Батальон! Слушай мою команду! Огонь по готовности!

17

Скворцов повалился на спину. В тот же миг выгнулся дугой, двинул подкованным каблуком самого назойливого колониста — рыжебородого малого с гноящимися глазами. Вогнал стервятнику в мозг его же носовые хрящи. Кувыркнулся через голову; и сразу десять или двенадцать рук перестали тянуться к нему, скрюченные пальцы нацелились на менее верткую добычу — на ломоть вареного мяса, что упал на пол вместе со шляпой егеря. Пока стервятники пихали и кусали друг друга, распуская на волокна последний кусок несчастного Ветерка, Скворцов успел подняться на ноги и выхватить револьвер.

Реми, взобравшись на сталагмит, ощупала края горловины, отыскала точку опоры. Сквозь узкий лаз просачивался голубоватый свет — скорее всего, наверху размещался фильтрационный зал, соединенный с этой псевдолабораторией. Реми была готова втиснуться в горловину, но в последний момент ее что-то задержало, какое-то ощущение обреченности и прилив апатии: она поглядела вниз и увидела егеря.

— Эндрю! — закричала, понимая, что дело Скворцова — табак.

Последний кусок мяса исчез в мгновение ока; стервятники снова двинули на Скворцова. На перекошенных губах колонистов пузырилась слюна, грязные пальцы сжимались и разжимались, будто челюсти голодных сейсмурий.

Скворцов выстрелил в «пароварку». Один раз, второй… После третьего попадания цилиндр раскололся. Наружу хлынула кипящая вода, псевдолабораторию сейчас же заволокло паром.

Кто-то из стервятников заверещал, покрываясь волдырями, кто-то не удержался на ногах и рухнул в кипяток, кто-то поспешил дать деру в известняковый коридор. А кто-то с перепугу кинулся на егеря. Скворцов ударил рукоятью револьвера одного — так, что в стороны брызнули осколки гнилых зубов, толкнул на остроконечный вырост колонны второго, выстрелил в грудь третьему. Запрыгнул на агрегат, внутри которого продолжало биться сердце, сломал руку, что снова пыталась ухватить его за штанину, метнулся на сталагмит.

Реми потеряла егеря из виду. Она хотела перебраться на другую сторону каменной колонны, но почувствовала, что на лодыжке сомкнулись сильные пальцы, и вздохнула с облегчением.

— Эндрю… О Иисусе! Нам нужно…

Пальцы принадлежали Кемпнеру — капитану-мяснику. Людоед материализовался из пара — здоровенный, косматый, полностью сбрендивший. На латунных звездах искрились капельки воды.

Реми судорожно вцепилась в известковые наросты. Вжала голову в плечи и застыла, словно кролик под взглядом удава. Кемпнер сверкнул глазами. Не отпуская лодыжки Реми, он потянулся вверх.

— Раз! Лягушка пошла погулять! — прохрипел капитан надтреснутым голосом. Перехватился, притиснул Реми к сталактиту так крепко, что она лишилась возможности вздохнуть. — Два! Золотого сверчка захотелось поймать!

Кемпнер уже висел за ее спиной; щекотал спутанной бородой шею и плечи Реми.

— Три! Длился недолго лягухин поход! — он вынул из-за пояса обломок ножа. — Четыре! — просипел, касаясь губами волос на ее голове. — Сама забрела она к полозу в рот!

Скворцов ударил Кемпнера кулаком в ухо. Людоед скривился, будто ахнул стакан медицинского спирта; по бороде и покрытой коростой шее потекли струйки крови. И в этот момент Реми вновь обрела волю.

Завопила так громко, как только могла, оттолкнулась от сталагмита руками и ногами. Соскользнула на полметра ниже. Обломок ножа рванулся вперед, срезал с головы Реми лоскут кожи и вонзился в известняк.

Реми отчаянно взвизгнула, забилась, точно в припадке, силясь скинуть с себя капитана. Скворцов протянул руку и всадил пальцы в рану на спине Кемпнера. Сжал кулак, ощущая, как сминаются в ладони складки пропитанного кровью кителя, а вместе с ними — кожа, слой подкожного жира и мышечные волокна.

— А-а-а! — заорали в три глотки Скворцов, Кемпнер и Реми. Егерь отвел руку в сторону, неожиданно легко оторвал Кемпнера от Реми и сталагмита. Разжал кулак, стряхнул людоеда, как стряхивают с пальцев раздавленного комара. Кемпнер упал, брякнулся об каменный пол пещеры, словно мешок с навозом. В следующую секунду неподвижного людоеда накрыло клубами густого пара.

— Ты как? — Скворцов прижал Реми к себе, стараясь не пачкать ее кровью Кемпнера.

— Я… я… — Реми захныкала, по грязным щекам покатились крупные слезы. — Что он со мной сделал, Эндрю?

Скворцов осторожно раздвинул ее волосы.

— Царапина, детка. Уф! — выдохнул он так, словно с плеч свалилась непосильная ноша. — Слава богу! Всего лишь царапина!

— Точно? — Реми заморгала, ей казалось, что Кемпнер, по меньшей мере, снял с нее скальп.

— Точно-точно, — егерь вымученно улыбнулся. — Взобраться сможешь?

— Наверное. Попытаюсь.

— Давай! — Скворцов погладил ее по спине. — Здесь становится слишком жарко.

Судя по звуку, кипящая вода из расстрелянной «пароварки» била фонтаном. Из-за горячего тумана уже ничего не было видно, кроме сталагмита да трупов нескольких стервятников, что плавали в кипятке у подножия известкового столба.

Отступать было некуда. Дышать в разрушенной псевдолаборатории с каждой секундой становилось труднее.

Скворцов помог Реми добраться до горловины, а ей вновь пришлось тащить егеря за руки, выслушивая попутно поток отборной брани.

Потом они лежали вповалку, глядели на свечение свода. Из горловины, через которую они выбрались, валил пар — точно из гейзера. Неподалеку шелестело волнами озеро электролита. Из жидкости торчали ребра массивного скелета. Судя по размеру, он мог принадлежать одному из тех гигантов, что Реми видела в болотах у подножия Большого барьерного рифа.

«Как, интересно, — подумала она, — столь объемистое животное забрело в пещеры и на такую глубину?»

— Эндрю?..

— Я не знаю, как это возможно… — егерь будто читал ее мысли; он все еще не мог отдышаться и говорил отрывисто. — Разве только… оно родилось здесь…

Он повернулся к Реми, подпер голову рукой.

— Испытательный стенд. Я думаю. Оно создает и проверяет новые виды. На жизнеспособность. На эффективность. Эх, детка, поймать бы какого-нибудь говоруна из церкви Господа Вседержителя за задницу и устроить ему экскурсию. Сюда. Пусть полюбуется мастерской Вседержителя!

Реми поджала губы: ей не очень нравились миссионеры Сирены, но и богохульства были ей неприятны.

— Ты видела, как я Кемпнера, а? — егерь неожиданно рассмеялся. — Как котенка! — он пихнул ногой дружка-иглокожего, который торопился по своим делам; скинул его в курящую горловину. — Если бы узнали ребята с Немезиды… — Скворцов больше не смеялся, он сел прямо, часто заморгал глазами. — Я экзобиолог. После аспирантуры — в звездную пехоту. Сержантские нашивки сразу дали. За то, что писал без ошибок. Драться и стрелять потом научили. Если бы ребята с Немезиды знали! — он размазал рукавом слезы. — Я уделал самого Кемпнера-мясника! Ребята бы, мать их, проставились! С Немезиды ребята! Которых мы эвакуировали на тележках и в пакетах, как продукты из супермаркета!

— Эндрю, прекрати! — Реми ударила егеря кулачком по колену. — Уймись! Без тебя тошно! Зачем я полетела вместе с папа́! Идиотка я, идиотка! И чего мне дома не сиделось?..

— Реми! — тут же услышала она голос папа́. — Кроха, я же здесь!

Второй раз ее было не провести. Реми прижалась к Скворцову, а егерь обнял ее за плечи. Забубнил что-то глупое и оптимистическое. Было непонятно, кого он утешает: Реми или же себя.

— Кроха, я ведь за тобой пришел! Где ты, я тебя не вижу! Выходи, милая, вертолет долго ждать не будет!

Она не могла понять, откуда доносится голос. Из-за озера? Из-за нагромождения камней, что в десяти шагах от них? Из неосвещенного прохода в соседнюю пещеру? Из-под обжитого колониями бактерий свода?

— Твоему старому и толстому папа́ пришлось отправиться за дочкой в эдакую ослиную дыру, а ты не выходишь. Что же ты, кроха? Со мной, кстати, О’Ливи. Этот грамотей тебе действительно нравится?

— Эндрю… — прошептала Реми.

— Что стряслось, детка? — Скворцов уже взял себя в руки. Он раздвинул волосы Реми, поглядел на рану: кровь успела свернуться и застыть черной коркой. Как же ей повезло, что у Кемпнера-мясника был лишь обломок штык-ножа!

— Ты разве не слышишь? — удивилась Реми.

— Нет. — Скворцов отстранил ее от себя, нащупал рукоять пистолета. — Что? Стервятники?

— Опять это существо, — сказала она тихо, потом подняла плечи, выгнула шею, прижала руки к груди и пояснила: — На морского конька которое похоже.

— Этого нам только не хватало…

Скворцов открыл барабан револьвера. Три патрона. Всего-навсего. И еще мачете — погнутое и уже тупое. Любопытно, это та тварь, которую он угостил двумя пулями, никак не угомонится? Или их здесь — тьма-тьмущая? Вернее, табун?

— Оно не выходит на свет… — прошептал Скворцов. — Где у нас больше всего света?

— Там! — Реми указала на вход в тоннель, вдоль его ребристых стен струились флуоресцирующие трубочки.

— Поднимаемся и идем. Слышишь, Реми? Идем скорее!

Они пошли в обход озера. Стараясь не наступать на дружков-иглокожих, которых явно привлекал едкий запах электролита.

— Кроха, куда ты собралась? — звучал в голове Реми усталый голос папа́. — За кем ты идешь? Что ты знаешь об этом егере? Ведь это он трижды продал тебя симмонсам! Погоди, кроха! Или твой старик-миллионер не разбирается в людях? Егерь, только егерь во всем виноват!

Реми невольно оглянулась.

За нагромождением камней двигались тени. Щупальца! Узкие, пупырчатые, покрытые слизью! Много-много щупалец. И вытянутая лошадиная голова: осторожно выглядывает из-за глыб…

— Знаешь что, кроха? — вновь раздался голос папа́. — А ты возьми… Слышишь, милая? Возьми и убей его! Убей! И иди ко мне.

— Эндрю! — Реми взлохматила волосы, прижала ладони к вискам. — О боже, Эндрю!

— Что там? — не оборачиваясь, отозвался егерь. Вход в освещенный тоннель был уже близко. Всего несколько шагов. Всего несколько…

— Это место — не мастерские Вседержителя. Здесь правит сам дьявол! Сам дьявол! — И она разрыдалась в голос.

— Убей, кроха! Я прочитал его мысли, он — страшный человек! Столкни его в кислоту! Сделай это ради нашей семьи!

— Не останавливайся, Реми!

Они ворвались в тоннель. Побежали вдоль светящихся стен, и наперегонки с ними мчали пузырьки воздуха, которых гнали по наполненным водой трубкам невидимые сердца Большого барьерного рифа Хардегена.

— Погоди… — Реми привалилась спиной к стене. — Погоди! Оно отстало, а у меня очень сильно болит голова. Погоди же, Эндрю! Я прошу тебя!

Скворцов развел руками; ему хотелось, чтоб расстояние между ними и коньком-телепатом становилось только больше.

Со стороны пещеры, из которой им пришлось ретироваться, донесся хруст стекла. Где-то недалеко зажурчала вода, и сразу десяток трубок под сводом тоннеля стали меркнуть. Реми и Скворцов переглянулись. Снова зазвенело, и несколько трубок, что тянулись вдоль стены, потускнели.

Скворцов схватил Реми за руку. Потащил, как тащит локомотив железнодорожный состав. Вдоль плавного изгиба стен; вперед и вперед. Через сгущающийся сумрак: трубки гасли одна за другой.

— Эта тварь идет за нами! Эндрю!

Тоннель оборвался. Они очутились в зале, опоясанном многочисленными террасами. Сталактиты, обжитые флуоресцирующими бактериями, сияли, точно люстры. Среди этих люстр, прицепившись к естественной лепнине свода когтями, свисали головами вниз жаброхваты.

Сотни рыжих жаброхватов мелкой породы. С жалами, как у сколопендр-секаторов, на длинных хвостах.

Скворцов мигом оценил обстановку. Если жаброхваты поселились в этой пещере, значит, она соединена с поверхностью. То есть выход может быть где-то неподалеку. В первый раз за время многочасовой пещерной одиссеи Скворцов почувствовал, что шанс выбраться из лабиринта внутренностей Большого Хардегена все-таки есть. И это не какая-нибудь инфантильная надежда или навеянная чертовым инфразвуком галлюцинация. А настоящий шанс.

Егерь прижал палец к губам. Реми поглядела на Скворцова, отвернулась, уставилась на темноту в тоннеле.

Во тьме шевелились скользкие щупальца. Конек-телепат был тут как тут.

Под каблуком егеря что-то хрустнуло. Скворцов поглядел под ноги и мысленно хлопнул себя по лбу: пол пещеры устилали кости аксл.

— Куда намылился, патрон? — воззвало засевшее во тьме чудовище голосом Джойса. — Ты ведь знаешь, какой аппетит у этих малышек! Мимо них не пройти, патрон! По-моему, ты у нас голова, а я только на тебя работаю.

Скворцов повел Реми к нижней террасе.

— Поднимаемся, — сказал ей на ухо; Реми сосредоточенно кивнула. — И чтоб ни звука!

— Погубишь девчонку и сам отдашь концы! — не унималась тварь. — Что ты пытаешься доказать? Что живешь не зря? Что не напрасно судьба уберегла тебя от резни на Немезиде? Тебя и Кемпнера-мясника. Ха-ха! Когда ты прекратишь прикрываться именем горемычного сержанта Кумбса? Когда перестанешь наказывать себя за то, что когда-то подчинялся Кемпнеру? Ты ведь был солдатом, патрон…

Егерь помог Реми взобраться на уступ.

— Вверх! Вверх! — прошептал он.

Реми обернулась, поглядела Скворцову в глаза. Смахнула со лба пряди и принялась карабкаться. Она «слышала» все, что чудовищный телепат внушал егерю.

— Ну, раз вы молчите, то мы идем за вами! — возвестил голос Джойса.

Жуткая помесь морского конька и осьминога вырвалась из мрака. Тварь, несмотря на размеры, двигалась совершенно бесшумно.

— Да-да, замри, патрон… — продолжал тем временем Джойс. — Сейчас ты, аксла пучеглазый, поплатишься у меня сполна. И девка твоя поплатится.

Реми зажала рот обеими руками. Прижалась спиной к стене пещеры.

— Правильно! — одобрил громким шепотом егерь; он еще не успел взобраться на террасу. — Их зрение не фокусируется на неподвижных объектах…

Он выпустил последние пули в чудовище. В тот же миг пещеру огласил истошный писк жаброхватов. Они дюжинами срывались со свода и пикировали… на конька-телепата. А Скворцова и Реми, которые замерли, прижавшись к стене, летающие бестии не замечали.

Трехметровый гибрид морского конька и осьминога бросился обратно — в тоннель. Но не тут-то было: жаберные пилы уже работали во всю мощность. Жаброхваты закрутили телепата в рыжем вихре. Заметались жала, невесть каким образом позаимствованные у сколопендр-секаторов. Взлетели до «люстр» капли горячей крови.

— Ветерок! — зазвучало в головах Реми и Скворцова. — Ветерок любит хозяина! Лошадке больно! Ветерок хочет к хозяину! Спасите Ветерка, ему очень-очень больно! Ветерок хороший! Спасите, больно!

18

— Мы никогда отсюда не выберемся!..

С того дня, как Скворцов увидел ее впервые, Ремина сильно изменилась. Исхудала — кожа да кости. Бледная, как мокрица. Взгляд потух. Роскошные темные волосы превратились в жалкие пегие клочья. Признать в ней существо женского пола можно было лишь по маленькой груди, выглядывающей из прорех в многострадальном топике. И хотя у егеря давно не было женщины, он не испытывал к этому заморышу ни малейшего влечения. Только жалость. Ну разве что — с толикой нежности, как к измученному болезнью ребенку.

Реми еле держалась на ногах. Да и сам Скворцов вымотался. Вот уже несколько часов шли они по узкой галерее из известковых натеков. Галерея опоясывала гигантский карстовый провал. Из непроглядной бездны поднимался тошнотворный смрад, словно в ней гнили миллионы трупов. А может быть, так оно и было. Первые минуты подъема их с Реми выворачивало наизнанку, пока не закончилась даже желчь. Через какое-то время они пообвыкли и перестали обращать на несусветную вонь внимание. Да и не до того было. Возможно, галерея и предназначалась для ходьбы, но уж никак не для человеческих ног. Акслы бы здесь прошли играючи.

Если это был единственный путь к спасению, то не удивительно, что пленники «фабрики жизни» не могли пробиться наверх.

Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, Скворцов пытался представить хотя бы приблизительную схему «фабрики». Понятно, что сверху просачивалась дождевая вода, которая отстаивалась в пещерных озерах, а потом становилась неким реагентом для запуска сложнейших биохимических процессов. Дальнейшее егерю представлялось туманно. Каким образом вся эта биохимия превращалась в полноценные организмы? Причем — в усовершенствованные!

Скворцов вспомнил стремительное нападение на конька-осьминога выводка юных жаброхватов, «скрещенных» со сколопендрами-секаторами…

Последние патроны ушли, мать вашу за ногу!

…Генное конструирование, эксперименты с различными организмами, управляемый биогенез — и ни малейших следов разумных существ! Не акслы же все это проделывают, в самом деле? Они ведь даже штанов не изобрели! Биологическая цивилизация?.. Эти выдумки годятся лишь для студентов-первокурсников. Он, экзобиолог Скворцов, не верит, что до генного конструирования можно добраться, минуя стадию примитивной обработки металлов. Таинственная сверхцивилизация Предтеч?.. Бульварное чтиво, а не гипотеза. На Предтеч, которых никто и не нюхал, удобно сваливать все загадки, начиная с пирамиды Хеопса и заканчивая бродячей планетой-призраком. Недаром сообщения о ней, будучи занесенными в бортовые журналы, портят астронавигаторам репутацию.

Выберусь живым, вытащу девчонку, потребую с ее папахена кругленькую сумму на полномасштабную экспедицию…

— Мы никогда отсюда не выберемся, слышишь?!

Реми топнула ногой и оступилась. Егерь едва успел подхватить ее: в последнюю секунду вцепился в плечи и удержал над смрадной пропастью. Оказавшись в объятиях Скворцова, Ремина уткнулась ему в грудь и разрыдалась. Истерика папиной дочки была совсем не к месту. Спиральный известковый пандус — шириной в полметра, ногу поставить толком некуда, а она, видите ли, рыдает!

— Прекрати! — выкрикнул Скворцов, и сам едва не потерял равновесие. — Утри нос, истеричка, — добавил он уже спокойнее. — Надо идти, милая, — сказал он еще тише, почти шепотом. — Тихонечко переставлять ножки, держась за стеночку… Иначе ахнем в эту выгребную яму и костей не соберем… Ты меня понимаешь?

Реми смахнула рукой слезы, боднула макушкой его в грудь: понимаю, дескать.

— Ну вот и ладненько, — проговорил егерь. — Давай, аккуратно… Вон там, справа, видишь мостик?

— Вижу, — всхлипнула она.

От пандуса ответвлялся покатый нарост. Это был вовсе не мостик, а скорее неполная арка, что обрывалась над серединой пропасти. Точно над аркой в своде пещеры темнела дыра. По знаку егеря Ремина опустилась на четвереньки и поползла по наросту. Когда она очутилась под горловиной, Скворцов приказал ей осмотреться. Реми уселась по-турецки, задрала голову, вгляделась в мерцающую глубь вертикального лаза.

— Ну что там? — спросил егерь. — Есть за что зацепиться?

— Н-нет, — отозвалась Ремина. — Широко, и стенки гладкие…

— Подожди… Я сам посмотрю…

Он тоже встал на четвереньки и пополз. Под его тяжестью арка предательски потрескивала. Думать о том, что нарост может обвалиться, Скворцов не хотел. Равно как и о том, что будет, если в горловину проникнуть не удастся.

Не было у них выбора, и хода назад тоже. Только вверх!

Егерь не успел сообразить, что, собственно, случилось. Он лишь увидел, как на девушку обрушился пучок полупрозрачных нитей. Реми вскочила, взмахнула руками, потеряла равновесие… Но не упала. Нити опутали ее клейкой массой и без всякого напряжения повлекли в горловину.

Скворцов вскочил. Известковая арка под ним моментально покрылась трещинами, но егерь не обратил на это внимания. Он двинулся вперед приставным шагом.

Вот и светящийся лаз. Скворцов ухватился за скользкий край, заглянул в горловину.

Кроме опалесцирующей плесени — ничего.

— Ремина! — крикнул он.

Эхо отразилось от стен.

— Дьявол, — прорычал егерь. — Отпусти девчонку, тварь!

«Арь-арь-арь…»

Арка зашаталась. Скворцов понял, что вот-вот упадет в вонючую пустоту. Он вцепился в закраины лаза обеими руками. С тем же успехом можно было хвататься за соломинку в водовороте. Егерь затаил дыхание, боясь пошевелиться.

Шаткая опора застонала и распалась на миллион кусков. Скворцов охнул, поджал ноги… и неожиданно понял, что никуда не падает, скорее наоборот. Запястья его оказались опутаны теми же нитями, что уволокли Реми.

Сопротивляться нитям было все равно что мериться силой с башенным краном. По меньшей мере глупо, да и бесполезно. Падение в пропасть больше не грозило, и на том спасибо…

«Доставят наверх, а там посмотрим!» — решил егерь.

Горловина была пройдена в считаные мгновения. Скворцов очутился на полу в очередной псевдолаборатории. Нити размякли, превратились в водянистую слизь. Егерь быстро протер глаза, вскочил на ноги. На первый взгляд его окружали те же прозрачные известковые сосульки, набитые люминесцирующими организмами, те же «реторты» и «колбы», что и в других лабораторных пещерах. Только здесь царил идеальный порядок: ни оборванных «змеевиков», ни чанов с прокисшей протоплазмой. Воздух был свеж, но чуть-чуть припахивал морской капустой.

— Куда дели мою клиентку, уроды?! — закричал егерь.

Лишь бульканье жидкостей и всплески ему в ответ…

Егерь подошел к «реторте», внутри которой плавали какие-то каракатицы, отдаленно напоминающие конька-телепата.

— Ах, вот как вы разводите этих гадин! — пробормотал он, ощущая нездоровое воодушевление.

В неуклюжем пируэте он всадил подкованным каблуком по «реторте». Сосуд хрустнул, брызнула вонючая жидкость. Егерь пнул еще раз. «Реторта» взорвалась, обдав штаны и ботинки Скворцова питательным раствором, но егерь не обратил на это внимания. Он принялся с наслаждением топтать эмбрионы чудовища.

— Вот вам, суки, вот, — приговаривал Скворцов, как полоумный. — Это за Джойса… это за сержанта Кумбса… это за Реми…

«Еми-еми-еми»…

Скворцов обернулся. Сначала он увидел длинные суставчатые конечности, которые перешагивали через псевдооборудование. А когда поднял взгляд, понял, что помимо конечностей есть еще и плоский панцирь, подвешенный к потолку пещеры на эластичных тяжах паутины. Это был крабопаук, о котором рассказывала Реми! Через каждый шаг создание выстреливало новые тяжи и отбрасывало старые. Освобожденные от ноши нити паутины в считаные секунды превращались в слизь.

Через миг над егерем нависли громадные клешни…

Скворцов отступил к стене, выхватил револьвер, прицелился в студенистую область между стебельками глаз, нажал на спусковой крючок, а потом еще раз. Боек дважды сухо щелкнул, и только. Егерь чертыхнулся. Он совсем забыл, что патронов у него больше нет!

— Ну давай, тварь! — крикнул он. — Не тормози!

Крабопаук развел клешни в стороны и замер, как истукан. А точнее — как обесточенный механизм. Скворцов уже собирался пронырнуть между его лап, когда кто-то сказал:

— Не двигаться, розовокожий самец. Животное-ловец убьет тебя!

Егерь повиновался. Из-за огромного чана вышла аксла-самка.

Ростом выше Скворцова. Бледная до прозрачности кожа на лице и жесткая, покрытая роговыми пластинками — на теле. Выпуклые, непрерывно смигивающие третьим веком глаза. Щупальцеобразные усики на подбородке. Удлиненные мускулистые конечности. Поперечный гребень, напоминающий венец, пронизан голубоватыми жилами.

Гребень то вздымался, то опадал…

Аксла подошла к человеку, уставилась с холодным, жабьим любопытством. Кожаный мешок на ее горле затрепетал.

— Нельзя разрушать! — продребезжала она. — Место проб и ошибок. Соблюдать чистоту здесь!

Скворцов рассмеялся. Пнул расколотую пополам «реторту», на дне которой слабо шевелились эмбрионы конька-осьминога.

— А мне плевать! — вспылил егерь. — Если не вернете девушку, я тут все разнесу! И ловец ваш меня не остановит!

— Остановит… — скрипнула аксла. — Здесь соблюдать чистоту. Розовокожий самка не беда. Раны целы. Он спит. Розовокожий самец тоже целый и не беда будет. Только перестанет разрушать!

Скворцов сунул бесполезный револьвер за пояс. Плечи его поникли.

«Вот она — легендарная ночная аксла, — подумал он, — только руку протяни… Подлинная королева Сирены… Она разумна. Наверное, ей можно задать вопросы, но… потом… как-нибудь в следующий раз…»

Он почувствовал, что веки его слипаются. В голове зазвенело, и пол псевдолаборатории провернулся под ногами, как платформа карусели. Аксла издала горловой звук, крабопаук взмахнул клешней, осторожно подхватил человека за ворот изодранной егерской рубашки. Поднял легко, как ребенка. Аксла снова пророкотала что-то, а потом направилась к выходу из пещеры. Крабопаук, стреляя паутиной, развернулся и понес егеря следом за ней.

— Благодарствую… ваше величество… — пробормотал Скворцов сквозь забытье. — Распорядитесь отправить нас наверх… Достали уже эти ваши хоромы…

19

Оранжевое солнце пригревало все сильнее. Отроги Большого барьерного рифа Хардегена оживали на глазах. Молодые дендрополипы жадно обшаривали полосатыми щупальцами соседние стволы, собирая ночные анемоны, если те не успевали спрятаться в свои щели. Старые дендрополипы выжидали, лишь изредка «выглядывали» светочувствительными глазками из несокрушимой каменной оболочки. Где-то неподалеку захрустели молодняком бегемоты. Загудели первые эскадрильи дневного криля. Замелькали язычки самострелы. Вдоль мелководной лагуны, к берегу которой вышли Скворцов и Реми, расцвели смертоносные бутоны морен…

Реми выбрала плоскую глыбу известняка и растянулась на ней, с наслаждением подставляя солнцу обнаженное тело. Егеря она не стеснялась. Чего уж теперь… Было немного больно, но не настолько, чтобы не получить удовольствия. А дуреха Кими сама рассказывала, что едва не повесилась после того, как Джейк после выпускного ее… м-м… вскрыл?.. распечатал?..

Они плескались в прохладной водичке лагуны, наверное, целый час. Нагишом, разумеется. Оттирались песочком и скелетами мертвых губок. А потом отстирывали свои лохмотья. Одежда превратилась совсем уж в бесформенное тряпье. Не разберешь, где чье. Ремине вообще показалось, что ее шорты стали на размер больше. Почему-то это обстоятельство показалось им смешным. Они расхохотались как сумасшедшие. И сами не заметили, как повалились на коралловый песочек, едва нагретый восходящим солнцем, и занялись любовью.

Потом Ремина заявила, что чертовски хочет жрать и что теперь мужчина обязан ее накормить. Сама она заботиться о хлебе насущном не в силах и будет загорать. Разнежившийся было Скворцов покорно поднялся с «любовного ложа» и поплелся добывать пропитание.

Из-под козырька ладони Реми смотрела на егеря, как тот неприкаянно бродит по мелководью. В руке у него была дубинка из обломка дендрополипа. Ни дать ни взять — первобытный дикарь. Поджарый и мускулистый. А костюм Адама ему к лицу…

Она зевнула, повернулась на бок, положила голову на локоть. Оранжевое солнышко пригревало, и через несколько мгновений Ремину одолела дрема.

Ей снилось, что она висит под сводом псевдолаборатории на клейких нитях, словно рыбоптица, пойманная ловчей сетью крабопаука. А Скворцов смотрит на нее снизу вверх, улыбается, потом сдвигает на затылок шляпу и говорит: «Нет, милая, это не сеть крабопаука, это колония одноклеточных, что-то вроде хаотично распределенной медузы… Ты повиси тут пока, ладно? Мы сейчас все приготовим…» Реми увидела, что к Скворцову подошла мама. Она была точно такой, какой Реми видела ее в последний раз: в бежевом дорожном костюме, элегантной шляпке и с сумочкой в руке. Мама тоже посмотрела на нее, улыбнулась, помахала зажатой в руке перчаткой… заскорузлой от крови. Эта перчатка — все, что осталось от мамы после крушения вертолета. По крайней мере, так утверждал папа́… Реми очень хотелось сказать маме, что она соскучилась по ней, но проклятый скотч на губах не позволял произнести ни слова. Реми застонала. Мама рассмеялась, показывая на нее Скворцову. Егерь деловито кивнул, отнял у мамы сумочку, и тут же оказалось, что это не сумочка, а молодой жаброхват. Взвыли дисковые пилы. Скворцов протянул руку с жаброхватом к Реми. Рука у него была неимоверно длинной, суставчатой. Пилы жаброхвата засверкали у самого лица Реми. Она задергалась, забилась, стараясь отодвинуться как можно дальше. Тогда егерь приказал маме придержать ее. Мама кивнула и потянулась к ногам Реми… Нет, не руками, а перепончатыми лапами. И мама уже была не мама, а венценосная аксла. Она часто-часто замигала третьим веком и продребезжала: «Соблюдать чистоту, розовокожий самка! Нечистых — на достройку жаброхватам!» Реми, что было сил, врезала ей ногой и… проснулась.

— Ну здорова ты лягаться, — сказал Скворцов, потирая ушибленное колено.

— Прости, — пробормотала она. — Мне кошмар приснился… ай!

Реми подскочила. Ей почудилось, что егерь протягивает к ней жаброхвата.

— Чего ты? — удивился Скворцов. — Это рыба-сова. Жирная ленивая тварь… И очень вкусная.

Ремина выдохнула. Плоскоголовая, с глазами, как плошки, рыба-сова вяло трепыхалась в руке егеря. Реми вдруг стало стыдно за свою наготу. Она подхватила шмотки и бросилась за ближайший дендрополип одеваться. Скворцов проводил ее взглядом, а затем шлепнул рыбину на валун, где только что загорала девушка.

Когда Реми вернулась, егерь уже успел выпотрошить добычу.

— На вот, почисти, — буркнул он и протянул острый обломок раковины.

Возиться с рыбой не хотелось, но деваться было некуда. Ремина вздохнула, перехватила волосы невесть каким чудом очутившейся в кармане резинкой и принялась скоблить чешую.

Скворцов собрал рыбьи внутренности, отнес их к губке-вампиру. Незачем лишний раз приманивать хищников.

Так, теперь можно подумать о костре…

Егерь похлопал себя по карманам. Точнее — по тем местам, где они раньше были. Скворцов хорошо помнил: два нагрудных кармана на рубашке. Теперь их не было. Странно, не мог же он отодрать их во время стирки! Или мог? Вот черт! Ведь в нагрудный карман он положил карту памяти, которую ему вручил Жерех. Пропала, значит…

Зажигалка нашлась в кармане штанов, но вот с топливом была проблема. На Сирене не росли деревья. Флакончика тетратила хватило бы, чтобы устроить костер, скажем, из известнякового валуна, но жарить на таком костре рыбу стали бы только самоубийцы. Впрочем, тетратила все равно не было.

Скворцов обошел лагуну и собрал приличную охапку сухих водорослей. А еще он нашел на прибрежных камнях серый налет хлористого натрия. Если пропечь рыбу не удастся, пусть она хотя бы будет соленой, решил егерь. Он вернулся к месту стоянки, чрезвычайно собой довольный.

— Ну-с, — сказал он, — как наша рыбка?

Реми ему не ответила. Она сидела на валуне, закрыв лицо руками. Наполовину очищенная рыба-сова валялась у ее ног.

Егерь бросил охапку водорослей на песок, выложил соль аккуратной горкой на валун. Вытер ладони о штаны, подошел к девушке, присел на корточки.

— Эй! — позвал он. — Что с тобой?

Реми вскочила, отпихнула его от себя. От неожиданности Скворцов потерял равновесие и сел на задницу.

— С ума сошла!

— Учти, Скворцов! — выкрикнула она. — Не было у нас ничего! Слышишь!

Егерь поднялся, пробурчал:

— Не было так не было… Что я, насильно, что ли…

Реми сорвалась с места, помчалась вдоль берега, разбрызгивая кроссовками мелкие лужицы. Скворцов собрался было кинуться следом. «Черт ее знает, наделает еще глупостей, расхлебывай потом… Все-таки в первый раз…» Но подумал и решил заняться костром. Ничего она с собой не сделает. Одумается, вернется…

Скворцов не поднял головы, когда послышался хруст коралловой крошки. Сухие водоросли оказались не совсем сухими — пропитались росой, поэтому костер разгорался неохотно. Он сушил в ладонях отдельные талломы, складывал шалашиком. Потом поднес огонек еле теплящейся зажигалки. Шалашик нехотя занялся. Несколько минут егерь следил за тем, чтобы зародыш будущего костра не угас, и оглянулся только тогда, когда услышал шварканье раковины о прочную чешую рыбы-совы…

…Рыбка получилась, что надо. Пропеченная, посоленная — не чета субтильным жемчужницам из подземного озера. Реми уплетала за обе щеки, губы и пальцы ее лоснились от жира. Лед в светлых глазах постепенно таял. И у Скворцова отлегло от сердца. А то егерь уже начал опасаться, что по возвращении загремит на рудники Парадиза-16 за изнасилование папиной дочки. Девственницы осьмнадцати с лишним лет… Могли, кстати, шлепнуть прямо здесь, на Сирене. И списать на исчезновение во время Карлика… А что? С их Пасаделя станется! У него глаза не столько профессионального телохранителя, сколько профессионального убийцы. Бывший сержант звездной пехоты таких повидал. Один Кемпнер-мясник чего стоит… стоил…

— Кстати, Реми, — сказал он, чтобы отвлечься от мрачных мыслей. — Ты что-нибудь помнишь после того момента, когда тебя схватили эти… клейкие нити?

— Это медуза, — машинально поправила его Ремина. — Хаотично распределенная…

— Ого! — восхитился Скворцов. — Кто тебе сказал?

— Ты, Эндрю.

— Я?! Не помню…

— Во сне, — уточнила Реми.

— А-а… Интересные у тебя сны…

— Не очень, — буркнула она.

Егерь осекся. Не хватил ли он через край? Вдруг опять начнется истерика.

— Что я помню… — проговорила Реми. — Сначала я сильно испугалась. Подумала: все, из этой гадости мне не вырваться. Потом стало очень обидно. Мы столько пережили, столько прошли и вот теперь погибнем от какой-то клейкой дряни… В общем, я пыталась вырваться, как могла. А она, медуза эта, заволокла меня в пещеру и вдруг отпустила. Пришла я в себя, вижу — никого. Протоплазма булькает в «колбах». И вдруг появляется она — венценосная аксла!

— Отличное определение! — одобрил Скворцов. — Надо запомнить. Извини, продолжай!

— Она позвала крабопаука и велела меня поднять, — продолжала Ремина, воодушевляясь. — Не словами велела, а горловым таким клекотом… Я бы и сама встала, да сил совсем не осталось. Крабопаук схватил меня клешней и понес. Из этой… лаборатории в другую пещеру. Небольшую, уютную даже. Там было очень красиво, Эндрю. Освещалась пещера не плесенью и не рачками в трубках, а летучим крилем. Он роился под потолком разлохмаченной такой спиралью, как галактика… А в центре пещеры возвышалось ложе, вроде операционного стола. Крабопаук посадил меня на этот стол и убрался из пещеры. Тогда ко мне подошла венценосная аксла. Заклекотала низко так. И лапами начала делать пассы. — Реми показала, как именно. — Мне сразу спокойно стало… Тепло… Как будто в детстве, когда в коляске укачивали. Усталость и боль куда-то улетучились… Я расслабилась, лежу, в потолок смотрю, на галактику из криля. А она, галактика эта, вращается быстрее и быстрее и опускается ниже и ниже… Тогда мне стало казаться, что это и вправду галактика и что я приближаюсь к ней с сумасшедшей скоростью… Но, наверное, я уже засыпала…

— А аксла эта, венценосная, ничего с тобой больше не сделала? — спросил егерь.

— Ммм… Не помню… Вроде к руке прикоснулась… Уколола чем-то. Не больно совсем…

— В правую уколола? На сгибе локтя?

— Да, кажется… А откуда ты знаешь?

— Вот, смотри! — Он протянул правую руку, ткнул пальцем в крохотную припухлость на локтевом сгибе. — Есть у тебя такое?

Реми вскочила, как ужаленная мореной, уставилась на свою руку.

— Есть, — проговорила она. — Что это такое, Эндрю?

— Надеюсь, ничего страшного, — отозвался тот после некоторого раздумья. — Вряд ли твоя венценосная хотела нас убить. Для этого у нее была масса других способов… Скорее всего, она взяла у нас кровь…

— Зачем?!

Скворцов хмыкнул.

— Зачем берут кровь? — проговорил он. — Для анализа, разумеется… Может, не взяла, а наоборот — впрыснула что-то…

— Что именно?

— Не знаю, — отозвался егерь, — но предполагаю, что какой-то афродизиак… Не зря же мы так… завелись…

Ремине хотелось съязвить: ну да, с тобой можно только под афродизиаком, но остереглась. Она читала, что мужчины могут простить многое, но только не намек на свою мужскую несостоятельность. Нужно было срочно переводить разговор на другую тему.

— Можно теперь я спрошу, Эндрю?

— Да, ми… — он чуть было не сказал «милая», но во время поперхнулся.

Ремина постучала ему по спине твердым кулачком и продолжала:

— Это правда, что из всей роты капитана Кемпнера на Немезиде выжили только он и… ты?

Скворцов чертыхнулся про себя.

— Кто тебе это сказал?

— Об этом вопила тварь со щупальцами… голосом Джойса, как я понимаю…

Егерь вздохнул.

— Выходит, ты тоже слышала, — проговорил он. — А я думал, что…

— Ну? Так это правда?

Скворцов кивнул:

— Да…

— Зачем же ты мне соврал?

— Не совсем…

— Что не совсем?

— Соврал не совсем… С Немезиды вернулось трое… В том числе и сержант Кумбс…

20

Сержант Кумбс привалился спиной к древесному стволу, дрожащими пальцами вытащил сигареты. Вернее — серую вонючую кашицу, в которую превратилась пачка «Кэмела».

Блин, последняя заначка…

Кумбс стряхнул ее с пальцев, с надеждой посмотрел на Скворцова. Тот едва заметно покачал головой. В этих промозглых джунглях они научились понимать друг друга с полувзгляда. Да и не стоило лишний раз разевать пасть, если не хочешь, чтобы ее заткнули стрелой, как это случилось с Вудом.

Рядовой Вуд любил поржать по поводу и без повода. Кумбсу всегда казалось, что это не доведет жизнерадостного негра до добра. Так и вышло. Глядя на то, как Стражеско мучается с рацией, Вуд начал хихикать, будто чокнутый. Все произошло мгновенно. Хруст, короткий всхлип, и вот уже рядовой пригвожден к дереву, как бабочка иголкой. Туземная стрела пробила его смеющийся рот, вышибив редкие прокуренные зубы, а заодно и мозги.

Ребята, не дожидаясь команды, открыли огонь из всех стволов, да что толку… Посекли ветки, ободрали кору на паре-тройке деревьев, и все! Тот, кто стрелял в рядового Вуда, непостижимым образом оказался вне досягаемости стрелкового оружия мобильного подразделения звездной пехоты.

Капитан Кемпнер долго бесновался из-за этого, но сделать ничего не мог. Они давно уже перестали быть бравыми вояками. Они превратились в стаю затравленных шакалов, способных лишь огрызаться. Смерть Вуда была далеко не первой в отряде и стала далеко не последней. И не самой экзотической. Связиста Стражеско подстерегла ловчая яма, утыканная кольями. Якимото утонул в болоте. Райскин рехнулся и учинил самострел. Насрулло сожрали мелкие пернатые гады, близкие эволюционные родственники проклятых «попугаев» — аборигенов Немезиды.

Насчет эволюционных родственников объяснил сержант Скворцов, головастый парень, экзобиолог по гражданской специальности. Он кое-что понимал в происходящем. Сам капитан Кемпнер советовался с ним. Иначе бы они не добрались до места посадки шаттла-эвакуатора. Вернее, до того места, где он должен был сесть, черт побери этих летунов!

Они вышли к взлетно-посадочной просеке еще на рассвете. Капитан Кемпнер и два сержанта: Кумбс и Скворцов. Все, что осталось от роты численностью в двадцать человек. Что они искали на этой богом забытой планете, знал лишь капитан Кемпнер. Что-то весьма важное, надо думать. Кемпнер словно взбесился. Убивал пернатых направо и налево, не обращая внимания на пол и возраст…

Не сержантское дело рассуждать о том, что должно, а чего не должно делать начальство, но, положа руку на сердце, следовало признать, что в лице капитана Кемпнера оно совершило большую ошибку. Если бы довелось ему, Кумбсу, командовать отрядом на этой мерзкой планетке, он бы прочесал заданный квадрат, порасспросил бы аборигенов и убрался подобру-поздорову на десантный корабль. Может быть, без потерь личного состава и не обошлось бы, чужая планета — это чужая планета! Но не семнадцать же человек за один рейд, блин горелый!

Кумбс покосился на капитана. Тот сидел, нахохлившись, под наброшенной на кустарник маскировочной сеткой и остервенело крутил верньеры полевой рации. Шесть часов кряду он пытался запросить шаттл для эвакуации, но тщетно. В эфире было пусто, только трещали грозовые разряды, предвещая очередной ливень.

Боже, какие на Немезиде ливни! Сплошная, непрошибаемая стена воды. Даже влагонепроницаемые комбинезоны от нее не спасают. Пять человек они потеряли в первый же ливень. Парней смыло стремительным, похожим на цунами, наводнением. Остальным удалось закрепиться на деревьях и выжить. Неудивительно, что капитан рассвирепел, когда обнаружил на верхушках тех же самых деревьев гнездовья «попугаев». Вырвал у Райскина огнемет и тетратиловой струей прошелся по домам-гнездам ни в чем не повинных аборигенов.

С этого момента отряд преследовали сплошные неудачи. Словно «попугайские» духи прокляли звездных пехотинцев. Во всяком случае, смерть шла за разведчиками по пятам. Трое солдат были задушены лианами. Скворцов объяснил потом, что следует опасаться контактной сети, которую хищные лианы распускают по земле. Зацепишь такую случайно, и прочные, как стальные тросы, растения-паразиты оплетут тебя в мгновение ока.

Кемпнер снова решил покарать дикарей. На этот раз он не спешил. Он позволил себе насладиться пытками. Хилые с виду, безответные создания в ярких перьях умирали молча. Даже бывалого Кумбса выворачивало наизнанку. Запах горелого пера и расширенные на всю ширину треугольных глаз зрачки теперь мерещились сержанту даже наяву. Рядовой Робин, санинструктор отряда, оказался еще более чувствительным. Он попытался помешать капитану, и тот в него начал стрелять. Да, видно, у самого руки тряслись. Промахнулся.

Робин сбежал. Дезертировал. И скорее всего, давно сгинул. Потому что после того началась настоящая бойня. Первая стрела пригвоздила Вуда. Следующие стрелы летели со всех сторон. Они пробивали бронежилеты, каски и все, что было под ними. Ответный огонь не причинял невидимым стрелкам ни малейшего вреда. По крайней мере, ни одного убитого из автомата, ручного пулемета или теплового ружья пехотинцы не видели. Только — стрелами!

Капитан Кемпнер задремал, клюнул носом, но вдруг вздрогнул, открыл глаза. Тронул верньер настройки, чуть-чуть довернул. Что-то быстро забормотал одними губами. Кумбс и Скворцов переглянулись: неужто шаттл объявился? И точно! В обложенном свинцовыми тучами небе родился гул. Он усиливался с каждой минутой. Перекрыл надоедливый, выматывающий душу шелест дождя. Наконец горячий ветер согнул верхушки деревьев, всполошил мелких летающих тварей. Шаттл зашел на посадку.

Капитан знаками показал Кумбсу: ты первый! Сержант кивнул, перехватил покрепче автомат и пополз между замшелыми валунами, за которыми они отсиживались. Кумбс надеялся, что аборигены испугаются шаттла. Ведь «попугаи» не любят огня…

Стрела чиркнула по камню, словно свинцовая пуля, — гранитная крошка простучала по сержантской каске. Кумбс, не глядя, дал очередь в лесной полумрак. Его поддержал Скворцов, который полз следом. В ответ посыпались стрелы. Одна пробила наплечник Кумбса и задела кожу. Вторая зацепила вскользь по каске. Сержанту показалось, что его двинули по башке молотком.

Как это у них получается? Видел Кумбс эти стрелы. Обыкновенные дикарские дрючки с обсидиановыми наконечниками. Совершенно непостижимо, как «попугаи» умудрялись метать их с такой силой. Хилыми своими ручонками… Колдовство, не иначе! Кумбс вспомнил, как он пытался хохмы ради согнуть лук, который он подобрал у подножия «попугайского» гнездовья. У него ничего не вышло! У чемпиона батальона по силовому троеборью — не вышло! Колдовство, точно колдовство…

Вот и просека. Точнее — вытянутая проплешина, выжженная тетратилом. А посредине — шаттл. Радующая плавностью линий и техническим совершенством машина. Чуть покачивается на амортизаторах вдоль продольной оси. Движки на консолях горячие — дождевые капли испаряются на подлете. И десантная аппарель опускается медленно… У Кумбса даже пятки зачесались, так захотелось почувствовать под ногами надежную сталь корабельной палубы, а не эту гниль, в которой он сейчас лежит, стараясь слиться с лесной подстилкой.

Обстрел прекратился. Неужели аборигены все-таки испугались и удрали в лес? Ох, не верится! Затаились. Выжидают, когда пехотинцы рванут через просеку. И ведь придется… Одна надежда, что летуны прикроют. Не зря же у них пулеметная башенка имеется. Перед пятидесятым калибром этим стрелкам в перьях не устоять точно. Вот только бортстрелки на шаттлах, как правило, аховые — глазом не успеешь моргнуть, как тебя же и продырявят. Было дело на Эсмеральде… Ладно, бог не выдаст, капрал не съест…

Капитан Кемпнер протиснулся между валуном и сержантом, ощупал цепким взглядом дистанцию прорыва. Скомандовал:

— Давайте, парни, на первый-второй!

Сержант Кумбс пружинисто вскочил, бросился к шаттлу, непрерывно тарахтя из автомата. Он прикрывал командира справа. Замыкал Скворцов, прикрывая левую сторону. Кемпнер бежал между ними.

И тотчас же полетели стрелы. Аборигены применили излюбленную тактику — стрелы повалили с трех сторон и посыпались сверху. Пулемет шаттла молчал, но Кумбсу везло. Он преодолел уже половину расстояния до аппарели, и ни одна стрела его не задела.

«Доберусь живым, проставлюсь ребятам… пусть радуются, что сержант Кумбс вырвался с треклятой Немезиды…».

Он ухватился за эту мысль, как за последнюю ниточку. До шаттла было рукой подать. Еще пятнадцать, ну двадцать шагов…

— Сержант! — каркнул за спиной капитан. — Стой! Напра-аво!

Он не успел осознать смертоносного смысла команды. Сработали рефлексы.

Остановился. Развернулся, прикрывая отход товарищей по оружию, грудью встречая всю ненависть восставшей планеты. Кемпнер и Скворцов прошмыгнули к аппарели. Запоздало ударил пулемет шаттла…

— …Кемпнер приказал его бросить, — добавил егерь, вороша золу, — но я все-таки рискнул и втащил Кумбса на борт… Кровищи было… «Попугаи» утыкали его стрелами, как дикобраза, но хватило бы и одной…

Они помолчали.

Жизнь на атолле входила в дневную силу, хотя по меркам Сирены было еще раннее утро. Из зарослей актиний показался клоун-ворчун, сорвал длинную прядку самострелы и утащил в чащобу. На берег опустилась стая рыбоптиц. Ремина невольно загляделась на живую радугу их плавников. Странно было видеть это все. Она как будто не вернулась с дождливой Немезиды. С планеты, от полюса до полюса покрытой болотистыми лесами. С планеты, где, несмотря на всепроникающую сырость, чистая пресная вода — высшая ценность… Планеты тайны, смерти и отмщения…

Захрустела коралловая крошка под тяжестью нескольких десятков ног. Егерь вскочил. Реми тоже.

— Кто это, Эндрю? — спросила она.

Он не ответил.

Из зарослей вышла группа людей и взрослых аксл. Все были вооружены. Скворцов машинально положил ладонь на рукоять револьвера, но вспомнил, что барабан пуст и сплюнул от досады.

Человек, который возглавлял отряд, показался ему знакомым. Длинный, худой, с щегольской эспаньолкой на загорелом лице. Черт побери! Ну конечно же! Этот дурацкий пробковый шлем на Сирене носит только один чудик!

— Buenos dias, Кристо! — крикнул егерь и помахал магистру сиренианского отделения Юнион Гэлакси.

21

— Мы могли выйти и оттуда… — Скворцов указал на пещеру: темное пятно на оранжево-красном теле рифа. — А могли и оттуда… — он поднял руку, ткнул пальцем в сторону неприметной расщелины.

— То есть, Эндрю, ты не помнишь?

Судя по всему, Кристо им не поверил. Ни егерю, ни Реми. Долговязый жевал губами, топорщил усы, играл кустистыми бровями. Его спутники — длинноволосые и бородатые волонтеры — открыто перемигивались и похихикивали. Сверкали на солнце рубиновые сердца, приколотые к застиранным рубашкам и футболкам.

— Я много чего помню, Кристо, — в голосе Скворцова прозвучала досада, — из того, что хотел бы забыть навсегда.

— Что же вы видели, когда шли через Хардеген?

Егерь вздохнул, взлохматил ладонью волосы.

— Коняшку Ричи Макги видели. Представляешь?

— Ветерка, что ли? — оживился Кристо. — Кто бы мог подумать, кто бы мог предположить, — пропел он, отворачиваясь от Большого барьерного рифа.

Реми сидела неподалеку: прижавшись спиной к дендрополипу тигровой окраски, обхватив колени руками. Ей было стыдно смотреть Кристо в глаза. И не потому, что час назад она кувыркалась на песочке с егерем (он же биолог, он же сержант, он же исполнитель приказов Кемпнера-мясника) — в жизни всякое случается. А оттого, что ей совсем не… Ах, как стыдно! Очень стыдно признаваться в этом себе самой! Но…

Ей больше не хотелось быть волонтером!

Папа́ — толстяк, скряга и старый развратник — оказался десять тысяч раз прав! Он, конечно, не мог учесть вмешательства симмонсов в воспитательный процесс, но — тем не менее! Отец добился своего: Реми выпустила пар. Она за неполные сутки Сирены прошла через кровь, грязь, страсть; повидала смерть, прикоснулась к тайне и вот теперь сидит в лохмотьях на песке, как неприкаянная. Смотрит на испанского гранда и его оруженосцев, а сама отчаянно хочет домой: во дворец папа́, что в Ницце. К слугам и пахнущим шампунем лабрадорам, к своей электрогитаре, к мольберту и краскам, к фотографии матери в траурной рамке.

Проклятый Арух-иуда! Чокнутый миссионер! Вырвал ее рубиновое сердце. Растоптал на пластиковом полу салуна Опарыша. Но все-таки он дал маху: Реми так и не ощутила желания повернуться к истинной вере лицом, тем более — прочими частями тела.

— Моя госпожа…

Кристо взял Реми за руку, поклонился, поцеловал расцарапанные пальцы.

— Я хочу домой! — смогла лишь выдавить она.

Волонтерка. Героиня. Настоящий писатель!

Стыдно, стыдно, стыдно…

До тошноты противно. Но ничего — ничегошеньки! — с собой не поделать.

— Конечно-конечно, — прошептал Кристо бархатистым голосом. — Но, госпожа! — Он украдкой оглянулся, затем присел на корточки рядом с Реми. — Пока Эндрю нас не слышит… Не будете ли вы любезны объяснить, что на самом деле произошло?

Реми вздрогнула. Покрепче сжала руками колени, закусила нижнюю губу, чтоб не разреветься белугой.

— Не бойтесь, — продолжал увещевать Кристо. — Я смогу вас защитить. Вижу, вы потеряли рубиновое сердце. Вот, — он отцепил от рубашки значок, — возьмите мое!

Он повесил безделушку на то, во что превратился топик Реми.

— А теперь скажите ради всего святого, что произошло на самом деле? Поймите меня правильно, Эндрю — неплохой парень, но… — Кристо мигнул обоими глазами, точно аксла, — ему вечно недостает денег, Реми.

Ремине не хотелось что-либо объяснять. Тем более она слышала, что Скворцов уже поведал Кристо об их злоключениях. Егерь почему-то не стал рассказывать о псевдолабораториях и творящихся в них делах. И про венценосную акслу тоже не сказал ни слова. Реми рассудила, что это дела колонистов. Вроде кто первый открыл, тому и карт-бланш на исследования. И пусть; не сказал — значит, имеются причины.

— Никто, Реми, никто не возвращался из пустот под Хардегеном, — с расстановкой произнес Кристо.

— Отведите нас в Персефону, — попросила Реми.

Кристо снова моргнул, как абориген.

— Вы ведь понимаете, что вам будут задавать вопросы. Колохра Сирены — это невоспитанные боровы и садисты. Про симмонсов я понял, но как вы оказались вдали от гостиницы? В машине совершенно незнакомого вам человека?

«Я ехала, чтобы присоединиться к вам, Кристо. Я собиралась посвятить себя нужному и благородному делу…»

Реми мотнула головой.

— Как и почему — это личное! Ради всего святого! Отведите нас в город!

Получилось даже грубо. Совсем не так, как она хотела.

— Конечно. Простите.

Кристо встал, еще раз поклонился и пошел раздавать распоряжения. Реми поймала на себе взгляд егеря.

Волонтеры оказались скоры на подъем. Через минуты все были на ногах. Акслы ушли вперед, следом выдвинулись косматые бородачи. Один из волонтеров панибратски ткнул егеря в плечо:

— Что, земляк, драл козу, да?

Скворцов только отмахнулся, как от назойливого криля.

— Эй, Кристо! — позвал, глядя на шагающего впереди отряда чудика в пробковом шлеме.

— Да-а, — протянул тот в ответ.

— Сами-то как здесь оказались?

— Мы как ветер в поле, Эндрю. Юнион Гэлакси работает в этом мире, мы — отовсюду. Мог бы и привыкнуть к этому факту.

— Сколько до Персефоны? — спросила Реми.

— Километров двадцать, если напрямую, — сказал Кристо. — Но нам придется петлять.

Реми вздохнула. Идти под золотистым светом дневного солнца Сирены, видеть над собой фиолетовое небо и черточки парящих жаброхватов, дышать свежим воздухом — это совсем не то, что пробираться через смрадную и темную утробу Хардегена. Двадцать километров, пусть петляя… Выдержит. В крайнем случае, кто-нибудь да позволит опереться на свою руку.

— Сделаем привал, когда почувствуете такую необходимость, — пообещал Кристо. — День только начинается, друзья мои.

— Везет же тебе, егерь, — продолжал докучать Скворцову настырный волонтер. — А у меня… у меня только акслы были, усекаешь? У них — клоака, усекаешь? У самцов и у самок, усекаешь?

Скворцов покосился на Реми. Та шла чуть в стороне, повесив нос; было видно, что у нее на душе кошки скребут. Скорее всего, она не слышала, какие проблемы одолевают оч-чень благородных волонтеров ЮГ. И слава богу.

«Посттравматический шок у бедняги, — решил Скворцов. — Все равно, девчонка — молодчинка. Не скажешь, что папенькина дочка».

Но почему тогда и ему не дают покоя эти скребущиеся кошки? Тоже шок?

Вроде бы все благополучно. Они счастливчики — пережили время Карлика, вырвались из подземелий барьерного рифа. Они идут в Персефону, да не сами, а в сопровождении вооруженных людей и аксл. И радоваться бы! Радоваться, черт возьми!

Послышался приглушенный стрекот. В следующий миг округлая тень пронеслась вдоль тропы. Скворцов машинально присел, ему показалось, что это промчал на бреющем некрупный жаброхват. То же самое сделали остальные волонтеры. Только Реми зазевалась, и ее пришлось не слишком деликатным образом повалить на коралловую крошку.

— К скалам! — приказал Кристо и сейчас же кинулся, придерживая шлем, под известняковую глыбу. Повторять приказ не пришлось: все среагировали быстро, в том числе и Реми.

Снова застрекотало: точно десяток земных цикад затянул свою песню… только откуда взяться цикадам на рифах Сирены? Вновь по тропе пронеслась тень, Скворцов рывком развернулся. Увидел, как за частоколом трубчатых кораллов исчезает металлический диск цвета хаки: приметнее раскраски в условиях этой планеты было и не придумать.

— Это поисковый дрон! — объявил егерь. — Зонд симмонсов!

Реми поглядела на него взглядом затравленного зверька.

— Как они нас нашли?

Ответ пришел в голову сам собой: из космоса. Корабль, очевидно, болтается сейчас на низкой орбите, и все его детекторы направлены на риф.

— По тепловой сигнатуре определили, — подтвердил ее опасения егерь; Скворцов, словно гексаморф с пятой планеты Поллукса, перевоплотился, перешел в ипостась сержанта звездной пехоты.

«По тепловой сигнатуре? — Реми всплеснула руками. — Значит, эти сволочи подглядывали из космоса, как я и егерь… как мы… там, в лагуне…»

— Да брось, Андрей! — Кристо махнул рукой. — Симмонсы, если вы их не выдумали, остались по другую сторону Хардегена!

— Может, это колониальная охрана нас ищет, — предположила Реми.

В ответ волонтеры лишь посмеялись.

— У нашей колохры нет такой техники, Реми, — пояснил Скворцов.

— Совести у них нет, а не техники, — парировал Кристо.

— О боже! — Реми помассировала лицо руками жестом смертельно уставшего человека. — У вас хоть что-нибудь есть полезное? Что за нищая, отсталая планета!

— Мы над этим работаем, — улыбнулся Кристо.

Но тут за скалами началась стрельба, и всем стало не до улыбок.

— Магистр! — окликнул Кристо волонтер, не равнодушный к акслам. — Кортес попал в засаду!

Кристо взмахнул рукой, приказывая своим людям выдвигаться.

— Мне нужен ствол! — потребовал егерь, ухватив магистра за рукав.

— Держитесь позади, — распорядился тот в ответ. — Не смейте у меня лезть на рожон!

А за скалами уже воцарилась тишина.

Пять аксл переминались с ноги на ногу вокруг лежащего на земле человека. Поверженный был одет в камуфляжный комбинезон сиреневого и розового цветов. В руках — скорострельный карабин с лазерным прицелом, на одутловатом лице — изумление. На его грудь поставил ногу толстый и низкорослый аксла. Еще один абориген, опустившись на четвереньки, шумно обнюхивал иглу, что торчала из глазницы убитого.

— Сколько их было? — выпалил Кристо; вооруженные волонтеры тем временем залегли за камнями и направили винтовки в сторону дендрополиповых зарослей, в которые уводила тропа.

Толстый аксла показал три пальца, завибрировал горловым мешком. Остальные аборигены тихонько заквакали, очевидно поддакивая.

— Сколько осталось?

Аксла показал один палец.

Оказалось, что второй симмонс лежит лицом вниз на ветвях молодого дендрополипа в нескольких шагах от тропы.

— Орлы! — похвалил аборигенов Кристо.

Рыбоптицы шарахнулись в стороны, над головой Реми прожужжал поисковый дрон.

И сейчас же загрохотали выстрелы. Зазвенели рикошеты среди известняковых глыб, заулюлюкал, словно индюк, перепуганный клоун-ворчун. Скворцов прикрыл собой Реми, прижал к пористой скале, присыпанной коралловой крошкой, почти так же, как тогда…

Выстрелы прекратились.

— Нам нужна только девчонка! — послышался знакомый голос. — Отдайте нам бабу, или положим всех!

— Лазарус! — в один голос воскликнули Реми и Скворцов.

— Решайте, фраера, — продолжал вещать симмонс. — Или вы все, или она. У нас — три дюжины штыков, и нам плевать!

— Врешь, сука! За фраера ответишь, кнур парашечный! — заорали в ответ волонтеры.

Кристо жестом подозвал Скворцова.

— Отступаем в Алехандро, — прошептал он.

— Но они же выследят… — начал было егерь.

— Мы разделимся, — перебил его магистр. — Две группы сделают вид, будто пытаются пройти в обход и дальше… дальше — к Персефоне. — Он облизнул пересохшие губы. — Третья отступит к Алехандро. Дорога идет через коралловый тоннель, так что дроны будут бесполезны.

— Точно, — подтвердил егерь.

— Ну, что? — снова раздался разудалый голос Лазаруса. — Фраера! Да мы же вас живьем жрать будем!

Волонтеры в ответ принялись палить по зарослям из всех стволов.

Кристо, Реми и егерь, низко пригнувшись, побежали по тропе назад. За ними на четвереньках понеслись верные акслы.

22

Было жарко. Облачка криля вились над кучками отбросов. В мусоре увлеченно рылись рыбособаки. Вода в лагуне отдавала гнилью. Между берегом и хижинами уныло бродили аборигены. Некоторые носили штаны, но большинство ходило в чем мать родила. И не похоже было, что попытки волонтеров приобщить аксл к галактической цивилизации к чему-нибудь привели. Грязь, уныние, скука…

«И чего я сюда так рвалась?» — подумала Реми, с тоской глядя на убогие волонтерские хибары. Там, в Прозерпине, «атолл Алехандро» звучало, по меньшей мере, как «Эскориал». А на деле оказалось, что это такая дыра, по сравнению с которой столица Сирены — мегаполис.

Подумаешь, школу они тут строят. Бородатый, дурно пахнущий волонтер, дыша перегаром, рассказывает акслам об устройстве Вселенной, о которой они не имеют ни малейшего представления. Или заставляет бедняг карябать кусочками извести на куске кровельного пластика закорючки латинских букв. А другой волонтер, вернее, волонтерка — мисс Бергсон, делает вид, что разбирается в болезнях амфибий, пичкая их подозрительными лекарствами в местной пародии на госпиталь.

А эти хибары из жести и пластика? Разве это жилища? Даже в хижинах аборигенов чище. Хорошо хоть Кристо уступил ей свою лачугу. В ней тоже было… относительно чисто.

Вход задернут брезентом. На полу — надувной матрас, застеленный спальником; некое подобие стола и стула. На стене небольшое зеркало… Но к зеркалу подходить не стоит. Из мутной глубины на Ремину всякий раз глядит недобро какая-то лахудра. Пегие клочья волос, впалые щеки, растрескавшиеся губы, кожа, почти черная от загара…

Нет-нет, лучше держаться от подлого стекла подальше!

Реми выспалась, надувной матрас показался ей мягче гидропатической кровати во дворце папа́; наелась — никогда не едала ничего вкуснее саморазогревающихся консервов. Кристо выписал для нее одежду. Армейская камуфля была вовсе не стильной, но — черт! — какой же она оказалась удобной! А еще Ремине удалось вымыться с мылом под небольшим водопадиком в укромной пещерке. Куда там джакузи!.. Такую жизнь можно было бы назвать терпимой, если бы не треклятое зеркало, в котором отражалось ее, Ремины Марвелл, истинное обличье.

И еще — скука.

Кристо послал гонца в Персефону. Все ждали, что за Реми вот-вот прилетит вертолет Колониальной охраны. Время шло, а вертушка что-то не появлялась.

Заняться Реми в атолле было нечем. Ковыряться в грязи с остальными волонтерами? Ей бы не позволил Кристо, да и вообще — еще чего не хватало! Любоваться на то, как акслы выскабливают внутренности сейсмурии из панциря? Как самки сооружают на плоских головах парики из водорослей? Увольте. Некоторое время Реми забавляло простодушие, с которым аборигены совокуплялись в лагуне. Ничего общего с человеческим сексом. Лягушки, они лягушки и есть…

Тут бы самой уберечься от нежелательного совокупления. Вон как эти бородачи-волонтеры на нее поглядывают. Понятное дело, истосковались по свежатинке… Да еще Эндрю все время где-то пропадает. Благо Кристо начеку, иначе ее бы давно оприходовали в ближайшем коралльнике.

Ну где же носит дурацкий вертолет?

— Скучаете, сеньора?

Она вздрогнула. Но это оказался всего лишь дон Кристобаль Гонсалес де Ла Вега.

— Еще бы не заскучать, — пробурчала Реми. — Где вертолет?

— Должен скоро прилететь, — отозвался Кристо. — Если только Семен благополучно добрался до города.

— А может, этот ваш Семен просто тупая амфибия? Все забыл или перепутал что-то…

Кристо дернул усом.

— Стыдитесь, сеньора Марвелл, — проговорил он. — Семен — один из лучших моих учеников. Он освоил азбуку. За три года, правда… Но, поверьте мне, для акслы это поразительное достижение.

— А чего вы тогда возитесь, если они настолько тупые? — ехидно поинтересовалась Реми. — Неужели в Галактике не нашлось более сообразительных созданий?.. Например, эти… «попугаи» с Немезиды…

— Все существа, обладающие начатками интеллекта, — наши потенциальные союзники. С «попугаями», как вы называете ависов, мы тоже работаем. Они и в самом деле весьма сообразительны. Прогресс налицо. Надеюсь, что сравнительно скоро состоится торжественная церемония вступления ависов в союз разумных существ Галактики.

— А что это значит? — спросила Реми. — Я имею в виду вступление в Юнион Гэлакси. В чем оно выражается? Вы дадите дикарям-инопланетянам нашу технику? А может, оружие, которым они нас потом перебьют?

Кристо улыбнулся. Покачал головой.

— Странные у вас представления о миссии ЮГ, — сказал он. — Мы сугубо мирная организация, занимаемся исключительно просветительством.

— А не ваши ли ависы, сеньор де Ла Вега, перебили звездную пехоту? — не унималась Реми. Ей отчего-то захотелось выбить самоуверенного гранда из колеи.

— Вы имеете в виду разведгруппу мясника Кемпнера? Ну, во-первых, он сам виноват в гибели солдат. Ависы имели право защищаться. А во-вторых, нашей миссии в то время не было на Немезиде. Ее основателем, кстати, стал бывший пехотинец Джереми Кемпнера — рядовой Бенджамен Робин, которого, кстати, аборигены Немезиды пощадили и приютили.

— Ну хорошо, хорошо, — проговорила Реми. — Пусть ависы шагают к вершинам культуры, но почему с акслами у вас, волонтеров, ничего не получается?

— Кое-что получается, — со вздохом ответил Кристо. — А вообще, вы правы, сеньора. Есть тут какая-то загадка. Акслы вовсе не тупы, но разум… как бы вам это объяснить? Законсервирован, что ли. Я очень надеюсь в этом смысле на нашего Эндрю. Он все-таки экзобиолог с дипломом МГУ. Ему и карты в руки.

Реми захотелось рассказать этому гранду печального образа о подземных чудесах Сирены, но она опять сдержалась. Разгадка тайны ему нужна. Денежки папа́, вот что ему нужно позарез! Потому и вешает лапшу на уши.

— Одно утешает, — сказал Кристо. — Что у наших конкурентов дела идут еще хуже…

— Каких конкурентов? — встрепенулась Реми.

Кристо посмотрел на нее, пошевелил усами в раздумье.

— А знаете что, сеньора Ремина, — сказал он, воодушевляясь. — Приглашаю вас на прогулку! Здесь неподалеку…

«И этот туда же! — с досадой подумала она. — За ближайший кусток, на коралловый песок. Не обломится, сеньор гранд, что я вам — шлюха?»

Кристо заметил перемену на ее лице. Ухмыльнулся, но тут же состроил виноватую мину.

— О, сеньора Марвелл! — воскликнул он. — Боюсь, вы меня неправильно поняли! Вы спросили о конкурентах, и я вам решил показать одного из них. Так сказать — в действии.

— Ладно, — буркнула Реми. — Так уж и быть, показывайте!

Кристо запрокинул голову, издал низкий горловой клекот. Точно венценосная аксла… В ответ раздался похожий звук, и из ближайшей хижины вышел широкогрудый абориген с устрашающей духовой трубкой в перепончатой лапе. Это был Кортес — личный телохранитель магистра сиренианского отделения.

«Ого! А прогулочка обещает быть веселой», — подумала Реми.

Из атолла вела едва заметная тропка. Дендрополиповая поросль обступала дорожку со всех сторон так, что иногда приходилось протискиваться боком. Реми радовалась, что на ней теперь не несчастный топик, а прочная армейская одежка, которой не страшны ни твердые отростки кораллов, ни ядовитые язычки морен. Кристо шел впереди, временами он принимался весело насвистывать. Абориген Кортес угрюмо сопел сзади. Реми было не слишком уютно ощущать на себе холодный лягушачий взгляд, но она готова была терпеть. Еще во время стычки с симмонсами она убедилась в скорости реакции Кортеса. Вот бы нанять такого в телохранители! Поторговаться с грандом, что ли?..

Она обернулась. Подмигнула аксле. Кортес словно прочитал ее мысли и в доказательство профпригодности вскинул духовую трубку. Хакнул коротко. Реми невольно присела. Ядовитая игла черной молнией вырвалась из трубки и пробила брюшной пузырь молодого жаброхвата. Кучка внутренностей, перекрученных с хрящевидными отростками, шлепнулась к ногам Кристо.

— Черт тебя побери, Кортес! — в сердцах воскликнул он. — А если бы эта дрянь свалилась мне на голову?

Аксла что-то булькнул в ответ. Волонтер отмахнулся, наклонился над останками жаброхвата, присвистнул.

— Такого я еще не видел, — сказал он. — Чтобы у жаброхвата было жало секатора…

«Это же из того выводка, что атаковал конька-телепата!» — сообразила Реми, а вслух спросила:

— А обычно они без жала?

Кристо усмехнулся:

— Разумеется, сеньора. Зачем им к пилам еще и жало?

— Откуда я знаю, зачем, — буркнула Реми. — Может, они этими жалами свои пилы чистят.

— Интересная мысль, — воодушевился магистр сиренианского отделения. — Обязательно поделитесь ею с нашим экзобиологом. Может быть, именно она приблизит его к разгадке.

Реми буркнула в том смысле, что ну да, само собой, всенепременно поделится, и они продолжили путь.

Место, где обосновались таинственные конкуренты Юнион Гэлакси, Реми сначала почуяла носом и лишь потом увидела. Всю дорогу она наслаждалась чистым воздухом — колонии самострелы облепили эту область рифа сплошным покровом, — но вдруг к аромату озона примешался густой запах нечистот. Реми едва не вырвало. Кристо заметил, что она позеленела, и вынул из кармана пару носовых фильтров.

— Рекомендую, сеньора!.. Ибо здесь несколько… амбре…

Реми поспешно вставила фильтры в ноздри, даже не спросив, одноразовые ли они и сколько раз ими уже пользовались. «Амбре» слегка ослабло, но не исчезло. Реми изо всех сил старалась дышать только носом.

Тропинка привела их к небольшому распадку. Дендрополипы росли здесь вкривь и вкось, их стволы были густо обсижены бахромчатыми червями. На дне распадка догнивало крохотное болотце, на берегах которого восседали дикие акслы. Аборигены молча внимали человеку в черной долгополой одежде, а тот, надрывая глотку, что-то вещал. Застойный, пропитанный сероводородом воздух струился от жары, мешая рассмотреть лицо вещуна, но голос его показался Ремине знакомым.

— …И здесь, в этом оставленном Богом месте, я призываю вас, дети мои: откройте уши свои, внемлите словам Господним, ибо сам Господь говорит с вами устами моими! Отриньте диавола!

— А у нашего святого отца нешуточные амбиции, — прокомментировал Кристо. — Правда, напрасно он тратит цветы своего красноречия. Дикие асклы не понимают ни французского, ни латыни. Нарекаю место сие Аруховым болотом — ныне, и присно, и во веки веков. Аминь!

Реми не слушала магистра, она вглядывалась в лицо проповедника. Узкое, почти аскетическое лицо, обрамленное жидкой курчавой бородкой, ореховые глаза… Да это же…

— Ах ты, святоша! — прошипела Реми. — Значит, заботишься о спасении душ заблудших!

Кристо воззрился на нее с недоумением. Ремина отпихнула его с дороги и кинулась к миссионеру Святой Конгрегации Распространения Веры на Других Мирах отцу Аруху.

Миссионер заметил ее. Слова проповеди замерли на обслюнявленных губах. Арух рванулся было бежать, но его со всех сторон обступили акслы, которые поднялись сразу же, как только он замолчал.

Реми приближалась. Она решила не спешить. Из распадка с гнилым болотом был только один путь, Аруху никуда от нее не деться. Тем более что за спиной — Кристо и Кортес, которым не за что любить этого святошу. Особенно — Кристо…

Акслы расступились, и Реми оказалась лицом к лицу со святым отцом.

— Я сделал это для вашего же блага, мадемуазель Марвелл, — скороговоркой выпалил Арух.

Реми с размаху залепила ему пощечину. Голова миссионера мотнулась, как надутый презерватив, на бледной щеке вспыхнул отпечаток ладони.

— Это несправедливо! — возопил святой отец, рассчитывая на сочувствие Кристо.

Реми отвесила ему еще одну оплеуху.

— Помилосердствуйте, мадемуазель! — заныл Арух. — Вам все равно не удалось бы уйти от них! Это были симмонсы, страшные люди…

Реми схватила его за волосы, дернула вниз и подставила колено. Святой отец захлебнулся воплем, закрыл разбитое лицо ладонями и пал на колени.

— Ради всего святого, ради Господа нашего, умоляю! — забормотал он, хлюпая носом. — Я должен был вас задержать… иначе они бы убили месье Скворцова…

Реми хотела наподдать ему еще, но миссионер был жалок. Он со всхлипом втягивал кровавую юшку, униженно нес какую-то ахинею.

— Посмотрим, что ты запоешь, гнида, — скрипнула зубами Ремина, — когда за тебя возьмется колохра, которая будет здесь с минуты на минуту!

Отец Арух взвизгнул, подскочил и ринулся с неожиданной прытью на ближайший дендрополип. С ветвей перескочил, как макака, на скальный останец. Угнездился там и заорал:

— Сучка! Подстилка! Я до тебя еще доберусь! Блудница!

— Ах ты гад! — процедила Реми. Обернулась к аксле-телохранителю и выкрикнула: — Кортес, стреляй!

Кортеса не нужно было просить дважды. Аксла вскинул трубку, надул щеки…

— Стой, Кортес! — вмешался Кристо. — Нельзя!

Но Аруха уже и след простыл. Только слышно было, как трещат молодые дендрополипы.

— Зачем вы остановили Кортеса?! — накинулась Реми на Кристо. — Это же не человек! Это гнида! Он сдал меня симмонсам!

— Вы с ума сошли, сеньора! — рявкнул Кристо. — Вы что, хотите поссориться с Конгрегацией?! Я — нет!

— Эх вы, — протянула Реми, — благородный гранд… Арух растоптал ваш подарок. Каблуком вдавил «Сердце в звездах» в пол. Как видно, он не боится поссориться с Юнион Гэлакси.

— Не берите в голову, сеньора, — откликнулся дон де Ла Вега. — Святому отцу воздастся по заслугам.

И он показал на стайку модифицированных в подземных псевдолабораториях жаброхватов. Рыжие гарпии летели следом за удирающим святым отцом.

23

В свете оранжевого солнца воды лагуны казались расплавленным золотом. Ветра не было, но обе луны — два полупрозрачных серпа в фиолетовых небесах — гнали знатную приливную волну. Вода лизала серо-зеленую гальку, карабкалась на крутой берег и отползала назад, оставляя на камнях клочья пены, водоросли и запах гнили. Акслы сидели вдоль кромки группками по пять-шесть существ. Руки расставлены, пальцы растопырены, рты раскрыты, глаза — под третьим веком. Их головные гребни пульсировали от приливающей крови. Иногда то один, то другой аксла молниеносным движением зачерпывал воду вместе с пеной (перепонка между пальцами делала сведенные ладони превосходным ковшом) и лил себе на голову. А потом опять застывал зеленокожей пародией на Будду Шакьямуни.

— Солнечные ванны необходимы акслам, — сказал Кристо, ныряя в тень от школы; у стены была скамья, на скамье сидела Реми. — Таким образом они омолаживаются. У наших друзей есть удивительная способность: они умеют регенерировать ткани. — Магистр присел на скамью. — Механическое повреждение, если оно не критично, поддается восстановлению. Вплоть до того, что на месте утраченной конечности может появиться новая. Ткани, поврежденные болезнью, восстанавливаются тоже, кроме некоторых случаев, когда имеет место паразитарная инфекция. Только состарившись, акслы теряют эту способность.

— А правда, — спросила Реми, — что акслы способны приостанавливать свое развитие? Оставаться детьми всю жизнь?

Кристо дважды кивнул.

— В условиях города, — пояснил он, — когда достаточно еды, имеется надежное укрытие на период Карлика и отсутствуют естественные враги. Но этим, — он указал на аборигенов у воды, — для выживания общины необходимо пройти через весь жизненный цикл честь по чести.

«Там, на Земле, — подумала Реми, — во дворце папа́ у меня тоже было достаточно еды, имелось надежное укрытие на все случаи жизни и отсутствовали естественные враги, за исключением Грезы — клеща-кровопийцы. Там я могла себе позволить оставаться вечной девочкой. А здесь, на Сирене… Весь жизненный цикл… Честь по чести…»

— Как они относятся к смерти?

— Весьма равнодушно. В порядке вещей, что некоторые члены общины могут быть отданы гидре или львиной звезде на откуп.

Реми неожиданно стало холодно. Живо вспомнился переход через Хардеген в компании симмонсов и аксл-проводников.

— Аборигенов куда сильнее страшит время Карлика, — продолжил Кристо, растирая себе колени, — да и людей оно стало пугать не меньше. Акслы прячутся в пещерах под хижинами или просто зарываются в ил. Люди запираются в подвале школы, там едва-едва хватает места на всех.

— Вы тоже не знаете, что именно происходит во время этого Карлика?

— У нас слишком мало людей, чтоб попытаться это выяснить, сеньора. Я не могу позволить себе терять персонал.

— У вас есть сигарета?

Люди, которые давно перестали быть людьми, бродят темными пещерами Хардегена в компании аксл и невероятных монстров, вроде конька-телепата. Иногда они врываются всем скопом в сновидения Реми, превращая их в леденящий душу кошмар. И мало надежды, что эти муки когда-нибудь прекратятся.

На Сирене уж точно не прекратятся.

— Я не курю, да и вам не советую. Лет в сорок будете вся в целлюлите, тогда и вспомните слова пожилого магистра. Кстати, а почему на вас нет рубинового сердца? Опять потеряли, да?

— Нет. Я… — Реми невольно положила ладонь на грудь.

— Реми! Так никуда не годится! Я ведь вам объяснял: это не просто фальшивый рубин в латунной оправе. Это символ того, что ваше сердце бьется в унисон с миллиардами сердец других разумных созданий. Все мы — дети Галактики и рождены звездами от звезд. Пора отбросить и навсегда забыть шелуху предрассудков докосмической эпохи! Люди, акслы, ависы, гексаморфы — все, кто носит в себе искру разума, — ныне образуют транспланетарное сообщество, за которым будущее. Границы, правительства, сословия, нелепые традиции — все обратится в прах. Так что выбирайте: или вы с нами, или против нас! — он рассмеялся. — Шутки шутками, Реми, но пройдет еще лет двадцать, и ситуация будет обстоять именно таким образом. Поверьте мне, моя госпожа. У вас ведь доброе сердце, да? Ну, значит, нам по пути.

Но Реми было не смешно. Она подумала, что не вышло бы из повествования о волонтерах в атолле Алехандро героической поэмы. Скорее мрачноватый триллер, главным героем которого стал бы благородный гранд с душой сектанта. Человек с двойным дном. Вроде отца Аруха — такой же самозабвенный фанатик. Только мимикрирующий под образованную и тонкую личность. А от того — непредсказуемый.

Акслы вдруг прервали медитацию и все разом прыгнули навстречу набегающей волне. Поплыли под водой, только головные гребни остались над поверхностью.

— Вам, наверное, нужнее деньги, чем добрые сердца… — сказала Реми, провожая взглядом головные гребни аборигенов.

— Деньги? Конечно, нужны, — не стал отпираться Кристо. — Межзвездные перелеты — чудовищно дорогое удовольствие. Космические агентства выставляют фантастические цены на перевозку людей и грузов, невзирая на то, что последние имеют гуманитарное назначение. Прибавить к этому расходы на обеспечение волонтерских миссий: стройматериалы, медикаменты, амуниция, — он принялся загибать пальцы. — Потом необходимо давать взятки в колониальных администрациях. Многие планетарные царьки не без основания видят в ЮГ конкурентов и вставляют палки в колеса, где только можно. Без волосатой лапы не обойтись! Так-то. Нам все нужно: добрые сердца, деньги, строительные блоки из известнякового карьера в Санта-Куэльо, новые носовые фильтры, чистые бланки из Прозерпины, мыло и спички. На мыло и спички у нас введена строжайшая экономия. Из губернатора Мендолини при известной сноровке возможно выбить ящик саморазогревающихся консервов, но не упаковку спичек. Дерево на Сирене дороже золота!

Кристо поднялся, подал руку Реми:

— Скоро жара станет невыносимой. Пока еще есть время… Позвольте показать наш трудовой фронт. Я не прошу вас ни о чем особенном, просто расскажите многоуважаемому мистеру Марвеллу о том, что видели. Вас ведь это не затруднит?

— Не затруднит, — ответила, опустив голову, Реми. — Боже, как я хочу к отцу… Не было вестей от вашего вундеркинда?

— Увы, — ответил Кристо. — Даже не знаю, что и подумать. Он был такой головастый, такой головастый…

Они обошли школу. Из открытых окон доносилась громкая речь учителя.

— Коралл. Лагуна. Луна, — раздельно произносил мистер Мердок, было слышно, как он нажимает на кнопку, меняя слайды в проекторе. — Хижина. Человек. Жаброхват… Жаб-ро-хват.

В ответ ему раздалось многоголосое кваканье. В классе, очевидно, поднялся переполох.

Возле западного крыла школы громоздились ржавые строительные леса. Работы тут давно прекратились. В стене зияли отверстия, оставленные, как решила Реми, специально. В проеме нижнего — красовалась залапанная банка, доверху наполненная окурками. У Кристо от стыда покраснели уши. Он потянулся, схватил банку, спрятал ее в пустой мешок из-под цемента.

— Так-с, — протянул Кристо, отряхивая мозолистые ладони. — Здесь мы планируем смонтировать кондиционирующую систему. Я приглядел кое-что подходящее в Прозерпине. Промышленный «кондишн». Он, правда, подержанный, но для нас важно, чтоб все работало. И учителя и ученики должны работать в комфорте, согласны?

Реми не ответила. Но Кристо не унимался:

— Скажите просто: «Согласна». Это ведь не обряд венчания, эти слова вас ничему не обяжут, а мне будет приятно. Или, быть может, вы против того, чтобы акслы занимались науками в более прохладном и влажном микроклимате?

«Еще один клещ на мою голову, — подумала Реми, — и хамить неудобно, все-таки в его лачуге живу и его волонтеров объедаю».

— Ну хорошо, магистр. Я с вами согласна.

Кристо расправил плечи.

— Пойдемте дальше. Пойдемте-пойдемте…

«Господи! — мысленно взмолилась Реми. — Я же здесь все видела!»

На площадке посреди поселка волонтеров резвились низкорослые рыбособаки: таскали в щучьих челюстях сизые от пыли кишки жаброхвата. Кристо свистнул, рыбособаки дали деру — только чешуя засверкала. Услышав свист, сейчас же примчал Кортес с неразлучной духовой трубкой в руках, а из склада — хибары, обшитой термопластиком, — вывалили два косматых волонтера. Это были те самые не очень приятные типы, на глаза которых Реми старалась попадаться как можно реже.

Кристо махнул рукой, дескать, все в порядке. Один из волонтеров что-то быстро проговорил по-испански. Реми не поняла ни слова.

— Я собираюсь показать госпоже Марвелл наполнение склада, — ответил волонтеру Кристо. — Чтоб она смогла оценить степень обеспеченности миссии.

Волонтер опять зачастил по-испански. Кристо поморщился:

— Хуанито говорит, они только что распылили противопаразитную эмульсию. Но мы используем носовые фильтры и… где они, кстати? — Кристо похлопал по карманам брюк. — Ах, вот… Дева Мария, а какие из них мои, а какие — ваши?

Реми поглядела в раскрытую ладонь магистра, как заправская гадалка. И только пожала плечами.

— Ладно, берите те, что на вас смотрят, — позволил Кристо. — Я их прополоскал в водичке.

За дверями оказался полутемный зал, заставленный ящиками и мешками.

— Входите, я должен закрыться. Здесь работает кондиционер, — проговорил Кристо, притворяя за собой дверь. — Мы поддерживаем постоянную температуру двадцать градусов по Цельсию. Тут у нас — саморазогревающиеся консервы для волонтеров, здесь — сублимированные продукты, а вот — корм для аксл, — Кристо с явным удовольствием похлопал ладонью по полиэтиленовому мешку. — Хлопья из спирулины с Земли. Акслы просто без ума от него. Как кошки от валерьянки. Влетело в копеечку, но оно того стоило: контакт установили и получили разрешение поселиться в атолле.

Реми рассеянно осматривалась. Смысл слов магистра доходил до нее урезанными порциями.

— …На один месяц Сирены, — продолжал Кристо. — А им ведь нужны витамины! Я кроил и перекраивал бюджет, но на мешок сухофруктов не наскрести. Мешок сухофруктов! Реми, вы когда-нибудь слышали такое слово: «сухофрукты»?

Под подошвой хрустнуло. Реми поглядела под ноги и увидела россыпь мелких кристаллов бело-розового цвета.

Противопаразитное средство, вспомнила она.

— Так! Здесь мы все посмотрели. А теперь я покажу вам, как мы обрабатываем фитопланктон в полевых условиях! — Кристо схватил Реми за локоть, распахнул дверь, потащил наружу.

Они прошли через дендрополиповую рощу, спустились по ступенчатому склону к воде. Реми увидела громоздкий агрегат, который пристроился на берегу, распрямив сегментные лапы и вытянув брюхо-баллон, словно механический паук. Широкие раструбы на лапах были погружены в воду, в брюхе булькало и ворчало, словно стальной паук давно не ел.

— Акслы всеядны и питаются в основном тем, что бог пошлет, — принялся за новую лекцию Кристо. — Мы же стараемся обеспечить их кормом для любого времени года и суток. Под моим руководством было разработано сбалансированное питание, богатое необходимыми микроэлементами.

Они обошли паука. По другую сторону отыскался волонтер в комбинезоне, замазанном машинным маслом. Он лежал под головогрудью и, напевая фривольную песенку, орудовал гаечным ключом.

Кристо окликнул механика:

— Жарко нынче, Микки, не так ли?

— Да как всегда, шеф, — ответил волонтер. — Дождика хорошего не хватает.

— Вот, смотрите, — Кристо показал, как скатываются по стеклянным желобам серые крупинки. — Мы называем это «попкорном».

— Лягушачьим попкорном… — поправил механик.

— Отставить лягушек! — Кристо ласково улыбнулся; точно так же улыбался отец Арух, когда говорил о том, что ниспосланные испытания заставят Реми повернуться лицом к истинной вере. — Все мы — братья по интеллекту, Микки! И любим наших братьев братской любовью!

— А некоторые даже на них женятся, — продолжал гнуть свое невозмутимый волонтер.

— Отставить — женятся! — Кристо перестал улыбаться. — Сколько можно говорить: кого уличу в содомии, отошлю чернорабочим в помощь Святой Конгрегации Распространения Веры и… хе-хе! — Помутнения Разума на Других Мирах.

Пока продолжалось незатейливое словесное фехтование, Реми углядела укромную тропку, что вела через заросли рыжей ламинарии под фигурные арки ярко-красных кораллов.

— А что у вас там? — спросила она, поневоле играя навязанную ей роль.

Кристо на секунду замер. Оправил бородку. Заулыбался — благостно и мило.

— Там, сеньора, — гордость атолла Алехандро. Наш единственный завершенный проект. Вы готовы? Та-дам! — пропел он. — Под этими арками находится благоустроенное нерестилище! Дом для сотен малюток — аксл-головастиков! Прошу, прошу! Вы обязательно должны увидеть это чудо!

24

Провал в известняковом теле рифа был наполнен кристально чистой водой. Тяжелый навес из переплетенных коралловых ветвей прикрывал нерестилище от солнца, а построенная волонтерами стена дополняла естественную защиту — полукольцо слоистых скал, и заслоняла от ветра да постороннего взгляда. Утомленный жарой охранник-аксла дремал, прижав к груди духовую трубку. В воде плескались головастики — непоседливые и беззаботные.

Реми издалека услышала трели, которыми они переговаривались друг с другом.

Головастики… Размером с человеческого младенца каждый. Длинный хвост извивается и помогает плыть, крошечные ручонки и ножки с перепонками между пальцев не знают покоя. Две пары плавников на спине, точно крылья бабочки, чутко отзываются на изменения в токе вод. Детеныши аксл моргают черными-черными, без белков, глазами; люди им совершенно неинтересны.

Они играют на поверхности, они резвятся у самого дна: провал весьма глубок, метров на десять уходит вниз. Но дно видно как на ладони: каждый камешек, каждую улитку, каждую веточку водорослей видно. Пока это нерестилище — мир головастиков, и им хорошо, хоть и тесно: маленьких аксл не меньше пяти десятков.

— Знаете ли вы, что в естественных условиях выживает лишь одна десятая часть нереста?

Реми не знала. Реми глядела на головастиков, точно кошка на аквариумную рыбку. Реми почему-то до исступления хотелось подержать одного такого младенца на руках…

Аксла-охранник проснулся, задергал горловым мешком. Подбежал и встал за спиной у Кристо, будто учтивый подчиненный — за шефом.

— Благодаря заботе моих волонтеров, этот нерест не понесет потерь.

Магистр опустился на колено, похлопал ладонью по воде, и сразу несколько дюжин головастиков кинулись к поверхности. Принялись толкаться — ручками, ножками, хвостами и плавниками. Смотреть на эту младенческую конкуренцию было и смешно и дико.

Аксла-охранник подал Кристо пакет с «лягушачьим попкорном». Магистр набрал полную ладонь и жестом сеятеля отправил крупу из фитопланктона в воду.

— Как звезды дают жизнь всему сущему, — раздался его громкий шепот. — От большего — к меньшему, от полного — к пустому, от предельного — к бесконечному.

Теперь уже все детеныши собрались у поверхности, беззубые рты открывались и закрывались, шевелились мясистые языки, темные глаза глядели на магистра и сквозь него. Головастикам не хватало ума, чтобы постигнуть происходящее вне прозрачных вод нерестилища. И уж тем более они не могли понять, о чем ведет речь магистр ЮГ.

— Прими, прими, прими… Выполняя миссию, возложенную на меня… взращиваю я зерна разума и любви. Прими, прими, прими, — шептал Кристо. — От звезд к землям, от земли — в тварь, от меня — вам.

Человек отправлял в воду горсть за горстью. Головастики пировали.

На Ремину наговор Юнион Гэлакси навел откровенную скуку. В иное время она бы обязательно задалась целью вникнуть в глубокую символику этих слов. Но прежняя Реми осталась по другую сторону Хардегена. Реми сегодняшняя созрела в утробе Большого барьерного рифа и родилась, выбравшись из пещер на свет дневного солнца. Реми сегодняшняя с насмешкой глядела на Реми прежнюю.

С насмешкой и завистью.

«Господи! Только бы Семен не оплошал!.. Только бы папа́ прислал вертолет до этого жуткого Карлика!»

Она поглядела вверх. Золотистые лучи просачивались сквозь коралловую крону и резали сумрак на неравные части. Вездесущий криль кружился в свете, точно искры.

Как-то незаметно Кристо перешел от бормотания к членораздельной речи:

— В ночное время они уходят на глубину. Мы врезали в скалу воздушный колокол. Под ним крошки в безопасности. Но до следующего Карлика они должны «попробовать» поверхность. А еще через Карлик — сбросить хвосты и выйти к нам маленькими акслами.

Реми захотелось спросить, можно ли подержать одного малыша на руках. Она окликнула магистра, но задать вопрос не успела: в нерестилище вошел Скворцов.

— Эндрю! — взвизгнула Реми и кинулась ему на шею.

Кристо взирал на них со стороны, едва заметно улыбаясь. Как строгий, но справедливый отец. Аксла-охранник, что продолжал держаться за спиной шефа, вопросительно булькнул горловым мешком. Они не заметили, как особенно прыткий головастик, презрев границы нерестилища, подцепил ручонкой пакет с остатками фитопланктоновой крупы.

— Реми! — егерь бережно обнял свою подопечную. — Волей-неволей, но ты оказалась в атолле Алехандро! Наверное, тебе все-таки суждено было попасть сюда.

— Не говори так, — Реми усмехнулась. — Ты напомнил мне отца Аруха.

— Извини. Как ты здесь? — Он осмотрел Реми с головы до ног. — В камуфляже, загорелая. Коммандос! Честное слово!

— Хочу домой, — честно призналась Реми.

— А книга о волонтерах?

Реми поморщилась, украдкой поглядела на Кристо, прижала палец к губам. Если господин магистр услышит, что о волонтерах планировалась книга — настоящая книга, а не халтура какая-нибудь, — распятьем не отпугнешь потом.

Кристо кашлянул в кулак.

— Как там на тракте, Эндрю? Я беспокоюсь о Семене…

Скворцов подошел к магистру, пожал протянутую руку.

— Тревожно на тракте, — сказал он, понизив голос. — Симмонсы обложили все пути, что ведут в Персефону. Им помогают акслы из нереста Боголюбовых и Святодаровых. Поэтому бандитам известно о каждой тропинке. Колохра не мычит, не телится. Как долго я ни загорал на вершине пика Де Муэртэ, но ни одной вертушки так и не увидел. В небе только жаброхваты резвятся.

— А что насчет Семена? — забеспокоился магистр. — Мог он пройти через симмонсов?

— На аборигенов бандиты смотрят сквозь пальцы. Ну бредет земноводное по своим делам, с него и взятки гладки… — Скворцов призадумался. — Шанс есть, я полагаю. Да, есть.

Кристо несколько раз кивнул.

— Полагаешь, симмонсы способны пойти ва-банк? — спросил он.

— Ты ведь уверял, что здесь защитят дочь мистера Марвелла? — ответил Скворцов вопросом на вопрос.

— Всенепременно, — буркнул, глядя в сторону, Кристо.

— Ты же понимаешь, что они не смогут долго контролировать дороги, оставаясь не раскрытыми. Рано или поздно у симмонсов закончится терпение или запас осторожности, и они попытаются извлечь Реми из атолла.

Кристо хмыкнул и почесал высокий лоб.

— Эндрю! — окликнула егеря Реми. — А ты видел кого-то… ну, из тех…

— Я слышал голос Колбасинского, — Скворцов вздохнул. — И Жерех, кажется, снова в строю. Подлатали ему брюхо. Ну и Лазарус — само собой.

Реми передернуло.

— И еще, Реми. — Скворцов несколько секунд молчал, точно подыскивал нужные слова. — Я вернулся к той лагуне. Где мы… — он шумно сглотнул. — Где мы пришли в себя. Помнишь?

— Помню.

— Я хотел осмотреть это место свежим взглядом, без спешки. Реми, мы не одни выбрались из Хардегена. Я нашел следы босых ног. Их оставил человек. Он появился в лагуне после нас. И сразу двинулся туда, куда ушли мы вместе с волонтерами.

Реми лихорадочно размышляла.

Следы босых ног… Из Хардегена… Ушел следом за ними… Едва ли — стервятник…

На глаза сами собой выступили слезы.

— Это был Кемпнер, да? — она не удержалась и всхлипнула. Кристо тут же подал ей свой носовой платок.

— Я тоже так подумал, — сказал Скворцов. — У страха глаза велики, но мне показалось, что это был размерчик Кемпнера.

— Дьявол! Ну почему медлит папа́? Кемпнер! Симмонсы! И миллионы кусающих и жалящих тварей! Сколько еще бед вы готовы свалить на мою голову? Какой вы заключили договор, что папа́ до сих пор не изволит беспокоиться обо мне? Почему он не перевернул эту дрянную планетку вверх дном? Возитесь со своими жабами, и сами в жаб превращаетесь — ни компьютера у них, ни видеотелефона, ни рации! Грязь, нищета кругом! Ни красоты, ни пользы, ни смысла!

— Успокойся, Реми! Я не могу знать, что у мистера Марвелла на уме.

— Не говори мне, чтоб я успокоилась! Это ты — интриган проклятый! Захотел нажиться на дочери и ее отце! Фигаро там, Фигаро здесь, да?

— Тише, моя госпожа! — Кристо протянул к ней руки. — Вы перепугаете моих крошек!

— И вы! Вы тоже ничего не говорите! Хватит с меня! — Она скрестила перед собой руки. — Закончилась книга! Продолжения не будет!

Оставалось только топнуть ножкой, повернуться кругом и умчаться, не оглядываясь.

Реми так и поступила.

Она выбежала из нерестилища, распугав свору рыбособак, метнулась к своей хижине. Вот черт! Не к своей, а к хижине Кристо. В затерянном среди рифовых лесов атолле у нее не было ничего своего — даже белья.

Воздух неожиданно уплотнился, бежать стало тяжелее — словно по пояс в воде. В нос ударил запах гнили. Ремина перешла на шаг.

А если папа́ бросил ее и улетел на Землю? — это было самое страшное, что она могла себе представить.

Да быть такого не может! — опровергла саму себя. Отец ни за что не оставил бы ее на этой дикой планете. Между ними всякое случалось, но отец есть отец! Папочка! Папуля…

А если все-таки улетел?..

Упасть бы на коралловую крошку, зарыдать в голос, в исступлении загребая руками колкие частички. Но нельзя — акслы смотрят. Как говорится, рыбы засмеют!

Не сметь думать так! Даже если папа́ пришлось по каким-то делам отправиться на Землю, он обязательно бы оставил О’Ливи или Пасаделя вместо себя!

Но почему ее не ищут? О’Ливи и Пасадель — не рабы мистера Марвелла. Ни в одном контракте не оговорено, что их можно бросить на малоосвоенной планете считать галок, если несерьезная дочка шефа угодит в переделку.

Ну не может такого быть! Не может — потому что просто не может!

А если план папа́ по перевоспитанию мягкотелой дочери все еще осуществляется? Если ее оставили одну специально, чтоб она поняла, каково это — когда ни на кого, кроме себя, нельзя положиться?

Жуть! Изуверство! И нонсенс!

Ну не может такого быть! Не может — потому что просто не может!

Избегая взглядов косматых волонтеров и аксл, Реми добрела до лачуги Кристо. Вошла, приладила на дверь брезентовое полотнище. Потом прыгнула на надувной матрац, зарылась лицом в складки спальника и дала волю слезам.

Ладно, папочка! Никому в этом мире я больше доверять не стану. Тем более — тебе!

25

Тяжкий механический гул разбил сонную тишину сиесты. Реми проснулась, прислушалась. Гул нарастал и вскоре превратился в рев вертолетных винтов. Реми вскочила, выглянула из-под брезента. На улице царила суматоха. Ветер подхватил мусор и закружил над атоллом. Испуганно заквакали акслы, которые никогда, наверное, не видели такого летающего чудовища. Полуголые волонтеры выбегали из своих хибар с винтовками наперевес, рыбособаки путались у них под ногами. Реми нашла взглядом Скворцова. Егерь стоял по пояс в воде лагуны и был безоружен. К нему подбежал Кристо, спросил что-то, показывая на темно-фиолетовое, как небо Сирены, брюхо вертолета. Егерь отрицательно помотал головой.

«Не симмонсы! — догадалась Реми. — Неужели это за мной?»

Она выскочила из лачуги. Почти в чем мать родила. Как аксла. Запрыгала, замахала руками: «Я здесь!»

Брюхо вертолета распалось на две половины, и оттуда на Ремину вывалился ворох клейких нитей. Нити мгновенно опутали ее с головы до ног, захлестнули горло и потянули вверх. Реми почувствовала, что задыхается. Закричала, забилась… и проснулась.

Она лежала на надувном матраце в лачуге Кристо. Вернее, плавала в собственном поту. Невыносимый зной обжигал крышу, вливался сквозь зашторенные окна, продавливался через дверную занавеску. Реми поняла, что теперь ей не уснуть. Она подумала о пещерке в глубине рифовых зарослей. О небольшом водопадике, что сеялся из отверстия в куполе свода. Зверски захотелось постоять под его струями. И глотнуть свежей воды. Ремина поднялась, быстро оделась в камуфляж, взяла мыло и большое полотенце, что выдала ей местная докторша, мисс Бергсон. На улице стояла мертвая тишина, все живое попряталось. Даже криль исчез. И рыбособаки куда-то подевались. Сиеста.

Реми накрыла голову полотенцем, прихватила обрезок арматуры, который всегда брала с собой в душ, и припустила по еле заметной тропинке к заветной пещерке…

…Где-то наверху водопад разбивался об известковый вырост и дальше сеялся мелким дождиком. Принимать такой душ было неудобно — намылишься и несколько минут ждешь, пока ленивая морось смоет пену, — но выбирать не приходилось. Процесс поглощал все внимание, не удивительно, что Реми не заметила, как волонтеры подошли к пещере.

— Вай-вай, какой дэвушка… — произнес кто-то.

Реми выругалась шепотом, вытерла намыленное лицо, как сумела, обернулась полотенцем.

У входа стоял волонтер по имени Керим. Чернобородый красавчик с жгучими глазами завзятого бабника. Он откровенно пялился на Ремину, цокал языком и качал головой, якобы от восхищения. Реми нащупала арматурину. Керим сделал вид, что испугался.

— Зачэм дюбинка, слюшай? — проговорил он. — Иды ко мнэ, у мэнэ — лючше!

— Уйди, Керим! — Реми отступила в тень. — Вседержителем прошу… Пока я тебе «дюбинку» не оторвала.

Щелкнул затвор. У входа в пещерку появился второй — волонтер Хуанито. В руках он держал винтовку.

Реми старалась оставаться спокойной.

— Идиоты, — она покачала головой. — Вы думаете, изнасилование сойдет вам с рук?

— Не обращайте внимания на Керима, сеньора, — сказал Хуанито миролюбивым тоном. — Он как всегда «шютит». У нас нет намерения кого-то насиловать.

— Что вам от меня нужно?

— Видите ли, — снизошел до пояснений Хуанито, — нам с Керимом хуже смерти надоела эта рыбья планетка. Чтобы выбраться с нее, нужны деньги, а их у бедных волонтеров никогда не бывает. И тут подворачивается выгодная сделка…

— Подонки! — бросила Реми. — Вы продали меня симмонсам!

— Э-э, Хуанито, чего с ней разговаривать? — проворчал Керим, его колоритный акцент отчего-то пропал. — Попользуем немного в свое удовольствие, а после доставим заказчику.

— Нельзя! — отрезал Хуанито. — Лазарус этот момент оговорил четко. Нарушим его приказ, руки-ноги повыдергивает.

Керим сплюнул с досады и швырнул Ремине одежду. Она быстро натянула штаны, накинула куртку.

Послышался свист. Хуанито переглянулся с напарником.

— Дьябло! — пробормотал он. — Магистру и в сиесту неймется! Постереги ее, я отвлеку… И не вздумай «шютить»!

Он кинулся в коралловые заросли. Керим ухмыльнулся и вытащил из-за пазухи револьвер. Реми украдкой огляделась. Кроме нее и пускающего слюнки волонтера, возле душевой пещерки не было никого.

Надо как-то действовать, иначе придется худо…

Реми вздохнула. Захлопала глазами, как это делают артистки в недетском кино. По крайней мере — попыталась. Сделала вид, что куртка никак не желает застегиваться. Нарочно распахнула пошире. Вздохнула еще громче. Мелькнула мысль: не переборщить бы…

— Помоги, Керим! — позвала она.

Волонтер вытер уголки губ. Сунул револьвер за пояс. Воровато посмотрел по сторонам. Зашел Ремине за спину, облапал. Та ойкнула, тощим задом прижалась к его бедрам.

— Умница, девочка, — горячо зашептал Керим на ухо. — Будешь паинькой, узнаешь, что такое настоящий мужчина. Я не этот твой импотент-егерь, я такое умею…

— Да-да-да, — пробормотала Реми, борясь с тошнотой. — Покажи мне, Керим, свою дубинку! — Она повернулась к волонтеру лицом и быстро запустила руки ему под куртку. — О-о, какой у тебя пресс…

Она нащупала рукоятку револьвера, потянула на себя.

— Э-э, дэвушка, — проговорил Керим с нарочитым акцентом. — Нэ трогай пюшку, пыф-паф будэт…

«Что бы еще сказать?.. — лихорадочно размышляла Реми. — Что-нибудь эдакое… гадкое, сальное… Чтоб этот увалень лишился жиденького своего рассудка и заодно — осторожности…»

— Раздевайся же скорее, я вся мокрая… — Она высвободила руки, оттолкнула волонтера, и тот принялся расстегивать ширинку. — Быстрее-быстрее!

— Да! Да! — шепотом крикнул волонтер. — Ты тоже!

Она сорвала со стены пещеры ядовитую разновидность дружка-иглокожего и запихнула Кериму за пазуху. Волонтер заухал, запрыгал, принялся сдирать с себя куртку, но тут штаны свалились у него до колен. Керим сделал неловкий шаг назад и упал. Дружок на его голой груди распустил иглы веером. На кончиках проступили мутные капельки яда.

— Проститутка! — завыл Керим. — Сними с меня эту тварь! А-ы-ы…

Реми быстро наклонилась и выхватила у него из-за пояса револьвер. Взвела курок.

Волонтер осекся. Ремина смотрела на него с лютой ненавистью. Пистолет чуть подрагивал в ее руках.

— Убью! — прорычал Керим и попытался приподняться.

Реми выстрелила. Коралловая ветка над головой волонтера взорвалась.

— Билять, — процедил Керим, замирая.

Иглокожий дружок медленно полз к его лицу…

Реми одним движением застегнула свою куртку.

— Вот так и лежи, — сказала она. — Шелохнешься, дружок тебя пощекочет…

Она боком обошла волонтера — тот изрыгал невнятные горские проклятия, но пошевелиться боялся. Реми свернула на тропинку, что вела к Алехандро. За ее спиной заорал Керим: «Хуанито, придурок! Где ты?!» Ремина сорвалась на бег. Кто-то с треском ломанулся к ней через заросли. Она пальнула не глядя. Навстречу выскочил Скворцов.

— Кто стрелял? — крикнул он на ходу.

— Я! — ответила Реми. — Керим и Хуанито пытались меня похитить.

Егерь отработанным движением схватил ее за плечо и пригнул к земле. Реми послушно присела на корточки. Скворцов несколько минут стоял, поводя стволом карабина из стороны в сторону.

— Ладно, — сказал он. — Пошли в Алехандро. Не думаю, что они решатся напасть.

Кристо их встретил вместе с толпой волонтеров и аксл-охотников. Многие были вооружены: похоже, решили, что на атолл напали бандиты.

— Кто? — спросил магистр.

— Керим и Хуанито, — ответила Реми, опустив глаза. — Они сговорились с симмонсами.

— Мерзавцы! — процедил Кристо. — Идите в штаб, надо будет обсудить!

— Что ты собираешься делать? — спросил егерь.

— Пошлю самых надежных ребят, пусть прочешут лес, — ответил магистр. — Далеко эти подонки не уйдут. Их приведут сюда, и будем разбираться.

— Я давно наблюдаю за этими шалопаями, — встряла мисс Бергсон. — Они приторговывают контрабандным марганцем. Вы ведь знаете, мистер де Ла Вега, за него гексаморфы с Поллукса-5 готовы отдать собственные шкуры. А у меня между тем не хватает марганцовки для дезинфекции!

— Разберемся, сеньора, — буркнул Кристо. — Пришла пора навести порядок! — добавил он уже громче. — Мы гуманитарная миссия, а не банда!

Он резко развернулся и зашагал к складу. Толпа увязалась за ним. Принюхиваясь к следам, трусили позади рыбособаки. На складе Кристо велел волонтерам простукать стены, и вскоре обнаружился тайник, набитый пузатыми мешочками. Магистр схватил один, развязал тесемки, запустил руку, вытащил горсть розово-белых кристаллов. Они поблескивали у него на ладони, словно необработанные аметисты.

— Так-так-так, — проговорил Кристо. — Контрабанда в моем атолле… Подонки… — Он окинул темным взором потомственного гранда притихшую толпу волонтеров. — Иван, Микки, — сказал он, — собрать все до последней крупинки и принести в штаб. Мисс Бергсон, проследите. — Кристо вручил ей мешочек. — Остальные за мной!

Он вышел на улицу. Следом потянулись прочие обитатели Алехандро.

— Может, ты присмотришь за мисс Марвелл, а я присоединюсь к группе поиска? — спросил Скворцов на ходу.

Де ла Вега покачал шлемом.

— Нет, — сказал он. — С вами тоже нужно решать…

Скворцов и Ремина отправились в штаб миссии. Там они сели на диван, снятый с космокорабля, под белым флагом с изображением рубинового сердца в окружении синих звезд и стали ждать. С улицы доносились команды, которые раздавал глава сиренианского отделения. Вскоре появился и он сам: снял пробковый шлем, швырнул его в угол, а потом рухнул за рабочий стол, заваленный пластиковыми папками для документов. Бесцельно покрутил верньеры поломанной рации. Уставился на Скворцова и Ремину усталыми глазами. Дернул усом: егерь и дочь миллионера почувствовали себя нашкодившими школьниками.

— Вот что, друзья, — сказал Кристо. — Вам пора уходить… Погоди, Эндрю! Я постараюсь объяснить! Не скрою, сеньора Марвелл, я намеревался извлечь максимум пользы из вашего пребывания здесь. Как я вам уже говорил, миссия остро нуждается в средствах, и надеюсь, что могу теперь рассчитывать на некоторое вспомоществование со стороны вашего уважаемого отца… Минутку, сеньора, я еще не закончил! То, что случилось сегодня, поставило под удар всю миссию. Если раньше симмонсы бродили вокруг да около, не решаясь открыто напасть на атолл, то теперь они нанесли удар изнутри… Не пытайся мне возражать, Эндрю! Понимаю, что звучит это отнюдь не благородно, но само пребывание сеньоры Марвелл действует на моих волонтеров разлагающе. Сегодня поддались Керим и Хуанито — их обязательно поймают и накажут, я обещаю! — но что будет завтра? Кто будет следующим, я вас спрашиваю? — Скворцов вновь попытался что-то сказать, но Кристо остановил его жестом. — Рацию, как вы знаете, сломали акслы, и для починки ее не хватает запчастей. Я очень надеялся на Семена, но, похоже, до Персефоны он не добрался. Для нас это огромная потеря, уверяю. И я не имею права рисковать остальными.

Он умолк. Схватил флягу с теплой водой, жадно припал к горлышку. Вода стекала по его небритому подбородку, попадала за ворот форменной рубашки.

— Ты все сказал? — поинтересовался егерь. Кристо утвердительно буркнул. — Отлично, — продолжал Скворцов. — Теперь я скажу, дон Кристобаль Гонсалес де Ла Вега. Ты вышвыриваешь нас в разгар сиесты в рифы, где шастают симмонсы, только из-за того, что не в состоянии управиться со своим сбродом? Все эти уголовники, неудачники, извращенцы, трахающие аксл, тебе дороже нас?!

Кристо отшвырнул флягу.

— Черт тебя побери, Эндрю! — прорычал он. — Речь идет не о них, хотя они мои товарищи, а об акслах! Симмонсы пока осторожничают, ведь их мало. А что будет, если они получат подкрепление? И потом, я не вышвыриваю вас, а предлагаю уйти. Хорошо экипированными, в сопровождении Кортеса, который стоит десятерых.

— Если бы я пошел один, — не унимался егерь, — мне было бы плевать, но мисс Марвелл…

— Он прав, Эндрю, — подала голос Реми. — Давай уйдем из этой клоаки. Мне осточертело сидеть на месте и ждать у моря погоды. Если он отдает нам Кортеса, стоит рискнуть.

— Тебе мало подземелья? — спросил Скворцов. — Учти, девочка, после сиесты наступит вечер, а потом — ночь! Время Карлика!

— Карлик как раз не проблема, — отозвался Кристо. — Я покажу вам на карте место, о котором никто, кроме меня, не знает. Там вполне можно пересидеть.

— А-а… — начал было егерь, но махнул рукой. — Уговорили, — сказал он. — Признаться, мне и самому осточертела ваша дыра. Извиняюсь, сеньор гранд…

26

Сборы не заняли много времени.

Трофейный револьвер Керима и патроны к нему — туда, дюжина тюбиков противозагарного крема — сюда. Фляги — к поясам, консервы, пакет с «лягушачьим попкорном» для Кортеса — в рюкзаки.

У Реми дрожали коленки, словно перед визитом к стоматологу. Шутка ли, просочиться через кольцо симмонсов! Но лучшая защита — это нападение. И, глядя, как Кортес разминается на раскаленной солнцем площадке, что посреди поселка волонтеров, Реми было даже немного жаль тех, кому вздумается встать на пути их маленького отряда.

Кортес исполнял какой-то ритуальный танец. На полусогнутых ногах, сильно ссутулив спину, опустив руки до земли: в эти минуты он был больше похож на обезьяну — подвижную и пластичную, чем на несуразную помесь человека и лягушки. В одной руке Кортес сжимал духовую трубку, в другой — веер из игл дружка-иглокожего. Совершая прыжки и резкие повороты, аксла умудрялся посылать иглы точно в цель — в расставленные по периметру площадки панцири сейсмурий.

Мышцы играют, рудиментарные плавники мелькают, головной гребень алеет.

Залюбуешься поневоле.

— Ремина!

Она вздрогнула, обернулась.

На пороге больницы для аксл стояла мисс Бергсон. Мужские ручищи уперты в бока, безграничная, как вселенная, грудь распирает футболку с логотипом ЮГ.

— Ремина, зайдите ко мне, будьте любезны.

Когда врач зовет тебя таким тоном, добра не жди. Реми заглянула за порог и сразу все поняла.

— Э, нет! Я боюсь уколов.

— Здрасте, вы уже девочка большая. Придется потерпеть.

— Да, хвост отбросила и поверхность «попробовала».

— Что-что?

— Не обращайте внимания.

Реми зашла внутрь и уселась на кушетку, на которой мисс Бергсон, наверное, осматривала аксл: пальпировала рыбьи животики, вводила гинекологическое зеркальце в клоаки. Бррр!

Насколько она поняла, акслам болезни были нипочем, их способность регенерироваться могли ослабить или свести на нет лишь паразиты. И вот мисс Бергсон изгоняла из подопечных аборигенов эту дрянь, мимоходом пытаясь разобраться в механизме чудесного самоисцеления.

— Мне ведь делали прививки. И на корабле, и в порту.

Реми указала на сгиб правого локтя, запоздало припоминая, что совсем не доктор, а венценосная аксла сделала ей туда укол. Мисс Бергсон внимательно осмотрела сгиб, нашла крошечное пятнышко сине-красного цвета.

— Я собираюсь проверить вашу реакцию на антитела, — проговорила она, прикладывая к пятнышку линейку, — и провести при необходимости биоблокаду.

Доктор подняла глаза.

— То, что вы мне показали, не похоже на прививку. Вас укусило насекомое? Я имею в виду — что-то из криля?

— Не помню. Но мне делали прививки. Дважды.

Мисс Бергсон зазвенела инструментами и склянками с препаратами.

«Космические полеты не обходятся без перегрузок, а уколы — без иголок», — вспомнила она умозаключение, к которому пришла в первые минуты на Сирене.

— О-ох! Уже все?

— Все… Теперь ручку на свет, пожалуйста. Видите, припухлость появляется? Не бойтесь, через полчаса рассосется. Но это говорит о том, что прививки, которые вам сделали на корабле и в порту, неэффективны. Как будто их вовсе не было. Ну ничего. На все про все существует биоблокада… — она вдруг осеклась, поглядела в окно, словно услышала чей-то зов.

Реми хотелось побыстрее отделаться от доктора и ее иголок, поэтому она в нетерпении забарабанила пальчиками по столу.

Мисс Бергсон отложила коробку с ампулами, которую так и не успела распечатать. Поднялась с табурета, хрустнув суставами.

— Посидите здесь, — попросила она. — Мне показалось, что… В общем, никуда не уходите, я сейчас!

Как бы не так!

Реми выждала для приличия минут пять, потом выглянула наружу.

На первый взгляд в поселке была тишь да гладь. Дрожал горячий воздух над площадкой, жужжал криль, нарезая круги над мусором. Рыбособаки сидели по шею в воде, они жмурились на солнце и казались абсолютно умиротворенными.

И в следующий миг за стеной кораллов загалдели, разразились бранью в несколько голосов. Судя по всему, возле нерестилища собралась уйма народу. И шла там явно не дружеская пирушка.

Симмонсы! — насторожилась Реми. Она присела, словно от неожиданного удара под колени. Поискала взглядом Скворцова; но пусто и безмятежно было в поселке волонтеров. И Кортес как сквозь землю провалился. Только что так скакал, что пыль столбом стояла, а теперь и след простыл.

Реми спустилась с крыльца, побрела мимо хижин в сторону лагуны. Ее немного успокаивало то, что дело не дошло пока до револьверов и винтовок. Ругаться — пусть ругаются, это не страшно. А вот пальба нежелательна… Пальба — это либо симмонсы, либо Хуанито с Керимом.

В глаза ударило солнце, едва Реми вышла из тени раскидистого дендрополипа. Дневное светило Сирены в этот час сияло ярче начищенного золота. Реми поглядела на плавный изгиб берега. Паукообразный агрегат по переработке планктона ухал и булькал, погрузив стальные лапы в воду, никто за ним не присматривал.

Потом за машиной промелькнули фигуры долговязого человека и грузного акслы.

Кристо и Кортес! Несутся со всех ног к нерестилищу!

Реми откинула сомнения и побежала за ними.

По укромной тропинке через заросли рыжей ламинарии, под коралловую арку, за каменный забор, в святая святых атолла Алехандро.

Мисс Бергсон беззвучно рыдала, рассевшись на земле; ее шлепанцы-вьетнамки валялись рядом. Кристо был бел, как снеговик; Кортес держал у губ заряженную духовую трубку. У бортика нерестилища стояли, опустив головы, акслы. Чуть в стороне столпились волонтеры, были они угрюмы и злы. Среди волонтеров Реми увидела и Скворцова.

Механик Микки как раз объяснял магистру и остальным, что стряслось.

— Афон делал, как вы, магистр. Он бил ладонью по воде…

Аксла по имени Афон пристыженно квакнул и задергал горловым комом.

— Головастики думали, что их кормить собираются, и льнули к поверхности. А эти, — механик указал на остальных аксл, — колошматили их камнями…

Доктор закрыла лицо руками.

— Зачем?.. За что?.. — вопрошала мисс Бергсон неизвестно кого.

Реми обошла волонтеров и удрученных аксл, поглядела в некогда кристальную воду нерестилища и тут же отвела взгляд.

«Вы знаете, что в естественных условиях выживает лишь одна десятая часть нереста?» — всплыли из воспоминаний слова магистра сиренианского отделения ЮГ.

Густая кровь маслянисто отблескивала. Не кровь, а неподвижный кисель. Или нефтяная пленка. Застыли, вытянув лапки в жесте утопающего, мертвые головастики. Что-то живое упорно билось в кровавом бульоне и оглашало огороженное стеной пространство паническими трелями.

— Избиение младенцев, — не к месту высказался Скворцов, но на него никто не обратил внимания, кроме, пожалуй, Ремины. — Надеюсь, что туземному Спасителю посчастливилось уцелеть.

Кристо щелкнул пальцами.

— Быстро! Сачки! — выкрикнул он, срываясь на фальцет. — Сачки немедленно! Спасайте, кого еще можно!

«Одну десятую от нереста, — подумала Реми. — Как природой и задумано».

Волонтеры кинулись за инструментами, что хранились в пещерке в одной из скал. Акслы смущенно заквакали и принялись бочком отступать к выходу из нерестилища. Кортес широко распахнул рот (ни один человек не смог бы так) и зашипел. Что это означало, никто из людей не понял, но провинившиеся акслы застыли, как оловянные солдатики.

— Несите детенышей в лагуну! — раздавал указания Кристо. — Осторожнее, что вы в самом деле! Не уроните! Они тяжелые!

Скворцов взял Реми за рукав и попытался отвести в сторону. Ремина дернула плечом, освободилась. Присела у низкого бортика нерестилища, опустила руки в грязную воду.

Мертвые пальцы, мертвые плавники и неподвижный взор черных-черных, без белков, глаз…

Реми принялась бить ладонью по воде. Возня избежавших общей участи головастиков стала отчетливей. Теперь было видно, что многие из них тяжело ранены и что каждое движение дается им с превеликой мукой.

— Ну давайте! — Реми била уже двумя ладонями, не обращая внимания на то, что кровавые брызги летят ей в лицо. — Ко мне, кто из вас еще дышит!

— Вот они! — закричал Микки. — Поднимаются со дна!

Мисс Бергсон присоединилась к Реми. Забарабанила своими пудовыми кулачищами, а волонтеры запустили сачки в нерестилище.

И вот первого спасенного головастика тащат к лагуне: мокрая сеть провисает, сквозь широкие ячейки тянутся к Реми перепончатые ручонки, и глаза маленького акслы смотрят на нее и только на нее. Вот и следующий! Снова головастик желает прильнуть к Реми, а Реми глядит вслед и вытирает рукавом мокрый лоб.

— Ты должна была полюбить Сирену, — предположил Скворцов. — Если бы не вмешались симмонсы… Ха! Мистер Марвелл не ошибся в тебе.

Реми отмахнулась:

— И слушать не собираюсь, давай обойдемся без этой лапши. Я не марионетка, что бы ни говорил обо мне папа́.

— Позвольте-позвольте, — вмешался Кристо, магистр сильно нервничал, его губы дрожали. — В иных обстоятельствах я бы сказал, что мы сработаемся. Да, в иных.

— Я хочу домой, — в который раз призналась Реми.

— Сиеста завершается, — сказал тогда егерь. — Вечер — не самое благоприятное время для начала долгого путешествия, но только так мы сможем обмануть симмонсов. Бандиты отступят к своей базе за Хардеген, чтобы переждать Карлик. Они будут уверены, что мы до сих пор в атолле Алехандро. Ведь никто в здравом уме не решится выступить на ночь глядя.

— Кроме нас… — пробормотала Реми.

— Кроме нас и Кортеса, — поправил Скворцов.

— И все-таки ты ошибаешься.

— В чем?

— Я бы никогда не полюбила эту планету.

27

Кортес оказался настоящим кладом. Превосходный телохранитель, который молниеносно реагировал на опасность, незаменимый проводник, он выбирал самые тенистые тропы, а главное — находил воду, запасы которой быстро иссякли. Ведь чем дальше отходили путники от главного хребта Хардегена, тем реже встречались родники.

А еще Кортеса беспрекословно слушались рыбособаки, что по собственному почину взялись сопровождать маленький отряд. Чешуйчатые псы загодя поднимали затаившихся хищников, честно отрабатывая свою долю «лягушачьего попкорна». И хотя помимо револьвера в распоряжении путников была парочка карабинов, ядовитые иглы дружка-иглокожего, выпущенные Кортесом из духовой трубки, опережали пули. Ни Реми, ни даже Скворцов не успевали порой прицелиться в особо нахального мясоеда. А вот телохранитель успевал.

Впрочем, хищники беспокоили их не часто. Разве что жаброхваты проявляли порой излишнее любопытство. Да и то поодиночке. Отбиться от них было нетрудно. И вообще, через редеющий по мере спуска с главного хребта Хардегена рифовый лес шагалось легко.

Кристо выполнил свое обещание и экипировал маленький отряд как следует. Прочные военные ботинки с хрустом давили колючую коралловую крошку, камуфляж защищал кожу от ядовитых жал и стрекательных щупалец «распределенной медузы», которой вдруг стало слишком много среди дендрополипового молодняка. Армейские кепи предохраняли от солнечных лучей. Правда, рачительный магистр сиренианского отделения Юнион Гэлакси все свои благодеяния внес в специальный реестрик и проставил цены, но язык не поворачивался осуждать его за это. На восстановление нерестилища в Алехандро потребуются средства. Ремина твердо пообещала помочь, тем более что за самое главное свое благодеяние — спасение жизни мисс Марвелл, — цены он не назначил.

«Если папа́ зажилит денежки, — решила Реми, — отдам свои…»

Они шли без отдыха часов десять. Скворцов торопился попасть до захода оранжевого солнца в место, отмеченное на самодельной карте ничего не значащей точкой. Что это за место, егерь не сказал. А Реми не стала любопытствовать. Убежище на время Карлика? Пещера, наверное, какая-нибудь… Конечно, при мысли об очередном подземелье у Ремины начинали дрожать колени, но она понимала, что до темноты им все равно не достичь Персефоны. Черт с ней, с пещерой. Главное, не углубляться в подземные лабиринты, а тихо сидеть у входа и ждать рассвета. Четверо земных суток… Это долго, но не бесконечно долго. На прощание Кристо вручил ей упаковку снотворного, поэтому большую часть времени она безмятежно продрыхнет. Пусть мужчины охраняют ее. Особенно — Скворцов, если хочет получить солидное вознаграждение. А Кортеса она заберет с собой на Землю. Отдаст его в нормальную школу. Он сообразительный…

Ух ты!

Это было настолько неожиданно, что у Ремины перехватило дыхание. Она споткнулась и едва не сверзлась в глубокую котловину, на дне которой лежал…

— Корабль!

Егерь удержал Реми, оттащил от края.

— Да, — отозвался он. — «Левкой-140», транспортный космический корабль из так называемой «цветочной» серии. Мезонно-ядерный двигатель, пятнадцать тысяч тонн массы покоя, десять человек экипажа. Пропал лет двадцать назад. Кто бы мог подумать, что он обнаружится здесь…

— Но ведь колонии на Сирене всего каких-то семнадцать лет! — сказала Реми.

— Вот именно, — проговорил Скворцов. — Поэтому никто не искал «сто сороковой» на Сирене. И если бы Кристо случайно не наткнулся на него, и мы бы не знали…

Ремина смотрела во все глаза.

Среди бесформенных коралловых наростов, среди буйства красок дикой природы этот громадный овал, тускло поблескивающий керамитом обшивки, выглядел точно пришелец из иного мира. Как будто корабль-разведчик неизвестной цивилизации опустился в естественную котловину в массиве рифа, где и замер в ожидании команды на старт.

Но первое впечатление оказалось обманчивым. Вскоре Реми стала замечать и пятна коррозии на металлических частях, и розовую пену микроводоросли, что выступила на стыках керамитовых плит, и «дымок» летучего криля, курящийся над черными зевами отверстых люков.

— Почему он приземлился именно здесь? — спросила Реми вполголоса.

— Надо думать — вынужденная посадка, — так же тихо ответил егерь.

— Значит, экипаж выжил?

Скворцов покачал головой:

— Вряд ли. Даже если при посадке они уцелели, то до прилета колонистов продержаться не смогли. Погибли от голода. Не забывай, что в то время все сиренианские организмы были основаны на правых аминокислотах…

— Они и сейчас там? — Ремина показала на мертвый корабль.

— Необязательно, — откликнулся егерь. — Они могли покинуть корабль и отправиться на поиски чего-нибудь съедобного. Биологи, насколько мне известно, в экипажи малых транспортов не входят, значит, некому было объяснить бедолагам, что съестного они здесь не найдут…

— Все равно, — проговорила Реми, — надо убраться отсюда поскорее…

Скворцов усмехнулся.

— Не раньше утра, — сказал он. — «Левкой» и есть то самое место, где нам придется заночевать.

— Да ты рехнулся! — возмутилась Ремина. — Мне только корабля-призрака не хватало!

— Уймитесь, впечатлительная барышня, — отрезал егерь. — Это просто старый корабль. Два десятка лет он пролежал на планете с активной биосферой. Даже если экипаж предпочел умереть на борту, останки людей давно стали частью здешнего круговорота веществ! По крайней мере, — он опустил глаза, — Кристо никого здесь не находил…

«Ладно, — подумала Реми. — Зачем психовать? Мертвецом больше, мертвецом меньше».

— Чего тогда мы стоим? — спросила она. — Пошли вниз!

— Не так быстро, крошка, — откликнулся Скворцов. — На Сирене надо держать ухо востро. Посиди пока здесь, наверху. Перекусите с Кортесом, а я осмотрю корабль, вдруг там какая тварь поселилась. Да и вообще, погляжу что да как.

Реми кивнула, сбросила рюкзак и села на него, вытянув усталые ноги. Егерь тоже освободился от своей ноши, а заодно и от карабина. С револьвером обследовать руины корабля было сподручнее. Налегке он быстро обогнул котловину, нашел удобную тропку и начал спускаться. Ремина провожала Скворцова взглядом до тех пор, пока он не скрылся под корпусом «Левкоя».

— Ну что, Кортес, перекусим? — предложила она.

Аксла поморгал нижними веками. Вскинул трубку. Ядовитая игла со свистом ушла в поднебесье. Ремина даже не стала смотреть, кто жертва на этот раз. Надоело. Рыбособаки дружно сорвались с места. Значит, Кортес попал. Как всегда…

Реми извлекла из рюкзака Скворцова мешочек с «попкорном», развязала и поставила перед Кортесом. Абориген, не выпуская из правой лапы духовой трубки, запустил в мешок перепончатую пятерню левой. Захрустел сушеным фитопланктоном.

А Ремине есть не хотелось. Она тревожилась за Скворцова. И сама не понимала — почему? Кто он ей? Любовник? Да нет, какой любовник… Дефлоратор чертов! Ну, было один раз, и что с того? Друг? Пожалуй, немного друг. Ни с кем и никогда еще она не попадала в такой переплет.

Ладно, потом разберемся. Когда появится время. Когда не придется вздрагивать при каждом шорохе и хвататься за револьвер. Когда все эти симмонсы, жаброхваты, крабопауки останутся лишь в воспоминаниях и кошмарных снах.

Когда?.. Когда же она вновь станет самой собой? Когда вернется в общество людей и только людей? Обнимет папа́… Да что там! Сейчас она готова обнять даже О’Ливи. Даже Пасаделя. Даже эту стерву Грезу! Пусть только папа́ увезет ее с проклятой Сирены! Лучше быть горничной на любой из отцовских вилл, чем «королевой» этой отвратительной планеты. Если папа́ так нужен управляющий, пусть он выпишет с Земли братца Альберта. В самом деле! Пускай братец побегает по пещерам да по атоллам! Пусть его похищают симмонсы и хватают разные монстры! А с нее хватит!

Вернулись рыбособаки. Приволокли останки жаброхвата, накинулись, подергивая хвостовыми плавниками, на кишки и обрывки пузыря. Реми повернулась спиной к тошнотворному пиршеству. Стала смотреть на запад.

Черными водорослями лежали в зеленоватой воде неба тучи. Края их были разлохмачены и подкрашены закатным багрянцем. Тускло-красный диск дневного солнца заваливался за Большой барьерный риф Хардегена. Между верхушками дендрополипов-гигантов пробивались косые лучи, облачка криля вспыхивали в них, словно пылинки. Косяки рыбоптиц тянулись радужными мостами к югу. Впервые за долгий знойный день повеяло прохладой. Глубокая тень накрыла котловину, и громада погибшего корабля стала размытым черным пятном. И от этого показалась еще более зловещей.

Скворцов все не возвращался. Реми не находила себе места. Чего он там возится? Заснул? Умер?.. Пусть только попробует оставить ее одну!

Она вскочила. Бесшумно поднялся Кортес. Реми двинулась вдоль края котловины, высматривая тропу, по которой спустился к кораблю егерь, но не успела сделать и десяти шагов, как Кортес предостерегающе квакнул. Абориген оттер Реми от края, пружинисто присел. В лапе его растопырился веер игл. Телохранитель прижал духовую трубку к губам. Выстрелил…

Ремина не сразу сообразила, куда полетела игла, а когда поняла, едва сдержала восклицание. Зрелище было столь неожиданным и невозможным, что у нее захватило дух.

Корпус корабля, который только что был грудой металлокерамитового лома, озаряли рдеющие огни аварийной подсветки. «Левкой-140» снабжался энергией! Невероятно, но факт! — корабль двадцать лет пролежал на планете с активной (даже слишком активной) биосферой, и на нем еще что-то работало! Аккумуляторы или реактор — это не суть важно, — но РАБОТАЛО!

Реми неожиданно поняла, что на «Левкое» могут отыскаться не только нагромождения изуродованного оборудования, напластования водорослей в отсеках и скелеты по углам, но и каюты с настоящей мебелью. И — чем черт не шутит? — вдруг на корабле работают душ и туалет? Вдруг на борту «Левкоя-140» возможно с комфортом провести ВЕСЬ Карлик?

На душе у Ремины немного посветлело.

Аксла-телохранитель коротко хакнул. Еще одна смертоносная игла со свистом ушла в сторону корабля. Реми улыбнулась.

— Вот дурачок, — выдохнула она. — Не трать иглы, Кортес! Эту шкуру тебе не пробить.

Он понял ее. Выпрямился. Спрятал иглы, но трубку оставил наготове. Ремина надела свой рюкзак, подхватила карабины, показала Кортесу на рюкзак егеря.

— Возьми это!

Аксла повиновался. Тогда Реми решительно зашагала к тропе, что вела на дно котловины. Сумерки сгущались, но дорожка виднелась отчетливо. Реми и Кортес быстро спустились и встали под кораблем.

Отсюда он выглядел еще внушительнее. «Левкой» не лежал на брюхе, как казалось сверху, а стоял на выдвижных опорах. Ремина не слишком разбиралась в космической технике, но и она сообразила, что мягкой эту посадку назвать было нельзя. Гидравлические амортизаторы одной из опор раскололись. Другая опора была подогнута под днище корабля, отчего тот заметно кренился на правый борт.

Разглядывая повреждения, Реми не заметила, как высоко над ее головой тускло осветился овал люка. В проеме показалась лохматая голова егеря.

Ремина даже вздрогнула, когда наверху раздался его голос:

— Ты уже здесь? Отлично. Докладываю, мисс Марвелл. Прикованных скелетов не обнаружено. Прожорливых хищников — тоже. Радиация в норме. Воды навалом. Реактор дает около десяти процентов мощности. Нам хватит за глаза! Короче, сейчас я помогу вам с Кортесом подняться.

28

Скворцов подоткнул Ремине одеяло, погасил ночник и на цыпочках вышел из капитанской каюты. Как только он притворил дверь, рядом бесшумно возник Кортес. Егерь кивнул ему: правильно, охраняй. И подумал мимолетно: «Выбрал же себе хозяйку, земноводный дьявол…» Линолеум на палубе вздулся пузырями, и Скворцов старался на них не наступать, чтобы не нарушать тишины мертвого корабля. Правда, не совсем мертвого. Искрили потолочные светильники. Звонко капала вода в душевой. А в реакторном отсеке качались стрелки на контрольном пульте.

Управление корабельными реакторами было простым и эффективным. Никаких голографических мониторов и мультисенсоров — тумблеры, кнопки, электрогидравлические манипуляторы и едва ли не катодные трубки. Все, что было максимально устойчиво к механическим повреждениям и утечкам радиации. Зловредная микрофауна Сирены расправилась с высокотехнологичными устройствами, но многожильные медные провода, титановые трубы и керамитовые колбы, заключающие в себе некоторые приборы, оказались ей не по зубам.

Ходовая рубка была мертва, но в отсеке управления реактором возникала стойкая иллюзия, что корабль еще живет. Опусти вот этот рычаг до синей отметки, и кадмиевые стержни медленно поползут из горячей зоны, а эти вот индикаторы покажут увеличение мощности на восемьдесят процентов от расчетной, останется только дать команду на взлет… Но, увы, это была лишь иллюзия — электронная внутренность корабля превратилась в труху, и никакими силами не оторвать теперь от планеты ржавое корыто «Левкоя».

Жаль, что и бортовая радиосвязь почила в бозе, иначе бы Скворцов немедля вызвал патрульный вертолет колохры. Даже ему, тертому калачу и старожилу Сирены, не улыбалось торчать в этой скорлупке до восхода оранжевого солнца, а потом тащиться еще десять километров по полупустыне. Что уж говорить о бедной девчонке, которой и так пришлось хлебнуть горя? Ладно, главное, чтобы мисс Марвелл не пришло в голову заглянуть в третий отсек. Иначе к старым кошмарам обязательно добавятся новые. Пусть дрыхнет как можно дольше. Поспала, поела, попила, приняла снотворное — и опять баиньки. И ей хорошо, и ему мешать не будет. Нельзя ему сейчас мешать… То, что находится в третьем отсеке, требует осмысления. Возможно, это еще один ключик к замочку Сирены, как любил говаривать доктор Розенталь.

Стараясь не скрипнуть проржавевшей дверью, Скворцов проник в третий отсек карго-зоны. Освещение здесь не работало, но егерь взял с собой мощный фонарь, который нашел в каюте бортинженера. Отсек примыкал к многосекторному грузовому трюму, что находился ниже. Здесь были установлены электрические лебедки и даже ручные тали, при помощи которых корабельный суперкарго мог, видимо, перераспределять груз, когда того требовали изменения в ходовом режиме. Если егерь верно представлял конфигурацию трюмов в транспортах «цветочной» серии, то на «Левкое-140» они должны быть радиально расположены вокруг центра масс. Да-да, словно лепестки на чашечке цветка. Насколько это конструкторское решение остроумно, Скворцов судить не мог. А вот как «остроумно» использовал эту конфигурацию тот, кого он, егерь-экзобиолог, считал несуществующим — вполне. Но от этого не становилось легче. Скорее — наоборот…

…М-да, не бывает правил без исключений. Биолог малому транспортному кораблю по штату не положен. С одной оговоркой — если этот корабль не перевозит биоматериал. А «Левкой-140», похоже, перевозил… Любопытно знать, какой именно? Можно спуститься в трюм и посмотреть на маркировку контейнеров, но пока рано. Пока пищи для размышлений хватает и здесь, наверху. Например, кому и зачем понадобилось подводить к грузовому трюму воду? Причем водопровод сей не является частью проектной конструкции.

Луч фонаря выхватывал из темноты наспех, вкривь и вкось, сваренные пучки титановых труб, оплетенных водорослями.

Нет, ну понятно, зачем: чтобы поставлять дистиллированную воду в биованны, расположенные внизу, и отводить воду отработанную… Смело мыслил неведомый коллега и масштабно экспериментировал. Не то что он, экзобиолог Скворцов, который не слишком удачно совместил полученную от предшественника лабораторию с таксидермической фабрикой.

Скворцов присел на корточки перед раскрытым люком одной из секций. Из темной глубины пахло застойной водой, ржавчиной и тленом. Луч фонаря скользнул по цепи тали, отразился в луже, упал на пластиковый бортик биованны, замер на веселом оскале человеческого черепа, чуть покрытого зеленоватым налетом…

Кто это был? Да кто угодно. От командира до кока. Разве сейчас это важно? Важнее узнать, почему останки экипажа покоятся в пластиковых контейнерах… для клонирования.

Скворцов понимал, что, сидя наверху, он ни черта не поймет и что надо спускаться. Но он тянул время. Неясное предчувствие, тень какой-то важной догадки стояла у него за спиной. Хотелось резко обернуться, полоснуть лучом… Когда он окажется внизу, все станет ясным, ну, или почти все, но вдруг от этой ясности ему захочется пустить себе пулю в висок?

Закурить, что ли…

Он вытащил пачку дешевых сигарет, которыми снабдил его на дорожку Микки, механик атолла Алехандро, чиркнул зажигалкой, полюбовался на желто-красный язычок пламени. Прикурил. Пальцы заметно дрожали. Егерь понял, что элементарно трусит. При первом беглом осмотре корабля он обнаружил в трюме карго-зоны скелеты в биованнах-автоклавах, но отнесся к этому почти равнодушно. Другое занимало его — пригоден ли «Левкой» в качестве временного убежища? Оказалось, более чем… А когда он устраивал Реми, кормил ее, спать укладывал, сказки рассказывал, внутри него разгорелся исследовательский азарт. Теперь, когда ничто и никто не мешает, он сидит и трясется, как вшивый салабон перед боем.

Ладно, хватит нюни распускать…

Скворцов в несколько торопливых затяжек докурил сигаретку, сунул фонарь за пояс и подергал цепь тали, скользкую от налета микроводоросли. Цепь слегка проржавела, но несколько рывков сдвинули ее с места. Егерь провел таль вдоль кран-балки, остановил над зияющим квадратом люка. Опустил крюк, оперся на него ногой.

Поехали…

Крюк тали завис в полутора метрах от палубы трюма. Скворцов спрыгнул. Из-под ботинок плеснула вода. Ее оказалось порядочно, по щиколотку. Метнулся луч фонаря. Шарахнулись тени. Что-то живое закопошилось у ног. Егерю стало не по себе, но он быстро взял себя в руки. Ученый все-таки, бывший сержант звездной пехоты, а не институтка. Посветил фонарем — сейсмурии. Совсем крохотные. Молодняк. Опасности не представляют.

«Реми была права, — подумал он, шаря лучом по биованнам-автоклавам. — Они все здесь. Весь экипаж. Командир, старший помощник, оба астронавигатора, бортинженер, бортврач, суперкарго, реакторщик, двигателист, кок, он же бортстюард… Все десять. Хотя почему десять? Должно быть одиннадцать. Плюс биолог… Или лабораторию для клонирования соорудил бортовой медик? Вряд ли… Знаю я этих лепил… Терапевт, хирург, стоматолог, психиатр и патологоанатом в одном флаконе. Где ему еще и генную инженерию осваивать? Квалификация не та…»

Он отвернулся от пластиковых гробов, в которых желтели кости, обвитые водорослевыми талломами, поискал лучом контейнеры с грузом. Ага, вот они…

Продолговатые ящики из синтетического дерева. На боковинах стандартные обозначения: «вверх не бросать», «не кантовать», «хранить в сухом и прохладном месте».

Та-ак, а что внутри?..

Один из ящиков оказался вскрыт. Точнее — варварски раскурочен. Белели сахарные изломы пенопласта, торчали клочья стекловаты. Скворцов порылся в недрах, вынул ампулу с белесым киселем, вчитался в меленькие синие буковки на стеклянном боку…

Вот черт, это же стимулятор роста!

Планета производства — Немезида. Планета доставки — Земля.

Знаменитый немезидианский универсальный стимулятор роста, получаемый путем вытяжки из эмбрионов вида sapiens avis. Страшно дорогое средство. Почти что панацея. Богатенькие Буратино, вроде мистера Марвелла, отваливают огромные деньжищи за такую вот ампулку…

Средство, само существование которого держится в секрете. Панацея, из-за которой мясник Кемпнер учинил на Немезиде резню. Неудивительно, что «попугаи» восстали. Даже самые кроткие существа поднимут бунт, если из года в год много лет подряд чужаки будут убивать самок. Убивать, чтобы воспользоваться чудодейственным свойством не рожденных еще детенышей не по дням, а по часам прибавлять в росте и весе.

Бедняга Кумбс, он думал, что озверевшие аборигены напали на разведчиков просто так. А они уничтожали карателей. Сержант Скворцов, аспирант кафедры экзобиологии, знал из-за чего сыр-бор. Еще бы не знать, если капитан Джереми Кемпнер все уши ему прожужжал: «Сооруди мне, парень, флакончик такой вытяжки, а я тебе — лейтенантские лычки…»

Скотина! И ведь смерть его не берет. Рыщет сейчас где-то, вынюхивает. Может, даже неподалеку…

Скворцов снова взглянул на ампулу, и праведный гнев его улетучился. Сменился более практичными соображениями. В трюме «Левкоя-140» хранилось огромное, но бесхозное богатство. По закону, груз потерпевшего крушение корабля принадлежит тому, кто его обнаружил. Правда, на «Левкой» наткнулся Кристо, но откуда ему, не специалисту, знать истинную цену находки? Недаром же он ограничился мелким мародерством: диван из капитанской каюты упер. Конечно, дон де Ла Вега — чистоплюй, но вряд ли он откажется от столь блестящей возможности существенно пополнить кассу сиренианского отделения ЮГ. Врожденное же благородство не позволит сеньору гранду отказать в некоторой сумме тому, кто преподнесет ему это богатство на блюдечке.

Распугивая юных сейсмурий, егерь обошел трюм секцию за секцией, подсчитал количество драгоценных ящиков. Маловато что-то… Могло быть раза в два больше… Куда в таком случае делось остальное? Магистр унести не мог. Если бы он знал подлинную цену этим ампулкам, не унижался бы перед Марвеллом и его дочуркой. Следовательно, это сделал кто-то другой.

Скворцов вернулся в секцию с биованнами. Скелеты лежали навытяжку и как будто насмехались над ним. Между их ребер торчали титановые трубки.

Егерь точно проснулся. Вспомнил, зачем он спустился в трюм. Не за миллионами, а за пониманием.

«Клонирование, клонирование, — повторял он про себя, рассматривая трубки, что выходили из биованны и поднимались к потолку, сплетаясь в громоздкую систему. — За каким бесом ему понадобилось клонирование? Нашел место и время опыты ставить… И за каким дьяволом он затолкал в автоклавы несчастных космовозчиков? А что, если?..»

Он выпрямился, все еще не веря своей догадке, пошатнулся, словно кто-то залепил ему увесистую плюху.

Это не сами космовозчики, это их клоны! Клоны, выращенные на мясо! Единственная доступная людям пища на планете с правосторонними аминокислотами. Они лежали в этих ящиках, погруженные в физраствор, живые, чувствующие… И полусумасшедшие «оригиналы» спускались сюда, чтобы отрезать от своих копий кровоточащие куски. А изувер-биолог — чтобы сделать несчастным очередную инъекцию немезидианского стимулятора роста.

Или не так. Изувер обещал простодушным космовозчикам спасение от голодной смерти. Они помогли ему соорудить это гигантское орудие пыток. А потом изувер убедил их лечь в биованны: дескать, так надо, ребята. Усыпил наркозом для начала. Когда же они очнулись, то были уже живыми тушами…

Скворцов вспомнил, что он где-то видел похожий способ производства мяса, и тотчас в ушах его зазвучал жалобный вопль несчастного Ветерка, пронзенного десятками трубок, но все еще живого: «Ветерок!.. Ветерок любит хозяина! Лошадке больно! Ветерок хочет к хозяину! Спасите Ветерка, ему очень-очень больно! Ветерок хороший! Спасите, больно!..»

Егерь зажал уши ладонями, и вопль стих. Стоило ему опустить руки и перевести дух, как из темноты карго-зоны послышался голос старого друга и учителя:

— Непрогнозируемые мутации аминокислот, симбиотические связи внутри сухопутных рифовых формаций… Причуды управляемого метаболизма аборигенов, адаптационные биологические механизмы! Мы говорим не об эволюционных, а о революционных процессах, Андрей!..

29

Самуил Розенталь, первый экзобиолог Сирены, жил на задворках молодой Прозерпины. Район, что некогда был центром безымянного поселения людей на враждебной планете в системе двойной Тау Скарабея, со временем превратился в городскую окраину на границе с рифовым лесом. Жилище экзобиолога — фрагмент колониального корабля, часть обшивки и пара смежных отсеков — язык не поворачивался назвать домом, но первым колонистам выбирать не приходилось. Подобных фрагментов на площади примерно в квадратный километр насчитывалось не меньше полусотни. Проявив настойчивость и смекалку, из них можно было бы собрать гигантский корабль заново, точно из перемешанных кусочков головоломки — картинку с диснеевской принцессой.

В одном отсеке Розенталь спал, стряпал, ел и принимал гостей, в другом — работал на оборудовании, что привез на Сирену колониальный транспорт. Аппаратура для спектрофотометрии, микроскопы, лазеры и детекторы честно служили ему больше десяти лет, снабжая драгоценными данными.

— Материалов — на три докторских, — прихвастнул Розенталь, демонстрируя Андрею Скворцову ожерелье из «флэшек». — Да беда — защищаться на Земле нужно. А мне туда дорога заказана…

Розенталь был не стар; насколько Скворцов знал, экзобиологу недавно исполнилось пятьдесят пять лет. Причиной его пессимизма все называли порок сердца, который обнаружился лет семь назад. Болезнь сделала Розенталя невыездным в иные звездные системы. Он понимал, что не выдержит ни перегрузок, ни гиперпространственных маневров, и предпочитал не водить судьбу за нос. И он возлагал нешуточные надежды на своего преемника.

Андрей Скворцов пил приготовленный хозяином кофе с коньяком. Потертое кресло давно стало жестким и неудобным, да и сама обстановочка — холостяцкий бардак плюс проникновение предметов из лаборатории в жилой отсек и наоборот — кого-то, быть может, и смутила. Но Скворцов любил рабочий беспорядок, в его каморке было точно так же — ни развернуться. И дым коромыслом от крепких солдатских сигарет.

— Полевые исследования на Сирене… — Скворцов сделал глоток кофе, поставил чашку на подлокотник. — Я мечтал об этой возможности столько лет! Наверное, со школы мечтал, представляете?

Розенталь поболтал тапочкой, надетой на босую ногу.

— В школе я мечтал о том, чтобы первый гиперпространственный корабль поскорее сошел со стапелей, — сказал он, потирая усы. — Но это все — лирика. Я хочу вас предупредить, Андрей. Сирена — это ящик Пандоры, в котором заперты ответы и, главное, вопросы. Очень часто я держал в руках ключи, ведать не ведая, какие замки ими следует открывать. Вот в чем дело… в невозможности правильно обозначить приоритетную проблему.

Скворцова неожиданно проняло: а что, если за три года, проведенные в компании Кемпнера-мясника да простоватых пехотинцев, он настолько изменился, что теперь ему никогда не вернуться в ипостась ученого мужа? Сейчас колониальная администрация предложила ему должность егеря, и — чего кривить душой? — Скворцов обнаружил, что бродить с винтовкой по инопланетным коралловым дебрям куда легче и приятнее, чем денно и нощно разбирать аминокислоты ксеноморфов на атомарные составляющие.

Что, если Розенталь — первопроходец, ветеран освоения дальних планет — разочаруется в нем?

Скворцов усилием воли заставил себя не нервничать. А то повелось за ним с Немезиды: чуть что не так — в истерику, как кисейная барышня. Или же в бутылку лезет, на пару дней выпадая из социального контекста.

Призраки Немезиды требовали сеанса экзорцизма посредством огненной воды.

— Непрогнозируемые мутации аминокислот, симбиотические связи внутри сухопутных рифовых формаций! — Розенталь встал с дивана, прошелся по отсеку — три шага туда, три шага обратно; он был одет в спортивное трико и новенькую футболку с логотипом ЮГ. — Причуды управляемого метаболизма аборигенов, адаптационные биологические механизмы! Мы говорим, не об эволюционных, а о революционных процессах, Андрей!

Скворцов почувствовал, что пришла пора вставить несколько слов.

— Полагаю, что сиренианский клубок следует распутывать, начиная с молекулярного уровня. Переход правосторонних аминокислот в левосторонние я могу охарактеризовать лишь ненаучным словом «чудо».

— Да? И какой вы делаете вывод? На что оно направлено?

— На нас. Я имею в виду — на людей. Сирена как будто приноравливается к землянам.

Розенталь остановился посреди отсека. Посмотрел на Скворцова с сомнением: стоит ли продолжать разговор на эту тему?

— Вот чего я опасаюсь… — проговорил он. — Как только на центральных планетах прознают, что на Сирене происходят чудеса, необъяснимые с научной точки зрения, сюда сейчас же хлынут фанатики всех вероисповеданий, а кроме них — «тарелочники», контактеры, спиритисты, — экзобиолог оттянул на животе футболку. — Юнион Гэлакси уже пожаловало. Так вот! На Сирене будут искать следы предтеч, артефакты трансгалактических цивилизаций, проявления Святого Духа, в конце концов! Куда же без боженьки?.. Если не сможем объяснить мутацию аминокислот мы — внятно и взвешенно, то объяснят за нас, Андрей! И когда на центральных планетах начнется горячка, поздно будет хвататься за головы!

Скворцов раздумывал недолго.

— Я понял, Самуил Аркадьевич. Процессы в микромире — это ключ. Замо́к следует искать на уровне биосферы.

— И не сомневайтесь! — махнул рукой Розенталь. — Куда делся океан, что покрывал некогда девяносто процентов поверхности Сирены? Как морские обитатели, включая глубоководные организмы, сумели адаптироваться для жизни на суше? Вот это, Андрей, главные вопросы, на которые нам предстоит отыскать ответы.

Самуил Розенталь пропал без вести во время Карлика, не прошло и года после того…

Он так ничего и не выяснил — ни про исчезновение океана, ни про феноменальные адаптивные свойства сиренианских форм жизни. Ожерелье из терабайтовых «флэшек» с данными многолетних исследований было обречено пылиться в сейфе Андрея Скворцова до тех пор, пока преемник первого экзобиолога не нашел в себе силы избавиться от призраков Немезиды. Он уселся за микроскоп, не снимая широкополой шляпы егеря…

«Теперь я, кажется, начинаю догадываться, что происходит на этой планетке…»

Сидеть в темноте трюма потерянного корабля в компании скелетов десяти замученных ученым-маньяком членов экипажа… и слушать самого себя. Приветствовать безумие, точно спешащего на выручку друга. Внимать собственному голосу и не узнавать себя.

В третьем отсеке кто-то был.

Шорох… Вот — еще. Некто ступал, не глядя на пузыри, вздувшиеся на старом линолеуме. Скрипнула балка, закачалась таль, медленно повернулся покрытый пятнами ржавчины крюк.

Кортес? Или Реми, на которую почему-то не подействовало снотворное?

«Естественный биохимический реактор! Это настоящее чудо природы. До сих пор я сомневался, но теперь…»

Да-да, он помнил! Он произносил эти слова для Реми, когда они шли через пещерные галереи Большого барьерного рифа Хардегена. Реми еще сказала, что его коллега — порядочный лентяй, а он, Скворцов, возразил: мол, его коллега — настоящий трудяга.

Кто этот коллега? Без вести пропавший доктор Розенталь? Неизвестный биолог с «Левкоя»? Или Хардеген, что поглотил, очевидно, и того и другого?

Сумасшествие… Психоз, вызванный инфразвуком — песнью ночной Сирены.

Скворцов посветил фонарем вверх. На переборке появилась тень лошадиной головы. В луче света сверкнули покрытые слизью щупальца. Конек-телепат обвил псевдоподией таль, попробовал ее на прочность. Он пришел вместе с ночью за Скворцовым, за Реми и за акслой, что не укрылся на время Карлика в подземной пещере, как делают его собратья, а остался вместе с людьми в титано-керамитовой скорлупе «Левкоя».

Можно было выхватить из-за пояса револьвер и всадить в бестию весь барабан. Можно было… Все — можно…

Скворцов присел на край биованны. Ноги и руки были ватными, лицо — одеревеневшим, а мысли — разрозненными, как будто он осушил бутыль «огненной воды» местного, сиренианского, изготовления в салуне Энрике. И очень хотелось курить…

Конек попытался повиснуть всем весом на тали. Цепь заскрежетала, и чудовищу из пещер Хардегена пришлось отпрыгнуть назад. Содрогнулась палуба, лязгнул металл, сорвался с кронштейнов пульт суперкарго и упал в трюм. Крюк на цепи заметался, точно маятник.

Как трехметровая тварь протиснулась узкими коридорами транспортного корабля? Или она способна становиться компактной, как таракан? Сжиматься и разжиматься, точно моллюск?

Способна… На все способны порождения псевдолабораторий Хардегена. А еще они постоянно учатся. Хардеген — вечный трудяга и вечный ученик. Биологический реактор анализирует допущенные ошибки, а затем выводит новый вид, уже лишенный недостатков предыдущего.

Скворцов поглядел на скелет, запертый в биованне.

Кто же это мог быть? Настоящий член экипажа или все-таки клон — неразумный, как новорожденное дитя, испуганный и остро чувствующий боль?

Сумасшествие… Голос ночной Сирены стоит в ушах. Или это старается конек-телепат — наводит на него сонное оцепенение, точно вампир из подростковых романов.

То, что осталось от плоти, прилипло к костям растрескавшейся коркой, между ребер виднелись серебристые трубки, по которым к обреченному поступали когда-то пища, вода и тот самый нелегальный стимулятор роста с Немезиды.

Едва живой Ветерок… Он пронзен частоколом стеклянистых трубочек…

И лошадке больно.

Помешательство…

Псевдолаборатории Хардегена существовали миллионы лет, но именно на «Левкое-140» чудо-риф подсмотрел, как выращивать клонов. Земная генная инженерия! Вот ключ, который отпирает один из замочков с секретом. Вечный трудяга и экспериментатор получил в распоряжение то, до чего не мог додуматься сам.

Он скопировал и воспроизвел, как мог, технологию. Он завладел новыми образцами ДНК. В его подземных прозекторских расставались с жизнью одурманенные песнью ночной Сирены люди и их домашние животные. В автоклавах формировались жуткие мутанты, наделенные генами сиренианских и одновременно земных существ. Поэтому вечный трудяга «развернул» аминокислоты местных форм жизни. Он сделал их совместимыми для экспериментов с пришельцами-землянами.

А еще он получил в распоряжение полный трюм радикального ускорителя развития.

Зачем?

Корабль дураков…

«Процессы в микромире — это ключ. Замок следует искать на уровне биосферы…»

30

Конек-телепат поджидал Скворцова у входа в третий отсек. Он шелестел щупальцами, влажно хлюпал двумя парами видоизмененных жабр. Изредка конек пищал голосом Реми: «Пойдем скорее отсюда! На свет!» или «Ты такой же, как Кемпнер!»

— Сейчас-сейчас, малышка… — Скворцов схватился за цепь, но та оборвалась, едва егерь поставил ногу на крюк.

— Вот дьявол! — Он упал, поднял тучу брызг, врезался плечом в биованну. Фонарь брякнулся о подведенную к автоклаву трубу и погас. — Черт!

Егерь лежал в темноте, ощущая, как боль вытесняет на второй план навеянную коварной тварью апатию. Конек заметался по карго-зоне. Он вел себя будто цепной пес, перед носом которого вскрыли банку собачьих консервов. Кромешная тьма была его родной стихией, но он не решался прыгнуть через грузовой порт в трюм.

«Тяжелый и рыхлый, — сделал вывод Скворцов, — вроде сейсмурии, но с интеллектом». Рукоять револьвера упиралась в бок. Егерь вынул пистолет, другой рукой пошарил вокруг себя, разыскивая фонарь. Нащупал крышку, которой закрывался отдел с аккумулятором, и снова чертыхнулся: крышка бултыхалась на воде отдельно. Значит, фонарь отлетел в одну сторону, а аккумулятор — вообще неизвестно куда. Значит, света не будет, если только в «Zippo» не осталась капелька импортного бензина.

Горловая трель прозвучала грозно, точно боевой клич.

Кортес!

Скворцов вскочил на ноги. Что сможет сделать Кортес с трехметровым гибридом осьминога и морского конька? Ничего…

— Кортес, уходи! — закричал егерь; он водил пистолетом, тщась отыскать цель в темноте. Конек-телепат производил много шума, казалось, будто его щупальца отовсюду. — Я ему не по зубам, спасайся!

Трудно сказать, какие мысли чудовищный телепат мог внушить бесхитростному аборигену Сирены. Скворцов ощущал слабые отголоски этих посланий: они обволакивали его, точно жирный ил.

Он был одновременно биологом и егерем, телохранителем и доминантным самцом, что мечет семя в теплую воду лагуны, покрывая сразу десяток самок. Он видел кости замученных в этом трюме людей и в то же время — дендрополипы тигровой окраски, которые окружали атолл Алехандро.

Он был далеко и близко. В темном трюме, что превратился в склеп, и среди рифов, поющих песнь ночной Сирены.

Кортес хакнул, выпуская в телепата иглу. Наивному и простодушному аксле было наплевать на телепатические атаки. А может, коньку не хватало сил, чтоб навести морок на двоих: на акслу-воина и на человека — бывшего сержанта звездной пехоты. В ту же секунду Скворцова обдало серной вонью: это конек изверг облако маскировочного дыма, несмотря на то что в темноте от этого камуфляжа проку никакого. Бой в карго-зоне шел нешуточный.

Наконец, Скворцов отыскал скобы, по которым можно было подняться в карго-зону. Заработал руками и ногами, отсчитывая стальные перекладины. Точно на крыльях влетел в третий отсек, упал на палубу, сжимая обеими руками револьвер.

Но карго-зона уже была пуста. В свете, что проникал из коридора, Скворцов увидел лишь духовую трубку Кортеса между креплениями балки-крана.

Он прислушался: гудело оборудование в реакторной, а больше — ни звука. Походило на то, что конек-телепат опять затаился. Скворцов выглянул в коридор.

Никого!

Мерцают светильники и влажно отблескивают в их свете малахитовые водоросли, что обжили переборки на половину высоты. Кое-где виднелись темные полосы, оставленные щупальцами конька. Скворцов потер подбородок: при желании проследить за перемещениями громоздкой твари внутри корабля будет несложно. Главное, что конек не направился в жилой модуль, где спит и видит сны Реми. Кортеса, конечно, жаль, но прежде всего — это Реми. Первым делом убедиться, что она в безопасности, а потом — за Кортесом. Только бы абориген не выбрался наружу. Если аксла выйдет из корабля, да еще находясь под воздействием инфразвука, то ищи его потом… под Хардегеном!

Скворцов кинулся к капитанской каюте. Не пробежав и пяти шагов, остановился — на зеленоватой слизи, обволакивающей линолеум, отчетливо виднелись человеческие следы.

Здоровенные такие следы босых ног.

Скорее к Реми! Он обязан успеть! Он сам из себя все жилы вытянет, если посмеет не успеть!

Словно черный внедорожник вывернул из-за поворота на запредельной скорости. Скворцов успел уловить движение и даже спустить курок, но пуля ушла «в молоко». Зато тяжелый электронный блок, от которого отходил витой кабель, угодил точно в цель — егерю в голову.

Скворцов упал, скатился по трапу в кают-компанию. Следом за ним в сумрак оплетенного водорослями отсека впрыгнул Кемпнер-мясник. В ручищах он сжимал кабель, на котором болтался, как гиря, выдранный «с мясом» блок.

Егерь приземлился на спину, проехался по мокрому от слизи ковру, уперся лопатками в обросший карликовыми полипами диван. Нырнул на несколько секунд в беспамятство, точно в ночное море, но почти сразу же пришел в себя.

Увидел над собой светлую дорожку Млечного Пути и размытые пятна кометных хвостов. Как же редко ему доводилось любоваться звездами в небе Сирены…

Бело-голубой свет лился сквозь прозрачный купол кают-компании; долгая ночь разменяла свой первый час.

Кемпнер остановился над Скворцовым. Был он страшен, точно живой мертвец: черты лица заострились, жилы на широкой шее вздулись, как шланги, один глаз исчез в складках почерневшей плоти, второй был навыкате, в бороде зеленели пятна водорослей.

«Капитан, я на это не подписывался!» — услышал Скворцов собственный голос.

«Если проболтаешься, боец, спишу на корм „попугаям“! Никто искать не станет!»

Сначала Скворцов увидел на панно за спиной Кемпнера тень от дюжины щупалец, потом в кают-компанию заглянула лошадиная голова. Была она угловатой и какой-то бутафорской на вид: точно из папье-маше выкроили. Капитан повернулся к коньку-телепату, точно хотел поприветствовать его.

Скворцов уставился на рану в спине своего бывшего командира. Ее заполнял светящийся криль и личинки. Тысячи крошечных рачков и червячков кишели, подъедая капитанскую гниль. Широкий разрез (браво, Реми!) сиял, точно внутри Кемпнера горела неоновая трубка. Почему Кемпнер до сих пор был жив — Скворцов не мог ума приложить. Такое обширное омертвение тканей! Сердце мясника давно должно было захлебнуться гноем!

Но Кемпнер — вот он! Живее всех живых… И полоса на спине сверкает, словно естественная люминесценция глубоководного хищника.

А ведь они его едят! — понял Скворцов. — Как личинки ос — гусениц, сохраняя до последней минуты «кормильцу» жизнь. Он сам не понимает, что его едят!

Вот и здорово! Собаке собачья смерть…

Кемпнер и конек-телепат стояли рядом, будто два приятеля. Конек безостановочно шевелил щупальцами, и казалось, что на его гротескной морде — застенчивая улыбка. Впрочем, монстр не мог улыбаться — у него не было рта, только две пары жабр. Это складки ороговевшей кожи создавали иллюзию улыбки.

Скворцов попытался приподняться. Руки-ноги шевелятся, глаза видят, значит — все путем. Прорвемся, звездная пехота!

Только почему они глазеют на него? Почему не добивают?

Ладно, конек-телепат получил в наследство от Ветерка — коня Ричи Макги, на котором тот катал своих дочек, — робость и стеснительность. Такой генетический просчет! Ошибка, которую прозевал биологический реактор Хардегена. Конек предпочитает убивать в темноте, когда его никто не видит.

Но почему медлит этот дьявол во плоти — Кемпнер-мясник?

С блока, что болтался на кабеле, капала кровь Скворцова.

— Раскомандовались здесь, сопляки… — в конце концов проворчал Кемпнер надтреснутым голосом. Он снова продемонстрировал егерю свое приобретение — биолюминесценцию на спине. — А у тебя толстый череп, боец. И каска не нужна, — добавил он, ковыляя прочь. Под его ногами хлюпал пропитанный влагой ковер. Кемпнер неловко поднялся по трапу, остановился в освещенном проеме люка. Повесил на плечо пузатый рюкзак и двинул, пошатываясь, по коридору.

Скворцов остался один на один с телепатическим чудовищем.

Еще чуть-чуть, и он окончательно придет в себя. Здорово же ему зарядил Кемпнер! Поймал, как салагу. Повезло, что черепушка действительно крепкая, точно из кевлара. Не каждый биолог похвастает таким хранилищем для серого вещества.

Вот сейчас он вынет револьвер… Сейчас-сейчас!

Да он же выронил оружие в коридоре! Ну дела!

Конек развернулся и заторопился следом за Кемпнером.

Вот тогда Скворцов перевел дух. Правда, теперь он совсем ничего не понимал. Присутствовало лишь ощущение вовлечения в некую игру, правила которой писались не человеком и не для людей.

Он поднялся на ноги.

К чему это проявление милосердия? Что за симпатии могут быть между пропавшим без вести офицером и чудовищным гибридом — порождением псевдолабораторий Хардегена?

Ну да черт с ними! Пощадили его… себе на погибель!

Скворцов добрел до трапа, схватился за поручень. Поднял себя по ступеням. В коридоре по-прежнему искрили светильники. Было пусто. В обоих направлениях — ни души. Вдавленные ножищей Кемпнера в подстилку из водорослей, поблескивали ампулы с драгоценной вытяжкой из эмбрионов ависов.

Егерь поднял одну ампулу, посмотрел сквозь нее на свет. В белесом киселе клубились призраки Немезиды. Раздави стекло пальцами, и они вырвутся наружу. Обретут форму и объем, а затем — аппетит.

Он был готов побиться об заклад, что рюкзак Кемпнера под завязку набит этим сокровищем. Зачем?.. Для себя?

«Сооруди мне, парень, флакончик такой вытяжки, а я тебе — лейтенантские лычки…»

Чушь! Бред, навеянный голосом ночной Сирены. Кемпнер-мясник — безумен, как мартовский заяц. Прошло то время, когда он плел интриги и посылал на убой солдат. А теперь капитан даже штаны не снимает, когда ему нужно облегчиться. Он не понимает, что это за ампулы и для чего они нужны.

Впрочем — к черту! Голова трещит по швам. Ай да Кемпнер! Надолго ему, Скворцову, запомнится удар бывшего командира. Скорее к Реми! Скорее, если еще не поздно.

Но уже было поздно.

Дверь в капитанскую каюту — нараспашку. Постель пуста. Ни следов борьбы, ничего такого… Стоят ботинки возле кровати. Висит на спинке привинченного к палубе стула (а вдруг невесомость?) куртка цвета хаки. Как будто Реми вышла из каюты по нужде, и вот-вот зашуршат пузыри линолеума под ее босыми ногами.

Скворцов заглянул в гальюн, потом в душевую, в кубрик, в ходовую рубку.

— Реми! — заорал он что было мочи.

Инженерная, аккумуляторная, реакторная, рециклиционная, карго-зона, трюм…

— Реми! — без толку звал Скворцов, упуская драгоценные секунды. — Реми!

И только крохотные сейсмурии метались под ногами, всполошенные громкими криками.

Тогда Скворцов решился выйти наружу. Он знал, что это сродни самоубийству. Он понимал, что от инфразвука не спасет ни скорострельный карабин, ни револьвер, ни припасы из рюкзака. Но не сидеть же в «Левкое» до рассвета в компании маленьких сейсмурий и скелетов из трюма?

Он с опаской шагнул под свет звезд. Навстречу крилевой пурге. Навстречу неистовому сиянию рифов.

А рифы светились, точно земные города в темную пору. Бело-голубая неоновая дымка стелилась туманом. Над вершинами небоскребов-дендрополипов проплывали звезды летунов, обладающих биолюминесценцией.

У Скворцова закружилась голова, и не из-за удара Кемпнера. Егерь много раз видел фотографии ночных рифовых лесов, теперь же по собственной воле он оказался в эпицентре планетарного преображения. Словно очутился в ином мире, далеко-далеко от Тау Скарабея. Тут все было иначе: изменился облик рифов, изменилась цветовая гамма пейзажа, изменился даже вкус воздуха.

Низкий звук, похожий на гудок парохода, — как у того, на котором Скворцов катался по Яузе в золотые годы студенчества, — раздался на юге. Егерь обернулся и увидел ошеломляющую картину.

На фоне зарева, порожденного люминесценцией рифов, плыли похожие на дирижабли живые создания. Свисали пучки щупалец, вздымались и опадали, точно крылья, широкие плавники, отражали свет круглые, как иллюминаторы, глаза. Никто из колонистов до сих пор не ведал, что в их мире обитает нечто подобное. А те, кому довелось наблюдать этот фантастический полет в ночном небе, могли рассказать об увиденном лишь бактериям на стенах пещер Хардегена.

В следующий миг Скворцов узнал обитателей утробы Большого барьерного рифа.

Под живыми дирижаблями висели, покачиваясь, крабопауки.

И было их великое множество: каждый дирижабль нес до дюжины длиннолапых ловцов двуногой добычи.

Недаром акслы прячутся во время Карлика в пещерах под своими хижинами. Либо просто зарываются в ил, как их неразумные видовые сородичи.

Недаром колонисты запирают двери на семь замков и затворяют окна стальными ставнями.

Карлик — не их время. Ночью Сирена перестает быть Сиреной. Ночью планета превращается в хищника — вроде львиной звезды, вроде губки-вампира.

Каждое ночное существо ведет охоту. И горе дневному обитателю, если ему довелось оказаться вне укрытия! Это — война, которая бушует не первый миллион лет. Это — ничего личного, просто эволюционный механизм. А точнее — революционный, поправил бы Самуил Розенталь, сгинувший экзобиолог.

А потом Скворцов увидел коньков-телепатов. Они двигались редкой цепью в сторону дендрополиповой чащи — какая охота обойдется без загонщиков?

И тогда Скворцов понял, где следует искать Реми.

«Дикий гон» Сирены успел отдалиться от «Левкоя», ну да ничего… Егерь обязательно догонит.

31

Галактика вращалась все быстрее и быстрее. До нее было рукой подать, но руки оказались неподъемно тяжелыми. Трепещущие искорки звезд оседали в волосах Ремины. Разлохмаченные спиральные рукава обмахивали разгоряченное тело, как лопасти гигантского вентилятора. Пушистые комочки скоплений щекотали кожу.

Реми тихо засмеялась.

— Не шуметь, розовокожий самка! — строго продребезжала венценосная аксла. — Охранять покой. Сильный боль иначе!

Реми испуганно смолкла.

Галактика надвинулась на нее, вобрала в себя. Это оказалось совсем не страшно. Стало легко и тепло. Реми точно погрузилась в горячую ванну, полную ароматной пены. И впрямь как будто запахло морской солью и лавандовым маслом.

Реми почувствовала, что пена смывает с нее усталость, избавляет от боли, исцеляет раны, полученные во время кошмарного путешествия через псевдолаборатории Большого барьерного рифа.

Она словно рождалась заново.

Ощущение повторного появления на свет было таким острым, что Реми почудилось, будто она видит себя со стороны — маленькую, жалкую, корчащуюся от невыносимой боли на остриях стеклянистых трубок. Совсем как Ветерок.

— Розовокожий самка чистая! — заявила аксла торжественно. — Розовокожий продолжать путь.

— Спасибо, — сказала Реми и попыталась подняться. Не получилось. Она повторила попытку. Руки-ноги слушались ее, но что-то им мешало пошевелиться. — Помогите мне! — пролепетала она.

Венценосная аксла приблизилась к ней. Распялила лягушачью пасть до ушей, показала мелкие острые зубы.

— Розовокожий самка не свободный, — произнесла она голосом Грезы. — Сказало, розовокожий самка продолжать путь.

— Ах ты сука…

Реми попыталась дотянуться до этой мерзкой уродины с бугристой крокодильей кожей, но рука наткнулась на липкую ткань…

…Ремину резко бросило вперед. Потом — швырнуло назад. Снова — вперед. И стало беспорядочно мотать из стороны в сторону.

Что за…

Она почувствовала, что задыхается. Забарахталась. Вырвалась из кошмара, хотя сделать это было нелегко. Липкая ткань по-прежнему обволакивала ее. Реми выгнулась дугой, расталкивая неподатливую материю руками и ногами. Вдруг что-то лопнуло, и в тесное узилище ворвался поток свежего воздуха. Реми расширила прореху руками, высунула голову.

Она сидела в глянцево-сером мешке, и мешок этот раскачивался в пустоте. Но не сам по себе — мешок был зажат в громадной клешне крабопаука. Самого ловца разглядеть не получалось, взор застило какое-то серебристое мельтешение, будто тысячи снежинок танцевали в воздухе.

«Криль, — сообразила Реми. — Ночной криль… Значит, я не в корабле? Меня похитили… Снова похитили! Эта мерзкая тварь! Но где же Эндрю? Кортес?»

— Кортес! — завопила она. — Помогииии!

Никакого ответа. Она закричала еще громче. Потом — завизжала. И визжала долго, пока не село горло. Тогда она закашлялась. На глазах выступили слезы.

Отдышавшись, Реми решила не тратить больше силы на бессмысленные мольбы.

Неужели кошмарный поход через риф ничему ее не научил? О, научил! Да еще как!

Рассчитывать не на кого. Только сама. И только вперед.

Она взяла себя в руки и принялась осматриваться. Зрение приспособилось к мгле и мельканию криля. Тем более что мгла была не полной. Светился рифовый лес, до боли напоминая ночной Манхэттен. Из-за громады Большого барьерного рифа торчал молочный рог одной из лун. Слева восходила вторая. А справа разгоралось тусклое жемчужное зарево, предвещая восход Карлика.

Судя по тому, как мотался мешок, крабопаук не стоял на месте. Он не просто двигался, он словно летел над землей. Сухие многосуставчатые ноги были поджаты к панцирю, клешни — растопырены. Но как же ловец умудрялся перемещаться? В подземелье чудище прикрепляло себя паутиной к своду пещеры. А здесь? Не к небу же…

Она напрягла зрение и увидела серебрящиеся тяжи паутины, которые тянулись из-под панциря к темной громаде, напоминающей дирижабль. Громада величественно плыла в воздухе, затмевая звезды. Справа и слева виднелись другие крабопауки. Они были прикреплены к этой и к другим летающим тварям. Под брюхами «дирижаблей» болтались целые гроздья глянцево-серых мешков.

Реми вспомнила: пещера, мерцающая слизь на стенах, серые мешки, из которых вылезают акслы…

Крабопаук несет ее обратно в подземелье? Как простую акслу! Для чего?

Ответ прилетел, словно эхо: чтобы мучить и превращать, превращать и мучить, мучить, превращая…

— Нет, нет, не хочу! — выкрикнула она в холодную пустоту, полную живой искрящейся вьюги.

В этот раз ночь отозвалась на ее крик нечеловеческими голосами.

Реми посмотрела вниз. Среди дендрополиповых зарослей творилось что-то ужасное. Сновали тени неопределенных очертаний. Судя по всему, внизу метались испуганные акслы. И, надо думать, — их загонщики…

Большая луна встала над рифом. Она была яркой, как прожектор, хотя и пребывала в первой четверти. Молочно-белый свет залил предгорья Хардегена. Луна высветила охваченную паникой толпу, будто софит. Цепь из коньков-осьминогов теснила скопище земноводных с востока и запада. Коньки щелкали щупальцами, как бичами. Над всем этим пандемониумом парили крабопауки. Они выстреливали паутиной, оплетали ею несчастных аксл, а потом не спеша подбирали мешки-коконы и поднимали к дирижаблям.

Реми стало плохо. От качки, от мерзостного зрелища облавы, но больше всего — от инфразвукового рева, который издавал риф. Казалось, что голову распирает изнутри и что она вот-вот лопнет, переполненная гулом давно исчезнувшего океана, смешанного с невнятным телепатическим бормотанием коньков. Ужин, которым так трогательно накормил ее Эндрю перед сном, бурно устремился наружу.

Запах привлек летучих криль. Крохотные биолюминесцирующие существа ринулись на Ремину роем и вмиг облепили голову. Криль застил глаза, набился в уши и ноздри. Реми стиснула зубы, но это не помогло. Едва она попыталась вздохнуть, как тысячи рачков тут же устремились ей в горло, пищевод, желудок. Реми почувствовала, что погибает. В глазах ее потемнело, сознание трепетало слабым огоньком, готовое вот-вот угаснуть.

«Папочка, — подумала она, — прощай…»

— Реми! — донесся снизу голос Скворцова. — Ты слышишь меня?

Она помотала головой, отгоняя надоедливых рачков, те неохотно снимались с места, но тут же садились обратно.

— Потерпи чуть-чуть, — продолжал егерь. — Сейчас я тебя освобожу!

Ремина не верила этому. Она полагала, что слышит не Эндрю, а конька-телепата, который морочит ей голову, как делал это в пещере.

Раздались револьверные выстрелы. Мешок-кокон, в котором умирала Реми, вдруг оторвался от клешни крабопаука и ухнул вниз. Мелькнули блаженные мгновения невесомости. Мешок упруго ударился обо что-то, но Реми боли не почувствовала.

— Сейчас-сейчас, — бормотал Скворцов, разрывая паутинные путы, стирая с ее лица напластования живого снега.

Ремину снова скрутило. Егерь перевернул ее на живот и поддерживал за плечи, пока она освобождалась от криля, что успел проникнуть в пищевод.

Когда рвота прошла, Реми спросила слабым голосом:

— Эндрю, где мы? Что с нами?

Он протянул ей флягу с водой.

— Похоже, мы опять неподалеку от Алехандро, — ответил Скворцов. — Эти твари, крабопауки, тащили тебя к Хардегену.

— А ты, Эндрю… Ты разве не попал в мешок?

Егерь усмехнулся.

— Нет, — сказал он. — Меня они запеленать не смогли. Тут дело в гипнозе. Коньки гипнотизируют аксл. И с нами они пытались поступить так же… в пещере… Я думаю, это не настоящая телепатия, просто коньки индуцируют какие-то процессы в наших мозгах, вызывая галлюцинации. На аксл и на недалеких людей это действует. Ну, может быть, еще на спящих… Тебе снилось что-нибудь перед похищением?

— Да, — пролепетала Реми. — Пещера, венценосная аксла…

— Ну вот! — обрадовался егерь. — Я же говорю! На корабль пробрался конек. Думаю, он выманил тебя из каюты спящей, как сомнамбулу. Не сознавая, что делаешь, ты выбралась из корабля, а там уже поджидал крабопаук. Я достаточно понаблюдал за ними. Они не успевают схватить… м-м… жертву, если она слишком активна. Коньки-телепаты гипнотизируют аксл, те впадают в транс, начинают раскачиваться на месте, и крабопауки успевают их спеленать.

— Похоже, ты прав, — согласилась Реми. — Я видела аксл в пещере. Они вылезли из коконов, а потом стояли, раскачивались, как загипнотизированные.

— Вот видишь! — отозвался Скворцов. — Тебя схватили спящую. А меня конек не смог загипнотизировать, не по зубам я ему оказался.

— Но как ты меня нашел?

— Я увидел, что все животные-ловцы движутся в одном направлении…

— Как ты их назвал?

— Животные-ловцы. Только не я их так назвал, а венценосная аксла. Еще в пещере. И вот я бросился следом. Ох и трудно мне пришлось! Акслы метались, как помешанные! Коньки-телепаты верещали на разные голоса и пытались меня схватить. Пришлось отстреливаться. В общем, я еле-еле продвигался вперед. Кидался от одного крабопаука к другому. Звал тебя. Орал, как полоумный. Потом слышу, кто-то блюет. Прости, но из песни слов не выкинешь. Смотрю — ты!

— Спасибо, Эндрю!

— Да за что?

— За то, что не бросил.

— А-а, — отмахнулся егерь. — Денег стало жалко, которые мне обещал твой отец.

— Все равно, спасибо.

— Ладно, спасибо скажешь, когда доберемся до Персефоны.

— А сейчас мы куда?

— Думаю, в Алехандро. Нужно пересидеть время Карлика в надежном убежище, чтобы там ни толковал Кристо. Да тут осталось пройти километр, не больше.

— А если он нас опять выгонит?

Скворцов усмехнулся. Достал из кармана ампулу, показал Реми.

— Что это, Эндрю?

— Это — наш билет, — отозвался егерь. — На черном рынке стоит от семисот до тысячи кредов. За такие бабки на Земле мы могли бы жить в любом гранд-отеле. Так неужели этой ампулой мы не сможем оплатить себе номер в отеле у гранда?

32

Они сидели в ложбинке между двумя мертвыми дендрополипами и прислушивались к звукам ночи. Облава откатилась к северу. Отчаянное кваканье аксл затихало вдали. Лишь темные силуэты живых дирижаблей виднелись сквозь крилевую вьюгу.

Зарево на востоке разгоралось все сильнее, и громче становился неслышимый человеческим ухом голос рифа.

Скворцов помог Ремине обработать лицо и руки противозагарным кремом, потом принялся за себя.

«Все равно, — думал он, втирая в щеки пахнущую камфорным маслом массу, — свою дозу ультрафиолета мы получим. Хотя, оказывается, жить ночью тоже можно. Трудно, конечно, опасно, но не так смертельно, как болтают в салунах. Надо же, ведь миф о нечеловечески страшном времени Карлика просочился во все исследования. Велика сила предубеждения. Впрочем, не на пустом месте, не на пустом…»

— Пора идти, — сказал он, выбросив пустой тюбик. — Ты как, в силах?

Реми прислушалась к своим ощущениям. Ощущения были неважнецкими.

— Не спрашивай, — буркнула она.

— Тогда пойдем. Ботинки не забудь зашнуровать!

Он поднялся, приладил на спину рюкзак, подал Ремине карабин.

— Это зачем? — спросила она.

— Ну не в качестве же посоха, — развел руками егерь. — Чтобы отстреливаться.

— От кого?

— Мало ли… Мы в ночном лесу.

Она встала, сделала несколько шагов. Затем охнула, налегла грудью на винтовку.

— Ты что? Покончить с собой решила? Сможешь идти или нет?

— А у меня есть выбор?

— Нет!

— Тогда не задавай дурацких вопросов!

Он посмотрел ей в глаза.

— Вот что, Реми. Сейчас нам обязательно захочется поссориться, наорать друг на друга. Это все — Карлик! Вернее — низкочастотные вибрации пустот Хардегена. Ты сама сказала, что выбора у нас нет, поэтому надо как-то держаться!

Ремина почувствовала нарастающее раздражение.

— Да знаю я, знаю! — почти выкрикнула она. — Мы уже говорили об этом! Отстань!

Егерь только вздохнул.

— Ладно, пошли. Ты идешь первой…

— Как приманка для хищников?! — поинтересовалась Реми сварливо. — Очень по-мужски!

— Не заводись. Поверь, я исхожу из соображений целесообразности. Если тебя сзади схватит какая-нибудь тварь, я не успею отреагировать…

— Угу, — буркнула Реми. Она поковыляла вперед, потом опять остановилась. — Эндрю, а где Кортес?

— Думаю, его схватил крабопаук, как и остальных, — отозвался Скворцов. — Вряд ли Кортес смог долго противостоять телепатии конька.

— Жаль… Он бы меня защитил…

Егерь спорить не стал, хотя в нем кипело раздражение: истеричная дура, ради которой он вторые сиренианские сутки рискует жизнью, могла кого угодно довести до белого каления. И голос рифа тут ни при чем!

Они возвращались в атолл Алехандро той же дорогой. Идти было тяжело. День сменился ночью. Оранжевый «компонент „А“» — белым «компонентом „Б“». Карлик был яростен. Истинный повелитель ночи. Скворцов чувствовал, как Карлик смотрит ему в затылок. Точно циклоп Полифем в спину Одиссея — вперив слепое яростное око…

— Вперив яростное око… вперив яростное око, — бормотал егерь в такт шагам.

При этом он не забывал пристально всматриваться в глубокие тени под дендрополипами. О ночных хищниках было мало что известно, поэтому следовало прислушиваться к каждому шороху. Но, кроме гудения жаброкрыльев криля, в рифовом лесу не раздавалось ни звука. Карлик не жаловал ночных бродяг. И казалось, кроме пары грязных оборванцев, упрямо бредущих навстречу неведомой судьбе, здесь вообще никого нет.

Мнимая безмятежность рифов притупила бдительность Ремины. Она не успела даже испугаться, когда от кораллового ствола, усеянного ночными анемонами, отделилась темная фигура и двинулась ей наперерез.

— Реми, стой! — крикнул егерь, поднимая револьвер.

Девушка молча бросилась неизвестному на шею.

«С ума сошла!»

Скворцов кинулся на выручку, готовясь всадить в незнакомца весь барабан. Но спасать Реми не пришлось. Обливаясь слезами, она обнимала Кортеса, а тот с истинно амфибьей невозмутимостью помаргивал третьим веком.

— Дьявол тебя побери, Кортес! — выдохнул егерь. — Разве не знаешь, что на рифе бесшумно появляются только хищники? Охотничек…

— Не ругай его, он жив и опять с нами! — заступилась Реми.

Скворцов хмыкнул.

— Да я разве ругаю. Я радуюсь!

Но радоваться было рано. Карлик взбирался все выше. Песнь ночной Сирены становилась громче. Егерь видел, что Реми совсем худо. Она ползла еле-еле, как немощная старуха. Шаркая ботинками, брякая прикладом карабина о камни. Да и Кортес нервничал: то и дело озирался, вскидывал духовую трубку — и когда только успел обзавестись новой? — целился в Карлик, но, помедлив, опускал.

«Этого зверя тебе не подстрелить, парень», — думал Скворцов.

У егеря тоже непонятно что творилось в голове, невыносимо свербело за глазами, но он держался. Старался не обращать внимания на ощущения. Да и по сторонам нужно было глядеть. Хорошо, что спину прикрывал теперь Кортес.

И все-таки они дали маху.

Егерь не услышал засады, хотя с древнейших времен известно, что бесшумных засад не бывает. Тропа шла через заросли рыжей ламинарии. Днем рыбособаки спугнули здесь львиную звезду. Теперь чешуйчатых псов с ними не было. Наверное, зарылись, по своему обыкновению, в соленый ил ближайшей лагуны. Скворцов не знал, впадают ли львиные звезды в спячку во время Карлика. Он высматривал среди зарослей хищного моллюска и проглядел тот момент, когда из водорослей высунулся ствол дробовика и уперся Ремине в бок.

Первым отреагировал все-таки аксла. Зашипел, вскинул трубку. В перепончатой пятерне его, будто сам по себе, вырос веер ядовитых игл.

— Уйми жабу, егерь! — посоветовали из зарослей. — А то враз продырявлю сучку…

— Кортес! Нельзя!

Телохранитель продолжал шипеть, но иглы спрятал и трубку опустил. Скворцов покосился на Реми: только не шевелись! Ремина вела себя как надо: молча стояла с поднятыми руками. Брошенный ею карабин валялся в тени коралла. Егерь очень рассчитывал, что невидимый бандит не обратит на винтовку внимания.

— Стволы на землю! — скомандовал невидимка. — Краги в гору!

Скворцов аккуратно положил револьвер на тропу.

— Трубку!

— Кортес, — обратился егерь к аксле. — Брось трубку.

Аксла обиженно квакнул, но подчинился.

— Петухи парашечные, — прокомментировал невидимка и буркнул: — Хуанито, поднял…

Ламинария зашелестела. На тропе показался волонтер. Бывший волонтер, а теперь — стервятник с Большой дороги. Вид его был жалок. Хуанито исхудал и обносился. А когда он протянул руку к оружию, егерь увидел, что кожа свисает с нее клочьями. Стервятник поднял дрожащими руками револьвер, засунул за пояс, а трубку Кортеса зашвырнул подальше. Аксла презрительно фыркнул. Хуанито отступил на несколько шагов, вскинул ствол.

— Нормально, брателло, — проговорил невидимка и вылез из зарослей.

«Керим, — узнал его Скворцов. — Кто бы сомневался…»

Керим первым делом поднял карабин, брошенный Реми. Оглядел девушку с ног до головы. Покачал головой.

— Слюшай, — произнес, причмокивая. — Пара тэбэ пазнакомытся с маим дрюжком. Нэ бойся, он нэ калючий, тэбэ панравытся!

Ремина беспомощно оглянулась на егеря.

— Не дури, Керим, — сказал тот. — Эта девушка слишком дорого стоит…

— Заткныс, а! — отозвался стервятник. — Будыш многа гаварэт, будыш очен мала жыт… Я тебе не петух парашечный! — заорал он вдруг, и акцент его пропал. — Я пацан реальный! Вякнешь еще раз — сядешь на шомпол! Че стоишь, профура! Скидай тряпки!

И он принялся стягивать с Ремины одежду.

Скворцов кинулся девушке на помощь, но Хуанито немедленно огрел его между лопаток прикладом. Егерь кубарем покатился по ламинарии. Реми завизжала. Тогда Кортес взмахнул лапой. Лениво так, будто отгонял назойливый криль, но Керим тут же отпустил Ремину, пробормотал: «Билять» — и повалился навзничь. Лицо его было утыкано иглами.

— О-е-е-е! — заклекотал Хаунито, бессмысленно подпрыгивая на месте. — Керим, компанеро! Ты живой?..

Керим не отзывался. Яд дружка-иглокожего подействовал мгновенно.

Сообразив, что остался один, стервятник передернул затвор, но Скворцов опередил его. Он схватил дробовик Керима, перевернулся на спину и всадил заряд в грудь бывшего волонтера. Хуанито отбросило прямо на скопление губок-вампиров. Раздался почти сладострастный вздох. Губки истосковались по свежей крови.

Хуанито был еще живой, когда егерь подошел к нему. Руки и ноги стервятника ритмично подергивались, из развороченной картечью груди толчками била кровь.

— А ведь я тебя знаю, Хуан Мария Леонсио Санчес, — сказал Скворцов. — Ты был бортстрелком на шаттле, который эвакуировал то, что осталось от отряда капитана Кемпнера с Немезиды. Ты должен был прикрывать наш отход, но почему-то не стал нажимать на гашетку. Почему?

Стервятник зашипел, задергался. На губах выступила кровавая пена. Потом он обмяк, зрачки его остекленели.

— Ну и ладно, — пробормотал егерь. — Это был риторический вопрос.

Он вернулся к Реми и Кортесу. Его встретили молчанием. Реми успела подобрать карабин, а Кортес деловито высасывал мясо полипа из новой трубки.

— Меняем порядок движения, — сказал Скворцов. — Первым иду я. Реми — за мной. Ты, Кортес, замыкаешь. До атолла уже рукой подать. Осталось миновать Арухово болото…

Он осекся, стремительно пихнул Реми дальше по тропе. Вскинул дробовик, но палец его застыл на спусковом крючке. Кортес маячил на линии выстрела. И не было времени ни убрать его оттуда, ни даже предупредить…

Утихомиривать Ремину пришлось не меньше получаса. Она порывалась вернуться к зарослям ламинарии, лупила Скворцова по физиономии, называла сволочью и предателем, но егерь упорно тащил ее к атоллу, уповая лишь на то, что львиная звезда насытилась и во второй раз не нападет.

33

Они ворвались в атолл Алехандро одновременно с ночной армией Хардегена.

Реми как будто смотрела хронику стихийного бедствия, заснятую очевидцем на любительскую камеру. Цвета были искажены, все тонуло в неестественной синеве, и место действия узнавалось с трудом. Хаотичные вихри криля клубились, точно помехи.

Эта сцена была перенасыщена действием.

Вот начался десант крабопауков. Нити, которые удерживали ловцов под брюхом живых дирижаблей, стали размягчаться, одновременно удлиняясь и утончаясь. Лапы, похожие на пальцы мертвеца, уткнулись в коралловую крошку, тяжелые клешни разрубили воздух, точно для устрашения невидимого пока противника.

Вот несутся через вымерший поселок волонтеров акслы. Вернее, на первый взгляд кажется, что эти существа — акслы. Приглядевшись, становится понятно, что они совсем другие: выше, проворнее, темнее. Кожа у них грубая, шишковатая, как у крокодила. Под подбородками болтаются щупальцеобразные усики с люминесцентными огоньками на кончиках, а головы венчают массивные поперечные гребни. Их облик пугает, а стремительность движений побуждает затаиться и не высовывать носа из убежища, пока эти демоны, восставшие из пещерного ада Большого барьерного рифа, не растворятся в неоновой дымке.

Венценосные — ночная разновидность аксл. Еще одна тайна Сирены обращается в явь под лучами Карлика.

Реми и Скворцов сейчас же вспоминают последние минуты, проведенные в пещерах Хардегена. Их счастливый исход по-прежнему окутан туманом, но образ венценосной акслы и ее шипящий шепоток глубоко врезались в память и живут в ней, точно черви-паразиты…

Венценосные обыскивают покинутые людьми хибары, но не находят для себя ничего интересного. Кто-то засовывает в поясные сумки разную мелочовку: севшие батарейки, клочки бумаги, канцелярские кнопки, забытые под койкой носки. Вдруг вечному ученику и трудяге что-нибудь да пригодится?..

Венценосные окружили недостроенную школу. Точно нечисть из преданий землян, они стали расхаживать под стенами, клацая зубами и шипя в нечеловеческом своем раздражении. Как венценосные ни пыжились, но добраться до людей, что до конца Карлика заперлись в подвале — под бетонным перекрытием и за бронированной дверью с часовым замком, им было не по зубам.

Скворцов понял, что о намерении прорваться к Кристо можно забыть. С трудом верилось, что он сам предложил такую глупость. Он ведь знал, что подвал закрывается точно банковский сейф. До рассвета туда и пылинке не проникнуть.

Предложение вернуться в Алехандро было того же толка, что и просьба Реми опуститься на нижние горизонты Большого барьерного рифа, где якобы безопаснее.

Они сами толкали себя в лапы полчищ Хардегена. Они плясали под неслышимую дудку ночных рифов, не отдавая себе в этом отчета.

Скворцов грохнул кулаком об землю в глухом отчаянии.

Они сидели, прижавшись друг к другу, за пыльной стеной сетчатых кораллов. Они не знали, что делать дальше. Ясно было лишь одно: все, что они ни предпримут, произойдет по воле рифов.

Следовательно, в их интересах — оставаться безучастными наблюдателями. Сидеть неподвижно, ощущая, как ультрафиолет пробует кожу на прочность.

Сухой перестук, частые щелчки…

Над их ненадежным убежищем завис живой дирижабль. Под чешуйчатым брюхом болтались с полдюжины крабопауков. Огромные глаза летающего кита отражали свечение рифов; в них, словно в выгнутых зеркалах, Скворцов увидел себя и Реми.

— Бежим! — он схватил Реми за руку.

Сейчас же липкая нить скользнула вниз. Скворцов отпустил приклад дробовика, и оружие, вокруг которого обмоталась паутина, взлетело к брюху гиганта.

Реми попыталась закричать, но тотчас зажала рот рукой.

Крабопауки одновременно устремились к земле. Точно кто-то одним взмахом перерезал нити, что удерживали их под живым дирижаблем. Но Реми и егерь уже бежали со всех ног, скользили по коралловой крошке по крутому склону, направляясь к лагуне. За их спиной прозвучал полный мнимой печали стон.

Агрегат по переработке фитопланктона стоял, подобрав щупальца. Сверху его закрывал стальной колпак. Судя по царапинам на металле и бахроме из оборванных паутинок, ночная свора попыталась забрать машину волонтеров в качестве трофея. Но не тут-то было: весил агрегат почти как танк. За его округлым боком Реми и Скворцов перевели дух. Стояли они по пояс в теплой воде — испуганные и грязные. К их жирным от крема лицам так и липла пыль, крошки и случайный криль.

Через рыжую ламинарию пронесся отряд ночных аксл. Каждое существо было вооружено или духовой трубкой, или топором с кремневым лезвием, или примитивной мотыгой.

Реми схватила Скворцова за плечо.

— Не отдавай меня им! — прошептала она громко. — Слышишь, Эндрю!

Его и самого пугали эти ночные-венценосные. Скворцов, облокотившись на щупальце агрегата, следил за их перемещениями. Темные акслы обшарили опустошенное нерестилище и снова пронеслись через рыжие заросли, но на этот раз — к хижинам аборигенов. Туда же поплыли, точно воздушные линкоры, живые дирижабли.

— Они нас зачем-то отпустили, а теперь хотят, чтобы мы вернулись, — продолжала Реми. — Я это чувствую, Эндрю. Ты не должен отдавать им меня. И сам тоже… Лучше не надо, Эндрю.

Послышался воинственный клекот — это венценосные добежали до хижин своих дневных собратьев. В считаные мгновения стены, сложенные из известняка и липкой грязи, были разломаны. Земляные полы очищены от объедков и нечистот. В ход пошли мотыги и каменные топоры. Понадобилось совсем немного времени, чтоб раскопать земляную пробку и вскрыть первую пещеру, в которой скрывались от Карлика акслы.

Раздалось хриплое кваканье.

Реми безмолвно заплакала — столько ужаса и отчаяния было в этом звуке. И Скворцова проняло: он подумал об овцах, которым вскрывают горло остро оточенным лезвием.

Акслу распяли на земле. Абориген дрожал так сильно, что это видели Реми и егерь из своего убежища. Аксла больше не квакал, теперь он пищал, как раненая птица. А венценосные склонились над ним. Они шумно обнюхивали и ощупывали в несколько рук вздымающуюся грудь и живот жертвы.

Затем два крабопаука оплели пленника венценосных клейкой нитью, третий подтянул кокон к брюху летающего кита. А венценосные продолжили вскрывать схроны дневных обитателей.

— Что они делают? — проговорила Реми, стуча зубами.

— Тихо, девочка, — Скворцов почти вывихнул ей руку, заставляя сесть в воду. — Тихо, там не на что смотреть. Совсем не на что.

Из следующей пещеры налетчики извлекли двух аксл. После осмотра один абориген был превращен в кокон и вздернут под брюхо летающего гиганта. Второго же препроводили к тигровому дендрополипу, где он и остался под присмотром двух венценосных.

— Эндрю, что происходит? — вновь зазвучал жалобный голос Реми.

— Темные зачем-то сортируют дневных…

Скворцов осекся. Среди венценосных силуэтов возникла подсвеченная биолюминесценцией фигура. Существо шло, приволакивая обе ноги, как будто из последних сил. Как смертельно пьяный человек, в фокусе зрения которого — лишь горизонтальная плоскость койки.

«Кемпнер!» — узнал Скворцов. Реми о появлении общего знакомца он решил не говорить, но та неожиданно сама все поняла.

— Это мясник, да?

Проницательная! Скворцов набычился и ничего не ответил… словно двоечник у школьной доски.

— Зачем Кемпнер здесь, Эндрю? — не унималась Реми. Ей чудилось, что она оказалась внутри очередного ночного кошмара — вроде того, где из нее делают нарезку посредством молодого жаброхвата или затягивают в брюхо вертолета-оборотня.

Действительно, зачем полностью съехавший с катушек, превращенный в корм для личинок маньяк оказался на месте драмы? Почему налетчики впустили его в свой круг, а не раскроили голову кремневым топором? Не нашпиговали ядовитыми иглами?

Кемпнер стащил с плеча рюкзак. Подал одному из венценосных. И только после этого упал лицом вниз. Из раны на спине в небо ударили искры молодого криля. Со стороны казалось, что Кемпнера-мясника охватило бело-синее пламя. То, что зрело в нем, питаясь соками и разложением, рвалось теперь наружу, разорвав ненужную больше оболочку.

Скворцов мысленно хлопнул себя по лбу. Капитан выполнил свою последнюю миссию. Доставил беснующимся ночным партию радикального ускорителя развития с «Левкоя-140».

Что бы это значило?

Венценосные накачивают глуповатых аксл драгоценным ускорителем? Если бы взглянуть ближе… Хотя бы одним глазком!

Акслы способны приостанавливать свое развитие. Это раз. Венценосные вводят им ускоритель. Это два. Что получится, если суммировать «раз» и «два»?

Темные венценосные не позволяют своим дневным собратьям оставаться на всю жизнь младенцами? Эта вытяжка из эмбрионов avis sapiens — настоящая бомба. При помощи нее венценосные могут расшевелить обмен веществ дневных аксл и стимулировать их высшую нервную деятельность.

«Изверги! — усмехнулся про себя Скворцов. — Насильственное взросление земноводным не по нраву!»

Тогда выходит, что венценосные выполняют работу Юнион Гэлакси, отца Аруха и даже того самого Вседержителя, которого представляет на Сирене святоша! Причем выполняют ударным темпом — одним махом, за один Карлик.

«Мы говорим не об эволюционных, а о революционных процессах, Андрей!» — всплыл в памяти голос Самуила Розенталя.

Зачем акслам разум? Чтобы понять изувеченную давней катастрофой природу Сирены? Чтобы постигнуть чудовищную суть Хардегена (и, быть может, других рифов, родственных по сложности) и пойти ему в услужение? Стать частью бездушной биологической машины, занятой экспериментами по улучшению видов?

Поэтому несчастные акслы и приостанавливают свое развитие. Поэтому прячутся каждый Карлик на дне вырытых под хижинами пещер. Либо зарываются в ил — как рыбособаки и прочая дневная живность. Для аксл предпочтительнее оставаться всю жизнь вечными детьми, вечными личинками, чем нести бремя разума. Разум — значит ответственность. Значит — служба. Значит — не только свое болото и крупа из фитопланктона, поднесенная Кристо.

А акслы — они вроде нашей девочки Ремины. Пока Реми не проползла через пещеры Хардегена на тощем пузике, она жила лишь песнями и рассуждениями о благородстве, с которым была знакома понаслышке. Очень, очень похоже. Вот и накачанные ускорителем развития дневные акслы проходят через конвейер псевдолабораторий Большого барьерного рифа, чтобы стать… ночными.

Венценосными.

Темными демонами, приходящими вместе с ночью.

Сирена, Сирена… Ты — не Земля. Совсем не Земля.

Шли минуты, брюхо живого дирижабля обросло коконами. Прикрепленные к нему крабопауки подтянули себя повыше, и гигант неспешно отвалил. На его место вырулил следующий. Новая смена крабопауков приступила к упаковке и погрузке.

В то же время у отобранного зачем-то акслы появилась компания — с десяток таких же смертельно испуганных и испачканных землей созданий. Они перемигивались третьим веком и выражали свои чувства бешеным трепетом горловых мешков и едва слышным кваканьем.

По мелкой волне лагуны скользнул синий круг. За ним — еще один.

— Смотри! — Реми толкнула егеря в бок.

В первую секунду Скворцов не понял, что это значит. В голове толкнулась мыслишка: вертолеты колохры! Светят прожекторами!

Но увы! Это летающие киты отражали огромными глазищами свет Карлика.

Еще Самуил Розенталь доказал, что видимый спектр для дневных форм жизни Сирены смещен в сторону инфракрасного. А для ночных — наоборот. Ночным нужен ультрафиолет, чтобы отчетливо видеть цель.

Проклятые живые дирижабли подсвечивали укрытие Скворцова и Реми.

Венценосные заволновались. Отвлеклись от упаковки пленников крабопауки, защелкали клешнями, предвкушая расправу.

Сверкнула, точно луч лазера, тончайшая паутинка. Промелькнула над кожухом агрегата для переработки планктона, почти неслышно шлепнулась в воду. Расплылась радужной пленкой, словно бензиновое пятно. Скворцов поспешно опустил голову. Реми же наоборот — оперлась на щупальце агрегата и потянулась вверх.

Увешанный коконами дирижабль разворачивался в сторону лагуны на фоне матово-белой луны, в блеске алмазной песчинки Карлика. Проворно, словно матросики по вантам, сновали по паутине вдоль раздутых боков крабопауки. Следом за летающим китом совершала маневр свита — два облака криля и стая более крупных созданий, похожих на рыбоптиц.

Ремина охнула: очередной плевок клейкой нитью угодил ей в лицо. Скворцов схватил Реми за талию; он подумал, что дочку миллионера сейчас поволокут вверх. Вместе они упали в воду. И в следующий миг вскочили на ноги. Реми с обескураженным видом потерла губы: клейкая нить в воде превратилась в слизь.

— На другую сторону! Вплавь! — бросил Скворцов, поворачиваясь спиной к берегу, по которому уже неслись венценосные. Ночное полчище приближалось к их укрытию.

Реми оттолкнулась от агрегата и поплыла. Вода была плотной от соли и сама поддерживала беглецов у поверхности. Оставалось лишь посильнее работать руками и ногами.

Венценосные по-лягушачьи скакнули навстречу волне. Рванули за людьми с такой скоростью, что за каждым образовался пенный след. Реми этого не видела, но по движению воды поняла, что их с егерем дело — табак.

— Эндрю! — завопила, надрывая связки.

Страх подталкивал ее нырнуть под воду. Здравый смысл подсказывал, что это бесполезно: венценосным ведь безразлично, где их цель — над или под поверхностью. Эти мелкие водоемы были когда-то родным домом ночных охотников, а вот она запросто утонет, если под водой завяжется борьба. А борьба обязательно завяжется, просто так Реми сдаваться не собиралась…

Сильные пальцы поймали ее за щиколотку. Реми взвизгнула, выгнулась дугой и вцепилась обеими руками в горячий от прилившей крови головной гребень темного. Лапа второго ночного обвилась вокруг ее шеи.

— Эндрю! — из последних сил закричала Реми, не надеясь на помощь.

Егерь принялся стрелять. Он болтался по плечи в воде, как поплавок, и пуля за пулей разряжал револьвер. Скворцов уже не боялся, что попадет в Реми или что выпустит весь барабан в «белый свет». Егерь не единожды сталкивался лицом к лицу со смертью — на Немезиде и здесь, на планете, ставшей для него новым домом, — и теперь он понимал, что пришло время рассмеяться в последний раз.

Сквозь белое сияние — летающие твари продолжали жечь ему глаза ультрафиолетом — Скворцов видел, как разлетаются головные гребни и как из перебитых артерий бьет фонтанами кровь. Он увидел, что Реми на миг обрела свободу, но очередной венценосный навалился ей на спину и принялся топить самым бессовестным образом.

Скворцов отбросил разряженный револьвер и поспешил на помощь Реми. Над его головой раздался сухой перестук и щелчки; пришлось нырнуть, пропуская тяжелую клешню крабопаука мимо. Руки уперлись в выстеленное галькой дно. Из кровавых клубов вывалилось гибкое тело ночного охотника. Глаза за опущенным третьим веком холодно смотрели на егеря.

…Реми слышала треск револьверных выстрелов и зубовное клацанье клешней крабопауков. Потом в ушах забулькала вода. Реми попыталась вывернуться из-под венценосного, но не тут-то было: держали ее крепко.

И тогда она закричала, выпуская из груди драгоценный воздух.

34

Вонь над Аруховым болотом стояла невыносимая. Еще нестерпимее, чем днем. Вонь сбивала дыхание, мутила рассудок. Вонь привлекала тучи криля. Казалось, что распадок укрыт живым, шевелящимся снегом. Даже не верилось, что недавно миссионер Святой Конгрегации Распространения Веры на Других Мирах проповедовал здесь заветы церкви Господа Вседержителя.

Впрочем, и тогда это место вряд ли можно было назвать святым…

Сотни аборигенов сидели на корточках или бродили по щиколотку в «снегу» вдоль берега Арухова болота. Сюда венценосные акслы сгоняли своих дневных сородичей, что прошли «предварительный отбор». Сюда привели и Ремину. Ее втолкнули в толпу сиренианских дикарей, безучастных ко всему на свете и главное — к собственной участи.

Реми покрутила головой и увидела самок, что сидели на корточках, по-лягушачьи широко расставив колени. Самки вяло переквакивались между собой. Некоторые щеголяли в париках, искусно сплетенных из самострелы и ламинарии. Акслы приклеивали их к головам выделениями сейсмурий — Ремина видела это в атолле Алехандро днем, но тогда не оценила находчивости аборигенок. Она подумала, что нужно сесть среди этих красоток, и тогда венценосный конвой не заметит ее. Не хотелось вновь проходить эту унизительную процедуру… Ремина вспомнила, как ее обнюхивали здоровенные самцы… Брр…

Реми присела на корточки и попыталась заговорить с толстой самкой, похожей на мисс Бергсон. Но Аксла даже не повернула к ней головы. Наверное, не понимала английского, как и французского, и латыни. Что неудивительно…

Удивительно было другое. Кроме нее, Ремины Марвелл, в Аруховом болоте оказались еще люди. Поначалу Ремина даже обрадовалась. Вскочила, хотела подбежать к тощему оборванцу, до самых глаз заросшему бородой, но вдруг узнала в нем одного из стервятников пещер Хардегена. Села, втянула голову в плечи. Впрочем, бородатый, как и другие узники, был подавленным и равнодушным. Он не поднял головы даже тогда, когда венценосные протащили мимо него женщину, одежда которой состояла лишь из собственных волос.

Женщина уселась неподалеку; широко расставила распухшие колени и опустила между ними сбитую в колтуны копну. Ремина рискнула подползти к ней. Прикоснулась к грязной руке с обломанными ногтями.

— Миссис! Миссис, вы меня слышите? — позвала шепотом.

Та не отреагировала. Тогда Ремина наклонилась и заглянула ей в лицо. Глаза женщины были пусты. А с искусанных губ капала слюна.

«Боже, ведь это — моя участь! — подумала Реми с ужасом. — Может, она тоже пыталась вырваться отсюда. Домой, к детям, или — к возлюбленному… Но сколько бы она ни бежала, все равно возвращалась к этому проклятому рифу!»

Она погладила узницу по засаленным волосам и вернулась к акслам-самкам.

Венценосные конвоиры тем временем привели к болоту еще узников. На уступчатых берегах стало тесно. И конвой принялся освобождать место, сталкивая в болото всех подряд. Потревоженный криль нехотя поднимался и снова оседал на поверхность вонючей жижи, на людей и на аксл.

Дошла очередь и до красоток в париках, но те неожиданно оказали сопротивление. Вскочили и подняли такой гвалт, что венценосные предпочли с ними не связываться. Обошли группку горлопанок стороной, с озлоблением спихивая в болото более покорных. Ремина лишь порадовалась, что догадалась прибиться к аборигенкам.

Искрящийся «снег» безостановочно сеялся с ночного неба. Он будет идти долго, пока не погребет под собой аборигенов и колонистов, землян и сиренианцев, навеки сплотив их в одной братской могиле…

Ремина почувствовала, что дико устала. Тело стало ватным. Веки налились свинцом. Она то и дело клевала носом, теряя равновесие.

«Ладно, — подумала отстраненно. — Раз уж хоронят заживо, то ни все ли равно…»

Потеснив соседей, Реми легла на бок и свернулась калачиком.

Увесистый пинок по ребрам вернул ее к действительности. Реми через силу поднялась. Венценосный аксла, раздувая гребень, прошипел что-то и толкнул ее к единственной тропе, которая вела из распадка. Ремине казалось, что она едва сомкнула веки, но, похоже, прошло немало времени. Стало заметно темнее. Одна из лун села за Хардеген. А еще перестал сеяться криль. Наступала следующая фаза долгой ночи Сирены.

Возле Арухова болота все пришло в движение. Дремлющих и безучастных не осталось. Между узниками носились венценосные конвоиры. Они пинками и зуботычинами поднимали на ноги нерасторопных и выстраивали вдоль тропы. Вскоре возникла длинная очередь, голова которой тонула в темноте под дендрополипами. Реми оказалась за спиной человека.

Где-то она уже видела эту рыхлую спину и покатые плечи… Вспомнив, Реми невольно охнула. Человек обернулся. Это был симмонс. Тот, кого именовали Профессором Колбасинским.

Колбасинский скользнул по ней бессмысленным взглядом и отвернулся. Ремина рванула симмонса за рукав.

— Что за черт? — пробормотал тот и снова оглянулся.

— Профессор Колбасинский, — быстро проговорила Реми. — Вы меня узнаете? Я Ремина Марвелл!

— Индифферентно, демоническая сущность! — пробурчал Профессор. — Устранись, порождение рифа!

— Да ты рехнулся! — вспылила Ремина. — Спятил, бандюган чертов! Сначала гонялся за мной по всему Хардегену с дружками, а теперь знать не желаешь! Ну, чего стоишь, террорист межзвездный? Веди меня к дружкам! Похищайте, звоните папа́, требуйте любой выкуп… Ну!

Колбасинский зажал пасть мясистой ладонью и захрюкал, опасливо озираясь — не слышит ли конвой?

— Чего ржешь?

— Ох, не могу! — выдохнул Профессор, когда приступ веселья прекратился. — Ох и насмешила… Думаешь, я тут в очереди торчу ради тебя? Сейчас дойду до окошечка, выпишу квитанцию на получение одной сучки, возьму в охапку и полным ходом за выкупом?

— Точно, рехнулся…

— Нет уж, позволь, — продолжил Колбасинский. — В другое время и в других условиях я бы так и поступил. Мне законы Братства амбивалентны! Эти законы писаны только для молодняка, который рвется в дальний космос за пиратской романтикой. Матерые симмонсы уважают только один закон: бери, что плохо лежит, и рви когти, пока не отняли.

— Ну, — сказала Реми, — в чем же дело? Бери и рви когти, толстый удод…

— Затем, детка! — Профессор понизил голос до шепота; в его глазах кривлялось безумие. — Отсюда выхода нет! Это — Карлик, грязнотулечка ты моя! А Карлик — есть время демонов, порожденных рифом. Они выходят из подземных укрывищ, чтобы устроить последний допрос душам заблудших. Потому говорю тебе: изыди, демоническая сущность! Мой час еще не пробил!

Спятил, толстяк…

Ремина постаралась отодвинуться от Колбасинского подальше. Тот не заметил этого, продолжил бормотать что-то, брызгая слюной и приплясывая на месте. Пока не получил по спине духовой трубкой. Тогда профессор замолк, ссутулился и тихонько заныл на одной ноте.

«Надо поискать других симмонсов, — решила Реми. — Жереха или Лазаруса. Те не такие рохли. Вдруг они тоже здесь?»

Ремина принялась озираться, разглядывая редкие человеческие фигуры в длинной череде аксл. Это не понравилось венценосному конвоиру. Темный вздыбил мерцающие кончики усов, злобно завибрировал горловым мешком, замахнулся каменным топором. Реми сжалась в ожидании удара.

Вдруг в голове очереди полыхнуло синим светом. В тот же миг раздался отчаянный, полный невыносимой боли крик. Толпа узников заволновалась, зароптала, заквакала, заметалась. Но конвой был начеку. На возмутителей спокойствия градом посыпались удары. Из-за вершин рифов выплыли живые дирижабли. Их круглые глаза вобрали в себя яростный блеск Карлика и осветили толпу узников, подобно прожекторам. Из-под брюха дирижаблей десантировались крабопауки, грозно защелкали клешнями. Акция устрашения удалась. Пленники — амфибии и люди — притихли. Только всякий раз вздрагивали и взвывали, когда тьма за распадком озарялась вспышками и вопли боли разбивали тишину ночи.

«Эндрю, милый мой, где ты? — думала Реми, покорно переставляя непослушные ноги. — Вернись, если ты жив, уведи меня отсюда… Я не хочу умирать! Я слишком молода, чтобы умереть. У меня же еще ничего не было в жизни. Даже любви, по-настоящему… И ни одного мужчины, кроме тебя, милый… Вернись, уведи меня отсюда!»

Она настолько ушла в свои мысли, что не услышала за спиной шепот.

— Вон, видишь, трещина? Ламинарией заросла…

— Вижу. И что?

— Что-что, придурок! Нырнем, пока конвой не смотрит, отсидимся.

— А Колбасинский?

— Да хрен с ним, козлом вонючим! Операцию прогадил! Если бы не он, сидели бы сейчас в салуне на Марганцовке, вискарь дули!

— Все равно, не по-братски это… Дознаются на Призраке, нам несдобровать!

— Идиот! До Призрака — триста парсеков, а до щели — тридцать шагов!

— Тогда и девку бы прихватить. Зря мы, что ли, тут колготились?

— Совсем сбрендил? Ты что, забыл? Пилот вертушки, перед тем как трап отстегнуть, показал двойной крест! Операцию отменили! Ты думаешь, с чего кипиш поднялся? С того, что пехотура высадилась. Не ниже батальона. Зачистка, не иначе!

— Выкрутимся, не впервой. Добраться бы до базы…

— Ну что, сваливаем?

— Сваливаем!

Реми очнулась, когда венценосный, пробегая мимо, едва не сбил ее с ног. Темный гнался за двумя мужчинами, что улепетывали в сторону дендрополиповой чащи. Мчали они прытко, поэтому и другим конвоирам пришлось броситься вдогонку. Ремина поняла, что это ее шанс. Последний шанс спастись от неведомой, но страшной судьбы. И она припустила в другую сторону.

Далеко уйти не удалось.

Она добежала до густой тени, которую отбрасывала колония ночных актиний, когда вдруг ослепительный свет «прожектора» пал сверху, а ноги на ходу захлестнула клейкая петля ловчей паутины. Ремина потеряла равновесие, пропахала носом коралловую крошку и взмыла в поднебесье. Вниз головой.

Через несколько мгновений она уже висела под брюхом у «дирижабля». Из носа ее лилась кровь. Летающий кит шумно хлюпал многочисленными жаберными щелями, обдавая ее кислой вонью. Но Реми не обращала на вонь внимания.

Она болталась вниз головой и смотрела сверху на грандиозную панораму захваченного ночными акслами атолла Алехандро. Захваченного и превращенного то ли в гигантскую псевдолабораторию, то ли в камеру пыток.

35

В душевой пещере сочилась вода, и Скворцов с наслаждением подставил голову под прохладную морось. Тонкие струйки потекли за ворот рваной камуфли, каплями поползли по щекам. Будто слезы. Но егерю было не до слез, его душила ярость. Только понимание бесполезности и несвоевременности этого чувства удерживало Скворцова от нелепого поступка — кинуться на толпу венценосных бандитов, чтобы душить, рвать зубами, разбивать камнями плоские головы. Ярость душила егеря и не находила выхода…

У входа в грот возникла смутная тень и неуверенно квакнула.

Ах ты!

Скворцов сорвался с места. Венценосный не успел опомниться, как человек повалил его в коралловое крошево, стиснул кадыкастое горло безжалостными пальцами.

Темный еще несколько мгновений хрипел и бился, но это уже была агония. Скворцов подождал, пока абориген затихнет, и только потом отнял руки от раздавленного горла акслы. Огляделся. Тихо? Тихо… Хотя, какая там тишина? Атолл Алехандро гудел, как улей. Венценосные оцепили лагуну: ни дать ни взять — колохра во время облавы в трущобах Прозерпины. Правда, облава в окрестностях атолла уже завершилась. Наступала кульминация. Шли последние приготовления к главному действу. И он, экзобиолог Андрей Валентинович Скворцов, обязан был досмотреть его до конца.

Даже ценой жизни, если придется…

Он поднялся. Побрел в поселок волонтеров.

Над атоллом висели дирижабли. Летающие монстры вращали глазищами, улавливая сияние лун и блеск Карлика. Столбы синего света плясали над лагуной, выхватывая странное сооружение в ее центре.

«И когда они только успели?»

Посреди лагуны возвышался живой помост из бегемотов. Четыре особи, бок о бок. Бегемоты сдержанно мычали, но с места не двигались. Венценосные акслы сложили на их спинах платформу из листов термопластика, содранного с волонтерских хижин. На платформе возлежал громадный (егерь никогда не встречал таких) электрический слизень. В отличие от флегматичных бегемотов, слизень был зол, как тысяча чертей — между рогов его то и дело проскакивали голубые молнии. Раздражение не мешало слизню пожирать охапки водорослей, которые подкладывали венценосные.

«Так-так, — думал Скворцов, — вот тебе и еще один пример управляемой эволюции…»

Слизни, как и бегемоты, — животные дневные. На время Карлика они прятались в естественных убежищах или впадали в спячку. Но эти, судя по всему, не только бодрствовали, но и чувствовали себя недурственно. Выходит, они не были дневными животными, а чем-то другим. Ночной модификацией. Мутантами. Егерь вспомнил гигантский скелет в пещере. Неудачный лабораторный образец? Не исключено. Значит, где-то в подземельях Хардегена скрывались и живые образцы. Экспериментальные модели, на которых отрабатывались все новые и новые улучшения.

Оцепление заволновалось, задвигалось, пропуская к лагуне чудовищную процессию. Это были коньки-осьминоги. Потешно (хотя Скворцову было не до смеха) кивая лошадиными головами, они надвигались на берег сплошной желеобразной массой, в которой с трудом можно было различить отдельных особей.

Егерь притаился за автоматом для «попкорна», молясь, чтобы телепаты с щупальцами не почуяли его. Но конькам было не до человечишки, они занимали плацдарм. Скворцов видел, что коньки пытаются выстроиться в шеренгу, создать оцепление внутри оцепления. Получалось у них плохо. Пришлось вмешаться венценосным. Темные акслы бесцеремонно хватали телепатов за щупальца и отводили каждого на положенное место. Кваканье и визг при этом стояли адские.

Наконец как-то все устроилось. Коньки растянулись неровной цепочкой вдоль кромки лагуны и застыли. Если можно считать застывшим непрерывно взбалтываемый студень.

Скворцов затаил дыхание. Он понимал, что этот парад — неспроста, что сейчас появится кто-то главный. Видно из-за автомата было хреново. Егерь, рискуя быть обнаруженным, передвинулся чуть ближе.

И тогда он увидел.

Со стороны Хардегена бесшумно выплыл живой дирижабль. Самый огромный из всех. Он затмил своей тушей звезды, луны и Карлик. Прожектора меньших дирижаблей погасли, но гигант развернул к ночному солнцу исполинские глаза, и в Алехандро стало светлее, чем днем. В этом мертвенном свете было отчетливо видно, как из-под брюха летающего Левиафана спускаются крабопауки. Между их панцирями висела паутинная сеть, которая поддерживала еще одного конька-телепата…

Нет, не конька.

Скворцов всмотрелся.

Ореол щупалец, студенистое тулово, а выше…

Выше был человеческий торс. Пара худых рук. Узкие плечи. Лысая голова…

Самуил Аркадьевич? Какими судьбами?

Старого учителя, которого много лет назад поглотила сиренианская ночь, не могло здесь быть. А это очень похожее на мудрого экзобиолога Розенталя существо — лишь очередной мутант. Порождение больной фантазии Большого барьерного рифа Хардегена.

Человек-осьминог сошел на землю. Повертел головой, поквакал. Из штаб-квартиры Юнион Гэлакси выглянула венценосная аксла. Та самая королева Сирены, что спасла жизнь Скворцову и Ремине в подземельях Хардегена. Правда, это еще вопрос: спасла ли?..

Не торопясь, будто коллеги-ученые на прогулке в университетском парке, венценосная самка и человек-осьминог прошлись вдоль берега, время от времени обмениваясь горловыми трелями и кваканьем. Егерь дорого бы дал, чтобы узнать, о чем они ведут беседу. Подойти и спросить? Ведь он тоже ученый. Его тоже волнуют проблемы эволюции. Тем более — эволюции управляемой. Но еще больше волнует, куда эти твари спрятали Реми и что они собираются с ней сделать.

Он обязательно спросит. Липового Розенталя ли, венценосную ли акслу — безразлично. Он вытрясет из них ответы, прежде чем его убьют. А в том, что его убьют, Скворцов уже не сомневался.

Действо между тем набирало обороты. Венценосная самка раздула гребень, встопорщила светящиеся усики и громко зарокотала горловым мешком. Этот звук подхватили остальные ночные акслы. Рокот нарастал, в нем стал прослеживаться прерывистый ритм. Коньки принялись приплясывать, качая лошадиными головами. На их одинаковых мордах застыла улыбка. Самое отвратительное, что и псевдо-Розенталь начал раскачиваться на осьминожьих своих щупальцах. Правда, на лице его — егерь хорошо это видел — была гримаса страдания.

Несколько венценосных приладили к краю платформы металлический трап. Человек-осьминог, продолжая двигаться в такт горловой песне аборигенов, взобрался на платформу. Вслед за ним поднялась венценосная королева. Она встала рядом с электрическим слизнем, подняла лягушачью лапу. Рокот оборвался.

В наступившей тишине послышалось шарканье множества ног. На берегу появилась первая группа пленных аксл. Они шли, понурив головы с опавшими гребнями, словно овцы на заклание.

Не хотели они взрослеть, не хотели становиться разумными, не хотели познавать Вселенную, о которой не имели ни малейшего представления. Акслы хотели просто жить, добывать пищу, размножаться, растить детей, развлекаться в меру своего интеллекта. Совсем как люди. По крайней мере, как большинство людей на Земле, на Сирене, и на всем невеликом множестве колонизированных планет.

Венценосный демон приволок рюкзак с ампулами, втащил его на платформу, почтительно подал псевдо-Розенталю. Другие ночные акслы стали подгонять к трапу дневных сородичей. Человек-осьминог надломил кончик ампулы и вытянул ее содержимое присоской щупальца. Так же он поступил и со следующей ампулой. Движения его становились быстрее. Мелькали ампулы со стимулятором, мелькали щупальца. Вдруг псевдо-Розенталь замер, хрипло квакнул. Тотчас по трапу взбежал прислужник и унес опустошенный рюкзак. Использованные ампулы человек-осьминог просто швырял в воду.

Королева коротко рыкнула. Венценосная прислуга втащила на платформу сразу нескольких аксл. Псевдо-Розенталь придвинулся к ним, обхватил щупальцами. Откинулся назад, выгнул спину. По щупальцам пробежала судорога. Даже в этот момент акслы не посмели сопротивляться. Когда монстр отпустил пленников, они просто повалились на платформу. Прислуга сбросила их в лагуну, как ненужный мусор. И привела следующую партию. Все повторилось еще раз. За второй партией последовала третья, за третьей — четвертая. Те акслы, что оказывались в воде, иногда сбрасывали оцепенение и выползали на берег. А иногда…

В это трудно было поверить, но амфибии тонули! Тонули, потому что им незачем было жить!

Скворцов постиг суть происходящего. Псевдо-Розенталь при помощи присосок делал акслам инъекции стимулятора роста. Но не всем акслам препарат шел впрок. Способные к дальнейшему развитию выживали. Неспособные теряли волю к жизни и тонули. Просто и эффективно. Бесчеловечно. Но ведь здесь не было людей. Ни одного человека, кроме экзобиолога Скворцова, который со смесью отвращения и любопытства наблюдал за происходящим. За экзекуцией. За избиением младенцев.

Да, это было второе избиение младенцев, свидетелем которого стал Скворцов на Сирене. И, кажется, теперь он понял смысл первого. Дневные акслы убили почти всех головастиков, потому что не хотели, чтобы их детеныши попали в лапы ночным.

Время шло. Одна из лун спряталась за хребет Хардегена. Стало темнее. И в этот момент егерь увидел первого человека в веренице аборигенов. Тощая фигура, копна спутанных волос…

Реми!..

Но в следующее мгновение Скворцов понял, что ошибся. Венценосные демоны схватили женщину за локти и поволокли на платформу, вернее — на эшафот. Женщина выгнулась в лапах прислужников ночи, и егерь увидел, что ее большие плоские груди болтаются, как тряпки. У него отлегло от сердца — не Реми. Скорее всего — фермерша, жертва Карлика. Женщину втащили на эшафот, но подводить к человеку-осьминогу не стали. Ей была уготована другая судьба.

Дикий вопль, полный смертной муки, перекрыл все иные звуки.

По знаку венценосной королевы темные положили женщину между рогов электрического слизня. Раздраженный столь бесцеремонным обращением, слизень выдал такую вольтову дугу, что несчастная задергалась в конвульсиях. Сбитые в колтуны космы встали дыбом. Венценосная аксла жестом велела снять пленницу с головы слизня и поставить ее перед человеком-осьминогом.

Женщина висела в лапах своих мучителей, с губ ее стекала пена. Псевдо-Розенталь возложил на голову женщины руки, словно благословляя. При этом над лысиной его замерцал мертвенно-синий нимб. Человек-осьминог, не отнимая рук от головы пленницы, принялся раскачиваться и бормотать. До Скворцова долетали лишь отдельные слова: «…добавить щепотку… перемешать… дура-соседка… кобель несчастный… ламинария не уродилась…» И вслед за псевдо-Розенталем стали раскачиваться и бормотать коньки в оцеплении. Неприхотливые мысли фермерши, мелкие ее житейские заботы и страхи в исполнении сиренианских монстров загремели над атоллом зловещим гимном. И вдруг человек-осьминог оборвал его. Обвил «выпотрошенную» женщину щупальцем и швырнул в лагуну.

«Пообрывать бы уроду шланги! — подумал егерь. — Показать гадине, как следует обращаться с людьми! Реми, где же ты? Жива ли? Увижу ли я тебя снова?»

А экзекуция продолжалась. Опять пошли акслы. Опять посыпались в воду обездвиженные тела. Привели нескольких оборванцев. Егерь с первого взгляда узнал в них стервятников из подземелий Хардегена. Оборванцев тоже было жалко — люди все-таки, — но Скворцов держал свое сердце в тисках. Человек-осьминог выкачал из них информацию, надо думать, столь же бесполезную, что и из фермерши. Стервятники канули в лагуну, в которой уже было тесно из-за мертвецов. Потом снова потянулась череда аборигенов.

Ремины не было видно. Несколько раз егерь принимал аборигенок в причудливых париках из водорослей за нее.

Вдруг на платформу-эшафот подняли…

Скворцов не поверил своим глазам! Это была троица симмонсов: Жерех, Лазарус и Колбасинский! Бандюганы пытались отбиваться, но на них навалилось сонмище демонов, и экзекуция пошла своим чередом. Симмонсы извивались между электрических рогов слизня, харкали кровью, мочились и гадили, а потом со страшной скоростью «выбалтывали» псевдо-Розенталю, что знали.

Егерь понял, что речь шла о разных темных делишках, назывались какие-то имена, планеты, координаты, шифры, позывные, суммы. Эта информация показалась человеку-осьминогу любопытной, и бандитов подвергли пытке электричеством еще несколько раз. Первым не выдержал Колбасинский. За ним в воду полетел Лазарус. Жерех держался дольше всех, но и ему пришел конец. Напоследок псевдо-Розенталь, а следом и коньки прокричали что-то о батальоне звездной пехоты.

Скворцов испытал мрачное удовлетворение. Симмонсы, из-за которых начались их с Реминой мытарства, получили свое. По заслугам! Чище будут межзвездные трассы. Меньше жен получат похоронки. Меньше детей останется сиротами. Егерь только жалел, что не его рука оборвала смрадную жизнь троицы. Но он забыл обо всем на свете, когда на эшафоте возникла Реми…

Она появилась не из общей очереди обреченных на заклание, она сошла с небес. Живой дирижабль опустил дочь миллионера Эдмонда Марвелла на шаткий помост, залитый кровью и испражнениями. Измученная, еле-еле стоящая на ногах, бледная, невзирая на страшный ночной загар от ультрафиолетового излучения Карлика.

У Скворцова защемило сердце. Он вдруг сообразил, что любит этого заморыша, как никого никогда не любил.

Он больше не мог выжидать и осторожничать. Он кинулся в бой.

Венценосные демоны бросились ему наперерез, размахивая топорами и мотыгами. Но трудно остановить сержанта звездной пехоты, пусть и бывшего, когда он дерется не по приказу, а за жизнь любимой. Егерь с ходу отобрал каменный топор у одного темного, тут же раскроил череп второму…

— Эндрю! — крикнула Реми. — Любимый! Спаси!

Ударом плеча он сбросил в лагуну сразу двух венценосных. Взлетел по трапу. Перебил горло служителю, что встал у него на пути. И на этом везение Скворцова закончилось.

Человек-осьминог — господин псевдо-Розенталь — встретил его у края платформы. Обвил щупальцами, стиснул, поднял в воздух. Отнял топор, как у мальчишки, и отшвырнул, не глядя.

— Отпусти… — прохрипел Скворцов. — Отпусти девушку, Самуил Аркадьевич! Она не знает ничего… Меня… меня допроси! Я знаю много, очень много!

Человек-осьминог смотрел на него снизу вверх, и в глазах его стояло уныние. Бесконечная тоска существа, обреченного на многолетнюю пытку.

«Ошибаешься, Андрюша, — раздался в голове егеря суховатый старческий говорок. — Она знает достаточно. Волонтер Кристо многое ей выболтал: степень обеспеченности, пути поставок, планы по расширению миссии на Сирене, деятельность ЮГ на других планетах. И это замечательно, Андрей, потому что нам не выкурить труса из сейфа».

— Отпусти девчонку! — повторил Скворцов. — Я знаю больше! Зачем забирать у нее жизнь?

«Ни к чему… — ответствовал телепат. — И тебе она ни к чему, Андрюша. Пожелай только, и у тебя появится сколько угодно Ремин Марвелл. Их можно будет улучшать: делать красивее, сексуальнее, послушнее…»

— Так же, как вы улучшили Ветерка?! — воскликнул егерь. — Как улучшили тебя, мой старый друг?! Оставь ее в покое! Возьми меня и улучшай сколько влезет!

«Так и случится, — отозвался псевдо-Розенталь. — Я слишком устал, мне нужна смена. Когда-то я заменил биолога с „Левкоя“. Он был очень дряхл. Риф не умел создавать качественные модификации, хотя был способен на многое. Ведь это он спас биосферу Сирены, когда Карлик выпил океаны. Фотодиссоциация, понимаешь? Кислород насытил атмосферу, а водород пошел на топливо для биореакторов Рифа. Это он приспособил себя и своих бесчисленных симбионтов к условиям на суше. Ему не хватало лишь интеллекта, способного на научное систематическое мышление. День, когда на Сирену сел „Левкой“ с грузом стимулятора и с пассажиром-биологом на борту, открыл для Рифа новую эру в усовершенствовании Сирены. Теперь Риф нуждается в тебе, в твоем подготовленном интеллекте!»

— Хорошо-хорошо, — перебил его Скворцов. — Я стану тем, кем ты хочешь. Только отпусти Реми!

«Ты ничего не понял, Андрюша, — вздохнул человек-осьминог. — Если жизнь однажды возникла, она не исчезнет без следа…»

Псевдо-Розенталь отключился от сознания егеря, и тот услышал, как кричит и бьется Реми под ударами животного электротока…

Скворцов извернулся и кованым каблуком изо всех сил ударил бывшего учителя в висок. Череп человека-осьминога лопнул, как тухлое яйцо. Выплеснулась мерцающая зеленоватая слизь. Щупальца монстра утратили упругую силу, и егерь вверх тормашками полетел в заваленную трупами лагуну.

36

Рыбособаки нашли его первыми.

Он лежал поперек тропы, заслоняя от лучей оранжевого солнца тело мертвой женщины. Неудивительно, что рыбособаки и его приняли за мертвеца. С опаской, то и дело отскакивая, они стали хватать его за штанины, подбираясь к обожженной Карликом коже. Облачка криля при каждом броске рыбособак нехотя снимались со спины, головы, плеч… Когда на тропе появился дон Кристобаль Гонсалес де Ла Вега, рыбособаки осмелели настолько, что принялись грызть кисть вывернутой руки, в которой была зажата пустая ампула.

— А ну брысь! — закричал Кристо, пинками отгоняя падальщиков.

К нему присоединился аксла Афон. Абориген заколошматил духовой трубкой по чешуйчатым спинам. Рыбособаки поспешили убраться. Они зарылись в песок среди желто-красных актиний, чтобы дождаться, когда двуногие и прямоходящие позволят им продолжить пиршество. Рыбособакам было известно, что двуногие не едят падаль.

Дон де Ла Вега наклонился к Скворцову, перевернул на спину. Приложил ухо к груди.

— Живой, — пробормотал он и легонько потрепал егеря по щекам.

Скворцов судорожно вздохнул. Веки его затрепетали. Кристо сорвал с пояса фляжку, отвинтил пробку, приподнял голову егеря и влил несколько капель между запекшимися губами. Скворцов глотнул, заперхал. Открыл глаза. Его взгляд был безумен и дик. Егерь не узнал магистра сиренианского отделения Юнион Гэлакси, отпихнул его, сел, опираясь на дрожащие руки, как аксла перед прыжком.

— Боже мой, Эндрю, — проговорил Кристо. — Как же ты…

Скворцов пробурчал что-то невнятное, вскочил, замахнулся на магистра, но Афон успел перехватить его кулак. Егерь отпрыгнул, застыл, переводя полоумный взгляд то на Кристо, то на нового телохранителя в футболке с логотипом ЮГ. Аксла поигрывал духовой трубкой и улыбался лягушачьим ртом.

Мессир магистр тоже улыбался. Сочувственно, с искренним желанием помочь. Кристо был немного бледен, сказывались четверо суток, проведенные в запертом, душном помещении. Но он выглядел гораздо лучше обожженного, измазанного в крови и блевотине оборванца с диким, блуждающим взглядом.

— Ты, ты… — выдавил оборванец, показывая на труп, облепленный летучим крилем. — Ты убил ее!

— Кого? — изумился Кристо. — Эту сеньору? Да что случилось, Эндрю?! Вы же должны были отсидеться в «Левкое»! Там безопасно. Я сам однажды пересидел в нем Карлик.

— Ты убил ее, — монотонно, как справочный автомат, повторил Скворцов. — Она тебе верила! Она любила тебя! А ты…

Он упал на колени, обхватил обожженными пальцами седой затылок и зарыдал.

— Афон, — сказал магистр, — дуй бегом в Алехандро, приведи ребят! И пригласи сеньору Бергсон, пусть захватит аптечку!

Аксла мотнул плосколобой головой, запихнул трубку за пояс и шарахнул всеми четырьмя когтистыми лапами по коралловой крошке. Пропал в зарослях рыжей ламинарии.

Кристо присел рядом с егерем, вытащил из нагрудного кармана золотой портсигар, отщелкнул крышку.

— Закуривай, дружище, — проговорил он. — Сам я не курю, но держу на всякий пожарный случай…

Не поднимая головы, Скворцов сунул распухшие пальцы в портсигар, но вытащить плотный цилиндрик «Кэмела» не сумел. Помял только.

— Подожди, — буркнул Кристо. — Я сам…

Он выудил сигарету, щелкнул никелированной зажигалкой. Кривясь от отвращения, раскурил. Сунул егерю в губы. Тот благодарно замычал, затянулся как следует. И закашлялся, едва не выронив сигарету. Следующая затяжка пошла уже лучше.

Кристо протянул ему флягу.

— На вот, хлебни, — сказал он. — Мадера из фамильных запасов.

Егерь принял и это подношение. Несколько минут они молчали. Скворцов пыхтел сигареткой, прикладывался к фляжке. На Кристо он не смотрел.

— Ты вправе ненавидеть меня, Эндрю, — сказал тот. — Я совершил ошибку. Самую омерзительную из своих ошибок. Не надо было вас отпус… выгонять из атолла. Понимаешь, Эндрю, я испугался. Слишком многое свалилось на нас. Сначала вы с сеньорой Марвелл. — Он покосился на обнаженный труп женщины, чье лицо было скрыто копной сбитых в колтуны волос. — Вы появились утром, со стороны главного хребта Хардегена. Что я должен был подумать, Эндрю? Мы живем здесь, как на вулкане, и не ждем от Хардегена ничего хорошего. Прошедшая ночь доказала, что мы не так уж сильно заблуждались. Вы пришли, и следом пожаловали симмонсы. А обычаи симмонсов известны. Если противник слабее, они не оставляют ему никаких шансов. Я уже не говорю о следах босых ног неизвестного, который последовал за вами. Да, я струсил. Знаю, это недостойно потомков королей, но дело ведь не только во мне. Прежде всего я думал о судьбе миссии! Избиение головастиков стало дурным знаком. Предвестием ночного погрома… Атолла Алехандро больше не существует. Дома и оборудование уничтожены. Лагуна кишит трупами. И речи нет, чтобы восстановить поселок на прежнем месте. Соберем, что осталось, и переберемся в Санта-Коэльо. Ричи Макги приютит нас на первое время.

— Передай ему, — просипел егерь, — что я избавил Ветерка от мучений…

— Что? Ах да, конечно… Обязательно передам.

Кристо поднялся. Заозирался, выглядывая волонтеров, которых должен был привести Афон.

Где эта чертова амфибия! За смертью его посылать…

На экзобиолога магистр старался не смотреть. Не было ничего удивительного в том, что бравый следопыт и естествоиспытатель спятил. Пережить Карлик и не спятить невозможно. Пожалуй, не стоит говорить ему правду. Она его может убить…

Андрей Скворцов покосился на долговязую фигуру потомственного гранда. Кристо был одет в линялую тропическую униформу ЮГ, на голове сидел идиотский пробковый шлем.

…Что мне жалкие твои оправдания, сеньор гранд, когда ОНА умерла, выдавая ничтожные твои сектантские секреты. Ты сколько угодно можешь приобщать аборигенов к цивилизации, но тебе нечего противопоставить дикой охоте ночных аксл. Твои потуги — ничто по сравнению с великим замыслом Рифа. Тысячи островков и целые архипелаги, вроде Хардегена, покрывают планету. Они кишат жизнью… Жизнью, обладающей неслыханной витальной силой. Перед ней не устоят ни твои волонтеры, ни миссионеры церкви Вседержителя, ни даже звездная пехота!

— Наконец-то! — воскликнул Кристо. — Сеньора Бергсон, займитесь потерпевшим!

На тропе стало тесно. Прибыла ватага волонтеров. Перемазанные, озлобленные… и обрадованные, что удалось свалить на время из разоренного атолла, где гниют трупы, кишат падальщики и роятся тучи дневного криля. Волонтеры кинулись было к мертвой, но Скворцов зарычал на них хуже зверя. Люди Кристо недоуменно уставились на сумасшедшего. В психе с трудом можно было узнать рубаху-парня Эндрю, с которым они обошли все окрестные рифы. Кристо жестом велел не трогать покойную. Волонтеры пожали плечами, сгрудились в сторонке и задымили цигарками.

Рядом со Скворцовым присела врачиха. Раскрыла походную аптечку. В ее далеко не стерильных руках появился одноразовый шприц.

— Что вы собираетесь вколоть, мисс Бергсон? — отстраненно поинтересовался егерь.

— Ничего особенного, Эндрю, — отозвалась она. — Транквилизатор, чтобы поддержать нервишки. Тебя бы в больницу. Площадь ожога велика… Непонятно, как ты вообще держишься…

Она сделала ему укол. Скворцов вдруг захихикал. Врачиха невольно отпрянула, заморгала испуганно.

— В том, что я держусь, нет ничего удивительного, — егерь сардонически улыбнулся. — Вы когда-нибудь слыхали об этом препарате, мисс Бергсон?

И он показал на раскрытой ладони пустую ампулу от радикального стимулятора роста. Врачиха сграбастала ее, посмотрела на просвет. Присвистнула.

— Взгляни, Кристо!

Магистр без всякого интереса воззрился на ампулу.

— Ну и что это?

— Панацея… почти, — быстро ответила мисс Бергсон. — Препарат, которого официально не существует. Эндрю, видимо, высосал содержимое ампулы и только поэтому еще жив.

— Так точно, — подтвердил егерь. — Нечем было вколоть.

— Где ты это взял? — спросил Кристо уже с непраздным интересом.

Скворцов хмыкнул.

— Не поверишь, но под самым твоим каталонским носом, — проговорил он. — На «Левкое» еще ящиков сто таких…

Кристо нервно оглянулся.

— Тише-тише! — прошипел, опуская ниже пробковый шлем. — Ребяткам незачем знать, что они перекуривают в двух шагах от миллионов кредов…

— А мисс Бергсон?

— Сеньора Бергсон, — произнес магистр заискивающим тоном, — самый надежный человек в моей команде. Она в Юнион Гэлакси уже пятнадцать лет!

— Четырнадцать с хвостиком, — скромно уточнила врачиха. — Разумеется, я не разболтаю этим прохвостам. Хватит им и контрабандного марганца!

Курильщики перестали перешептываться, поглядели на врачиху. Мисс Бергсон понизила голос:

— Часть препарата следует обязательно оставить для нужд госпиталя миссии, Кристо!

— Всенепременно, — откликнулся тот. — Если панацеи и впрямь так много, как утверждает Эндрю, мы сможем оцивилизовать десять таких атоллов, как Алехандро!

— А они десять раз придут и десять раз учинят бойню, — пробормотал Скворцов. Перед его глазами искрилась крилевая вьюга, он все еще был там — на помосте, в слепящем свете прожекторов живых дирижаблей, в щупальцах человека-осьминога. Вспомнилось, как он бродил потом по грудь в воде — потерянный и едва живой, — переворачивал утопленников, всматривался в лица аксл и людей, искал ту, единственную…

— Что ты говоришь, Эндрю? — переспросил Кристо.

— Далеко пойдешь, магистр, — отозвался тот. — Быть тебе Верховным, помяни мое слово. Но ампулки не пойдут тебе впрок, если… если не поможешь воскресить мою Ремину.

Кристо поглядел на мисс Бергсон. Та чуть заметно пожала полными плечами.

— Так что, трусливый сектант, — Скворцов прищурился, — по рукам?

— Видишь ли, Эндрю… — Кристо пожевал губами. — Не хотел говорить, но ты заблуждаешься касательно сеньоры Марвелл.

Скворцов вскочил.

— Что значит заблуждаюсь?! — выкрикнул он.

Волонтеры перестали балагурить, бросили чинарики, придвинулись поближе. За спиной Кристо бесшумно возник Афон с духовой трубкой наготове. Мисс Бергсон извлекала из аптечки еще один шприц.

— Дело в том, — продолжил Кристо, — что после вашего ухода из Алехандро вернулся Семен. Принес запчасти для рации. И вот сегодня ночью мы узнали, что родная дочь мистера Эдмонда Марвелла вернулась в Прозерпину. Цела и невредима.

Скворцов рванулся к мертвой женщине — криль рассерженно загудел, но не снялся с трупа, — схватил за окоченевшие плечи, перевернул на спину, откинул копну волос. Большие иссохшие груди скользнули вбок.

— Это же Марта! — ахнула врачиха. — Марта Скваронски! Я знаю ее мужа, он — фермер из предместий Прозерпины! Марта пропала год назад.

Егерь в ярости отшвырнул покойницу. Безжизненное тело этой совершенно незнакомой женщины он выволок из лагуны. Это ее он тащил на себе по ночному рифу, убивая всякого, кто заступал ему дорогу. Это над нею рыдал, убитый горем. Над нею… а думал — над Реминой.

— Сведения верные, — бетонными плитами падали слова. — Их сообщил начальник колониальной охраны Персефоны. Ремина Марвелл нашлась. Перед заходом оранжевого солнца ее доставил в столицу миссионер Арух. Отбой тревоги…

Но Скворцов уже не слышал этих слов, в его ушах зазвучал суховатый старческий говорок:

«Ты ничего не понял, Андрюша. Если жизнь однажды возникла, она не исчезнет без следа…»

37

Скрипнула дверь, потянуло сквозняком с запахом духов и мартини.

— Реми? Можно войти?

— Валяй, Грезочка. Ты уже это сделала.

— Снова кричишь во сне, дорогая. Отец очень переживает, да и я тоже.

На окнах — стальные ставни. Правильно, сейчас Карлик. Едва слышно работают кондиционеры, и покачивается портьера в такт движению воздуха. Из-за стены не проникает ни звука, словно за ней — космический вакуум.

В ночнике у изголовья — бело-голубой свет. Вращается под плафоном спиральная галактика, скользят по комнате косяками рыб размытые блики.

— Мне так жаль, дорогая. Если бы мы знали…

— Хорошо, Грезочка. Садись рядом. Дай я тебя обниму.

Волосы Грезы пахнут карамелью. Тончайший шелк ее неглиже щекочет красную от загара кожу на плечах Реми.

— Понимаешь, ни я, ни Грегори не пошли бы на этот фарс. Но Эдмонд настойчиво желал тебя спровоцировать, а с его волей не поспоришь. С первых же минут на Сирене он дал инструкции… Эдмонд хотел, чтобы мы всячески кололи и поддразнивали тебя. Ему было очень нужно, чтоб ты проявила характер, совершила волевой поступок, перестала изображать из себя дитя природы… ну, извини, пожалуйста. Ты понимаешь, о чем я веду речь.

— Грезочка! Моя хорошая! Кто же мог подумать, что на нас станут охотиться эти гадкие симмонсы!

— Бедная! Столько бед свалилось на твою голову! Ух, я бы на твоем месте… Я бы… Я даже не знаю! Подумать страшно… Умерла бы, наверное. А ты — молодчина.

— Грезочка, я так хочу домой.

— Понимаю, сладкая. Мне самой в печенках стоит эта дурацкая Сирена с ее карликами и безобразными туземцами…

— Когда мы полетим домой, а?

— Когда? Как только твой отец утрясет дела со всякими военными. Шутка ли — они прислали сюда целый боевой корабль, вот теперь симмонсам не поздоровится!

— Как же это может быть, Греза? Так низко, так подло, так неблагородно! Похитить ни в чем не повинную девушку! Из-за каких-то марганцевых приисков! А ведь этот левый марганец папочка даже не учел в программе развития Сирены!

— Симмонсам было нужно сохранить негласный контроль над планетой, милая. У них есть свои люди в администрации Сирены, у них, оказывается, даже в совете министров Федерации свои люди есть! И кто бы подумал, что такой порядочный на вид человек, как швейцар Бруно, — их соглядатай!

— Да, я бы никогда не заподозрила Бруно. Он еще про аксл рассказывал. Интересно было.

Несколько секунд они молчат. Реми задумчиво гладит Грезе колено.

— Грезочка, тебе не сложно принести для меня бокал мартини?

— Конечно, не сложно, милая, — отвечает Греза без раздумий. — С оливкой или без?

— Без, будь так любезна.

Греза выходит, оставляя после себя запах карамели и жасмина. Реми снимает с плеча лоскут кожи и шипит, как рассерженная аксла. Ей не больно, просто немного неприятно.

Шлепки босых ног по паркету. Ароматное дуновение и скрип матраца. Греза усаживается на кровать рядом с Реми. Она принесла мартини. Само собой, Греза не забыла и о бокале для себя.

— За мир в семье! — предлагает тост Греза.

— За нашу семью! — отвечает Реми.

Они чокаются, звенит хрусталь.

— Между нами не все было гладко, — говорит Греза, после того как осушает бокал, — но битые тарелки позади, так, девочка?

Реми целует Грезу в плечо. Чешет пятнышко на сгибе локтя; след от укола, сделанного венценосной акслой, ощутимо зудит.

— Все плохое — позади… — Она откидывается на подушку. — Знаешь, когда-то у меня в аквариуме жила зверушка. Аксолотль. Юркое созданьице с очень красивыми фиолетовыми веточками жабр и белой полупрозрачной кожицей. Так вот, мой аксолотль был личинкой. Он рос, старился, но оставался личинкой. Он был способен размножаться, оставаясь личинкой. Представляешь: живет себе и в ус не дует. Превращаться во взрослую особь не желает. Мол, и так ему хорошо. Да я, впрочем, и не возражала. Очень мне нравились его веточки жабр — яркие-яркие они были. И вот однажды отец посоветовал мне перенести аквариум в прохладную кладовую и… И вылить из него почти всю воду. Ты же знаешь, Грезочка, как умеет отдавать распоряжения мистер Марвелл. Маленькая Ремина возражать не посмела.

— Зверушка издохла? — Греза морщит носик.

Реми качает головой.

— Что ты! Аксолотль превратился во взрослую особь. В земноводное, которое называется амбистомой или кротовой саламандрой, — она улыбается. — Это уже совсем другой питомец. У него не было фиолетовых веточек жабр. Он дышал легкими.

— Ясно, — отвечает Греза с преувеличенной серьезностью. — Ты вернулась к нам без этих своих красивых веточек.

— Только не стоит называть меня саламандрой.

— Хорошо, не буду. Мы ведь теперь — семья. Хотя, «саламандра»… Что-то в этом есть.

— А чем занимается папа́, Грезушка?

— Ну почему ты называешь Эдмонда — папа́? Я же столько раз говорила тебе, что он этого не любит.

— Прости — привычка.

— И все-таки?

— Я его стала называть «папа́» после вашей свадьбы.

— Злючка!

Они смеются. Их веселье звучит, как хрусталь. Рыбные косяки световых бликов еще быстрее кружат по комнате.

— Где-где… — Греза лукаво улыбается. — В бильярдной! Вместе с О’Ливи, губернатором Мендолини и хозяином гостиницы делают вид, будто умеют обращаться с киями.

— Они снова пьют виски?

— Мне кажется, что для местных время Карлика — это прекрасный повод уйти в запой на четыре земных дня и ночи. Никто не видит, чем ты занимаешься за семью замками.

— Как же я хочу домой, подружка!

Греза указывает на круглый аквариум, который возвышается на комоде. За стеклом едва заметно пульсирует комок, окруженный жгутиковыми отростками.

— Твой новый друг полетит на Землю вместе с нами?

— Конечно, — улыбается Реми.

— Ты ведь знаешь, как бесчинствует служба биоконтроля на Земле.

— Да, но мы носим фамилию Марвелл!

— Ох уж моя саламандра гибкая! — Греза обнимает Реми. — Что там? Саженец дендрополипа?

— Нет, обычная мозговая косточка. Никакого криминала.

— И среди рифов нашла, у кого отобрать сердце. Ушлая девчонка! — Грезе, как обычно, хватало одного бокала, чтобы развязался язык.

— Да, коралловое сердце Сирены. — Реми задумчиво смотрит на то, как пульсирует «мозговая косточка». — Грезушка, я хочу тебя еще попросить. Спой то, что ты обычно поешь. Спой мне, чтобы стало как дома.

Грезу не нужно просить дважды. Она отпускает Реми, ставит бокал на пол, расправляет плечи. Ее голос — красивый голос молодой женщины, настоящей певицы, — звучит, точно музыкальный инструмент.

Ждала, проглядела очи

Во мраке сверкающей ночи,

Люблю тебя очень и очень,

Но ты не полюбишь меня.

Оживают сервомеханизмы. Ставни начинают медленно подниматься. Сквозь щели льется золотистый свет раннего утра Сирены. Полумрак в комнате Реми отступает, косяки световых отсветов бледнеют и исчезают до того, как Греза допевает вторую половину куплета.

Два солнца сменяют друг друга,

Я жду и мужчину и друга,

Метет заоконная вьюга,

Но ты не полюбишь меня.

Реми больше не может удержать себя в руках. С неожиданным проворством она срывает с Грезы неглиже, а та хохочет, выгибая спинку.

Реми толкает Грезу на подушки. С жадностью припадает к ее мягким губам.

— Теперь мы настоящая семья, девочка! — шепчет Греза в перерывах между поцелуями. — Ты и я — настоящая семья! — и впивается в худые бедра Реми ноготками с французским маникюром.

…В биллиардной разыгрывают «американку» Марвелл, О’Ливи и Мендолини.

В папке из кожи жаброхвата — программа развития Сирены. Под текстом не хватает лишь одной подписи — росчерка будущего представителя корпорации на Сирене Ремины Марвелл.

38

В подсобке послышался подозрительный шум. Энрике взял топорик для разделки мяса и распахнул дверь.

— А ну пшел, бомжара! — рявкнул он, завидев грязного оборванца, дочерна загорелого, обросшего многодневной щетиной.

Оборванец как ни в чем не бывало оттер субтильного бармена в сторонку, вышел в обеденную залу.

— Пока я колохру не вызвал, — пробормотал бармен.

Кроме криля, облепившего лопасти вяло вращающегося вентилятора, в зале никого не было. Еле ворочая шершавым от многодневной жажды языком, оборванец проговорил:

— Какая колохра, Энрике, сиеста…

Бармен бросил топорик на стойку, взмахнул полотенцем, разгоняя криль. Всмотрелся.

— Ты, что ли, Эндрю? — спросил он. — А мы думали, ты сгинул в минувший Карлик! Джойс твой, плакался: пропал, дескать, патрон и жалованье зажилил.

— Я это, я, можешь не сомневаться, — прохрипел Скворцов. — Лучше налей мне что-нибудь… И пожрать…

— Желание дорогого гостя — закон, — отозвался бармен, не двигаясь с места.

Егерь посмотрел на него мутными глазами, скривил в усмешке обметанные губы. Снял рюкзак, вытащил из него мешочек, взвесил на ладони. Энрике вытянул тонкую шею.

— Что это у тебя?

— Кристаллический марганец! — ответил Скворцов. — Давай, шевели жирной задницей. Обед, выпивку, ванну… и одежонку поприличнее…

— Откуда у меня, — проговорил Энрике, нацеживая кружку темного пива. — Что здесь тебе, магазин готового платья?

Скворцов только отмахнулся. Тяжело опустился на пластиковый стул, пробормотал:

— Знаю я тебя.

Бармен поставил перед ним кружку и ушел на кухню, разогревать полуфабрикаты. По дороге заглянул в мешочек. Полюбовался игрой света на гранях бледно-розовых кристаллов. Прикинул, сколько он сможет выручить у перекупщиков. Даже с учетом инфляции получалось недурственно. Настроение его стремительно улучшалось. Где-то Энрике уже читал об этом: вошел в харчевню бродяга, а оказался графом… Интересно, у этого графа в рюкзаке только один такой мешочек?..

Когда он принес тарелку с бифштексом и жареной картошкой, Скворцов спал, уронив голову на столешницу. Кружка была пуста лишь наполовину.

…Спустя десять часов экзобиолог Андрей Скворцов вышел из бара. Лицо его, оставаясь черным, как головешка, в целом приобрело некоторую благообразность. Вместо драного камуфляжа на егере был светло-серый костюм и туфли того же цвета. Волосы, поседевшие за одну долгую сиренианскую ночь, прикрывала новенькая шляпа. Скворцов слегка прихрамывал, а потому опирался на трость. Энрике снабдил егеря всем необходимым. Обменял еще один мешочек с кристаллическим марганцем на пятьсот кредов. Курс грабительский, но за такие деньги можно и не задавать неудобные для гостя вопросы.

Скворцов не торопясь дошел до главной улицы Прозерпины. Встречный патруль колохры отдал ему честь. Наверное, от растерянности. Вид стражи порядка имели пришибленный. Кивера набекрень, килты, как никогда, напоминают женские юбки, на гетрах толстым слоем лежит коралловая пыль. Патруль сопровождали облачка криля. Колохровцы словно не чувствовали себя хозяевами на улицах столицы. И когда Скворцов вышел на главную площадь, он понял — почему.

Возле неказистого здания управления Колониальной охраны лежал «Мастондонт-С400» — средний десантный транспортер звездной пехоты на воздушной подушке. Носовые орудия зачехлены. Тубусы боевой оптики — тоже. Неспешно вращается зеркало радара. На лобовой броне «загорает» часовой. Прозерпинские мальчишки мнутся поодаль, им не терпится пощупать боевую машину немытыми лапами, но они побаиваются часового. Мирная картинка. Но бывший сержант звездной пехоты знает ей цену.

Не зря Жерех перед смертью «болтал» о батальоне звездной пехоты. Вот она. Красноватая пыль на «юбке» воздушной подушки — «Мастодонт» побывал на марганцевых приисках. Значит, симмонсы окопались там. А пехотура их оттуда выкурила. Молодцы ребята. Интересно, кто у них командир? Может, кто из старых сослуживцев?

Скворцов достал из кармана золотой портсигар. Кристо подарил на память. Вместе с несколькими мешочками сернокислого марганца. Впрочем, щедрость магистра ничто по сравнению со щедростью егеря. Два кило минерального сырья против двухсот литров стимулятора. Такого и в кино не увидишь.

На крылечке управления появились двое. Незнакомый Скворцову военный с нашивками майора звездной пехоты и прихлебатель Эдмонда Марвелла писатель Грегори О’Ливи. Судя по бурной жестикуляции, бойцы вспоминали минувшие дни.

«Так-так, — подумал егерь. — По крайней мере, наш бумагомарака бывшего сослуживца точно нашел…»

Майор и писатель сошли с крыльца и направились прямиком в сторону Скворцова. Тот нахлобучил поглубже шляпу, сунул в губы сигарету, щелкнул зажигалкой и повернулся к приближающимся собеседникам спиной, делая вид, что заслоняется от ветра. Они прошли мимо, не обратив на егеря внимания. До него долетели обрывки их разговора.

— Донахью помнишь? — вопрошал майор.

— А как же! — восклицал писатель. — Пройдоха Дон!

— Генерал уже, — басил майор. — В штабе подъедается.

— В штабе? — изумлялся писатель. — На Гермии?

— На Гермии, — хмыкал майор. — Поднимай выше! В Брюсселе!

— Ого!

— Если повстречаешь, передай ему привет от Ковальского…

— Обязательно передам! Слава Вседержителю, на закате стартуем. Если твой кавторанг даст «добро».

— А куда он денется. Космос чист. Планета практически — тоже. Мои ребята прочесывают сейчас пустоты под Хардегеном.

Они отдалились на несколько шагов, и Скворцов медленно, нога за ногу, двинулся следом.

У него не было определенного плана. Только — цель. Увидеть ее. Посмотреть в глаза. Попытаться понять, почему Риф выпустил из своих бесчисленных щупалец этот экземпляр и не выпустил тот. Ведь неспроста псевдо-Розенталь сказал: «Если жизнь однажды возникла, она не исчезнет без следа». И еще он намекал на возможность модификации Ремины Марвелл. Для него, экзобиолога Скворцова. А значит, для себя Риф ее тем более мог модифицировать. Но с какой целью?

Майор и О’Ливи ввалились в гостиницу. Егерь остановился неподалеку от входа, не торопясь докурил сигарету. Выбросил окурок в урну. Рядом возникли сестры Христофоровы. Поморгали лягушачьими глазками. Скворцов порылся в карманах, достал горсть мелочи, высыпал в подставленные ладошки.

— Дорого, — сказала старшая.

— Кофеты, — отозвалась младшая.

Они развернулись и запылили к супермаркету. Надо думать — за конфетами.

— Не хотите взрослеть, девочки, — пробормотал егерь им вслед. — Правильно делаете. Взросление обходится дорого. Порой — очень дорого. Дороже конфет. Дороже любви. Дороже жизни. А жизнь, если она однажды возникла… О, черт!

Он рванулся к входу в гостиницу. Швейцар распахнул перед ним двери. Новый швейцар — не Бруно.

— Послушай-ка, любезный, а куда поде…

Скворцов осекся. Перед ним стоял Джойс. Собственной персоной. Забулдыга Джойс. Лентяй Джойс. В ливрее и галунах. На форменной фуражке, перед которой блекла фуражка главнокомандующего Объединенными Вооруженными Силами Земной Федерации, сиял герб сиренианской колонии. Егеря Джойс тоже узнал, но не подал виду. Выпятил шитую золотом грудь, преградил дорогу.

Скворцов смерил его взглядом, буркнул:

— С повышением тебя, Джойс.

— А-а, патрон, — отозвался тот. Сделал вид, будто только что узнал.

— У тебя, как я вижу, теперь новый патрон.

— Да! И посолиднее вас будут, мистер Скворцов, — ответствовал Джойс. — Господин директор гостиницы жалованья не зажиливают.

— Я не зажилил, а удержал за порчу бегемотовой шкуры, на продаже которой я мог бы выручить триста монет!

— Я не виноват, это все Миха с Обамой…

— Врешь. А ну, пусти!

Но Джойс не шелохнулся.

— Не велено пускать вас, мистер.

— Что за чушь, Джойс! Кем не велено?

— Распоряжение господина директора! — отчеканил швейцар. И добавил, воровато озираясь: — По личному указанию мистера Марвелла.

— Понятно, — проговорил Скворцов. — А ты с чего так высоко взлетел, Джойс?

Швейцар заухмылялся:

— Я помог святому отцу Аруху доставить мисс Марвелл в город.

— Вот как? И как же это случилось, Джойс?

И швейцар принялся длинно и путанно рассказывать, как он поехал на лабораторном грузовике в Персефону, как встретил по дороге отца Аруха и мисс Марвелл, как доставил их в Прозерпину, как арестовали швейцара Бруно за сотрудничество с симмонсами, как мистер Марвелл предложил ему занять эту должность…

— Отличная карьера, Джойс, — перебил его похвальбу егерь. — Далеко пойдешь, если…

— Что, если? — насторожился швейцар.

— Если я не скажу господину директору гостиницы, что ты имеешь дурную привычку приворовывать. Берешь все, что плохо лежит. Не так ли, мистер швейцар?

— Не выдавайте меня, патрон! — взмолился Джойс. — Я все для вас сделаю…

— Окажи мне одну любезность, Джойс.

— Все, что попросите!

— Уберись с моего пути. И сделай вид, что в глаза меня не видал.

Джойс распахнул двери. Скворцов оказался в прохладном вестибюле. Подошел к стойке портье.

— Добрый день, Василий! Я хотел бы видеть мисс Марвелл.

Портье мельком глянул на табло.

— Она сейчас в номере, Андрей. Позвонить?

— Позвони, Василий, и скажи, что ее хочет видеть Кемпнер. Капитан Кемпнер.

— Так и сказать?

— Да, это шутка. И она ее оценит.

— Минуточку, капитан.

Пока портье звонил в номер, егерь с рассеянным видом разглядывал стереофреску, изображающую героическое освоение Сирены. На туристов она, вероятно, производила неизгладимое впечатление.

«Сработает или не сработает, — думал он, уставясь на жирные ляжки аллегорической Цивилизации. — Если моя догадка верна, должно сработать. Моя Ремина при одном упоминании имени капитана Кемпнера хлопнулась бы в обморок. Обязательно вообразила бы, как в номер к ней вваливается безумный людоед — ходячая колония криля. Бедная моя девочка…»

— Прости, Андрей! — окликнул его портье. — Тебя ждут в четыреста сорок четвертом номере. Лифт налево.

Он подмигнул и показал большой палец.

— Благодарю, Василий!

Скворцов положил на стойку чаевые. Направился к лифту. Спешить было некуда. Догадка подтвердилась. Новая Реми оказалась менее впечатлительной. Впрочем, насколько далеко зашла модификация — судить пока рано.

Дверь с тремя серебряными четверками была распахнута настежь. И Скворцов не стал стучать. Вошел, утопая туфлями в безукоризненно белом ковре с длинным ворсом. Полумрак. Окна задрапированы плотными портьерами. Свежий ветерок с запахом сирени. Влажно поблескивает полированная мебель из настоящего дерева.

Роскошно живут миллионеры…

Мягкий аккорд отвлек его от созерцания номера. Он оглянулся. В дальнем углу в глубоком кресле, поджав босые ноги, сидела она. Темные волосы свисают на гитарный гриф, пальцы нежно перебирают струны, глаза полны печали.

Скворцова бросило в жар. Оказывается, он вовсе не готов был ее увидеть. Не чудовищное порождение Рифа, а ее — Ремину. Не жалкого заморыша, извивающегося в смертельном экстазе между рогов электрического слизня, а — живую, благоухающую, прекрасную, как никогда.

— Ждала, проглядела очи… — запела Реми, жалобным голоском. — А ты возвращаться не хочешь… Любви продолженье короче, чем путь от меня до тебя…

Скворцов усмехнулся. Его Реми никогда бы не стала петь эту пошлятину. Даже если бы он попросил. Он заметил на столике початую бутылку мартини. Набуровил себе полный стакан, опустился в свободное кресло. Ремина перестала играть, отшвырнула гитару. Несчастный инструмент только жалобно звякнул струнами. Ремина выскользнула из кресла, развинченной походкой подошла к егерю. Худые, но стройные ноги так и мелькали из-под шелкового халатика.

— Что же вы, «капитан Кемпнер», — сказала она. — Сами напросились в гости, а на даму ноль внимания!

— Нет, отчего же, — буркнул Скворцов. — Я с удовольствием послушал вашу песенку. Весьма трогательно. Правда, раньше вы предпочитали песни собственного сочинения.

— Это были забавы юности, — отозвалась она. — Вы же сами хотели, чтобы я повзрослела, мистер Зверобой. Вот я и выполнила ваше желание. Хотите… — она сделала многозначительную паузу и продолжала, добавив в голос сексуальной хрипотцы, — я исполню и другие ваши желания, Эндрю?

Одним движением она сбросила халатик. Приблизилась к егерю вплотную. Скворцов почувствовал, что самообладание покидает его. Сбивчивые, торопливые и словно чужие мыслишки горячо заворочались у него в голове:

…Никто нас не видит. Мы одни. Пусть она другая, но это Реми. Протяни руку. Возьми ее! Напоследок. А потом… убей!

— Ну что же ты, Эндрю, — простонала она. — Я же так истосковалась по тебе, милый…

Он залпом осушил стакан. Брякнул его о столешницу. Вскочил. Ремина вцепилась ему в плечи. Скворцов почувствовал, что волна желания накрывает его с головой.

И вдруг увидел круглый аквариум на старинном комоде между двумя оконными проемами. Аквариум был заботливо подсвечен ночником.

Егерь оттолкнул руки Реми. Подскочил к аквариуму.

— Так вот что ты затеял! — крикнул он, обращаясь к серо-зеленому комку плоти, окруженному ореолом жгутиков.

Скворцов схватил аквариум.

— Не сметь! — рявкнула Ремина. — Оставь моего друга в покое! Он украсит мой дом в Калифорнии.

— Друга? — опешил Скворцов. — Опомнись, Реми. Это же зародышевое образование дендрополипа. С него начинается Риф!

Ремина воспользовалась его замешательством и ловко выхватила у него аквариум.

— Реми, умоляю тебя, — проговорил егерь. — Его ни в коем случае нельзя привозить на Землю. Это не игрушка! Это базовый элемент чужой биосферы! Риф выжил в тяжелейших условиях и процветает даже здесь, на Сирене. А на Земле он в считаные десятилетия захватит все экологические ниши. И потом, ты зря стараешься. Биоконтроль в Луна-сити неумолим!

— Они не посмеют проверить багаж Ремины Марвелл!

— Посмеют, Реми. Они проверяют багаж даже королевских особ. А ты, — он позволил себе улыбнуться, — так и не стала королевой Сирены.

— Ах так!

Ремина Марвелл запустила руку в аквариум, вынула шевелящийся зародыш дендрополипа. Пустой аквариум брякнулся на ковер.

— Вот тебе, твой биоконтроль!

Она поднесла зародыш к метке на правой руке.

— Что ты делаешь, Реми?!

Она рассмеялась.

— Обвожу таможню вокруг пальца… Хи-хи-хи…

Зародыш впился жгутиками в след укола, уплощился, стал бледнеть, приобретая светло-розовый оттенок кожи Реми.

— Ремина, прекрати! — выкрикнул Скворцов, выдергивая из подмышечной кобуры револьвер.

— Спасиииииитеееее! — завизжала Реми.

Егерь выстрелил. Пуля прошла над головой девушки. Брызнули осколки бра. Скворцов прицелился снова, но в этот момент одна из портьер рухнула вместе с карнизом и в комнату ворвались двое мужчин. О’Ливи и майор Ковальский заслонили собой Ремину Марвелл. Писатель повалил ее на пол, потому что егерь выстрелил снова. Пуля сорвала погон с плеча Ковальского. Майор бросился на бывшего сержанта, чтобы отнять у безумца оружие, но Пасадель опередил его. Он возник у Скворцова за спиной и хладнокровно всадил в него несколько пуль.

В затылок, в позвоночник.

И в сердце.

Эпилог

Пришел положенный час, и сфинктер задней стенки псевдолаборатории ожил: сначала меленько задрожал, потом настойчиво задергался и, наконец, раскрылся, подобно бутону, выпуская внутрь пещерного зала поток грязной воды.

— Срань господня! — присвистнул рядовой Дефо.

— Разговоры… — буркнул старший сержант Уитакер. Он прикоснулся к шлему, активируя рацию. В наушниках тотчас же захрипели помехи. — Уитакер. Пятый взвод продвигается вперед, — проговорил он и облизнул пересохшие губы. — Следов бандформирований не обнаружено. Но мы нашли еще один зал со стекляшками и… черт! Тут должны быть люди и аборигены. Мы посмотрим, что к чему, а потом двинемся дальше. Как меня слышите?

— Слышим… ти… ред… к точке… ноль-ноль… — пробивались сквозь помехи скудные обрывки. — …оняли, серж?..

— Слышимость плохая, сэр! — пожаловался сержант. — Продолжаем выполнять приказ. Возвращаемся к точке «Альфа ноль-ноль» через двадцать три минуты, как только закончится отведенное нам время. Я планирую осмотреть зал, — он поглядел на карту, которая проецировалась на щиток шлема, — номер сорок один и примыкающую к нему галерею. Отбой!

Там и вправду было на что посмотреть: пещеру занимали огромные стеклянные сосуды с веществом, испускающим зеленоватое свечение. Сосуды между собой соединялись посредством неоновых трубок.

Уитакер перехватил импульсную винтовку. В звездной пехоте его не учили восхищаться сложностью и причудливостью естественных образований. Чего только не увидишь на планетах чужих! У взвода четкий приказ: уничтожить симмонсов, поскольку есть подозрение, что они засели в пещерах. Ну и вывести наружу колонистов, которых, говорят, ночь загнала в лабиринт под Большим барьерным рифом.

Эти пропавшие души оказались — оторви да выбрось! В соседнем «лабораторном» зале удалось поймать четверых. Они были как один безумны; тряслись, словно осиновый лист, и пускали слюни. Их пришлось накачать успокоительным и отправить в сопровождении санитара и двух бойцов к точке «Альфа ноль-ноль».

— Дефо, метку!

Рядовой вскинул винтовку. Из баллона, закрепленного под стволом, ударила струя краски. Дефо нарисовал на стене пещеры широкий крест.

— Порядок, сержант!

— Вперед! — приказал Уитакер.

Под подошвами берец зачавкала жирная грязь. Уитакер присмотрелся: черт возьми! Сточные воды залили дно пещеры, в лужах плавала слизь и какие-то кровавые сгустки. Сержант прочистил горло и харкнул себе под ноги.

Стеклянные колбы и реторты светили исправно. Хоть на этом — спасибо. Кому пришло в голову, что симмонсы могут скрываться в эдаком отстойнике? Крейсер просветил Большой барьерный риф рентгеном, оказалось, что под рифом ходов и пещер — тьма-тьмущая. А в самом низу — пустоты, заполненные водородом. В точности адские котлы.

Из-под пузыря, прикрепленного к своду четырьмя стеклянными отростками, блеснули глаза. И в ту же секунду зеленокожее создание рвануло, не разбирая дороги, на четырех лапах прочь.

— Не стрелять! Это абориген. Пусть бежит себе, плевать на него.

— Аксла… — протянул кто-то из рядовых.

— Сержант! — окликнул Уитакера Дефо. — Звук из галереи. Кажется, кто-то всхлипывает.

— Отделение, за мной! Остальным — прочесывать этот гадюшник! — распорядился Уитакер.

Трое рядовых и сержант вышли в галерею, из-за причудливых натеков на стенах больше похожую на полость внутри живого существа, чем на подземный тоннель. На другом конце мерцал бело-голубой свет, а в просвет виднелись очертания светящихся колб и реторт. По соседству с залом «номер сорок один» находилась пещера-близнец.

Снова нагромождение причудливых образований, переплетение неоновых трубок, и кружится перед щитком шлема назойливая мошкара. Или что тут вместо мошкары?.. Ах, дьявол, — криль!

— Жарко здесь, как в сауне, — переговаривались рядовые вполголоса. — И воняет, как на скотобойне.

— Срань господня! — в очередной раз ругнулся Дефо и отступил, подняв винтовку дулом вверх.

Уитакер поправил шлем, плечом отодвинул рядового. Заглянул за исходящий паром стеклянистый вырост.

— Медик! — заорал он после недолгих раздумий. — У нас здесь раненый!

Светловолосый мужчина лежал в нелепой позе. Услышав пехотинцев, он силился поднять голову. Зеленая одежда егеря, тяжелые армейские ботинки, бронзовый загар — колонист! Жаль, что не симмонс! Уитакер собственноручно избавил бы такого от страданий, и дело с концом. А колонист определенно страдал. Из его груди и живота торчали заостренные концы тех самых неоновых трубок, которых в этих пещерах — на каждом шагу. Что прикажешь с ним делать? И жив егерь, как ни странно. Не бросишь, не пристрелишь — в звездной пехоте железные парни служат, но не звери же, в конце концов!

— Love… me… — услышал Уитакер хриплый шепот.

Подоспел медик. Опустился рядом с раненым на корточки, снял с пояса сумку со своим докторским добром.

Уитакер обошел колонну, обросшую по кругу прозрачными цилиндрами. Сержанту показалось, что в двух из них бьется по сердцу и что течет по трубкам внутри колонны черная кровь.

— Love… me…

За колонной лежала девушка. Была она темноволосой и очень худой. Сквозь прорехи на изодранном топике виднелись маленькие груди. Неоновые трубки распирали ткань топика, они росли из тела девушки, точно чудовищные стеклянные вьюны.

— Медик… — позвал Уитакер. — Медик, черт тебя дери! Здесь еще девчонка!

Девушка сглотнула. Слова нехотя просачивались сквозь ссохшуюся глотку. Уитакер наклонился, чтоб лучше расслышать ее.

— Love… me… sweet… — шептала девушка, — never let… me go… You have made… my life… complete… and… I… love… you so…

— Потерпите, мисс, — пробормотал сержант Уитакер. — Самое страшное позади.

Примечания

1

Люби меня нежно,

люби меня, милая,

никогда не отпускай меня.

Ты всю мою жизнь заполнила.

И я так люблю тебя.

Из репертуара Элвиса Пресли.

Content

Игорь Минаков, Максим Хорсун
Егерь. Девушка с Земли

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

Эпилог

Примечания