ЖЕЛЕЗНЫЕ ИГРУШКИ-МАГНИТНЫЙ ПОТОЛОК

ПРАЗДНИК БУКВОВОЗДВИЖЕНИЯ

Есть только лес

Христос родился. Мы срубили маленькую елку.

И сразу нужен стал — чтобы ее поставить — крест.

Темно… В твоей руке — топор, в моей руке — двустволка…

Скорей, мой друг, скорей уйдем из этих страшных мест…

Борис Божнев (1898–1969)

Устроившись в одну скучнейшую фирму, я каждые два дня в неделю ездил в городок, почти на границе Московской области, это было связано с моей работой. По скользящему графику выходило, что в первую неделю — в понедельник и вторник (остальные дни отдыхал), во вторую — в среду и четверг, и так далее… Пилить до этого городка два часа на электричке, и ничего веселого, конечно, но постепенно я втянулся. Брал с собой книгу… впрочем, читал только час, уставали глаза. Пейзажи за окном были скучны и знакомы, оставалось лишь предаться мечтаниям и грезам, которые навевал однообразный стук колес.

И примерно через час, на половине пути расположена… ну, пусть это будет «платформа Пятово» (а дальше — «Седьмово» и «Десятово»: названия вымышленные, чтобы не раскрывать реальные пункты).

Я несколько раз съездил в этот городок (а казалось, нахожусь в дороге целую Вечность), когда меня стало занимать одно невольное наблюдение. В Пятово садились какие-то… странные, на мой взгляд, люди. Обычно человек шесть или восемь, а то десять: и молодые ребята, и более старшего возраста мужчины и женщины. Они проезжали Седьмово — и выходили в Десятово. Всегда это были новые лица. Вошедшие занимали места рядом: несколько человек, обычно молодежь, разговаривали и смеялись между собой, другие же сидели молча, сами по себе — и непонятно, были ли они все знакомы в «группе»? Вставали как по команде, потянувшись к выходу в Десятово, а затем шли по платформе куда-то к ближайшему лесу.

В дальнейшем, можно сказать, ожидая этой встречи, я детально присмотрелся к ним. И, правда, замечательные персонажи! Что же впервые заставило обратить на них внимание… возможно, они были худощавы, подтянуты? Да, они не были «рыхлыми», в них чувствовалась какая-то внутренняя организованность, цельность. Одеты по-походному — как дачники, грибники или туристы. У многих рюкзаки, типа «колобок» (насколько я помню из своего детства), и рюкзаки Абалакова (эдакие брезентовые монстры в ремнях и пряжках). А те, кто не подходил под определение «туристы» — с тяжелыми на вид корзинами, они прикрыты чистыми холстинками, листья смородины поверх, какие-то дикоросы. Холщовые сумки с веревочными ручками, которыми они щеголяли… да это настоящие раритеты! С «принтом» (как бы сейчас сказали) молодой Пугачевой, а то и Боярского, а то и Демиса Руссоса.

Что еще за «дискотека 80-х»?

А их одежда?

Никаких модных ныне курток из синтетики, никаких ярких спортивных костюмов. Пузырящиеся на коленях треники, полевое армейское хэбэ, «энцефалитки», свитера домашней вязки, зеленые «спецухи», дождевики. Из обуви — какие-то самые простецкие кеды, кроссовки (если это можно таковыми назвать) производства Кимры, кирзовые рабочие ботинки, резиновые сапоги. Изредка на ребятах и девчонках мелькали джинсы: суровый ковбойский стиль, легендарные американские марки. Но особенно популярны штормовки — выгоревшие и заштопанные, часто с самодельным полустершимся трафаретом на спине: «ССО Альтаир», «ССО Бригантина», «ССО Данко», «Дальстройспецмонтаж», «Камчатка. Путина», или что-то в этом роде. Нынешние модельеры, развивающие модное направление «винтаж», обзавидовались бы при виде такого эксклюзива.

Конечно, сейчас есть клубы «исторической реконструкции», где знатоки воссоздают костюмы и погружаются в эпоху хоть Петра I, хоть в лихолетье Гражданской войны. Есть и те, кто фанатеет от рыцарских романов или книг Толки-ена: сооружают доспехи, наряжаются в хобби-тов, проводят свои костюмированные игрища. Возможно, и эти «ряженые» незнакомцы собираются в своем «клубе по интересам», отправляются в «маршрут выходного дня», ностальгируя при этом по благословенным (для кого как) советским временам?

А может, это статисты кино- или телегруппы, и где-то здесь снимается фильм из эпохи застоя?

Если это так, думал я, то специалисты по кастингу, подобравшие типажи для этой эпопеи (несомненно, дорогостоящей, с учетом столь кропотливой работы реквизиторов, бутафоров, костюмеров) постарались на славу! Ведь их лица… они были как бы в ожидании чего-то прекрасного. И посмотрев на них, на душе теплело оттого, что в их взглядах (меня, разумеется, прежде всего, интересовали взгляды девушек) была какая-то романтика.

Но нет, нет же… меньше всего они походили на тех, кто имеет отношение к современной артистической братии.

У них не было мобильных телефонов, они не обращали ни на кого (и не привлекали к себе) внимания. Среди «туристов», по-моему, любимое развлечение — это рассматривать и обсуждать карты местности: затертые и, что называется, «видавшие виды». Иногда это были копии «на синьке» (кажется, называется так), а то и схемы, расчерченные тушью на кальке. Если погода солнечная, без дождя, девушки вносили полевые цветы, охапки разноцветных листьев, составляя из них красивые композиции. Женщины старшего возраста почти все что-то безотрывно вязали, плели макраме. Кто-нибудь перекусывал. Вареные яйца, огурцы и хлеб, банка килек или «Завтрак туриста». Чай из китайского термоса, украшенного яркими цветами. Казалось, их окружает некая сфера, в которой — их мир. А между тем, пусть это даже их мир — все в нем до боли знакомо, узнаваемо. Будто ты сам вот только что, так же ехал куда-то с друзьями, с девчонками, с рюкзаками и гитарами… Но где те времена?

С собой у них часто бывали гитары и какой-нибудь парень, прижав к себе «изгиб гитары желтой» (с декой, обклеенной овальными картинками белокурых красавиц: эти переводки привозили дембеля, отслужившие в Группе советских войск в Германии) перебирал струны, обращаясь к благоговейно замершим слушательницам. Разумеется, и «Милая моя, солнышко лесное…», и «Где-то багульник на сопках цветет, сосны вонзаются в небо…» — присутствовали в их песенном репертуаре.

Трудно сказать, кто они по профессии? Ну, студенты… это понятно. Врачи, учителя, инженеры? И просто рабочие, водители, медсестры, продавцы? Почему они вместе, куда идут? Нет, не то, что они подтянуты или худощавы… не то, что на них «морально устаревшая» ныне одежда… не это в них было! И не романтика, не реминисценции в стиле «Клуба самодеятельной песни». Я не мог определить то неуловимое, что же волновало и так заинтересовало в них?

И размышляя, вдруг понял.

В их глазах не было того змеевидного символа (светящегося, как над входом в обменный пункт) — и долларовый значок не плясал, не извивался в их зрачках, от него не покрывалось все вокруг лоснящимся, желтовато-зеленым гнилостным налетом, как это распространено ныне, к сожалению, во взглядах моих современников.

Моих современников? Но кто же были они… те, чьи лица словно отсвечивали отблеском костров пионеров (нет, не детской организации) — тех, кто идет первым, зажигая огни на дальних берегах и закладывая новые города?

Все выяснилось неожиданно.

Однажды, я уже был в дороге, позвонил мой руководитель. Возникла одна техническая проблема, и сегодня мне не надо было ехать в этот городок. Ну, не надо, так не надо. Я дождался ближайшей остановки, чтобы выйти и вернуться, это оказалось Пятово! И эти… странные «партизаны Времени» (или — «во Времени»?) как раз садились в последний вагон (а некоторые еще только добегали до платформы); видно, они сегодня опаздывали; но машинист подождал, пока не заскочили последние.

Так вот откуда они приходят… вон из того леса! До него где-то полкилометра по чернеющей от грязи после недавно прошедшего дождя дорожке. Рядом с платформой никаких жилых домов, только станционные постройки. Плохо асфальтированная дорога уходила вправо по аллее, видно, там и находится мифическое Пятово (если оно вообще существует). Дорожка от платформы шла влево пожухлым и заброшенным полем. Осенний день был то пасмурным из-за набегающих туч, то ознобисто-прозрачным, когда рассеянный солнечный свет в прогалах, разнесенных ветром, окроплял все вокруг живым, переливающимся и нисходящим на землю золотистым потоком. Я решил прогуляться до леса, вдохнуть горьковатый от прелой листвы и трав, навевающий щемящее чувство утраты воздух осени. Дорожка раскисла, идти через поле трудно; во многих местах были заметны рубчатые следы резиновых сапог. Постепенно я углубился в лес, а в нем, когда проглядывало солнце, — буйство красок, многообразие оттенков, меняющиеся картины, трепет и скольжение облетающей листвы… Это манило в глубину, казалось, еще немного, вот за этим поворотом будет новое, никогда не виданное до этого откровение: сошедшееся, сотканное и сросшееся из каких-то иных возможностей, фрагментов, отражений, бликов и пятен, играющих на разноцветной листве. Ни о каких особых загадках или тайнах, которые мне мог открыть этот лес, я не думал. Да и не хотелось что-то необъяснимое, даже если это имеет место, вплетать в прекрасную гармонию увядающей, но вместе с тем, — стоило надеяться! — возрождающейся через предстоящее зимнее забвение природы.

Забыв о времени, шел по дорожке, сузившейся и ставшей тропой, она поднималась вверх по склону. Ветер, налетая, шумел в кронах, но вместе с тем, слышалось какое-то… жестяное позвякивание, что ли? Лес полнился этим, то усиливающимся, то исчезающим звенящим шорохом, как будто сказочный Змей в зеленоватой проржавевшей жестяной чешуе, невидимый, проползал между деревьями. Что за галлюцинации? Поднявшись на взгорок, оказался на заросшей подлеском просеке, тропа пронизывала ее. Но… просека просекой! На ней же высилось нечто такое, отчего в первый момент я замер как вкопанный, просто онемел!

Если сказать в общем, это был высоченный (на мой взгляд, четырех или пяти метров) забор.

Это был железный забор.

Покосившиеся мачты, когда-то зеленого защитного цвета (а теперь во многих местах облезшие и проржавевшие) видны в обе стороны, уходя в перспективу, сливаясь с зарослями. Тропинка ныряла в брешь, пробитую в этом «заборе» рухнувшей, возможно, во время бури, сосной. По стволу, как по мостику, можно перебежать в «тот лес»… Но он мне показался каким-то другим. Темным. Загадочным. И он «шумел сурово». Что за наваждение, откуда здесь это? И ведь — не «забор» в прямом смысле! Между мачтами натянут трос, на нем нанизаны длинные и узкие полосы тонко прокатанного металла. Они-то и издавали на ветру заунывный, с нотой кладбищенского звяканья и шуршания жестяных венков, не то стон, не то жалобу… как бы множества потусторонних голосов. Гигантские жалюзи в стиле «милитари»! Брошенные (но сделанные с какой-то болезненной претензией на гигантоманию) декорации к фильму Тарковского «Сталкер»? Многие полосы скручены, погнуты, пробиты… от падения метеоритов? протаранены телами мощных птиц? или исполинские лоси били и рвали рогами жалкую жестяную «лапшу»? Ветви осин, кленов, берез врастали, перепутались с железными свитками, прореживали листвой выщербленную «гребенку».

Меня пронзила внезапная догадка… да ведь это занавес!

Это Железный Занавес.

Да, тот самый, что с начала холодной войны изолировал нашу страну от всего остального мира! Не стоит сейчас рассуждать, хорошо это или плохо — такова историческая реальность, и тогда это было необходимым условием выживания социалистического государства. Здесь же… Ведь я всегда думал, что это образное, чисто фигуральное выражение! Тропинка, на которой я стоял, исчезала в этой «черной дыре», в этом проходе? — переходе? — между мирами?! Черт-те что!

Если это Железный Занавес, логично предположить, он должен по периметру «огораживать» границы нашей страны. Почему он здесь? Мысленно продолжив линию, представил, где, в каком месте он пересекает железную дорогу? Повсюду освоенные и заселенные места, не может быть таких глухих лесных массивов, чтобы его спрятать, и про него бы никто не знал. Но возможно это опытный образец, а затем был выстроен настоящий «огород» вокруг СССР? Великая Китайская стена, например, существует реально; или Берлинская стена, сметенная ветром истории. А этот? — покосившийся, ржавый, из жести, которая идет на консервные банки. Ничего удивительного, что в конце концов изоляция соцлагеря была расшатана (снаружи и изнутри, надо признать) и рухнула в одночасье.

Пусть это будет чертов Железный Занавес, но в данном случае он может ограждать сверхсекретный полигон, где проводились эксперименты над… временем? над людьми? Территорию какого-то закрытого института, «почтового ящика»? (Явно, из-за этого «забора» торчат уши НКВД-КГБ-ФСБ). А теперь… все развалилось, никому нет дела, финансирование прекращено, произошла утечка? («Утечка человечков», невольно срифмовал я.) Понятным становится появление в электричке «людей из-за Железного Занавеса»… Да это наши, самые настоящие советские граждане! Какой-то перехлест, техническая накладка в «хрональном взаимодействии событий»? (Такое бывает: многие тибетские религии, культура и мифология Тибета основаны на этом.) «Те люди» выходят здесь в «разрыв» и… зачем-то добравшись от Пятово до Десятово… вновь ныряют в свое время.

Если проникнуть в брешь, идти по тропинке… где окажешься? Вернуться в прошлое? К отзвучавшим голосам, отзвеневшему смеху и песням друзей? (А ведь многие из них заледенели от ветра, снесшего и этот Занавес.) К отсветившимся нежно взглядам подруг, к шепоту, растаявшему в ночи? Из-за воспоминаний и завихрений Времени (от которых даже закоченели руки и ноги) мне стало с-с-ов-сем не по себе.

Тропа может быть заминирована. По «забору» пущен ток. Да где я нахожусь? Не заблудился ли вообще?! Усилием воли заставив себя повернуть, медленно пошел назад… и побежал со всех ног. Запыхавшись, примчался на платформу, подошла электричка, я запрыгнул в вагон, будто кто за мной гнался!

На следующий день снова позвонил руководитель: проблемы устранены, по графику мне надо отправляться в поездку. В Пятово они вошли. Высокий парень в вылинявшей от солнца и дождей, прожженной у костров штормовке, его друг в синей «мастерке», и на сиденье напротив три смешливые девушки — расположились рядом со мной, через проход. Эх, милые вы мои… думал я, низко опустив голову. Да знали бы вы, что вам еще предстоит пережить! Кто из вас останется врачом, учителем, инженером? Кто из вас, быть может, этот дылда в штормовке устроится рэкетиром? А его друг, вон тот, у окна — падет от бандитской пули? Кто из вас, девушки, решит, что древнейшая профессия — вполне достойное в обществе, и приносящее неплохие дивиденды занятие? Кто сгребет миллионы, а кто, как я, будет рад любой работе? У вас будет много джинсов и яркой одежды, а потом появятся мобильные телефоны. И еще что-то такое появится в ваших взглядах… Зловещий извивающийся символ. Ну, если не у вас — то у ваших детей. Им покажется дикой, немыслимой глупостью зажигать огни на дальних берегах и закладывать новые города. Но… дай бог, конечно, чтобы именно у вас, ребята, все было не так.

Эти мысли показались мне просто «стариковским брюзжанием»!

Ведь, несмотря ни на что, мы мчались в веселой звонкой электричке, пронизанной осенними ветрами и солнечными, на сентябрьском излете, лучами. В руках высокого светловолосого парня (его загорелое лицо было обрамлено такой же светлой и мягкой бородкой) оказалась гитара. Он тронул струны, быстро и точно настроил, стал негромко напевать, ребята подхватили слаженными голосами. Это была хорошо известная и любимая мной песня из чудесного фильма «Земля Санникова», где ее исполнял прекрасный и, к сожалению, безвременно ушедший Олег Даль. «Призрачно все в этом мире бушующем…»

Я прислушался, но что-то странное… они пели, изменив привычные слова. И по тому, как на меня вдруг бросила быстрый и теплый взгляд одна из девушек, а затем и парень-гитарист глянул как-то по-особому, с хитринкой, я вдруг понял… Они знают, что я знаю их тайну. И они поют для меня:

Призрачно все в этом мире бушующем,

Есть только ЛЕС, за него и держись.

Есть только ЛЕС между прошлым и будущим.

Именно он — называется жизнь.

Праздник буквовоздвижения

I^e небо имеет свое особое устройство, и где прекрасно, Господи, парить в осеннем воздухе так высоко, что не долетает горечь сжигаемой листвы, а видны сверху лишь стелющиеся дымы садово-парковых военных действий.

Где выше тебя только Аэрофлот, NASA, ангелы.

I^e ты закреплен страховкой на самой высокой точке над городом, почти на шпиле Дома радио, и паришь невесомо. Бордюр крыши обвязан арматурными стяжками, наварены стойки-откосы: к ним будет крепиться громада букв. Их подаст сюда двадцатиметровая телескопическая стрела японского автокрана. Надо принять буквы, выставить каждую по месту, точно совместить гнезда соединений. Притянуть на болты, усилить крепление сваркой.

Где рядом, ощерив в улыбке желтые прокуренные зубы, закрепился Цырен, на поясе его электроперфоратор — и он похож на космического воина. Бормочет в черную коробочку передатчика: «…приемлехаприем! приемлехаприем!» Дальше расположился Шунков: тянет провода, пробует сварку, карандашом электрода выписывает в швеллере имя любимой… Оранжевые лепестки, расцветая, тут же вянут, осыпаясь. Страховочные веревки тянутся от твоего монтажного пояса, упираешься ногами в стену, великаном топчешь на ней извивы речек-трещинок, темные озера пятен на штукатурке, бурые плато какой-то неизвестной горной страны.

Расчесываешь длинные волосы, отпускаешь в полет серебристые нити. И одна из них невесомо скользнет, быть может, где-то и над мальчишкой, бегущим началом жизни по всем улочкам, огибающим земной шар. А не обежать его и за весь суматошный день летних каникул — запыхаешься и ноги собьешь! Только знакомая девчонка крикнет на бегу, отмахнув тяжелую гриву волос: «Эх, жаль мне тебя, никогда не узнаешь, как волосы стучат по спине, когда бежишь под горку, как будто ты лошадь!» Да, не узнаешь, так что же? Сорок лет прошло, волосы не стрижешь с тех пор, отпустил бородищу, что уже с проблесками наступающего предзимья… Но что же, бегать как конь? И где та девочка? Можно лишь расчесывать волосы в небе — вдруг опустится один волосок на страницу книжки извилистой речкой, — она проложит свое русло среди множества заглавных и прописных букв, точек и запятых, многоточий. Страницу прочтет мальчишка, смахнет причудливый изгиб странного вымысла, лишь почудится дух небесной отрешенности, дымная горечь сжигаемой в парках и садах листвы.

Сверху видна бригада, что готовит буквы к монтажу — кажется, будто черные фигурки кружатся чаинками на дне стакана. Где-то там мелькает и Вусович, директор по производству рекламной мастерской, можно различить пятно его черной неизменной шляпы. Буквы разложены на земле в беспорядке: и пока тайное назначение их, заключенный в них смысл, — непонятен. Упакованы в пленку, новенькие, блестящие, только что сделанные. Подполз игрушечный автокран, расправляет свою суставчатую железную руку… даже не верится, что дотянет ее сюда. Вусович отдает команду в передатчик, Цырен переключается на него. Наконец зацепили внизу первую букву, Г; стрела подает ее сюда, раскачивая. Да не просто обычную Г — а огромный короб, конструкцию, дом!

И неизвестно… как, из чего создавал первобуквы Господь? Но явились они божественным откровением Константину Философу. «Потом же человеколюбец бог… посла имь святого Константина Философа, нарицаемого Кирилла, мужа праведна и истинна, и сотвори имь 30 письмена и осмь, ова убо по чину греческих писмен, ова же по словенстеи речи…». Так пишет в «Сказаниях о письменах» Черноризец Храбр.

После того, как встали на молитву, «явил бог Философу славянское письмо. И тот, быстро создав письмена и составив (из них) беседу (евангельскую), отправился в Моравию, взяв (с собой) Мефодия», говорится в «Пространном житии Мефодия». Великий просветитель Константин дал миру славянскую азбуку, апокрифический текст, заключающий в себе символическую тайнопись.

Но это история… а мы начиняли буквы трубками со светящимся газом, электроникой, паяли в них схемы, соединяли электрические цепи, монтировали прозрачный поликарбонат, закатывали все поверх ярким винилом пленки. Теперь они будут призывно полыхать как ориентир всем тем, кто «бродил в ночи и ждал ответа».

Подхватываем букву на лету, подтягиваем на растяжках, ровняем, подгоняем по месту, затягиваем крепления. Шунков чиркает электросваркой. Ветер на верхотуре леденит лицо, пальцы сводит, они становятся как чужие. А если перекос или пережим? Что-нибудь треснет, лопнет, не выдержит?! Или того хуже: трахнуть эту буквищу об стену! А то сорвется! Подумать страшно… цена ее немыслима! Контора, что заказала и оплачивает гигантскую надпись — «БАНКЪ Азія-Кредітъ». Генеральный офис банка в Сингапуре, филиалы разбросаны по всему миру. Вусович звонит в Сингапур по спутниковому: «Первая пошла! пошла первая! Г!»

…В ультрасовременном билдинге — стекло и металл — в тиши роскошно обставленного кабинета пожилой господин, сын основателя банка, берет трубку. Голос Вусовича голубем-вестником слетает в телефон. Известие вызывает довольную улыбку. В податливом уюте кожаных кресел вокруг — совет директоров банка в полном составе. Белые рубашки, воротнички расстегнуты, встреча, что называется, «без галстуков». Это сыновья, продолжатели дела отцов — тех, кто уцелел в горниле Гражданской войны, кого не размело по свету: осели, сжались в крепкий костистый кулак, загрубевший от рукояти шашки, маузера, нагайки — а в нем-то полновесные царские червонцы, основа капитала.

«Первую, говорит, на верхотуру взгромоздили», — кивает господин остальному собранию.

Ну, с почином! Слава Тебе Господи!

«Пусть там, — предлагает кто-то, — работникам, как сработают всё, по чарке поднесут. Нашей. Казацкой».

— Это гоже, — соглашается директор. — Эй, Вусович! — Голос через Гоби, Маньчжурию, Забайкалье, Транссиб… — Какая там у вас добрая казацкая водка? Ну, поднеси молодцам, как дело сделают, по чаре. От нас.

…Какая еще водка? добрая? казацкая?! тьфу ты… где же её взять-то? — чертыхается Вусович.

А у нас в небе и ветра посвист, и турбулентные потоки, и кобрирующий момент, как говорят в авиации. Исполинские знаки зависают, раскачиваются. Визжат электродрели, тумкает пневмопистолет, пышет снопами искр сварка. И лица наши мужественны, обветрены, загорелы.

С самой зимы эдак мы колготились… Кроили основу, пластали листы поликарбоната, делали обводку, варили швы химическим составом. Конструкторы расчерчивали лекала, электрики проложили километры проводов, макетчики закатывали поверх виниловой пленкой. Собирали буквы одну за другой, как корабли, пусть и малые, снаряжали в плавание. Для работы нам сняли в городском парке пустующий огромный бильярдный зал, там и устроили базу, ведь нигде не поместится такая хренотень.

«А ты знаешь коэффициент ветроустойчивости? можешь рассчитать?!» Порой мы громоздили кулаки, побитые оспинами железной окалины, потравленные точками кислоты, на шаткие основы из ящиков, за которыми вливали в себя, бывало, ледяную водку, шептали имена оставленных любимых. Синие молнии озаряли наши лица, когда гроза, электричество отключено, ветви деревьев за громадными окнами выхвачены из тьмы всполохами, золотые письмена расшиты по бархату ночи. Укрывшись жалкими шинелишками, бушлатами, так вповалку и падали, и засыпали подле ящиков или на верстаках, монтажных столах. Заваривали бесконечные растворимые супы из коробок, а некоторые взбадривали себя чифирем. И не многие из нас, из тех, кто начинал это дело, — и впрямь дожили со слезами на глазах, язвой в печенке, незаживающими ранами на руках, — до светлого праздника, до Буквовоздвижения.

А Вусович, известное дело, срубит за это денег немерено, да и укатит со своей зазнобой Ларисой, директором по креативу, да со своими друзьями-знакомыми куда-нибудь на далекие северные озера. Романтика! Уха из наловленной рыбешки, песни у костра под гитару, спирт в кружках, комары, треники на коленях вытянуты и измазаны в глине, вся рожа в саже от печеной картошки…

И вот мы стоим, нас всех построили. Монтажники, сварщики, электрики, макетчики, конструкторы, водители. Вокруг еще не остыла мощная техника. Вусович — вдоль строя, он сам лазил наверх, проверял. Даже шляпа измазана в белом, полы пальто изгвазданы. Подъехали конторские: секретарша, менеджеры, бухгалтер. Двое добровольцев таскают коробки, распаковывают. Вусович выдергивает одну блестящую бутылку, этикетка вся в лентах и флагах. Крутит перед носом. Эта, что ли, казацкая? Да ладно, пойдет… вроде Ермак изображен. И называется водка «Сибирь». Где-то в хозяйственном куплены полулитровые, наверное, чаши-бульонницы. Секретарша освобождает одну от оберточной бумаги, протирает пальцем от пыли, смотрит.

— Это что такое?! — вскидывается Вусович, он тут как тут. На чашах какие-то розовые цветочки.

— Бокал «дачный»… других не было, — оправдывается секретарша.

— Казацкий? бокал казацкий?! — не казацкий? О боже… где же я этих самых «казацких» чар-то возьму? — хватается он за голову.

Бухгалтерша с загадочной улыбкой Сфинкса поглядывает то на калькулятор, то на простыню-ведомость, то на нас, сверяясь по списку. Веером у нее в руках конверты; тугие; это деньги. Ветер срывает треск разрываемой бумаги с новеньких бокалов, голоса, плеск разливаемой водки… Но если взглянуть вверх, к началу — ив небе, где ты только что был, руки еще не отошли от опасной зыби, — видишь эти Буквы, вылитые из сини, ветра и солнца. Они блестят, переливаются.

Буква Г, прекрасная буква Д.

Затем Е. И еще: Н— Е — Б — О.

Все вместе: ГДЕ НЕБО ИМЕЕТ СВОЕ ОСОБОЕ УСТРОЙСТВО, И ГДЕ ПРЕКРАСНО, ГОСПОДИ, ПАРИТЬ В ОСЕННЕМ ВОЗДУХЕ

Контрольный человек

Школа похожа на трехпалубный корабль, думала Лена. Преодолевая шторма, корабль взбирается на гребни волн… Корпус снизу доверху вибрирует от топота ног суматошных матросов, шум и гам, пыль до потолка.

Лена шла по школьному коридору, и ее слегка покачивало. К груди она прижимала тяжелую стопку тетрадей, что вскоре станет еще тяжелее от поставленных в них двоек. Навстречу ей попался Полянский (Поль Янский, как он себя называл), физрук. От него пахло нагретыми солнцем гимнастическими матами. «Пойдем в тир, — предложил он. — Сегодня чоповцы тренируются. Можно пострелять, ты же хотела». Уже несколько раз заводил разговор об этом… Может, когда-то это ее заинтересовало? (Внизу, в подвале школы, тир; охранное предприятие арендует его раз в месяц; охранники сдают зачеты по стрельбе.)

Они спустились в тир. Стояла кисловатая пороховая гарь, чоповцы уже ушли. Инструктор, который проводил стрельбы, кивнул физруку:

«Ну, давай, только быстрее». Полянский встал эдаким фертом в своем белом адидасовском костюме, играя на Лену. Суровый мужчина в черной форме, инструктор, быстрыми и точными движениями собирал на железном столе разъятые части пистолета, колдуя, как будто хирург над внутренностями какого-то странного механического существа. Физрук красиво подбоченивался то так, то эдак… (Когда еще только устроилась в школу, физрук зазвал ее к себе в спортзал: традиция, что ли, такая? Но, что Поль, что Янский… показались ей такими скучными. Ничего у нее с ним никогда не было; и вот теперь он злится.) Лене показалось, что сейчас с таким же холодным прищуром профессионала, который исподволь бросил инструктор, — он разберет, разнимет на части этого «школьного стрелка» своими твердыми сильными пальцами. Она взяла пистолет. Он был тяжел и… как будто это рыба-пистолет, выловленная здесь, в подземных темных водах. Положила обратно. Мужчины уже спорили о чем-то. Она, незамеченная, вышла.

Поднялась из тира, накинула пальто в раздевалке. Запястья чуть пахли порохом и чем-то тревожным… Оружием. Войной.

Она бежала по улице: добраться до кафе, где часто бывала, посидеть там. У розового, отреставрированного (и похожего на кремовый торт) банка — пересекла автостоянку, уворачиваясь от крокодилообразных чудовищ, так и норовящих окатить грязью. Рядом, через сквер, обшпарапанное здание института. Кафе расположено в цокольном этаже, вход в него почти незаметен. Когда-то это была обыкновенная институтская столовая, затем ее переделали в гриль-бар, а еще позже в корчму, и далее в таверну… Остановились все же на кафе. Стершиеся еще с тех институтско-столовских времен ступени вели вниз, в царство общепита. Котлетно-минтаевый дух пропитал здесь все, несмотря на видимые нововведения. Лена толкнула массивную дверь. Историю заведения она знала от официантки Кати (ее сын — известный правонарушитель в Лениной школе). Катя часто подсаживалась к ней, с ужасом ожидая новых известий о том, что же еще натворил ее сынок? И сейчас, увидев Катю в зале, она приветливо махнула рукой («да все нормально, мол, с твоим парнем, школу-то он пока не разнес по кирпичикам!»); прошла к своему полюбившемуся столику.

С этого места она видела то, что отражалось в зеркале, занимающем почти всю торцевую стену. Видела входную дверь, часть барной стойки, большую картину в китайском стиле (как раз над стойкой). Картина и зеркало — два изысканных дизайнерских акцента в этом длинном (и чем-то напоминающем вагон-ресторан) зале. В зыбком зеркальном мареве Лена любила рассматривать столь же зыбкие и дрожащие, казалось, силуэты дальних гор на картине, водопады, сосновые ветки на переднем плане и… следить за пробегающей, но остановившейся и задумавшейся о чем-то своем белочкой с шишкой в лапках (хотелось сказать, в руках). Иногда Лена думала, что она и есть эта белочка. Картина эта по разнообразию многозначительных смыслов удивительно подходила к тому, как быстро установив столы буквой «П» (поминки) — или «Т» (торжество) — зал бывал преображен как для скорбных мероприятий (по будням), так и для праздничных (в пятницу, субботу и воскресенье гремели юбилеи и свадьбы).

Верхний свет приглушен, полумрак и тихая музыка смягчают, скрадывают пространство. На столиках лампы с абажуром; и кофе варят с душой. В это время из посетителей — почти никого, кроме иногда забредающих и ищущих уединения влюбленных парочек (в основном из студентов, прогуливающих занятия). Позже спускаются пообедать финансовые воротилы с верхних этажей (многие помещения института сданы в аренду коммерсантам).

Раньше, как только Лена приехала в Москву, устроилась в школу — все ей казалось новым, заманчивым, многообещающим. С такими же девчонками (как и она, только что с институтской скамьи и принятыми в школу) — бегали посидеть в совсем другое кафе… Модное, разрекламированное. Одна стена выгибается в нем стеклянным полукругом, сидишь как в аквариуме. Зал наполнен таким чистым и прозрачным светом, будто его специально привозят, этот свет — и вставляют большим радужно-переливающимся кубом. (Привозят, разумеется, двое добродушных эльфов. Где-то у себя в Альпах, среди нагромождения белых прилетевших космических глыб и толстых древесных корней, сплетенных пальцами Бога, размышляющего, создавать ли этот мир дальше? — они аккуратно выпиливают льдисто-прозрачный воздух из плотной высокогорной сини. Пилы с хрустальным полотном жужжат по-пчелиному, работая на земляничном сиропе. Чуть огранив и подправив получившийся куб алмазными надфильками, грузят в фургон-рефрижератор. По ночным дорогам Европы мчится их автомобиль, пятна рекламных огней играют на ярко-красных бортах. Пограничники, таможня, полосатые шлагбаумы… Конечно, такой же природный, озерный и березовый свет можно привозить и откуда-нибудь поближе… например, из Великого Устюга. Но — несовершенство законов, загребущая чиновничья лапа, мздоимцы с полосатыми палочками на дорогах делают невозможным столь простое дело в России.)

Да… все так замечательно начиналось. Но довольно быстро компания от нее отделилась. Возможно, Лена оказалась не столь бойкой? Какая уж тут бойкость… Все дело в тетке, которая собственно и вызвала ее в Москву. Лена окончила пединститут в родном Новосибирске, учитель английского — и вдруг такие перспективы! Московская родственница писала, что все сделает для родной Леночки, слезно просила приехать. Вот и сделала! Как оказалось, тетка была неизлечимо больна и нуждалась в сиделке — безотказной помощнице при мучающей ее годами астме. Как все было красиво и блестяще обернуто! Москва, престижная школа, новая обстановка, знакомства. И что в итоге? Далекий район, одинокая комната, закатывающая по любому поводу истерики тетка.

Все было красиво и блестяще… Как обертка от «Сникерса»… Кажется ничего больше нет на свете, кроме этого «Сникерса». По дороге она покупала в ларьке шоколадный батончик. С одной-двумя чашками кофе посидеть в кафе выходило совсем недорого. Чашка кофе. «Сникерс». Еще чашка кофе. Две или три сигаретки. Иногда успевала проверить тетради. Порой к ней подсаживалась официантка Катя, они даже могли выпить с ней по рюмочке. И всегда это был «ну-коньячок-хорошенький-у-нас-сейчас-есть». Катя, таясь, прибегала с графинчиком.

А Лене хотелось настоящего портвейна.

Запомнилось, одна француженка в телепередаче — а дожила дама до ста с чем-то лет, самый почетный старожил Франции! — говорила, именно то способствовало ее долголетию, что каждый день она выпивала стакан портвейна и выкуривала четыре сигареты. Конечно, портвейн она выпивала самых изысканных сортов, а жила где-нибудь в уютной французской деревушке среди напоенных солнцем виноградников. Жила, надо сказать, на пожизненную ренту. «Ведь самый главный секрет долголетия, — добавила старушка, — это то, что всю жизнь я никогда не работала!»

Лена же подрабатывала репетитором, даже когда училась. И теперь одна работа, никакого просвета. Покупает батончик, бежит в пальтеце, ветром подбитом, сидит с одной чашкой кофе, никак не может согреться. Но обиднее того… разворачивает хрустящую обертку… и раздается мерзкий щелчок всемирного механизма несправедливости! Звонкие гульдены весело скачут в копилочку настоящей голландской семьи Сникерсов, которые есть на самом деле (читала в «Аргументах и фактах»). А сколько щелчков-звоночков? — и с каждого купленного батончика им обламывается по ноль целых, тридцать три сотых гульдена!

А дочка Сникерсов, наследница шоколадно-батончиковой империи — толстая раздобревшая Сникерсиха (там и фото в газете), — нежится сейчас, наверное, где-нибудь в шезлонге под средиземноморским солнцем, на палубе своей яхты. Изумрудные волны плещут в белоснежный борт, покрикивают ленивые чайки. В зыбком мареве виднеется берег, постройки античного полиса горстью ракушечника рассыпаны в густой зелени склонов. Она тянет к себе трубку спутникового, набирает номер… Хелло?!

Амстердам пропитан сыростью, силуэты островерхих крыш расплываются в тумане, словно бы нарисованные акварелью на хорошо смоченной бумаге. Вдоль каналов торжественными раскатами плывет гул ста тридцати колоколен, тюльпаны никнут под дождем… Папочка-Сникерс спросонья хватает свой спутниковый. Сам в вязаном колпаке, в полотняной рубашке до пят садится среди пышных перин. «Да, доченька, слушаю!» — «А знаешь, папка… — Сникерсиха любуется радужно вспыхивающими облаками сквозь лед в запотевшем стакане мартини, переводит взгляд на загорелого бойфренда, на его цветастые, с пальмами и обезьянами, бермуды. Парень с удочкой на носу яхты преспокойно удит себе… ну что там? — минтай какой-нибудь. — Знаешь, папка! Ведь жить-то как хорошо, верно?» — «Ну, конечно, моя дорогая!»

— Ну, конечно, моя дорогая… — машинально пробормотала Лена. Получилось, она как бы ответила склонившейся и что-то спросившей у нее Кате. — Да вон, посмотри, ничего-так-себе-мужчина, глазами зыркает! — настойчиво повторила официантка. — Я его к тебе пересажу.

Что это, кого пересажу? О чем речь?

Оказывается, все вокруг переменилось. Свет включили ярче. Две женщины с кухни относили столы с противоположного ряда в середину. (И пока было неясно, составляют ли они их в виде буквы «Т» — или «П»?) Тем не менее намечается какое-то мероприятие.

— Да он спокойный, сейчас допьет. А нам расставить все надо.

— Свадьба, что ли? — спросила Лена. Она ведь начала проверять тетради…

— Да у нас тут… то свадьба, то поминки! Мы сейчас зал подготовим к вечеру, банкет будет. Ты сиди спокойно. Я к тебе только этого подсажу, ладно? Видишь, все столики заняты. А он… не знаю, первый раз у нас… Может в институт приехал? Но на командировочного не похож, при деньгах мужчина.

Лена посмотрела в его сторону. К столику, за которым сидел незнакомец (всем своим видом выражая недоумение), неумолимо приближались внушительные женщины в белых куртках. Подхватывали столы, с грохотом выстраивали в длинный ряд. Но что за мужчина? Некоторое нарастающее напряжение в сцене даже рассмешило Лену. «Ну веди сюда этого… Штирлица!» — она махнула рукой. Почему-то ей это напомнило историческую встречу киноразведчика с женой в «Элефанте».

Катя переставила его закуски, подошел и он. В одной руке держал серый обтекаемый кейс, в другой — графинчик с водкой (словно боялся, что его отберут). И серый костюм сидел на нем как-то… обтекаемо. В глазах сквозила явная растерянность (а глаза не то серые? или голубые?) Возраст его? Ну, ближе к сорока, наверное. Жесткий ежик коротко подстриженных волос. Невысокого роста, плотен, сбит. Крутым мачо его не назовешь (это даже не Поль, и уж тем более, не Янский). Весьма усредненный тип. Коммерсант средней руки, похоже.

— А это что, извините… домашнее задание? — кивнул на ее тетради через некоторое время, как устроился напротив.

— Контрольные, — коротко ответила она.

— М-да… И мне часто приходится на работе контрольные делать. Э-э… гм! То есть, я хотел сказать… — Он сбился с мысли, потерял слова.

— Контрольные… закупки, наверное? — подсказала Лена.

— Ну можно и так…

Переведя дух, он представился: «Март». (Марк? Макс? Марат? — даже не поняла сразу). И Лена назвала свое имя, чтобы не сидеть бука букой. Налив из графинчика полную рюмку, многозначительно глянул поверх водочной склени:

— Вот и сейчас считай на работе… Выпивать приходится!

— Своеобразная у вас работа, — заметила она.

Выпил одну — и следом (бросив взгляд на свои часы, отмечая какое-то время) вторую рюмку. Может, ждет кого? Или хочет, чтобы она обратила внимание на его фирменный золотой хронометр? Нет, выпил без какой-либо рисовки, внешнего шика. Сосредоточенно, будто выполнял некое, несомненно очень важное дело (за которое, видно, и платят неплохо). Перед ним блюдо с темной, лоснящейся жареной рыбиной. Он ловко разнимал ее на части, с какой-то особой хирургической точностью действуя ножом и вилкой. Почему-то Лене вспомнился инструктор по стрельбе, колдующий с рыбами-пистолетами.

— Да, выпиваю… — Март отправил кусочек в рот, прожевал. — Чтобы не терять ориентировку, контролировать себя. А то разные ситуации… Но это не важно. Сегодня у меня день рождения! Сегодня я пью за свой день рождения!

— Поздравляю! А разве у вас не в марте день рождения?

— В марте… гм! Можно и так сказать. Вообще-то Март — это от Марты, так звали овчарку. Она отыскала меня и согревала собой, пока подошли люди. На трассе произошла авария, меня выбросило через ветровое стекло, метров двадцать пролетел… Родители погибли. Потом, что да как? Назвать же надо. А, это его Марта нашла! Ну и назвали, Март. Я ведь в детдоме вырос. Потому у меня сегодня второе рождение. День, когда я родился во второй раз!

— Ну, поздравляю вдвойне, — не скрыла холодной иронии.

— Послушайте, Лена. Не можете же вы просто так взять и уйти. В такой день. Пусть это скромный праздник моей скромной персоны, но не откажите поднять со мной всего лишь бокал вина. Вы какое предпочитаете?

— Портвейн! — вдруг выпалила Лена неожиданно для себя. (Портвейн! Да кто бы держал здесь приличный портвейн? Сейчас Катя даст ему отповедь, как-то выкрутится?)

Но все разрешилось неожиданно. Март остановил спешащую мимо официантку, они о чем-то коротко переговорили, он сделал неуловимый пас… Катя даже ойкнула, быстро отвернулась и, как была уверена Лена, характерно прошуршала купюрами в кармашке передника. Кивнула заговорщицки: мол, все будет в лучшем виде! Поспешила к служебному выходу, на ходу отцепляя с пышной прически белый венчик наколки. («Сколько же ей гульденов обломится за услуги, что побежала, как девочка? Вернее, как мальчик на побегушках». Лена тихо изумилась.)

— Так вот, — продолжил как ни в чем не бывало. — Пока нам оформят заказ… расскажу одну занимательную историю. Если вам интересна история сегодняшнего дня. Моего второго рождения.

Да, ей интересно, в общем.

Где-то в глубинах его пиджака затренькал мобильник. — Ох, простите… — он обратился к Лене. — Да? Что? — поднес трубку к уху. — Что значит грипп? Что значит высокая температура?! — воскликнул зло и раздраженно. — Глаза слезятся… Какие еще глаза?! Ч-черт!! — Отключил телефон, едва не раздавил его в кулаке. — Ну надо же… Что за люди! Ничего доверить нельзя!!

Лена перелистала несколько своих тетрадок, отложила в сторону.

— Ситуация выходит из-под контроля? — поинтересовалась участливо.

— Что говорите… Выходит из-под контроля? — он был отстранен, задумавшись о своем.

— Вы же в контролирующих органах работаете? Встречаетесь, наверное, со многими интересными людьми?

— Да, бывает… Потом об этом часто пишут в газетах.

Машинально (почти на «автопилоте») налил рюмку, опрокинул в себя, закусил листиком салата. Тут же посмотрел на часы: — Извините! — Было заметно: побледнел, на лбу выступила испарина. — Мне нужно выйти на минуту, на свежий воздух. — Подхватил кейс, быстро пошел к выходу.

Ну что же, трудное детство… Да еще пить в таком темпе! Посидев немного, Лена достала из сумочки пачку сигарет. Подцепляя язычок обертки повредила ноготь, пришлось подпилить. Увлеклась, не заметила отсутствия соседа. Он вернулся через какое-то время. На ходу оглядел себя, стряхнул с плеча приставший пожухлый лист из сквера. Чемоданчика у него не было. Вновь наполнил свою рюмку, кивнул Лене:

— Передать надо было кое-что, один человек подъехал. (Хотя она и не спрашивала.) Нет, все в порядке. Ну, не чокаясь.

(А чем бы ей с ним чокаться?) И он выпил.

— Так вот… о чем я?

— Об истории своего второго рождения, — напомнила она. Вынула из пачки сигарету, он взял ее зажигалку со стола, поднес огонек. От его запястий пахло пережженным порохом… чем-то тревожным, как в тире… Оружием. Войной.

— Да вы лучше закусывайте, — посоветовала Лена. — А то как же вы ее, горькую, пьете?

Прочертила в воздухе дымную загогулину… и не надо, мол, отвлекаться разговорами. Что ей до этого дурацкого знакомства за столиком? Вечно мчащийся вагон-ресторан. Пассажиры входят и выходят. Исчезают навсегда. Дымная загогулина извивалась серой удушающей «петлей времени», в которую ее затянет, когда будет пилить к себе на троллейбусе, в ужасе поглядывая на свои (дешевенькие, надо сказать) часики… Как бы не опоздать! Стоит задержаться на пять минут от жестко установленного теткой срока — и неделя мытарств ей обеспечена!

Вдруг перед ними — прибежавшая, раскрасневшаяся с улицы Катя:

— Вот! — затараторила она. — Самый дорогой! из винных погребов братьев-иезуитов! так мне сказали! — Выставила на стол почти черную, пузатую бутыль французского портвейна. — Ох, а там что… а там что делается… батюшки! — На лице, сменившись, пронесся вихрь невыразимых чувств. Она даже придержала ладонями свои щеки, словно они могли улететь, подобно ярким воздушным шарам. — Банкира застрелили! Только что, я обратно бежала. Он на машине подъехал… И в банк напротив. Бац! В затылок! И ткнулся в ступеньки! Из бесшумного пистолета, говорят! Кошмар, что творится! Накаркала я с поминками. Милиция понаехала, все оцепили. Наши девчонки тоже побежали смотреть.

— Да неужели… Что вы говорите! — На лице Марта (немного порозовевшем после прогулки) даже выступили красные пятна.

— Что я говорю… Своими глазами видела! — Из ее распахнутых глаз выплескивался неподдельный ужас.

— То есть, его… прямо-таки насмерть? И спасти невозможно? — выспрашивал он с непонятной настойчивостью.

— Нет! понарошку! — Катя едва ли не взвизгнула, нервно пытаясь водрузить на золотистые локоны и заколоть на них накрахмаленный венчик. — Его же белой простыней накрыли! «Скорая помощь»-реанимация приехала… Да они все там стоят в стороне, курят. Ничего уже сделать нельзя.

— М-да… — Он озабоченно потер переносицу. — Это ж надо так… Видно тот, кто стрелял, был парень не промах!

— Или выпил для храбрости, — предположила Лена.

Мужчина весьма натужно рассмеялся… А она уловила его короткий брошенный взгляд (и опять это напомнило инструктора в тире). Да… с таким холодным прищуром профессионала он пожалуй открутит ей голову, повыдергивает руки и ноги!

— Скажете тоже… Как же это пьяным? — Побагровел, отер вспотевшее лицо салфеткой, тут же скомкал ее, бросил.

— Вполне возможно. — Лена аккуратно придавила сигарету в пепельнице. — В восточных единоборствах есть даже такая техника: «пьяный кулак».

— Ну, Лена… Вы просто боевиков с Джеки Чаном насмотрелись. Это я вам говорю как специалист!

— Я думала, вы специалист по контрольным…

— Ах, ну это… Делаю, конечно. Хотя для профессионала это необязательно. Лишние хлопоты. Но заказчик, бывает, требует. Ему это кажется как-то… более эффектно…

— Какой же вы профессионал! — грозно предупредила она. — Просто выпили лишнего! Болтаете, что не надо.

— Да, да… погорячился… Я ведь о другом хотел сказать. О том, что довели страну! Нигде не чувствуешь себя в безопасности. Ну да ладно: банкир! Сейчас в какую собаку ни кинь палкой, так в банкира и попадешь! А копни глубже — обыкновенный ларечник, «сникерсами» торговал в киоске. Наворовал денег. Упокой, Господи, его душу! А портвейн вполне ничего… (Тут же сменил тему.) Я думаю, пойдет. Ну что закажем к вину? — Он углубился в изучение меню.

В отражении зеркала Лена наблюдала странное явление трех мужчин. Они в чем-то сером, и похожи друг на друга: лица их серокаменны.

Только что вошли в зал, внимательно оглядывали все вокруг. Один держал у рта передатчик, как будто лакомился черным эскимо (к тому же перевернув его вверх палочкой-антеннкой). Катя уже вовсю тараторила перед ними, то и дело всплескивая руками. (Что за зловещая троица? Возможно, пришли договориться о проведении поминок?) Но вот мужчин осталось двое… кто-то направился в их сторону?

Март откинулся на стуле с самым беззаботным видом, закрыв лицо коричневой картонкой с тиснением «Меню».

Он шел — этот невидимый, приближающийся… Шел мерной поступью, опаляя своим дыханием наступающей зимы ее спину (затылок немел от холода, ледяным панцирем схватывало позвоночник)… И белочка на картине, казалось, заволновалась, зацокала, передала ей тревожной морзянкой: ЛЕНА ВОСКЛ ТЫ НА ЛИНИИ ОГНЯ ВОСКЛ. Замахнулась своей шишкой, чтобы кинуть в нее!

«Да он идиот, этот Март… Или кто бы он ни был, за кого бы себя ни выдавал… — с тоскливым предощущением надвигающейся катастрофы подумала Лена. — Думает скрыться за жалкой бумажкой меню?»

Ощущение катастрофы… Она бросила взгляд на свои часики… Через пять минут должна убегать! Тогда успеет к контрольному сроку. Но…

Вдруг в зал вбежали черные гибкие люди. Это было неожиданно… хотя, если разобраться — понятно: вездесущие телевизионщики! В черной коже, опутанные проводами, со слепящими лампами, мохнатыми коконами микрофонов на длинных удочках, громоздкими жуками видеокамер, вцепившимися в плечи… Топот ног, шум и гам, пыль до потолка. Большая перемена!

Лена оглянулась: серый сотрудник, что направлялся к ним — бросился назад, отталкивал настырную братию, прикрывал спиной своего шефа. В самом центре внимания охотников за жареными новостями оказалась Катя. Это был ее звездный миг! Она заламывала руки, прижимала их к груди (не без того, чтобы продемонстрировать свои аппетитные прелести). Операторы с удовольствием фиксировали яркую эмоциональную картинку. Ее голос «на камеру» перекрывал шум: «…я обратно бежала!..в ступеньки ткнулся!..из бесшумного пистолета!..довели страну!..нигде не чувствуешь себя в безопасности!»

«Мы ведем прямой репортаж из самой гущи событий! — Известный ведущий криминальных новостей оказался рядом с едва ли не светящейся от счастья Катей. — Кто он, этот оборотень, покусившийся на финансового гения, известного своими блестящими операциями? И кто следующий в черном списке? Какой ответ дадут на эти и другие вопросы правоохранительные органы? Оставайтесь с нами!»

— …рекламная пауза? — выдохнула Лена, словно освобождаясь от какого-то наваждения. Нужно срочно выпить! Согреться, избавиться от стылой изморози, от предчувствия неотвратимого. И никакого контрольного срока сегодня не будет. Решено!

— Ну так что же… Поднимем бокалы? За ваше второе рождение?

— Вот видите, Лена! Буквально на ваших глазах…

— Да вам просто повезло! В рубашке родились!

— И заметьте, в Хьюго Босс!

Он указал на манжет с фирменной вышивкой. Распушил яркий павлиний хвост! И в голове у нее от выпитого портвейна расцвело радужное видение… Виноградники, напоенные солнцем… Таинственный замысел братьев-иезуитов… Они еще раз соприкоснулись хрустальными контактами (где-то в сердце) с легким мелодичным звоном. От портвейна хотелось шептать кому-то на ухо самое сокровенное и гладить, перебирать волосы, пахнущие пережженным порохом… Оружием. Войной.

Из кафе поехали в ресторан.

За ними приехал друг Марта, Артур. («Такого ресторана, — уверял Март, — вы еще, Лена, не видели!») Не видела — и не довелось увидеть… Остановились где-то на полпути… Был какой-то пруд с утками… Кормили их пирожными (Катя насовала им с собой полный пакет пирожных и яблок). Потом шли какими-то заросшими тропинками, оказались на задворках бывшего Дома пионеров. А там — настоящие морские шлюпки (закупленные, видно, для «Клуба юных моряков»). И вот они никому не нужны, выброшены жестокими штормами перемен среди пожухлой травы и зарослей. «Зачем они нам?» — смеялась она. «Сейчас нас будет штормить!» Едва могла удержаться, цепляясь за рассохшиеся борта. Он раскачивал лодку, и раскачивались звезды над ними. Разрезал яблоки пополам, вынимал сердцевину ножом, получались отличные яблочные чаши. У него полбутылки водки, у нее оставшийся портвейн. Яблочная чаша одновременно служила и закуской.

— Я же в детдоме вырос, там всякое бывало, — рассказывал он. — Убегал и жил на набережной, у старика-лодочника. Сарайчик у него на пирсе, прямо над водой. Лодочная станция. Лодки напрокат давали. Помогал собирать их, если где по берегам бросали. Рыбу ловили, костер жгли. Бандиты гужевались. Но все тихо-мирно, это как бы нейтральная полоса. И еще бывало… вот странно! Мужик, к примеру, поругается в семье, хлопнет дверью — и куда он идет? Да к нам, на лодочную станцию! Посидит, на лодки посмотрит, чаю у костра хлебнет — и легче на душе у человека. Сохранилась одна городская легенда: рассказывали, еще до революции гимназистка утопилась, бросилась с набережной. Ее до сих можно встретить, привидением бродит. Однажды была гроза… я ночевал в сарайчике… Вдруг дверь распахнулась! и — она на пороге! молнии, гром, ливень! В чем-то белом, облеплена вся. Волосы мокрые, струящиеся. Вокруг головы как бы голубоватое сияние. И говорит так… мне говорит… Дай, мол, хлеба!

Их ночь была выпита до дна.

Артур их ждал где-то, да уехал. У него почему-то остались ключи (не то от квартиры Марта, где временно жил Артур? не то от квартиры Артура, которую временно хотел занять Март?) В общем, непонятно. Приходилось созваниваться с ним, останавливать такси и частников, колесить по городу… Наконец выловили Артура. Он все же хоть на чью-то квартиру, да привез их. Дал ключи, слава богу.

Их ночь выпита до дна… Буквально доплыли, спаслись на плоту кровати, кружащейся среди восклицаний и смеха, потрескивания ее снимаемой блузки, скрипов и шорохов, охов и стонов, странных птичьих слов, плеска воды в ванной, сигареты на двоих под утро.

Этой же ночью у тетки случился приступ, ее увезли на «скорой».

Об этом она узнала утром — и все сразу обрушилось на нее. Квартира, тетка в больнице, работу не бросишь. В круговерти прошла неделя. Месяц. Он звонил ей раза два, но разговор как-то не складывался… Ни о том, ни о сем. У него дела. У нее проблемы. Утки в черном пруду уплыли, сквозь шлюпки проросла трава, особый сорт яблок-чаш нигде не встретишь. На какой магнитной ленте времени (сейчас выбившейся из бобины и свивающейся серыми удушающими кольцами) это записано?

Лена провела контрольную. И кто-то вызвал ее: просили спуститься. Внизу ждал незнакомый мужчина… Незнакомый? Да она узнала, это же Артур! Его лицо было мрачным, и словно выражало какую-то необходимость… Необходимость выполняемого долга. Деревянно взял ее под руку, отвел в сторону. В его голосе лязгнул металл: — Лена? Даже не знаю с чего начать… У меня было очень мало времени. И потом, всего несколько слов. Он назвал ваше имя и как вас найти.

— Кто он? О чем вы говорите? — Ее заморозило холодом.

— К сожалению… Сделали все, что возможно. Март вспоминал вас перед тем… Одним словом… Если мы очень поторопимся — и то, я боюсь, успеем лишь к захоронению. Да, на кладбище. Его последняя воля. Я должен исполнить.

Хотела она или нет… взорваться, пресечь, остановить безумие! Но эта «последняя воля», каменно напрягшиеся мускулы Артура (его рука капканом сомкнула локоть) — смяли сопротивление. Он повел ее к машине. Рванули с места. Оказались за городом. Артур подъехал к кладбищу не с центрального входа, а по какой-то окольной дороге через рощу, пустырь… Наиболее короткий путь? Быстро повел ее обходным тропинкам, ориентировался хорошо. (Видно, бывать ему здесь доводилось не впервой.) Там, куда они пришли, вырыта могила… (И так странно, что все это разрыто, нарушена связь… Ну пусть комьев глины, корешков и жилок, построек, ходов и коммуникаций — другого, земляного народа.) Стояли молчаливые мужчины. Они расступились, хмуро отдавая ей право быть в центре группы… боевых товарищей? Как будто не хватало только ее цыплячьего желтого пальтеца среди кожаных покатых плеч, каменных спин, мощных затылков.

«Он был надежным другом. Хороший биатлонист. Метко стрелял», — сказал кто-то.

Ей стало плохо, подкосились ноги. Зачем это, что за дикое наваждение? Невольно повисла на руке Артура, пришедшего за ней… откуда пришедшего? Из какой другой жизни, про которую она ничего не знала и знать не хотела. Пусть все это исчезнет сейчас же, рассыплется, сгинет! Далекие суматошные матросы школьного корабля — ее быстроногие ученики-шалопаи — показались такими милыми, забавными, прелестными детьми!

Гроб уже закрыт. Самый расторопный из мужчин, распорядитель (не зная, что ли, чем себя занять?) взял молоток и, словно прислушавшись, получив приказ откуда-то свыше, — заколотил по гвоздю в один торец, в другой. Бац, бац! — невольно отсчитала Лена. (Наверное, «по контрольному», отметила про себя.) Господи, зачем это ей?! Она брызнула пригоршней воды, розовой пеной в этого человека, когда плескалась в ванной. И теперь с сухим стуком кинет на крышку ком земли? Разве он услышит, что это именно ее последний привет? Кто-то сунул ей в руку пластмассовый стаканчик, черный поминальный хлеб. Машинально глотнула… водка! Обожгло горло. Пошла прочь с этим хлебом, ото всех подальше, зачем она здесь? Ах… ну может даже неплохо выбраться за город, подышать воздухом поздней осени? Навстречу по тропинке между надгробиями шла странная девушка в старомодных одеждах. И фигура ее… почему-то мокрая… Стекает вода, вся облеплена одеждой. Волосы вздыблены, наэлектризованы, источают голубоватое сияние. «Дай хлеба!» — каркнула незнакомка, протянула костлявую руку.

Призрак! Гимназистка!! Утопленница!!!

Если бы не Артур, в два прыжка догнавший Лену, подхвативший на руки…

Ночные дороги Европы. Пограничники. Таможня. Полосатые шлагбаумы.

Среди нагромождения прилетевших космических глыб и толстых древесных корней слышалось хрустальное жужжание, будто пчела залетела в бокал с дурманящим портвейном на донышке.

Рокот медных колоколов торжественно катил вдоль каналов. Тюльпаны мокли под дождем. За окном все пропитано сыростью, островерхие крыши словно прорисованы по мокрой бумаге серого неба. Лена пришла в себя, открыла глаза. Она лежала среди белых простыней, на белой кровати, среди белых-белых стен. Рядом на стуле сидел Артур.

— Это что… Амстердам? Столица тюльпанов? — тихо спросила Лена.

Артур вздрогнул: —А? Да! Слава богу, вы очнулись!

— Все под контролем? — поинтересовалась она.

— О!.. Безусловно. Мы перевезли вас. Здесь будет спокойнее. Не волнуйтесь. Вы находитесь в Амстердаме. В очень хорошей частной клинике.

— Меня перевезли сюда… двое эльфов? Правильно, ведь обратно они гонят свой рефрижератор пустым.

И она потеряла сознание.

Когда вновь открыла глаза… (был ли день, ночь? все спуталось в сознании), но Артур опять перед ней; в руках у него какие-то бумаги в прозрачных файлах.

— Как вы себя чувствуете, Лена? — Тактично помолчал. — Конечно… сейчас не совсем подходящее время, я понимаю. — Дал ей время прийти в себя. — Но дело не терпит отлагательств. Это связано с финансовыми вопросами. Я поверенный в делах Марта. Юридическое лицо. Его последняя воля… В общем, не вдаваясь в подробности… Он был членом нашего… как бы это сказать… Нашего братства. Или, скажем так, закрытого акционерного общества. Одним словом, ему принадлежит определенная часть активов. Все права на наследство переданы вам. Это закреплено нотариально. Мы должны кое-что оформить, чтобы вы официально вступили во владение…

— Чем… владение? — тихо спросила Лена. Белые листы. Черные прямоугольники, вырезанные из той ночи. — Во владение утками, что подплыли по черной глади пруда? Рассохшимися бортами никому не нужных шлюпок? Половинками яблок, вырезанных под чаши? Все очень быстро сгорело. Раскачивалась лодка, и раскачивались звезды. У братьев-иезуитов все заранее предопределено.

— Только не волнуйтесь! Это всего лишь формальность. Я должен открыть счет на ваше имя…

Голос Артур все удалялся и удалялся… Раскачивался. Стихал.

И она потеряла сознание.

…Вокруг было упаковано, похоже, столько проводов и напичкано аппаратуры, что ощущался неясный фон, электронное гудение.

Лена открыла глаза.

Напротив сидела светловолосая девушка… (Светловолосая! И, слава богу, сухая.) Довольно-таки полная. В мягкой белой пижаме, таких же штанах. Лицо ее покрывала красноватая сыпь.

— Ты в порядке? — спросила она по-английски. — Ты из России? Говоришь по-английски, ОК?

— ОК, — ответила Лена.

— Меня зовут Сникерс. Хельга Сникерс, — протянула руку. — Слышала про империю Сникерсов? Я ее наследница. Ты тоже решила здесь рожать? ОК? Мне нравится!

— Где это… здесь?

— О! Это известная клиника в Голландии. Да тебя привезли как мумию, ты спала. На сохранение? У вас в России сейчас так неспокойно. Правда, здесь очень скучно, не с кем говорить. Но… почему ты так на меня смотришь? — растерялась девушка. — А, это моя сыпь! Меня и положили сюда из-за этого. В детстве я ела много сладкого. Снималась в рекламных роликах, продвигающих наш брэнд. Кстати, у вас в России мы имеем тридцать четыре процента потребительского рынка. Да, вот тебе батончик! Это бонус от фирмы. От нашего семейного бизнеса.

И достав из кармана, протянула «Сникерс» в радужной упаковке.

У Лены перед глазами вспыхнули радужные пятна… «Ладно, — подумала она, — вот рожу сына. Глаза у него будут серые… а может голубые? Черты лица, наверное… самые обыкновенные. Когда вырастет, то будет надежным другом, хорошим биатлонистом, метко стрелять. А у меня — пожизненная рента, стакан портвейна каждый день, четыре сигареты. Доживу до ста лет».

— Ну ничего, сука… Ты у меня первая в черном списке.

— Не поняла? — обеспокоилась Сникерсиха.

— Все под контролем, дорогая!

Армия русских любовников

У мужчины и женщины, влюбленных в друг друга (неважно, живут ли они в законном, либо в гражданском браке, или только встречаются время от времени), бывает, что-то не заладится в отношениях… То одна размолвка, то другая; все наперекосяк. Тут и стресс на работе, и нервное напряжение, и бытовые неурядицы. Или грустно на сердце без причины… Тоска. Все переживают подобное.

У французов на этот случай есть традиционное средство — чесночный суп. Приготовляется он просто: берут ломоть хлеба, несколько головок чеснока, зелень. Хлеб кладут на дно достаточно глубокой посуды, густо посыпают мелко нарезанной чесночной массой, добавляют соль, специи, зелень — заливают крутым кипятком. Пожалуйста, суп готов! Похлебают его французы и вроде все не таким мрачным кажется.

Заинтересовавшись этим, медицинские специалисты пришли к выводу, что чеснок, благодаря большому наличию горчичного масла и других очищающих элементов, оказывает благотворное влияние на весь организм, начиная от стимулирования аппетита, выделения желудочного сока — до улучшения перистальтики кишечника и усиления мочевыделения. К тому же чеснок обладает способностью подавлять вещества-депрессанты, что в избытке присутствуют в организме при сверхэмоциональном напряжении. И так благодаря этому суну французские влюбленные находят выход из создавшегося положения.

У русских же все не так! Скверно, тоскливо на душе мужчины и женщины, близких друг другу… Тогда покупают бутылку очень дорогого вина, фрукты, шоколад. Все самого отменного качества: денег на это не жалеют. И обязательно все устроят с фантазией, чтобы приукрасить обыденную повседневность жилища. Зажгут ароматные свечи, составят композиции из любимых цветов, достанут красивый хрусталь. Тихо звучит музыка, их тела обнажены… Губы шепчут понятные только им в это мгновение, слова; ладони рождают огонь; дыхание едино; слияние тел рождает лучистую радость, взрывает плотину отчуждения не только друг к другу — но к миру, его безграничным возможностям! Ночь отступает… Еще, быть может, глоток вина… И безмятежный полет в какие-то иные звездные сферы; и ангелы счастливых мгновений навевают им те сны, что свершаются потом зримо и счастливо.

Вот так и прервут цепь неурядиц. По-другому взглянут на вещи, решат надоевшие проблемы.

С новыми силами возьмутся за дело, храня в своих улыбках отсвет пережитой страсти.

А расскажи им про французов с их дурацкой вонючей чесночной похлебкой — так ведь не поверят! Или хохотать будут до упаду… Чудаки, мол, эти французы, право слово.

ХОЛОДНЫЙ ВЕТЕР, ТЕПЛЫЙ ВЕТЕР

Смелый идет купаться, а трус остается на берегу

Однажды я напросился на вечеринку, на чей-то день рождения, там непременно должна быть N — мое романтическое увлечение. Когда все немного устали от веселья и, как водится, вновь «приземлились за столом» (я за это время, конечно, предпринял все попытки, чтобы охмурить мою пассию, и не отходил от нее ни на шаг), кто-то предложил спеть всем вместе. Я почему-то затянул:

На трибунах становится тише,

Тает быстрое время чудес.

До свиданья, наш ласковый Миша,

Возвращайся в свой сказочный лес!

В распахнутое окно, освежая разгоряченные лица, веяло прохладой. Московское небо зажигало огни. Моя песня, оказывается, прозвучала неестественно громко. Никто не подпевал, за столом царила напряженная тишина. Странно!

Всем известная мелодия… хит Олимпиады-80… «Куда-куда возвращайся?» — переспросил здоровяк напротив, уже давно подозрительно меня разглядывающий. Он появился в разгар праздника, кто и откуда, я не знал. К счастью или к несчастью, как выяснилось (тут же, мгновенно), это был… Во-первых, муж N. Во-вторых, его звали Миша. В-третьих, он недавно вернулся из Мордовии, где несколько лет (под присмотром охраны) заготовлял промышленную древесину.

Время, конечно, лечит раны…

Можно только посмеяться над тем забавным происшествием.

Через шесть лет мы с N зашли в наш поселковый (в ближайшем Подмосковье) магазин. Но нам уже было не до смеха.

Зимнее субботнее утро, надо подумать о завтраке. Древние греки говорили: «от яйца — до яблока». Значит, на столе должно быть все, и начинать трапезу следует с яйца, а заканчивать яблоком. Мы решили купить пяток яиц и пару яблок, дабы соблюсти мудрый завет, на что-то еще не было денег. Впереди воскресенье… не было и надежды, что в понедельник свершится чудо и на нас прольется финансовый дождь.

Там же, в магазине, толкались двое шкафоподобных братков, синеватых с перепоя. Тяжелый дух перегара сгустился в небольшом помещении. Было тесно от спортивных штанов с лампасами, китайских кожаных курток, бритых затылков и нервного взвинченного задора этих бугаев. Они слюнявили купюры на бутылку, опохмелиться.

Наконец собрали, купили водку, самую дешевую… Что возбудило их буйную радость, к которой надо привлечь внимание всех!

И наша судьба (имеется в виду наш с N завтрак) оказалась к нам благосклонна: нашлась какая-то завалявшаяся мелочь… нам хватало, плюс ко всему, на три килограмма картошки! Я расплачивался, а N взяла пакет и пошла к выходу. Один из братков что-то гнусаво выяснял у продавщицы молочного отдела: возможно, «перетирал тему» насчет плавленого сырка на закуску. У входной двери стояла обыкновенная банкетка для покупателей. И браток поставил на нее свою бутылку.

Вожделенную бутылку.

Все происходило так.

N остановилась, и опустила на банкетку довольно тяжелый пакет. Бутылка на самом краю. Мягкое сиденье продавилось (N, разумеется, сочиняла стихи; что ей до всего окружающего?) И бутылка покачнулась… еще не совсем опасно.

И начала падение на пол.

Даже не оглянувшись, я отчетливо «увидел» происходящее, что-то словно толкнуло… а яйца? наш завтрак?! Ведь они пострадают в неминуемом побоище! Резко оглянувшись, сильно оттолкнулся — и прыгнул… Бутылка ровнехонько легла в мою, подставленную у самого пола, ладонь. Как будто я голкипер, под рев стадиона (правда, все происходило в зловещей тишине) доставший безнадежный мяч! И вот уже на ногах — и протягиваю мертвенно посиневшим браткам бутылку.

— Ну, ты прямо Бэтмен, — сказал один. — Летающий Человек!

— Это звучит гордо, — согласился я.

— Давай… выпьешь с нами? — предложил другой. — Нальем тебе.

Да я не пью, ребята! (Иначе как бы развил потрясающую реакцию и прыгучесть?)

Через полгода, с дикого берега Байкала я прыгнул в беснующийся прибой. Фыркал и отплевывался, как морж (я имею в виду отважных «моржей» — любителей зимнего плавания), боролся с кипением ледяных водоворотов. И вдруг… точно так же меня что-то толкнуло в спину… Предчувствие? Резко оглянулся на берег. Огромное существо, покрытое шерстью — живая черная гора! — обнюхивало мои, брошенные на песке штаны, кеды и майку.

Медведь!!!

Я едва не скопировал Ди Каприо в финальной сцене фильма «Титаник», когда его лицо медленно и красиво исчезает в ледяных глубинах.

Не могу сказать, что «у меня все похолодело внутри»: я и так был в эпицентре вселенского холода! И сколько еще продержусь, полминуты? Чудовище на берегу… Ничего себе, ласковый Миша! (И вернется ли в свой сказочный лес?!) Да он пригнулся, мощно уперев лапищи, и был похож на японского борца сумо. Если можно представить такого «борца»! Рост два с половиной метра, черно-бурая шерсть. Угрюмо набычив косматую башку, уставил в мою сторону злобные дробины свинцовых буркал. Какой это медведь?

Это все, что угодно. Но это не… Крышка ледяного подполья грохнула по затылку. Надо мной захлопнулось небо. Зеленоватая мгла разрывала уши безмолвием.

Знакомство с подводным миром Байкала не входило в мои планы. Неужели… это край сознания… тревожным аварийным сигналом мелькнуло воспоминание… Не об этом ли предупреждал мой друг, одноклассник К-ов? Он работает спасателем МЧС. Стоило прислушаться к его словам!

Как я оказался в этом медвежьем углу, на диком берегу, на плато Давыдова? (Господствующее положение в этом районе занимает голец Давыдова, названный в честь автора песни «Славное море, священный Байкал».) Ведь сюда… я это знал точно! — даже браконьеры не заплывают.

…Начать надо, пожалуй, с того, что однажды устраивался на работу в одну скучнейшую московскую фирму. Скучные кадровики в своем скучном отделе заставили написать (скучную, стоило предположить) автобиографию. Но я начал интересно и на мой взгляд эпически: «Я родился в Восточной Сибири, недалеко от Священного озера Байкал».

Где-то читал про то, как ученые исследовали историю одного народа, жившего на берегу океана. Культура его была довольно развита, но нигде: ни в черепках, ни в оставленных знаках или рисунках не было никакого намека на океан. Ни рыбацкой снасти, ничего похожего на лодку. Этот народ не плавал, не использовал дары океана и, уж точно, никто в нем не купался. Пасли скот, выращивали какие-то злаки, собирали плоды. А океана не замечали, будто его нет… или делали вид, что не замечают? Ученые только разводят руками.

Так и я. Родился недалеко от Байкала, и бывал на его берегах, конечно. Восхищался, как все, его красотой. Вел себя, в общем, как обыкновенный отдыхающий. И только в Москве, вдали, по-настоящему осознал величие Священного моря. Собрал все силы — совершил прыжок в шесть тысяч километров!

Да, я искал дикие места, медвежьи углы, нехоженые тропы. Спрашивал друзей и знакомых в родном городе. Прожженные рыбаки и заядлые туристы предлагали заманчивые маршруты… но идти туда в одиночку? Да ты с ума сошел?! Э, брат-москвич! — бывалые «краеведы» по-товарищески толкали меня в плечо. Мы тебе такие места покажем! Рыбалка, песчаные пляжи, купание! (И водка просто выплескивалась из их намеков: ну да, а там костры цивилизации, все истоптано «первооткрывателями» на джипах-вездеходах, взбаламучено «робинзонами» на гидроциклах.) Постепенно из случайно брошенных фраз, рыбацких и туристских баек — и, конечно же, книги замечательного путешественника О. Гyceва «На очарованном берегу», где есть описание этого района, — свилась тропинка моего похода на плато Давыдова.

На своего одноклассника, работающего в МЧС, на его географические познания, я очень рассчитывал. Но только подступил с вопросами об этом плато, как он констатировал (подобно тому, как врач ставит диагноз):

— Так и есть, Гусева начитался. Хочешь об этом поговорить?

— О! это моя настольная книга.

— А то, как он рассказывает о могильной плите в Островках?

(Островки расположены дальше тех мест, куда я собрался. Но тем не менее… Описание замшелого камня с выбитой, весьма красноречивой эпитафией: «Василий Яковлевич Рогов. 51 г. Иван Семен. Карнашов. 24 г. Убиты за 3 буханки хлеба. В апр. 1923 г.» — это, конечно, впечатляет.)

— Да, не очень оптимистичный отрывок.

— И лучше тебе не соваться туда, — категорически заявил спасатель.

— ?!

— Ты можешь оказаться на краю сознания.

— …?!..?!

— Край сознания… как бы тебе объяснить… Вот, в романе одного нашего сибирского писателя мне запомнилась сцена. Два друга-золотоискателя еще во времена оные, царские, отправились в верховья золотоносных рек, в отроги Баргузинского хребта. Забрались, где и черт ногу сломит, моют золотишко. На них наваливается и зверье, и голод, и цинга, и холод. Но спасают друг друга, каждый готов жизнь положить, лишь бы товарищ выкарабкался. Набили себе по мешочку, возвращаются, уже видны огни поселка. А там заготконтора, кабак, девки. Гуляй, рванина! И один решил побриться, накипятил воды в кружке, просит друга, чтобы подправил ему бороду, протягивает бритву. Тот начинает брить… и шальная мысль… «А как бы сейчас бритвой, того, по горлу?» Только подумал (и сам тому изумился). А бородач вдруг тоже об этом подумал (и изумился). И который с бритвой тихо-тихо опускает лезвие, отходит. А бородач тянется к ружью. И его кореш тянется к ружью. И так, держа друг друга на мушке, собирают пожитки. Осторожно расходятся. И больше никогда в жизни не встречаются.

— Ну, ты загнул! — Я был озадачен не совсем подходящей, мне показалось, ассоциацией. — Ведь здесь явный мотив. Золото, нажива, обогащение. А я-то иду один.

— Х-ха! — мой друг как-то загадочно (если не сказать, зловеще) усмехнулся. — Вот-вот… поначалу ты будешь один. А потом тебе захочется побриться. И ты протянешь лезвие своему отражению. А мне что? Бегать по лесу и собирать тебя? Нет, «таможня» в моем лице «добро» не дает. Что говорил Мастер Шэ? «Я живу напротив городской тюрьмы, но не хочу жить напротив собственного дома». Золотые слова. Сходи, кстати, к Мастеру, навести его.

Вот как! Придешь к товарищу, хочешь узнать что-то о маршруте. А тебе вешают лапшу о каких-то психологических аномалиях. Схожу-ка, и правда, к Мастеру Шэ. Так в школьные годы мы звали нашего учителя на Станции юных туристов (его фамилия начинается на «Ш»).

В своем старом доме старый учитель сидел в старом кресле, смотрел по старому видеомагнитофону старую передачу с (молодым еще) Сенкевичем «Клуб кино путешественников». Это подчеркивало, как мир стар. Как давным-давно, посещая Станцию юных туристов, под руководством учителя я постигал азы выживания в дикой природе. Сколько раз благодарил за науку! В Москве прекрасно ориентировался; не имея денег на метро, совершал марш-броски в десятки километров; мог приготовить великолепный завтрак из минимального набора продуктов.

Выслушав мой рассказ о поиске «собственного Пути», учитель неожиданно спросил:

— Ты помнишь ласкового Мишу, печально улетевшего в московское небо?

— Н-ну… п-п-омню… — меня так и передернуло! (Что он имеет в виду? талисман Олимпиады-80? или мужа N?)

— Я говорю о двадцатиметровой пневмофигуре, наполненной гелием, — успокоил Мастер. — Когда после закрытия Игр она покинула воздушное пространство столицы, ее сносило на северо-восток. На перехват было выслано звено истребителей. Но что произошло? Не то военно-воз-душные асы сбились с курса, не то потеряли цель… Одним словом, на базу вернулись ни с чем. Позже один из тех пилотов сошел с ума, другой кончил жизнь самоубийством, третий спился, его списали из ВВС.

Оказывается, в свое время он изучал этот вопрос. Даже пытался раздобыть информацию через своих бывших учеников (многие из них работают в спецслужбах; есть и те, кто занимает руководящие посты). Однако на всем, что связано с этим, стоит гриф высшей секретности.

Почему это его заинтересовало?

Когда-то он побывал на гольце Давыдова. Там есть интересные скальные обнажения: исследуя их, взбирался с альпинистским снаряжением. Внезапно над ним с беспокойным кличем стала кружить пара орланов-белохвостов, настроенных агрессивно. Одна из птиц едва не набросилась… вторая хищно сужая круги готовилась атаковать! Не потеряв самообладания, он укрылся в расщелине, оказавшейся рядом, и это спасло его. А вскоре разобрался в причине «неадекватного» поведения пернатых. Где-то поблизости находилось гнездо: в когтях одна из птиц держала, очевидно, принесенную птенцам добычу. Устав кружить, она бросила это «что-то» неподалеку от места, где он укрылся. С любопытством подобрался ближе. Каково же было удивление…

Отгрызенная по локоть лапа… нет, скорее, рука!

Мастер Шэ, многое повидавший на своем веку, испытал мистический ужас!

Пятипалая, мощная, развитая. Если представить существо, которому могла принадлежать конечность… то его рост, пожалуй, больше двух метров! Покрыта бурой густой шерстью. Но сама кисть, скрюченные короткие «пальцы»? Тем более, между «большим» и «указательным» поросль сходила на нет, была видна сероватая кожа. И что-то еще! Пригляделся внимательно. Очень грубо сделанная татуировка! Рисунок прорезан, в него втерт коричневатый сок какого-то растения. Приблизительный, но, между тем, читаемый образ…

Олимпийский Мишка, ошибки быть не могло!

— Район этот труднодоступен, — продолжил учитель. — Места почти не изучены. Но то, что у местных охотников есть поверье о семье Лесных Великанов, и им даже поклоняются как Хозяевам Тайги — я неоднократно слышал об этом.

— Легенда о Снежном человеке? — предположил я. Ну и дела творятся! Тут же вырисовывалась фантастическая картина… Конечность могла принадлежать представителю некоего первобытного племени, каким-то образом избежавшего контактов с цивилизацией. И при всей невероятности сюжета — возможно, Олимпийский Мишка мог долететь туда?! Какие перспективы представить, например, зарождение новой религии! По каким путям будет развиваться это, пусть малое, сообщество? А потрясение первобытного сознания? Когда с неба спускается двадцатиметровое Божество!

— Нет. Разумеется, он туда не долетел. — Мастер словно прочел мои мысли.

— Не долетел? Но пилоты его так и не сбили. Неизвестно, куда он пропал…

— Пилоты соображают быстрее, чем остальные. На сверхзвуковых скоростях. Им стало понятно в этот момент… В общем… Ответь на вопрос, с каким зверем ассоциирует себя русский народ?

— Ну, скорее… с медведем, наверное? — Я не понимал, куда он клонит.

— Вот! Медведь, по сути, тотемный знак русского народа. А что произошло тогда, в августе 1980-го на стадионе имени Ленина? За чем, затаив дыхание, припав к телевизорам, следила вся страна? Закрытие Игр! В неком историческом смысле — все! Игры кончились. Тотемный знак улетел, его больше не стало, исчез в небе. По сути, разрушение самоидентификации в космогоническом, ментальном плане. И если брать пилотов, ведь не один сошел с ума — а сотни! Ушли из жизни, спились — тысячи. Почему? Потому что развалился Союз. Что, какие идеалы защищать? Техника продана и разворована, самолеты превратились в ржавые болванки, офицеры сбрасываются, чтобы купить керосин на один полет.

Ну, допустим… размышлял я. Мишка улетел. Умер Высоцкий. А затем и густобровый непотопляемый Генсек. Страна столкнулась с айсбергом перемен, шла на дно, подобно «Титанику». Между тем в фаворе были те, кто умудрялся при этом воровать серебряные ложки в корабельном буфете.

— А лапища с этой странной татуировкой? — Все путалось в моей «космогонической ментальности». — Здесь-то какая связь?

— Эта «рука», конечность… могла принадлежать существу будущего, — вывел неожиданный итог Мастер Шэ. — Того будущего, что ожидает нас. Ведь человечество уже вступило в эру глобальных геоклиматических и социальных катастроф. Да они во многом свершились, мы еще не осознаем это. То есть, модель уже работает. Как раз в этом, Лесном, или Снежном, как ни назови, «человеке».

Стоило ему поверить! Ведь он открыл свой «Дневник путешествий», где записано самое важное. Например, выдержка из статьи А.И.Фурсова, заведующего отделом Азии и Африки ИНИОН РАН: «Ученые-футурологи прогнозируют, если что и останется после многомерного кризиса, то уж точно — ничего общего с нынешней цивилизацией. В лучшем случае, неопалеолит; в худшем — возврат к дочеловеческой биосфере. Но бывают случаи, когда, реагируя на те или иные условия, популяция мутирует, в ней появляется жизнеспособная рецессивная мутация. И чаще всего она весьма брутальна».

Я тихо вышел. Старый учитель, видимо, не заметил моего отсутствия.

И вот я — на «очарованном» берегу…

Дикие скалы обрываются в зеленоватую мглу, темные распадки заманивают в таежную глухомань… (Туда, если затянет, так и будешь бродить вечным духом-скитальцем.) По кручам вьется едва заметная, почти звериная тропа (в книге Гусева говорится, что пройти по ней можно). На тропе я видел зеленые медвежьи лепехи, а как-то наткнулся на обглоданный скелет… мощный костяк, наверное, лося.

По ночам во время ветра все стонало, ухало, трещало. І^е-то бродило, казалось, заблудившееся эхо первобытных животных, когда-то оглашавших эти места своим ревом. Я не мог осознать бесконечности пространств, не вынес лесной воли, небесной свободы. Не был допущен в хрустальный храм, лишь корчился в преддверии, валялся пластом, меня выворачивало. Будто я — гнездилище сомнений, неверия, слабости духа.

Сосны прорастали сквозь распластанное тело, мхи и травы кляпом затыкали крик. Зачем я шел от Заречья через березовую рощу, где из Космоса упали гигантские белые камни; зачем видел куст шиповника, весь в алых каплях, будто некто (распятый?) смотрел на меня; зачем в конце дороги, где колея задушена диким разнотравьем, на просторном месте стоит пирамидка утонувшему рыбаку, как предупреждение, что еще можно (и лучше будет) вернуться? В непроходимых дебрях — все разбросано, не прибрано, валяется, как в первые дни после Творения. А я искал соотношений, видимое хотел заключить в рамки, выстроить масштаб. Без этого все безмерно расширялось, а вокруг ни человечка, ни кораблика, ни дымка, ни голоса… Ветер, волны, навороченные дикие камни, бурелом — все недоступно, бесконечно, но упирается во что-то малое. В коряжку, поверженный ствол, валежник, куст. Этим ограничен мир, я не мог разгадать тайны: зачем, кто это устроил именно так? Сосны и кедры возносились до самого неба, а звезды слишком близки, и едва не пронзали ослепительными иглами тонкий полог моей палатки. Тревога не покидала все эти дни.

И однообразно, по кругу, перебирал жизненные моменты, рассматривал их с одной стороны, с другой… Так, пожалуй, и в вязаном свитере найдешь предательскую петельку; и потянешь, потянешь. Можно «распустить» бесконечность пространств, храм отгоревшего заката, ветер и волны, дикие камни, бурелом. Дойти до того, что останется коряжка, поверженный ствол, валежник, куст. Одним словом, край…

Почти ничего не ел, пил один чай, заваривая листья смородины, малины. Воду набирал небольшом бочажке, разыскав его неподалеку, в нем бил крохотный живой ключик. Вглядываясь в свое отражение, я видел, что почернел, осунулся. Волосы падали на глаза, щетина обметала скулы. Может, побриться? Нет, нет… подожду пока. Грозный Байкал насылал шторма, погода не устанавливалась. В кромку прибоя и зайти страшно, ноги сводило не просто холодом… а каким-то первохолодом. От самых недр, от истоков, от начала времен.

А ведь думал, открою неизвестные горизонты. Но даты в моем дневнике на удивление быстро перелистаны; я же не мог сдвинуться с места. Понимал, надо как-то преломить ситуацию, что-то делать. Нельзя провести весь отпуск с таким трагическим мироощущением. И я подошел к Байкалу. Расправил плечи. Скинул штаны и стянул майку. Я решил искупаться, иначе мое существование теряло смысл.

«Э-э… эй! — услышал свой внутренний голос. — Ты чего это? Что собираешься делать?»

— Как что? — удивился (сам себе). — Купаться, разумеется. Шторм почти стих. Сейчас брызнет солнце!

«Ничего себе! Ты это брось. Что за маразм?»

— А что такого? Сейчас пойдем купаться, смотри, как здорово!

«Ха! Где это здорово? Ветрюга какой! Ты что, сдурел? Холодина! Потом заболеешь, кто с тобой будет возиться?»

— Кто… ты, что ли? Да и что делать, как не купаться? Мы и так здесь сидим сколько. Хватит уже, пора!

«Нет уж! Иди, купайся, если ты весь из себя такой… морж, а я здесь посижу. Каменюки скользкие, огромные, пока забредешь, чтобы окунуться, уже околеешь! А поскользнешься? А волной закрутит-завертит? Не забывай, кроме нас здесь никого нет. Я тебя на себе не поташу, если что».

Я не понял… но как это? Ведь это мой внутренний голос! Я пойду купаться, несмотря на вопли какого-то придурка!

Но проклятый внутренний голос не сдавался.

«Хочешь купаться, иди! Только без меня. А я посмотрю, какой ты будешь, — весь синий, трясущийся. Если вообще выберешься оттуда. Тебя же предупреждали, чтобы ты в одиночку не лазил, куда не надо!»

— Да ты, — разозлился, — вечно меня во всем ограничиваешь! То не делай, туда не суйся! Надоел! Без тебя как-нибудь разберусь!

«Без меня? Ну-ну… Да ты вообще живешь на свете, можно сказать, благодаря мне! Вспомни, как ты ловко выбросил в московское небо того здоровяка… мужа N? А я, между прочем, подсказал тебе ухватить его в последний момент за ногу — поболтать немного на высоте девятого этажа, чтобы охладился, — и втянуть обратно! А разбился бы он насмерть? Где бы ты сейчас прохлаждался?»

— Да… спасибо за это, конечно. А если я сейчас не выберусь, так и тебе конец? Мы ведь всегда были заодно, верно? Я благодарен тебе за помощь и поддержку, которую ты мне оказывал. Я почти всегда к тебе прислушивался. Но сейчас — не преодолею себя, не искупаюсь, — всю оставшуюся жизнь буду презирать себя за это!

Ситуация двусмысленная. Препираться (разговаривать с самим собой) в этих местах… пожалуй, что чересчур. Что же делать? Ветер доводил до исступления. Волны бухали в нагромождении валунов, закручивая круговерть. Все это (лед, хрусталь, зеленоватая глубина) не особо располагало к затее с водными процедурами. Я застыл на грани между ужасом и восторгом, и это (буквально: острая грань камня, на котором я стоял) — словно делило мое сознание? личность? прошлое и будущее? И тогда (чтобы заглушить в себе предосторожность) я огласил древний берег первобытным ревом!

И ринулся в пучину Байкала.

Мой крик был жалок по сравнению с грозным морем. Теперь я боролся, плыл среди вздымающихся валов, казалось, удвоивших свою ярость и… какие к черту сомнения? Теперь бы выбраться обратно!

Оглянувшись… (как будто меня что подтолкнуло)… увидел на берегу этого огромного. Черного. Да это настоящий борец «с умом»! И тут же накрыло волной… Не зря восхищаются прозрачностью байкальских глубин: с особой четкостью я видел летящий на меня замшелый бок камня… Как будто космонавт, потерпевший крушение, падал на неизвестную (с гранями горных «хребтов», коричневыми и красноватыми пятнами «равнин») планету: сейчас расплющит! В такие мгновения ничего не соображаешь… Но что-то древнее… гул подводных течений разбужен в крови… Сгруппироваться, подставить под удар плечо, оттолкнуться, вырваться на поверхность! А силы потеряны. Вот-вот стальной капкан сожмет мышцы, дыхание будет парализовано, не выдержит сердце.

И тогда я принял единственное решение.

На четвереньках, конечно (иначе нельзя, сшибет), выбрался из прибоя. Выпрямился во весь рост. И вышел из Байкала.

…Я увидел огромные закаты, я увидел — один — такую красоту, что передать невозможно. Ко мне подплывали рыбаки, и они запросто делились со мной серебристыми слитками омулей. Потом, с другими рыбаками, мы противостояли братьям Толстопятовым, беглым бичам, укравшим из тайника карабин с двадцатью пятью патронами. Я встретил замечательного туриста и рыбака Олега, настоящего знатока этих мест. На берегу у него спрятана байдарка, на сем утлом челне мы проплыли вдоль побережья от Сухой до Гремячинска. Но это было в следующее лето, и еще в одно, и еще… Я приезжал, чтобы идти в поход, в одиночку или с другом. Попав во внезапный шторм (на Байкале все меняется мгновенно) наша байдара летела со скоростью курьерского поезда на прибрежные камни; лодка вставала на дыбы, нас утягивало в пенные крутящиеся водовороты; мокрые, спасшиеся, счастливые, мы выползали на берег, вытягивали измочаленные рюкзаки. Я поднялся на высшую точку полуострова Святой Нос, шел по скалистому гребню — и совсем рядом (стоило протянуть руку!) летел черный коршун, он широко разевал клюв, пил ветер. И так же я «летел» вместе с ним к грозной седой вершине. Поднимался на нее два раза; во время последнего восхождения, оставшись на ночевку, попал в страшный ураган. Сорвало и унесло палатку. Чтобы не замерзнуть под ледяным ливнем и ветром, я до утра танцевал и вопил жизнеутверждающие хиты Пахмутовой и Добронравова. То, что я увидел на этом «космодроме» — как будто предвещало наступление каких-то иных, грозовых времен. Все природные явления, какие только можно представить, происходили одновременно! В декорациях, возведенных мановением космической воли — казалось, вот-вот будут разыграны события планетарного масштаба.

Но с чем я столкнулся там, во время своего крещения в водах Байкала?

Это был мой Страх. Это было сомнение, неверие и слабость духа.

Сгорбившись, монстр побрел в свой темный и загадочный лес.

В каждой девушке сидит камикадзе

В фирму «Аэроэкология» Олег устроился четыре месяца назад. Работа, в общем, не пыльная. Сидишь перед монитором, отгородившись от всего окружающего (в буквальном смысле: на голове наушники, включенные в компьютер). В наушниках время от времени возникает определенный «звук» — здесь он называется «бьюис». Услышав его, надо выделить в специальной компьютерной программе, на шкале, соответствующую «область» (условно говоря, значение в 400, 500, 600, 700 и т. д. «бьюисов»; это зависит от ряда параметров, которыми характеризуется «звук»).

Каждый «щелчок» по «области» становится информационным файлом, который передается на сервер. «Бьюис» получает привязку в пространственно-временных координатах; после сложных вычислений, обработки и перевода в алгебраический ряд, занимает свое место в последовательной математической «фазе». За все это время Олег так и не понял, зачем это нужно? Никто ему ничего не объяснял. Можно подумать, он сидел в какой-нибудь секретной лаборатории или в центре космических исследований. Нет, это просто загроможденный оборудованием склад. Еще множество кабинетов, мастерских (все это называется «базой») расположены под самой крышей, как бы на «антресолях» (над двумя залами) спортивного комплекса, принадлежащего крупному заводу; «Аэроэкология» арендует этот «верхний этаж».

Конечно, приходя на работу, он встречал сотрудников. Но никаких вопросов с кем-либо решать не доводилось, и на этот склад никто не заглядывал. Однако первая же зарплата убедила его в том, что надо сидеть тихо и слушать эти «бьюисы» хоть до посинения. На прежней работе Олег крутился белкой в колесе, уматывался как загнанная лошадь, а жил беднее церковной мыши. Те немногие, с кем он общался в «Аэроэкологии» — это Антон, его непосредственный начальник; Кузнецов — начальник рангом выше (и главный над Антоном); да еще господин Присягни, заведующий этим складом.

Когда в пятницу, во второй половине дня Олег уже было решил расслабиться, почитать книгу (как чаще всего и делал, доведя до автоматизма — после услышанного «бьюиса» — мгновенный щелчок по «области»), неожиданно явился Антон. Они довольно долго разбирались с некоторыми вычислениями. Олег открывал файлы, объяснял что-то или выслушивал замечания. Сделав распечатки и забрав их, начальник ушел.

Олег был обеспокоен, но вовсе не из-за каких-то вычислений… Для него назревала проблема. Проработал всего четыре месяца, а какие здесь порядки? Имеет ли он право на отпуск? (По закону, конечно, нет, только через полгода; а если за свой счет?) Или вот, когда устраивался, ему говорили, что возможны командировки (за них дают отгулы). Но никто его в командировки не отправлял. А то заработать бы таким образом отгулы (плюс неделя за свой счет) — и, пожалуйста, отпуск! Уже начало июля, а ему позарез нужны хотя бы три недели в августе… Ведь каждое лето он отправлялся в поход, неужели сейчас не получится? В прошлом году он побывал на Байкале, но ему не удалось одолеть намеченный маршрут. Так бросить все на полпути? И как потом себе простить?!

Через какое-то время Антон вернулся. Был озабочен, просил пересчитать значения, изменив параметры. (Да разорваться, что ли? Его, Олега, основную задачу, никто не отменял. А перепроверять все заново — так это башню снесет!) Не спеша, чтобы потянуть время до конца дня, Олег пробежался по предыдущим файлам. Два дня назад спросил Антона об отпуске (и за свой счет, и за мифические командировки), чем привел его, мягко сказать, в недоумение. Начальник пробурчал что-то неопределенное, вроде того, что «подумает». И тут же пошли проверки. Может, неспроста?

Вдруг входит Кузнецов! Сам сел к машине, затарабанил по клавишам. Лес цифр становился непроходимым, таинственным, Олег потерял хоть какую-то тропинку смысла. И Антон хмуро потупился, не понимая. Кузнецов что-то втолковывал; он еще находил направление в математических дебрях. Наконец, распечатав снимок неизведанного цифрового массива, они ушли. Кузнецов дал указание Олегу проверить расчеты по таким-то и таким значениям — и желательно, поторопиться. Чувствовалось, обстановка на базе стала нервной, взвинченной. Народ (видно в приоткрытую дверь) засуетился, забегал. Так бывало перед приездом генерального.

…В «Аэроэкологию» Олег пришел по наводке директора прежней фирмы, где проработал восемь лет. Слухи о том, что фирму закроют, подтвердились. Директор свертывал дела и… «будешь искать работу, Олег, — вот телефон, позвони. Ты же с рюкзаком по горам любишь бродить, путешествовать, все такое. А у них выезды на природу, не соскучишься».

Олег созвонился, пришел в офис «Аэроэкологии». Его не стали долго выслушивать: «Ну, если пройдете испытание, тест, то все отлично». Направили в кабинет. Весь заставлен техникой, целая банда компьютерщиков. Один парень дал пластиковый обод с кучей датчиков, наушниками, все это надевается на голову, включено в компьютер («детектор лжи»? никогда не видел такой штуки). Ничего сложного, сейчас будет дан «звук» («бьюис», объяснил парень), он будет громче или тише, разной тональности. Нужно определить, дать оценку, и здесь — щелкнуть по цветовой «области».

И он услышал в наушниках этот «бьюис».

Трепет крыльев? полет? ощущение полета чаек? На Байкале видел их: белых, с оранжевым клювом. Колебание то появлялось, то исчезало… послышался (и привиделся) мятущийся пенистый край белоснежных риз, и как он лежал на берегу, и волна, отбежав — накатывалась восходящим гулом в хрустальных органных трубах, которыми пронизана байкальская глубина. Как будто то, летнее путешествие вновь приблизилось, захватило… Близкие, остро пахнущие звезды, мохнатые лапы стланика, курчавые мхи, облепившие камни, бесчисленные ручьи и реки, вздувшиеся венами, пульсирующие первозданной силой на мускулистых руках гиганта. Услышал ли он это… почувствовал? Но выделил «область», щелкнул по цветовой плашке на экране.

И — был удостоен чести предстать пред очи самого генерального директора!

Невысокий, подвижный господин с седоватой бородкой, модным шейным платком в распахнутом вороте рубашки, время от времени как бы поплевывал на пальцы, будто держал невидимую наживку, насаженную на крючок (так делают рыбаки, перед тем как забросить снасть). Стены кабинета увешаны фотографиями, на всех он обнимается с нынешним президентом РФ. Взглянул пристально (при этом, кажется, косил). На столе перед ним распечатки — видимо, отображение того, как Олег улавливал «звуки неведомого».

— Ага! — воскликнул господин (и поплевал на пальцы). — Значит, мыслишь не трафаретно? Вот это, хм… что это?

Указал на распечатку лежащую перед ним: что-то вроде мутной, черно-белой фотографии в растровых точках. На первом плане волны, а дальше берег, камни, заросли, угол палатки, кострище. Снято как бы с водной поверхности, метров с десяти по направлению к берегу.

— Да это моя стоянка на Байкале, в бухте Окуневая, — признал Олег. — Я отдыхал там три дня. Загорал, купался, ловил рыбу. Это такое место на Земле (волны, камни, огонь, рыба), что, думаю, когда Господь встретит меня на последнем берегу… пусть там будет так, как в бухте Окуневая.

— М-да… но глубокие философские рассуждения мы вынесем за скобки нашего разговора. А что будет, как поведешь себя в нестандартной ситуации, а? Ладно, иди работай. Можешь, кстати, звать меня «дядя Саша». И если что, звони мне прямо на мобильный, не стесняйся. Даже с утра, в полвосьмого, я рано встаю. Запиши-ка номер. И не слушай ты никакие сплетни и разговоры!

Что это, «если что»? И какие «нестандартные ситуации»? Зачем звонить директору в полвосьмого? Странно. Никакие сплетни и разговоры он не мог слышать по определению, поскольку сидел в наушниках.

С самого начала, как приступил к работе, было спокойно. Просматривал автомобильные журналы (кажется, весь этот рекламный глянец накупил тот, кто работал до него). В единственном журнале, посвященном туризму и отдыху, нашел интересную статью. Путешественник отправился в самое сердце Черной Африки, сплавлялся на лодке с туземцами-проводниками, пока не заблудился (проводники и вовсе сбежали). Река превратилась в огромное заросшее озеро, потом в болото. На этого парня выпрыгивали ядовитые лягушки, он прорубал путь в непроходимой гуще зарослей. Чего только не натерпелся этот искатель приключений! Олегу понравилась одна фотография: на ней местный рыбак из затерянной в джунглях деревушки держит на весу рыбину в половину своего роста. И это речное чудище незнакомо (и уж как он поймал его?) — и способ, каким, видно, уже его приготовил. Рыбина распластана вдоль хребта, подвяленная или подкопченная? — распялена на растяжках, в обруче из гибкой лианы. Как будто приподнял янтарный, с прожилками лист — и лучи солнца, пробив тропическую зелень, просвечивают его насквозь. Да этот старик-африканец по-настоящему счастлив! Поймал рыбу, приготовил ее. Знает эти места, у него есть необходимые снасти (и даже лодка, наверное) и хижина на берегу. Хотя не скажешь, старик ли на самом деле? Можно дать и тридцать лет, и все шестьдесят. Смугло-коричневый, мосластый, волосы всклокочены, борода паклей. Улыбается во весь рот с парой оставшихся зубов. Одет в невообразимую рубаху, вроде армейской (когда-то цвета хаки, а теперь полуистлевшую, перекошенную с боку на бок). Линялые джинсы оборваны по колено, вьетнамки на босу ногу. Олег сканировал фото, обработал, увеличил, вывел на цветном принтере. Прикрепил на системный блок. Пусть улыбается старик!

Но, оказалось, это подкололо господина Присягина. По поводу фотографии он поинтересовался, как это делал обычно (даже если по работе что надо), процедил через губу: «А это что еще за чудо-юдо?» (Имел в виду, скорее, африканскую рыбину.)

Олег же ответил, что это его дядя, живет в Псковской области, в деревне Черное, на одноименной речке. Во какую рыбу поймал! И снимок прислал, летом в гости зовет.

А Присягин, как оказалось потом, — заядлый рыбак, у него к такому улову взыграла ревность. Сам он проработал давным-давно, в «проклятые» (ныне) годы совзастоя, пятнадцать лет инструктором и спасателем на Волге, на одной номенклатурной турбазе. В раю, можно сказать. А уж рыбы он переловил! И катер у него был «Амур», и все что полагается (водка, лодка и молодка). Он, было, подал заявку (в профсоюз, наверное), чтобы ему катер в три раза больше купили, в пять раз мощнее, на подводных крыльях. Его просьбу рассмотрели, дали согласие, и уже деньги выделили. Но тут — бац! Перестройка. Какой катер? Ни тебе турбазы, ни профсоюза, ни страны, ни крыльев… хотя бы и подводных. Эпохальное событие прокатилось железным колесом по судьбе человека.

Он спросил, Присягин: «У вас там что, в Псковской области, все такие?»

Какие такие?

Ну, типа, чуды-юды.

Да на себя бы посмотрел! Сам-то похож — на новогоднюю елку у анархистов. Лысинка блестит, блестят очки в золотистой оправе; носит черную рубаху с блестящими пуговками. В кармане блестящая авторучка, расческа (?), мобильник с нашейным поводком. Еще один мобильник, в черной кобуре, прицеплен на клепаном ремне. Черные джинсы, какая-то цепь через пузо. На груди позолоченный крест с цепочкой в мизинец толщиной. На левом запястье позолоченные часы. На правом — позолоченный браслет. Перстень на пальце. И когда он вынул позолоченный портсигар с позолоченной зажигалкой, Олег (увидев Присягина впервые) подумал, что курит он, наверное, сигареты «Ява золотая». Так и было.

Присягин приземистый, накаченный. На голове и на лице шрамы: и уже зарубцевавшиеся и недавние. С самого начала он как-то «ненавязчиво» подчеркнул, что (выражаясь языком героя поэмы «Москва-Петушки») он здесь «Каин и Манфред, а все остальные грязь у него под ногтями». Ну, мало ли, подчеркнул! По работе они не связаны, но это с одной стороны… А с другой, ведь Олег сидит на складе: Присягин же этим складом заведует. (Хотя, «заведует», это тоже условно; он руководит «технической группой», постоянно находится на выездах; а то — у него отгулы за эти выезды.) Но никого из этой «технической группы» никогда не видно. Присягин привозит оборудование, ему самому надо затащить все наверх — или наоборот, спустить вниз, загрузить в машину. С некоторыми тяжестями: металлическими трубами (они собираются в высоченные мачты), сетью в рулонах, прожекторами, аккумуляторами — одному не справиться. Конечно, Олег помогал ему на погрузке и разгрузке. Вот бы и сказал этот господин что-нибудь человеческое, когда, бывало, сделают вместе работу. Ну, постоять, покурить, обсудить что-то.

Одну из причин своей неприязни Присягин озвучил. В разговоре с кем-то по телефону (возможно, нарочито громком? специально для того, чтобы Олег услышал?) он говорил, что вот, мол, он здесь с самого начала, оттрубил лет десять, а начинал и-то… несколько человек, крохотная комнатка, зарплата — смех и слезы, вкалывали по восемнадцать часов. Теперь же приходят, без году неделя, а им и компьютер, и сиди в тепле, и денег сразу, чуть меньше чем у него.

…Олег прервал свои воспоминания.

По коридору нарастал гул и топот. Вбежал побледневший Антон. За ним Кузнецов. И вдруг ввалился генеральный со всей свитой! Прямо к нему, на склад! Кузнецов тихо прошелестел какое-то вступление. Тут же кто-то из «могучей кучки» прощелкал на клавиатуре компьютера увертюру. Другой приближенный, сменив первого, выдал почти этюд. Потом дошла очередь до целого концерта. Что они привязались к его компьютеру? Эти вычисления — всего лишь звено в цепи… но откуда и куда она ведет? Или от него это скрывают? Или сами ничего не знают толком?

— Ага… ну так работаешь, значит? работаешь?! — через какое-то время «дядя Саша», наконец, заметил Олега (хотел по привычке поплевать на пальцы, но раздумал). — Работаешь! работаешь!! — довольно ощутимо толкнул в плечо, будто проверяя, устоит ли? Или, похоже, как хозяин стал бы трепать щенка: ага, растешь!! подрастаешь!!! (А он что, должен перевернуться на спину, задрыгать лапами, завизжать?)

— Ну, не ясно, что ли?! — директор указал на экран, оглядев своих. Все молчали, пребывая, можно сказать, в некой прострации.

— Ведь они… летят, а? Летят же!! ЛЕТЯТ!!!

Олегу это показалось чем-то запредельным.

Все стояли, объединенные невысказанным — но тем, что витало, было выражено математическими символами на экране. А там записана, похоже, партитура какой-то надмирной музыки Сфер.

Да, Присягин — это не проблема, конечно.

Но так было, пока Олега не отправили в командировку. Вместе с Присягиным.

Оказывается, людей никого нет, послать некого. Антон сообщил Олегу о командировке в понедельник, на следующей неделе после той пятницы, когда на склад ворвался «дядя Саша» со своими приближенными. «Вот вы и поедете, — распорядился Антон. — Сами же спрашивали насчет командировок? За них полагаются отгулы. День на выезде — два отгула». Антон, по сути, сдержал слово, сказав, что подумает насчет отпуска.

Ничего себе командировочка!

Почти сутки Олег трясся в грузовом отсеке микроавтобуса, заваленном оборудованием. Присягин, разумеется, впереди. Под конец дорога стала убитой гребёнкой, затем колеей, разъезженной, кажется, лесовозами. Невозможно понять, куда приехали, что за места? Там, где стали выгружаться — разбит лагерь. Вдали горы, вокруг дикий лес. В лагере все чисто, прибрано, красивые палатки… И расположились, как он понял, южнокорейские миссионеры. Но что они здесь делают? Корейцы (не молодежь, люди в возрасте), мужчины и женщины в синих ветровках, спортивных костюмах, бейсболках с крестом, раскрытой книгой, надписью по-русски «Евангелие Живое Слово», никакого интереса к ним не проявляли.

Палатки высокие, стационарные, с просторным удобным тамбуром. От площадки под тентом, где установлены генераторы, проброшено освещение. Резервуары с водой, контейнеры для мусора, пластмассовые кабинки туалетов. Несколько палаток из серебристого отражающего материала поставлены отдельно, огорожены сеткой. Павильон из непрозрачного пластика, видимо, душевая (а, скорее, напоминает «пункт дезинфекции»). Все это больше похоже на лагерь «спасателей», врачей-эпидемиологов, даже что-то военизированное. К Присягину подошел представительный кореец, по виду руководитель. С ним белокурая женщина скандинавского типа (почему-то хотелось назвать ее главврачом) и высокий мужик в спортивном костюме, переводчик. Трехдневная «модная» небритость, темные очки (ну, понятно, фээсбэшник чистой воды). Они отошли под навес столовой, присели на легкие пластмассовые стулья, столики там такие же.

С Букаревым, водителем, Олег разгружал машину. Таскали оборудование в специально отведенную палатку. Может, Букарев что знает? По ходу Олег попытался разговорить его. «А что эти корейцы здесь делают?»

— Корейцы-то? Ну, слово Божье проповедуют. Они же идейные, за свои услуги почти не берут ничего. Так, на бензинчик им подкинуть, на пропитание. Да и клюют-то, как птички. Завтра или послезавтра, когда у вас по плану

(по плану, что за план?)

если там все нормально пойдет… Там, на горе. То здесь, сколько этих самых будет, «королев красоты»?! А наши? Куда наших поставить… охранять? У нас и так бардак, а из этого вообще невесть что выйдет. Поэтому и братья-евангелисты. Для них — это Чудо. Вот, мол, Господь и такое может. Рекламная акция для новообращенных по полной программе.

Непонятный ответ вызвал одно недоумение.

Под вечер уже не было сил думать о чем-то, выдвигать версии. Покормили в столовой, еда в пластмассовых коробках. Салат, пюре, куриная ножка, оладьи, джем. В палатке раскладные кровати, все приготовлено. Олег не прикоснулся к подушке — вдавил ее свинцово отяжелевшей головой, провалился в сон. Ночью натянуло тучи, с утра моросило, мокрый лес, обступивший поляну, шумел тревожно. В восемь часов завтрак. Братья собрались на молитву, завели свои песнопения. Олегу было ясно: раз привезли столько оборудования, надо его тащить, разворачивать… Скорее всего, на горе, о чем говорил Букарев. Для Присягина, любителя блестящих аксессуаров и технических прибамбасов, наступил просто праздник какой-то. Нацепил на себя, кроме двух мобильников (которые здесь не принимали), пару радиотелефонов, GPRS-навигатор, планшетку с картой, не выпускал из рук спутниковую трубку. С самым таинственным видом отлучался в «штабную» палатку. Ждал сигнала, команды? Букарев завалился спать. Команда миссионеров ушла с пилами и топорами в лес. Чуть позже Олег и Присягин стали стягивать рулоны сетки по нескольку в связку, чтобы удобнее нести. Присягин набил свой штурмовой рюкзак: фонари, батарейки, инструмент. И у Олега такой же, взял со склада. А еще непромокаемую рабочую куртку, штаны, грубые ботинки на толстой подошве, перчатки «краб» с пупырчатым покрытием «антискольжение». Присягин выдал ему «скоросшиватель» (так объяснил), что-то вроде «степлера» со встроенным барабанчиком красной синтетической ленты. «Я тебе новый даю, — он это подчеркнул. — Новый! Еще муха не сидела. Смотри, верни такой же, в целости и сохранности, понял?» Если обвести ленту из «степлера» вокруг чего-то, соединить концы и щелкнуть клавишей-курком, лента будет спрессована, и пробит штрих-код. Штука довольно увесистая.

Дождь так и не собрался, к обеду тучи разошлись и — дело не в погоде, конечно, — но была дана, видно, команда приступать. Все, времени нет, засуетился Присягин. Давай, быстрей поворачивайся! Взгромоздили на себя «блины» (подставки под мачты), самое тяжелое из оборудования, по тропе углубились в лес, стали подниматься в гору. Тропа хорошо пробита, потрудились корейцы. Распилены поваленные стволы, срублены нависшие ветки. Километра через полтора вышли к их стоянке, расчищенной поляне, обнесенной нейлоновой сеткой. Братья расположились там, молились (хотелось бы, чтобы и за их путь наверх). Олег и Присягин продолжили подъем по едва намеченной тропе. Тащить железяки по бурелому и зарослям, без прорубки, оказалось мучительно. Перед вершиной дебри в основном кончились. Предстал заросший разнотравьем и кустарником, в россыпи камней, купол вершины. На него не полезли, бросили «блины», осмотрелись — и вниз, за другой партией. И — туда-обратно, до самой темноты. Братья, пока они сновали челноками, обработали тропу до верха, стало легче.

А Присягин в работе — зверь! Сколько раз Олег готов был рухнуть без сил, но видя его впереди, все так же неутомимо шагающего, заведенного как автомат — пересиливал себя, не сбрасывал темп, не желал уступать. Конечно, в походе таскал рюкзак, штурмовал перевалы… Но как сравнить поход — и работу? Знал, на второй-третий день мышцы привыкают к нагрузкам, приходят в тонус. Но сразу, с разгону… И потом, не рюкзак же, не свое, родное. Какие-то бесчувственные железяки!

И следующий день.

К полудню отнесли на вершину оставшееся оборудование, стали монтировать. Корейцы уже здесь, на склоне, вблизи вершины, расчистили поляну, обнесли своей сеткой, выгородили «вольер» (его застлали сетью; уложенная в несколько рядов, она скрыла неровности; получилось довольно упругое покрытие). Стволы вдоль тропы они «окольцевали» светоотражающим скотчем: очень удобно, в темноте будет заметно.

С монтажом одна морока. Собрать-скрутить трубы в мачты и поднять их (а они высотой от четырех до шести метров), забить стойки, закрепить тросы-растяжки. На склоне трудно установить «блин»-основу, нужно выбрать грунт, отбросить камни. Но приноровились: Присягин пошел вперед, готовя площадки для «блинов», Олег устанавливал и закреплял мачты, закрепляя растяжки, но не натягивая во всю силу. Поднимаясь с восточной стороны, постепенно охватывали купол вершины. Затем, между мачтами нужно натянуть сеть, отрегулировать растяжки — и крепить основательно. Возвращались в полной темноте, не помня себя от усталости; и Присягин сник. Олег же, как в бреду подсчитывал… пять дней — десять отгулов… Плюс четыре выходных. Пять дней — десять — плюс четыре. Потом выезд растянулся до ста дней. Отгулов уже двести. Выходных сорок. Все смешалось.

Только добрел до кровати, сразу канул в сон.

И тут же Присягин. Подъем! На часах два ночи. Тарахтел генератор, в лагере чувствовалось скрытое движение, приглушенные голоса. Похоже, никто не спал. В палатках проблескивали фонари, отбрасывая изломанные силуэты, как в каком-то зловещем театре теней. Несло едким запахом дезинфекции. Присягин, видимо, получил самое последнее телефонно-спутниковое распоряжение. В полной экипировке вышли с ним из лагеря, поднимались по тропе, следуя пунктирам отсвечивающих полосок скотча. Тропа расчищена, путь знаком, но все же ночью в лесу особо не разбежишься. Добрались до «вольера». В лунном свете все казалось зыбким, нереальным. Присягин нервничал, то и дело смотрел на часы, что-то отрывисто каркал в радиотелефон. Снизу, на тропе слышались голоса, треск веток, движение поднимающихся к своей первой стоянке братьев-евангелистов. Лес серебристых мачт с каскадом стеклянно бликующих сетей вздымался уступами, как фантастическое кладбище гигантских стрекоз, прилетающих умирать на эту гору. Под шатром постепенно сереющего неба все стихло, оцепенело, замерло. И само время, казалось, клочкастыми облаками тишины и предчувствий чего-то грозного, неотвратимого — проплывало над этим склоном, отчего томительно сжимало сердце. Неожиданно прошуршавший травами ветер рассыпал стрекот неведомых насекомых или горсть мелких-мелких монеток

(и сильный порыв смел с верхушек деревьев серебристую паутину снов, небо оказалось распахнутым на миг каким-то протяжным вжикающим звуком — из разомкнувшейся бреши в пространствах полыхнули зарницы)

в руках у Присягина вдруг оказалась голая девушка! Ее тело бледно светилось, волосы распущены… Он вытащил ее откуда-то из кустов, клацнул «скоросшивателем» у нее на щиколотке, подхватил, бросился с ней через кусты к «вольеру». Вторая бледная голая звезда скользнула, шлепнулась о сетку, покатилась вниз (ты чего! разобьется! лови!) заорал Присягин. На голове его налобный фонарь и — похожий на циклопа — он вырвался из скомканной, исковерканной тьмы, растопырил руки, рванулся к еще одной, запутавшейся в сетке. Олег нырнул, как в ледяные волны, сердце обожгло, дыхание захватило, он поймал распластанное тело, извивающееся у черного дна… Теплая, живая, земная плоть! Вскинул, поднял девушку. Она в каком-то лунатическом сне: глаза широко открыты, но взгляд отрешен, невидящ. «Косяком! косяком пошли!! давай всех сюда!!!» Присягин надрывался в радиотелефон, вызывая команду миссионеров. Тянул еще одну, клацал степлером. И тут же к нему: «Да ты что встал, давай к вольеру, бирку пробей!» Олег рванулся с девушкой на руках к ограждению. Присягин наловил уже с десяток. Они сидели съежившись, подтянув колени к подбородку, обняв себя руками, некоторые прикрывались распущенными волосами. «Мачты, мачты покорежило, поправляй быстро

(при этом слышалось: МЕЧТЫ, МЕЧТЫ покорежило)

а то поубиваем!» — кричал он. Олег бежал в металлический лес мачт, некоторые накренились от падения тел, завалились на следующий ряд, смяли сетку. Незаметные в темноте растяжки срезали под ноги. Девушки запутались, надо было освобождать, вытаскивать, спасать. Они все прибывали, скользили с розовеющего неба. Не летели, конечно, реактивными снарядами… или как что-то механическое, бездушное… Плавно снижались над верхушками деревьев, траектория их гасла, сходила на нет. Это было невыразимо красиво! Наверное, самое красивое, что он видел в жизни… ну, еще закаты на Байкале, их ни с чем не сравнить. Ветер сминал кроны. Девушки, янтарные рыбы, тихо и ровно светящиеся изнутри древесные листы с золотом прожилок, шли мощным потоком. И это был праздник на Земле. Иван Купало! Языческое неистовство и ярость, с которыми мир праздновал силу мужчин и нежность женщин. Хотя, небо не пылало каким-то священным заревом, все было обычно, с востока занимался розоватый свет. Пляски, прыжки через костер, огни. Вопли, треск, суета от метаний Присягина. Он стал в три раза больше, в пять раз мощнее, с подводными крыльями, с ослепительным оком во лбу, полосующем тьму.

Ну да… Олег повторял про себя на бегу… откуда же им взяться… с неба, конечно! И надо было городить вокруг этого невесть что?! Так сразу бы прямо и сказали! Стало понятно, куда бежать, какую девушку подхватывать в первую очередь, где крепить мачты или оборвать запутавшуюся сетку. Рюкзак с инструментом бил по спине. Олег мчался по склону прыжками, перепрыгнул одну растяжку, другую… но ненадежный камень выскользнул из-под ноги. Олег полетел через голову, пытался зацепиться за что-то, остановить падение. Перекинувшийся рюкзак настиг ударом в затылок. Черный вал неотвратим. Смял, закрутил его, утянул на дно.

Кажется… размытые в белесой мгле фигуры в блестящих балахонах химзащиты, с намордниками респираторов, мягко приподняли его и, покачивая треугольными головами, повлекли за собой по сверкающему, продернутому в чащобе пунктиру, нисходящему в бездну.

Неземной хор голосов. Пение ангелов.

Он видел самого себя как бы сверху. Вмятый во что-то белое… и на голове белый… шлем? чалма? ну не нимб же? Он уносился (сам от себя), становился все меньше. И при этом раздваивался. Видел не одного (себя), а сразу… как бы две головы в белых намотанных чалмах. Вдруг понял: это же отражение в зеркальных очках! Кто-то, склонившись к нему, внимательно разглядывал, не сняв очки.

«Ну что, очнулся? пришел в себя, турист?» Мужик в очках отстранил (небритое) лицо, распрямился, отошел в сторону. Высокий, в спортивном костюме. А ведь где-то он уже… встречал его? Спортивный и зеркальноглазый что-то искал в нагроможденных вокруг коробках, в составленных на них белых шкафчиках, открывал и закрывал дверцы.

«Нет, это не жизнь после смерти, — поведал демонический персонаж. — Это палатка из желтого капрона, и солнце просвечивает, погода разгулялась. Ты в медпункте для пострадавших

(да где же они его запрятали? ведь было же, было! при мне ставили, точно)

навязчиво повторял он одно и то же. Олег чувствовал: его голова плотно забинтована, руки и ноги вроде целы. Из-под повязки сочился запах чего-то горького, полынного; во рту неприятный железистый привкус. Постепенно стал соображать, приходил в себя. Ой лежал на походной кровати, мягкий желтый свет наполнял палатку. Все, что видно вокруг, заставлено коробками с иероглифами, белыми медицинскими шкафчиками (похоже, это собрано, приготовлено к отъезду). С трудом оглядевшись, заметил слева, на низкой коробке, плошки с едой, сок. По другую руку тоже коробки, табурет, на него брошена его рабочая куртка, сверху фонарик, пассатижи, степлер — то, что было в карманах. Тишина обволакивала, но между тем была наполнена слаженным пением…

— Что, турист, как ты? Я тебе завтрак принес, есть будешь? Да не будешь, знаю, какая жратва! У тебя, вроде, сотрясение. Кореец, лекарь здешний, тебе голову вправил, он пальцами лечит, суджок-терапия, мазь свою втер. Мне тоже как-то вправлял башку, когда переклинило. А братья на молитвенном собрании, слышишь, поют. И за твое здоровье помолятся

(ну спирт же был, бутыль, да куда они его замыкали?)

ты, это, Олег, да? А я Игорь, будем знакомы. Какой фээсбэшник? Думал, я фээсбэшник? Я, почему говорю, турист, ведь ты все бредил. Какие-то камни, камни, тропа… берег Байкала… Потом ты идешь где-то, вспоминал, наверное, как заблудился. Какой-то последний берег! И опять по новой

(не обращай внимания, я за спиртом, ну и тебя проведать, сейчас спиртику тяпну, а вообще, я рядом сидел, пока тебя кореец лечил) он наконец нашел вожделенную медицинскую бутыль. — Придется твоим завтраком закусить, но ты не в обиде? У братьев сухой закон, а я, как пообщаюсь с ними, на пятый день меня аж трясет всего. И насмотришься здесь всякого.

— Ты… переводчик у них? — едва прошептал Олег.

— Ну да, переводчик, давно с ними работаю.

Он нашел стаканчик, откупорил бутыль,

открыл сок. — Ладно, вода есть, но безвкусная, соком запью. Твое здоровье! С мягкой, как говорится, посадкой… эк-х-ма! — опрокинул в себя спирт. — Во продирает!

— А наши где? все остальные?

— Твои-то? Мужики спят. Корейцы лагерь сворачивают, машины пока еще не подошли. Ха! смешной человек! Сейчас про то, что ночью было, начнешь спрашивать? Что за девицы прилетали? Ты, главное, не заморачивайся по этому поводу!

— Я и не заморачиваюсь, с чего ты взял? — голос у Олега постепенно окреп. — Пусть с неба прилетают. Пусть из пены морской выходят. Из лунного света будут сотканы. Мне бы вот только это… сколько отгулов дадут? И чтобы больничный оплатили.

— За это не беспокойся. Тут такое бабло в руки идет, что и премию подкинут, и отгулов дадут, сколько попросишь. Или деньгами, если надо, компенсируют. А там, на горе, многие бьются, — с сочувствием (несомненно, фальшивым) вздохнул зеркально-темноокий. — Ночь, камни, растяжки натянуты, а тут еще девки голые с неба падают! Некоторые мужики, как увидят, сразу в глухую неадекватку уходят. Башню напрочь сносит! Ну, я тебя не имею в виду. Ты-то запнулся, склон пропахал… да? С кем не бывает. А то, может, тебя кто по затылку приложил?

О чем это он? Как это вывел так ловко?

— Нет, я про тебя ничего не говорю. — «Спортсмен» присел на корточки подле, подцепил из плошки куриную ногу, с аппетитом обгладывал. Отчетливый запах спирта, еды, смачный хруст были неприятны, как-то неуместны здесь. — А то некоторым Присягин почему-то поперек горла становится. Не трожь! гад! мое! так нельзя! красоту! своими перчатками! в сетки! в вольер! продавать! гад! нашу красоту! так не бывает! не может быть! Х-ха! Присягин тут при чем? Еще ему голову норовят расколошматить, весь в шрамах, видел? Главное, степлером хотят долбануть, штука такая, бирки ставит. Он удобный, как кастет, по руке подходит, вес приличный. Присягин менять замучился эти степлеры, разбивают ему об башку — вдрызг! А ты, я так понимаю, в поход собрался?

Он был как-то странно осведомлен о его делах.

— Ты даже в бреду нес… о, тропа моя, тропа! о, рюкзак мой, рюкзак! о, камни мои, камни! Заблудился в походе, да?

— Ну да, в поход собрался, в общем… А на Байкале был в прошлом году, но погода подвела. По прижимам там не обойдешь. И сейчас наметил, все же пройду тем маршрутом, дай Бог.

— А… да и я, точно так же. Только я тачки люблю раздалбливать. Каждые полгода новую тачку покупаю, потом раздолбаю ее — в жесть! Гонки на выживание. У меня, когда скорость… тачка просто поет подо мной… Все! мне ничего не надо! потом бац! в жесть!

Корейский спирт действовал очень быстро, снося мозги набекрень. Переводчик опьянел буквально за несколько минут. Понаоткрывал еще плошек с рисом, овощами, рыбой, ел сразу из всех, бормотал при этом, не прожевав, словно боясь не успеть.

— А девиц увезли еще с утра. На автобусах, два автобуса заранее подогнали. И сестры с ними из лагеря, они сопровождают. А куда увезли? Государству сдадут. Это же, считай, наш золотой фонд. Почище любой валюты. Чем Россия богата? Нефть да икра, да березы, да краса ненаглядная. Ну, они кто мисс Мира, кто мисс Вселенной станет, кто «лицом» какого-нибудь Дома моды. А нам — гордость! И прибыль немалая. Не все же, как нефтеперекачка работать. В жены, опять же, разным шейхам, саудовским принцам пойдут. Геополитические ходы ведь надо протачивать, на перспективу работать. Но мы-то с тобой… мы, Олег! Что нам эти Лолиты, верно?!

Лолиты? Да уж скорее, «Аэлиты»! И «мы»? При чем здесь, «мы»? Он и видел-то этого «переводчика» третий раз, наверное. Олег соображал с трудом, никак не мог понять то один, то другой посыл странного собеседника. Но ведь и не просил ни о каких «беседах»! И девушки ему небезразличны. Однако, во-первых, он на работе; во-вторых, не в таких же обстоятельствах знакомиться? В каком-то диком лесу, на рассвете, когда сам потный, небритый, в рабочей спецухе.

— А мужиков клинит конкретно, когда такое увидят! Эй-уй! Давай бегать! Думают, что у них все впереди. То есть, впереди еще что-то шевелится. Но это и есть, как его… кризис среднего возраста… А что это такое? Это то, что мы сели не в тот поезд. Или этот поезд идет совсем не туда. Вот ты, Олег, тебе важно… важно вернуться в те места, на тропу, пройти маршрут? А если не пройдешь? Зачем это нужно? Рюкзак тяжеленный, по горам таскаться, под дождем мокнуть? Брось ты это все!

Да, не зря говорят, что безумие заразно. Олег невольно стал втягиваться в какие-то бессвязные сентенции, абсурдные заключения. От алкогольного «выхлопа» сам почти запьянел.

— Бросить? не поехать? как это? а что я вообще делать буду?!

— Тебе, Олег, сколько… есть сороковник?

— Да, есть, конечно. Даже больше.

— И мне в этом году стукнет. Только… я вот что думаю! Ты кто, вообще, по профессии?

— Я программист. Программистом работал.

— Ого, это нормально! Давай, когда вернемся, договоримся, встретимся — я тебя в языках поднатаскан). Я же не только корейский, я еще пять знаю, у меня своя методика. И потом, я тебе на первое время тачку свою дать могу! водить научу! гонять будем! Ты хоть одну тачку раздолбаешь, знаешь… сразу поймешь, что такое жить на этом свете!

Нет, пора уничтожать эту заразу! Зеркальноглазый продолжал заглатывать пищу, его щетина на подбородке лоснилась от жира, пристали белые конопушки риса. Олег приметил, степлер лежит рядом. Увесистая штука. Как кастет. Но с другой стороны ведь его надо сдать Присягину — обожгла мысль (и это рабочий инструмент! а если разобьется вдрызг? могут впаять штраф! отгулы скостить!)

ладно, пока он поддержит игру.

— Что-то я не понял, что за дурацкий проект, зачем это?

— Ну, слушай! А ты меня программированию научишь, короче, опыт свой передашь. И потом, расскажешь мне, где это находится на Байкале: конкретно, где ты побывал, но не прошел свой маршрут. Я отправлюсь туда и сам, тоже один, с рюкзаком, как ты — пройду его!

Олег протянул руку, сбросил вещи… а вот это нормально! Табурет с круглым сиденьем из толстой фанеры достаточно тяжел (правда, металлические ножки-трубки на вид ненадежны.) Но другого удобного момента может и не быть. Сосредоточив силы и прикинув размах, подхватил табурет — обрушил удар на голову сидящего подле (пидар гнойный!) табурет разлетелся на части, фанера сиденья отскочила в сторону, в руке Олега осталась гнутая ножка-трубка. Переводчик ткнулся лбом в плошки, но попытался подняться… При этом очки его странным образом остались на месте, будто приклеенные на глазах.

— Идиот! ты так ничего и не понял!

Олег приподнялся, не обращая внимания на боль, отдавшуюся в плече, на вопли зеркальноглазого — ударил с яростью, с еще большей силой, торцом ножки наметив в темечко (гэбэшник гребаный! да от тебя за километр разит!) тот прикрыл рассеченную голову руками, по пальцам заструилась кровь. С клокочущим бульканьем в горле прохрипел:

— Кретин… я же тебя предупредить хотел… У каждой девушки внутри камикадзе. Они все равно когда-нибудь настигнут и убьют нас!

Холодный ветер, теплый ветер

Порывистый ветер тех лет, будто и он получил особый приказ — торопливо стирал к началу дня с синей доски неба меловые реверсионные следы, расходящиеся от секретных аэродромов: то заново оснащенные и отремонтированные истребители канули в предрассветное небо по направлению к восточным рубежам нашей, тогда еще грозной и могучей Родины. Ветер трепал края брезента, которым замаскированы громоздкие монстры на платформах литерных эшелонов, после ночной погрузки тяжело уползающих на запад транссибирской лыжней, освобожденной зелеными спецпредписаниями семафоров.

Ветер спутывал золотистые кудри шестиклассника-гитариста, всеобщего девчоночьего любимца, что на всех школьных вечерах, держа наперевес электрогитару «Урал» почти с себя ростом, все пел и пел… Казалось, это был один и тот же непрекращающийся школьный вечер: и пел этот зловещий гитарист с дегенеративным лицом порочного ангела одно и то же… Про «мальчиков, рисующих войну», а также «танки и катюши»; про то, как «висят во всю листа длину, снаряды толстые как груши». Ребята подпевали ему, переделывая «катюши» — на «орудьи», а «груши» — на «грудьи», так было актуальнее.

Город обложили воспаленными гландами секретные заводы, тяжко ухающие в ночи и рдеющие багровыми всполохами: с той самой поры военного лихолетья они продолжали выдавать и танки, и катюши, и снаряды — как самое необходимое для страны. Черные, в мазутной купели крещеные работяги тех предприятий, пропахшие огнем и металлом, будто повылезав из самой преисподней (что и говорить, многие производства, и правда, спрятаны под землей) сбивались в погрохатывающие, с тусклым вороным блеском подшипниковые горсти подле низких магазинных каменушек. Пили там водку, закусывали, спали тут же, блевали и дрались… Расползались после, выхлестываясь, оседая грязной накипью по окраинным заводским районам. Водка также принадлежала им, как и прогорклый запах сгоревшей металлической окалины, какой-нибудь могучий разводной ключ в кармане заскорузлой спецухи или сигаретка, заложенная за ухо…

Даже самый обыкновенный поход по грибы был связан с Военной Тайной. Она пронизывала все вокруг, ветвилась и разрасталась, наполняя воздух предвосхищением грозных событий на планете, что вся умещалась на антивоенном плакате «Не дадим взорвать мир!»

Школьный учитель биологии семь дней полз по тайге, выбираясь к людям. Он был прострелен вдоль и поперек. За ним по пятам, слизывая кровь, брел старый, больной, запаршивевший волк, по законам волчьей стаи брошенный умирать в одиночку. По ночам волк сильно кашлял, они оба долго не могли уснуть.

Случилось так, что когда учитель собирал привычные грузди и рыжики — то случайно наткнулся на совершенно необъяснимую поляну настоящих белых грибов. Удивлению его не было предела! Здесь, за несколько тысяч километров от среднерусских равнин, эта находка меняла многие прежние представления… Поляна, на которой он их обнаружил, имела границы абсолютного круга метров десяти в диаметре, резко отличаясь своей растительностью (более подходящей климату мягких широт) от всего окружающего. Но выросшие тут же следом офицеры-особисты популярно объяснили ему этот природный феномен. С Украины по стратегическим соображениям сюда была передислоцирована межконтинентальная баллистическая ракета. Вместе с подземной пусковой шахтой весь дерн снят там же, для маскировки — и перевезен оттуда. Они растолковали ему все подробно, потому что в следующую минуту повыхватывали свои табельные пистолеты и перестреляли всех этих штатских пронырливых штафирок (в глазах у них двоилось и троилось от выпитого спирта, предназначенного для технических нужд ракеты). Благодаря этому учитель остался жив.

Порой, теряя сознание, он как бы оказывался «внутри» рассказа Джека Лондона «Любовь к жизни»… И пара пескарей, размером не больше мизинца, пойманных в луже, в расщелине между камней; и съеденные птенцы; и встреча с медведем; и обглоданные более удачливыми родственниками преследовавшего его волка кости олененка, которые раздробив, он сосал, вытягивая последнее, само воспоминание о жизни; мешочек с золотым песком, который Билл тащил до самого конца, надорванный волчьими зубами… Все так и было. В голове у бедного учителя все перемешалось.

Интересно, ведь он знал: за три дня до смерти Владимир Ильич Ленин читал этот рассказ, книжка американского писателя осталась лежать раскрытой на его рабочем столе. В детстве она была у него, учителя (тогда мальчика, конечно), дома. Мягкая затертая обложка, на рисунке одинокая фигурка бредет сквозь Белое Безмолвие под фосфоресцирующим светом далекой Звезды горького золотоискательского счастья… А может, именно эту книжку читал сам Владимир Ильич, — и легкая паутинка серебристых карандашных заметок сделана его рукой? (В те детские годы будущий учитель не брал во внимание расхождение в пространстве и времени, все те миллионы «невозможно», чтобы из квартиры-музея в Горках книжка вдруг оказалась на полке в книжном шкафу его детства…)

Но как бы то ни было, это знание, возможно, помогло ему выжить. Учителя подобрал ярко-оранжевый лесовоз Magirus Deutz, случайно оказавшийся на пустынном тракте. Мощные машины производства ГДР и певец Дин Рид помогали нам тогда строить магистраль от Байкала до Амура.

К обреченному волку судьба оказалась откровенно безучастна.

Золото Манаса

Поездка в небольшой городок на границе области вышла какой-то муторной. За своими кровными, которые занял одному приятелю, пришлось самому же пилить сюда. Два часа на электричке.

Василий стоял на продуваемой всеми ветрами платформе и размышлял. Странная взаимосвязь! Когда-то вместе с приятелем были на вечеринке, где оба приударили за одной, понравившейся девушкой. Но приятель в тот вечер пошел ее провожать — а Василий остался, мрачно собираясь утопить свое разочарование в изрядном количестве спиртного. Приятель прибежал минут через пять, попросил рублей триста, на такси! Ну да, шикануть перед девицей. За его, Василия, счет. Верный суворовскому завету «сам погибай, а товарища выручай», Василий дал сколько надо. И вот приятель звонит (шесть лет прошло), просит взаймы уже 12 тысяч рублей! На развод с той девицей, разумеется. После того вечера (и, видимо, поездки в такси, поразившей воображение) она стала его женой. Теперь у него проблемы с разделом имущества, юрист заломил непомерную цену, впереди суд.

Завет великого полководца нужно адаптировать к конкретному случаю. «Сам погибай, а товарищу дай в морду!» Тогда, с разбитым фей-сом, глядишь, не пойдет провожать разных там ехидн. И никаких проблем. Но об этом Василий только вздохнул про себя.

Когда приятель позвонил, он только что получил гонорар за литературную обработку опусов одного степного князька, ставшего нефтяным королем, когда в степных далях были разведаны нефтяные сокровища. В этих опусах (за первым намечалось еще два) король решил запечатлеть для своих степных подданных личный образ как попечителя и радетеля об их благе и процветании. Может, эта идея подсказана новомодными ныне специалистами по одурачиванию, создающими легенду о таких фигурах? А то навеяна трехглавой эпопеей прежнего густобрового непотопляемого генсека? Ветры в тех степных далях до сих пор поют, видно, о «Малой Земле», «Целине» и «Возрождении».

Деньги у Василия были; вот и «выручил товарища». А он не позвонил ни через неделю, ни через месяц. Пришлось напоминать о себе, скушать все его «завтраки». То Новый год на носу, то Рождество. А теперь уж и старый, и каникулы прошли. И вот он «заболел», разумеется. Деньги передала какая-то родственница.

В вагоне хмуро, зябко, полутемно; пассажиров почти никого; кому надо поздно вечером, в субботу, в Москву? Серые, размытые в сумерках, пролетающие зимние пейзажи за окном однообразны, электричка однообразно разгонялась (казалось, растягивались мехи гигантского аккордеона) — и сбавляла ход, тормозила у следующей станции. В конце концов натянув на голову капюшон теплой куртки, Василий задремал.

…Ему снилось стремительное течение реки. С одной девочкой из давнего лета они летят над рекой на тарзанке, устроенной из стального троса, закрепленного в фермах моста над ними. Девочка изо всех сил обнимает, припала к его спине и трепещет, пришпилена к нему, как бабочка. Холодный речной ветер, сопротивляясь, толкает в грудь. А другой, теплый ветер, заплутавший в ивах и железных ветвях мостовых конструкций, объял своими ладонями — бросает на таран с холодным ветром! Невозможно оглянуться в стремительном потоке, отереть выбитые слезы, крикнуть что-то. И «бабочка» между тем сцепила свои руки на его горле, едва ли не душит. И только чувствовать ее, как парашют за спиной… И отпустив трос с вделанной в расплетенные жилы, отполированной до блеска ладонями многих рук металлической перекладиной, отвесно падать в течение реки. Блуждать в солнечном лесу стволов, что трепещут в хрустальном сне, быть окруженными облаком испуганно роящихся пузырьков-рыбок, клубком завихряющихся змеек-потоков…

Но кто она была, та девочка? Вес ее тела, особая аура запахов, восклицаний, пряди волос, бьющиеся от ветра. Он видел лишь ее руки (худые, загорелые, в веснушках, расцарапанные); ее ноги, сцепленные на нем (тонкие как спички, с разбитыми коленками). И потом… кто обнимал и держался за него, когда несся по всем дорожкам детства на велосипеде? Когда тащил кого-то за собой в горном походе? Чьи руки легли на его плечи, когда держал руль мотоцикла? Сидел за пишущей машинкой? Ведь кто-то обнимал, накрывал своими ладонями — его? Были эти руки загорелые или нет, на запястьях менялись часы, браслеты, витые ремешки, фенечки, на пальцах играло то одно кольцо, то другое, какой-то особенный перстенек… И было чье-то дыхание рядом, и волосы, упавшие на его, немеющее от встречного ветра лицо — взметенные теплым ветром.

И он увидел эти руки.

Худые, загорелые, исцарапанные. Со всеми запомнившимися (не запомнившимися) часами, фенечками, перстнями, браслетами. В вагон вошла девушка, играла на скрипке, запястья выпростаны из рукавов зеленого свитера, из еще более просторных рукавов черного пальто. Волосы спутаны, развеяны, словно бы звучащей мелодией (ведь нет никакого ветра в вагоне?) Странно… ну, может, она подрабатывает? Студентка? Или за всем этим стоит разветвленная сеть скрипично-железнодорожной мафии? Что погнало ее сквозь железную, грохочущую, сжимающуюся и разжимающуюся, рельсово-гудящую ночь?

Старая, известная когда-то мелодия из кинофильма «Золото Маккены».

И золото вновь манило за собой… Золотые насечки украшали ружейный приклад старого индейского вождя, искорки золота дьявольски играли в прищуренном взгляде злодея, блеск золота множился в брызгах на смуглой коже коварной искусительницы. Отблеск золота сверкал в зрачке лошадиного глаза, в языке пламени у дула винчестера. Его отсвет отражался от кварцевых жил в скальных зубцах, пронизывал буйные краски закатов, был раздроблен росами на осколки в утренних травах, сминаемых горячей погоней. В пылу этих бешеных скачек не до того, чтобы поднять голову и заметить кружащего в поднебесье мудрого грифа, ожидающего, когда ты станешь его добычей. Только ему, грифу, видна сверху тщета усилий этих мелких черных букашек, никчемных людишек, стремящихся к золоту, к золоту, к золоту… И как их становится все меньше, как они обрывают свой бег, ткнувшись мертвыми лицами в пески и травы.

Полутемный вагон, пустые сиденья впереди… как будто сеанс только начинается, сейчас войдут зрители, займут свои места. Словно он оказался в зале кинотеатра! Ведь ходил на «Золото Маккены», ему было лет одиннадцать (а «до четырнадцати» не пускали; особая «черная метка» на афише). Но он-то… выглядел по-взрослому! Считалось особым геройством пройти на «такой» фильм. Скрипачка пошла к выходу. Но кто ей даст плату за концерт-воспоминание? В вагоне несколько пассажиров, они безразличны, для кого она играла? Занервничав, Василий сунул руку во внутренний карман куртки… Двенадцать тысячных купюр, других денег нет. Он протянул ей, проходящей, скользнувшей мимо, тысячу. Она сорвала радужный листок с ветки его руки, ветром унесла с собой. Вскочил, бросился следом. Электричка тормозила… открылись двери… пробежав по перрону, заскочил в следующий вагон. Сел в самом конце, у выхода. Она только вошла, вскинула скрипку, чтобы вновь швырнуть редким пассажирам, этим замороженным полуфабрикатам — золотые насечки, искры, брызги и блеск. Василий прослушал, она проходила мимо, протянул ей вторую тысячу.

Подхватился — бросился — побежал. Платформа, следующий вагон. Дал еще тысячу. И так, от головного вагона в последний: садился, слушал. Вот что удивительно! Если в первом вагоне, где сидел вначале, было хмуро, зябко, полутемно — то во втором, он заметил, как бы более ветрено, сыро. В третьем значительно теплее, пробился свет. Четвертый, пятый, шестой… В шестом, можно сказать, «погода» летняя, все зеленело. Василий даже скинул куртку, набрякшую жарой. А не был ли этот, шестой… раз он «шестой» по счету… июнем? И так, вагон-июль, вагон-август. Девушка играла, он в очередном месяце-вагоне отдавал ей тысячу. Шестую, седьмую, восьмую. В сентябре воздух стал жестче, похолодало, намело желтой листвы. В вагоне-октябре предчувствие надвигающейся зимы, пришлось влезть в куртку, намотать шарф. Лязгали автоматические двери, он делал прыжок — космонавтом в невесомости неизвестных станций, платформ — нырял в двери… в реку… в музыку… Музыка пронизывала нейронами воспоминаний железнодорожный нерв поезда-года. Незаметно промелькнул ноябрь. В декабре все искрилось от свежевыпавшего снега, снежинки танцевали в свете железнодорожных фонарей. Неизвестно, где они вышли… Вагонов всего двенадцать, поезд умчался вдаль, денег не было.

Что за узловая станция, какие здесь завяжутся узлы? Девушка прятала скрипку в футляр. Сейчас канет в круговерть, будет стерта в реальности, забелена снегом. Он подошел к ней, она приветливо улыбнулась:

— Вам, кстати, отдельное спасибо! Двенадцать тысяч! Даже не ожидала! А то Новогодние праздники… И встречать не на что было.

Новогодние праздники?! Стало нестерпимо жарко… И тут же пробрал озноб. Добегался без одежды на сквозняке! Василий едва не вскрикнул, под лопатку вступила боль.

— Послушайте, какие праздники?! Этого не может быть!

Хм… ну вам виднее! Она недоуменно пожала плечами.

Какие праздники, ведь он поехал в середине января, когда отгремели петарды и салюты шампанского. Куда же девался год? Исчез, пропал в снежной мгле? Или наоборот, он вернулся в его начало?

— А откуда знаете эту мелодию? — спросил незнакомку. — Это же из «Золота Маккены»! Вы смотрели? Любите этот фильм?

— Да сто раз смотрела, — кивнула девушка. — Это любимый фильм моей мамы. Когда-то давно его показывали впервые, а один мальчик, она с ним дружила, он же возомнил себя таким взрослым! И пошел в кинотеатр один, там только «до четырнадцати» пускали. Ей это запомнилось. Она мечтала посмотреть этот фильм. Но пришлось ждать лет двадцать, пока появится видео!

— О, боже мой… Неужели это было в маленьком сибирском городке?

— При чем здесь сибирский городок? Это могло быть в любой точке нашей, прежде необъятной Родины!

И продолжила: —А я всю свою зарплату истратила. Мама сейчас в больнице (она назвала, где это находится). Пока наездишься, да лекарства, да цены на все бешеные. Хотела подработать, но никто же не подает ничего. Спасибо хоть вам.

И это (местонахождение больницы) отозвалось в нем… предчувствием? Он услышал как бы два легких прошелестевших слова, будто кто шепнул на ухо

Киодо Цусин

что это такое? Киодо Цусин… японское информационное агентство? При чем здесь оно?

Мало кому дано заглянуть в глубь бездны, открывающейся в полных ужаса глазах машиниста налетающего на тебя поезда! А уж если кому довелось испытать… уже не расскажут об этом.

В маленьком сибирском городке (откуда Василий родом) в 1964 году его деда сбило поездом (как говорили, «зарезало» поездом). Ну, покойник водочку любил! По словам бабушки, это было любимой присказкой деда. (Помру я, говаривал ой, поминайте меня, мол, покойник водочку любил!) В этом заключено трагическое предвидение. Дед был веселым, общительным, душой компании, ну и (выразительный жест бабушки к горлу) этим делом бывало злоупотреблял. Василий не мог помнить, был слишком мал, но веселого большого человека не стало. Как случалось часто, под этим делом он возвращался домой… И вряд ли успел заглянуть в глаза машиниста.

Василий вырос, возмужал. Нельзя сказать, что был общительным и веселым. В компаниях не верховодил, злоупотреблял в меру. Но когда в девяностом — девяносто третьем и страна, и его личная судьба пошли вразнос, он (к тому времени сделав рывок из своего сибирского городка и, как ему казалось тогда, прочно обосновавшись в столице) — выпивал без ограничений. Поговорка всплывала откуда-то из глубин подсознания ну как говорится покойник водочку Василий невольно осекался. «Тьфу-тьфу, типун на язык!» Чаще всего возлияния происходили где-нибудь в лесопосадке, недалеко от железнодорожного полотна, под грохот проносящихся мимо составов. Из-за развода со второй женой-москвичкой, неудачной попытки раскрутить свой бизнес, потери друзей, скурвившихся от больших денег (а то погибших за большие деньги), и горького осознания, что его дар писателя оказался неуместным — Василий пошел «по кривой дорожке». Реально эта «дорожка» пролегала от станции Лосиноостровская Ярославской дороги — через платформы Северянин, Яуза — до Маленковской. Именно на этом отрезке (ставшем для него своеобразной «осью зла») находилось временное жилье, временные собутыльники, временные места работ, временные пункты приема стеклотары и цветмета.

Однажды допился до того, что ему явились два синих мужика с зелеными лицами. Нет! сначала он увидел фантастически огромные, бездушные глаза чудовища, готового сожрать его! Это были окна кабины, два «глаза» налетающего локомотива, а в них — по синему зрачку. Машинист и его помощник в синей форме, с зеленеющими (под цвет локомотива) лицами. Василий оказался у них на пути (и у локомотива, ими управляемого, соответственно), когда решил отплясать «на дорожку» традиционный индейский танец с выбрасыванием ног, размахиванием руками и дикими выкриками йо-хху! йо-хху! Эта «дорожка» оказалась Ярославской железной дорогой, на отрезке между станцией Лосиноостровская и платформой Северянин.

Но все же есть в мире некая страшная сила!

Он получил от нее судьбоносный пинок… или был схвачен за волосы, поднят вверх и отшвырнут на спасительную насыпь… все произошло в одно мгновение! Однако за долю секунды до того, в тишине «мертвой зоны» (точно на центральной оси перед мчащимся локомотивом, преодолевающим мощное сопротивление воздуха, находится «мертвая зона»: звуковые волны предупреждающего гудка расходятся в стороны, эта «зона» полностью изолирована от звука) — и тишина эта становилась все более невыносимой, сжимающейся и сжимающей сердце от предчувствия чего-то грозного, неотвратимого — он услышал это легкое, прошелестевшее

Киодо Цусин

Ну конечно! В детстве, отец Василия (любитель утренних пробежек и лыжных походов), выходя по утрам из ванной (пар, аромат мыльной пены для бритья) и растираясь мохнатым полотенцем, будил его (ужас серых зимних сумерек, дикие морозы, о которых сейчас можно только вспоминать), чтобы вести в детский сад. При этом с бодряческим подхохатыванием: ого! вставай! наши-то, с утра еще один В-52 подбили в воздушном бою!

Об этом в новостях по радио сообщал ТАСС, ссылаясь на Рейтер… и на Киодо Цусин, наверное.

Тогда американская военщина тянула напалмовые руки, чтобы задушить в огненных объятиях маленьких не сдающихся вьетнамцев. Но тяжелые В-57 и В-52, атакованные нашими МИГами, которыми управляли узкоглазые соколы Хо Ши Мина — оставляя в небе дымный шлейф, сваливались за морской горизонт. Это показывали в кинохронике перед началом сеанса.

И, по ассоциации с японским агентством, можно вспомнить о «семейной реликвии», хранящейся в родительском доме. Это книжка «Что нужно знать красноармейцу-пограничнику о японских диверсантах». Она почти насквозь пробита заточкой (высший хулиганский шик в те давние годы — трехгранный напильник, заточенный «под пику»). Старший брат Василия возвращался поздно вечером от своего товарища, и за гаражами (почему-то это всегда бывало «за гаражами») его повстречал тогдашний «смотрящий» их двора, закоренелый хулиган Мастаченко, по кличке Мастак. Между ними произошла конкретная разборка. Брат получил заточкой в живот. Но… библиотечка пограничника! Книга! Спрятанная под брючным ремнем (взял ее почитать на ночь) — она послужила надежным щитом! Брат остался жив.

В книжке, выпущенной Воениздатом ДальВО, наряду с описанием излюбленных способов перехода границы японскими диверсантами (например, с помощью прикрепленных к ногам «копыт» или «лап», имитирующих следы животных) была глава, в которой рассказывалось о «языке татуировок» на теле разведчиков (что могло помочь идентифицировать личность убитого, либо захваченного в плен нарушителя). Правда, из этого «языка» можно разобрать лишь первый, приведенный в начале иероглиф Единение сил… Все последующее осталось втуне, как бы «запечатанным». Страницы буквально прожжены, вдавлены внутрь острием, «сплавились» в момент удара, разъединить их невозможно.

Произвело ли появление во дворе «воскресшего» брата на плохого парня Мастака впечатление, близкое к культурологическому шоку, неизвестно. Но Василий, поверив в могущество Книги, наверное, тогда и решил стать писателем.

После явления сине-зеленых мужиков на Василия не снизошла благодать, конечно. Он не поднялся с насыпи совсем другим человеком, не отказался тут же от пагубной страсти. Но в дальнейшем пересмотрел свою жизнь заново. Боролся с искушением, в выпивке себя ограничил. А доводилось принять рюмку-две — всегда хорошо закусывал. И особенно обращал внимание, чтобы не было поблизости железнодорожных (и даже трамвайных) путей, автомобильных дорог, велосипедных дорожек. Навсегда отказался от диких и нелепых «индейских плясок».

К тому времени, когда в предчувствии неких свершений, стоял на платформе, пытаясь угадать, что заколдовано в иероглифах-снежинках, искрящихся на ресницах и прядях волос, выбившихся из-под шапочки любительницы музыки к хорошо сделанным, добротным вестернам — в его жизни было четыре пишущих машинки…

Четыре машинки с женскими именами.

Четыре жены, с которыми развелся.

В съездах-разъездах, разводах-женитьбах прошло время. В угаре, поисках компромисса и, как говорит американский писатель Стивен Кинг, «король ужасов», в «организации благотворительных обедов». Два десятка рассказов Василия были напечатаны, и даже премии за некоторые получил. Почему-то редакторы новых, только что открывающихся литературных журналов, альманахов, любили ставить какой-нибудь его рассказ (обычно в рубрику «Дебют», «Голоса молодых», «Зеленое перо» или что-то в этом роде); а он-то знал — плохая примета! Если в первом номере его рассказ, то непременно это издание тут же прогорит, его закроют, редакцию распустят.

Потому просил плату (чаще всего, символическую) вперед — пока еще издатели надеются на что-то, спонсоры подкармливают.

Когда-то была издана его единственная тоненькая книжка. Рассказы в ней светлые, солнечные. Солнечный ветер над рекой, тарзанка над рекой, купание в реке, рыбалка.

.. Так я там недалеко, в десяти минутах от этой самой больницы живу! — воскликнул Василий. — А вы с кем собираетесь праздновать Новый год?

— Я? Не знаю… Мама в больнице… И как это бывает? — Онега (так звали прекрасную скрипачку) была растеряна. — Ведь ее не заберешь. Нет. Мы в Истре живем. Сама не знаю.

— Видите ли, у меня только что очень сильная боль вступила под лопатку, вот здесь. Отдает в плечо, болит невыносимо! Надо растирать мазью степных кочевников, это древний рецепт, на основе змеиного яда. Натереть это место, укутать шалью и заклеить скотчем (мое ноу-хау, кстати); и все пройдет. Но не могу же я сам это сделать? Так что, если посетите мое скромное жилище, то будет очень удобно. И больница рядом, можно навещать вашу маму. У меня комната в коммуналке, ну и что? С соседями все нормально.

М-да… она погрустнела. — Я вас понимаю… У мамы ведь так же было. Сначала боль под лопаткой, и в плечо отдавалось, она не обращала внимания. Я ей «сеточку» сделаю из йода, и вроде пройдет. А потом, как вдарило! И вот тебе на, упекли в больницу! И еще неизвестно, как ее вытащить оттуда.

— Сеточку, сеточку! — в сердцах воскликнул Василий. — Кто это вам сказал? Не сеточку надо делать, а рисовать йодом иероглиф Единение ветров рождает бурю, а единение сил способно двигать горы. Но ничего, я вас научу. Вытащим вашу маму, — заверил Василий.

Этот год, судьбоносно начавшийся для Василия, пролетел, гремя ветрами вагона-февраля, треща ломающимся льдом вагона-марта… Ворвался в зеленый дым весны, в жару лета. И опять — желтая и багряная листва навстречу, потоки холодных ветров. Еще один поезд исчез, пропал в снежной мгле.

Тогда, после гонки сквозь железнодорожную ночь, у Онеги были свои планы, она отказалась от заманчивого предложения. Но обменялись телефонами. И через несколько дней она позвонила. Что-то неотложное с мамой, сама не успевает приехать из Истры. Нужно сходить в больницу, передать то, найти этого. И так случилось (не могло не случиться) — вскоре Онега снизошла в его жилище. Работа у нее в Истре, она скрипачка в оркестре, который патронирует администрация области. Мама Онеги пробыла в больнице долго, потом ее здоровье пошло на поправку. Василий приписывал это иероглифу Единение сил. Сделал его рисунок, вырезал трафарет, чтобы Онега сама наносила маме йодовые письмена. От иероглифа, оттого, что втирала змеиную мазь — ее скрипка в оркестре звучала все изощреннее… с какой-то надмирной холодящей отстраненностью. Это заметили и коллеги-музыканты, и даже дирижер сказал: «Что это вы так… по-змеиному играете?!» Но общая гармония оркестра приобрела новые, яркие краски. Коллектив занял первое место на престижном конкурсе, получил грант, был приглашен на гастроли в Европу.

У Василия все спуталось… мама Онеги, больница, Истра, Онегины репетиции, концерты… Но его словно подхватил и нес теплый ветер. Он сделал вторую книгу об «этапах большого пути» нефтяного короля. Перекроил, подогнал друг к другу несовместимое: школьные сочинения, заметки в стенгазету, студенческие рефераты, более поздние статьи, застольные речи степного человека. Вплел мифологические словеса, выстроил повествование во временной последовательности. Довольный нефтяник заказал ему третью книгу, заключительную.

После целого дня работы за компьютером он уставал. Виски и затылок цепенели от твердеющего раствора цементной боли, перед глазами мельтешил рой световых точек. Подступала нервная маета и томление. Ничего не соображая, бесцельно бродил из угла в угол, то застывая у окна, то вновь «зависая» перед экраном, вглядываясь в мчащийся навстречу, ставший бессмысленным поток метеоритных буквиц. Возраст не тот, столько времени сидеть перед компьютером. Но заказчик все требует в электронном виде. Оплаченные перья столичных критиков заточены под хвалебные рецензии. Жюри литературных премий пускает (заранее профинансированные) пузыри. Киношники бьют копытом в ожидании сценарного материала для съемок блокбастера всех времен и народов. У школьников в тех степных, а ныне нефтеносных краях, на носу экзамен, как сдавать его по третьей книжке? Ведь изданы, воспеты до небес, стали хрестоматиями только две?!

Последний кирпич трилогии — первый камень на мою литературную могилу, невесело размышлял Василий. Ведь он всего лишь литературный раб, безызвестный обработчик материала… Его имя и отдаленно не будет упомянуто рядом с эпохальной трилогией, привольные ветры не подхватят и не разнесут его, не шепнут на ухо обветренным каменным бабам, суровым стражам границ кочевого мира.

Ближе к вечеру он выходил прогуляться, шел в парк, сворачивал от основной аллеи на тропинку. По ней к детской площадке, где присаживался на облюбованной скамейке.

Быстрые зимние сумерки густо штриховали подступающие деревья. По аллеям, что лучше освещены и очищены от снега, прогуливались мамаши с колясками. Собаки, обалдев от радости, волочили на поводках своих хозяев. Кучковались группы молодежи, громко обсуждающей что-то на своем, малопонятном для остальных, языке. В глухих тупиках, порой, лоснились высокопроходимые иномарки, едва ли не распираемые изнутри от буханья качественной аппаратуры; за зеркальной чернотой стекол чувствовались напряженно пульсирующие любовные утехи.

Если это и была «детская площадка»… то непонятно, кем и для кого устроенная? Проржавевшие остовы конструкций неизвестного назначения и разбросанные вокруг детали поменьше сошли бы за декорации к съемкам малобюджетного фильма о прибытии и крушении инопланетного корабля. Это место не привлекало внимания даже бомжеватого вида мужичков, что сбивались в стаи, обжигали на костерках краденый кабель для сдачи в цветмет, внося в мирный парк тревожную, матросско-революционную ситуацию. Приходя на площадку, Василий не замечал изменений, кроме примелькавшихся отходов жизнедеятельности монстроидальных псов. По густо истоптанному, испещренному желтоватыми отметинами снегу, можно было судить, что днем здесь тренируется, наверное, целый клуб служебного собаководства. Вряд ли родители с детьми рискуют подходить сюда близко.

Скамейка с краю площадки, где любил сидеть, перекручена как от взрыва. Уединенность места, снег и деревья настраивали на созерцательный лад. Закуску брал с собой из дому, а парк представлял столом, когда после хорошего снегопада все особенно красиво, застелено чистой снеговой скатертью. Деревья были его молчаливыми собеседниками. Наливал водку в стаканчик и с выдохом, будто собирался нырнуть, выпивал.

Но только свою норму… И всегда хорошо закусывал. Потому и бежал сюда, что в тесных стенах все становилось постылым, поесть нормально не мог. Выпив, приступал к закуске. Толстые ломти хлеба переложены вареной бараниной, солеными огурцами, луком.

Вареная баранина из бухулера доставалась от Манаса.

Манас — приближенный нефтяного магната. Что-то хищное и опасное сквозило за его внешней благостью в стиле «этно», как в черной рукоятке ножа на кнопке — нажми ее, и блеснет узкое смертоносное лезвие. Одевается во все черное, длинные волосы стянуты на затылке в жгут косицы. Он уверял, в былые времена степные воины вплетали утяжеление в конец косы (не исключено, осколок метеорита?) Резкий наклон головы — и смертоносная тяжесть вылетает из-за спины, и противник отправлен к праотцам. Своеобразная «головоломка»! Стоило поверить ему на слово, не было желания проверять на себе, так ли на самом деле (не вплетено ли в его косицу, того хуже, ядовитое жало)?

И кто он… стремянный, поверенный в делах, специалист по связям с общественностью? Как бы то ни было, каждую неделю Манас звонил и приезжал, забирал у Василия готовый материал, оставлял то, что нужно исправить, доделать, переписать заново.

В реальности это выглядело так, будто Манас появлялся из волшебной страны великанов. Его водитель-верзила затаскивал баранью ногу или бок барана в какой-то военной коробке. В исполинской кастрюле они начинали варить бухулер… Манас выпивал половину бутылки принесенной водки (видно, так представляя роль «координатора проекта»). Говорил о своей степной родине, где все, поистине, нечеловеческих масштабов! И лошади там — трехметрового роста, и проносятся они — тысячными табунами со скоростью курьерских поездов! Закаты полыхают во все небо, толстые голубые реки свивают и развивают анакондные кольца посреди бескрайних степей. А по берегам тех рек, у высоких костров сидят красивые пионэры, галстуки цвета багульника полощутся на их лебединых шеях, они внимают песням акынов о славном прошлом этого, поистине легендарного народа. Забыв о бухуле-ре, Манас и верзила сматывались по делам. Василий даже выглядывал в окно, не привязана ли у подъезда пара степных быстроногих лошадок? В недоумении доваривал мясо; ему теперь хватит на неделю.

Понятно, Манас — из новых кочевников. Все эти бухулеры, акыны и саксаулы, бутылка водки Сабантуй — для него просто придурь, стилизация, рисовка. Наверное, мог бы рассказать, откуда хлынули богатства, как были разведаны нефтяные сокровища? Но сколько Василий ни склонял его к разговору об особенностях национальной нефтеразведки, в ответ слышал примерно одно и то же.

Какой-то древний вождь племени манасов. Его случайно застрелил начальник райотдела милиции. У того вождя была карта месторождения черного золота в таинственном каньоне. Путь к сокровищу указывала качающаяся скала. А начальник райотдела выбросил карту в костер (но перед тем, обладая феноменальной памятью игрока в покер, запомнил что было в ней, глянув один раз). Вождя манасов преследовала преступная группировка, чтобы завладеть картой. Но вождь застрелен, карта сожжена — плохие парни-преступники схватили начальника, под угрозой расправы заставили вести к каньону. Милиционер поневоле стал их проводником, ведь только он знал путь к качающейся скале. По следам первой группировки шла банда другого авторитета. За ней, в свою очередь, гнался РУБОП (но это «оборотни в погонах», им также было известно о карте и они хотели поживиться древними сокровищами манасов). И далее… бешеные скачки, стрельба, любовь и ненависть, дикое степное разнотравье, быстрые полноводные реки, качающиеся скалы, духи предков манасов… В итоге все погибли. В живых остался начальник райотдела, с ним спасшаяся прекрасная блондинка, в виде бонуса к найденному-таки в таинственном каньоне месторождению.

Одним словом, думал Василий, еще немного и Манас запоет привольным и словно объявшим все небо голосом

вновь, вновь черное золото манит нас

как пел Валерий Ободзинский в незабвенном «Золоте Маккены». Собственно, вольный пересказ этого фильма Василий выслушивал каждый раз из развязавшихся от выпитого уст фаната американских вестернов.

Но вот что странно! Пик популярности певца Ободзинского пришелся на середину восьмидесятых. Песня из «Золота Маккены», «Восточная песня», «Эти глаза напротив», «Колдовство» стали всенародными. И вдруг, последний концерт в 1984-м, после этого — черный провал. Василий не интересовался специально судьбой Ободзинского, ему попалась в руки газета со статьей, где об этом рассказывала муза певца (благодаря которой Ободзинский, по ее словам, в 1994-м вновь вернулся на сцену, возобновил концерты… но неожиданно умер в 1997-м, в возрасте пятидесяти пяти лет от сердечной недостаточности).

В статье приводится объяснение самого Ободзинского из радиоинтервью, где он говорит, что в этот десятилетний провал… ему захотелось пожить простым мужиком. Довольно таки необъяснимое желание при заполненных стадионах, миллионных тиражах пластинок, тысячных гонорарах и поклонницах, готовых боготворить кумира! Впрочем, не обошлось и без наркотиков, на которые певец подсел как раз на взлете славы. Плюс затяжное алкогольное пике, он этого не скрывает.

И здесь же зловещая тень поэта Онегина-Гаджикасимова…

Ведь из-за его «Восточной песни» со словами «в каждой строчке только точки после буквы Л» — в которых тогдашний министр культуры Лапин усмотрел издевательский намек то ли на ЛЕНИ-НА, то ли на ЛЕОНИДА Брежнева (или на него самого, ЛАПИНА?) — Ободзинский, возможно, попал под идеологический пресс. Эта песня была запрещена в СССР.

Эта самая муза певца, а тогда просто поклонница, отыскала спившегося и опустившегося Ободзинского в какой-то зачумленной бытовке, он «сторожил склад стройматериалов на берегу Яузы и галстучную фабрику». Обрюзгший, с помутневшим взором, почти без зубов. Стоп-стоп… а вот отсюда подробнее! Василию приснопамятны эти места. Лосиноостровская, Северянин, Яуза, Маленковская… Заборы, стройплощадки, склады, вагончики-бытовки. Сколько раз оказывался там (и в районе Яузы тоже), бухал с кем попало. Но именно этот случай! Вспоминается, как пили ночь напролет с одним странным мужиком. Во всяком случае, его рассуждения не подходили для сторожки, куда «завернули на огонек» с собутыльником (но был ли это склад стройматериалов? галстучная фабрика?) На тему творчества — и до какой степени художник может и имеет ли вообще право? — распоряжаться по личному усмотрению данным ему Богом талантом, проспорили с мужиком до утра.

Или он вдруг затянул песню про золото? О том, что только мудрой птице видна сверху тщета усилий всех этих людишек, рвущихся к золоту, очарованных его призрачным блеском. Все они прервут свой бег и ткнутся в пески, в травы, в снега. В железнодорожную насыпь. В заваленный неизданными рукописями стол. Нет, не пел он ничего. Но сказал тихо, близко придвинувшись, дохнув перегаром

а ты видел когда-нибудь бездну

открывающуюся в глазах машиниста

налетающего на тебя поезда

нет? ну, стало быть, тебе непонятен смысл железных букв, облекающих землю; ты не слышишь песнь космического ветра в рельсовых струнах, уходящих за горизонт.

Онега с оркестром уехала на гастроли. В тот день, в субботу, томила какая-то маета. Василий пошел прогуляться засветло, работа не клеилась. Гуляющих в парке — мамаш с колясками, дедушек и бабушек с внуками, владельцев собак со своими питомцами — полный аншлаг! Но на «его» детской площадке так же пустынно, никого. Василий выпил, вздохнул, зажмурился, а когда открыл глаза…

Перед ним сидел ПЕС. Редкая порода. Далматинец. Весь какой-то «дизайнерский». Беловатая шкура в черных пятнах. Он внимательно рассмотрел собаку. Не будучи знатоком, просто отметил про себя: далматинец, темно-палевые, почти черные пятна по белому, очень популярная порода после фильма «Сто один далматинец». И все, пожалуй. И все? Если бы ПЕС не сказал

именно сказал

человеческим голосом

«Слышишь, мужик, ты, это, выпиваешь здесь иногда, я тебя уже сколько раз видел».

М-да. Василий перевел дух. А ПЕС не исчез и продолжил:

«Да не напрягайся ты, все нормально. Ну, говорю я, и что? Давай посидим, ты попривыкни немного, пообщаемся».

— Н-нет, я ничего… Так, как-то. — Василий старался спокойно и основательно закусывать бараниной.

«Здесь у меня раньше, в общем, один товарищ был, или, как там, бомж. В той стороне, с краю парка, в трубе жил. Но это еще летом. Мы с ним, ну, как бы понимали друг друга. Поговорить можно, выпить. А сейчас не стало его. Ни следов, ни запаха. Не знаю, куда девался. Может, умер? Мы сюда, в последнее время, с хозяином часто приезжаем. Да хозяин-то… тьфу! — глаза бы не глядели».

Далматинец мотнул головой, злобно оскалившись: «Вон, видишь, «Хонда» серебристая… Вон, заехал куда!»

Василий глянул. Довольно далеко, почти скрытый кустами, поблескивал обтекаемый бок иномарки.

«Он там продавщицу одну охаживает, испытательный тест у нее. В магазин свой, у него сеть магазинов, на работу берет. Наяривает, аж машина ходуном ходит. Каждый раз так, а мне противно. Да и запахи — терпеть не могу. На улице же не набегаешься, холодновато. С этими убогими на поводках в догонялки, что ли, играть? И хозяйке ведь не скажешь. А жалко, обидно за нее. Она у меня, вообще-то, хорошая. А этот, блин, как с цепи сорвался! Да хоть бы девки нормальные — а то гастарбайтихи, приезжие неизвестно откуда».

Ну, ничего. Так и должно быть, подумал Василий. Что удивляться? Такие дела прежние друзья куда-то подевались а новых не завел

отчего бы с собакой не поговорить Иван Бунин тоже сказал мол Я камин затоплю буду пить хорошо бы собаку купить у лап далматинца лежал в снегу целехонький мерзавчик. ПЕС катнул бутылек лапой, как бы указывая:

«А я вот, тоже пузырь притаранил, у хозяина в салоне, бывает, заваляется. Ты мне открой», — понял Василий, «сказанное» его странным новым знакомым. «Не могу же я сам, лапами, как? сейчас! у меня тут припрятано…» ПЕС обежал скамейку, вернулся, держа в зубах пластиковый стаканчик, поставил на край скамьи.

— Ну, ты присаживайся, — предложил Василий. — Открою, конечно. Закуска вот. Присоединяйся. Баранина. У меня, знаешь, сколько баранины, только баранину и ем. Тебе как? налить? полный?

Он сделал, как ему «указал» ПЕС. Подхватив стаканчик ловким движением, далматинец опрокинул водку в пасть. Ну, прямо циркач… может из «Уголка дедушки Дурова» сбежал?

…Манас с водителем-верзилой едва втащили деньги в военной коробке, гонорар за сделанную работу, — рассказывал Василий. Они выпили, закусили и сидели на скамейке. Со стороны ничего особенного: человек и собака. Отдыхают, общаются. — На что мне эти деньги? — продолжил он. — Так же уйдут, как пришли. Поэтому попросил Манаса, раз ты финансист, так вложи их как можно выгоднее. В акции этого вашего бензинового королевства, например. Он так и сделал. А деньги нам с Онегой очень нужны, хотим купить небольшой спортивный самолет ну, не здесь, конечно. Переедем в Германию, у Онеги там родственники. Будет место в оркестре одного городка, и ее устроят. Я поступлю в школу пилотов, получу права. И самолет у меня будет. Ведь это моя детская мечта. Мой сон. Стремительное течение реки. А настанет срок, мы так решили: заполнив полные баки горючим, полетим в открытое море, навстречу закатному солнцу. Разгадаем скрытый смысл скользящих и переливающихся знаков, облекающих землю, услышим песнь космического ветра в солнечных струнах, зовущих за горизонт. Ее ладони ласково накроют, пожмут мои руки на штурвале. Погаснет последний луч индикатора — уровень топлива в пустых баках — мигнув на прощание очаровательным золотым блеском, так заворожившим когда-то в детстве.

«То есть… Вы как бы это… Решили того…» ПЕС даже тряхнул головой.

— Уйти за край земного окоема, — подсказал Василий. — Да. Ведь когда-то я написал рассказ, он в моей единственной книжке. Мальчик летит с девочкой на тарзанке — и хочет узнать, что за тем окоемом? Она изо всех сил обнимает и припала, пришпилена к нему, как бабочка. Они падают в течение реки. Мальчик мечтает: когда пройдет целая жизнь, они вместе состарятся с этой его подружкой, полетят на самолете и…

Онеге он ничего не сказал, конечно, о странной говорящей собаке в парке. Сроки со сдачей материала поджимали, забылся в работе, от усталости едва выползал прогуляться во дворе перед домом. О том, чтобы тащиться в какой-то парк, даже не думал. И вовремя сдал третью книжку. А вскоре Манас позвал на вручение новой литературной премии «Поющий посох». Разумеется, она профинансирована нефтяным королем. Первое место будет присуждено степной трилогии. Мероприятие в Большом зале. Приходи, будет интересно.

Зал заполняли студенты из степных краев, и, пожалуй, все кочевое землячество. Пятьдесят акынов (спецрейсом их сюда доставили, что ли?) выходили поочередно на сцену, пели песни о своей беспросветной жизни, пока она не была озарена эпохальным трикнижьем. Красивые пионэры дарили им веточки багульника. По экрану, когда показали документальный фильм, снятый к торжеству, — промчались тысячные табуны трехметровых лошадей, отполыхали закаты, толстые голубые реки свили и развили кольца среди степей. Национальный ансамбль девочек-плясуний протряс оголенными животиками с монисто восточный танец. А Василий как будто вообще ни при чем! Чужой на празднике легендарного народа.

Впрочем, нет… Как лицо, заинтересованное в бухулере, он ожидал чего-то особенного от аксакалов медного котла и мангала. И не был обманут в своих ожиданиях! Когда избранное общество с журчанием желудочного сока в истомившихся желудках перетекло, наконец, вниз, в буфет (волшебным образом преображенный в банкетный зал), взору предстала удивительная картина! Столы сдвинуты, скатерти постелены, блестят приборы и хрусталь. Строгие ряды бутылок Сабантуя, охраняющие границы кочевого кулинарного раздолья, невольно фокусировали взгляд на главном… на баранине! А она там в плове, в шашлыках, в холодных закусках, в дымящихся мантах. Вареная, пареная, жареная целиком, в котлетах, на ребрышках, под соусом. Из нее приготовлено все (даже сухие бульонные кубики, наверное, были, если поискать).

С трудом можно вытерпеть полагающееся к первому залпу витиеватое краснобайство. Наконец-то! Водка Сабантуй на родниковой воде, как всегда, вне конкуренции. Василий думал, сейчас набросится на то, на другое, на третье. Но поначалу, как это бывает, сумбур… вторая рюмка, еще одна и опять

его словно вдарило давней болью под лопатку! Заломило виски и затылок, перед глазами замельтешил рой световых точек.

За столом, напротив, на стуле — черно-белый далматинец.

ПЕС отвернулся в сторону, в этом что-то картинное… По своему, по-собачьи «усмехнулся», как бы зная, что его заметили. И сидит-то он здесь как раз ради этого эффекта! Он посмотрел на Василия, осклабился. Темные пятна окружали глаза, казалось, он в элегантных темных очках… Ну чем не профессор университета! Да, «усмехнувшись», он подмигнул Василию что признал жив курилка, вот привязался… черт… наваждение… пронеслось в голове. Никто не обращал на далматинца внимания! За столом царило возбуждение. Отдаленными раскатами еще накатывал официоз панегириков, но обрушившиеся голоса, смех, восклицания, братания навек — плотно забили пространство. Сидящий рядом с собакой довольно известный и добродушный критик, разливая Сабантуй, не переставал с кем-то балагурить… Не глядя, наплескал водку в ловко поднесенный лапой стаканчик.

Сейчас будет представление! Ну да… по-цирковому, как и тогда, ПЕС плеснул содержимое в пасть. Даже проурчал хрипло. И мордой к тарелке — раз, раз! — проглотил пару-тройку ломтиков холодного мяса в заливном.

Василий сидел ни жив ни мертв.

«Как оно? жизнь-то? помаленьку?» Обращаясь к нему, далматинец почти «прокричал» — шум стоял невообразимый. Можно сказать, более свободно «развалившись» на стуле, поднял пятнистую лапу в ободряющем приветствии:

«Ничего, мы еще повоюем!»

— Что? не понял? — переспросил Василий.

«Да все ты понял! Далеко еще до края!»

— А?! До края… что?

«До края земного окоема, говорю, далеко еще!»

Он встал, вышел на воздух. Доработался! Или это последствия запойных лет? Ну, наваждение! вот достал!! не может быть!!! И вдруг кто-то с силой ударил его по плечу… Помертвел. Оглянулся. Ба!

Да это его давний знакомый, редактор журнала! Издание это (года три назад) сразу же прогорело, было закрыто — как только Василий отправил им свою книжечку. А именно этот редактор обещал выбрать подходящее, опубликовать.

— Здорово, что тебя увидел! — восклицал он. — Наш журнал Алтпаргана вновь выходит! Сейчас деньжат подбросили, все нормально. И вот что, рассказ твой, Василий, напечатали. И даже… — он как-то замялся. — Мы ведь и книжечку твою переиздали. В библиотечке журнала Алтпаргана. У нас выходит такая серия.

— Книжечку?! А я ни слухом ни духом. Очень интересно.

— Искали тебя тогда, хотели связаться. Но… так странно получилось… — Редактор стал что-то искать в объемном портфеле, что был у него в руках. — Когда выпустили библиотечку, разослали подписчикам… Вот, на твое имя пришло письмо. — Он протянул конверт, украшенный фирменным знаком

Киодо Цусин

японское информационное агентство

Вскрыл конверт. Письмо на его имя, на русском языке.

«От председателя Совета директоров ИА Киодо Цусин.

Уважаемый… (и так далее, и так далее)… Со смешанным чувством печали и радости спешу сообщить Вам, что директор Русского отдела, господин Нито Нисё, подписчик журнала Алтпаргана, получив в качестве Библиотечки журнала Вашу книжку, по трагическому стечению обстоятельств, именно в тот вечер подвергся нападению якудзи. Шел дождь; Ваша книжка была спрятана г-ном Ниттю Нисё под пиджак, заткнута за брючный ремень. В пылу схватки наш директор получил удар заточкой. Однако Ваше произведение надежно защитило его от проникающего ранения! Об этом удивительном случае сообщало наше Агентство в информационных выпусках. Стоит ли говорить, Ваше имя благодаря этому стало известно, а перевод и публикация единственного рассказа — событием в литературной жизни! Я говорю, «единственного» (этот рассказ в конце книжки), поскольку предыдущие страницы, с другими рассказами, пробиты острием и буквально сплавлены, их невозможно разъединить.

Но, в любом случае, этот рассказ заинтересовал нас. В нем Вы воссоздаете желание героя, испытавшего в детстве полет на тарзанке (над рекой, с девочкой) — в дальнейшем, на закате своих дней, уехать в другую страну, получить права пилота, приобрести в личное пользование самолет и…

В качестве благодарности с нашей стороны за Ваш талант, мы хотели бы предложить следующее:

1. Оплатить Ваши авиабилеты (на двоих) до Японии.

2. Предоставить жилье на побережье, в экологически чистом районе.

3. Оплатить Ваше обучение на курсах пилотов в аэроклубе.

4. Предоставить в Ваше пользование двухместный самолет спортивного типа.

С поклоном из Страны Восходящего Солнца.

Председатель Совета директоров ИА Киодо Цусин, госпожа Атому ли Ядала».

Быстро дошел до метро. С конечной станции поехал на маршрутке до стадиона, окруженного парком. Раньше стадион принадлежал крупному предприятию, теперь его уже десятилетие то ремонтируют, то перестраивают. Под трибунами, в бывшей раздевалке конькобежцев — мастерская друга Василия, художника. Но он стремился не к другу… Обогнув овал стадиона, оказался на запасном футбольном поле. Если стадион заброшен, почти не используется, то запасное поле — это и вовсе как чужая необитаемая планета. Протаявшее до черноты (оно засыпано угольной крошкой), с корявым кустарником по закраинам, зарослями бурьяна. Встал точно в середине. Никого вокруг. Быстро подступали сумерки.

И — выбрасывая ноги, размахивая руками — дико, до изнеможения отплясывал свой традиционный индейский танец. Йо-хху! йо-хху! — кричал во все горло.

Владимир Николаевич

Когда Господь рисовал Байкал (а Он, несомненно, Художник) — то использовал густую, плотную (так называемую, пастозную) технику живописи.

Удивительно, что именно в таком стиле пишет свои картины Владимир Николаевич. Он уже четверть века работает во Дворце молодежи (в Мытищах) художником-оформителем, а в свободное время рисует. Краски Владимир Николаевич не жалеет. Выдавливает едва ли не целый тюбик и раз, раз! — мастихином… Так и эдак! Еще тюбик и еще. Кармин, лазурь, зелень изумрудная, стронциан! Каждый мазок настолько щедр (как и душа Владимира Николаевича), что картины кажутся мохнатыми.

Недавно он написал картину, где я на Байкале: сижу на корточках у кромки прибоя и чищу рыбу. Сам Владимир Николаевич на Байкале не был, а нарисовал с моих слов, да еще рассматривая сто тысяч фотографий, которые я сделал, каждый год отправляясь в байкальские походы. Честно сказать… никто и не догадается, что там изображен именно я… (то есть, это как бы очень смутно видно, что это я). Ну сидит на берегу какой-то лохматый тип, улыбается — и разделывает, можно сказать… тунца какого-то, что ли? или акулу? (с размерами рыбы Владимир Николаевич явно переборщил).

Если я сделал какие-то жалкие сто тысяч фото, то Владимир Николаевич написал, наверное, миллион картин. Отнесет их в местную галерею, в Союз художников, на выставку… И сидит, дремлет, как бы спит. Но большая часть его произведений хранится в «запасниках» (в бомбоубежище под Дворцом, на самом деле). Из-за этого в убежище невозможно войти, не то что спастись кому-то, если, не дай Бог, что. В основном изображает природу Подмосковья, монастыри и храмы, прекрасные, восстановленные (или оставшиеся запущенными, но все равно прекрасные) бывшие дворянские усадьбы, сохранившиеся в Мытищинском районе. Написав очередную картину, садится перед ней в нашей мастерской (я тоже работаю во Дворце, по штату положено два оформителя), и мирно засыпает. Потом вдруг проснется, глянет зорко одним глазом… схватит мастихин… Что-то подправит, уберет лишнее. Или замажет какое-то место — раз, раз! — изменит в чем-то, обновит картину мира.

Раз, раз! Так и эдак… я думаю, восклицал Господь, проводя во весь небесный холст над Байкалом карминный закат, бросая лазурь водной глади, изумрудную зелень лесов. Увиденное впервые, это поражает… своей неприбранностью? лохматостью? Но стоит присмотреться, в карминовой гуще — море сияний; оттенки неуловимы, изменчивы с каждым вздохом… за который можно только благодарить Того, Кто дал быть при сем, присутствовать.

Каждый отпуск я отправляюсь на суровые байкальские берега, иду в очередной поход. И замечаю… (невозможно же закрыть глаза на это), как людишки, пересев на мощные джипы-вездеходы, сверхбыстрые катера, вооружившись многозарядным оружием, мелкоячеистыми сетями, электронными удочками-эхолотами, пробираются все дальше, в недоступные прежде, и потому остающиеся первозданными, места. Ну и что они могут создать?

Мертвая, выжженная земля за ними.

Горы мусора, бутылок и пластика: свалка.

Иногда так и видится: пробившись на мощных моторах в заповедную глушь, компания вываливает из внедорожника (выползает на берег с супер-яхты). Души маленьких и жалких повержены в прах от развернувшихся красот. Трудно пережить все оттенки смысла, явленные на скрижалях Неба, Моря, Лесов. Однако людишки… «Ну, давай, выноси! Начнем, пожалуй…» — командует заводила, неотступно следящий за всем. И выносят мешки. Стекло водочных бутылок, пластик пивных баллонов, жесть пустых банок, бумажная рвань, мерзкая плесень одноразовой посуды… Разбрасывают вокруг себя. Выжигают живое напалмом костров. Рубят дерева.

И трудно, трудно ведь им это, как всякой человеческой душе, делать непотребное! Но продолжают из последних сил, оглушив себя водкой, чтобы уж ничего не помнить о содеянном. Ну все, нагадили, что ли? Нагадили. Уф-ф… Устало, опустошенно погружаются в свое техсредство. Смылись, испарились, растаяли в голубоватом бензиновом выхлопе.

Я знаю, когда-нибудь Художник, нахмурив брови и заметив непорядок в картине, усмехнется в бороду и — как это делает Владимир Николаевич — смахнет оранжевое пятнышко моей палатки где-то на берегу, под горой, сотрет искорку костерка подле… Чуть тронет это место чистым стронцианом, обновляя песчаную полоску у прибоя.

И я исчезну.

А возможно, зорко глянув… раз, раз! — и закрасит все человечество, расползшееся серой непотребной плесенью под чудесными закатами, у прозрачных вод, среди шумящих лесов.

Хм, Владимир Николаевич… Спрячет картину в подвал под Дворцом. Да и опять задремлет, мирно посапывая. Иногда я смотрю на него и шепчу торопливо… «Отче наш! Иже еси на небе-сех…»

Перекрестки

…Хорошо, ставлю крестик напротив вашей фамилии…

Подобно тому как поэт Цуй Гофу любовался сверканием перстней юной женщины, сидевшей на террасе Бронзовых Птиц и подводившей брови, — так за игрой закатных бликов, скользящих в лепестках модных очков компьютерной дивы напротив, я пытался угадать свою судьбу. Вот вскоре войдет посланец от императора; она тронет благовониями плечи, колени и встанет.

— Мы перезвоним вам и сообщим решение, принятое руководством. Ваш телефон?

Я представил блеск перламутра ногтей, когда своими пальчиками фарфоровой принцессы она задумчиво утопит телефонные кнопочки в черном пруду японского аппарата… Наши голоса непостижимым образом сольются в эфире.

— К сожалению, у меня нет телефона. Но можно…

Поправив очки, она бросила отрывистую команду: «Пейджер? Факс?!»

— Нет, нет… конечно же. Лучше посланец с пакетом. В пору белой росы он постучит в калитку моего дворика, где все лето не скашиваю траву и, сидя на пороге с чашкой чая (я заварю его из тех листочков, что сорвал с куста в монастыре на горе Омэй), мы будем любоваться самыми колдовскими пейзажами из тех, что придумывает осень. А затем, не спеша, подпоясавшись и подвязав гэта, отправимся во дворец к императору.

Человек внушительной комплекции по имени Сик Юрити (имя вписано в белый пластик карточки, приколотой к лацкану пиджака) вежливо проводил меня к двери на улицу, как бы невзначай убрав пылинку с моего плеча… отчего я почувствовал железную хватку его натренированных рук.

Опять неудача!

Этим летом подобную железную хватку я все жестче ощущал на горле; город не принимал меня. Блуждания по фирмам и офисам в поисках работы становились все бессмысленнее и неопределеннее, телефонные звонки зависали в пустоте, назначенные встречи срывались, обещания оказывались пустыми и ложными.

Снимая комнату в общежитии, я возвращался к вечеру, падал на убогую койку, не зная, как жить дальше… Но известно, всегда находится некто Добрый, знающий, что начать следует с пары-тройки бутылок пива, а дальше — как повезет. Я пил водку из надтреснутой чашки «хуаньча», сметая с грязного стола лоскутом шелка, сотканного в Хуашинь, расплодившихся Сик Юрити, луковую шелуху и рыбьи хвосты, вперемешку с небесно-голубыми осколками разбившейся вазы из Нисинь, драгоценными лепестками чая из монастыря на горе Омэй, пожухлыми листами переводов китайских поэтов, не принятыми ни в одном издательстве. В отличие от Су Цзиня из «Восьми благочестивых пьяниц», который никогда не выпивал перед статуей Будды (но если начинал пить за стенами монастыря, то возвращался не иначе как на плечах милосердного прохожего), вскоре я перестал покидать ставшие до ужаса привычными стены общежития… Казалось, весь мир за ними оклеен такими же обоями темно-бордового цвета, как и моя комната.

.. Такого мучительно-похмельного утра у меня еще не было. Я слышал стук на рассвете: несколько хлестких, каких-то по-особому лихих ударов — раз за разом. Так могильные мужики забивают последние гвозди, давая понять, что дело сделано. Да, измученное сердце мое известило, что если немедленно не уберусь из мышеловки города… следующего раза не будет. Нужно непременно вырваться отсюда, решил я.

Сделать это оказалось легко… то есть, просто невыносимо легко! Контролеры прощально махали мне с задней площадки уходящих трамваев; предъявление в метро справки о том, что я ребенок из многодетной семьи и имею право на бесплатный проезд, окончилось позорным изгнанием; инквизиторы железных дорог пытали меня каверзными вопросами, на которые я не знал ответа… Нет, не к неведомой цели я стремился, а взяв перед тем карту области на лотке уличного торговца, поставил в памяти приметный крестик там, где понравившаяся излучина реки близко подходила к далекой от города платформе с ничего не говорящим мне названием. Все же милосердные ревизоры (мы нашли друг друга, как и безызвестные прохожие в случае с Су Цзинь) разрешили достоять в тамбуре, и то «в последний раз» (будто предрекая Конец Света). Я вышел из электрички, дошел до реки и лег у тихой заводи, скрытой кустами. День выдался на редкость прозрачным. Облака, игра солнечных бликов на воде, ветерок, перебирающий листву, плеск речных струй.

Повернув голову, увидел зацепившийся за травинку и повисший крохотный крестик. Детский какой-то, совсем простой, суровая нитка терялась в траве. Я лежал на спине, видел его необычно: стебли трав уже готовы поглотить, обступив гигантским непроходимым лесом. Крестик же, будто потерпевший крушение самолетик… чуть стертая грань отразила блеск дня, привлекла искоркой мое внимание. Да чей же крестик, кто потерял или забыл, сняв перед купанием? Воображение нарисовало светловолосого ребенка, ведь вещи хранят образ своего обладателя. Или он принадлежал прекрасной купальщице, что беззаботно скинув его заодно с рубашкой, не заметив, видно, — входила в воду, плыла вспыхивающей дорожкой закатного солнца, рассекая прохладное пространство реки жарким от июльского дня, медовым от аромата трав, телом. Возможно, илистая полоска берега еще хранит след ее ступни… В моей ладони крестик был понятной на этот раз, маленькой моделью мира, схождением координат реальности и вымысла, а я находился в той точке, где среди вольного неба, деревьев, воды и трав, символ страданий не был так явственен в этой, всего лишь малой, латунной форме. Четыре пути неисповедимых лежало в разные стороны света. Крестик повесил на видное место, ветку близкого куста боярышника, тем самым обратив его в христианство.

В следующее воскресенье вновь приехал на то место к заводи. Не сказать, что ревизоры слишком обрадовались, вновь увидев меня, но билет за половину пути я оплатил, сказав, что копил деньги всю неделю. Крестик так и висел, но потускнел больше, побурела нитка. Показалось, он стал холоднее, отстранился, не чувствуя человеческого тепла, не слыша биение сердца… Да что, есть ли в нем простота и сила веры? И как обрести ее для новых свершений? Либо это пометка, черточка для меня среди бесконечных возможностей железнодорожных линий, путей и дорог — предстоящих, расходящихся отсюда? Я приезжал еще несколько раз, отдыхал, загорал, купался, переводил китайских поэтов. Мои «добрые», приходя ко мне с пивом и, не застав на месте, постепенно отстали, потеряв интерес. Город ослабил свою хватку, ревизоры узнавали меня и здоровались, Конец Света отодвигался на неопределенное время.

Крестик висел все там же, мне даже хотелось, чтобы он оставался, я приезжал к нему. Как-то в электричке рядом со мной сидел светловолосый мальчик, он ехал со своей мамой и читал книжку в мягкой голубоватой обложке. Стук колес навевал сны, и вскоре он забылся, как-то невесомо прислонившись к моему плечу, от волос его пахло рекой, медовым травяным ветром. Я заглянул в книжку, оставшуюся открытой на коленях, это был детский Молитвослов с картинками, простое издание одного из монастырей. Книжка раскрыта на последней странице, я прочел слова, набранные курсивом: «Посмотри, как в Церкви хорошо. Чисто, аккуратно, лампады горят. Постарайся и ты навести порядок в своей душе».

БАЛЛАДА О ЖИЗНИ ВЕЧНОЙ

Железные игрушки — магнитный потолок

Еще не рассвело, когда к ним ворвались милиционеры. Спустя какое-то время по железной лесенке прогрохотал коваными ботинками супернавороченный ОМОН. Затем их штурмовали десантники Кантемировской бригады, подплывшие на надувной лодке. И последний раз, раскачавшись на страховочных веревках, в бомжатник влетела спецгруппа «Альфа». Это было эффектно… но вместе с тем очень болезненно для трех бомжей, обитающих в трубе-водосбросе под Софийской набережной.

— Не… день сегодня точно не задался…

Кое-как примостившись на корточках у осклизлого свода трубы, Рашпиль ощупывал левой рукой надувшийся шишак на затылке. Его правая рука была изуродована, коричневея сукровицей во вмятинах-рубцах от подошвы армейского ботинка. Боль пульсировала в затылке, скатывалась в сердце, наполняла опухающую на глазах руку.

Августовский день был серым и хмурым; налетающий ветер топорщил на Москве-реке жестяную рябь. Не пробегали обычные прогулочные теплоходы и речные трамвайчики с экскурсантами, любующимися панорамой Кремля. Сидя у самого жерла сброса и осторожно выглядывая, Рашпиль рассматривал противоположную Кремлевскую набережную, отчасти видимую отсюда. Она словно вымерла — лишь изредка на огромной скорости проносились черные блестящие автомобили с мигалками. Вдоль парапета один к одному приткнулись закамуфлированные грузовики, фигурки автоматчиков растянулись в цепь. Купола Ивана Великого, Благовещенского и Архангельского за зубцами стены отсвечивали тускло, и над ними — с круговым заходом на Москву-реку — низко кружили военные вертолеты.

— Может, у них это… Опять переворот какой… В августе-то? Сам Бог велел. — Рашпиль обернулся к Кеше-Реактору, товарищу по несчастью. Это был низенький, почерневший и шелушащийся, словно в окалине после огня, мужичонка с абсолютно лысой «пропеченной» головой, бугрящейся от старых и кровоточащей свежими шрамами, царапинами, кровоподтеками. Он безнадежно матерился, прикладывал на лоб и темя мокрую тряпку, швыркал носом.

— У них, может, переворот… — простонал Кеша. — А как колокола ахнули в Кремле… Да по всей Москве загудело! Я думал, оглохну.

— Колокола, да? — удивился Рашпиль. — А у меня чо-то в башке гудит… В ушах звон… Ба-бамс! ба-бамс!

— Ну! Тебя как один «альфа» прессанул прикладом… Ты сразу кильдым сделал, без задних ног валялся. А по Кремлевке потом Крестным ходом пошли. Хоругви там, иконы, все в золоте, блестит. И вертушки зависли до кучи. И колокола ахают. Может, и в Царь-колокол бухнули. У меня чуть крыша не поехала.

Блеклый свет едва рассеивал темноту внутри бетонного чрева. Свод трубы уходил в бесконечную черноту, свиваясь в подземельях с городской системой водоотвода. Если сделать с десяток шагов от жерла сброса в глубину — трубу перекрывает сваренная из толстой арматуры решетка. Оттуда, из зарешеченного мрака, вырывался мутный поток сточных вод. Он устремлялся меж двух «берегов» — возвышающихся бетонных площадок, заваленных обломками ящиков, обрывками картона, пластиковыми бутылями и прочей мерзостью, обычной для бомжатников, — и с клокотанием, закручивая пенные водовороты, выхлестывался в реку.

— Да они ищут чего-то… Все с миноискателями… С овчарками… Озверели… — Кеша-Реактор опустился на колени и ползал, собирая в пачку «Примы» раздавленные сигареты: весь запас курева. — Еще вместе с «омонами» сюда какой-то старый хрыч волосатый приперся… видел? Рамка у него такая из проволоки… Все вертел ею… — хрипел Кеша, тяжело дыша от усилий.

— Это лозоходец, — Рашпиль скривился от боли, переждал приступ, качнувшийся в затылке, перетекший в сердце, отдавшийся в руке. — Ну, это… экстрасенс как бы. Биоэнергетику там всякую определяет.

— Я же говорю, ищут чего-то. А после «альфов» два хмыря залезли… В костюмчиках такие, прикинутые. Корочки мне под нос суют, отдел «К». Давай пытать, стоит ли у нас тут ни-ле-цинь… цинь-ле-зи… Короче, нет ли у нас на компах пиратского софта? Я им прогоняю: куралтай-муралтай! И вырубился.

По ходу дела Кеша-Реактор сунул кулаком в кучу тряпья: — А Вайна-то как отделали! Ласты бы не склеил. Смердеть тут будет. — Однако под кучей заворочался (слава богу, живой) Вайн — третий обитатель «торчка». (Поскольку Вайн никогда не вставал: больной и угасающий, он вечно валялся, имея «постоянную» (и вероятно последнюю) «прописку» в этой трубе — то ретивые стражи порядка вкупе с вояками просто лупили дубинками по мычащей груде рваных телогреек и одеял. «Только туберкулезного сифилитика-спидоносца не трогайте! Его сюда из лепрозория умирать отправили!» — вопил Кеша, и сам сбитый с ног ударами тяжелых ботинок. Но тем троица и спасалась от неминуемого выселения с занимаемой «жилплощади». Милиционеров, омоновцев, кантемировцев и бойцов «Альфы» — стоило им услышать про букет страшных болезней — тут же, как ветром выдувало из зловещего рассадника заразы).

Катера МЧС то и дело вспарывали пенные буруны, сновали надувные моторные лодки с напряженными фигурами десантников, ощерившихся дулами автоматов. Медленно прошел «Академик Курчатов» с множеством антенн, вращающимися лопастями огромных локаторов.

Бодро протарахтел минный тральщик. Один раз из зависшего над рекой вертолета повыпрыгива-ли и скрылись под водой аквалангисты. Было похоже, что в центре столицы развернуты какие-то невероятные учения… не то поисковиков, не то спасателей.

Вдруг с середины реки к их трубе, заложив крутой вираж, рванулся мощный серебристо-обтекаемый катер! Что-то вроде водоплавающего аналога «Lexus» последней модели. В хромированных дугах, с мигалкой, затемненным ветровым стеклом, черным флажком — череп и перекрещенные кости — на носу. За рулем, широко расставив ноги, стоял широкоплечий амбал — и рядом точно такой же. У обоих зеркальные очки, к уху у того и другого прицеплены радиоклипсы. На шее у рулевого болтался огромный бинокль, а у другого (капитана, наверное?) — ярко-оранжевый раструб мегафона. Катер сбавил ход и крутанулся, подняв волну, ударившую пенной мутью в жерло водосброса. Биноклевладелец вскинул линзы, уставил в Рашпиля. (Кеша-Реактор ни жив ни мертв уполз куда-то в темноту). В мегафон гаркнули: — Эй-уй! Вы кто там? Жулики?

— В натуре, братва! мы жулики! у нас ничего нет! — Рашпиль скорчился, воплощая крайнюю степень падения на социальное дно, вытянул обезображенную руку.

Крутые парни переглянулись. Мегафонный рык гулко отдался под сводами трубы: — Да нам ничего и не надо! А кто у вас за смотрящего?

— А-а… у нас это… там! — Превозмогая боль, он указал раздувшимся поленом руки в сторону Кремля (кирпичный цвет кремлевских башен совпадал с растекшейся от локтя до кисти багрово-сизой гематомой).

Громкоговорящий парень, явно озадаченный, пробормотал: — Да у нас тоже вроде там… смотрящий… — чуткое устройство подхватило его слова. — А вы это… Короче! Здесь такая стопудовая хренотень не проплывала?!

— Не, братаны! ничего не проплывало! — откликнулся Рашпиль.

— За базар отвечаешь?

— Зуб даю! отвечаю! у нас тут братуха помирает! ухи просит!

— Ну пусть передает на тот свет привет солнцевской братве от пацанов. У нас тут все чики-пики. А если чо, мы тебя вздернем на рее, понял?

Взревел двигатель, ухнула волна, джип класса «река-море» пошел утюжить акваторию.

…А этим-то чо надо? — Реактор выполз из мрака на свет божий.

— «Чо те надо, чо те надо»! — передернул Рашпиль, натерпевшийся страху. — То же, чо и другим. Чо они гоношатся с утра самого?!

— Давай допьем, тут осталось… А то опять пришкандыбают. — Кеша притащил канистру из беловатой полупрозрачной пластмассы; в ней плескалась темная жидкость. — Хоть это не раздавили… Бесы…

Рашпиль приковылял, кряхтя опустился на раздолбанный ящик. Выпили из смятых пластиковых стаканчиков — и тут же добавили, проваливаясь в мутное забытье. «Э-э… м-м-мы-ы… э-э!» — подрваньем заворочался Вайн, протянул дрожащую руку со стаканчиком. — Ишь ты… чует… Жив курилка! — Кеша-Реактор налил полный. Рука исчезла, под тряпьем забулькало. — Подфартило нам с этим Вайном… Десантура-то как подплыла… Так и застремались газовой атаки… — («Э-э… м-м-мы-ы… э-э!» — процедура с наполнением стаканчика, его исчезновением и бульканием повторилась.) — А собачары их всеми четырьмя лапами уперлись. Только бы сюда не лезть.

— Да если надо… наша десантура… хоть к черту в пекло полезет… — возразил Рашпиль. — А тут видят… сидят два нормальных жулика. Ас третьим куралтай приключился. Ну, чо они полезут. Им собак беречь надо. Чтоб нюх не отбился.

Задымили сигаретами. Кеша прикурил и сунул полагающуюся Вайну в его черную вылезшую клешню.

Бурый и грязный (для троих оказавшихся здесь) — в некотором смысле поток Бытия — нес всевозможный мусор и источал зловоние, с утробным урчанием протекая мимо. Выпитое «вино» не навевало, конечно, «чудные грезы» — лишь немного затуманивало и приукрашивало окружающее. Два «нормальных жулика» так давно бомжевали, что в их мозгах, вытравленных алкоголем, не возникали обычные человеческие связи с действительностью. Никакой дружбы между ними не было. С наступлением лета каждый поодиночке (болтаясь зиму где придется) перебирался в эту трубу. В центре шакалить сытнее. Вайн же валялся здесь всегда — и зимой, возможно? и что он жрал? и жив ли на самом деле? — не задумывались об этом. Почему-то подле него всегда была канистра с «вином»: то полная под завязку, то на дне чуть-чуть. «Жулики», что-то надыбав за день, сползались на ночлег, употребляли свое. А видели, что в канистре «вино» — выпивали и это.

— А может… ну как его… — Рашпиль хотел высказать что-то мучившее его, приносящее беспокойство. — Может, они эту штуку ищут? Вчера же она приплыла вечером. Мы еще ее схватили.

Кеша даже поперхнулся дымом, закашлялся, тревожно глянул в проем. Катавасия на реке, похоже, сместилась в сторону Москворецкого моста, гул вертолетов и рев моторов всевозможных плавсредств слышались отдаленно. — Да ты очумел, что ли? Кому эта штука нахрен нужна?!

— Нужна, не нужна… Хрен бы знал. Куда ты ее замастырил?

— А чо? Достать?! Я вон ее, в ручей заховал. Как будто в печенках екнуло.

Кеша-Реактор ожидал решения подельника, зная его рассудительность. Когда-то Рашпиль работал главным инженером на крупнейшем оборонном предприятии и даже что-то изобрел в системах самонаведения баллистических ракет, получил на это патенты. Но иссякли военные заказы — завод перешел на производство алюминиевых банок для пива и женских гигиенических прокладок по новейшим нанотехнологиям — он не перенес этого, сорвался в запой. Не смог (да и не видел смысла) выйти из пьяного тумана. Сознательно разрушал себя, растворяя последние остатки совести рабочего человека.

— Ну достань, — кивнул Рашпиль.

(«Э-э… м-м-мы-ы… э-э!» — как будто услышав, запротестовал Вайн. Еще «вина» требует? Налили ему. Пей, не жалко, только не смерди.)

— Я и кирпичюгами ее привалил… — Кеша-Реактор засучил рукав, встал на колени а затем лег. Опустил руку по локоть в поток — и по самое предплечье. Шарил на дне. И, наконец, кое-как вытащил «штуку».

Необычный, странный и нелепый здесь (так что убогая дыра, казалось, осветилась исходящим от него сиянием) плоский кейс какой-то особо плавной, обтекаемой формы.

Можно было принять его за цельный слиток металла, если бы не зазор (вроде тончайшей линии, будто прочерченной твердым карандашом) между двумя половинами — да изящно выгнутая ручка в специальной выемке. Две матово-белые клавиши под ручкой, похоже, относились к тому, что можно назвать «кодовым замком». Но совершенно невообразимо… «космический» суперкейс был украшен черно-золотой хохломской росписью! В золотистом (как бы «каленого» золота) металле чемоданчика проявлялся многоцветный узор — и фантастические, «райского сада» цветы сплетались с такими же дивными плодами и птицами. Роспись чудесным образом была запечатлена на поверхности (словно дыханием мороза на стекле) драгоценно искрящейся старинной парчой…

Кеша повертел чемоданчик так и сяк, попытался поддеть ногтем зазор, надавил на клавиши, встряхнул его и даже приложил ухо, прислушался… Ничего. Поставил на кусок картона; пусть «инженер» репу чешет, что это за хренотень. Выпили еще по стаканчику, закурили. Рашпиль сидел, согнувшись в три погибели, и боялся пошевелиться, разбередить утихшую от выпитого боль в руке.

— Ну, чо это, а? — пристал Кеша. — А если миллион баксов в нем? Или общак зоновский? Братва же нас поубивает!

Рашпиль глубокомысленно затянулся, выпустил дым. Кеша нудил, что, мол, снести его к такой-то матери барыгам, хоть пару пузырей да выцыганить, а то на цветмет сдать, весу-то в нем сколько?

— Куда ты сунешься? — обломил его «инженер». — Крутом все оцеплено, заметут.

Опять «прорезался» Вайн с требованием «вина» и сигареты. «Прямо как бляди какой в постель… сидишь тут ему, наливаешь… Выпивку подай! Курево!» — безнадежно и просто по привычке ругался Кеша-виночерпий.

— Отвянь ты! — Рашпиль был сосредоточен. — Тут знаешь чо. Тут такие дела. Я подумал. Это же никакая не херня. Это…

ЭТО ЯДЕРНЫЙ ЧЕМОДАНЧИК!!!

При слове «ядерный» Кеша непроизвольно дернулся, ненадежный ящик под ним развалился… Он хряпнулся об пол, но продолжал сидеть, оскалив щербатый рот. (Прозвище «Реактор» приклеилось к нему, ведь в свое время он был ликвидатором Чернобыльской катастрофы. Их отряд одним из первых, разумеется, никто не предупреждал об этом, бросили в радиоактивный ад.

Кеша стал инвалидом, потерял все и всех. Никакой помощи. Какая после этого разница: кончить жизнь на больничной койке — или сдохнуть как собака под забором? Он выбрал второе).

ЯДЕР? чо?! твою! НЫЙМ мать!!!

Пропеченное яблоко Кешиной лысины неестественно побелело, выступили крупные дробины пота. И Вайн замычал из-под наваленного на него саркофага тревожную «песню без слов». Да хоть ты не вой, сирена!

— Он как рванет сейчас! валим отсюда!!

— Не… чо он рванет… — успокоил Рашпиль. — Тебе чо бояться? Ты своих рентгенов нахавался, что вон, светишься в темноте. А это, знаешь… У всех президентов есть такой. Этот же, сразу видно, нашенского! Ишь… весь в хохломе, узорчатый.

— Он чо, потерял его?!

— Ну! у нас же ракеты теряются при запуске! И космические спутники — хрен знает куда улетают. А чемоданчик маленький… Это они его ищут. А то чего бы нас четыре раза метелили?

Обоих подтрясывало нервной дрожью, они зябко ежились. Накатили еще «вина».

— А он чо ему? чемоданчик этот? президенту? — спросил Кеша.

— Х-ха! да это самая главная фишка, короче. Ну, такой комплекс. С него… э-э… можно послать… всех нахер! Сигнал, в общем. В случае чего. На весь наш ракетно-ядерный щит.

— И Америку угандошить?

— Чо там Америку? Весь мир медным тазом накроется!

Кеша-Реактор аж задохнулся от пригрезившихся ему перспектив. — Давай его откроем, — предложил он.

— Ну, ты тупой! Как его откроешь?! Это же код знать надо! Хотя… нет, подожди. Ага! Сщас покумекаю. Дай-ка… вон валяется… «Желтые страницы Москвы». — Взял растрепанный справочник и кое-как, левой рукой пролистал его. Дошел до оглавления, внимательно изучал. — Я тут… совсем алфавит позабыл…

И выдал минут через пять напряженного «кумеканья»: — Ты вот чо… Ты вон на ту клавишу нажми-ка семнадцать раз.

— Семнадцать раз? — Кешу-Реактора дернуло и перекосило. — Тут после семнадцати раз от Москвы один котлован останется! Я же по кино видел… У меня чо, думаешь? У меня в зимнем торчке, где со шмарой зависаю, все оборудовано. Одних японских видаков штук десять, на свалке подбираю. Кассет сто пятьдесят тысяч. Там как бывает? Такой вот чемоданчик, а потом — на! Трешь-мандежь! Последний отсчет! Четыре-три-два-один-ноль… — прокомментировал бывший ликвидатор.

— Да не гунди ты! Один раз в жизни ему дело предлагают. У меня-то руку разбамбасило, пальцем не шевельну.

— Х-хы ты! А моими руками, значит, можно? — («Э-э… м-м-мы-ы… э-э!» — предупреждая о чем-то, отчаянно замычал и заворочался Вайн). Однако через минуту раздумья Кеша махнул рукой. — Ну, если такой расклад… Чо терять-то? Мамку жалко, шмара ушла к другому, собака Жулька умерла… Сыграем последний блюз! — Отсчитывая вслух, семнадцать раз вдавил толстым коричневым пальцем одну из матово-белых клавиш на чемоданчике. И чудо произошло! Вторая клавиша осветилась изнутри зеленоватым мерцанием — а затем замигала красным. «Ликвидатора» так и заколодило. — Н-ну… пошла зараза… Чо дальше? — Поднял мутный взор на «инженера».

— Дальше… Нажимай двадцать один раз.

— Чо это двадцать один? Ты Кашпировский, что ли?

— Мозгами пораскинь, тупой! Он же должен засекретить код. Чтоб никто не догадался, и чтоб самому не забыть. Ну?! А вторая буква в его фамилии — двадцать первая по счету в алфавите. Давай жми.

— Блин! голова! целый Пентагон! — восхитился Кеша. И нажал двадцать один раз. Клавиша вновь осветилась зеленым — замигала красным. Теперь двадцать! Есть! Все повторилось. Десять. Пятнадцать. Кеша тыкал пальцем, боясь сбиться со счета. Вторая клавиша ровно светилась зеленым.

Внутри кейса раздалось тихое вибрирующее гудение.

Мелодично зазвучал Гимн России.

Бывший инженер и бывший ликвидатор непроизвольно дернулись, вставая… Во, блин, неожиданно! (И Вайн опять забился в конвульсиях, замычал. Пришлось дать ему пинка, чтобы не выеживался.)

От сработавшего потайного механизма верхняя крышка приподнялась. Кеша осторожно отвел ее вверх; с легким щелчком она приняла вертикальное положение. Внутренняя часть крышки — выпуклый (похоже, хрустальный) экран в толстом ободе из серебристо-матового металла. Экран включился сам собой и мерцал, переливаясь цветами российского флага (компьютерный эффект создавал впечатление, что флаг колеблем ветром). Нижняя панель разделена на две части. В левой, обрамленной красноватым (видимо очень ценной породы) деревом — клавиатура как на обычном компьютере и джойстик управления. Клавиши из желтоватой кости (моржовый клык?) украшены искусной и тончайшей резьбой. Каждая буква — это миниатюрный портрет деятеля Российской истории: начиная от «А» с князем Владимиром, крестившим Русь — до «Я» с маленьким бородатым Солженицыным. Правая часть полностью металлическая, с план-кой-накладкой с прорезью (вдоль нее выгравированы риски с цифрами от «5» до «О»). В прорези, в крайнем нижнем положении установлен ползунок; видимо, его можно двинуть вперед до конечного верхнего ограничителя (цифры «О»).

— Во сщас в пасьянс рубанемся! — Кеша с восхищением протянул грязный палец к джойстику.

— Куда, падла!? — рявкнул подельник. — Грабли помой! Этот джойстик еще руки Ленина, может быть, помнит!

— Ух, ты… В натуре! — Реактор отполз в сторону, поболтал ладони в мутном течении.

— На нем же пароль установлен. — Рашпиль указал на плашку с надписью «Введите пароль», мигающую на экране. — Как его взломаешь?

— Без ста грамм не обойтись, — подсказал Кеша.

Выпили по стаканчику. И «инженера» осенило! — Да надо чо-нибудь такое… Самое простое придумать. Ну, чо прямо на поверхности плавает.

— Дерьмо, что ли?

— Х-хм… ты прав, баклан! Вот мы где с тобой находимся?

— В дерьме, что ли?

— Ну, правильно. А дерьмо? В сортире. И что с нами делают постоянно? — прикинул Рашпиль. — Нас тут и метелят, и гнобят, и мочат постоянно. Во! Придумал! — от возбуждения даже взмахнул рукой, забыв о боли, но его перекорежило. — Э-э… давай… Так и напечатай. «За-мо-чим всех в сор-тире». Это пароль!

— Чо, это печатать? — Кеша глянул с подозрением (может у Рашпиля реально крыша поехала?) — Там чо-нибудь такое должно быть… Государственное.

— Это и есть государственное, придурок! Ты набирай главное. 3-А-М…

Кеша-Реактор зажмурившись (и ожидая взрыва) ткнул в клавишу «3». Бледный от ужаса, набрал всю фразу. Но плашка откликнулась: «Пароль неверен. Повторите попытку».

— Блин… Ну набери тогда «Будем мочить в сортире».

— Привязался к этому сортиру! — нервничал Кеша. — Других слов нету? Я сщас восклицательный знак поставлю.

— Ну, поставь…

И вдруг… Екараганый бабай! «Пароль принят!» Фон экрана потемнел. Следом появилась страница с надписью стилизованным старославянским шрифтом, в обрамлении кудрявых завитушек: «Худой мир — лучше доброй ссоры». Чо за фигня? Кеша по указанию Рашпиля щелкнул «далее». Всплыла следующая заставка с народной мудростью: «Семь раз отмерь, один раз отрежь». Затем: «Русский мужик задним умом крепок», «Не плюй в колодец, пригодится воды напиться», «Пока гром не грянет, мужик не перекрестится», «Пить пей, а дело разумей» — и другие такого же рода, как бы предупреждающие о чем-то пословицы. Всю эту дребедень они прощелкали… Неожиданно на экране развернулась картинка в стиле обычного «домашнего видео»: снятый на любительскую камеру пикник на природе. Голопузые дети гонялись друг за другом по песчаному речному берегу, брызгались водой, строили рожи, кидали пластмассовый диск черному лохматому псу, сумасшедше гоняющемуся за ним. Мальчик и девочка постарше играли в бадминтон; дядьки в трусах и женщины в купальниках гоношились подле дымящегося мангала. Шампуры, картонные тарелочки, закуска и выпивка на раскладных столиках. Смех, суета, высунутые языки или «рожки», растопыренные пальцы, что «все у нас клево» — в объектив. Какая-то женщина пыталась танцевать у распахнутой дверцы автомобиля под бухающую, видимо (фильм без звука), музыку. «Это, типа, одноклассники ру, что ли?» Отмороженный сюжет! Проскочили дальше. По экрану побежали столбцы цифр и непонятных знаков. Машина задавала какой-то вопрос пользователю. «Далее» — «далее» — «далее»… И цифры кончились. Все померкло. Через мгновение торжественно высветился Герб. Мелодично прозвучал Гимн. На красном фоне проявились грозные, будто вычеканенные в металле слова: «Кто к нам с мечом придет, тот от меча и погибнет!» Дав время на последние раздумья, минуты через две экран выдал географическую карту, напоминающую очертаниями Северную Европу. Но разобраться трудно: на «карту» наложено множество координатных сеток, от нескольких «центров» разбегаются концентрические окружности, все испещрено пунктирными линиями и дугами, вспыхивают светящиеся точки разных цветов — а некоторые из них движутся, испуская пульсирующий сигнал. Все усыпано пробегающими цифрами, символами, мгновенно меняющейся информацией.

«Жулики» впали в ступор. Как бы то ни было, их поразила масштабность происходящих процессов и то, что они каким-то образом «приложили руку» к пульсу мировых событий.

40… 39… 38… 37… 36… 35… 34… 33… 32… 31… 30…

Кеша-Реактор опустил трясущуюся ладонь на ползунок. «Прости, мамка, что я таким уродился! И ты прощевай, шмара. Встретимся на небе, собака Жулька. Эх, всю жизнь я хотел играть джаз, да меня в пожарные отдали!»

29… 28… 27… 26… 25… 24… 23… 22… 21… 20…

Рашпиль пытался подыскать слова, что подходили бы к пафосу исторического момента. «Ну, — набрал в грудь больше воздуха. — НАДО ДВИГАТЬ ЭТО ДЕЛО ВПЕРЕД! Как сказал Иосиф Сталин Микояну, укравшему в США секрет производства сосисок в пластиковых презервативах».

19… 18… 17… 16… 15… 14… 13… 12… 11… 10…

Лязгнувший ползунок был сдвинут вперед с отметки «5» — на «3».

И что-то произошло в окружающем мире. Ветер вздыбил темно-зеленые купы за кремлевской стеной, бросил в небо черную россыпь птиц, дрожащей зыбью покрыл водяное тело реки. Гулко и надтреснуто (будто это, и правда, Царь-колокол) охнул и прокатился тоскливый звон. Земля затряслась где-то в своем основании, залязгала железными створами, выпуская из подземных шахт клювы ракет. В невообразимых просторах проснулись тревожные ревуны, замигали красные сигналы, рявкнули командирские голоса. Раздатчицы в столовых замерли, держа на весу подносы со звякающими стаканами, полными компота. Команды сорвались с места, затопали башмаками по железным палубам. Подводники задраивали люки, техники срывали с серебристых хищных машин защитные чехлы. Тысячи глаз приникли к окулярам, вглядывались в прицельные рамки, отмечали на экранах сигналы радаров. Тысячи ушей вслушивались в эфир. Тысячи рук прошлись по клавиатурам, вводя секретные коды, и замерли на пусковых ключах. Над Кремлем прогудела стая черных ракетоносцев, беременная миллионами смертей. Патриарх перелистнул последнюю, коричневую и грозящую рассыпаться страницу Книги, повторил про себя Слово, означенное в конце ее. Два монаха бережно спрятали Книгу в кованый ковчежец, пошли вниз, спускаясь в катакомбы. Над куполами сорока сороков московских церквей взошли лучи, как светящийся непреодолимый лес. Из Москвы-реки всплыла маслянисто обтекающая влагой, плоская как камбала, подводная лодка.

9… 8… 7… 6… 5… 4… 3… 2… 1…

И вдруг они услышали странный Голос.

ДА ВЫ СОВСЕМ МУЖИКИ ЗАИГРАЛИСЬ ТУТ!

Тряпье размело ошметками… Взвился смерч, заплясал безумный дервиш в крутящихся лохмотьях черноты! Неожиданный порыв не давал возможности вскрикнуть, удивиться. И «это», явившееся, было чем-то вроде «фигуры»… Бесформенной черной «лапой» провело сверху вниз у себя по «груди». Балахон ночи распался. Отряхнув его прахом — к ним шагнул прекрасный золотокудрый юноша в белоснежных струящихся одеждах, заколотых на правом плече сверкающей (даже здесь, во мраке) лучистой звездой. Впрочем, мрак отступил. От юноши исходило сияние, за его спиной трепетали легкие лебединые крыла. Мускулистые руки обнажены до плеча, смугло-бронзовы; стройные ноги в золотистых сандалиях не касались зачумленного пола. В смрадном шалмане повеяло ароматом ханаанских роз на летейских берегах. «А ну! — в голосе парня вибрировал металл. — Быстро вернуть пусковой ключ в прежнее положение!» Кеша-Реактор в оцепенении, как во сне, перевел ползунок назад.

Ветер утих, дерева выпрямились, река стала гладкой, надрывный набат омертвел. Земля вздохнула облегченно, пряча смертоносную мощь в свои недра. Стихли ревуны, погасли сигналы, кубрики наполнились веселыми и возбужденными голосами. Ракетоносцы прошли в обратном направлении, возвращаясь на базу. Старцы в подземельях воздели полупрозрачные персты в благодарной молитве. Чудное свечение над церквями погасло. Субмарина на Москве-реке, забурлив, ушла в глубину.

«А теперь осторожно, не делая резких движений, закрой переносной автономный комплекс!» Голубой, почти лазоревый взгляд источал грозовые отблески. Лицо его было не то чтобы красивым… но в нем воплотилось множество бликов, приметных черт других, казалось, виденных когда-то лиц. (Либо именно от его лица взята, использована, тысячекратно возжена чудесная искра трепетного тепла, согревающего человечностью многоликое людское море.) От властно протянутой длани, с кончиков пальцев едва ли не срывались молнеевидные росчерки. Голос был таким, что представлялось, подобными громовыми раскатами древние маги заклинали полчища наступающих врагов, останавливали бурю, вызывали дождь. Кеша тихо и осторожно выполнил команду. «Дай сюда чемоданчик!» Кеша повиновался. «Вот так! — На губах незнакомца играла победоносная улыбка. — Он будет возвращен Хозяину».

Оба «жулика» были в ступоре… смятые железной волей, заставившей подчиниться. Но поняв, что жесткого прессинга не будет (реально их не побьют) — смирились с происходящим. Ну, и такое возможно, наверное. Кеша припоминал симптомы уже испытанной им белой горячки (хотя не понимал, с чего бы его накрыло именно сейчас?) А Рашпиль подумал, что последствия от удара по затылку могут быть и такими. Первым опомнился Кеша:

— Вайн… братуха… чо с тобой такое?

— Какой я тебе Вайн! — презрительно усмехнулся златокудрый. — Ты что, не видишь КТО Я?!

— А-а… кто ты?

— Я — Ангел Путина.

— …?!..?!..?! — (Для белой горячки это, пожалуй, сильное заявление. Все это правда? Кеша не мог окончательно врубиться.) — Так ты из этой… типа, организации… Которые гуманитарку раздают?

— Мы ничего не раздаем. Наше небесное воинство распростерло свои благословенные крыла над богоносной Россией.

— Вас чо, значит… везде понасовали… Чтобы следить за всеми?!

— Не за всеми. А за тем, за кем надо. На всякий случай. За вами, «народом-богоносцем» (по Достоевскому), глаз да глаз нужен. Как бы чего не напакостили.

— Ну, мы ладно, это… А чо он тогда, Хозяин-то… Чемоданами раскидывается?

— Не раскидывается! — твердо ответил пришелец. — Но и у него, в общем… Много работы. Устает. И потом, интриги вокруг, заговоры.

— Чо вы тогда… — И Рашпиль наконец пришел в себя. — Чо вы тогда… за подлодкой «Курск» не следили? И самолетов сколько падает? То и дело.

173

— Под водой? Это не наша епархия. А современная авиация сделала такой шаг вперед, что… В общем, не вам судить, где и чем нам заниматься. Еще вопросы?

— Так, значит, ты… — Кеша-Реактор на порядок прибавил «угрожающий» тон. — Столько лет специально тут валялся? Дохляком прикидывался?! Мы-то тебе хавчик таскали. Одного нашего курева спорол, не знаю сколько!

— А вы мое вино пили, — с легкой улыбкой всепрощения небесный посланец пожал плечами. Его крылья приподнялись и опали, трепеща облачным пухом. — Кстати, экологически чистое. Вам даже в голову не приходило, откуда оно берется. Всегда канистра полная, да? У вас чудо прямо перед глазами, а вы не замечаете! Все. Мне на свежий воздух надо. Засиделся я.

Ангел с чемоданчиком прошествовал мимо, как нечто невыразимое и недоступное. Но у самого выхода, у жерла сброса на мгновение сдержал свое, подобное ветру, движение.

— Ты это… птицекрыл… как тебя! — Голос Кеши-Реактора сорвался. — Может, ты сам смогешь… или через кого-нибудь своих попросишь… Я же облученный. У меня последняя стадия. Как бы там, это… Ну, чтобы помочь. Вы же благословенные крыла… чо-то такое… Россия богоноснаятам…

Остановившись на краю, Ангел был ослепителен в светозарном ореоле. Он покачал головой. С его дрогнувших губ слетела улыбка неземной горести и печали.

— Нет, Иннокентий. К сожалению, это уже ни в чьих силах. Но не отчаивайся! Вместо того чтобы ныть про мамку, сходил бы лучше, как будет Родительский день, к ней на могилку. Подправить там все надо, прибрать. Да свечку в церкви поставь. А про шмару свою забудь, плюнь на нее! Тебе это не нужно. Кстати, у собаки Жульки остался щенок, есть о ком заботиться. И еще. Я ведь знаю, ты всю жизнь хотел играть на саксофоне. Увы! Не сложилось. Но есть время, чтобы кое-что исправить.

Вытянул пальцы левой руки, как бы набрал ими что-то невидимое в воздухе, какой-то код. К его ладони, материализовавшись из пустоты, послушно подплыл золотистый изогнутый инструмент. Взяв его, ощутив явный вес, Ангел протянул саксофон Кеше. Он вытер руки о штаны, благоговейно принял; золотой отблеск озарил его всего.

— И еще это. Самоучитель для начинающих. Составлен самим Чарли Паркером. — Из переливающихся складок была извлечена книжка в мягкой обложке.

Ангел повернулся, чтобы исчезнуть, раствориться в восходящих потоках.

— Э-э… а меня-то, куда… Мне чо делать? — Рашпиль вытолкнул застрявший в горле крик отчаяния.

— Тебе что? — Ангел посмотрел на него ободряюще. — Возвращайся на завод, где работал. Сейчас в него сделаны мощные государственные вливания, заменено и модернизировано оборудование. Берут настоящих спецов старой закалки. В общем… обратишься там… Ну, замдиректора тоже вернулся, найдешь его. Хватит болтать!

Он приподнял крыло, прощаясь; шагнул из мрачного жерла и пошел по реке, осторожно неся чемоданчик. Многоцветные стрелки-блики разбегались под легким скольжением сандалий, играя на легкой зыби. Воспарил на набережную, поднялся по зеленому склону. Помогая себе взмахом крыл, перелетел через Кремлевскую стену. Потом было видно, как тонкая белая фигурка поднимается к Архангельскому собору.

Томительная и печальная мелодия «Summer's Almost Gone» («Лето почти прошло») Чарли Паркера разнеслась над засиявшими водами. Сидя на ящике, Иннокентий раскрыл на коленях самоучитель, раздувал щеки, припав к мундштуку волшебного саксофона. Экскурсанты зачарованно и прощально махали ему с проплывающих речных трамвайчиков.

Пересвет в предчувствии Кочубея

Раскололось стеклянное небо, упала чаша волхвов, кудесник ударил в свой гулкий бубен. Сознание Глубилина померкло. Обо всем произошедшем он узнал в Медицинском центре катастроф, где отлеживался после сотрясения. Ребята из театра приходили к нему, навещали.

Но было два озарения, блеск двух вспышек, когда ночь поглотила его. Первое яркое мгновение — это тесная, с железным гулом кабина, загроможденная фантастическим оборудованием. Какие-то серебристые фигуры парили вокруг. Тогда это даже не удивило… а только подтвердило догадку (на основе множества фактов, свидетельствующих об этом) — людей воруют инопланетяне! Вот и попал к ним в лапы. Второе мгновение высветило лицо его друга Вадима. Длинные волосы упали прядями, затеняя тонкие черты в неземной печали. Из-под серого халата, наброшенного на плечи, видна джинсовая куртка, скроенная из множества кусочков (кто сейчас носит такие?) Это видение… (Вадим трагически погиб восемь лет назад) — воткнуло в руку Глубилина тонкую блестящую иглу. От нее тянулась прозрачная артерия, уходила в самое сердце ночи. По ней перекатились звонкие стеклянные пузырьки, побежали вверх перед меркнущим взором. Черная река забурлила водоворотами.

…Восемь лет назад в маленьком сибирском городке за длинные волосы можно было схлопотать по морде от местной гопоты.

Друг Глубилина, Вадим, отрастил себе хаер. Он был художником и, можно сказать, подающим надежды модельером. Знакомые несли ему джинсы разной степени изношенности (всевозможный «джинсовый лом»), он выкраивал из них небесно-голубые квадраты, подгонял друг к другу и сшивал. Получались удивительные куртки, а также сумки и рюкзаки в стиле «пэчворк». Однажды Вадим бежал к своей подруге Камилле, ночью, через весь город. Нужно перебежать мост, река разделяет город. На беду, в ту ночь над мостом тускло светила бандитская звезда Кастет, удлиняя крадущиеся фиолетовые тени. Звезда покатилась с чернильного неба — ее свинцовые лучи пробили Вадиму висок. Гопники сбросили его тело в реку.

Утром прошел дождь, и один товарищ, совершая раннюю пробежку, видел на мосту странную, абстрактную… и чем-то встревожившую его картину. Мокрый асфальт испещрен яркими пятнами и длинными росчерками. Алыми, изумрудными, желтыми, бирюзовыми. «Последний перфоманс художника». Проезжающие машины разнесли на колесах разноцветную, смешавшуюся с дождем гуашь из раздавленных баночек.

Тело Вадима так и не нашли. Какие-то разноцветные пятна… вскоре исчезнувшие… как говорят в милиции, «к делу не пришьешь». Позже рыбаки обнаружили выпотрошенный, из квадратиков неба, рюкзак. В кармане случайно сохранился пластиковый пенал с кассетой Майка Науменко. Друзья собрались все вместе, вспоминали пропавшего друга. Там же была Камилла. Черная река несла золотистый отблеск городских огней, желтизну и багрянец светящихся окон домов. Вадим, хотелось верить, видел свет из окон — и даже из окна квартиры, где они сидели — как трепетно дрожащие над ним отражения. Кто-то поставил найденную и уцелевшую запись. Майк Науменко пел: Странные дни отыскали меня, Странные дни принесли с собой странные ночи… Вышли на балкон покурить. Их отражение скользило по черному стеклу вод. И тонкий силуэт Камиллы: яркая тлеющая точка у рта, волосы взметены ветром. Глубилин пошел провожать девушку. Поймал какой-то дохлый «москвичонок», посадил ее, чтобы отправить домой. Но кто, ангел или демон был за рулем машины? Он увез от него что-то сладкое и тревожное. Закружил, завьюжил, умчал в томительную и бесконечную ночь.

Между ним и Камиллой вспыхнул какой-то… клинический роман. Она работала в поликлинике МПС, брала кровь на анализы. Он приходил раз за разом, сдавал и сдавал свою кровь. Тем материалом, который оставался в лаборатории после обработки (не только его, конечно, а всех железнодорожников региона), Камилла поливала цветы и декоративные растения. Они разрослись, обещая превратиться в мини-филиал амазонских джунглей. Начальство предупреждало, чтобы она… как-то осторожнее пользовалась своим служебным положением, что ли. А то скоро войти будет невозможно! Пациенты (те из них, кто пенсионного возраста и имеет фазенду), мечтая поразить соседей столь же фантастической оранжереей, просили у Камиллы отросток. Но у них ничего не получалось. Они не догадывались, почему цветы у нее столь яркие, буйные, томительно-тревожные. Как будто насыщены бессонным гудением рельсовых струн, уходящих за горизонт.

По пришедшей разнарядке начальство решило направить Камиллу в Москву, на курсы повышения квалификации. Теперь уже неизвестно чего, новых методов подсчета эритроцитов? или квалификации цветоводов-любителей? Они расстались на перроне, поезд уносил ее. Приехав в столицу и устроившись в гостинице, она позвонила своим родителям и ему. Вечером вышла из номера. Больше ее никто не видел.

Когда молчание Камиллы стало просто катастрофичным, а недоумение в голосе администратора гостиницы и руководителя курсов по поводу отсутствия слушательницы сменилось раздражением, затем тревогой… он не выдержал, бросил все, сорвался в Москву. Ее родители благословили его, дали денег на первое время. В московском Бюро регистрации несчастных случаев (где его вскоре стали узнавать по голосу, когда звонил) «успокоили»: ежедневно в России исчезает 190 человек (это в среднем, по статистике). А в Москве за один месяц — примерно две тысячи. Это куда же они деваются… Что за корова слизывает их языком? Какие инопланетяне воруют?

У него была надежда на одного родственника. Он человек обеспеченный, глава фирмы. Глубилин думал, хоть в чем-то поможет. Не собирался, конечно, объявляться на пороге москвичей с рюкзаком и словами: «Здравствуйте, дорогие родственнички, я приехал к вам навеки поселиться!» Объяснил ситуацию дяде Фотию, так звали родственника. Дослужившись до полковника, в наступившее лихолетье он ушел в отставку… то есть, отступил на заранее подготовленные позиции. Офис его фирмы, занимающейся железнодорожными перевозками, поражал воображение роскошью. Дядя решил проявить участие, но весьма своеобразно. Предложил оформить на его имя «фирму», где он будет номинальным «директором». Находясь в тревожном состоянии, дремучий провинциал не представлял всех последствий… Заполнил документы, подписал договора. В определенные дни приходил в бухгалтерию, получал зарплату. Это была хоть какая-то зацепка в Москве, как казалось. Главное, есть деньги на поиски. Побывал в Зоопарке, Планетарии, Большом Театре, в Троице-Сергиевой Лавре, больших и малых музеях, Библиотеке имени Ленина. Показывал сотрудникам и смотрителям фотографию Камиллы. Кто с сочувствием, кто с недоумением, кто равнодушно пожимал плечами. Обошел сорок сороков московских церквей, просил озарения у чудотворных икон, плакал на могилах Отцов Церкви. Одна сердобольная старушка, видя его печаль, советовала просить вспоможения у иконы святой Ксении Петербуржской. А лучше съездить, припасть к ее мощам в самом Санкт-Петербурге. Старушка рассказала о молитвенном восхождении будущей святой. Будучи замужем, Ксения овдовела, потеряла любимого мужа в молодости. И потом ей как бы стало казаться, что душа супруга воплотилась в ней. Ксения нарядилась в мужское платье и просила, чтобы ее звали так же, как мужа. Все, что у нее было, раздала бедным. Пошла по миру, скиталась, истово молилась. И свершала чудеса, помогая людям. Да, как раз Ксения Петербуржская, убеждала старушка, ей-то всегда в жизни помогала. Помолись, помолись — полегчает! Он так и делал, и уже было собрался в Питер. Но конец халявы с деньгами все перечеркнул…

Что были за проблемы у бывшего полковника, можно только догадываться. Но пил дядя Фотий по-черному. Его безуспешно лечили и даже обратились к новоявленному «народному целителю». Возможно, это поколебало равновесие на неких весах; жизнь достигла предела. За дядей не доглядели, и он повесился в гараже. Жутко и нелепо. На «нитке из покойницкого савана», как говорили. Доморощенный «экстрасенс» будто и дал ему «заговоренную» нитку. Дикая, даже по тем временам, история!

Глубилину не удалось отвертеться от «руководства фирмой». И родственнички дали понять: они его знать не знают. Юрист, проводивший зачистку дядиных документов, потряс перед носом незадачливого бизнесмена толстенной папкой с отчетностью. «Фирма» активно отправляла бумажные «поезда», получала бумажные «грузы». Деньги за это получены реальные. Теперь эти «поезда» прямиком несутся в прокуратуру. А там: «Сибирь… и вновь пошли мотать срока огромные… — мерзким фальшивым голосом пропел юрист. — Но временно… вре-мен-но! — Подчеркнул он. — Я приторможу дело. Папка с документами будет лежать у меня в сейфе. Цена вопроса — такая». Протянул листок с проставленной суммой. Скатал в шарик, бросил в корзину. Странно, пол в этом месте не провалился до первого этажа под чугунной тяжестью…

Глубилин молился бумажной иконке петербургской Святой в сером сумраке раннего утра, когда убегал на работу, и поздно вечером, когда слипались глаза от усталости. Именно это ему помогло или нет… но через три года он выплатил юристу — все до цента. Апрельским днем они пошли в парк недалеко от его конторы, сложили из отчетности целую флотилию теперь уже безобидных бумажных корабликов, отправили по течению весеннего ручья в нежные бирюзовые дали. Когда последний кораблик отчалил, Глубилин не выдержал, спихнул этого крючкотвора в бурные воды. Нельзя было без смеха наблюдать, как тот барахтается (за эти три года растолстев до безобразия). Пришлось подать руку. Выбравшись, юрист по-собачьи отряхнулся, сказал:

«Дурак ты! Посмотри, на тебе дорогое итальянское пальто, модные фирменные ботинки. Выглядишь подтянутым, в отличной форме. А каким был, когда я тебя увидел? Неадекватный провинциал с параноидальным блеском в глазах, недельной щетиной и алкогольным тремором немытых рук. Да ты на меня молиться должен! Стал бы без меня таким как сейчас?» С этим трудно не согласиться. «Ладно, пошли, ставлю коньяк, чтобы согрелся». Он снял и накинул на плечи «благодетеля» свое итальянское пальто. Пришлось купить самый дорогой, французский «***». За науку.

В эти три года, и в последующие не оставлял надежду узнать хоть что-то о Камилле. Бродя по улицам великого города, меж людей, вглядывался в лица, пытался найти ответ на мучивший вопрос. Ты могла бы быть луком, но кто стрелок? Если каждый не лучше всех, — пел Гребенщиков. — Здесь забыто искусство спускать курок. И ложиться лицом на снег.

Прошло четыре года. Он стоял в пыльной темноте кулис. Устроился в театр на окраине Москвы. Здесь не забыли искусство спускать курок бутафорского пистолета, ложиться загримированным лицом на «снег» из шариков раскрошенного пенопласта. Словно приоткрыв маленькую дверцу в волшебном часовом механизме — стал шестеренкой, цепляющей зубцы, передающей движение на иную систему (находящуюся в высших сферах, где-то под колосниками). А она, в свою очередь, сдвигала целые дольние миры, которые начинали свои бесчисленные превращения.

Он открывал занавес в начале спектакля — и закрывал его в финале.

Иногда с помощью нехитрых приспособлений задымлял сцену или изображал завывание ветра, волнение на море, вспышки молний, потусторонние голоса. В театр взяли с распростертыми объятиями: зарплата мизерная, делать техническую работу просто некому. Тянул лямку заведующим постановочной частью. Вернее, «тянул трос», наматывая его на барабан… Театр был Русским, Государственным, Историко-этнографическим. А значит — бедным, непопулярным, выживающим за счет детских постановок, на которые в организованном порядке свозили воспитанников из ближайших учреждений. Занавес в нем работал на ручной тяге.

В этом было нечто трансцендентальное… Неисповедимостъ и трагическая предопределенность путей судьбы, приведших и поставивших его на это место, чтобы именно он приглашал детей в сказку, открывая перед ними вход в иную реальность. Ведь и герой Сэлинджера видел себя призванным, считал единственным предназначением в жизни — ловить ребятишек «над пропастью во ржи».

Глубилин каждый раз демонстрировал очередной комиссии, что занавес действительно работает вручную. Проверяющие из отдела культуры громко возмущались по поводу «черной дыры» в этом театре (чиновники-мужчины выражались более натуралистично), в которой бесследно исчезают выделяемые из бюджета (в том числе и на электрооборудование для сцены) деньги. И правда, ни один из вновь назначаемых директоров (на его памяти их было три — три брата-чеченца: старший, средний и младший, совсем дурак) не мог донести эти деньги (в огромном мешке, как представлялось). И выбирали-то они те пути, что вели в никуда… Казино, женщины, наркотики. Трубы продолжали течь, от испарений из подвала висела мгла, что никакого «тумана» не надо. Искры от замыканий перегруженной электропроводки сошли бы за световые эффекты. Когда нужно было изобразить лай собаки, то откуда-то (будто проникая сквозь стены) отзывался потусторонний вой… похоже, «собаки Баскервилей». Он леденил душу. Услышав его во время спектакля, актеры впадали в ступор. Считалось, это приносит несчастье. И было отчего так думать. Вой предвещал появление призрака.

Говорили, это была «купчиха» — силуэт женщины с распущенными волосами, в свободно струящихся белых одеждах, окровавленных спереди… Ее отражение проплывало в зеркалах вестибюля, как бы пронизывая их насквозь. В «руках» это «нечто» держало «голову младенца». (Кто хотел, верил, а кто нет, но что-то неприятное в театре или для кого-то из сотрудников, вскоре происходило.) Заунывный собачий вой — и явление «купчихи» были связаны. И неспроста. По слухам, это имело под собой реальную основу.

Здание, где находился театр, построено в начале века как торговый и жилой дом какого-то купца; затем его переоборудовали под Клуб железнодорожников; в начале 90-х передали театру. Бабушки-вахтерши, работавшие еще в Клубе (и перешедшие в театр), рассказывали о трагедии, разыгравшейся в семье купца. Его молодая жена родила ребенка, кормила грудью, а избыток молока сцеживала — и отдавала огромному породистому псу, жившему у них, — в котором этот купец души не чаял. Из-за этого все и произошло… Купчиха отлучилась куда-то, оставила ребенка в комнате (и пес был там же). В собаке проснулся демон! Когда попытались войти, этот зверь с окровавленными клыками, обезумев, бросался на людей, никого не пускал. Заглянули в окно. Он катал по полу голову младенца, сожрав его самого. Людоеда тут же застрелили. Но усмотрели в том дурное знамение. И не ошиблись. Дело было как раз накануне революционных событий. Купчиха тронулась умом. И уж что было потом… Бог весть.

А между тем — театр дышал. Иногда нервно, иногда страстно, а иногда pianissimo, очень тихо. Это зависело от того, сколько принято спиртного коллективом накануне, либо сколько предстоит принять, отмечая чей-нибудь день рождения или иное событие (зачастую чем незначительнее по сути — с тем большим размахом).

Появляясь в театре, Глубилин быстро и эффективно выполнял, что требовалось. Тут же убегал со всех ног, только его и видели! Однако… «быстро и эффективно» — это всего лишь его субъективное мнение. Лучше бы он ничего не делал! А принимал участие в совместных возлияниях, в завоевании сердец молодых (и не очень) актрис, в интригах по поводу кто-против-кого-и-за-что «дружит». Тогда бы у него сложились со всеми замечательные отношения. А так… В лучшем случае, его подозревали в том, что он засланный казачок, направленный отделом культуры, чтобы стучать «наверх».

Нельзя сказать, что выпивка и более тесное общение со служителями Мельпомены вовсе его не интересовали. Но сразу по приходу, так получилось, он был вынесен «за скобки» бурных театральных отношений. Худрук Мизюков предложил подписать фиктивный акт о замене силового кабеля. Деньги на этот «кабель» (его и в помине не было, не говоря о «работах» по его «замене») собирались потратить на юбилей актрисы в театре. Нет! Глубилин отказался. (Еще и этот «бумажный» кабель потянется в прокуратуру?!) И в дальнейшем какая-то неведомая сила отводила от протянутой рюмки, в которой (он подсознательно опасался) вдруг да окажется та темная вода, с помощью которой они вводят в измененную реальность и себя, и доверчивых зрителей. Ему казалось, где-то внизу, в подвале, протекает река забвения. Из нее театральный люд черпает колдовское зелье (никогда здесь не переводящееся).

В театре было еще двое непьющих. Но их-то все любили, к ним относились с теплотой и душевностью, шутки встречали смехом и веселыми возгласами. Один из них — богатырь Алеша, настоящий человек-гора! Он играл сказочных персонажей, обладающих богатырской силой, духов воды и гор, всемогущих волхвов-кудесников — и легко играл для разминки перед спектаклем двухпудовыми гирями. Сам губернатор Псковской области вручил ему Чашу волхвов на фольклорном фестивале. Этим богатырь Алеша очень гордился. Искусно вырезанная из нароста на березе, огромная Чаша окантована рельефным медным ободом в виде змеи, свернувшейся по краю (ее гибко поднятая голова и изогнутый хвост в то же время являлись ручками). Это казалось пришедшим в театр зрителям чем-то эзотерическим. Из-за своих размеров Чаша была водружена сверху на специальный стеллаж, где выставлены награды, полученные также на владимирском, ярославском, переславль-залесском, велико-новгородском фестивалях, куда коллектив часто выезжал.

Другого трезвенника звали Геннадий. Официально он работал звукооператором. На самом деле — и за светотехника, и за электрика, и за столяра-слесаря, и за бутафора; он и декорации монтировал. За что ни возьмись, во всем его присутствие, на нем все держалось. Лет ему за тридцать, выглядел он довольно угрюмо. Был изможден не то скрытой болезнью… переживаниями? Без проводков наушников, что вечно торчали из его ушей, без дымящейся сигареты в зубах и чашки черного кофе его трудно представить. Невысокого роста, худощавый, вечно в кожаной куртке-косухе. Светлые жидковатые волосы всклокочены, как у птенца волшебной «птицы Кори» (сказочный персонаж из постановки по преданиям амурских народов «Спроси свое сердце»). Что-то в нем от рокера-переростка, до сих пор играющего в никому не известной (и обреченной на забвение) полуподвальной рок-группе. На всех его черных майках (или это была одна и та же майка?) отпечатан трафарет «Морэ энд Рэлсы». Про него Глубилин знал, что когда-то он уже работал здесь; потом его выгнали; теперь опять взяли. Какая-то темная история.

Нельзя сказать, что они подружились… скорее приняли идеологическую концепцию в духе Мао Цзэдуна: «идти порознь, бить вместе». Ведь, с одной стороны, Глубилин вроде бы отвечал за подготовку сцены к спектаклю. Но как он мог отвечать за возведение «дворца, собора пятиглавого, моста хрустального, чтобы по обе стороны росли деревья с золотыми да серебряными яблочками» (например в сказке «Волшебное кольцо»)? Все это сконструировано еще во времена оные! С тех пор многое что потеряно, пришло в негодность, заменено другим. Геннадий по своей интуиции, чувству или настроению, посетившими в этот момент, готовил каждый плановый спектакль по-новому.

Все более-менее устаканилось, когда Глубилин стал «быстро и эффективно» приводить сцену в порядок, разбирая предыдущие — а Геннадий готовить декорации к следующему спектаклю.

Понедельник — нерабочий день в театре, но Глубилин пришел. Было указание ждать монтажников из некой волшебной фирмы. Они привезут и установят оборудование для (наконец-то!) автоматической работы занавеса. Невероятно, что подобное чудо прогресса свершится! Никаких ребят из фирмы, конечно, не было. Прошло два часа от назначенного времени, но никто не позвонил; неизвестно, приедут ли вообще? Глубилину послышалось… откуда-то из недр театра… зловещее подвывание. Собака-призрак? Дурной знак.

И богатырь Алеша пришел, он не пропускал тренировок, готовясь к гиревым игрищам на очередном фольк-фесте. И Геннадий был здесь. В подвале находилась его мастерская. Как будто через нее неслась та самая подземная река, выбрасывая на берега тесного помещения обломки самых разных времен и эпох. Какого только хлама там не было! Отжившие свой век электроприборы, какие-то воспоминания о звуковой аппаратуре, бледные тени наглядной агитации на железнодорожную тематику… А если поискать, пожалуй и сухую мышиную лапку здесь точно найдешь, и рассыпанный по углам горох, и кровь христианских младенцев (всех детей, случайно сбитых и зарезанных поездами МПС-РЖД), запечатанную в бутыль. Спустившись в подвал, Глубилин искал эмульсионку. Бутыли, банки, емкости с растворителями, лаками, разноцветными красителями… Алая, изумрудная, желтая, бирюзовая гуашь.

Еще и душераздирающий вой проклятой собаки!

Проем двери вел в соседнюю, еще больше захламленую комнату. Выключатель не нашел, в полумраке наткнулся на древний покосившийся шкаф, дернул дверцу… И тут же (шкаф набит под завязку) — обрушилась стеклянная лавина! Пустые бутылки самых разнообразных форм и размеров заскользили у ног жуками с блестящими спинками. В грохоте высыпавшейся стеклотары различил, как характерно клацнув, разбилась видимо чем-то наполненная бутыль. Какая еще здесь может быть дрянь? Разнесся терпкий аромат дорогого коньяка Что за бред?! Может, Геннадий хранил заначку? (Ведь у каждого, по английской пословице, «в шкафу свой скелет».) Нагнувшись, подобрал с пола отбитое донце. В нем на два пальца плескался коньяк; остальное — на полу; темная маслянистая лужа. Полез куда не надо! Как теперь объяснить Геннадию? Поднял и горлышко (крышка целая, не свинчена). Да это тот самый дорогой французский «***»! Такой же распили давним апрельским днем с юристом. И все, что предшествовало тому, неприятно вспомнилось. Сибирь… срока огромные…

Да ладно, в общем. Придется купить такой же, если что. Держа отбитое горлышко за золотую крышку-корону (как доказательство своей оплошности, что ли?) поднялся наверх. Вышел на задний двор, присел на скамейку, любимое место курильщиков. День весенний, прозрачный. Ветер и солнце разорвали серую слякотную шубу туч, выбросили эту рухлядь, напоминающую о зиме, куда-то за горизонт. От пробегающей под ветром ряби толстый бурый ковер прошлогодней листвы, покрывающий двор, играл переливами коричневых, желтых, багряных узоров.

В прозрачной сини небес метались гортанные голоса рабочих-таджиков.

Двор обнесен оградой, старинные и высоченные, разросшиеся тополя и березы окружали ее, ветер шумел в их кронах. Но… шумел все меньше и меньше. Подъехавший снаружи мощный автокран службы по благоустройству выдвинул в небо желтую стрелу с корзиной. В ней проплывали двое таджиков-карателей в зеленой униформе, оранжевых касках и жутких очках, закрывающих пол-лица. Один из них держал наперевес бензопилу, срезал ветви. Они подбирались к ним постепенно, по частям отсекая живые альвеолы, перепиливая артерии, превращая по кубометру кислорода — в брызги опилок, бензиновый выхлоп. Буйная размашистая живопись становилась сухой графикой, схемой деревьев. Внутри касок у них, наверное, оттиснута жесткая матрица, выпрямляющая мозги, очки разграфлены системой координат — уж очень «правильно» они подгоняли деревья под определенный формат.

Кому помешали тополя и березы? Зеленое воинство хранило тень и голоса птиц, зимой украшало ветви снежными завитками, осенью меняло наряды. Под сенью деревьев прогуливались собачники со своими друзьями, встречались влюбленные представители кошачьего племени, а если кому горько на душе, он мог выпить стопарик, немного похлюпать в тополиную или березовую жилетку, приобняв ствол. Возможно, отдел культуры района решил осуществить свою экспансию? И дерева обкорнать, и устроить электрический (хорошо, если не железный) занавес? Может, вышки с охранниками по углам поставят?

По шуршащему лиственному ковру бродила толстая женщина. В белом спортивном костюме, в накинутой поверх изумрудной куртке техника по благоустройству. На распущенных вороньим крылом волосах кокетливо красовалась изумрудная шапочка с оранжевым козырьком-клювом: женщина походила на довольно-таки зловещую птицу. Отдавала своим таджикам команды, следила за падающими ветвями, иногда что-то каркала в черный радиопередатчик, бывший у нее в руке.

Из двери вышел Геннадий. Бросил один окурок, прикурил следующую сигарету, смотрел на прощальные взмахи отсекаемых ветвей. Вытащил из ушей наушники и повторил рефрен, видно, только что отзвучавшей песни. Странные дни отыскали меня, Странные дни принесли с собой странные ночи…

— Майк Науменко? — удивился Глубилин. Надо же, кто-то слушает. В сердце кольнуло воспоминание…

— Да… — как-то неопределенно ответил Геннадий, но будто на другой вопрос. — Алия Тулгутовна приказала аккуратно подстричь деревья. Знаешь ее? Беженка из Чечни. Возглавляет отдел культуры, курирует наш театр.

Еще и деревья уродуют! Коньяком эту горечь не залить. С грустью показал Геннадию отбитую коньячную голову в золотой «королевской» короне:

— Слушай, как-то стремно получилось. Темно там, и в шкаф врезался. Как все полетело оттуда! А эта была полная. И — хряск!

По лицу Геннадия пробежала хмурая тень (но, похоже, не от того, что жалко коньяк); может, вспомнил что не очень приятное?

— А… там… В шкафу? Ну, значит осталась, — он махнул рукой. — Мне этот коньяк когда-то поперек горла встал. Разбилась, и ладно.

— Да, вот как-то вышло. Эмульсионку искал.

— Не грузись ты. Было время, мне этого коньяка, знаешь, сколько несли? Не поверишь. Я же вроде «народный целитель» здесь был. А кончилось… хуже не придумаешь.

И он рассказал совершенно невероятную историю.

…Работая в театре с той поры, когда его организовали в бывшем Клубе, он отвечал за звук, свет, электрику, реквизит; специалистов на такие деньги днем с огнем не сыщешь. В то время шел спектакль по Блоку «Песня судьбы». Что-то символическое. Блок в нем бегает… Фаина, Фаина моя! — кричит. А потом ему снится… Блоку как бы снится… он умер, его русские люди-крестьяне хоронят. Пеленают в саван, ставят свечи, поют заупокойную. А Геннадий случайно прочитал в какой-то книжке о древних народных заговорах, что в старинные времена из покойницкого савана выдергивали ниточку и, обычно жена, вшивала или перевязывала ее своему мужу, если тот горький пьяница (еще обмылок применяли, которым обмывали новопреставившегося). И сказал как-то, не подумав, одной женщине в театре (муж у нее пил, она постоянно жаловалась): «Вот это возьми, вдруг поможет, избавит от пьянства». Дал ей ниточку из савана, выдернул ее или просто в руки попалась, валялась на сцене. Вшей ему в трусы, наказал, да так серьезно, что сам в это поверил… (Началось-то все с шутки.) Женщина так и сделала. Муж ее почернел в один вечер, едва концы не отдал… Но вдруг пошел на поправку, тягу к выпивке как рукой сняло! Она рассказала об этом, как водится: театр — это же одна большая семья. И подходит к нему один актер. Так и так, у него проблема, сын пьет, просто на глазах пропадает. Геннадий опешил… да это же не всерьез все! И так искренне удивился, что актер заподозрил: ага, вон как играет! Значит, есть что скрывать. Обиделся. «Ты другим помогаешь, а мне нет? Сколько тебе надо? Я все деньги сниму со сберкнижки, не пожалею».

Вот народ суеверный! Но от безысходности, когда с близким беда, каждый готов хоть во что поверить, в самую ничтожную надежду на спасение. Геннадий растерялся: и отказать неловко, и неизвестно, во что ввяжешься. «Ладно, помогу». Теперь специально выдернул нитку, рассказал, что и как сделать. Предупредил, чтобы никто не знал об этом. И надо же, сын актера завязал пить, от одного водочного духа воротит. Мистика какая-то. Но как об этом никто не узнает? Весть прошла — и потянулся народ к новоявленному «целителю». Пришлось после каждого спектакля прятать эту ткань, действовала лишь одна ниточка после того, как саван на сцене отыграет.

Помреж, как «Песню судьбы» ставить, носится повсюду, матерится. Куда саван каждый раз пропадает?! Ткань-то самая дешевая, бязь какая-то. В театре ее рулон был, метров двести, так почти вся ушла. Приходилось женам, матерям эту ниточку давать. А она последнее, что с пропадающим от пьянства близким человеком связывает.

Да, красивая история. Песня Судьбы, одним словом.

Но чем все кончилось?

Он ждал, когда Блок по плану, помрежу дарил шоколадный набор или банку икры, чтобы все тихо-мирно. Икру, шоколадные наборы, коньяки ему несли, будто он знаменитость какая… Все привыкли: отблагодарить надо. И как-то дал ниточку жене одного крутого коммерсанта. А тот и пил круто; и пьянство его до белой горячки довело. Ему ничего не помогало, все перепробовали. Вшили ее или перевязали, но что-то с ним не получилось… Он до того дошел, что едино — Богу свечка или черту кочерга. И жена, в сердцах: «На тебя даже нитку из савана покойницкого навязали, а ничего не берет! Оморок ты окаянный, с водкой своей проклятущей!» А муж с обиды, с бодуна, горько ему стало: «Ладно, — говорит, — завяжу с выпивкой… Да так, что не развяжете!» И точно. Кое-как судмедэксперты смогли его с притолоки в гараже снять. Он на этой нитке повесился. И нитка выдержала.

Хотя, как бывает, это по слухам уже потом разнеслось… Была эта нитка, не было ее? Когда стали распутывать дело, всплыла, конечно, история с «народным целителем». У того, руки на себя наложившего, психика и так неустойчивая, но вот сошлось, что вроде бы «лечение» подтолкнуло его. Ну и заинтересовались… Геннадия тут же уволили из театра, с глаз долой. А добрые люди, которым он до этого помог, отвели от него беду. Посоветовали скрыться на время, залечь на дно, пока все угомонится.

С треском и воем таджики, казалось, распиливали небо на куски. Наверху шла битва гигантов. Отсеченные огромные ветви — мертвые руки великанов, — обреченно цепляясь за родную им синеву, за еще живую плоть, рушились вниз. Женщина в белом спорткостюме и накинутой спецкуртке координировала действия, каркая на «небесных» таджиков — и на «земляных» таджиков. Нескольких работяг-мачетерос срубали сучья огромными тесаками, равнодушно кидали в прицеп подъехавшего колесного трактора. Мощный автокран с приплюснутой башкой кабины окутывался бензиновым чадом, ревел стальной утробой, растопыривал лапы опорных стоек, сминал густую поросль кустов, грозя протаранить ограду или свернуть один из двух незаконно притиснувшихся гаражей. Подъехать так, чтобы дать возможность пильщикам максимально обкорнать тополя и березы, было очень трудно. Крановщик то относил корзину далеко в сторону, то врезал ее со всего маху в самую гущу. Дело кое-как продвигалось. Остро пахло свежей древесной кровью, плакали золотистые березовые срезы.

Они сидели на скамейке, наблюдали за вторжением этих изумрудных (в униформе под цвет мусульманского знамени) жуков-древоедов, способных извести под корень всю Москву… Примером служило то, как они ловко бреют налысо специальными триммерами все лужки «а la московский градоначальник»; он-то и выдал каждому приезжему по бреющему триммеру; а ведь это нарушает хрупкую экосферу, это смерти подобно для русских жучков и паучков, вместе с тем и птиц, которые ими кормятся. А если провести аналогию с баллистическими ракетами «Тополь», стоящими на вооружении России? Перспектива выглядела и вовсе тревожной.

Подошла смуглолицая дочь южного солнца, спросила, нельзя ли открыть ворота, чтобы автокран въехал во двор. Так будет удобнее подобраться к еще буйным, непокорным и несдающимся деревам. Но это невозможно… Ворота просто по размеру не подходят для такого монстра! Да они весь двор перетряхнут, изгваздают в грязи ковер из шуршащего золота и багрянца листвы. Стоит запустить сюда хоть одного сына арыка и саксаулихи, как тут же понаедут многочисленные отпрыски, жены, тетушки и дядюшки с баулами и коврами, сундуками, крутобоким медным котлом, полосатой, как бухарский халат, кошкой. Поставят разноцветье шатров, протянут через двор веревки с колыхающимся на ветру шароварами, нарожают детей. Упаси Бог! Справляйтесь, ребята, как-нибудь сами.

От странного рассказа у Глубилина щемило сердце. Возможны ли такие совпадения? Спросил, когда это было… Да, семь с половиной лет назад. Невзрачный человечек из какого-то театра в бывшем Клубе железнодорожников устроил звук и свет, подключил электрику, склеил бутафорию, смонтировал декорации в чужой судьбе. Его злая воля не дала шансов на спасение дяде Фокию (дошедшего до крайней стадии алкоголизма, но это еще не смертный приговор). Безжалостная режессура приковала Глубилина на долгие три года к скамье на галерах, обрекла на скитания.

Какой-то… картофельный отросток. Лодочник подземной реки!

Глубилин испытывал душевный раздрай… но как тут сосредоточишься? Таджики вошли в раж, подобно летающим воинам Аллаха буквально прыгали по веткам, снося их направо и налево зашедшейся в каком-то истерическом припадке, плюющей ядовитыми струями синего выхлопа бензопилой.

Вышел богатырь Алеша с блестящим от пота, мускулистым торсом. «А… вы сидите, значит… — констатировал как-то растерянно. — А там это… Собака как будто воет. Купчиха-то, знаете. Как бы не пришла. Ну, ладно». С силой вдохнул воздух, обреченно и совсем не радостно (что на него не похоже) махнул рукой. Нырнул в поглотивший его черный проем двери.

Женщина-координатор вновь подошла. Открой ей ворота — и хоть трава не расти! Она загонит сюда трактор, чтобы интернациональной бригаде было удобно закидать в прицеп груду набитых деревянных мертвецов, отвезти на кремацию. Но эти ворота никогда не открывались, русским языком говорят! Дама с южным темпераментом не отставала. Сейчас она позвонит в АД! (возвела очи к проплывающим облакам) МИНИСТРАЦИЮ! Ей срывают мероприятия по благоустройству! Геннадий раздраженно встал. Вот напасть на мою голову! Пошел вслед за ней и под деревьями, где в вышине трудились неостановимые пильщики, они стали что-то доказывать друг другу, размахивая руками. Ничего не было слышно. Пила в небе чудовищно визжала. Эти братья-акробаты демонстрировали чудеса эквилибристики. Тот, что с пилой, насколько мог, перегибался через ограждение, дотягивался до самых дальних ветвей; его напарник держал его за монтажный пояс.

Вдруг опять вышел адепт здорового образа жизни и гиревого спорта. Увидев, что Геннадий занят, богатырь Алеша обратился к Глубилину. «Нет ли где в театре корвалола какого-нибудь или валидола?» Это было как-то странно. Корвалол-валидол? «Да дежурной там, бабушке на вахте… Сердце у нее прихватило». Сердечными каплями Глубилин помочь не мог. Хотя было впору и самому их принять. Вздохнув, Алеша ушел.

А Геннадий времени даром не терял. Завлек в сети своего обольщения даму-благоустроительницу. Кокетливо поправляя шапочку, взбивая вороньи пряди, она смеялась. И даже протянула ему свой черный радиопередатчик. Любитель технических прибамбасов с интересом его рассматривал. На его губах играла ухмылочка. С дьявольщинкой… что так нравится женщинам.

…Слушай!!

Богатырь Алеша выскочил из двери, как древний волхв из густого леса (с чертиком из табакерки его вряд ли сравнишь). — Ты же у нас завпост? завпост? завпост, да?! — выпалил Глубилину в лицо, не дав опомниться.

Ну, завпост. Что с этого? Чего так орать?

— Иди быстрее, там тебе звонят! спрашивают!! что-то насчет сцены!!!

Ему? Звонят?! Никогда и никто не звонил сюда по его душу.

Или объявились волшебники, которые будут автоматизировать занавес? Алеша присел на скамейку (как будто кит вынырнул из глубины, отдуваясь) — мокрый и блестящий от пота, он вытирался скомканной майкой. Глубилин со всех ног побежал на вахту, к телефону. В вестибюле полутемно, на столе дежурной включена лампа, никого нет. Превнося ощущение тревоги, витал запах сердечных капель. Ярко освещенный крут выхватывал стакан с водой, брошенную рядом с аппаратом трубку, похожую на мертвого зверька со скрюченными лапками и хвостом провода.

Да? алло? кто это? говорите!

Из мембраны выползало что-то шипящее… Помехи, треск. Вдруг донесся отдаленный, откуда-то из гулких глубин — собачий лай! Трубка лаяла, едва ли не тряслась от злости. Потусторонний пес, блуждающий рык которого повергал в ужас всех обитателей театра? Что за издевательство?! С остервенением швырнул трубку на жалобно звякнувшие рожки аппарата. Ну и шуточки! Кому это понадобилось? Нарочно пугать его этим лаем?! А между тем… подступило что-то дурное… как будто хлебнул подземной воды забвения. И дежурная куда-то подевалась, ни у кого ничего не спросишь. (А блестящий от пота, по-китовьи отдувающийся Алеша? Не проглотил ли он несчастную старушку?) В тревоге присел на банкетку. Она поставлена, чтобы перекрыть подход, чтобы дети не задели, не разбили стеллаж с медалями, вазами и прочей утварью, завоеванной на фестивалях. Змееголовохвостатая чаша посылала сверху медный отблеск своих волхований.

Визг пилы как будто оборвался. Затуманенные зеркала видны сбоку, уходя в перспективу вестибюля. Но там, в дальнем конце у выхода во двор — что-то произошло. Вспыхнул квадрат солнечного света, блик промелькнул в стеклянных поверхностях. Отражение? Скользя в ледяных глубинах, к нему двигалось нечто… Призрак!

Купчиха!!!

В чем-то белом, с распущенными волосами. Распущенными, расползающимися по плечам длинными вязкими сгустками… Спереди вся изгваздана в темно-багровом. Черные провалы глаз, горящий румянец на скулах. К себе она что-то прижимала… тискала… никак не могла ухватить, оскальзываясь липкими пальцами, измазанными бурым маслянистым…

Она… как бы протягивала… голову Геннадия! Его бледные губы кривила застывшая дьявольская ухмылка.

Разбилось что-то ледяное, мертвое, потустороннее. Слова призрака! (Но может ли призрак «говорить», тем более: отдел культуры? звони Алие Тулгутовне?) Он падал в ледяную грохочущую реку. Подскочил, рванулся назад — и врезался в стеллаж позади. Стеклянное небо раскололось. С меркнущего небосклона, точно в голову, скатилась тяжеленная Чаша волхвов. Ночь псковских лесов была бесконечна.

Подарок псковского губернатора (в перевернутом виде представляющий рогатую шапку лесного колдуна) так плотно нахлобучился на голову Глубилина — снять его невозможно. Специальный отдел МЧС распиливал чашу болгаркой, отжимал гидравлическим домкратом. Глубилин потерял сознание, ему вкатили противошоковый препарат, ничего не помнил. Нет… (А тесная, с железным гулом, кабина? серебристые фигуры? его друг Вадим? тонкая блестящая игла и гудение от нее, словно от рельсовых струн, уходящих за горизонт?)

Отчасти картина произошедшего была восстановлена со слов богатыря Алеши. То, что он увидел и запомнил перед тем, как грохнуться в обморок (оказавшись впечатлительнее тургеневской барышни). Да еще свидетельство монтажников: они прибыли как раз «вовремя», и оказались в гуще событий. Заявления таджиков, как лиц заинтересованных, не в счет. Следователи сделали вывод: все случилось из-за «грубого нарушения техники безопасности». Но глупо об этом говорить. Как если бы «купчиха» (первая и истинная хозяйка этого дома) — сцеживая из грудей переполнявшее их молоко и отдавая его псу, — не соблюдала «технику безопасности при кормлении ребенка». Это произошло, потому что ЭТО произошло. Не могло НЕ произойти.

Рабочий не удержал на вытянутых руках бензопилу.

Мощный инструмент выскользнул живой рыбой, нырнул в плотную синеву, раздирая ее режущим стальным носом.

Неостановимое вращение зубастой цепи было нацелено в голову стоящей внизу женщины (собственно, она-то и отвечала за проведение работ). И была бы распилена, располовинена, как сочный, распавшийся арбуз… Но реакция Геннадия оказалась отменной! В неимоверном прыжке он бросился на женщину — оттолкнул ее. Сам же попал под удар небесной кары. Его голова, по словам Алеши (прошедшего экстренный курс психотерапии), отскочила «как баскетбольный мяч». Безголовое тело ткнулось на четвереньки. Кто-то из таджиков бросился ловить обезумевшую рыбу-пилу. В ней проснулся демон! Она изодрала лиственный ковер, бросалась изрезать все что ни попадя, блестя окровавленными клыками. Другие рабочие поднимали свою руководительницу. Третьи кинулись поддержать в вертикальном положении (очевидно, что так вытечет меньше крови) безголовый обрубок.

У этой благоустроительницы, хотя и перемкнуло контакты, но действовала она вполне логично. Ее порывом было — поднять отрезанную голову. Не могла допустить, чтобы она валялась среди мусора и листвы. Конечно, бросилась на вахту… Звонить в администрацию. В отдел культуры. Тут-то и явилась Глубилину. Дернувшись с перепугу (а кто бы не дернулся?) — зацепился за банкетку, рухнул в стеклянный стеллаж позади. Дурацкая чаша полетела сверху, долбанула в темечко, наделась на голову. Он еще пытался подняться.

В этот момент вошли специалисты-монтажники. (Торчали в пробке, заблудились, опоздали поэтому.) Двое мужиков тащили тяжеленную станину с электромотором. Со свету ничего необычного идущий первым не заметил. Вахта, стол дежурного, горит настольная лампа. «Ну, хозяйка, где сцена-то? куда заносить?» — спросил он, запыхавшись.

Стол залит жидкой кумачовой скатертью. На ней — человеческая голова. И тут же — что-то безумное — мокрые пряди торчком, горящий взор, белый спортивный костюм перепачкан кровью… И ЭТО! звонит! по телефону! В ОТДЕЛ КУЛЬТУРЫ!

Вдруг из тьмы вырывается ревущее чудовище с деревянной башкой, медными рогами! Первый мужик тут же выронил станину (лишаясь чувств при этом). Стокилограммовый электромотор упал на ногу второму монтажнику. Тот стал выражать свои недовольсто, вроде того: Петя, не кажется ли тебе, что ты поступаешь некорректно? и тд..

Далее: ничего не подозревая, входит еще один персонаж, их бригадир. В руке у него чемоданчик с инструментами. Горит лампа. На залитом кровью столе отрубленная голова. За столом сидит липкое лохматое чудовище. Ревет и мотается рогатый монстр. Разбитый стеллаж. На полу валяется монтажник. Другой орет благим матом и прыгает, подняв одну ногу. Не разбираясь от ужаса, что это за сюжет Иеронима Босха, бригадир бьет со всего маху железным чемоданчиком по самому страшному из уродов. То есть, по Глубилину.

По вестибюлю с топотом и криками на бригадира мчится толпа окровавленных таджиков!

Одни влекут стоймя безголовое тело, другие волочат бездыханного богатыря Алешу. Кто в жутких зеленых очках, у кого в руках мачете, у кого топор, у кого лопата или грабли (ни при каких обстоятельствах рабочие-таджики не бросают выданный инструмент). Кто-то из гастарбайтеров тащит бензопилу. Видно Аллах покинул в этот момент несчастных сынов бахчей и виноградников — они ничего не соображали!

«Постоим за веру православную!» — возопиял сей благочестивый муж, подобно тому, как мог кликнуть Пересвет при содрогании земли от топота копыт черного коня скачущего (навстречу своей погибели, надо сказать) Кочубея. И — ну разить блестящим чемоданчиком направо и налево! Забегают остальные крепкие парни из бригады (выгружали, что оставалось, из фургона). У них с собой трубы, швеллер, арматура — все необходимое для установки конструкции; и для разборок с нечистью подойдет. Разгорелось кровавое и жестокое побоище. В ход пошли мачете, топоры, лопаты, прочий инвентарь. Пильщик-среднеазиат (видимо поклонник триллера «Техасская резня бензопилой») запустил пилу-людоеда.

Врачи «скорой помощи», приехавшие первыми (их вызвала Алия Тулгутовна после звонка обезумевшей женщины-техника), позвонили в милицию. Прибывший наряд тут же отступил: мясорубку остановить невозможно! Послали SOS подразделению ОМОН. Прикатившие «маски-шоу» стали утюжить всех без разбора.

Когда Глубилин получил по рогам от бригадира — то перелетел через стол, сшиб «кровавую Мэри». В итоге их барахтаний она придавила его всей тушей, тем и спасла от возможных повреждений в последующей заварухе.

Машины «скорой», как рассказывают, слетались со всего Северного административного округа — и отваливали от театра военных действий с интервалом в минуту, растянувшись в кортеж на целый километр. По городу ввели план «Вавилон» (локализирующий массовые межнациональные беспорядки). Были заблокированы места компактного пребывания среднеазиатов: рынки, стройки, общежития. Перекрыты вокзалы. Чеченскую мафиозную верхушку в отделе культуры обезвредили. Из Пскова, Владимира, Ярославля и Новгорода Великого прибыл суровый и безжалостный спецназ.

«Медицина катастроф» еще не подоспела, побитых ребят-монтажников загрузили в их же фургон; туда же по приказу МЧС запихнули Глубилина; всех отправили в Центр. Парни были в фирменных серебристых комбинезонах… Вот и ответ, почему тогда привиделись «инопланетяне», тесная кабина «звездолета», «фантастические» приборы и оборудование. А вторая вспышка-воспоминание… Лицо его друга в какой-то неземной печали? Длинные волосы, серый халат, джинсовая куртка. Игла, по которой звонкие стеклянные пузырьки перекатились из сердца ночи. Это неотступно преследовало, мучило вопросами, на которые не находил ответа.

Убедив белокурую медсестру, что только она вернет его к жизни и восстановит пошатнувшееся здоровье, он прогуливался под руку с красавицей по дорожкам центр-катастрофского парка. «Да, вот самому Янковскому, бывало, говорю… — нес подобающую в таких случаях ахинею. — Сбегай-ка ты, Олежек, за водкой! А Машков тут как тут. Ладно, сидите, мол. Я сам схожу». Длинные ресницы девушки трепетали, кудряшки весело рассыпались из-под медицинской шапочки. Она была заинтригована. И правда, ведь его навещают такие матерые театралы! Недавно был худрук, требовал скорее выздоравливать, вернуться в театр. Без него ничего не могут, и спектакли отменяют. Без него даже занавес не откроют!

Вдруг Глубилин дернулся… Что это? Последствия сотрясения?! Лесные демоны преследуют его, черные реки непреодолимы, стеклянное небо обрушилось! Вадим прошел мимо. Длинные волосы Джинсовая куртка, скроенная из кусочков, под чем-то серым… Халат, испачканный в земле! Серые резиновые перчатки. Несет в руках грабли! Сознание едва не померкло. Почувствовал, что сейчас рухнет, вцепился в милосердную руку сестры. К-к-к-ттт-о-о?! ЭТО??!!

Девушка проследила за его взглядом, устремленным вслед мелькнувшей и пропавшей за деревьями фигуре:

— Хм-м… А что вы так разволновались? ЭТО совсем не то, что вы думаете. — Взглянула на него многозначительно. — ЭТО только у нас здесь встречается.

«Разумеется… пытался рассуждать логически. В парке катастроф встречается именно ЭТО. А в парке английского замка, пожалуй, бродил бы по дорожкам призрак графа, убиенного наследничками. Но не схожу ли я с ума?»

— Вы думаете одно, а на самом деле, ЭТО совсем другое! — Ресницы красавицы вспорхнули, готовые вот-вот улететь причудливыми бабочками. — Ой-ой… да вы побледнели! Вам плохо? Давайте-ка, идем обратно. Что же вы, больной? Столько просили погулять с вами, и на тебе, расклеились!

Захлопотала подле, подставляя плечо, чтобы вынести с этого поля (вернее, из парка) незримого боя.

Что значит «одно»? «другое»? Да у нее самой-то все ли дома… в этой ее прелестной головке с веселыми кудряшками? А ведь не довелось общаться с представительницами этой, самой гуманной, профессии. За исключением Камиллы, конечно…

— Да объясни по-человечески! — едва не сорвался на крик.

— Не истерикуйте, больной! Сказано вам, ЭТО — ОНО! Да вы с ЭТИМ могли уже встречаться. ОНО вам капельницу ставило, когда вас всех привезли после потасовки. Врачей-то никого не было. Катастрофы у нас тут, как и снег в России, всегда неожиданны.

— Что еще за ОНО? Оборотень в медицинском халате?!

— Да, вроде того. То есть, это медбрат (хотя и не медбрат вовсе). Он раньше был на самом деле девушкой… и она, девушка… любила одного парня. Мне рассказывали, кто здесь давно работает. А этот парень пропал, погиб трагически. Она так переживала, что как бы перевоплотилась в «него». Сейчас же меняют пол? А она нет, ничего такого не делала. Но стала думать, что она как бы «тот парень». Одевается, как «он». И картины какие-то рисует… странные, непонятные. Разноцветные пятна, ничего не разберешь. Шьет себе куртки из старых джинсов. Но «он»(она) молчаливый(ая). Себе на уме. Никто и не догадывается. Так как-то прибился(лась) к больнице. Работает здесь, берет анализы крови. Кто сейчас на такие деньги пойдет? Да еще цветы какие разводит! Настоящие амазонские джунгли! Вот и прошел (ла) с граблями.

Он вернулся в палату, переоделся кое-как, сложил, что у него было здесь, в пакет. Позвонил худруку. «Сколько ты там медперсонал будешь завлекать! — кричал Мизюков. — Давай срочно в театр, наши девочки тебе любой стриптиз… тьфу! я хотел сказать сюрприз организуют. Мы предыдущий спектакль, «Мертвую царевну и семь богатырей», разобрать на сцене не можем.

Все на каких-то веревочках, проволочках, скобочках. Одно потянешь — все рушится. А ты разбирал, помнишь, как это делается! И «Волшебное кольцо» на завтра подготовишь, не все же у тебя из мозгов вылетело. У нас детский дом приезжает. Что, опять ребятишкам от ворот поворот давать? Все, еду за тобой!»

Монтажники из волшебной фирмы, как рассказывали актеры, навещая его, поклялись на своем железном чемоданчике и на станине электромотора — ноги их в этом театре не будет! Они завещают это своим детям и внукам, они разнесут эту черную весть по всем фирмам, занимающимся театральной электромеханикой, пусть попробует хоть кто-нибудь нарушить закон! Слово их твердо и замкнуто на ключ; а ключ на море-океяне, на острове Буяне; спрятан под камень бел-горюч.

И он навеки прикован к этому занавесу.

Осторожно, держась за перила, спускался по лестнице. Навстречу поднимался стройный светловолосый «парень». Джинсовая куртка из кусочков, наброшенный серый халат. Перед собой нес цветочный горшок с буйным и разросшимся, почти тропическим растением. Широкие влажные листья, раскинувшиеся по сторонам, закрывали лицо. Глубилин посторонился, давая «ему» пройти. На нижней ступеньке остановился, посмотрел прошедшему вслед. Да… сложение явно не мужское!

— Камилла! — окликнул он. — Strange days have found us, strange days have tracked us down!

Узкая спина «парня» напряглась. Зеленые листья подрагивали, передавая нервную вибрацию.

— Ты знаешь… я давно хотел тебе сказать… Задолго до Майка Науменко, Джим Моррисон пел на втором альбоме «The Doors», «Strange Days», 1967 года. Странные дни нашли нас… Странные дни выследили нас.

Глубилин пошел к машине. Худрук Мизюков приехал, ждал его.

Утомленные виагрой

На юбилее этой американской компании я оказался совершенно случайно, разумеется, меня туда никто не звал. Кристи на меня так странно посмотрела (а до того лишь обмолвилась, где и когда это будет происходить), когда я туда к ним приперся. Недели две назад Кристи попросила меня написать сценарий предстоящего праздника, юбилея этого. Вот я и постарался, думая, что заработал вполне приличную сумму (из которой она авансом отдала только половину). Кристина устраивает всевозможные праздники для богатеньких фирм, делая на этом неплохие деньги. Вот я и пришел, чтобы встретиться (на мои звонки она к тому времени почему-то не отвечала), получить оставшееся.

Бодрые мужчины и женщины российского филиала этого американского монстра, раскинувшего свои сети по всему миру, смеялись и радовались как дети. Все с надувными шарами, в блестящих гирляндах, которыми они обматывались с ног до головы. Клоунски раскрашенный человек, наряженный фантастическим членом баклажаньего цвета из японского фильма «Империя чувств» (вообще-то, это был поролоновый костюм «перца», символа, что ли, этой корпорации), сзывал всех в кучки, чтобы с ним фотографировались. Громкими аплодисментами собравшиеся приветствовали каждого своего нового пришедшего знакомого (как можно было понять, знакомого по неким «командам», на которые делилось это своеобразное сообщество). Фирма эта, как и многие другие, устроенная по принципу «пирамиды», распространяет пищевые добавки… прямо панацею от всех бед!

«Почему ты опять такой лохматый?» — зашипела Кристи, когда я наконец-то отловил ее в бурлящей толпе. «Посмотри, какие мужчины все вокруг чистые, нарядные и побритые. Смотреть приятно!» Я сказал, что не лохматый, а отращиваю волосы под афрокосички, ничего она не понимает. А после того, как прочитал у нашего классика Шолохова определение «васильковый запах трупа», лосьон «после бритья» ассоциируется у меня с разлагающимся мертвецом. Судя же по окружающей «ауре», которой разит здесь, я будто нахожусь в морге, где испортилась холодильная установка.

Да, я был чужим на этом празднике жизни!

На огромном экране мелькали слайды островов в океане, утопающих в тропической зелени. Праздник был посвящен тому, что «райскую жизнь» нужно устроить себе здесь и сейчас, впарив своему ближнему баночку продукта этой фирмы. По сцене, в качающемся лесу бугристых фаллосов (кажется, это были «пальмы», собранные до потолка из множества зеленоватых шаров), пробирались выступающие, наряженные «туземцами». Захватив микрофон, начинали шамански заклинать, как в телевизионной рекламе женских гигиенических прокладок, «не делать перерывов в игре по имени жизнь!».

И мне не нравится делать какие-то там перерывы. Но я хорошо знаю гантели Челябинского Тракторного Завода, чугунные и с облупившейся краской (их нужно поднимать каждый день), отличную машину «Старт-Шоссе» Харьковского велозавода, едкий запах пота в раздевалке спортивного зала, яростный жар бани, изнуряющие пробежки, тяжеленный рюкзак и многокилометровые переходы… Но все это, как оказалось, ничего не значит по сравнению с волшебным препаратом «Огромные мускулы за две недели», с помощью которого можно добиться потрясающего эффекта! Зачем делать подъемы из положения лежа с отягощением, потеть со скакалкой, наматывать десятки кругов по стадиону, чтобы сбросить какие-то там полкило? — все это за тебя сделает «Суперсжигатель жира номер один в мире». Кто еще не испытал на себе его чудодейственных свойств? А каким огромным «эффектом» можно потрясать, если заглотить сразу упаковку «Суперпотенциализатора»? Ведь кто принимает его — тому будет счастье, — и Иванушка-дурачок обернется добрым молодцем, затрахает все, что шевелится. Но это уж для настоящих мачо, Антонио Бандерас им и в подметки не годится…

Впрочем, хорошо, конечно… когда столько здоровых и радостных людей собираются вместе, верят во что-то лучшее, не безобразничают, не употребляют крепких спиртных напитков, а делают какое-то прибыльное дело. И потом веселятся от всей души.

Но мне было что-то совсем не до веселья. Кристина сказала, что мне пора браться за ум, никакой второй половины денег мне вовсе не причитается, ведь ей самой пришлось переписывать на ходу мой дурацкий сценарий: такие «игры и развлечения» здесь не проходят. Но все же я могу посмотреть выступление модной группы «Икс-миссия», сейчас будет, раз уж пришел.

Отлично, очень хорошо… по крайней мере, в зале тепло, удобные кресла. А так не хочется тащиться под осенним моросящим дождем в свое убогое жилище, ехать несколькими троллейбусами, выходя тут же, едва заприметив подозрительную личность — контролера, явно замышляющего начать проверять билеты. Да, денег у меня не было, а теперь и не предвидится. По сцене заметались серебристые мальчики в костюмах сперматозоидов. Из-под ног у них, время от времени, от расставленных адских машинок с подключенными проводами, вырывался сноп искр, — треск оглушительных разрядов напоминал об опасности террористических актов. В зал потекли зловещие клубы дыма, подсвеченные всполохами цветных прожекторов, что вообще походило на хронику газовой атаки в токийском метро, проведенную сектой Аум Сенрикё, одно время очень любимой у нас. В проходах и у сцены, пытаясь войти в ритм хрипящей на басах фонограммы, мерно рубилась толпа, в основном женщин послеклимаксного, но еще предпенсионного возраста. Змеи лазерных зигзагов искажали лица мертвенной бледностью, рты беззвучно распялены, глаза вытаращены — все это, как мгновенно выстриженная каким-то безумцем блестящая фольга, что рассыпана во тьме. Основной мальчик-заводила закричал в микрофон, что первый ряд — это «качки», второй ряд — «крутые», и так далее… «А теперь, по моей команде: ряд «качков» — влево! «Крутые» — вправо! Обнимемся все вместе, друзья! И-и… начали!» Заводила стал вести расчет, как на физзарядке. По несложным подсчетам выходило, что я попадаю в ряд «крутых». Когда мой сосед, потный возбужденный дядька, попытался возложить на меня свою тяжкую длань, я быстро пересел на откидное сиденье, сказав, что меня укачивает и тошнит от всего этого…

«Вам нужно принимать «Прекрасные волосы и ногти за четыре дня»! — радостно закричал он, достав из кармана и показав баночку с голубой наклейкой.

Нет уж, спасибо! — подумал про себя, сейчас бы я принял стакан… ну, портвейна, что ли… или хересу… чтобы «позажигать» вместе с лысоватыми мужиками в турецких пуловерах, а то и в похоронных костюмах, что-то вроде «танца переминающихся слонов, которые хотят пи-пи». Кроме того, там еще были какие-то странные девицы, пергидроленные до платинового сияния, в блузках с нашитыми блестками, напоминающие официанток привокзальных ресторанов. Томно воздев руки, они покачивались кобрами, завороженными однообразно пульсирующим ритмом.

Да пошли вы все… хотелось сказать им на прощание, еще и показать средний палец известным международным жестом. Так всегда поступает герой триллера, что вполне бы соответствовало антуражу. Но вряд ли хоть кто-нибудь обратил бы на это внимание в атмосфере творящегося в зале хорошо срежиссированного безумия.

Я продирался к выходу в водовороте растрясающих свои телеса «туземок». Нет, не пьяны же они, в самом деле… но точно под каким-то «кайфом», а то с чего бы их так «колбасит»? Кто-то из заводных «миссионеров», между тем, кричал со сцены зачин очередной речевки, протягивая к залу микрофон, чтобы ему отвечали, подзадоривал скандировать хором продолжение. «Прошла зима, настало лето…» — например, и тут толпа обрушивала единым выдохом: «Спа-си-бо-Ме-га-плюс-за-это!» Другой «икс-миссионер» крутился здесь же, у сцены, устраивая из девиц кучу-малу и засовывая им в рот микрофон. Внезапно он вынырнул передо мной: обесцвеченные пряди волос вздыблены торчком двумя рожками, гримаса напудренного лица с ярко-накрашенными губами отсвечивает то багровым, то синим из-за всполоха прожекторов… Он ткнул мне куда-то в подбородок короткую черную дубинку радиомикрофона, похожего на замаскированный электрошокер. Что-то такое я должен был прокричать в него, какое-то всеобщее заклинание, которое прямо-таки носилось в воздухе. Но я это понял по другому… машинально перехватил и вывернул запястье юнца, врезал ему в скулу слева. Тот «уплыл» в глубину визжащих от восторга девиц, решивших, что это продолжение хорошо разыгранного шоу.

Микрофон был у меня, я поднялся на сцену.

В охватившем нервном возбуждении достал листы с непригодившимся сценарием праздника. Можно сказать, заключительная часть сценария повторяла финал рассказа Поля Морана «Я жгу Москву», написанного в 1925 году. Так же, как и лирический герой этого рассказа, я завопил что есть сил, многоваттные динамики огромили мой голос, вознесли куда-то под самый потолок: «Долой диктатуру! Да здравствует свобода!»

Но они продолжали все так же мерно и неестественно дергаться, будто привязанные на невидимые нити. «Господа! — закричал я им в отчаянии, — если Леонид под Фермопилами, из стихотворения Георгия Иванова, и погиб за «голубых комсомолок, купающихся в Крыму», — то уж никак не за вас… тех, кого некая злая и таинственная сила заставляет принимать пищевые добавки! Бонжур, господа!»

Дюжие охранники с настоящими огромными мускулами (это были нанятые бойцы из специальной охранной фирмы), подхватили меня под руки. Схватка была короткой и яростной. Я был вышвырнут на слякотный асфальт, под моросящий дождь. С трудом пытался подняться. Но ко мне вдруг бросились, стали помогать сразу несколько молодых людей, юношей и девушек.

Я огляделся сквозь наплывающую кровавую пелену. Это были пикетчики. Сомкнувшись небольшим полукругом, они держали плакаты: «Да здравствуют гантели Челябинского Тракторного Завода!», «Велосипед — путь к здоровью!», «Идите в баню!», «ВИАГРА — пятая колонна международного порнобизнеса!»

Кто-то смотрел на меня с сожалением, а кто-то с надеждой. Наверное, для них я был безнадежно устаревшим дядькой (как и сам думал когда-то обо всех, кто был старше меня на восемь-десять лет). Как можно резче я вскинул кулак к плечу решительным жестом Красных бригад. No passaran! — они не пройдут! — прошептал разбитыми губами.

Баллада о жизни вечной

Мелодия этого лета — неумирающая ламбада. Мой друг, поэт из Восточной Сибири, красавец под два метра ростом, танцевал на палубе теплохода с первой девушкой Кубы, только что избранной Королевой красоты… Звезды другого полушария были близки, как и ее смеющиеся губы; казалось, стоит дотянуться — и почувствуешь их дурманящий вкус… Звезд ли, губ, просоленной от океанского ветра ламбады? Вся Куба аплодировала им. Сам Фидель молчаливо улыбался в бороду, будто знал нечто самое главное. И жизнь казалась Вечной.

Теперь моего друга трясет озноб страшной болезни Алкоголизм; мой друг сдает бутылки в захолустном городке. Если на маркировке указано: «Чита — Иркутск — Новосибирск», значит, изготовлено где-то в Сибири.

В моем маршрутном листе было указано: «Москва — г. Железнодорожный — ст. Малаховка», это ближайшее Подмосковье. Перевозил деньги, много по тем временам. Пачки плодами дивного дерева ссыпал в спортивную сумку. Из Железнодорожного отправился в Малаховку. Думал, убьют; шел снег, электричка, последняя, ночь, да и Малаховка страшно помнилась по детективным романам тем, что бандиты после удачных налетов отсиживались именно там. Выскочив в Чухлинке, перебежал на платформу Перово. На платформе никого. Но вынырнул из пелены летящего снега мужик, предложил выпить. Нет, я не пью. Потом стукнут где-нибудь из-за угла. Мужик обиделся. Зря я к тебе подошел, парень, какой-то ты нелюдимый. Ну, зря или не зря, а ты что делаешь здесь в столь поздний час? Я жду, он говорит, когда меня убьют (смотрит так пронзительно). Но меня не убьют. Никогда. Я всех предупредил, если что. Я этим рельсам сказал, и столбу с часами сказал, и деревьям сказал, снежинкам всем падающим, и поездам проходящим (показывает все вокруг). И дежурной по платформе, у нее телефон, она вон там, в окошечке.

Ну ладно, ты сказал, тебя не убьют. Если предупредить всех на свете (собаку каждую, луну и снег, тени от столбов, дальний гудок локомотива), то так просто исчезнуть невозможно. Но вынырнул из снежной пелены другой мужчина, предложил выпить. Отказаться было бы подозрительно — даже авиабомба не падает дважды в одно место, так говорят те, кто побывал на войне. Пили водку под невесомый, кружащийся в свете фонарей снег. Ледяные жгучие струйки морозили подбородок, и жизнь казалась Вечной. Пригрохотала последняя электричка. Запомните и вы меня, мужики, каким я был на этом свете! Передайте рельсам и снегу, Луне, дежурной в окошечке…

Запомним, ступай с Богом.

Вплываю в вагон, там поздний ночной мужчина машет рукой, одиноко утопая среди МПСовских желтых сидений… Давай, кричит, сюда подгребай! У него полбутылки. Пьем, закусываем подмороженным яблоками из сада последних осенних наслаждений. Везет он их полную сумку. Вот, прихватило с морозцем! А ссыпал на чердаке, на даче, урожай-то нынче, о-го-го! Яблоки лопаются, если сдавить в ладонях, истекают соком ушедшего лета. Мужик рассказывает о своей любовнице. Одним словом, это было летом, о-го-го! Муж у этой его любовницы полковник, зовут Перальта. Понятно?

К спасательному плоту нашего общения посреди грохота пролетающей за окном железнодорожной ночи прибивает еще поздних мужчин, с других станций. Едва не сгинувшие в бесконечности снегов, заколоченных дач, тьмы и одиночества — они несут свой страх, блеснувший изморозью на ресницах; или закуску; или что выпить. Спасенные и новообращенные в нашу вагонную веру, выдыхают от принятого стаканчика, хрумкают яблоком, молчат в блаженстве… Кто слушает, а кто нет дикое сказание о любовнице этого мужика. Как зовут-то? Да про кого это? Знаешь, полковник какой-то, он говорит. А, Перальта! Так он нехороший человек? Страшный человек! Ходит всегда с пистолетом. Да речь не о том. Собрались поехать на дачу (этот мужик, рассказчик, собрался с любовницей, женой Пераль-ты, поехать на дачу). Однако нет, дорогая, а сына твоего куда денем? Лexy твоего? С собой придется брать? (У нее ребеночек, сын Перальты, вот как.)

А бабушки-дедушки нет, с кем оставить?

Ну нет, так получилось, лето, жара, понимаешь? А Перальта сам день и ночь преступников ловит, бьет их, конечно, чем ни попадя… да хотя бы рукояткой пистолета, если на то пошло. Ну да, что с того? — любовница спрашивает. Ага! — кричит мужик. А отцу-то он родному, сыночек, все расскажет, что тогда? Хм, недоумевает любовница. Так ведь он говорить не может. Как так? Ну, маленький совсем. Он и говорить-то не умеет. Не научился еще. Как он расскажет, странно?

Ах, вот оно что! Ну, понятно, вот это высокий класс конспирации! И, правда, смешно.

Ладно, мужики. Выходить мне, станция. Встаю, хватаюсь за сумку, чтобы не упасть на торможении. Нужно сказать им нечто самое главное…

— Мужики! — кричу. — Никто из нас не пройдет бесследно! Запомните меня таким, каким я был!

— Хорошо, запомним, — невпопад отвечают мужчины. — Давай, иди, а то проскочишь.

— Нет, вы все-таки лучше меня запомните, что был я такой!

— Да запомним, ступай. Вот привязался, прости господи, банный лист тоже.

— Скажите, мол… был он «смуглый и золотоглазый», — напоминаю им рассказ Рея Брэдбери, стараясь перекрыть грохот железа и электричества (но это, кажется, непонятно). Прыгаю на перрон. Ножницы автоматических дверей отстригают позади меня желтый свет, другое теплое пространство, смех, говор, нелегальный дымок сигаретки по кругу… Подхватив сумку, бегу, ориентируясь по плану, нарисованному незнакомой рукой. Хрупаю ледяным крошевом дорог, плутаю в переулках под сторожевой лай овчарок, откормленных по рекомендациям лучших собаководов. Бандиты, наверное, уже перепились все и спят, засунув под жесткую небритость щек кулаки с зажатыми в них, потертыми и видавшими виды, наганами. Дачный сад замер под снегом, мои следы никому ничего не расскажут. Здесь, по инструкции, между деревьями натянута капроновая леска, — проверить, был ли кто?

Ключ на месте, определенном в плане, нарисованном незнакомой рукой. На даче живет сторож, но несколько дней его не будет. Он топил печь, должно быть еще тепло. Дача это — или затонувший в снегах ближайшего Подмосковья корабль? Повсюду видны следы затянувшегося строительства, путает пустота, резонанс корпуса, скрип сходен, вздохи и стенания живших здесь когда-то бабушек. Все на месте, как указано в инструкции. Аккумуляторный фонарь с проблесковым маячком для потерпевших бедствие, тепловой конвектор (можно включить), солдатские одеяла. А сторож ушел в лес, закинув на могучее плечо топор с длиннющим, не по-нашенскому, топорищем. Он дровосек, валит ели и сосны в три обхвата, все нипочем. Крепкий старик двухметрового роста. Мощно стучит по замерзшим дорогам и рекам деревянными башмаками, цельно долблеными и окованными железом, гетры в красно-белую полоску натянуты до колен и защищают от снега. Об этом скрипела снастями его старинная кровать, вроде как шхуна… представить трудно, что таких размеров! От того комната кажется еще более пустой, угрюмой, одиночество сквозит из всех углов. А холод, между тем, жуткий; укрываюсь всем, что есть. Да… национальный обычай! — пьяному засыпать с непогашенной сигаретой, сгорать потом заживо. Закуриваю оттого с особым чувством, что, может, в последний раз. Заодно поджигаю план в пепельнице. Доехал, слава богу, не убили. В детстве читал романы советских детективщиков 60-х годов, теперь сам приехал, деньги привез. Завтра придет таинственный связной и заберет. Сумку спрятал в строительной бочке, прикрыл рогожками. Пистолета у меня нет.

А у него есть пистолет, носит его в заднем кармане брюк.

Перальта, полковник.

Молчаливо бьет рукояткой жену, не оставляя синяков, профессиональный навык.

Сына зовут Леха. Жена назвала так в память о своем мальчике — и первом мужчине своей жизни. Они лежали в орбитальном вращении заколоченных дач и подмороженных яблок. Бутылка взрослого портвейна, сигарета на двоих. Их выбросило в космос жизни внезапно, в четырнадцатилетие. Ее ноги окропил океанский прибой мужского желания, и он считал ее своей женщиной — и когда стал ухлестывать старший парень из двора, — вызвал на поединок, убил ударом ножа. Точно убил или только ранил — неизвестно, но попал в колонию, оттуда пошел на старшую зону, да так и сгинул. Г^е-то под Барнаулом она долго ходила по кладбищу, отыскивая среди номерных могил и его холмик. Нашла все-таки, чтобы положить белые цветы своей не нарушенной тогда чести. Никто не пройдет бесследно. Даже профессионально не поставленные синяки не пройдут бесследно. Перальта, странное имя. Так звали главного подпольщика в рассказе Хулио Кортасара «Вечер Мантекильи». Рядовой подпольщик в этом рассказе должен передать секретные сведения связному, что сядет рядом на боксерском матче. Связной приходит, называет пароль, все сходится, подпольщик передает пакет. А когда возвращается, на автомобильной стоянке его хватают свои же товарищи, увозят куда-то за город. И самый главный, Перальта, говорит, что тот, кому он передал пакет, вовсе не связной, а человек Хунты. Они выбили у настоящего связного пароль, все обстоятельства встречи. Теперь им, подпольщикам, хана — в пакете все сведения о них. Особенно тебя первого они могут расколоть, говорит Перальта, потому что знают теперь в лицо. Надо спрятать тебя, да так, чтобы не отыскали. Конечно, соглашается тот, я перевезу семью в безопасное место, вы достанете мне паспорт, деньги, я уйду за границу. Да нет же, восклицает Перальта, прямо сейчас! — и выхватывает из заднего кармана брюк пистолет.

Его я и вижу, просыпаясь… пистолет?!

Оружие на столе, покрытом линялой скатеркой. Пепельница. Пепел сгоревшего плана. Черной горой возвышается сам Перальта. Его я узнаю прежде, чем он вынимает изо рта гвоздики слов (так делает мастеровой человек для удобства своего столярного, либо сапожного дела), начинает вбивать их мне в голову по одному.

«Перальта. Полковник. Отдел по борьбе. С экономическими. Преступлениями».

Бочка посреди комнаты, рогожки сброшены, рассыпана цементная пыль. Везде, всюду злобная Хунта, чужие голоса, топот ног, стоны половиц. Бухают двери, кто-то грохочет сапожищами по чердаку, по мозгам… что-то сдвигает, выискивает. За окном рычат моторы, заливаются остервеневшие псы. Мне грубо выкручивают запястья, тычками проминают всего, обыскивая. Заломано крыло мое, окольцовано… эх, и не взлететь теперь выше солнца, как Орленку!

На стол брошены потертые корочки ДСО «Локомотив», куда-то (в никуда) проездной билет, ключ с колечком, монетки, прочий астероидный мусор, приставший за время полета, ничего существенного. Полковник перелистывает корочки, вчитываясь в ФИО и месяцы, за которые уплачены взносы. «Сумка твоя?» — указывает в сторону бочки, по-милицейски как бы между делом (вопрос уже решен). Сам массирует кисти рук. Наверное догонял кого-то и бил молчаливо там, в бесконечных полях под Москвой. «А передать кому должен?»

В ответ мотаю головой, вспоминая тех, кто начинял мой скорбный путь пачками денег. Значит, засада, все было подстроено? А как же горшок с геранью в окне для пастора Шлага? Капроновые растяжки, рыболовные снасти? Почему не сработала сигнализация, самострелы, мины-ловушки, капканы? Вот это в историю влип, в дрянную!

— Что, язык проглотил? Или отвечать будем? Да, в историю ты влип, парень… в дрянную.

Теряет ко мне интерес. За дверью возня, восклицания, шкворчат оперативные радиостанции. Входят какие-то люди, переговариваются по своим шкворчалкам. Да что они мне могут предъявить? Забрался на пустую дачу. А может, выпил, заснул, уехал неизвестно куда. Про сумку ничего не знаю. Но вся эта злобная Хунта смотрела на меня, предрекая самое худшее…

Дверь распахнулась, вваливаются двое парней, ядреные, здоровье так и пышет, оба в куртках-«алясках», что чуть не лопаются, обтягивая крутые плечи. Не дотрагиваясь, но массой своей вдавливают старика, таинственного этого связного… Он высок, лицо у него что столешница мореного дерева, начисто отскобленная ножом. Шкиперская борода отливает серебром, как и массивный перстень магистра на безымянном пальце левой руки. Отстраняясь от давления оперативных парней, садится на подставленный стул, откинув полы тяжелого пальто на меховом (медвежьем, наверное) подкладе. Вошедшие по-спортивному дышат, массируют кисти рук (конечно, догоняли и били молчаливо рукоятками пистолетов в родных просторах). Одежда у всех мокрая, в снегу.

— … А вы лучше этих вот, ворюг ловите, что дачи грабят! — Так просто, по-деловому, внес предложение этот, поджидаемый, как оказалось, не только мною, утренний гость. Тускло блеснул в мою сторону алюминиевым взглядом (блеск номерка на безымянной могилке тюремного кладбища где-нибудь под Барнаулом так и просквозил в нем).

— Всех переловим, — спокойно заверяет Перальта. — Ас такой прытью бегать, это что, тренировка, утренний моцион? А ведь предупреждал я вас когда-то, господин… ну ладно.

— Нечего на людей из кустов бросаться, — огрызается этот «господин Ну ладно».

— Да? А на недостроенную дачу в пять часов утра ездить, есть чего? Наличности не достало? Все, кончать пора эту канитель! Деньги вам привез этот… неизвестно кто (разберемся). Но они отслежены, так! Валютные махинации в особо крупных размерах.

В конце его слов на линялую скатерку стола, как на лист приговора, поставлена жирная точка моей сумки. «Протокол, понятые, личности зафиксируйте», командует полковник. Проталкиваются понятые, двое местных жителей в ватных штанах, валенках, один с ломом. Скалывали лед у водоколонки, наверное. Смотрят с радостным ожиданием чуда. Натерпелись бедолаги от бандитского беспредела. Из-за снегов поет электричка. Радио передает сигналы точного времени. Собаки взлаивают вперебой. Но все это уже без меня.

Черная гора сумки возвышается посреди.

Перальта как-то даже ласково треплет ее бок.

Ко мне: «Вы встаньте, откройте сумку».

Я: «Это не… впервые вижу!»

«Да хватит комедию ломать! Сумку открывай. Мать-перемать. Тебе сказано!»

Все сплотились вокруг, дышат. Один из сыщиков, фотограф, наставил японскую камеру. Связной этот, старик… хоть и держался… но — сник. Лицо посерело, прихватило сердце; дышал с мучительной гримасой, прижал ладонь к груди. А мне всего-то сделать шаг до стола. Верна пословица, «от сумы, да от тюрьмы»! Вот и сума, а вот и… Буки трясутся, не унять. Никак не подцепить молнию. Вжикаю, вжикаю… наконец, расстегиваю черное платье железнодорожной ночи. Опускаю ладони в ледяное крошево дорог. Электрички елозят по рукам. Браслеты лунных рельс замыкают запястья.

Порскнула фотовспышка, высветив все неестественным мертвенным светом.

Неимоверный дух ушедшего лета ударом в солнечное сплетение почти согнул пополам… В глубине, беспорядочной гурьбой навалены яблоки. Много яблок. Очень много. Достаю одно, желтое-желтое, золотое, даже светящееся изнутри. Откусываю, ем. С похмелья хорошо. Было бы к месту, если бы все набросились, стали обнимать, как товарищи хоккеиста, забросившего удачную шайбу. Но — молчание. «Эт-то откуда? — ледяным тоном, заморозив все вокруг, спрашивает полковник. — Откуда яблоки?!» Хватает сумку, опрокидывает содержимое. Яблокопад. Плоды сыпятся на стол, желтой лавиной на пол, прыгают, раскатываются вокруг… Все, больше ничего нет. Один оперативник поднял яблоко, осмотрел его, понюхал, оттер рукавом. «Это из Подмосковья», заключил уверенно, как опытный садовод-огородник. «Местный сорт. Так себе, кислятина».

Перальта — железный человек, выдержал и это. Стоял, покачиваясь с пятки на носок. Задержал взгляд на мне; потом на старике. «Яблочки, значит? Подмосковный сорт? Ну, я припомню! С тюремных-то харчей оно не попрет!» — почти выкрикнул и, руки глубоко в карманы, пошел, распинывая желтые ошметки. Это запечатлелось в памяти… выходили и остальные. Долго, зло, многозначительно. Понятых даже жалко, такого праздника лишились. Потом все стихло. Старик темнел глыбой. Лицо его обметал сероватый налет какой-то уже лагерной отчужденности.

Он ушел в другую половину дома, отодвигал что-то, бросал какие-то вещи. Все у него там разгромили. Но вот сидит передо мной, за столом. Принес черный саквояж, он затоптан, смят, в грязи. Достал темную дорогую бутылку коньяка, налил в какую-то подвернувшуюся под руку вазу. В коньяке кружились янтарные мушки, рябь цветочной пыльцы. Себе он плеснул в пластмассовый стаканчик, выбросив из него зубную щетку. Я был не в том состоянии, чтобы наслаждаться дегустацией, соблюдать приличия светских раутов — потому выпил залпом. Старик же, лизнув напиток, кивнул мне, не избежав издевки… закусывай, мол, не стесняйся, яблок-то завались. Я взял одно и захрустел им.

— Хорошо. — Он поставил стаканчик, будто точку в нашем немом «общении». — Что ты за это хочешь?

— Я хочу жизни Вечной, — отвечаю затверженным уроком.

— Так… — он усмехнулся. Провел ладонью по груди, как бы проверяя, на месте ли сердце? — Короче. Ну, благодарю. Вот это, — достал кожаный футлярчик-ключницу, отстегнул ключи с брелоком, двинул мне. — Япошка. Почти без пробега. Разойдемся по-хорошему. Все оформлю, без проблем.

Нет-нет, я качаю головой. Смотрю в окно на заснеженные деревья сада. От коньяка мне стало хорошо.

М-да… ну, конечно же. Отстегивает еще один ключ и прибавляет к первым. Гараж. Документы в порядке. Да ты что, не доверяешь мне? Соломону Давидовичу не доверяешь? Да мне здесь ничего не надо, пойми! У меня билет в кармане, дела закончил.

Я отрицательно мотаю головой, грызу яблоко.

Так… он выглядит озадаченным. — Значит, жизни Вечной? Ладно, попробую устроить. Дам тебе один телефон, позвони. Только если с чем другим, не беспокой. А спросят, откуда знаешь? — скажи, от Соломона Давидовича. Привет от меня обязательно передай, не забудь!

Он сокрушенно покачивает головой, достает из саквояжа амбарную книгу, вырывает целый лист, что-то записывает, передает мне. Номер телефона. Больше ничего.

— Больше ничего, — кивнул он. — Но когда ты выйдешь отсюда, ты забудешь все, что здесь было, понял? Это в твоих, кстати, интересах. Ну, теперь ступай подобру-поздорову.

Я понял, как не понять. Я шел через снега к далекой электричке и забывал все постепенно. Ше-то на станции и потом, я уже сел в вагон, у меня расстроился желудок. От нервного напряжения, от яблок, от коньяка… Прихватило, нет сил терпеть! Не помню где, я опрометью выскочил на перрон, отыскал все же пристанционное заведение, где провел немало времени, прежде чем полегчало… Никакой другой бумаги, кроме этого листа, не оказалось, и я использовал его по назначению.

КАК ДЕЛА, ЧУВАК?

Цыганская сказка

«Вам деньжищ за этот фильм, наверное, отвалили, да?» — поздно вечером, позвонив Ларисе, пристала к подруге Алла.

«Отвалили, — усмехнулась Лариса. — Тебе Зиновьевич с Константиновичем отвалят! Догонят, и еще добавят».

.. Два года назад, Лариса, спичрайтер рекламного агентства, написала сценарий короткометражного (на 12 минут) фильма. Он был снят силами агентства и представлен на фестивале в Праге. Занял второе место.

— Но тебе-то кредит дали, — не унималась Алла. — Так бы ты квартиру не поменяла, не разъехалась с Валерой.

Кредит-обмен, ее бывший муж Валера… сколько разговоров об этом!

Фестиваль проводит международное сообщество журналистов. Если этот кинофорум и известен, то в весьма узких кругах. Участие в нем — это любимая (и очень дорогая) игрушка генерального директора агентства, Владимира Зиновьевича. По его приказу Лариса (до этого если и имеющая отношение к кино, то исключительно как зритель) достаточно удачно (просто от страха быть уволенной) сочинила первый сценарий «пражского» фильма. Сейчас она работала над вторым. Грядущий фестиваль состоится в Вене, в будущем году. И на нем (хоть костьми ляг!) новый киношедевр рекламного агентства, по грозному указанию Владимира Зиновьевича, должен! Выть!! ПЕРВЫМ!!!

Кому что неясно?! Заявление об уходе мне на стол! Станислав Константинович, заместитель генерального, накачивая творческую группу перед началом работы, обвел тяжелым и неумолимым взглядом смертельно побледневшие лица сотрудников.

Никто и никогда не видел САМОГО генерального в лицо. Как Олимпийский бог, он вещал из неких горних сфер, немыслимых для простого смертного. Однако за всем явным или неявным, что бы ни происходило в агенстве, стоял именно он, подобно тени отца Гамлета.

В общих чертах сценарий был готов. С ним ознакомился САМ.

Аллу только что назначили координатором кинопроекта. Прежнего уволил Станислав Константинович. По агентству прокатился лесной пожар чисток и перемещений. Даже трубка в руках Ларисы, казалось, вибрирова… подключенная к генератору охов и восклицаний Аллы.

— И вам тогда банкет закатили в кабаке, в «Черном дрозде», да? — напомнила Алла. — Только что там произошло? Твой Валера-то?! Ворвался, тарарам устроил, сколько народу побил! Константиновичу торт на голову надел! Вот это я понимаю! Его же десять охранников унять не могли…

О ГЬсподи, еще об этом вспоминать! Ну да, Валера ворвался на корпоратив… Был пьян, как всегда. Устроил скандал, разбушевался. Залепил здоровенным тортом в фейс Станиславу Константиновичу.

— Да, и охранники, и мужики наши, — вздохнула Лариса. — Кое-как скрутили. С ним, конечно, и раньше это бывало… некоторые завихрения… Сколько я с ним намучилась! А в тот раз, не знаю, какая муха его укусила?

— Он же про Вусовича слышал звон, да не знал, где он. Вот со Станиславом Константиновичем и перепутал. Приревновал тебя, — подсказала подруга (уж ей-то все известно!)

— Да с чего бы это вдруг к Вусовичу? Между нами тогда и не было ничего.

— Ха! это ты так думаешь… а добрым людям виднее! Вот они и подсказали!

Ну куда от этой Аллы денешься?! Неприятны эти воспоминания; хотелось бы все забыть, выбросить из головы.

— А потом-то что было, расскажи! — Алла вошла в раж. — Тебя какой-то мужик хотел в парке изнасиловать? Левченко рассказывала. Ты же к ней потом приехала. Голая! синяя вся! ужас!

О, бог ты мой, и про это ей надо знать!

— Вовсе он насиловать не собирался.

— Да ну?!

— Я из «Черного дрозда» сбежала от позора, куда глаза глядят, меня саму переклинило. Мне кто-то там, когда мы сидели… добрый человек один, в общем… все подносил и подносил… на, выпей! Мне уже все равно было. Хватанула стакан, водка! А перед этим — шампанское. Стало плохо. Выскочила из ресторана, через шоссе куда-то побежала, не помню. Ливень, небеса разверзлись, хлещет как из ведра! Я в белом платье, вырядилась, дура! Вокруг какие-то деревья черные, парк, ночь, молнии сверкают, иду невесть куда, реву в три ручья… стадион, что ли, заброшенный… И — мужик, откуда ни возьмись! Сам синий, как из фильма ужасов! Повалил меня, я думала, конец! Кричи не кричи, никого нет; платье сорвал… вжж-ии-к! — как два лоскутка — я голая! И стал руки вытирать.

— Платьем?

— Ну да, у него руки все синие, в краске, в липкой краске перемазаны.

— И все?!

— Ну, ты даешь, Алла! А что бы ты хотела? Я как подскочила — и от него! бежать! Сразу протрезвела, а там, я уже до шоссе добежала, парень с девицей сидели в машине, целовались. Как рвану дверцу, их чуть кондрашка не хватила! Везите, кричу, быстро! за мной маньяк гонится! Они сами еще больше перепугались, как мы рванули с места! К Маринке Левченко меня привезли, а то куда бы я? Спасибо этим ребятам… (И Левченко «спасибо», болтает чего не надо.)

— Ладно, — примирилась Алла. — Я тебе сейчас новый сценарий, уже с исправлениями по электронке скину.

* * *

Арсений вставал рано, как деревенский кузнец, и шел в мастерскую работать над своими картинами. Мастерскую снимал на стадионе, под трибунами, это была бывшая раздевалка конькобежцев. Раньше стадион принадлежал крупному предприятию, затем его передали на баланс города, затем начали ремонт, реконструкцию… но, разумеется, средств не хватило; финансовый поток иссяк, превратился в скудный ручеек.

В мастерской колонны золотистого света от высоких, запыленных окон, пронизывали зеленоватую, словно бы подводную толщу сгустившегося у пола мрака — отчего все казалось таинственным. Бывшая раздевалка конькобежцев до сих пор хранила под скошенным потолком заплутавшие птичьи голоса легких порывистых бегунов, что переодевались здесь, готовясь к своим забегам ли… перелетам?

Свои картины Арсений писал просто потому… что он их писал. Потому что есть краски и холст. Так же и «настоящий охотник бродит с ружьем, пока он жив и пока на земле не перевелись звери», как сказано у Хемингуэя в «Зеленых холмах Африки». В этом помещении Арсений обосновался давно и здесь же, в девяностые (когда ни до каких картин дела не было) — работал вместе с товарищем, пытаясь хоть как-то выжить. Как-то даже пришлось декорировать последние скорбные обители («изделия 700», как договорились называть их, чтобы не поминать всуе). У местных бандитов шел передел территорий. Активно отстреливали цыган. Узнав об их мастерской через цепочку знакомых, к ним приехал цыганский барон. Он показал фотографию с предыдущих похорон своего старшего брата и хотел, чтобы в таком же «изделии», с резьбой на крышке и боковинах, похоронили ныне павшего, среднего. Тело погибшего отправляли на далекую цыганскую родину, самолет завтра во столько-то, времени меньше суток. Но зато вот такая пачка зеленых! Сам Арсений не успел ничего ответить — вмешался товарищ: «Сделаем в лучшем виде!»

— Ну, слово сказано, — сверкнул золотым зубом и серьгой в ухе барон: черный, здоровенный, с бородищей, ухваченной когтями смертельной опасности, отчего осталось несколько, с белесой изморозью, борозд. — Никто за язык не тянул, верно?

Черный катафалк «навигатора» пятил свое длинное тело к дверям мастерской, уминая золото листвы глубокими протекторами резиновых лап. Чистая заготовка «изделия 700» была привезена в просторном, как раз подходящем для такой оказии джипе.

— Да ты когда-нибудь делал ТАКОЕ?! — через какое-то время, когда барон укатил, Арсений обрел дар речи и набросился на товарища. Единственная заслуга этого любителя художественных промыслов (то, что было на памяти Арсения) — это несколько резных панно для оформления детской музыкальной школы. А здесь — перенести рисунок с фотографии, сделать резьбу по крышке и боковинам, обработать, зашлифовать, придать тон «мореного дуба», чуть тронуть узор позолотой. И все это — до завтра!

— Да ладно, справимся как-нибудь. Читал у Ахматовой: «В щелочку смотрю я, конокрады / Зажигают под горой костер»? — ответил товарищ загадочно. Час от часу не легче! Оказывается, он не только поклонник непритязательных портвейнов, но и творчества знаменитой поэтессы!

— Да ты что, сбрендил?

— Я им такое изображу, век помнить будут!

…И была ночь ножей — длинных, коротких,

клиновидных, серпообразных (и еще целого набора резаков, стамесок, штихелей) — которыми, надо сказать, весьма искусно владел этот мастер-самоделкин, гробовых дел мастер. Ночь недорогого портвейна. Ночь ослепительного света прожектора, которым они сушили свеже-нанесенную морилку и лак. Ночь гудящего компрессора и аэрографа — им наводили тон «под старину» на уже готовый образец.

На другой день, как было условлено, к мастерской стали сползаться изумрудные жуки джипов, отсвечивая металлическим отливом боков и спин. Хромированные решетки радиаторов сквозили отблеском ножей, глубина тонированных стекол хранила всплески милицейских мигалок в ночи, огненные язычки пистолетных выстрелов. Цыгане выходили из машин, присаживались на корточки по кругу, образуя у входа в мастерскую зловещий циферблат… будто каждый из них обозначал последний час какого-то последнего времени. Со смуглых глянцевитых запястий, охваченных золотом цепочек, стекали синие реки вен с героиновыми прорубями у локтевых сгибов.

Когда вынесли гроб на улицу, «часы»-цыгане замерли… На крышке и боковинах сгущались сумерки, веяло речной сыростью, последний луч заката тронул кармином купы тальниковых кустов у излучины, поднимался дымок от костра конокрадов, дожидающихся ночи. В наступившей тишине, казалось, даже послышался треск сучьев в огне, потянуло дымком. Впрочем, нет… это трещали новенькие доллары, перетасовав которые, барон молча вложил в ладонь Арсения. Она была в порезах, темных отметинах морилки и лака — и чуть подрагивала, что выдавало ужас Арсения… Что будет, если заказ не понравится? Не «упакуют» ли их самих (не «утрамбуют» ли) в этот высокохудожественный образец?

Но на этом история не закончилась.

Через несколько дней опять приехал барон. Отстрел цыган продолжался. Арсений с товарищем сработали один за другим еще пять «изделий», делая их декор все более изощренным. Деньги по тем временам срубили немалые. За пятым гробом, на котором они изобразили черного бородатого цыгана, сидящего на корточках и курящего трубку — а к нему подошел жеребенок, склонил шею, цыган его треплет по холке, — приехал уже не барон, а какой-то мелкий, трясущийся вырожденец цыганского племени; приехал на облезлом уазике. И заказал шестой гроб. Но за ним уже никто не то, что не приехал, но даже не пришел. Он так и остался в мастерской.

* * *

Сценарий.

Московская квартира в центре. Сумерки раннего утра; преддверие зимы.

ЛАРИСА просыпается. Встает, надевает тренировочный костюм, кроссовки, выходит на улицу. Бежит по городу. Пешеходы, машины, суматошный ритм столицы. Морозный воздух. По дороге забегает в булочную, покупает пирог. Продолжает свой бег, и вот она у бассейна. Это достаточно обшпарапанное здание, построенное еще в советские годы. Делает несколько кругов в небольшом скверике. Затем разминка, упражнения на растяжку. Глубоко дышит, насыщая каждую клеточку своего тела свежим морозным воздухом.

Входит. Холл. Ее отражение в зеркалах. В гардеробе уже висит одежда: женские и мужские пальто, куртки. В креслах поодаль расположились пожилые мужчины и женщины (общественная «группа здоровья»). Обсуждают свои проблемы со здоровьем, передают друг другу «Вестник ЗОЖ («Здоровый Образ Жизни»). Ждут, когда в душевых закончат уборку.

Поодиночке и группами приходят дети, воспитанники спортивной школы. Переодеваются, затевают возню в дальнем углу. Девушка-тренер (ИЛОНА) в спортивном костюме, пытается их утихомирить. Вскоре к ней присоединяется молодой человек (АЛЕКСЕИ): атлетически развитый, в спорткостюме, тренер. Дети с визгом виснут на нем.

Холл разделяют несколько колонн. Одна из них задрапирована бордовым бархатом. Прислоненный к колонне, на тумбочке стоит увеличенный фотопортрет мальчика в черной рамке. Траурная лента, еловые ветви, цветы, россыпь конфет, свечные огарки.

Навстречу ЛАРИСЕ выходит БАБУШКА-гардеробщица, они здороваются очень приветливо.

ЛАРИСА переодевается в гардеробе. Она предлагает БАБУШКЕ попить чаю с пирогом. БАБУШКА ставит чайник.

Б: — Ну, что ты так рано, вот птаха неугомонная!

Л: — Да я всегда так, Вера Иннокентьевна, пока народу мало.

Б: — Ой, спала бы, пока дело молодое. А то я, вон, на часок глаза сомкну, и сна как не бывало.

Л: — Некогда спать, дел много. А что не спится-то, Вера Иннокентьевна?

Б: — Ну не спится, думки свои, стариковские. Потом, у нас же как? Ни сторожа, ни дежурные не держатся. Утром придут, а сторож-то, бывает, и лыка не вяжет. Или того хуже, умом повредится, с непривычки-то. Тут и в гардеробе посидишь, не по себе бывает. Вон сколько одежды осталось от тех… ну да упокой Господь их душу. Ее же никто не забирает, висит здесь, принято так, традиция. Один мужичок мне еще помогает, Панфилыч, ну да он глухонемой, мычит только. Журналист бывший, помнишь? Он как здесь от своей газеты расследование затеял, потом его в подъезде нашли, по голове сильно вдарили. Он-то непьющий, да болезный сильно, редко выходит. И директор мне названивает. Выручай, мол, Иннокентьевна, на тебя вся надежда, ты у нас опытный кадр! А я, давай, подхвачусь и бегу на работу, и маешься из смены в смену.

Да и опять с мальчонкой у нас тут… уж два дня как. Такой славный. Не дотянул до бортика. Канул. Наши ребята прыгнули, спасатели, да где там, не успели. Сразу мальчонку утянуло, страсть! Уж как его мать убивалась!

Ты, может, чайком пока согреешься?

Л: — И на прошлой неделе тоже, да?

Б: — На прошлой неделе аж двое! Один старший парень, первый разряд у него, на первенстве Москвы по плаванию среди юношей выступал. Ох, только крути от него и пошли!

Л: — Как же, ведь в спасательном жилете был?

Б: — Ну, в этих-то, в спасалках?! Без них-то не допускают, конечно, и страховку привяжут, да что толку! Жилетку на куски рвет, а веревку вж-жи-к, срежет как бритвочкой. И сетку железную натягивали под водой, помогло, что ли? Одни лохмотья от нее остались.

Л: — А аквалангисты, Вера Иннокентьевна? Помните, аквалангисты здесь тренироваться хотели?

Б: — Эти-то… акваланги? Они сюда и близко подходить зареклись. Как у них пятеро-то пропали, страсть!

Вот и мужчина, я тебе говорю, еще один. В возрасте, но из себя видный. На подлодке атомной служил, всю жизнь командовал. Седой, ветеран, капитан первого ранга. Уж он-то и храбрился, перед дамами красовался! Я, говорит, что бы там ни было, со дна достану! Ребят наших, спасателей, и слушать не стал. Царство небесное. Не доплыл.

Л: — Не доплыл?

Б: — Да один ножичек после него наверху кружился. Он с ножиком нырнул для этих, как их, шпионов подводных, им такой дают; ручка у него, что ли, водоплавающая. Сослуживцы его потом приходили, поминали. Все в черной форме, строгие, красивые. Один только выпил сильно, и плачет, и кричит, сильно ему капитана жалко. Я, мол, заряд глубоководный туда сброшу, все разнесу! Он сбросит! Уж без него сбрасывали, одна муть со дна и подымется. И потом подводники-ребята мне этот ножик отдали, вон он. Тебе, говорят, мать, когда хлеб, колбаску порезать, огурчики. Людей же вон сколько приходит, поминают. Ну да, у меня всегда ножик спрашивают, если что порезать. Я и соль, и стаканчики тут держу. И валидол есть, и всяких успокаивающих понаоставляли… Вот так, девонька.

Л: — Нет, ладно, я потом посижу с вами, после тренировки. И чаю попью, чтобы не сразу на улицу. Вот и пирог, как раз такой, как вы любите, мягкий, с морковью, теплый еще.

Б: — Ох-х… ты мне заместо дочки родной! Моя-то и носу не кажет, все некогда. Уж ты бы хоть не ныряла глубоко-то так! Не ныряй, а?! Знаю же, ныряешь. А Лешка-то наш, тренер, донырялся, сердце у него барахлит из-за этой, как ее… де… декомпресс… ой, не выговоришь… А здоровяк с виду. Рассказывал, ты как нырнешь, они с Илоной на секундомер смотрят, а сами ни живы ни мертвы. Потом зуб на зуб у тебя не попадает, осиновым листочком дрожишь, застудишься ведь!

Ладно, ладно… Придешь, так чай настоится, попьем с пирогом. Я его вот сюда положу, к батарейке, теплым будет.

Л: —А мне говорила одна знакомая, она тоже в бассейне работает, аквааэробику преподает. У них все дорого, это американский спортивный центр, но ничего такого не бывает. Никто не тонет. Только иногда, говорит, как бы рябь по всей воде пойдет. И ничего, тихо.

Б: — Ну, это у них, может. А у нас тут ведь не ремонтировали ничего с шестьдесят четвертого года, воду никогда не спускали, никто и не знает, что там, на дне. Да никто этого дна и не видел. Что говорить! Сколько родители ни пишут, ни ходят по начальству, все одно, проку нет, никому ничего не надо. Ведь даже эти, демонстрации, устраивали, с плакатами тоже стояли, но кто их послушал, что ли? И бассейн наш не закроют. Одни ученые были, штуку такую запускали подводную, шар; в нем даже ученый сидел, так его потом откачали, нет? — я уж не знаю… Сразу на «скорой» в Кащенку увезли. Еще робота привозили, робота, ну, я звездные войны смотрю ихние, ночью не сплю, такое же. С телескопами, сам все снимает, глазищи повсюду, в Англии специально заказывали, миллион ухлопали… Воистину, ухлопали! Специалист был английский, он только в ладоши успел хлопнуть; о, раша, говорит, буль-буль! Лучами просвечивали, со спутника хотели снимать, фото делали, ну как на рентгене. А там, говорят… ох, ужас! Ну не знаю. Как бы цыган с бородищей на снимке!

С этим, без дела болтающимся «изделием», Арсений намучился. Громоздкое, нелепое… куда его поставить, куда пристроить? Везде мешается, везде занимает место в тесной мастерской. И ведь не выбросишь домовину просто так; и как подарок кому-то — весьма сомнительный вариант; и не приспособишь хранить какие-то вещи. А если продать? — приходила мысль. Но буйные цыганские мотивы, своеобразная эстетика, да и изготовлено под конкретный размер. Приходилось перетаскивать с места на место. Настроение от этого не улучшалось. Поди-ка, каждый раз натыкаться взглядом! (Даже живопись его в последнее время стала «мрачноватой»; темные краски, искаженная композиция, сюжет неясен или его вообще нет; это с неприязнью отметил его друг, эксперт в художественной галерее, «ты что… того, что ли?», и выразительно щелкнул по горлу.) Да, известны, конечно, божьи люди: святые старцы, отшельники. Они и спали в них, заранее смирившись, приучая себя к трагическому (с точки зрения обыденного, «непросветленного» сознания) исходу, как к проявлению высшей благодати. Но Арсений явно не достиг, да и не стремился к такой ступени духовного развития; не отрекся от сиюминутного, земного.

Однажды гроб даже уплыл от него во внезапно образовавшемся ручье… да что там! — в мощном потоке из-за обрушившегося сумасшедшего дождя.

У него был заказ, он взялся за работу, ему привезли в мастерскую крыло небольшого спортивного самолета, его надо было покрасить. Если самолет и «небольшой» — то крыло, по масштабам мастерской, просто громадное! Пришлось затаскивать его через окно. Места уже ни на что больше не оставалось: он вынес все, что было, на улицу. Временно складировал рядом у входа, у стены.

Можно было предположить (и синоптики об этом предупреждали), что после недели июльского пекла, неимоверно душная ночь разразится ливнем… Но чтобы такой разгул стихии! Сказать, что «льет, как из ведра», это ничего не значит. Настоящий потоп!

Крыло необходимо покрасить срочно, обязательно к завтрашнему утру, как просил заказчик… Вернее, представитель заказчика: эдакий плейбой в светлых мятых штанах и такой же рубахе. Сам смуглый, с черными залаченными назад волосами. Похож на актера Бандераса. Он приехал на крутой спортивной тачке и, выйдя из нее, прислонившись к ярко-красному борту приземистой машины, выслушивал указания по мобильнику. В свою очередь передавал их художнику. Арсений аккуратно записывал в блокнот пожелания.

— Значит, это… «поющие пески Лагуна-Бич» можешь нарисовать? — выслушав рокот в трубке, спросил «Бандерас».

Арсений кивнул и записал: «поющие пески Лагуна-Бич». И — «волнующиеся леса на склонах горы Джулиан» (он записал и это). К тому же «мерцающие турмалиновые шахты Пало». Плюс «игру бликов в водах морской пещеры близ Ла-Йолы и у многоярусного фонтана над Дель-Мар». И еще «серебрящийся свет Луны над Коронадо».

— Э-э… и это… не забудь! — дверь с другой стороны неожиданно распахнулась (за тонированными стеклами не было видно, что в машине кто-то сидел). Выбрался странный парень. На голове африканское гнездо из замусоленных косичек, рукава расписной полинезийской рубахи и штанины джинсов обгрызены, похоже, акулой, вокруг шеи и запястий намотаны туземные фенечки. («Да и рыльце-то у него в кокаиновом пушку», определил Арсений навскидку.) Зрачки парня расширены, взгляд блуждал.

— И… «холмы Коста-Меса, где по-прежнему бродят койоты»! — в руке у парня мобильник. Стало понятно, его-то пожелания и озвучивал «Бандерас». А это и есть заказчик — пилот самолета, сын богатого папы-олигарха, как видно.

«Бандерас» скривил недовольную физиономию.

А «Червоны маки на Каса-дель-Корво» не надо? Арсений припомнил любимую песню югославских партизан времен Второй мировой, но промолчал. Он решил твердо взять все деньги за работу вперед. Ведь если ему еще и крыло самолета оставят навсегда… нет, это уже слишком! Таскайся с ним потом по жизни.

Но когда «Бандерас» протянул несколько (по тысяче долларов!) пачек… Арсений спросил на всякий случай: «Может, разрисовать и второе крыло?» На что «Бандерас» лишь отмахнулся, заталкивая своего подопечного в салон и садясь за руль. Да ладно, мол, чего париться? И так пойдет. Ну, пойдет, так пойдет; хозяин — барин.

* * *

В небольшой тренерской раздевалке, после горячего душа, Лариса лежала распластанная на кушетке. Илона своими умелыми и сильными пальцами проминала ее всю, массировала мышцы, втирала в тело разогревающий гель, предупреждающий судороги.

— …Что же бассейн не закроют? — отвечала Илона на вопрос, но как бы рассуждала сама с собой, вслух. — Да кто его закроет, закрывали уже сколько раз. А потом опять откроют, детей надо где-то тренировать? В этих фирменных бассейнах один час, сама знаешь, сколько стоит, кто это потянет? Если здесь закроют… так в другом месте начнется. Они же, вроде как, под землей в одну систему соединены. А центр американский, ты говоришь… знаю я про него. Там почему все — с виду тишь да гладь? Потому что сбросятся владельцы, дадут кому надо на лапу, чиновникам. А те бумагу подпишут, что наш бассейн соответствует нормам, эксплуатировать можно. Хоть министр здравоохранения, хоть городской мэр, хоть кто. Сами виноваты, говорят родителям, может у вашего ребенка судороги, или сердце, или еще что… Лучше за своими детьми следите. А в дорогих бассейнах и аквапарках люди пропадать начнут? К чему им это? Одно разорение. И держится все на деньгах, сколько чиновников кормится, так все и будет. Если кто пикнет об этом… ну, журналисты… Было такое, пытались что-то вякнуть, так где они теперь?

Закончив, Илона помогла Ларисе влезть в тончайший, облегающий, поблескивающий от вживленного армирующего волокна гидрокостюм. Они вышли к краю бассейна. На ближайшей скамье Лариса оставила пакет с принадлежностями, халат, полотенце. Запив минеральной водой, приняла препарат, препятствующий декомпрессии организма, и ждала, когда он окажет свое действие.

На противоположной стороне, у стартовых тумбочек разминалась дети. Одна половина юных пловцов делала наклоны, приседания, отжимания — и Алексей вел счет, ритмично хлопая в ладоши. Другие, разбившись на пары, отрабатывали координацию движений, перебрасывая друг другу оранжевые набивные мячи.

Голоса отдавались под блекло-серым, пропускающим рассеянный свет небес полукруглым сводом, метались разрозненным клекотом какой-то невидимой, залетевшей сюда птичьей стаи. Казалось, слышен шорох крыльев… зыбкий плеск… влажные шлепки огромных ладоней… Полосы, легшие на воду от высоких, от пола до потолка окон, подрагивали как клавиши, будто нажимаемые кем-то, чтобы извлечь многомерную музыку суматохи, движения, игры света и тени. От поднимающегося хлорного марева слезились глаза.

Совсем недалеко, на бортике, в позе «лотоса» сидел бритый наголо человек. Его изможденное тело под грубым коричневым одеянием словно вибрировало от внутреннего напряжения, он раскачивался вперед и назад. Глаза закрыты, что-то бубнит. Так, сменяя друг друга, адепты буддизма читают здесь свои бесконечные мантры.

«Хорошо, хоть сегодня не День кришнаитов, — подумала Лариса. — А то иногда как заведут песнопения! С трещотками, бубнами, флейтами… И давай водить свои хороводы. Им ведь то девять, то восемнадцать, то тридцать шесть раз надо обойти по ходу солнца вокруг бассейна. Ну и кутерьма тогда творится».

Две молодящиеся дамы и два бодрых морских джентльмена, облаченные в яркие спасжилеты, осторожно плыли, ведомые на привязи страховки четырьмя крепкими ребятами-спасателями в черных гидрокостюмах, с длинными шестами в руках (и от этого похожих на каких-то древних воинов). Спасатели переговаривались между собой, громко отдавали команды. Остальная часть «группы здоровья» готовилась к заплыву. Дежуривший здесь же врач, и медсестра с ним, проверяли давление; медсестра записывала показания.

Илона пошла работать с разминающимися детьми. Алексей выкатил из тренерской станину с лебедкой и электромотором, установил в специальной, неподвижно закрепленной конструкции, подключил питание. Притащил контейнер — груз, к которому прикреплен линь, намотанный на барабан лебедки.

— В прошлый раз, сколько метров было, когда обрыв произошел? — спросил он.

— Где-то метров девяносто. На девяноста метрах лопнул. — Лариса глянула на свой водонепроницаемый, с возможностью погружения до 200 метров хронометр «Regatta 2000», дотронулась до кнопки эхолота.

— Ну вот, — Алексей указал на лебедку с линем. — А я тебе сейчас на сто пятьдесят метров зарядил. Этот линь, знаешь… да он космических денег стоит! Потому что такой только в космической промышленности используют. Здесь, смотри, ты держишься рукой за бегунок, груз опускается, скорость я рассчитал.

Лариса сжала в кулаке ручку «бегунка», специального устройства: два ролика в зажиме, охватывающем линь.

— И еще, — продолжил Алексей, — бегунок крепится к линю замком-«крабом». Если что, главное нажать на эту ступицу, на бегунке, ясно? И груз отцепится. Но ты будешь держаться за бегунок, лебедка начнет вращение назад, и мы тебя потихоньку вытянем. Не психуй, спокойно. Оцени ситуацию. Все поняла?

Ну да… здесь-то она все поняла. А там внизу… от ужаса и маму родную забудешь!

— Ну, поплавай пока, разомнись, попривыкни, — напутствовал он. — А пойдешь в глубину с лесенки. Я тебе подам груз, чтобы в первый момент не было рывка.

Арсений вышел из мастерской, ставшей, без преувеличения, газовой камерой… Было часа два ночи. Он сидел у пристенка под низвергающимися струями, безвольно опустив руки, залитые по локоть синей нитрокраской. Надышался ядовитыми испарениями. Красил крыло распылителем, подключив мощный компрессор, наносил рисунок аэрографом — и тут же сушил краску, направив железнодорожный прожектор. Перед глазами вспыхивали радужные пятна.

Но… не до такой же степени он ничего не соображал?! Увидел что-то невероятное! «Изделие 700» самостоятельно, как-то неловко переваливаясь, уплывало от него среди черных кустов! Ну да… крыша его мастерской — это трибуны стадиона. Поверху идет козырек, и есть дождевой сток. Но его забило… Прорвало в другом месте. Обрушившийся водопад опрокинул, смыл то, что находилось внизу. Кипящий ручей… река! — образовалась мгновенно. Какое-то время Арсений сидел и думал. Что же это такое, что за жизнь? Ведь точно так же лил дождь. Но когда это было? В армии! Во время службы он подвизался на ниве оформления наглядной агитации. Как-то в такую же дождливую ночь штамповал трафаретом тысячу лозунгов. Запомнил на всю жизнь… «Води бронетранспортер только на максимальных скоростях». И «Береги пулемет, он жизнь твою спасет». Все повторялось. Безумная ночь. Нитрокраска. Растворитель. Работу надо сдать к утру. Руки залиты краской. Он извел все тряпки, чтобы их оттереть.

Арсений бросился догонять и возвращать обратно «изделие», но остановился.

Вот еще наваждение!

Вдруг увидел странную, непонятно как здесь оказавшуюся женщину в белом платье. Силуэт, будто некто сложил его из чудной бумаги (а там, под деревьями натянута невидимая леска, по которой он проплывает почти невесомо, не касаясь земли) — диковато белела во тьме, пузырящейся ливнем. Оскальзываясь, взмахивая оголенными руками — или оттого, что была пьяна? — девушка как бы скользила мимо, под деревьями, по дорожке, огибающей овал стадиона. Струи дождя, в какой-то момент, казалось, устремлялись параллельно земле — и сносили ее, большую диковинную бабочку… Сорванный и смятый цветок… Эта дорожка, по которой ее влекло, выходит к насыпи, а наверху запасное футбольное поле. И куда можно стремиться ночью, одной, если там кончается все? Запасное поле покрыто гаревой крошкой, антрацитово блестит под сверкающе-кружащимися дождевыми лопастями. Ему яростно захотелось ее изнасиловать. Разрывать синими руками шелковистую мокрую ткань… Ведь она вся мокрая… мокрая… с головы до ног, бормотал он. Представлял поющие пески ее кожи, волнующийся лес волос, мерцающий турмалиновый блеск глаз. Выпивал бы ее волглость, мял скользящую ткань, трепетное тепло. Блики в водах морской пещеры. Серебрящийся свет. Таинственные холмы. Ведь он один посреди этой ночи — и она — что между ними на этой планете дождя и черных, тревожно перешептывающихся деревьев? Затерянный экипаж, последние спасшиеся после катастрофы. Вокруг океан тьмы, дождя, заброшенных полей, гулких трибун.

* * *

…не было рывка… Лариса не дослушала пожелание Алексея.

У стартовых тумбочек одна девочка не поймала в руки — а отбила мяч, брошенный мальчиком, с которым стояла в паре. Мяч шлепнулся в воду, заплясал апельсином, отбрасывая на стороны блики отражений, словно распавшуюся кожуру. Мальчик в два шага оказался у бортика и прыгнул, изогнув гибкое тело — почти без всплеска войдя в воду. Вынырнул, сильными гребками устремился к мячу…

Все (в этот момент занятые своим делом) обернулись на это движение, росчерк тела, мелькание тонких рук. Обернулись, чтобы застыть на какое-то мгновение. Мяч плясал, как заколдованный. Мальчик плыл. Но это была постепенно стекленеющая вокруг оранжевой точки субстанция, охватывающая ледяным ужасом разгоряченное тело. Ему не было суждено добраться до этой веселой и, как бы ухмыляющейся, надсмехающейся над всем, рожицы.

Она стояла над зыбким квадратом, как над экраном телевизора, по которому пробегает рябь. Гидрокостюм облачал ее тайным заговором и, подняв правую руку, она входила в воду, разбив собрание рыцарей в блестящих латах, конклав охваченных шорохом, переливающихся жуков с блеском панцирных спинок. Сделав глубокий вдох, опускалась в магический кристалл, оставляя за собой след серебрящихся пузырьков, что взойдут у черной звезды. В тайных убежищах вод умирали косматые призраки, рождались светлые боги, звучал торжественный хор. Скользила, неслась, кувыркалась, играла в невесомости, плыла во все стороны жизни ихтиандром внутри божественного смысла, нисходила все глубже в родовое незатянувшееся темечко, где недоступен свет и все вокруг присутствует как тайна непроизносимого имени.

Все это так… А может, и нет.

Она прыгнула, ее тело торпедой прошило зеленоватую толщу в том направлении, где сейчас, по мгновенному расчету, должен находиться увлекаемый в глубину мальчишка. Неимоверная сила тащила тело ребенка вниз. Бурлящие пузырьки, мелькающие руки и ноги. Устремилась вслед, расстояние между ними сокращалось. Но мальчишку влекло в бездну, словно в лифте, опускающемся с головокружительной скоростью. Рука, растопыренные пальцы… Только бы дотянуться! Вставшие дыбом волосы. Выпученные от ужаса глаза. Рассыпаемые искорки, вырывающиеся изо рта. И она поймала его руку, рванула за собой. Худенькое тело превратилось в гигантского спрута… Он опутал ее парализующими щупальцами, повис свинцовой тяжестью. Его руки, скользящие по ее телу, обвивающие — были везде. Пальцы судорожно сомкнулись на ее горле, вцепились в волосы. Свившись в клубок, они опускались в черной невесомости, теряя запас воздуха в изнурительной схватке. И тут же, рядом — как будто взрыв! Черные гибкие существа накинулись, стеклянно-выпученные глаза надвинулись близко. Перед меркнувшим взором Ларисы ослепительные молнии… она схватила одну из них… Обожгла режущей болью ладонь… Спасатели тянули за собой страховочные концы и — она выброшена, вознесена к блекло-серому своду небес. Вдохнув во всю грудь хлорный (но выпитый сладчайшим нектаром) воздух, словно растворилась, металась в птичьей залетевшей стае. Кипение вокруг нее, мелькание блестящих тел было посвящено спасению мальчика.

Алексей бросил ей линь лебедки. Груз, прикрепленный к линю, пошел на дно, разматывая барабан. Лариса инстинктивно поймала ручку бегунка.

И вновь стала опускаться в бездну.

В какую-то темную страну, где она побывала… Возможно, это образы картин художника, которого она встретила в парке? Парк качался, пришитый к грозовому клубящемуся фиолету стекловолокном дождевых струй. Вспышки молний озаряли черные деревья, корявые кусты впивались, раздирая тело когтями. Тогда, прямо на нее, из мглы надвинулось что-то огромное, невообразимое, длинноволосое…

Чудовище шло навстречу, тащило на себе черный, в полнеба, гроб!

То, что должен был рявкнуть этот монстр подземным голосом, это — «Подымите мне веки: не вижу!» Уставить в нее железный палец. Она едва не лишилась чувств…

Вернее — и лишилась, потому что на какое-то мгновение ее словно приподняло над влажно напитанными травами, над запахом прелой почвы, окунуло в грозовое текучее электричество, насыщавшее ливневое пространство. Но затем… затем… вместе с незнакомцем (от него исходил запах нитрокраски, сам он весь залит синим блеском) они сидели, спрятавшись под деревянной продолговатой крышкой, в которую тарабанили струи, грозя пробить ненадежное убежище, батискаф, опускающийся на самое дно ночи, ливня, заброшенных полей, гулких трибун.

Да, она его встретила. Здесь у него, в трибунах закрытого на ремонт стадиона, мастерская. Потом они уже вдвоем тащили на себе гроб, прикрываясь… от чего? Или это просто безумие? Пытаться выйти «сухим» из этой воды? Побежали к мастерской. Она была занята крылом спортивного самолета. Но картины… множество его картин… Вынесенные на улицу, они были разметены, стали уплывать, разбрелись, словно живые, по парку. Их разнесло мощными потоками. Бросились догонять и собирать унесенные картины.

…Что это за багровая звезда, встающая над горизонтом? — спросила она. — Что это за пульсирующий, тревожно вспыхивающий свет?

— Это, на самом деле, никакая не звезда, — грустно ответил художник. — Это предупреждающий сигнал эхолота. Ты достигла предела, и он сигнализирует.

Господи… и что же делать?

— Ты вцепилась в бегунок. А надо нажать на ступицу. Тогда груз отцепится от линя. И тебя вытянут.

Резкий удар в грудь привел ее в чувство.

Перед ней на коленях стоял Алексей. Лицо бледное, в капельках пота. Рядом присела Илона, левой рукой держала ее запястье. В правой у нее блестящий шприц, на тонкой игле дрожала прозрачная слеза, отражая ее, Ларису, распластанную на мокром кафеле пола. «Ну, ты даешь, подруга! — Казалось, вместе, оба, выдохнули Алексей и Илона. — Еще бы немного и… в рубашке, считай, родилась!»

А может, в гидрокостюме?

— Ну и ЧТО? Что там?! Ты что-нибудь видела? — тут же набросился Алексей. — У тебя весь линь ушел без обрыва! Ты до дна донырнула, да?

Илона помогла ей стащить змеиную обтягивающую кожу, закутала в халат, усадила на скамью, дала кружку обжигающего питья.

— Да, видела, — слабо прошептала Лариса. — Там, на дне… Я видела… Там был старый цыган. Он спросил, где его гроб?

— Цыган? гроб?! — едва ли не в голос вскричали Илона и Алексей.

* * *

И вдруг раздался телефонный звонок. «Ожил» Ларисин мобильник в пакете, на скамье. Это не предвещало ничего хорошего. Телефон для работы, его номер знал только Станислав Константинович. Но услыхав в трубке голос… испытала непреодолимое желание тут же вскочить навытяжку.

— Владимир Зиновьевич говорит, — зарокотал густой бас человека, похоже, уставшего от власти над простыми смертными. — Лариса?

(Вспомнилось… что когда Сталин звонил кому-либо из руководящих советских шишек, то после слов «Сталин говорит» — бывало, он слышал в ответ грохот рухнувшего тела. Люди падали замертво от разрыва сердца с телефонной трубкой в руках.)

— Как дела со сценарием? — грозно вопросил САМ. — Вы закончите вовремя? — Было слышно, он характерно выдохнул, как бывает, когда курят трубку (даже запахом трубочного табака, показалось, сейчас потянет из мобильного; но столь фантастические достижения техники пока неосуществимы).

— Я сейчас… работаю над заключительной частью. Постараюсь закончить.

— Постараетесь? Или закончите?! — с нажимом прозвучал вопрос.

— Да. Закончу.

— Ну, слово сказано. Никто ведь за язык не тянул, верно?

Она проглотила судорожный ком в горле.

— О заключительной части хотелось бы поговорить особо. Ваша героиня оказалась в парке? Встретила какого-то художника? А у него что в мастерской? Гроб какой-то? А дальше? Там у вас все спутано, неясно.

— Ну… потом… Потом они, в общем, художник, Лариса и Вусович ночью подъедут к бассейну.

— Вусович? Это друг Ларисы, что ли?

— Ну… ее возлюбленный. Они подгонят автокран. Поднимутся на крышу бассейна. Вытащат одну раму, стеклянный модуль из крыши. И опустят со стрелы автокрана… Вниз, в воду, на самое дно…

— Что опустят?!

— Гроб

из трубки послышался грохот рухнувшего тела

и тишина

Лариса в недоумении уставилась на мобильник. Из телефона выползал мертвенный холод и замораживал пальцы.

* * *

Владимир Зиновьевич умер внезапно, во время телефонного разговора. К несчастью, он курил трубку, и при падении тлеющий пепел рассыпался по синтетическому ковру. Это вызвало мгновенное возгорание. Его кабинет представлял собой настоящую микроволновку — под завязку набит техникой — все вспыхнуло, как порох. Однако огонь удалось довольно быстро локализировать, никто из сотрудников не пострадал. В обгоревшем и почерневшем (так, что расплавились золотые серьга и зубы) трупе никто не признал огромного цыгана с густой бородищей. А из родственников у него никого не осталось.

Лесничий серебряного леса

Пронизывая темно-серую мглу облаков, авиалайнер, словно натолкнувшись на невидимую преграду, под резким углом вдруг провалился в пространстве, где царил только что, и, став вмиг беспомощным, заскользил вниз, будто по невидимой натянутой проволоке. Как жестяная игрушка, отстрелянная в тире — падал, заваливаясь на одно крыло. Жирный густой шлейф с длинными всплесками огня размотался из пробитой подбрюшины. Сотрясаемая предсмертной агонией, разрываемая набросившейся стаей обезумевших вихревых потоков, машина пыталась спланировать. Но хвостовую часть словно прорезало изнутри огненное жало. Ослепительная вспышка рассыпала лепестки и стебли фантастического пламенного букета. Поднявшийся на дыбы смерч огня, воды, пара, кусков металла с диким воющим хохотом разметал все, раздул в отгорающие клубки и доплясывающие блики на мертвенно-равнодушных волнах.

2 сентября 1983 г. все советские газеты опубликовали сообщение ТАСС: «В ночь с 31 августа на 1 сентября 1983 с. г. самолет неустановленной принадлежности со стороны Тихого океана вошел в воздушное пространство над полуостровом Камчатка, затем вторично нарушил воздушное пространство над о. Сахалин. Самолет-нарушитель на подаваемые сигналы и предупреждения советских истребителей не реагировал». В это время в аэропорту Сеула метались люди, встречающие рейс KAL 007. Пассажирский «Боинг-747», летевший из Нью-Йорка через Анкоридж, в аэропорт назначения не прибыл. На его борту находилось 269 человек. Сначала было объявлено, что самолет сбился с курса и сел на Сахалине, позднее — что его сбил советский истребитель.

Он не мог, конечно, наблюдать этой картины. Но спасший его Ангел-хранитель, как будто передал ему хронику крушения, вставил в воображение «запись», как все происходило. В быстро набегающих снах, раз за разом просматривал это. И сейчас, через много лет. Сны преследовали, когда ранним утром возвращался домой с работы. Зыбкое существование на грани сна и яви, полное опустошение от усталости… Ведь вставал задолго до открытия подземных переходов: надо побывать на двух-трех объектах, а потом, после открытия подземки, добраться еще до нескольких.

В то утро его чем-то необъяснимым привлекла эта женщина…

Он шел своим переходом, чтобы подняться наверх — и домой. Показалось, она кого-то ждала. Рядом с ней два тяжеленных чемодана. (Конечно, сейчас подойдет двухметровый атлет, эдакий видный из себя мужчина — подумал об этом вскользь, отстраненно.) Ее взметнувшиеся от ветра подземных переходов волосы, на фоне белого кафеля стены, казались выписанными, словно прочерчены тонким пером, черной тушью. Одета изысканно; энергетика неслучайных и очень дорогих вещей создавала поле особого напряжения; выбившийся из-за ворота плаща алый шарф просигналил ему, словно маячок бедствия.

Он шел куда-то, вмерзал на одном месте перед указателями, был испепелен ненавистью тех, кого расталкивал, пробиваясь против общего течения. Выпрыгивающие пружинными ножами турникетные загородки били по коленям, зоркие хранители заливались вслед тревожными трелями свистков, видеокамеры слежения сворачивали шеи, отслеживая его метания. Непознанная подземная Атлантида морочила голову. И вдруг пришло странное озарение…

Она ждала его!

Возможно, так же, как заблудившийся в лесу блуждает разбегающимися тропинками, выходя то и дело на прежнее место — так и он, нанизав круг за кругом, понял, что идет за ней. Она мелькнула впереди и пропала. Увидел вновь, но ее тут же подхватила, увлекла в стремнину людского потока равнодушно спешащяя толпа.

Может, сравнить ее с ныряльщиком в далеких южных морях (что погружается под воду с грузом для достижения наибольшей глубины)? Ведь она бросилась в это утро с каменной тяжестью двух объемных чемоданов в руках? К чему эти мучения? И что такое можно тащить в них… (А если это древний храм в разобранном виде? лотосовый пруд? священное озеро? водные мистерии?) От таинства запредельного бросало в холодную дрожь.

Что-то беспокоило неясным послевкусием, как бывает от растаявшего поутру, неразгаданного сна… Его приманил, магнитно повел за собой ободок браслета на ее щиколотке. Не легкомысленная цепочка, что извивалась бы, позвякивала на ходу — но витой ободок тусклого металла. Помочь ей, что ли, с этими чемоданами? Но как подойти, просто сказать «привет»? Это в его-то куртке болотного цвета? Нет, да и с работы идет, не спал. Судя по указателям, этот выход, которым она шла, вел к спортивному комплексу. Яркий солнечный свет вставлен квадратом впереди, завершая темный сумбур переходов. Она вступала в него, исчезала и плавилась во взвеси золотых пылинок.

Но зачем ей спортивный комплекс? Рядом автовокзал… Конечно же, иначе куда спешить в такую рань с чемоданами?! С автовокзала можно поехать куда-нибудь за город (в глухой и нелюдимый лес). Ну, а чего бы такси не вызвать? Или не поймать машину по дороге, прежде чем спускаться в подземку? И куда она поедет с автовокзала этого? Он был словно прикован к магическому блеску ее браслета невидимой цепью вопросов, сомнений, надежд, противоречий…

Когда поднялись из перехода, оказалось: путь впереди огорожен, пройти можно только по доскам узкого настила. Вокруг строительство, все обнесено сетчатым забором, накопаны траншеи. Рычала мощная техника, рабочие бродили по раскопкам фантастическими птицами в своих клювастых оранжевых касках, в ярком оперении сигнальных жилетов. Но, возможно, ее каблук попал во временной зазор, в щель между реальностями? Она сбилась с ритма, балансировала, едва удерживая равновесие, мгновенная судорога боли изломала тело. Как им было разойтись на этой дорожке? Она машинально оглянулась — он столкнулся с вопросом в ее глазах, с досадным выражением… Отставив чемоданы, она потирала лодыжку. А вдруг вывих, растяжение, болевой шок, требуется анестезия?

«Простите, можно помогу?» Кивнул на ее поклажу, мощную, как техника вокруг. Ее глаза ответили теплом, лучиками, блеснувшими сквозь готовые тут же набежать слезы.

«Ну, конечно! А меня зовут Карамелла. Я заметила, вы давно преследуете…»

Карамелла… Имя так и тает во рту.

— Да вы же идете за мной, раздеваете взглядом! Ну что такое? Так и простыть недолго… — улыбнулась она. — Надо было подойти просто, сказать: давайте я помогу!

— Да не всегда понимают правильно, могут подумать, вдруг преступник какой! А зовут-то меня, Другман. Я по городу рекламу отключаю. С ногой-то как, идти можешь? (Сразу перешел на «ты», сейчас не до каких-то условностей.)

Склонился, охватил лодыжку, массируя, как врач команды, выбежавший на поле к травмированному футболисту. Вот она… незнакомка! Только что была недосягаема, а теперь полы ее плаща трепещут над ним знаменем неведомого Ордена. Стоит преклонив колено, что за рыцарский обряд посвящения? Они были вынуждены посторониться, сойти с мостков. Катящиеся из перехода колобки наскакивали, ругались, словно они застопорили им путь к счастью. Случайный затор грозил перерасти в многокилометровую пробку. Что же, брать командование на себя? Судьбу чемоданов в свои руки?

Она окинула взглядом его нелепый вид, особенно куртку болотного цвета. На спине и на рукаве — выведены фирменные логотипы «ИНТЕР-Свет». Стилизованная молния расчеркивает земной шар и надпись полукрутом. (Но что это говорит непосвященным? тайная ли это организация, или что-то совсем безобидное?)

«Да ничего, ох, как-то неловко каблук застрял…» Через плечо у нее сумочка, она достала пачку сигарет. Но сигарета последняя, Кара-мелла отбросила смятую коробочку отчаянным взмахом. Она устала, очень устала… бисеринка пота прошила неровную строчку от виска, дыхание прерывистое, шарф сбился на сторону, голубоватая жилка билась на шее рыбкой, выброшенной на песок. Он чиркнул зажигалкой. Когда она прикуривала, обратил внимание на перстень на ее пальце. Камень красноватого цвета оправлен в серебро старинной работы. Руки у нее изящные, ухоженные.

— Да как же ты заметила, что шел следом? — переспросил он. — Ведь не оборачивалась, вроде…

— Есть такой, как бы… «третий глаз» на затылке. Может, слышал?

Они рассмеялись. Да, действительно, это все объясняет. Она докурила, он приподнял чемоданы, и они пошли. Он сразу умер над ними… Ну и тяжесть! «А тебе на автовокзал?» — спросил как бы невзначай.

«Надо же, какой проницательный! Как догадался?»

Он усмехнулся улыбкой профессионального превосходства: — Да у нас, знаешь… у тех, кто утром выключает рекламу, есть такое «четвертое зрение». Телекинез. Интуиция, одним словом. В пригород едешь, если не секрет?

— Да… в общем, — задумавшись о своем, отозвалась она.

«А такси-то, такси или частника разве нельзя остановить?» Его внутреннее восклицание было вызвано отчаянием, чемоданы эти доконали… (А ведь сейчас бывают такие современные модели со встроенными колесиками, очень практично; но, скорее, именно эти чемоданы должны переносить носильщики; специально нанятые шерпы; идиоты, вроде него.) И улица кружилась, и крути перед глазами… светофоры, чужие лица, толкотня гудящих машин… По-дурацки, должно быть, они выглядят со стороны! Он в нелепой куртке болотного цвета, с чемоданами этими, прихрамывает на правую ногу (после долгой ходьбы начинаются боли). И она — одета как с подиума, но ковыляет на левую. Если и шли к автовокзалу, то как-то странно, через парк. Сначала это казалось более коротким путем, но от центральной аллеи загадочная спутница свернула в глубь. Автовокзальная сутолока, разноголосица диспетчеров постепенно удалялись. Он думал, они посидят в кафе, над ними будет трепетать от ветра цветной зонтик… Да хоть где-нибудь отдохнуть, перевести дух! Руки обрывает эта каменная тяжесть. Такими темпами они будут тащиться до ближайшего кафе… если таковое вообще существует… как замерзающая в полярных льдах экспедиция! Скамейки, что попадались — разворочены взрывами бешеной энергии молодежи, подогретой алкоголем (на что указывали горы пивных бутылок и мусора). Наконец, в стороне увидели место отдыха для самых непритязательных — бревно на чурбачках. Вокруг относительно чисто. Сигареты у него есть. Термос с кофе в рюкзаке. Бутерброды. Фонарик. Аптечка. Сигнальное зеркальце, чтобы пускать блики пролетающим поисковым самолетам. Из последних сил доплыли до этого бревна, как до спасательной шлюпки.

Ну как, вывиха нет? растяжения? Присел перед ней, диагностируя лодыжку наложением рук. Колготки шелковистой гладью облекали ее ноги и хранили тайну, как поверхность недвижимой в полдень реки, с отсветами под крылышками порхающих стрекоз, скрывает подспудное глубинное течение. Он чуть сдвинул плоский ободок браслета — неведомым образом всплывший спасательный круг от утонувших в песках гробниц фараонов. В красноватом золоте искусно воспроизведена сцена из мифологии древнего Египта. Следы необратимого Времени — мельчайшие царапины, оспины точек, зазубринки похожи на азбуку Морзе, словно кто-то неслучайным, хотелось верить, совпадением тире и точек пытался передать шифрованное послание из глубины веков. Жаль, увеличительного стекла нет, а то можно было зарисовать.

— Что? Что-то серьезное? — встревожилась Карамелла.

«Да уж, куда серьезнее… Вот ведь, попал в переплет! Понятно, ЧТО она тащит в этих чемоданах. Но как думает от них избавиться? Специально выбрала меня? Или это случайность? Надо прокачать ситуацию».

— Удивительный браслет, — успокоил ее замечанием вслух. — Я думаю, это «Взвешивание сердца писца Ани на Весах в присутствии богов». То есть, подземный мир, та его часть, что называется Чертог Маати. Установлены весы, я вижу, на которых взвешивается сердце умершего.

— Ты специалист по древнему Египту? Да что ты… передо мной на коленях?! — она попыталась вернуть его к действительности.

— Может, втереть снадобье? У меня с собой бальзам «Спасатель» на основе пчелиного воска и змеиного яда.

— Нет, посидим, так пройдет.

— Вот фигурка Тота, писца богов с головой ибиса, — бормотал он в самозабвении исследовательского азарта. — Держит в руках тростник, чтобы записать результаты взвешивания. А рядом, трехликое чудище, это Аммит, «Пожиратель мертвых». Оно ожидает, когда сможет съесть сердце Ани, если его сочтут недостойным. Душа Ани в виде сокола с человеческой головой, вот она, на постаменте.

— Я говорю, ты разбираешься в египетских древностях?

— Да как сказать… Знаешь, есть такой анекдот. Сидят трое мужичков, выпивают. Один говорит, я в ВДВ служил! У меня «черный пояс» по каратэ! Сто пятьдесят прыжков совершил! Нас готовили забросить прямо на Пентагон! А другой говорит, ух ты! Зато я в погранвойсках служил! Нас всем видам восточных единоборств обучали! Водить любые машины! Стрелять из всех видов оружия! А третий, сидел-сидел, и говорит. «А нас в армии учили скромности!»

Отсмеявшись, Карамелла прочитала на рукаве его куртки надпись, спросила:

— Так это ваша фирма всем так помогает? Будто церковь какая. Сейчас много таких развелось.

— Помогает? Нет, какая фирма… церковь… что ты говоришь! Нам в качестве шефской помощи куртки выдали. Я в Муниципальном управлении работаю по неоновой рекламе. «ИНТЕР-Свет», это, можно сказать, «внутренний свет». Я отключаю световую рекламу силой взгляда, на расстоянии. В общем, психический импульс. Посыл. Блуждающие токи. Дюролайт.

— Что-о?! — Карамелла достала из сумочки солнцезащитные очки в модной оправе, нацепила на переносицу. Глаза ее утонули за зимней голубизной стекол, взгляд стал отчужденным. Он отразился в зеркальной поверхности. Небритый, с помятым от недосыпания лицом.

— Ну, не всю рекламу можно отключить, как обычно. А оттого расход электроэнергии. Дюролайт — это провод для световой рекламы. В нем блуждающие токи, остаточное электричество. Все некачественное, на всем экономят. Я социальную рекламу имею в виду, понимаешь? На нее деньги из бюджета выделяют. Но муниципалыцикам тоже жить надо, а некоторым, я о чиновниках говорю, и икорку на хлебушек с маслом положить, верно? И для Муниципалитета очень выгодно. Не надо устанавливать все эти «релешки», они горят то и дело. А за счет меня, пожалуйста, включай — выключай. И деньги вроде целы на бумаге, и чиновники сыты! Одно время я внизу работал, в подземке, по антитеррору. Чувствую различные устройства, если что-то взрывное, к примеру. Провода, электродетонаторы, батареи.

— Видишь все насквозь? Так ты экстрасенс, значит… — она была удивлена и, он не мог ошибиться, встревожена его словами.

— Да почему все так думают, «насквозь»? Нет, такого не бывает! И к экстрасенсам не имею никакого отношения. Это как бы сенсорное восприятие, настрой на электромагнитные импульсы.

— То есть… но это невозможно! Отключать на расстоянии? взглядом? Что ты несешь, Другман? Или кто ты есть на самом деле? Ну помог мне, поднес чемоданы и спасибо! Дальше я сама доберусь, — она зябко повела плечами, словно хотела стряхнуть наваждение.

— Не отключаю я никакого электричества! Я представляю, внутренним зрением вижу… как это объяснить? Течение электронных потоков, холодные и теплые линии, сплетение ярко-красных и голубых нитей… Я размыкаю цепь.

Взгляд Карамеллы, словно прожег ледышки ее очков, она отодвинулась в сторону.

— Но ведь это феномен? — спросила в растерянности. — И при чем здесь Муниципалитет, реклама? Странно как-то. Никогда бы не подумала.

— А что мне, в цирке выступать? Отключать сигнализацию дорогих иномарок для угонщиков? Настраивать игровые автоматы на выигрыш? Это так кажется, что-то необычное, феномен, чудо! А мне с этим жить! Я часа два поработаю, да еще пешком сколько километров намотаешь, у меня боли в спине, я умираю. Когда это все случилось… после катастрофы. Травма. Я в авиакатастрофу попал. Самолет упал в море. Нас сбили ракетами. Да об этом сколько говорили, писали. Южнокорейский «Боинг». Я, наверное, один, кто остался в живых. Несколько часов болтался в море. Но я был пристегнут к креслу, пролетел на нем после взрыва, как на планере. А еще кусок обшивки, запасной выход и аварийный трап, колбаса такая надувная, он сработал автоматически. Я на нем все время проплавал, пока спасатели подошли. Удар о воду был очень сильным, но кресло смягчило его. А потом, потом… что было, не помню. Шок, кома. Надо самому выживать.

Он замолчал. Она думала о чем-то своем.

— Подожди, подожди… — наконец нарушила молчание. — А как ты в нем оказался, в этом самолете? Что за дикая история?!

— А что такого? Мне из Нью-Йорка в Сеул надо было. От рабочей молодежи послали представителем в Комитет защиты мира. Сначала побывал в Нью-Йорке, а потом в Сеул. Молодежь в защиту мира, все такое. По комсомольской линии. Да ладно, что вспоминать… — с невольным раздражением махнул рукой. — Всю жизнь наискосяк. Слава богу, живой. Да и не помню ничего особенного. Как шарахнуло.

Может, кофе будешь? — прервал он затянувшуюся паузу.

— А у тебя все с собой?

Да, в рюкзаке термос: ароматный напиток в нем настоялся, загустел до смоляной черноты. Пили его, обжигаясь. Из своих запасов выделил ей сигарету, не особо шикарную, конечно. Когда подносил зажигалку, рассмотрел ее странный перстень повнимательнее. Камень насыщен мерцающим цветом, сплетение серебряных узоров поддерживает вензель «REC». Ее шарф — и красноватый камень перстня (словно аварийная кнопка… да, чем-то он напоминал кнопку) — выделялись тревожными маячками.

— Да ты просто находка, Другман, — она баюкала в ладонях крышечку-кружку от термоса. — Рекламу отключаешь, спасаешь девушек, лечишь наложением рук, в мифологии Египта разбираешься. А я даже не задумывалась, ну… про рекламу. Отключается сама по себе, да и все. Электроника какая-то, датчики, фотореле.

— Электроника! датчики! уж как все верят в это, — усмехнулся он. — А ты сама их когда-нибудь видела? Нет, если коммерческий банк какой-нибудь, или казино, или торговый центр… но там деньги немереные, что хочешь наворотят. Ау нас? «Чтобы не было беды, не бери в рот сырой воды». Такая реклама.

— А девушки тоже, думаешь, все отключаются штабелями от твоего взгляда?

— Нет, девушки… при чем здесь? О девушках речь не идет.

Говорили о разном, перескакивая с одного на другое. Но Карамелла… ведь она не спешила, не торопилась к какому-то определенному времени. Не было у нее заранее намеченного плана ехать куда-то с этого автовокзала. Как странно, как все обыденно и непредсказуемо происходит… Вклиниваются разрозненные судьбы, пересекаются жизненные линии! А ведь всего лишь одну догадку проверить хотел, когда приподнял чемоданы. Когда вошел в сверхнапряженную зону ее вибраций и переживаний. Так все подтвердилось. Пока подтвердилось. Чемоданы караулили предгрозовую тишину.

— Ну вот, — сказал просто, незатейливо. — Поговорим о чем-нибудь другом? О природе, например… — Следил исподволь за выражением ее лица.

— О природе? — переспросила она. — Ну, давай поговорим о природе…

— Он, наверное, любил ходить с ним в лес? На природу?

— С ним… о чем ты?

— Да о топорике. О туристском топорике.

— …?

— Ведь ты убила его топором, — он кивнул на чемоданы. — Да, скорее всего. Зарубила в ванной, так легче замыть следы. Потом разделала там же, сложила в полиэтиленовые пакеты. Ну, кто… муж? любовник? Квадратные метры в центре не поделили? Генеральную лицензию на наследство?

Однажды он уже видел такое лицо. Белое-белое. И печальное. Он у ресторана дрался, на свадьбе было дело. На его собственной, разумеется, свадьбе. Родственники жены схватить его хотели, но не тут-то было! Он выкрутился из пиджака — и побежал. Шел дождь… Дорога… Прямо перед ним висела машина… Белая машина. Видел лицо водителя, оно было белым, как и цвет налетающего автомобиля. Но что-то спасло его тогда. Белое Лицо часто настигало с тех пор в ночных кошмарах. Таким же оно было у Карамеллы. Но он видел его реально, вблизи. Она вглядывалась в него, как летчик того истребителя, что наводил перекрестье прицела на беззащитный пассажирский самолет, в котором он, по несчастью, оказался.

…Нет, убила вовсе не топориком, эсэсовским кинжалом, у нас дома их много.

«Да она сумасшедшая, — подумал он с подступающей к сердцу тоской. — Всегда у меня так. На свадьбе разгуляюсь (на своей), еще и харю начистят. За границу пригласят, так ракетой долбанут. Красивой женщине решил помочь… А она в чемоданах убитого и разделанного мужа тащит!»

Пустынный уголок парка, где они находились, не добавлял оптимизма к общению с дамой, столь хладнокровно рассказывающей о леденящих кровь подробностях.

…По мне, наверное, все видно, да? Очень плохо выгляжу, почти не спала последнее время. Да, это муж. Мой муж, конечно. Между нами ничего не было. Ни цветов, ни подарков, ни праздников. Одна работа, а денег все равно не хватало. Ездили на электричках, четыре часа туда-обратно. Без документов в хорошее место куда возьмут? Прокуренные тамбуры, висящий в воздухе мат, лязг дверей и пролетающие мимо станции бились лихорадкой в нашей крови. Вся эта огромная печальная страна подступила к горлу, выступила болезненной сыпью своих городов на коже. Я работала в школе, преподаватель физкультуры и аэробики, тридцать пять сопливых гавриков на мне. Залы промерзшие, зеркала покрылись бурой ржавью. Я шла мимо однообразных, как череда похорон, круглых шлакоблочных домов. Идешь-идешь, смотришь, а уже был на этом месте. Круглые очереди. Стояла в круглых очередях и огромные суровые тетки давили мне в грудь локтями. Снимали жилье, переезжали с места на место. Мы жили в страшном городе. Этот город расплывчатый, границы его меняются с наступлением песков и темноты. Бесконечные ледяные пространства обесточили сердца, мы увязали по щиколотку в холодных песках без границ. Продавцы цветов обходят этот город стороной, администраторы цирков зачеркнули его на картах гастрольных поездок, подарки туда не завозили уже сто лет. Волосы выцветали прядями от снега, шел теплый бурый снег. Где-то там, в центре песков расположен завод подводных лодок, их делают днем и ночью. Мы жили на одной станции, в бараке у железной дороги, в глухой сумеречной лощине.

— Подожди, Карамелла! Да тебя послушать, ты одна такая. Полстраны в набитых электричках! И этот завод подводных лодок… в Лобачевском, что ли? Да все про него знают. Вовсе они безвредные, эти субмарины. Лобачевский… проблемы этого городка… знаешь, в чем? Видела, где он на карте или в любом атласе изображен, какой ни возьми? Так расположен, что всегда оказывается на сгибе, там лист вчетверо складывается. Это место истирается, все истреплено и дырка образуется, даже не покажешь никому, где живешь. Пустота сквозит оттуда. Цыгане и то не могут до него добраться, потому что не знают о его существовании. У тамошних жителей оттого наследственный комплекс невидимости. И потом, давай обговорим спокойно, попробуем разобраться…

— А ты со всеми такой добрый, Другман? — блеснула стеклами своих очков.

— Да как тебе сказать? Для тебя я не добрый, и не злой, просто хочу понять. Могу встать и уйти, тебе от этого легче? Понимаешь, между нами уже что-то произошло, какая-то история. Я шел домой, а сейчас вот здесь. Ты тащила чемоданы, оступилась, я тебе помог. Мы пьем кофе, курим…

— За твой кофе, сигареты и услуги носильщика я могу заплатить, — она стала порывисто открывать свою сумочку.

Он остановил ее:

— Ну-ну, не об этом речь. И, пожалуйста, не делай резких движений. В твоей жизни что-то могло быть так или иначе. Но твой муж, зачем с ним жить тогда? Можно было оставить, уйти, развестись. А то убивать? Как это?!

Она строго подняла указательный палец, повела из стороны в сторону перед его глазами… и это было как напоминание о стрелке Весов в подземном Чертоге, где будут взвешивать его преисполненное сомнениями сердце.

— Огромные леса чернели вдали на горизонте. Мрачные круглые леса, где торчмя стоят спрятанные подводные лодки. Круглые очереди. Мы жили недалеко от одной железнодорожной станции в бараке, что весь сгнил, был выселен. Но это ему и надо. Ведь он был нелюдим, одиночка. Просто какое-то воплощение одиночества. Он был очень одинок. У него была одна нога. Одна рука. Одно ухо. Один глаз. И одна ноздря.

У нас в бараке все пропахло вываренными черепами. Черная пасть безумия вбирала в бездну могильного мрака, перетирала гнилыми зубами. У него был такой… своеобразный бизнес. Он нашел, пробрался в одно место. Это очень далеко, он ездил туда. В глухие заболоченные леса, в самые топи. Во время войны там высадился немецкий десант. Довольно-таки бессмысленная, нелепая операция, как оказалось. Их тут же окружили, загнали в эти болота. Видно, у немецкого командования были такие карты местности, что сложенные вчетверо, как раз поистерлись на этом месте. Оттуда сквозила гиблая пустота — и уж они нахлебались ее вдоволь! Гитлеровцы пытались обороняться, в середине там как бы островок, земляная твердь, некоторые из них добрались туда. Окружили все вокруг себя минами. Но нашим уже не до того было, и они поставили минные заграждения в несколько рядов, продолжили наступление. Немецким десантникам уже не выбраться оттуда. Ядовитые испарения, постоянные туманы, склизлая мгла висит в воздухе, вечный мрак. Бездонные топи, трясина тянется на десятки километров. Все плывет, меняется, в сильные морозы вымерзают огромные пустоты. Гиблый лес. После войны разминировать это оказалось невозможным. Сделали запретную зону, обнесли какие-то участки колючкой, охраняли. Но это одна морока, так что со временем забросили. И раньше туда никто не совался, а уж потом… Бывало, и люди пропадали, если кто забредал случайно, и скот. Подрывались на минах, они же как клецки в супе напиханы. И сегодня это самые глухие места. Но все же он смог попасть туда, в эти болота, на этот островок.

Ему рассказал об этом один… ну, они лежали вместе… С одним летчиком. Тогда, когда муж находился в психушке. Его там «подлечили», можно сказать. Едва не закололи насмерть. Но зато мы переждали, пока все на убыль пошло, стало затихать… Да, его комиссовали, списали из летчиков. Но это уже потом, задним числом. И то, все документы восстановить невозможно. А тогда… либо суд, либо психушка. И если не там, то, уж точно, где-нибудь между тем и этим — он мог запросто пропасть, исчезнуть.

Когда он служил — летал на истребителе. Выполняя приказ, сбил самолет, нарушивший границу. Конечно, когда вернулся с боевого вылета, его встречал весь полк, поздравляли. Главное тогда, что не промахнулся, техника сработала хорошо. А потом… самолет-то пассажирский… Из-за этого разразился международный скандал. Все и началось! Из самого настоящего героя его сделали отщепенцем.

Двести шестьдесят девять душ на нем.

Часть стояла в Приморье, уже тогда там проживало почти двести тысяч корейцев. У них всех родственники, знакомые, понятное дело. На нас началась самая настоящая охота. Тут бы в живых остаться! Нас вывезли в центральную Россию. Ну и командованию ведь так проще. Нашли «выход из положения». Объявили его… не совсем адекватным.

Он лежал в психушке. А с ним молодой летчик, он угробил машину в учебном полете, авария, катапультировался над теми болотами, оказался на островке. И что он там увидел? Но «крыша» после этого у него съехала капитально. Несколько дней просидел там, в болотах, пока его оттуда с вертолета зацепили.

— Э-э… постой, Карамелла… твой муж сбил южнокорейский «Боинг»?

— О боже! Да это не «Боинг» — а проклятие какое-то! Ведь никто не знает на самом деле, была это провокация или, правда, с курса сбился. Все сведения по этому делу засекречены.

…Готовность номер один объявили в пятом часу утра. Он набрал восемь с половиной высоты, когда получил команду: «Впереди самолет-нарушитель». На удалении тридцати километров увидел огни. Самолет мигал. Но вокруг темно, серая дымка. Два ряда светящихся иллюминаторов просматривались четко. Его запросили с земли: «Горит мигалка?» — «Горит». Мигалка бывает только на транспортных и пассажирских самолетах. Пересекли береговую границу, ему дали команду: «Цель нарушила государственную границу, цель уничтожить». Вдруг новый приказ: «Отставить атаку. Принуди его к посадке». Вышел на одну с ним высоту, чтобы тот его видел. Начал мигать бортовыми огнями, есть специальный международный код, который предупреждает, что самолет нарушил границу. Но он не отвечал. Тогда ему передали: «Постреляй из пушки». Он сделал четыре очереди — никакой реакции. Они уже подходили к Невельску, когда дали команду: «Цель уничтожить». Повернул свою машину, зашел снизу. Ракеты ушли. Одна, тепловая, попала в двигатель; другая, радиолокационная — под хвост. Огни в самолете погасли. Он доложил: «Цель уничтожена».

«Двести шестьдесят девять душ! — Ему стало не по себе. — Вообще-то, двести шестьдесят восемь, надо полагать. А мою-то душу они, что же, внесли в свой секретный протокол, черный реестр, поминальный список?»

— Потом мы скрывались, жили почти нелегально. Он вбил себе в голову услышанное от того свихнувшегося пилота: решил во что бы то ни было попасть на тот островок в болотах.

Несколько лет прошло. Он все продумал, просчитал. Даже немецкий язык выучил: с учебником, словарем. Я думала: специальную литературу читать, документацию, инструкции к немецким машинам. Тогда хлынули иномарки, он мог бы в любом автосервисе работать, получать нормально. Но подрабатывал только частным образом, если кто попросит. Очень заинтересовался дельтапланами, особенно мотодельтапланами. Хорошо разбирался в механике, в летательных аппаратах, в чертежах. Сам спроектировал, изготовил и собрал конструкцию, испытал. Я не знала, что он замышляет. В разобранном виде этот его летающий мотодрандулет можно очень просто перевезти в прицепе, на раздолбанном жигуленке, который был у него. Сборка несложная, машина управляема в воздухе.

А в том месте, на болотах — надо ориентироваться на одну скалу. Там есть сухой мыс, он вдается в топи. На нем каменный останец, скальный зуб, «чертов палец», как говорят. Он выбрал старую заброшенную дорогу для разбега — в общем, смог перелететь на островок. Много раз бывал там. Собирал останки, ну… одним словом, черепа десантников, специально их обрабатывал. Документы у многих сохранились, войсковые жетоны, письма, фотографии. Да и оружие, он говорил, личные вещи… Все это раскидано, рассыпано в густом травяном сплетении, словно какой-то безумец разбил музейную витрину, да так все и осталось. Брошенное, забытое. Наверное, это самое тихое место на земле. Белеют черепа в траве, будто футбольные мячи, внезапно оставленные убежавшей куда-то командой.

Его постоянно преследовал один звук, тончайшее серебристое тиканье… Начинало казаться — неумолимый ход времени, слышимый наяву. Можно сойти с ума от этого тиканья, сочащегося из ядовитой капельницы, проникающего и отравляющего кровь. Но источник был вполне определенным, он потратил несколько дней на поиски, и наконец нашел оплетенные корнями трав, ставшие донышком гнезда какой-то пичуги старинные немецкие часы известной марки. У них еще не кончился завод.

Он никогда не связывался с оружием. Но все же десантные ножи, эсэсовские кинжалы привозил оттуда, не мог удержаться. Была у него к ним страсть. Ну, и все отмечал, наносил на карту, делал захоронения, фотографировал.

Однажды возвращался, летел ранним утром, потерял направление в тумане… Врезался в эту одинокую скалу. И сам разбился, и мотодельтаплан — вдрызг! Чудом в живых остался. Завис, зацепился на самой вершине. Весь изранен, для него это конец. Ни одна живая душа не знает о нем, в окрестностях нога человека не ступала. Спуститься невозможно. Так и подыхал там. Шли дожди, в каменном углублении скапливалась вода, он пил. Днем жарило солнце, а ночью жуткий холод. Прошла неделя, больше бы он не выдержал.

Но нашел выход. Какие-то обломки от аппарата все же остались. Из этого собрал… что-то вроде планирующего парашюта. Или воздушный змей, можно сказать. Однако подъемная сила «крыла» была очень мала, не могла выдержать его вес. В любом случае рухнул бы на острые камни внизу. И все же — это шанс на спасение. Один из тысячи, но попробовать стоило. Он стоял перед выбором — сделать ЭТО или сгинуть насекомым, наколотым на булавку дьявольского коллекционера. Он же конструктор, с математикой у него все в порядке. По подсчетам выходило… в общем, ему необходимо избавиться от «лишнего» веса. Тогда его конструкция, по размерам не больше обычного зонтика, возможно и выдержит. Хотя бы минимально спланирует. Можно будет спастись. С собой у него было — и остались при крушении — пара отличных золлингеновских ножей. Как волк попавший в капкан, бывает, отгрызает себе лапу, чтобы уйти на свободу, так и он…

О чем она говорит?! Его охватили усталость и равнодушие. Хотелось, чтобы уж как-то это скорее кончилось. «Ты хочешь сказать, он… отсек СЕБЕ все лишнее?»

Ее ответ прозвучал, словно бы из той дали, из болот в ядовитом тумане. «Да». — «Одну руку? И одну ногу?» — «Именно так. И он летел. Летел на этом подобии парашюта. Затерянная точка в небе. Черный треугольный зонтик».

— Нет, Карамелла… что ты несешь? Бред какой-то! — Дикая игра становилась все более непонятной. Но он даже выговорить ничего не смог! Душивший смех прорвался наружу… Словно вырвало этим смехом. — Да ты понимаешь, какая это чушь?! — не мог остановиться от смеха. — Корейцы-истребители-развал-Союза! Болото! Немцы! Дельтапланы! Круглые дома! Подводные лодки! Кто тебе поверит?!

В ответ она расхохоталась ему в лицо!

Она заливалась безудержно. В ее смехе перекатывались дальние отголоски приближающейся грозы…

…А ты сам-то, Другман… ха-ха! Друг человека! — едва выдохнула сквозь набежавшие слезы. — Сам-то себя послушай! В живых остался! после катастрофы! соображаешь, что говоришь?! Да при таком взрыве — все в элементарные частицы превращается! В море он болтался! До прихода спасателей! А еще электричество, да? отключать научился! надо же такое придумать… Отключать электричество! Рекламу! Когда эти самые фоторелешки стоят — три рубля пучок в базарный день! Сидит тут, заливает!

И так далее, и тому подобное. Странно. А чемоданы? Вот же они стоят, никуда от них не денешься. Хорошо. Карамелла, эти ее очки… она смотрела на что-то, происходящее за его спиной. В отражении зеркальных стекол видна парковая дорожка, уходящая в обратной перспективе. Вдалеке, где она терялась… Оттуда со скрипом и хрустом песка под колесами выезжало невообразимое… Какое-то мерзкое существо или насекомое! Оно подкатывалось, словно тошнота к горлу. Все, что было позади него — меркло, подернутое болотной ряской… жижей… кошмаром… Катящееся кресло. Инвалид с багровым обезображенным лицом, полускрытым низко напяленным подобием шляпы. Из-под нее угадывалось, что уха у него нет, вместо глаза чернел провал.

Креслом он управлял одной рукой.

И помогал себе одной ногой.

«Так вот, ДВЕСТИ ШЕСТЬДЕСЯТ ДЕВЯТЫЙ! Иногда судьба дает сбои. Надо внести коррективы». В ее руках оказалась блестящая коробочка. В ней шприц, темная пластиковая туба. «Это не больно… ты просто уснешь», — предупредила она с издевательским участием.

Захватила его запястье, он почувствовал силу стального капкана! Тут же достала какую-то продолговатую металлическую штуковину… усилием воли он сосредоточил на ней внимание… От предмета исходило электрическое поле! Она включила его, привела в действие, нажав кнопку.

«Чтобы ты не дергался. На всякий случай».

Ничего себе, «не дергался»! Да этой штуковиной его дернет так, что потеряет сознание! Ведь это электрошокер. Под черной металлической оболочкой текли электронные реки, сплетались холодные и теплые линии, вспыхивала вязь ярко-красных, голубых знаков. Представил электронные потоки, сплетение линий, электрическую схему… И стал мысленно «стирать» перед собой этот образ, превращая в пустое белое пятно. Цепь была разомкнута!

В это мгновение она резко ткнула ему в плечо блестящими щупальцами адской машинки… Но ничего не произошло.

— Оглянись, Карамелла! — выкрикнул ей. — Сними свои дурацкие очки, оглянись… Там ничего нет! Это всего лишь отражение твоих детских страхов! Рассеченный надвое монстр, апофеоз одиночества, всю жизнь гонится за тобой по пятам со скрипом и похрустыванием песка под колесами инвалидного кресла, на которое ты обрекла его, подсознательно ограничив возможности. С одной стороны, он преследует, и этот страх подстегивает тебя. А с другой, никогда не догонит, действия его ограничены. Мужчина в твоем представлении — это, может, и герой; но между тем, для тебя — набор зафиксированных болезненных впечатлений. Ты бы все проблемы хотела решить с помощью такого вот пресловутого электрошокера, будто это волшебная палочка! Вот и вечные чемоданы твоих переживаний всегда с тобой! Ты тащишь их, не в силах отступиться от своего прошлого и спокойно начать жить.

— Мои чемоданы? Это — твои чемоданы! Разве ты не хочешь узнать, что я приготовила специально для тебя, что в них на самом деле?

Как будто был слышен неумолимый ход колес Времени, шелест песка в часах, где пересыпаются Великие пустыни. Тяжелая рука легла на плечо, он почувствовал у горла холод лезвия, к сердцу поднялась глухая беспросветная тоска.

«В этих чемоданах тяжесть твоего сердца. Ее надо взвесить на весах Истины. Тебе же сказали, не дергайся… ДВЕСТИ ШЕСТЬДЕСЯТ ДЕВЯТЫЙ!» Он услышал металлический, искаженный радиопомехами голос.

Карамелла вцепилась в его руку, не отпускала. Пальцы ее побелели, камень в перстне словно светился изнутри тревожным светом.

«Но, если это так… — лихорадочно соображал он. — Если с моим Ангелом что-то случилось, произошла авария, он обрушился с небес… — тут до него дошло! — Значит, надо просто стереть «запись»! Ведь символ REC — recorder на ее перстне, возможно, обозначает то же самое, что и в любом магнитофоне! «Стереть»!

Перехватив руку Карамеллы, изо всех сил сжал ее холодеющие пальцы, вдавливая рубино-во-мерцающую кнопку перстня.

Рашен сны

Детскую эстетическую школу при ЖЭУ, переоборудованную двухкомнатную квартиру в жилом доме, где Валентин преподавал детям основы композиции и рисунок, постоянно грозились закрыть. Зачем начальнице лишняя головная боль с этой школой? Помещение лучше потихоньку сдать арендаторам. Но в какой-то отчетности, видно, ставилась «галочка», что дети не болтаются сами по себе по месту жительства; и худо-бедно все так продолжалось.

Для детей он составлял композиции из мятых жестяных чайников, гипсовых шаров и пирамид, сухих растений, что собирал с ними, выходя на «пленер» (как это громко именовалось) в соседний чахлый скверик. Дети приходили, рассаживались кто как, Валентин завязывал с ними оживленный разговор. Ну, дети, интересовался он, что вы сегодня еще такое выдумали? И дети рассказывали, что выдумали, кто «город золотой», кто «огнегривого льва», а кто «синего вола, исполненного очей», так поется в песне. И «с ними золотой орел небесный», да? — подсказывал им. Господи, дети! — говорил он, «город золотой», конечно, встретит вас… то есть, всех нас, но это потом, после смерти. Ведь он всегда над нами, над «небом голубым»; и там-то как раз гуляют все эти животные. Но завтра, слава Богу, мы пойдем в обыкновенный наш, земной, обычный Зоопарк. И вы нарисуете, кто что пожелает, или кто как видит это. А на сегодня хватит… Завтра сбор в четырнадцать часов, без опозданий. И ступайте, ступайте теперь поскорее.

Господи, дети… голова только от вас разболелась! Валентин удалялся в соседнюю комнату, мастерскую. Платили за преподавание всего ничего, но вот мастерская, пожалуйста, пользуйся. Там у него компьютер и для заработка делал что-то по дизайну: обрабатывал фотографии, оформлял годовые отчеты, верстал что-нибудь несложное. Уже устоявшиеся клиенты, зная, что он не подведет, да и специалист своего дела, время от времени подбрасывали заказы. И в тот день так было.

Позвонил один знакомый, нужно сделать макет рекламного каталога для фирмы, платят за это хорошо. Ты съезди по такому-то адресу, получи материалы, фотографии, даже деньги дадут, сказал знакомый, половину вперед, проси сразу. Валентин вскоре туда отправился. Это оказалась обыкновенная многоэтажка, квартира такая-то. Хотя и странно, конечно… но где только теперь не располагаются фирмы. Набрал номер по домофону, назвал себя. Дверь открыла эдакая «мадам»… вернее, он уткнулся почти в необъятные просторы ее груди, заслонившей дверной проем. Экие формы, подумал про себя, какие основы композиции, каков рисунок, игра светотени!.. «Ах да, конечно же», — жестом она приглашала войти, но фраза звучала излишне громко, отвлеченно. Сама при этом выслушивала что-то по телефонной переносной трубке, стараясь плечом примостить ее к уху. «Проходи, проходи», — посторонившись, указала в глубь коридора.

Валентин протиснулся мимо нее, не менее впечатляющего зада, обтянутого лопающейся джинсой затерханных шорт. Ни здравствуй тебе, ни привет, ни до свидания, сразу же «ты» с порога! Нет, странная все же фирма…

Зал четырехкомнатной, как он определил по расположению, квартиры, показалась просторным, наверное из-за того, что кроме журнального столика и двух кресел, никакой обстановки. На стене пара туристических календарей-постеров — и все голо. Дама вошла, продолжая болтать по телефону. Да что ты! — ее общение с некой «Марьяной» состояло в основном из междометий, — ну! ага! надо же! угу!.. Тут же в руке ее оказался издающий пронзительные трели, теперь уже мобильный телефон, она стала говорить еще с кем-то, ведя вокруг Валентина, неуверенно присевшего в одно из кресел, как бы задумчивый танец, беспрерывно перемещаясь со своеобразной грациозностью обученного тюленя в цирке. Он как-то растерялся, не мог собрать впечатления. На голове у нее что-то невообразимое: обесцвеченное, пегое. К тому же, вся взбита как тесто… как тесто, затиснутое в не достающий до пупка цветастый топ. Еще и пляжные тапочки! — все это, видно, вполне в порядке вещей для сотрудниц этого «офиса».

— Ну-ну, — кивнула ему, отстраняясь от обеих трубок, — что у тебя?

— Я по поводу каталога. Макет сделать, сверстать, — напомнил он цель своего визита.

— Да, да… — вернулась к этому после несколько минут болтовни, эмоционально насыщенной восклицаниями. — Я должна передать что-то? Совсем забыла.

Валентин спросил материалы, фотографии… вообще, как это должно выглядеть? И деньги, напомнил на всякий случай, ведь речь шла о том, что половину получит сразу.

Конечно, согласилась беспокойная дама, наконец-то прекратила свои кружения, взяла с подоконника прозрачный файл с бумагами. Окно было широко открыто, в комнату вливалась свежая прохлада начала осени.

— Таньк, Таньк! — теперь уже неведомой Таньке кричала она в мобильник. — На ту квартиру, на проспект, нельзя сейчас, езжай сюда, вы где?! Ну, это близко… — стала подробно объяснять Таньке, которая, видно, находилась в машине с каким-то мужиком, как проехать к этому дому.

— Так, а тебе сколько нужно? Денег сколько на это? — обратилась к Валентину.

Прикинув стоимость того, что, во-первых, ему «тыкают» с порога; во-вторых, явно игнорируют, будто ему нужен этот каталог, а не этой дурацкой фирме, он вывел свою сумму… Пусть после этого хотя бы отвлечется от болтовни, посмотрит на него и переговорит о деле. Впрочем, есть ли о чем говорить?

Но она, выйдя на минуту, появилась с сумкой и, как бы это само собой разумеется, стала отсчитывать деньги. — Ты посмотри, в папке там наши объявления, примеры реклам, фотографии, номера телефонов. Ну, ничего… в смысле, ты как к этому относишься? Сделаешь?

Как относишься, сможет ли сделать, что за вопросы? Если серьезно, за такие деньги можно постараться, думал про себя, невольно раздражаясь от непонятной суеты вокруг дела, которого и не видел, но которое все больше казалось каким-то подозрительным.

— Вот там! — закричала она вдруг без всякого перехода, будто от этого зависела чья-то жизнь: — Этот длинный дом такой! сворачивайте направо! можно проехать!.. — по-штурмански руководила едущим где-то автомобилем. Отсчитала доллары, несколько сотенных купюр, положила на край столика. — Да нет там никакой автостоянки! Вы уже дальше проехали, что ли? Вернитесь до этого дома длинного, я же сказала!

Валентин вынул из файла, какие были бумаги, бегло просмотрел их.

Нет. Он никак к этому не относится. И отбросил папку, встал, чтобы уйти.

Там были фотографии обнаженных девиц. Это напомнило бледную замороженность куриных тушек в холодильной камере… покатую рыночную витрину… толстое заляпанное стекло. Запрыгали бледные груди, поползли распяленные окорочка, мерзко лоснилась тифозная стриженность лобков.

— Еще я проститутками не занимался! Извините…

Не замечая его потрясения, она лишь отстраненно проследила за кружением купюр, разлетевшихся от броска папки на стол. Примостившись задом на подоконнике, продолжала отдавать команды невидимому автомобилю. — Да сворачивайте обратно, еще бетонный забор, стройка, но туда не надо… это куда занесло вас! Вот… — продолжила, обращаясь уже к Валентину, — у нас тут девочки, трансы, массаж, выезд к клиенту, апартаменты, комфорт, снятие стресса, эротический отдых для души и блаженство для тела, все ваши фантазии станут реальностью, дорого, качественно, безопасно… — тарабанила свой заученный текст с равнодушием монаха-инквизитора, перечисляющего арсенал пыточных подвалов.

Ну что тут скажешь?

— Я знать вас больше не желаю! Ни вас, ни чем вы здесь занимаетесь!

Да, если она чему-то и удивилась… нет, ничему она не удивилась. Ну ладно, значит, мы не поняли друг друга. Так что разойдемся по-хорошему. Давай, пока… Она запросто протянула ему руку.

Руку?!

Преподаватель основ композиции и рисунка в детской школе эстетического воспитания оторопел… Рука как рука. Кое-где заметны веснушки. Браслет какой-то.

— Нет уж, а вот руки я вам не подам никогда! Ни при каких обстоятельствах!.. — холодно отрезал он и повернулся уйти.

Но мобильник ее заблеял, возможно, машина с бестолковой Танькой и водителем могла попасть в поле зрения — или со связью проблемы? — но «мадам» улеглась на подоконник, высунулась в окно и почти криком объясняла маршрут. В комнате заметно потемнело, своим возвышающимся и величественным задом она наполовину закрыла окно. Валентин остановился в недоумении, в каком-то предчувствии. «Да где вы пропали, тупые! Поворот, что ли, найти не можете?! Там же все ясно… Ну заехали!», — разорялась дама, взбалтывая ногами и еще больше высовываясь наружу.

— Знаете, что я вам скажу? — закричал в ярости. — Такие как вы путают звездные карты человеческих судеб, записанные на небесах! Вы продаете сами основы Бытия… такие как хлеб, тепло… и любовь то же самое! Пытаетесь нажиться на этом, делая свой грязный бизнес! Ничего святого для вас нет! Но час расплаты близок…

Но кому он кричал это? До кого хотел достучаться, кого убедить в чем или изменить что-то? Перед ним чистый квадрат неба, он стоял, по-дурацки держа в руке отлетевший тапочек, что поймал машинально. В общем, картина ясна: масса выдающегося бюста «мадам» перевесила, она кувыркнулась за подоконник. Но каким-то образом все же уцепилась за карниз, болталась и билась, вцепившись в него, как большая рыба. Он подошел, заглянул за край. Лицо ее искажено, проявились пигментные пятна, на лбу проступила испарина, глаза расширены от ужаса, побелевшие пальцы, соскальзывая, царапали ржавую жесть… «Ну что, ведь было тебе сказано про час расплаты?».

— Руку… руку дай! — прохрипела едва, — помоги мне! — она будто цеплялась за его живой голос, как и за отрывающуюся жесть карниза, не рассчитанную на такие нагрузки.

Вот еще, руку… Не могу я подать тебе руки. Ведь я уже дал слово, а все слова наши отражаются на Небесах. Но, впрочем, я могу дать телефон, набрать Службу спасения, они приедут и спасут. Или ты, может, хочешь сказать кому-то последнее «прости»?

— Давай… набирай!.. — хватая ртом воздух, кое-как вспомнила слова.

Поднял отлетевший мобильник, набрал номер, протянул трубку к ее уху. — Таньк! — тут же заорала она, — у меня тут проблемы, короче. Ты как приедешь, простыни в шкафу, пожрать или выпить сами купите. Выручку потом в журнале распишешь. Да, междугородку оплати, квитанция пришла. Ну все, Таньк, прощай, что ли… не поминай меня!

Ах ты!.. А он-то переживал, как поступить, о душе ее бессмертной заботился! С ненавистью стал отдирать ее пальцы от карниза, но неимоверная сила заставляла ее впиваться, почти раздирать ногтями железо… Кажется и оконную раму, и кусок стены она бы просто вырвала и, если бы смогла дотянуться, потащила туда за собой и его! Не помня себя, в каком-то исступлении он замолотил мобильником по мерзким этим щупальцам, тянувшимся к жизням других, а вот теперь к его… Кричать она не могла, ступор прервал дыхание… и пальцы ее разжались. Она продолжала немо распяливать рот в полуметре ниже. Первый этаж, ничего страшного.

— Ну что, — крикнул Валентин из окна, — поняла теперь, что час расплаты неотвратим и как торговать основами Бытия?

— П-п-оня-ла… — она тряслась в рыданиях, размазывая слезы по щекам. — А что же мне теперь делать?

Что тебе делать… задумался он. — Деньги у тебя на первое время есть. Сними простую комнату, устройся на работу. В трамвайный парк, я видел, объявления повсюду наклеены, требуются водители. И курсы у них бесплатные, даже стипендию дают. Потом и с общежитием помогут. Вот повесишь в кабине веселенькие занавесочки, индийские благовония будешь зажигать, заваривать зеленый чай в красивой чашке, да проникновенным голосом объявлять остановки. Езди себе по одному маршруту, а зарплата приличная. Завтра же приходи к Зоопарку, в четырнадцать часов, не опаздывай. Пойдешь с детьми, посмотришь. Тебя там встретит, знаешь, и лев, и вол, и орел, другие животные и птицы. И, слава Богу, что они не «огнегривы», не «исполнены очей», и не «золотые». Таких ты увидишь там, после смерти, «над небом голубым». Это произойдет очень скоро, если не прекратишь заниматься своими мерзкими делишками. Сегодня ты в этом убедилась.

Время покупать черные перстни

Ехал к Варваре, вез золотую шпагу, она укутана в три газетных слоя, пусть думают: колбаса «особая секретная». В сумке на плече четыре «Массандры» мелодичным звоном навевали пассажирам трамвая приятные сны. Да что сони-пассажиры… Растормошить бы их, выгнать на улицу толкать этого дедушку российского трамвайного Нечерноземья! Прыгать и ухать артель-но, колготиться, лупить рукавицами почем зря, заламывать шапки. Так нет, разве допросишься их, пережевывающих свои сны и проблемы, утренние бутерброды и вечерний футбол, мелочи жизни и сутолоку газетных строк… А у него сил нет терпеть, к Варваре едет.

Шпага — золотой дефис, черточка, соломинка, за нее и держаться… Прорваться сквозь железный заслон непогоды, дури своей и непостоянства, закодированных алкоголиков и двери, где кодовые замки вырваны с корнем — душа нараспашку. Добрался до вожделенной прихожки, рухнул со всего маху на пол с золотой шпагой, «Массандрой», обидами на непонятливых пассажиров.

У Варвары дома тепло, она сама после душа и трех часов занятий по системе Мэй-Хуа. Достал одну «Массандру», откупорил, налил себе, наплескал и ей вполовину стаканчика. Варвара завела на вертаке свой любимый квартет «Черные утки» из Японии. Наконец угомонилась, присела, подперев щеку, громко рыдала.

— Ты, Варвара… вот что, — говорил он, поглаживая ее запястье. — Ты не горюй, я ведь, что сказать хочу… Да, сообщить тебе приехал. Ночью-то сегодня не спал, радио слушал, так вот, передали…

— Да что передали? не томи ты!..

— А то и передали, «Радио Шао-Линь» говорило.

— Ну?!

— Вот тебе и ну! Сказало, «Радио Шао-Линь»-то, мол

время

покупать

черные

перстни

Варвара смотрела, не зная, верить ли… нет? Он выпил еще вина.

— Не может быть… — голос ее охрип. Неувядаемые «Черные Утки» что-то вторят ей вслед.

— Век мне супу в пакетиках для польских комитетчиков «Солидарности» не видать! Смотри… — он раскрыл ладонь. Черный перстень!

— А где взял?

— Хм… где взял. Это камень тот еще, Империа. Серега-ювелир напилил пластинами, оправил в серебро.

— Ого! — восклицает она, берет с полки книгу, куда вделан тайник, достает черный осколок ночи, оправленный в серебро… перстень!

— Бабушка по наследству подарила, — шепчет она. — Ну?., и что же нам делать?

— Что делать… к Петру Яну пойдем. Он в Дом культуры устроился, обои там какие-то клеит. Ну, сообщим всем самураям, черным уткам, лесным братьям, комитетчикам «Солидарности».

— Пойдем-то мы, пойдем… а чем платить будем?

Вынес золотую шпагу, разоблачил от оберток. — Золотая. Тысячу рублей стоит. Дело верное.

— Откуда она у тебя? Ты это… наверное, брось. За ношение посадят!

— Не посадят, это элемент национального костюма. Я про нее все детство мечтал, а тут гляжу, продается. В смысле, это же сувенир, бумагу разрезать, позолоченная. Но все равно как настоящая.

— Ха, ты мечтал! — замечает Варвара. — Наверное, чтобы мне могилку отрыть золотой шпагой на берегу океана, как Манон Леско!

Да, у женщин своя логика, не поспоришь. Ладно… что говорить. Но вот она уже становится зимне-прекрасной и они идут на улицу. Компаса нет, навигационных карт тоже, остается надеяться на потайные тропки китайских пластунов-спиртоносов. Но вот уже Дом культуры вознесся над ними. Неутомимый Петр Ян пластает по стенам клейстерные дацзыбао обоев, отделывает под конфетку комнату «мягкой игрушки и бонсай».

— Петр, — сказал он, — отец родной, голубчик…

— Мы пришли к тебе сказать… — заторопилась Варвара, — что нынче ночью передало, передало… — у нее захватывает дух.

— «Радио Шао-Линь» передало, — продолжил он.

— Натурально, на тибетском языке шпарили! — вторит она.

— Что, ну… время покупать черные перстни

Петр роняет банки с клеем, комкает липучие дацзыбао, бестолково мечется под их смеющимися взглядами. «Ну… а? Родненькие мои, правда? Нет, не врете?.. Дожили ведь, да? Дождались!»

Петр опростал от мусора чашки из-под бонсаек, разлил крымское. «Ну, выпьем за это время, что шершавой змеей оползло мглистую Гоби снов и свершений, памяти и непостоянства, все явочные квартиры и законспирированные телефоны Зимы, опутало руки таксистов и они правят по космическим картам, развозя по шалманам одних лишь китайских пластунов-спиртоносов!»

Выпили и решили идти к Иван-Чаю, пока тот не исчез в неизвестные синусы и косинусы пространств по опохмельным делам. Перевалили через сугробы и замять хозяйственного двора. Подземное царство тлеет светом, перчатка дыма из трубы машет в обветшалое небо. Вниз, вниз, в удушливо-пыльный ангар, где теплые вены труб, сторожкое бормотание приборчиков… Так вот где собираются истопники региона Восточной Сибири на безутешный праздник начала отопительного сезона! Сюда же приходят с окрестностей памятники дедушке Ленину, сам Иван-Чай раздает им теплые кепки на зиму. Они улыбаются плохо покрашенными серебряной краской ртами, пьют портвейн рукой, протянутой к коммунизму. И сам Иван-Чай цветет здесь, понятно, махровым цветом.

Они пошли на него сомкнувшись, скандируя металл неотразимой речевки время покупать черные перстни но он, сидя на табуретке, мазутная телогрейка, лишь пощурил хитрецо мутных глазок. «Ну и что?» — едва покачнувшись, чуть ли не отвернулся презрительно, сплюнул под ноги.

— Но как же… ведь «Радио Шао-Линь» передало! — тихо и зло завелся Петр.

— Сегодня ночью, сам слышал.

— На тибетском языке! — ввязалась Варвара.

— А опохмелиться? — тихо спросил Иван-Чай. Ага! он-то был наготове, подбросил на ладони две «Массандры». Телогреечка вспучилась мазутным болотцем, слизнула подарок. «Э-м-м…», умаслено тянет старый хитрец, «ну, а еще-то что?»

Но не выдерживает Петр Ян. Кочегарное небо над головою Отца Кочегаров пронзает солнечный блеск немыслимой шпаги. — Шпага! — орет он. — Чистое золото! Тысячу рублей стоит!

«Ладно, ладно… нешто я не понимаю», темными ручками облапывает чистое сияние, пробует на зуб, бросает понравившуюся вещицу на стол. Она болезненно блещет среди луковой шелухи, скорлупы, крошек.

Заходит в дальний угол, в закуток, указывает пальцем жестяную коробочку на стене в проводах, с сигнальной лампочкой. «Это машин-ь-ка», умягчает привычное слово.

«Машин-ь-ка», действительно — и ничего более!

Стряхивает ржавь и копоть, тычет отверткой, рассыпаются трескучие искры… Забинтованная изолентой рукоятка рубильника застыла на отметке «ЗИМА». Далее деления «ВЕСНА», «ЛЕТО», «ОСЕНЬ».

Иван-Чай оглядывается, тянет время, млеет от своей несусветной значительности. Но вот перестал суетиться, вытер ладони, с хлюпаньем втянул в себя воздух… и прыгнул утренним Брюсом Ли! — повис на рычаге. Наступило странное единовременье… Было слышно, как ползут по снегу китайские спиртоносы-лазутчики, таксисты переговариваются с инопланетными тарелками, комитетчики «Солидарности» варят свой суп, суровые бородачи-подпольщики трескают на гектографах воззвания, аквалангисты листают Бердяева, водопроводчики играют в пыльных подвалах в рэндзю. И над всем этим возносилась неувядаемая мелодия японского квартета «Черные утки» с далекого и забытого, невыключенного где-то вертака.

Рубильник нехотя сдвинулся с места… дедушка еще подтянулся, взболтнул кирзачами — «поехали!», застонал по-гагарински в предстартовых муках.

И были ли они порознь, или магнитный обруч дружеского дела объединил их, но в глубине этого омута народившимся голосом Робертино Лоретти пропела детская труба марсиан, зеленые ветры-дельтапланеристы копили свою силу в распадках горной и равнинной, такой непонятной страны, чтобы не через неделю, так через две единым порывом захватить город, растормошить всех сонь-пассажиров! Рубильник, железисто тюкнув, застыл на отметке «ВЕСНА».

Последний отсчет

Поднявшись на второй этаж их рижского дома, держа в руках поднос с традиционным в этот субботний вечер печеньем (к традиционному чаю), Ингрида удобно устроилась на любимом диване перед телевизором. Ее муж, Янис Земзаре, ведущий политолог-стратег Центра политологических исследований, уставившись в монитор, за столом, заваленным толстенными справочниками и словарями, продолжал работать над своей очередной статьей, лекцией или международным обзором. В ожидании фильма Ингрида пересказала ему новости за неделю, все интересное, что произошло на работе; в Национальной художественной галерее она была научным сотрудником.

Ингрида уже было погрузилась в перипетии любовной мелодрамы, как вдруг Янис, крутнувшись к ней в кресле, в котором было комфортно его большому раздавшемуся телу, завел разговор о… поездке в Москву. Она не сразу поняла. В Москву? Что за необходимость? Какая поездка?

«Понимаешь… — Янис Земзаре выглядел озадаченным. То и дело снимал очки, поигрывая дужкой, трогал то бровь, то морщины, избороздившие его лоб из-за неусыпных размышлений о политических стратегиях. — Для меня это очень важно, чтобы ты съездила в Москву!»

«Но зачем я должна ехать в Москву?» Ингрида пребывала в недоумении.

Давно когда-то она вела отдел искусствоведения в рижском журнале «Максла» — и тогда ездила в российскую столицу, была в курсе художественных событий. Да и дипломатическая карьера Яниса Земзаре начиналась с учебы в МГИМО, со службы советским дипломатом. В последнее время все, связанное с Москвой, отдалилось, словно речь шла о другой планете. После объяснений Яниса стала вырисовываться такая картина. Ей надо съездить в Москву, встретиться с неким «оперативным источником» и получить от него какие-то сверхсекретные документы.

Ну хорошо, Москва. Ну, допустим, законспирированная агентура. Но при чем здесь она, Ингрида? Видите ли… какой-то возникший из небытия русский ученый! Безумный математический гений! По словам Яниса, он заявлял, этот ученый, что именно для Яниса Земзаре у него есть очень важная информация о программировании ядерной стратегии нынешней России.

Дело в том, что не так давно Янис опубликовал книгу. Она рассчитана в основном на специалистов и посвящена анализу стратегий России и Китая, как наиболее развивающихся и самых непредсказуемых игроков на международной арене, обладающих ядерным оружием. Книга хорошо встречена в заинтересованных кругах, переведена в нескольких странах. Но вот что произошло. Разумеется, это связано с выходом книги — и к Янису обратился один русский ученый.

— Этот математик-теоретик, — продолжил Янис, — во времена Советского Союза работал в области математического прогнозирования. Образно говоря, над созданием математической «машины времени», с помощью которой можно «заглянуть» в будущее. Его исследования были посвящены развитию ядерной доктрины Союза. Сделанные выводы весьма, как видно, апокалипсичные… и доказывающие — как развал советской Империи и всего соцлагря в целом, так и дальнейшее укрепление ядерной и экономической мощи Китая не устраивали военное и политическое руководство страны. Математику мягко «посоветовали» немного «подправить» расчеты. Но вместо того, чтобы «пересчитать» все, как надо, ученый стал «стучаться на Запад», полагая привлечь внимание мировой общественности. Так получилось… Налей мне, пожалуйста, чаю, дорогая… — Янис был взволнован воспоминаниями. Ингрида протянула ему чашку. — Так получилось… — он отхлебнул ароматный янтарный напиток, — что именно я помог ему бежать на Запад. Ты ведь понимаешь… некоторые обстоятельства моей деятельности…

Ингрида понимала, насколько полагается понимать жене дипломатического работника. Примерно до середины восьмидесятых Янис работал дипломатом. Советским дипломатом. А это значит, говорим «дипломат» — подразумеваем «сотрудник спецслужб».

Не вдаваясь в подробности, Янис рассказал, что внешняя разведка в те годы была раздираема грызней «бульдогов под ковром»… Правильнее сказать, противоборством «восточно-европейских овчарок» — например, с «московскими сторожевыми». Группировке «восточно-европейцев», в которую он входил, было выгодно сделать так, чтобы «математик» оказался на Западе. Эта акция, при удачном раскладе, очерняла «сторожевых» в глазах руководства страны, отодвигала их на второй план в борьбе за сферы влияния и власть. Весьма кстати, «математик» должен был приехать в Прагу на научный конгресс. Но «москвичи» шли по пятам, почти разгадав замысел «восточно-европейцев». Ситуация крайне обострилась. «Математику» было некуда деваться — и он напрямую обратился к Янису, которого знал как одного из участников «операции по переброске». Этого он никак не должен был делать! Положение самого Яниса Земзаре, подставленного таким образом, было под ударом. Янис мог бы оттолкнуть руку ученого, протянутую за помощью. Но, все же, рискуя, нашел выход из положения. «Москвичи» в тот момент остались с носом.

Ингрида едва сдержалась себя, чтобы не рассмеяться… Можно представить! Ее Янис (и в те годы не слишком изящной комплекции): воротник его глухого пальто поднят, сам он нервно расхаживает подле черного блестящего «Хорьха» на обочине заснеженной дороги в горах. И этот русский гений… ни дать ни взять, «профессор Плешнер»! На нелепых лыжах, в наивном шарфике и в шапочке с помпончиком — уходит к границе, торит «лыжню на Запад». Багровые отблески альпийского заката скользят по снегам и играют на… ну, на лысине, допустим… на мужественной лысине Яниса Земзаре. Голос за кадром: «Янис знал: в этот момент решается судьба Европы».

«Да что там Европы… всего мира!»

Она объяснила недовольно умолкшему мужу причину своего, несколько нервного, веселья.

Нет… все не так, конечно, он тоже улыбнулся. Какая там лирика! После побега «московские сторожевые», разумеется, рыли землю. Или ученого сдали сами западные спецы, предварительно отработав информацию; или была обоюдная договоренность, «культурный обмен» между разведками; или сведения ученого не оказались особо важными. Одним словом, перебежчика приняла в свои «объятия» уж очень соскучившаяся по нему, Родина. Но было уже не до него. Абстрактные формулы прогнозов — стали удручающей реальностью. И все: про ученого ни слуху ни духу. Никоим образом он не проявлял себя все эти годы.

— В семьдесят восьмом году, вспомни! Из Вены мы приезжали на несколько дней в Прагу. Да вот же, на фотографии, ты кормишь уток…

О Боже мой! Еще и эта фотография!

В красиво подобранной рамке — она всегда стояла в их доме на видном месте, на книжной полке, среди других привезенных из разных стран сувениров — фото… запечатленных мгновений семейной жизни. Ингриде очень нравился этот снимок. Янис сделал его давним солнечным днем на пруду, в парке, в Пражском Граде. Отличная работа фотографа! Ингрида, обернувшись в объектив, на краю замшелого деревянного настила, усыпанного листвой и уходящего в многоцветную, как витраж, воду — при этом одной рукой удерживая вздувшуюся колоколом вокруг стройных ног юбку и полы широкого, модного в том сезоне болоньевого плаща — кормит уток. Вдалеке арочный мостик, тени деревьев, гуляющие и отдыхающие на скамейках пражане.

Она ярко освещена солнцем, ее светлые волосы распущены и взметены. Крошит булку, смеется… видно, от всей души! — над раздорами за хлебные крошки среди целой флотилии окруживших ее птиц. Ломающиеся отражения сереньких уток, красивые, в изумрудных шапочках, с черно-белым галстучком селезни, листва, будто плывущий маленький плот настила, блики на воде, взметнувшаяся юбка, волосы, ее смех — все это одновременно — целый мир — все уместилось в пространстве десять на пятнадцать сантиметров того давнего дня.

Но, как оказалось… зря она смеялась все эти годы!

Все совсем не так.

— И «математик» здесь же, посмотри! — продолжал убеждать Янис. — Он видел нас вместе. Я должен был его сфотографировать… хорошо видно… Вон, на арочном мостике, с газетой.

В сердце Ингриды неприятно кольнуло… Сквозь эту червоточинку на фото проник ледяной холод. По словам Яниса, это не самый лучший, в оперативном смысле, снимок. Ах, есть и другие? Вот оно что! Она-то все эти годы любовалась и радовалась, ей казалось, особенным, выхваченным из потока дней мгновением… А это (птицы, листва, маленький плот, блики, взметнувшаяся юбка и волосы, ее смех) всего лишь фон! Ее муж, на самом деле следил через видоискатель за каким-то хмырем в шляпе, еще и делающим вид, что читает! Он незримо присутствовал… не только там, в парке… но и в их жизни! Подглядывал оттуда, с книжной полки. Маленький, просто насекомое. С бесстрастным выжигающим лазером проникающих повсюду глаз.

Теперь Янис указывал на монитор. Он заранее сканировал снимок — и вот, пожалуйста! — несколько щелчков мышью. Изображение приблизилось: легкие пряди волос, как проволока, складки юбки и плаща стали огромны, ноги при неестественном увеличении как-то слишком открыто и откровенно обнажены. Все разбилось на мозаику черно-белых квадратиков. Но вот, вот это… он приблизил другую, «дальнюю» область. Действительно, некий господин. Стоит на мостике. Над газетой почти неразличимо лицо, затененное низко надвинутой шляпой. «Ну, видишь?» — с непонятным возбуждением переспросил муж. Ингрида прищурилась, «фокусируя» изображение на экране, непривычное для глаз. Что можно увидеть? Что-то сверхъестественное?

Сменив свои очки на другие, более подходящие для компьютера, Янис тут же сдернул их с переносицы, легко коснулся дужкой экрана… словно бы постучал в голубое окно того давнего пражского дня, призывая заколдованного серого господина проснуться.

— Да посмотри внимательнее! — обернувшись к ней, прошептал каким-то театрально-трагическим шепотом. Это напомнило Ингриде… пожалуй, что пляж. Рижское взморье. Детство. Игру в «секреты». Трепет перед зеленоватой глубиной окатанного морем бутылочного стекла, чуть закопанного в песок и хранящего, казалось, все тайны мира. Но что там? Многоцветная брошь? Марка неведомой страны? Ключ к таинственному сундуку, где спрятана карта пиратских сокровищ?

А ведь он присутствовал там, на пляже. В ее детстве, в играх. Янис Земзаре. Толстенький умник в очках, победитель всевозможных олимпиад. Впрочем, он никогда не воспламенял ее воображение. Ни в детстве, ни в юности.

Родители Ингриды издавна дружили с родителями Яниса, обе семьи известны и уважаемы в Риге — и прочили брак своих детей, наверное, с самого рождения. На новогодние елки его приводили закутанного в сто одежек. На взморье, где отдыхали семьями, он не высовывался из-под огромного разноцветного зонта, боясь обгореть. Но к их совершеннолетию они уже были помолвлены. Ей и в голову не приходило пойти против воли родителей. Таковы устои в узком кругу генералов, дипломатов, партийных бонз, прокуроров и ведущих архитекторов (каковым был папа Ингриды). Так было принято, и это не обсуждалось.

Но… неожиданный и умопомрачительный роман Ингриды со звездой автогонок, модным в республике красавцем-спортсменом, чуть было не перечеркнул планы (МГИМО, должность секретаря посольства, выгодная женитьба) молодого амбициозного Яниса. С пунктом «выгодная женитьба» (слияние капиталов, плюс недвижимость двух кланов) вышел просчет…

Надо сказать, временный.

Любовь Ингриды с автогонщиком вспыхнула на фоне уютных рижских кафе, была подсвечена мерцанием янтаря, теплом гобеленов, пульсацией джаза и бликами бальзама в бокале. Разгорающийся лесной пожар их страсти прокатился по ночным клубам и дискотекам, воспламеняя завистливые взгляды, взметая языки тлеющих слухов и сплетен. Красавец-автогонщик устроил для нее романтическое путешествие! Его друзья с «Лен-фильма» (где у него только не было друзей) вывезли со студии, загнав в огромную фуру, белый кабриолет «Ostin-Martin» 1929 года, мчались на грузовике всю ночь. Наутро, доверху завалив коллекционное авто свежайшими и благоухающими розами, ее поклонник (в прямом смысле — в блеске своей славы) появился перед ней. При этом был наряжен в белоснежный мундир генерала какой-то неведомой армии… Белая мохнатая папаха. Золото шитья, пуговиц, эполет! Сабля на золотой перевязи. В летний полдень они выехали на пляж. Он вышел, выхватил музейное оружие, очертил сверкающий полукрут, громовым голосом провозгласил: «Немедленно очистить пляж!» Сбитые с толку отдыхающие, суетливо подхватив детей и свои вещички, смотались восвояси, поминая в душе обывательский лозунг «как бы чего не вышло!»

Отношения развивались на больших скоростях, без которых жить не мог автогонщик. Но недолгое счастье, как оказалось, зависело от одной дурацкой железяки… На огромной скорости она разболталась в рулевой колонке. Так ей объяснил аварию техник команды. Спортсмена пришлось, буквально, собирать по частям; во всяком случае, раздробленное бедро. Этот люфт разболтавшейся железяки сгубил его. В рулевой колонке люфт был, а на трассе — нет. Все сжато, и ни йоты пространства для маневра, среди рвущихся к победе и славе мощных гоночных авто, не оказалось.

Чтобы спасти его, сложные операции сделали в Швеции. Через полтора месяца, когда она сама вышла из больницы (ее беременность на шестом месяце — перенесенный стресс — выкидыш и осложнения), все выяснилось страшно и просто. Шведская медсестра из клиники, где он лежал, взяла на себя бремя заботы (и финансовой, в том числе) о прекрасном подновленном автобоге, из-за какой-то дурацкой железяки сверзившимся с автомобильного Олимпа. Ну что же, в той ситуации у него нашлось место и время для «маневра». Видно, эскулапы в Стокгольме (спасибо им за это, конечно) все очень крепко ему пришили.

Так что вышло по его, Яниса Земзаре, стратегии. Она вернулась к своему «суженому». Капиталы двух кланов благополучно слились. Недвижимость объединилась. Ингрида не стала искушать судьбу.

… Но что такого? Серая газета? Она испещрена тенью от близко нависших ветвей. Ингрида недоуменно пожала плечами, с сожалением посмотрев в сторону телевизора, где без нее, героиня рыдала над разбитой любовью.

— Какая тень? — Янис глянул строго и вопрошающе. — Это же цифры! И набор букв!

Да, надо признать. Они написаны во весь газетный лист чем-то черным, размашисто и неровно. Определенно, этот тип на мостике (читает?) газету как-то странно, словно у него дальнозоркость или… или он старается именно на лист обратить внимание того, кто может за ним следить. Как раз демонстрирует, хочет, чтобы это послание (шифр? код?) выглядело наиболее заметно. Похоже… автомобильный номер? международный телефон?

«110901 NY WTC1 WTC2», смогла разобрать Ингрида.

— Какое первое число? Одиннадцать? И точка внизу, — указал Янис. — Ноль девять, точка. Затем — ноль один. Ты понимаешь, это…

Одиннадцатое сентября. Две тысячи первый год. Нью-Йорк, это и ребенку понятно. A WTC 1–2, башни-близнецы Всемирного торгового центра. Во рту у нее пересохло, и воздух стал каким-то вязким, с привкусом гари.

— Но ведь это… Не может быть. Просто бред какой-то! Чтобы он больше двадцати лет назад высчитал дату, знал место?! Нет, похоже на фокус. Шарлатанство, по моему.

— Но разве я ЭТО все придумал? — Сам политолог-стратег был в недоумении (если не сказать, в отчаянии). Картина мира, где ядерный вектор сверхдержав поддавался логике — сейчас, в этот момент, на экране домашнего компьютера, — рассыпалась на черно-белые квадраты, раздробилась в бессмыслицу и хаос. Показалось… или, возможно, так хотелось… подул бы ветер! — стер с экрана пророческую карточную комбинацию (а то, как в компьютерной игре, пусть бы появилась некая СверхРука, раскрошила в прах серокаменного господина с его апокалипсическими скрижалями, возвещающими начало конца).

— Нет, это не ты, конечно, придумал, — эхом отозвалась Ингрида.

— В то время, мне кажется, обратили внимание на эту его… абракадабру. Но не до того было, чтобы разбираться, да и задачи стояли другие. Ему же, я думаю, было важно сохранить, зафиксировать это на случай… ну, он же представлял методы работы спецслужб.

«Странно, этот математический провидец решил, что книжная полка в нашем доме станет самым надежным сейфом в мире, — задумалась она. Или, по-другому, на полке хранился «секрет», который мог изменить… если не ход истории… то, по крайней мере, предотвратить трагедию, спасти тысячи человеческих жизней? Да он, по сути, страшный человек!»

— Почему он не проявился раньше? Не передал кому-то информацию? Ведь мог быть, по крайней мере… Пророком? Спасителем?

— Он сказал мне почти то же самое! Все произошло, на самом деле, как-то просто, обыденно. Представляешь, звонок; голос, как мне показалось, пожилого человека. Он представился (это мне ни о чем не сказало), и со знанием дела изложил свое мнение о моей книге. Всегда интересно выслушать коллегу. Его суждения были глубоки и неожиданны, я решил, он имеет к этому самое прямое отношение. Конечно, мы заговорили о новой конфигурации в противостоянии ядерных держав, в частности, коснувшись 11 сентября — даты, когда международный терроризм открыто заявил о своих претензиях на мировое господство. И он сказал… что-то вроде… «и у вас был шанс спасти человечество»… Я не понял, о чем речь. А он бросил странную фразу: «Тот, кто кормит уток — всегда находится в центре мира», и прервал разговор. Меня это озадачило, я стал размышлять, и вспомнил одно буддистское изречение: «Камень брошенный в пруд — всегда в центре»; он же его перефразировал. Пруд, утки… цепочка ассоциаций. И кто бы мог так четко рассуждать о ядерных стратегиях? По какому-то наитию я вспомнил об этой фотографии, изучил ее подробно, с помощью техники… Открытие меня поразило! Если позвонивший и был тем самым «математиком», то он не просто так забросил «наживку» — видимо, у него определенная цель, и он перезвонит. Так и вышло. У меня не было слов, чтобы выразить восхищение его математическим гением. Было такое чувство… что я говорю с неким Мессией, Нострадамусом нашего времени! Он же поблагодарил меня за «операцию по переброске». Для него это стало самым судьбоносным и переломным моментом в жизни. Я спросил, почему он сохранил в тайне этот, без преувеличения, код к современной геополитике, «зашифровав» его так странно? Он ответил, что до последнего «надеялся на лучшее». Но теперь надежд нет. К тому же возраст, проблемы со здоровьем… Ряд обстоятельств не позволяет ему представить общественности исследования, которыми он занимался все эти годы. «Возможно, теперь у вас, Янис Земзаре, будет еще один шанс изменить ход истории, спасти человечество», сказал он. (Показалось, как-то зловеще усмехнувшись.) Итог его работы — папка с материалами под названием «Последний отсчет»…

— Последний ОТЧЕТ? — переспросила Ингрида.

— Ну, может, и так, — Янис невесело кивнул. — Одним словом, он больше не хочет этим заморачиваться.

— Так что теперь… МЫ должны заморачиваться?! — изумилась она. — Ты же сам сказал: он забросил «наживку»! Да это бред чистой воды, провокация!

— Я голову сломал, думая об этом! Даже пришла в голову тупая мысль, что фотографию подменили, сейчас ведь монтаж в фотошопе и школьник сделает. Попросил одного товарища, он провел экспертизу в криминалистической лаборатории. Ничего подобного, реальный снимок! Пойми, Ингрида, даже если это один шанс на миллион…

Хорошо!

Яниса Земзаре, видимо, основательно переклинило из-за этого, неведомо откуда возникшего, «духа» русского математика. Доказывать, что все это вилами на воде написано, бесполезно. Она и не стала. Но… Москва? В ее памяти словно зажглась сигнальная лампочка; какая-то зацепка? воспоминание?

Поскольку этого требовал статус, Ингрида работала над монографией о почти неизвестном ныне латышском художнике. А между тем, всего лишь полтора десятка его работ «были, по сути, тем семенем авангардистских изысков, давшем впоследствии столь буйные всходы», как отмечала она в своем научном труде.

Художника можно было (и хотелось бы) причислить к основоположникам авангардизма, но возникали вопросы… Во-первых, почти полное отсутствие фактического материала о нем. Во-вторых, назвать его «сыном Латвии» можно разве что по месту рождения, скорее — «пасынком» (перед Второй мировой войной он оказался в изгнании, скитался по Европе, умер в нищете и безызвестности). В-третьих, принято считать, он пришел к своему стилю в конце сороковых годов под влиянием европейских мастеров. Собственно, никто бы про него вообще не знал, но его работы оказались в еще советской Латвии, их передала в дар не то румынка, живущая во Франции (не то француженка из Румынии)… В общем, бывшая жена художника. И тогда это была то странная и невнятная история, теперь же разобраться в том, что и как происходило, вовсе никакой возможности.

Но Ингриде вспомнилось вот что. Как-то в общении с одним известным живописцем она с удивлением узнала, что когда-то он видел работы «пасынка латышского авангардизма», напечатанные в каталоге выставки, прошедшей в конце тридцатых годов. Небольшая книжка попалась ему в руки в библиотеке подмосковного Дома творчества. В выставке участвовали признанные ныне «отцы-основатели» авангардизма. В конце тридцатых! Возможно, свои первые работы художник сделал в Латвии — и пришел к своему стилю самостоятельно, без какого-то «европейского влияния». Это в корне меняло устоявшееся, еще со времен советского официоза, мнение!

Тогда она не придала этому значения. Творчество авангардиста не было актуальным, к научному исследованию о нем она не приступала и сама мысль, чтобы реально куда-то отправиться, искать артефакт, просто не могла возникнуть. А сейчас, за годы коренного излома в России, мало ли что могло произойти с Домом творчества, тем более, с какой-то библиотекой? Да камня на камне, возможно, не осталось… «Нет, ничего не изменилось, приезжайте, — ответили в секретариате Союза художников, когда позвонила в Москву. — Платите за проживание на общих основаниях и живите, сколько надо».

«А библиотека… сохранилась ли библиотека в Доме творчества? Мне нужно в ней кое-что найти».

«Про библиотеку мы ничего не знаем, нужно выяснять на месте», — ответили ей. Это уже шанс! Замечательно. Раз Янис настаивает, она поедет и добудет эту «иголку, в которой смерть Кощеева». Но заодно, если повезет, приобщится к мистическому творчеству художника-изгоя.

Янис был только рад. И для Ингриды поездка в Москву, если она найдет каталог, могла оказаться новым толчком в ее, пробусовывающей из-за отсутствия фактических материалов, научной деятельности. Но как это осуществить? Вначале думала побывать в Доме, ознакомиться; остановиться же в одной уютной ведомственной гостинице. Но возникли проблемы. Добираться от Москвы, от Ярославского вокзала до платформы, где находится Дом — на электричке. От этой платформы идти пешком. Первый раз, когда она поехала, на это ушло полдня. Не все электрички там останавливаются, расписание сквозит «окнами». Возвращаться вечером и страшно, и опасно. К тому же, никто ее не пустит в библиотеку, если она не «оплатит проживание на общих основаниях». Ну ладно… Она может несколько дней пожить в Подмосковье, в Доме творчества. Принявший ее Нижний Человек-Дежурный вписал в свою Книгу, выдал постельное белье. Серо-вато-влажное, с легким хлорным амбре. Она взяла, но у себя отложила в сторону, не разворачивая. По совету Яниса, привезла свой комплект с синими акварелями вечерней Старой Риги.

Это, может, и навевало бы крепкий сладкий сон…

Но не в этом, как он называется, «жилом отсеке», состоящем из двух комнат. Ее и, как оказалось, имеющихся в наличии соседей. Одно на всех «место общего пользования». В соседней комнате постоянно живут какие-то Петр и Анна (ну, разумеется, словно бы традиционные персонажи русских анекдотов: Петька и его неизменная боевая подруга Анка-пулеметчица). При этом она выяснила: Дом творчества почти пустой. Во всяком случае, все комнаты на втором этаже свободны. Почему нужно подселять к кому-то? Хорошо, она перетерпит несколько дней. Но ведь и им, Петру и Анне, неудобно каждый раз к кому-то приноравливаться?!

И единственный душ на первом этаже. Вообще-то их два, но открыт один, объяснил Нижний Человек. А переселить ее в другой «отсек»? О, это невозможно! Так записано в Книге. Нет распоряжения администрации. Будет ли кто из начальства? Ну… все во власти Божией.

Про таинственного «математика» она знала то, что сообщал Янис. Он связывался с ученым напрямую. Все идет по плану. Вскоре будет назначена встреча.

Зато она нашла каталог! Хотя с августа 1991-го года библиотекаря не было. Если судить по последним записям на брошенных в беспорядке, пожелтевших бланках — книжный служитель бежал отсюда в панике, как с тонущего корабля. Между тем, в книгохранилище сохранилась, заданная по-советски основательно, строгая тематическая структура. Изучая полки вдоль и поперек, она наткнулась на книжечку, выпущенную Типографским товариществом Дома Профсоюзов Работников Искусств.

…В закипающей воде, с блестящего дна кружки потянулись вверх, резво побежали, торопясь и сталкиваясь лбами, бойкие пузырьки. «Как москвичи», отметила про себя Ингрида. Выждав с полминуты, она засыпала с ладони заварку. Чайные индийские бабочки, порхая и перелетая, расправляли крылышки, окружали себя янтарным шлейфом, насыщали медовыми сумерками кипящий, яростный для них, сад.

Ингрида глянула в окно… а там другие причудливые снежные бабочки порхают в саду. Сад втянут во вращение снегопадом. И она притянута к саду и снегопаду тонкими нитями веток. А вот из огромных, от пола до потолка окон библиотеки, все видится по-иному. Когда она часами просиживает в библиотеке, то наблюдает за все новыми превращениями снежного неспешного времени, проползающего шершавым боком. Вкрапления охряных звезд репьев, рыжая всклокоченная птица, полосатый кот, брезгливо отряхающий с лапы снег… Она уходила под сень шелестящих страниц… Вот-вот, еще немного, и исчезнет грань между реальностью — и картинами художника. Их всего четыре. Плохо напечатанные черно-белые репродукции. На всех изображены кружащиеся призрачные леса, замершие снегопады, реки, дымящиеся чернотой, источающие сумерки. Охряные звезды, рыжие птицы, полосатые звери. И черно-белый, шуршащий снегом полоз… проползающее время… охватывает картины композиционно. И охватывает ее своими кольцами, душит, леденит руки и ноги, холодными поцелуями выпивает сердце.

Прихватив кружку вязаной рукавичкой, Ингрида переставила ее на керамическую подставку. Хорошо, отправляя ее сюда, Янис сам упаковал в дорожную сумку и кипятильник, и кружку-термос «Экспедиция» (для полярников, наверное), и заварку, и сахарницу… Она устроила что-то вроде «чайного столика» на табурете, застелив его чистой бумагой. Нарезала булку, сыр, ветчину. Было двадцать минут восьмого. Именно сегодня. Сегодня!

День Икс.

Янис звонил раз десять, предупреждал об этом. Во столько-то! Безумный русский!! Назначил встречу!!! И наконец-то передаст информацию. Она должна быть в Москве, в таком-то месте. Выйти необходимо в половине девятого, чтобы успеть на электричку.

В ее комнате, на столе, разложены страницы монографии, где она описала характер выставки, замысел картин, строго структурируя и соотнося это событие (счастливое обретение и как бы явление миру артефакта) с текущим художественным процессом. Но почему-то это не вызвало у нее ожидаемой… радости? особого вдохновения? Об этом узнает, в лучшем случае, десяток рафинированных искусствоведов, узко специализированных экспертов. Но… все, что хотел художник и что мог, он уже сделал. Вряд ли чем-то возвысишь либо умалишь его творчество. Возможно, когда он умирал от нищеты и болезней, никто не налил ему чашку горячего кофе, не протянул сигарету, не дал аспирин. Так что же теперь, плясать, можно сказать, на его костях?

Кстати, уже без пятнадцати восемь.

Ингрида глянула на настольные электронные часы с множеством функций. Какой же «суперагент» без такого пуленепробиваемого, несгораемого и водонепроницаемого хронометра? Янис и эти часы (памятуя, видно, о своей молодости на «передовой невидимого фронта») засунул в сумку. Ну вот, пожалуйста! Сейчас в комнату потянет ароматом кофе. Да, да… что удивляться, такие люди, эти Петр и Анна! По утрам они варят кофе. Для Ингриды, истиной рижанки, буквально выросшей среди янтаря, гобеленов, джаза и бальзама уютных кафе (про настоящий рижский кофе — и говорить нечего), это невыносимая пытка! Лет десять назад она отказалась от кофе и сигарет (согласно пунктам, расписанным Янисом как адептом здорового образа жизни). Запах кофе в новой непривычной обстановке по-особому ярок, изощрен… вызывает давно забытые образы, пробуждает воспоминания.

Кто они, эти ее соседи, ей безразлично. Сталкивалась с ними пару раз: здрасте-здрасте — и до свидания. Но больше, конечно, слышала. Видно, у них достаточный опыт, поэтому включают радио: постоянный музыкальный фон создает звуковую завесу. Правда, радиостанция явно малобюджетная, на другой день (или скорее, вечер) она знала весь ее однообразно повторяющийся репертуар. Пульс их жизни бьется под тонкой серой кожей стены, словно натянутой между ними. Петр, конечно, курит. Они открывают балконную дверь. Что и говорить, если во всей Европе дым тянет ИЗ помещения — НА улицу, то в России — с точностью наоборот! При так и оставшейся ТОТАЛИТАРНОЙ СИСТЕМЕ циркулирования воздуха дикие сквозняки задувают к ней запах табака.

К тому же, раз у Пети есть мобильный телефон, надо это во всеуслышание демонстрировать.

Выходит на (общий для двух «отсеков») балкон в трусах и майке и, несмотря на холод, что ранним утром, что поздно вечером решает вопросы своих клиентов, сломавшихся или застрявших где-то автомобилистов, консультируя их по телефону. Сам он работает в автосервисе, мастер высокой квалификации. И она стала неплохо разбираться в материально-технической базе автомобиля. Анна также обожает утренние и вечерние мобильные переговоры: хотя на балкон не выходит, но могла бы это делать потише. І^е-то здесь недалеко, в местном Дворце культуры она руководит детским танцевальным коллективом (такое впечатление, что вся здешняя округа тем и занимается, что танцует). Судя по ее голосу, которым выговаривает некоторым родителям (если вовремя не оплачены занятия или ребенок по какой-то причине пропустил их), можно представить, своих воспитанников она держит в кулаке. В кулаке… в котором зажаты… розы? Поздно вечером Петр привез Анну, наверное, после какого-то концерта ее детского коллектива. С розами, которые надарили в каком-то безумном количестве. Восхищенные зрители, надо полагать. (Ингрида заметила розы в туалетной комнате, они свалены в белую пластмассовую ванночку для купания детей и залиты водой.)

Десять минут девятого… Г^е-то от половины девятого до девяти (с минутами) они собираются, уходят на работу. Но это сжатие утреннего пространства! Все же трем взрослым людям нужно провести какое-то время в туалете. Утренние процедуры и все такое. В общем, коммунальный вариант в традициях кондового соцреализма, после того как они с Янисом объехали почти всю Европу, назвать «сервисом с человеческим лицом», можно только при запредельном отчаянии. Но вряд ли Петр и Анна обращают на это внимание. Слушают музыку, курят и пьют кофе… И явно не собираются интегрироваться в евросообщество.

Но время… время?

Что-то не то.

Она вновь глянула на часы. Мерцали цифры. День. Месяц. Год. Время в столицах мира. Но самое главное… сегодняшнее число! Первый день после полнолуния. Ничего удивительного, этот день месяца вошел в ее плоть и кровь, так что накануне вечером по привычке, доведенной до автоматизма, она достала опасную бритву, оставила на подоконнике. Холодное голубоватое лезвие, простая деревянная ручка. Вот уже более четырехсот лет женщины ее рода (этот секрет передавался от матери к дочери) в полнолуние делали то же самое. Удивительная сталь затачивалась, если оставить лезвие при свете полной Луны.

Но у нее вылетело из головы…

Глобальная безопасность, ядерные стратегии, Евросоюз.

Сегодня она должна побрить ноги!

Вздрагивая от холода, сняла термобелье и, накинув халат, заперлась в туалетной комнате. Но… как это сделать реально? Стылое оцепенение охватило снизу, ступни заледенели. Словно по воле злого волшебника, она оказалась внутри «секрета», за зеленоватым бутылочным стеклом, в разноцветной шкатулке с бессмысленными, давно потерявшими свой сказочный флер, «сокровищами». Тусклая пожухлая амальгама зеркала как-то замедленно (показалось, с неохотой) отразила белый рукав халата, ее бледную кисть с зажатым, холодным и отстраненным блеском чуть дрожащего, чуждого здесь своей выверенной красотой и совершенством лезвия. Зеркало подсовывало ей образ какого-то вымороченного психопата-убийцы!

Нет, никакой явной антисанитарии в «месте общего пользования» не было, достаточно чисто. Голая лампочка свешивалась с потолка, выжигая все беспощадным светом… В ванне, поставленной на небольшую банкетку, пламенеют влажные розы. Дурман цветов может свести с ума! Ингрида продолжала стоять в растерянности, не зная, что делать. У соседей бухнула дверь, в прихожке кто-то недовольно засопел… Начинается веселая жизнь!

Брякнула щеколдой, хлопнула дверью, бросилась в комнату. Обезумевший от виброзвонка мобильный телефон ползал по столу, расталкивая спутанные листы рукописи. Да, это встревоженный Янис. Не взяла трубку. Прижалась пылающим лбом к ледяному стеклу… как к холодному боку сжимающего кольцами, страшно и замедленно проползающего, расталкивая гремящие жестью льдинки (эту слюду, мозаику в крови, цепенеющую зимним предчувствием), шершавому тулову полоза времён. Снегопад перестал, грозя превратиться в измотавшую душу ржаво-кислую слякоть, с крыши капало. Что это… что с ней? начинающаяся ангина? температура? проклятие сквозняков? Соленая влага защипала глаза… Отчего так трагично предопределение судьбы? Она, Ингрида, вбита, вставлена в обойму, запрессована в рулевую колонку — и нет ни малейшего люфта, ни йоты пространства для маневра. К черту, глобальное равновесие! Наплевать на расстановку сил в мире! Ингрида плакала по-детски, швыркая носом, уткнувшись в рукав халата. Горькие крупные слезы, одна за одной срывались секундами последнего отсчета и падали… Половина девятого. Сипло и прощально пропела за лесами электричка, убегающая в Москву. Слезы катились по голубоватому лунному лезвию в безвольно опущенной руке.

Как дела, чувак?

Прошагав от «угла» по дороге на Монахово двенадцать километров, я внезапно остановился, как бы налетев на невидимую преграду.

Лесная дорога взбиралась на солнечные перекаты, ныряла в тенистые сумерки низин, разъединяя, словно дорожка замка-«молнии», шумящий влажно, после прошедших дождей, лес. Голубизна неба раскрывалась во всю ширь над резными и зубчатыми кронами, расходящимися постепенно… И казалось, больше ничего нет на свете. Одна лишь дорога, лес, небо.

И комары.

До Монахово оставалось километров восемь.

Эта дорога странно растягивалась, как резиновая. Я выбивался из графика, и из сил тоже. Сказывалась усталость после многодневного похода. А по этой дороге не идти — бежать надо! Несмотря на тяжелый рюкзак, не отдыхая и не останавливаясь. Она пересекает болотистый перешеек полуострова Святой Нос, на Байкале (по сути, от «угла» Баргузинского залива, до «угла» Чивыркуйского). Про себя я называл ее «дорогой смерти». Все дело — в комарах.

Но вот остановился… с удивлением рассматривал то, что привлекло внимание. В придорожной канаве, в кустах.

Заросшая, кособокая могильная оградка с заржавленной, когда-то покрашенной серебрянкой, пирамидкой. Ни крестика, ни звездочки, никакого следа… Что за горемыка нашел здесь последнее пристанище? Кладбищенский мотив (навеваемый под сурдинку нудно зудящих кровопийц) вовсе не прибавлял оптимизма. Из моих глаз текли слезы.

Правда, не от того, что задумался о бренности земного. Некогда думать об этом одинокому туристу, пересекающему каменистые нагорья, блуждающему дикими распадками, непролазными дебрями. Хотя, бывает… убьешься за день, выхлебаешь кружку ледяной воды, разболтав в ней бульонный кубик, мечтаешь забраться в промокший спальник. И почему-то в этот временной промежуток (между «ужином» — и «постелью») они как раз и вползут. Мысли о бренности.

Нет, нет… по лбу катился пот. Смешиваясь с ядовитым антикомарином, которым приходилось то и дело обрызгиваться, пот становился кислотой, разъедающей глаза и кожу. Испытанный до этого химический баллончик раньше действовал «скрылсшибательно». На местных же «летающих пираний» (подозреваю, особый отряд, расплодившийся над этой дорогой и неизвестный науке) производил впечатление лишь первые десять минут. После прошедших дождей разгоралась жара. Серая комариная туча, пронизываемая слепнями и шершнями (мерзость несусветная!), колыхалась надо мной.

«Как же его угораздило-то… — между тем я размышлял над скорбным пристанищем. — Не иначе, разбившийся спьяну водитель. Ведь здесь, как и повсюду на плохих дорогах в России — это национальный экстрим. Упиться и «догоняться». Мчаться за водкой все равно куда. Но, в свою очередь, неслышно шелестящая смерть догоняет беглеца. Легко касается плеча. Подталкивает под руку. Машина летит с откоса». В слепящем мареве яростного дня картинка морочила воспаленное сознание.

Но тут случилась оказия…

Да еще какая!

Позади зашелестело нечто серо-серебристое… (Сверхгигантское комариное облако? шершень-мутант?! сейчас сшибет!) Джип!! Он невероятным образом слился в сгусток, материализовался… Или перед глазами мельтешила мгла-морок? Светящиеся точки? Едкая кислота, каплями повисшая на ресницах? Нет, вполне реальный. Матовый. И покрашен серебрянкой. Сравнение пришло невольно, как только отвел взгляд от придорожной пирамидки.

Прошелестевший фантом тормознул, упруго осел на амортизаторах, призывно мигнул сигналами. Машина поражала какой-то… неуместной здесь чистотой. «Парила она, что ли, над лужами и грязью? или ее только что отмыли с автошампунем?» — мысль мелькнула на мгновение, когда побежал к странно явленному здесь, в глухомани, джипу, потрюхивая рюкзаком. Водитель в бейсболке и солнцезащитных очках перегнулся через сиденье, толкнул дверцу. Я предложил забросить рюкзак в багажник, но крепкий и загорелый парень только махнул рукой… Да ладно, мол, кидай в салон, не парься!

Я устраивался с рюкзаком на заднем сиденье и назвал себя, а он что-то буркнул в ответ… Мягко тюкнувшая в этот момент дверца словно отсекла его имя. Так вот, он как раз едет в Монахово, там отдыхают его друзья. И тебя подброшу запросто, чего ноги бить! Внедорожник (а правильнее сказать, «над-дорожник») буквально поплыл… Со сдерживаемой мощью одолевал подъемы, плавно выписывал повороты и обстоятельно, пробуя четырьмя ведущими дно зеленоватых луж, рассекал их, почти не поднимая брызг. Управляя слаженным звучанием оркестра, этот маэстро лесного бездорожья легко играл пальцами на руле. На правом безымянном блестел массивный перстень, от золотых и хрустальных граней часов, украшающих запястье, разбегались солнечные зайчики.

Мой неуклюжий рюкзак вдруг показался каким-то деревенским «племяшом», нежданно свалившимся на голову столичной родне. Бархатистая отделка кресел даже брезгливо сморщилась, попираемая им… (А он-то весь в пятнах, будто на него спроецирована карта пройденных маршрутов: зелень лесов, коричневые плоскогорья, речные прожилки. Изгваздан, иссечен ветвями, прожжен у костров. Набит под завязку всем необходимым. Навьючен палаткой, спальником, рулоном коврика; все сырое, с запахом дыма. Да еще приторочены в холщовой суме байкальские, изумительной расцветки, плоские голыши-диски… Сердечное биение прибоя, записанное в их каменной памяти, можно слушать зимними вечерами. И торчит зачехленная антенна удочки. И причудливые коряги, обрывки снов старика-Байкала, источенные ветром и морем, — привязаны сверху.)

Искусственная прохлада веяла чем-то замогильным, ионизатор источал цветочный сладковатый парфюм, музыка в скрытых динамиках тупо и однообразно пилила, от мерцания приборов на панели и экрана навигатора некуда деться. Вся эта коробка набита электроникой, пронизана излучениями… как будто меня засунули в микроволновку! Была видна только макушка бейсболки водителя из-за какого-то особенного подголовника, а зеркало заднего обзора, странно! — не отражало его физиономии.

Сколько раз, бывало, меня подвозили, делились необходимым самые разные (спасибо им!) люди. Те, кого встречал, в повседневной жизни могли быть кем угодно, но на лесных дорогах, приобщившись к вечному братству странствующих и путешествующих, они, новообращенные «братья», всегда заинтересованы хожалым человеком. Где был, что видел, надолго ли жара, не повернет ли грозовой фронт, каковы виды на рыбалку и… встречаются ли медведи? И сейчас, желая завязать разговор, я высказал мнение о погоде и рыбалке, что еще актуальнее? Сказал, что после Монахово иду на Катунь и дальше, в бухту Окуневая, где побывал прошлым летом, и очень понравилось. Ну, медведи! Да… Самому довелось повстречать! Я красочно описал увиденное прошлым летом. Слава Богу, тогда я был не один. Меня подвозили ребята на самом простом уазике… И вдруг! На дорогу!! Перед нами вышел и встал матерый топтыгин!!! Он «прикрывал» другого своего собрата, поменьше, за его спиной убежавшего в заросли. А этот, здоровенный такой, черная туша! Настоящий пахан, когти веером. И «подбоченясь», как бы «поманил» к себе. Будто он здесь «стрелу» забил. Ну чё, братаны, приехали? Выходи давай, базар есть! Не дождавшись, конечно, вспомнивших (или позабывших?) и маму, и папу «братанов», косолапый не спеша удалился в тайгу. Но зачем я распинался?

Можно предположить, молчаливому (и, похоже, безразличному к нехоженным тропам, рыбалке и медведям) спутнику где-то… тридцатник с хвостиком. «Да я его лет на пятнадцать старше!» — усмехнулся про себя. Но чего усмехаться? Зеркало отразило мои длинные волосы, выбившиеся из-под дурацкой мятой панамы, колючую щетину, вылинявшую майку. Следы битв с крылатым воинством (серые разводы пота, расцарапанная краснота на скулах и запавших щеках) не добавляли солидности. На шее шнурок с заговоренным амулетом, на руке затертый компас, который служил еще папе. Настоящий ботаник! В детстве (и к гадалке не ходи!) я был прилежным читателем Жюля Верна, Фенимора Купера и Джека Лондона. А знаменитый французский врач и путешественник Ален Бомбар? (Уже на склоне лет, в 72 года, он переплыл Тихий океан на надувной спасательной лодке.) С его книгой «За бортом по своей воле» под подушкой я засыпал и просыпался.

Парень за рулем равнодушно, ровным (как и рокот мотора) голосом спросил, почему я брожу в одиночку. Ведь это… скучно, наверное? И в общем, страшновато. Опасно, да?

— Ну опасно… — я всегда теряюсь от подобных вопросов. — Вот, допустим, дрессировщик ЛЬВОВ. Ему тоже опасно входить в клетку к зверюгам, он знает об этом. И страшно. Так взял бы, усыпил их парализующими выстрелами. А потом заходи спокойно.

— Дрессировщику за это деньги платят, — парировал оппонент.

— Была такая знаменитая американская реклама, она там во всех конкурсах победила. «Если Вашу собаку плохо кормить, она станет угрюмой». Так вот, если не одолевать свой страх — тоже станешь угрюмым!

И водитель угрюмо замолчал.

Тут же въехали в Монахово. Все произошло с какой-то судорожной быстротой: он затормозил, я выкарабкался со своим рюкзаком… Шелестящее облако растаяло в воздухе с голубоватым дымком выхлопа.

Глубоко врезавшаяся в таежные склоны бухта в Монахово защищена от ветров, окаймлена полосой песчаного пляжа. Столпотворение машин, все заставлено палатками. Катера и моторки, детский визг, гремящая музыка. В общем, суета. Взвалив рюкзак, маханул дальше по дороге — она огибает заболоченную пойму за пляжем. Нельзя сказать, что я не испытывал радости. (Так ловко «проскочил» эти восемь кэмэ, а то бы растянулись до шестнадцати!) Но в то же время, как будто мне была поставлена какая-то задача на этой дороге — а я перелистал страницы и сразу заглянул в ответ.

И отдохнуть бы надо, найти местечко на берегу. Нырнуть в прохладу волн, смыть с себя пот и ядовитую отраву. Вскипятить чай, переждать самый солнцепек. Но спешил добраться засветло в Окуневую. Уж там и оттянусь в полный рост. Лагерь, купание, рыбалка. Мечты!

Замыкая бухту, возносится высокий крутояр. Отсюда начинается тропа в сторону северного изголовья полуострова, через Катунь, Курбулик — до Крестовской. Из-за жары подъем утомителен. С вершины над обрывом открывалась панорама Баргузинского хребта вдали, неоглядные просторы, водная ширь. Упавший, врезавшийся глыбами и скалами каменный Космос. Таежные, неоглядно раскинувшиеся, миры… Словно Тот, в чьих руках Божье Царство — подносил тебе одному, величайшей милостью! — Неупиваемую Чашу, до края горизонта налитую голубым маревом. И пьешь из нее до головокружения… глотая ветер, замечая вдруг крохотную моторку, водомеркой распустившую за собой белые пенные усы, спешащую неведомо куда. Побережье изрезано бухтами. Впереди, за двумя крутыми выступающими прижимами, находится Катунь.

Я внимательно разглядывал в бинокль дальний, мощный и каменистый лоб прижима. У его подножия кудрявилась зелень и выдавался почти белый, вроде песчаного полумесяца, мысок. По нему бродили чайки (видимо, это их авиабаза). Сверху видно: чистейший песок пологого берега постепенно исчезает в водах, в виде ореола от бело-желтого — до изумрудного цвета (далее переходящего в фиолетовый). Тут же возникал образ райского и необитаемого островка в океане. Нереально глянцевый, фотографический, как на рекламе. Добраться бы туда… но как? Преодолеть ближний прижим (по нему разбегается пунктир тропинок), спуститься вон по тем… и по тем каменистым «щекам» и осыпям до самой воды; однако, вон та скала, как ее обойдешь? Обрывается отвесно, уходит в глубину. Как здорово там, на собственном, по сути, «острове» поставить палатку… Слушать музыку волн, познакомиться с чайками. Да это фантастика! Но ближний прижим достаточно сложен. А уж что говорить про дальний? Только время потеряешь. Ладно, если будет возможность, разведаю.

Достав фотокамеру, сделал несколько снимков. Выпил остатки воды из пластиковой бутылки, доел горсть слипшейся кураги, найденной на дне кармана рюкзака, да обломки шоколада с сухарными крошками. Французская киноактриса Фанни Ардан (у нее постоянно какие-то проблемы с лишним весом) обзавидовалась бы моей диете.

Хорошо пробитая тропа уходила в лес, по верху огибая обрывистые склоны. Километра через полтора заметил ответвление. Не столь нахоженная тропа спускалась по склону распадка… похоже, она приведет к первому прижиму? И появляется шанс добраться до второго? А там, глядишь, наметится спуск (или подход сбоку) к облюбованному мной мыску. Решив так, свернул в глубокий сумрак, куда не достигал солнечный полдень. Лес смешанный; бурелом. Птичий гомон то затихал, то вспыхивал вновь. Комары вели себя более организованно. Похоже, одна группировка, столкнувшись с антикомариной аурой, меня окружавшей — зло и бессильно пожужжав, — передавала «с крыла на крыло» другой группировке, тут же бросавшейся в бесполезную атаку. Ветки, листья, древесная кора и прочая лесная шелуха на тропе — истерта, истолчена в труху. Можно предположить, здесь ходят коровы. Но что за коровы-партизаны… Откуда? После максимального понижения тропа опять взметнулась вверх. Заросли поредели, остались позади. Впереди возвышался куполообразный склон, поросший кустарником и травой. Похоже, крутой бок медного котла кочевников-великанов, еще не остывший после раскаленного плова (мои ассоциации были гастрономическими, ведь чашкой супа и чаем с сухарями я позавтракал рано утром) — перевернут, брошен здесь навек. Гранитные глыбы, выветренные в слоистые «стопки», врезаны на расстоянии друг от друга, их можно обходить по ставшей неприметной, как бы стертой тропке. Отбросив дурацкие фантазии о коровах, я думал, что это, наверное, козья тропа. Но… какие козы? домашние? дикие? Тоже какой-то бред. Склон становился пепельно-серым, выжженным в прах, вылизанным ветрами до каменистых залысин. На ногах у меня спортивные сандалии, специальные ремешки на них фиксируют голеностоп. Однако на крутизне подошва выворачивалась в наклон, мелкие камешки и песок набивались под стопу. Для горного экстрима это явно не подходит. В рюкзаке, конечно, есть прекрасные универсальные ботинки с протекторами. Останавливаться, переобуваться, терять время… Уж лучше тогда (да и правильнее!) вернуться. Но идти назад, через глубины леса вдруг показалось невыносимо. А высота все круче, приходилось лезть вверх, так что живот подводило не только от голода… Появился противный холодок опасности. Рюкзак нагружен выше головы, центр тяжести смещен к плечам (так легче идти по ровной дороге) — а вот горным козлом уже не поскачешь! То «клюешь» носом, то тянет назад, не удержишься. Внизу громоздились камни. Их иззубренные грани как-то уж очень плотоядно облизывали белые языки разбивающихся волн. Чертова тропа истончилась в нить. Какие еще козы… видно, ее натоптали сус-лики-самоубийцы! Нить развивалась в короткие и бессмысленные отрезки, которые никуда не вели, сходили на нет, исчезали. Можно было продвигаться, лишь вскарабкавшись на «высший уровень» — переползая на следующую, извилистую и узкую террасу. Но и она упиралась в очередной гранитный излом, надо искать обход, а то и переть напролом. Кустарник, трава, когда за них цепляешься — вырываются с корнем. Упор для ноги либо выворачивается с камнем, либо осыпается с земляными комьями. И чего полез сюда, ради какого мифического «рая»?! Шел бы в тени лесной тропы, сейчас спускался к Катуни. А теперь уперся в скальную «гриву», искал хоть какую-то «зацепку», чтобы преодолеть ее. Повернуть обратно!

И вдруг несколько секунд выпали, были стерты в моей жизни.

Пальцы превратились в когти. Так происходит, когда зависнешь на двадцатиметровой высоте. Вцепился когтями (и зубами-клыками бы вгрызся, будь за что), пытаясь удержаться. Громоздкий рюкзак — стоило чуть отклониться — как тут же перевесит, опрокинет меня! Подошва левой сандалии вывернулась почти вертикально, только ее носок (и напряженные пальцы ног) — удерживали почти всю, сосредоточенную на них тяжесть тела. Правая ступня, внутренней частью по отношению к склону, едва умещалась на узком и осыпающемся уступе. Позади, в голубоватой дымке от нещадно палящего солнца, простирался Чивыркуйский залив. Чайки, если и метались, все более жалобно и тревожно вскрикивая, да уж какие чайки…

Но как я «перенесся» (почти на метр выше!) от нижней тропинки-уступа — и оказался в этой, черт ее побери, «мертвой точке»?! Что-то долбануло по затылку… солнечный удар? Да нет же… Разве не почувствовал что-то шелестящее за своим плечом? Разве это не подтолкнуло?

А как выпендривался там, у печального знака, данного в предупреждение. Что мне до земного! И вот за мной отправлен посланец на выкрашенном серебрянкой «средстве передвижения». Не на катафалке же ему являться! (Или это душа того горемыки, странствующая и неприкаянная, так и мчится по-над дорогой, мороча одиноких путников?) И было предчувствие. Холод разверстой могилы, удушливое цветочное амбре, потусторонний минимализм треков, инфернальное мерцание навигатора, по которому были засечены и мои, излишне самоуверенные в тот момент, мысли.

Пустое зеркало, стеклянные блики в непроницаемых очках, косая тень длинного клюва-козырька.

Посланца Тьмы вряд ли заинтересует какая-то там погода-природа. (А надо было насторожиться!) Но словно обдышался химией (заодно с «любимыми» комарами), зудел перед ним! Выдал маршрут. Рассказал увиденное из жизни Лесных Великанов. Все, связанное с ними, имеет сакральный смысл.

Пальцы-когти соскальзывали в поисках более надежной трещинки, кустика, травинки. Чтобы вернуться (я еще надеялся на это), надо перенести вес на правую ногу, присесть на ней, а левой нащупать какой-нибудь выступ там… (в небытие, мне казалось; в бездне). Попробовать вперед? Но тогда, каким-то образом продвигаясь боком, окажусь на скальном «лбе». Зависнуть на нем, распластаться без всякой опоры? И что впереди? Одно ясно: дальше будет только хуже.

Стоп-стоп. Главное, преждевременно не умереть от страха. Как это у Алена Бомбара… Сейчас, по памяти… Тысячи тех, кто потерпел кораблекрушение, умерли вовсе не от того, что им недоставало воды и пищи. Раскачиваясь над бездной на равнодушных волнах, под жалобные крики чаек, они умерли от страха!

Я ведь почти потерпел кораблекрушение.

Но… какая-то фигня получается. Посланник Тьмы!

Что я, в самом деле, накрутил себе? Миллионы нормальных парней разъезжают на шикарных тачках. И один из них подвез одинокого чувака на дороге. А ему взбрело в башку невесть что. Перегрелся на солнце. Какая нечисть? Прямо-таки сюжет Стивена Кинга, «короля ужасов». Начитался.

Да, мир устроен ради того, чтобы нормальные парни ездили на шикарных тачках и чтобы им хотелось покупать их — все более навороченные, шикарные. Для этого парни вкалывают, зарабатывая на шикарные тачки. Правда, другие устроились лучше. Разными способами забирают у парней-работяг половину и сами покупают себе шикарные тачки. Те и другие время от времени постреливают друг в друга. Все нормально. Кому-то нравится климат-контроль, цветочный ионизатор, пилящая музыка и подголовник, регулируемый нажатием кнопки… Что плохого, попривыкнуть к своей индивидуальной микроволновке, прежде чем цивилизация (судя по изменению климата, дело к тому и идет) испечется в глобальной духовке? У меня-то нет тачки, я вечный «безлошадник», вот и завидую. Целый год коплю на то, чтобы две недели кормить комаров, жрать супы из пакетов, запивать горьким чаем с сухарными крошками, да трястись от холода, залезая на ночь в промокший спальник. Ради чего? Чтобы отпить глоток ветра из чаши божьего мира? Хоть один глоток. Глоточек.

Да-да-да! Я не сделал того, упустил другое, не достиг третьего… пятого… десятого! Невырастилнепосадилнепостроил. Сейчас начну выворачивать душу!

Но что такое?

Ведь это, как его… все было некогда думать о об этом… Да целая армия психологов этим кормится… Точно, кризис! Я нахожусь в кризисе!! Не знаю, что делать, куда двигаться, не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Позади не поймешь что, внизу пропасть, впереди каменный «лоб». Возможно, так называемый «кризис среднего возраста»? А если так, значит… Странная догадка, слава богу, не пронзила, подобно молнии или удару электротока (а то бы так и навернулся; на камнях внизу и пирамидку с оградкой негде поставить). Догадка расцвела ореолом цвета — от ярко-желтого, изумрудно-зеленого — до фиолетового, уходящего в глубину.

Да ведь я оказался на склоне лет!

Безусловно! Какие сомнения? Склон лет, он самый!

О боже мой… Я ведь никогда не думал, что это будет вот так, вдруг! Как могло произойти? Ведь склон этот, я думал… еще далеко. Еще когда! Неподъемный рюкзак, что давит на плечи, тянет вниз… это, надо понимать, груз прожитого. Мой жизненный опыт, встречи и расставания, торжество и отчаяние. (Ау меня ведь и нет ничего более ценного.) Но есть какие-то общепринятые нормы! Кто-то на склоне лет изучает древнекитайский, кто-то обзаводится потомством. У меня нет сейчас такой возможности. Алену Бомбару этот склон предстал в виде Тихого океана. Поль Брегг, автор знаменитой методики голодания, так и вообще катался на склоне лет… правильнее сказать, катался по океанским волнам на серфинге, когда ему было 86. Волной-то его и прихлопнуло, он утонул. Странно! Что происходит на склоне лет? Начинает ли индивидуум «скатываться» вниз? Или наоборот, поднимается вверх? Для меня это очень важно. Ведь, порой, некие деятели-патриархи начинают свои мемуары: «И вот теперь, с вершины моего возраста…» Или: «Находясь на вершине лет…» Стало быть, есть некая вершина, на нее ведет этот склон?

И что, будучи на этой вершине, увидел Лев Толстой?

А Иван Бунин? Никого говорит, мол, в подлунной нет / Только я да Бог. (В знаменитом стихотворении «Ледяная ночь, мистраль», написанном в восемьдесят два года.)

Об этом можно, конечно, рассуждать… Но это все же нелепо… Напряженные мышцы немели, я терял последние силы. Подошвы крошили жалкий уступ, осыпалась земля и мелкие камешки, как будто подо мной была та самая горловина, где исчезают песчинки-секундочки… время моей жизни! Нужно что-то срочно предпринимать!

Думай, не думай! Оставался самый безумный и отчаянный, но в то же время единственный выход.

И тогда изо всех сил я полез вверх, стал карабкаться в самое небо.

Мужики! Никогда не отчаивайтесь! Даже если оказались в паршивой ситуации или в кризисе, или на склоне лет… Не паниковать! Главное, это действовать. Пусть очень медленно, но постоянно, с поступательным вектором, хоть по сантиметру, но выкарабкиваться. Ведь я поднялся по тому склону, целый час лез. А потом сидел, отдыхал, и только поплевывал вниз. И оттуда разглядел второй склон… дальний прижим… Ничего себе, да его преодолеть реально невозможно! Без альпинистского снаряжения не обойтись. Но я придумал лучше. У меня есть друг, он летает на параплане и обещал меня научить. Вот в следующем году…

Короче, мужики! Если будете ехать на джипе или мчаться на мощном катере и увидите одинокого пешехода с рюкзаком или туриста, который болтается на скале, или что-то такое пролетит в небе, или кто-то барахтается посреди моря… Остановитесь и спросите: «Как дела, чувак?» И окажите помощь, если требуется. Это, скорее всего, буду я.

Content

ЖЕЛЕЗНЫЕ ИГРУШКИ-МАГНИТНЫЙ ПОТОЛОК

ПРАЗДНИК БУКВОВОЗДВИЖЕНИЯ

Есть только лес

Праздник буквовоздвижения

Контрольный человек

Армия русских любовников

ХОЛОДНЫЙ ВЕТЕР, ТЕПЛЫЙ ВЕТЕР

Смелый идет купаться, а трус остается на берегу

В каждой девушке сидит камикадзе

Холодный ветер, теплый ветер

Золото Манаса

Владимир Николаевич

Перекрестки

БАЛЛАДА О ЖИЗНИ ВЕЧНОЙ

Железные игрушки — магнитный потолок

Пересвет в предчувствии Кочубея

Утомленные виагрой

Баллада о жизни вечной

КАК ДЕЛА, ЧУВАК?

Цыганская сказка

Лесничий серебряного леса

Рашен сны

Время покупать черные перстни

Последний отсчет

Как дела, чувак?