Марта Кетро

Иллюстрация на обложке — Анна Исаян. Портрет Марты Кетро — Ольга Паволга.

КНИГА ОБМАНОВ

ТАКОЙ ЖЕ ТОЛСТЫЙ, КАК Я

Иллюстрации Елены Ежовой

Предисловие

Однажды под утро приснился длинный и запутанный сон, который завершился непонятной, но тревожной сценой: будто сижу на полу в уголке, а ко мне медленно приближается крупный, во всех смыслах, современный писатель. Ничего не сделал, остановился и посмотрел, но отчего-то напугал до такой степени, что я вскрикнула, в ужасе взмахнула руками и опрокинула себе на физиономию полную чашку вчерашнего чая, стоявшую на столике около кровати. Это… это было очень интересное ощущение. С одной стороны, освежает — после жуткого душного сна. А с другой — проснуться в потоках прохладной воды, с волос течёт, как у Офелии, матрас и подушка насквозь…. Но всё-таки вышло к лучшему, потому что в первую же секунду после пробуждения я придумала потрясающую историю о толстяках.

И почти сразу же поняла, что главную героиню должны звать Мардж, а действие будет происходить, допустим, в Северной Америке (или в любом другом месте, где большие пространства и нерусский менталитет). Поскольку я в подходящей стране никогда не была, событие пришлось перенести в недалёкое будущее — ну мало ли как за двадцать лет изменились ландшафты и нравы.

Поэтому держите в уме: воображаемая Америка, плюс примерно двадцать лет, а так всё как обычно.

Глава 1

Одни люди мечтают что-то иметь, другие — кем-то стать, а третьи — что-то сделать.

Мардж принадлежала к последней категории, она мечтала написать роман. Причём не какой-нибудь, а толстый. Очень толстый. «Такой же толстый, как я», так она говорила.

Её писательская судьба в целом складывалась неплохо: первая книга получилась почти случайно, из серии новелл, не пришлось даже бегать по издательствам — редактор «Харпера» увидел в сети повесть «Невеста» и захотел посмотреть, «нет ли ещё». Далее шло как по маслу: небольшие, но верные тиражи тонких книжек в пастельного тона обложках обеспечили Марджори Касас приятную независимость и некоторую творческую свободу. Достаточно дважды в год отсылать издателю блок из дюжины рассказов о любви или эссе на вечную женскую тему — «чего бы ещё такого сделать, чтобы покорить мужчину». Успехом пользовались истории о толстушках, нашедших своё счастье, несмотря на несоответствие их форм глянцевым стандартам. Мардж могла многое порассказать об этом — дальние мексиканские предки наградили её ленивыми мягкими грудями, щедрыми бёдрами и крепкими основательными ногами. Только очень недоброжелательный человек мог обозвать её жирной, но к худышкам не причислила бы даже самая добрая душа. В некотором роде внешность повлияла на писательскую карьеру: ещё в университете Мардж поняла, что для интеллектуальной романистки она слишком хорошенькая и жизнерадостная, а для модной, увы, недостаточно высушена. В литературной среде, славящейся широтой взглядов, на деле господствовал жесткий регламент, он определял, как должен выглядеть человек искусства, что именно есть на ужин и какие наркотики употреблять. Книга продаётся вместе с автором, который обязан соответствовать ожиданиям своего читателя. Пишешь чиклит — изволь одеваться в Европе, претендуешь на серьёзную прозу — но где твои очки, наукообразные речи и мерзкий характер, детка? Романтическая лёгкость — вот удел пухленькой весёлой женщины, безеобразное чтиво, как шутили её друзья-филологи.

— Не обижайся, но ты ведь понимаешь, что это ненастоящая литература? — ласково спрашивали они, и Мардж обречённо кивала.

Она чувствовала себя обманщицей, которая случайно получила звание писателя и однажды будет с позором разоблачена. Это ложное и необоснованное ощущение — её книги покупали и любили тысячи людей — Мардж изо всех сил старалась изжить. Она посещала литературные семинары, ходила к психологу, но в глубине души точно знала: не найти ей покоя, пока не напишет Настоящий Толстый Роман. Мардж грезила медленной прозой девятнадцатого века, изобилующей деталями и неспешными описаниями; интеллектуальными глубинами двадцатого и многослойным высококультурным пост-пост-пост-…-пост-модернизмом двадцать первого. Но, погружаясь в творческий процесс с самыми серьёзными намерениями, она неизменно выныривала, опустошенная и счастливая, с небольшой изящной книжкой — цельной, обаятельной, точной, — но тоненькой, тоненькой, тоненькой!

После очередного «поражения» Мардж поняла — дальше так продолжаться не может, надо либо вернуть самоуважение и утвердиться в профессии, либо уж махнуть рукой и признать себя коммерческим проектом, не более. Она всю осень и зиму трудилась, как лошадь, но сдала редактору две рукописи — короткую и очень короткую, как сама невесело шутила. Книги расходились так хорошо, что начались переиздания, и благодаря этому в её рабочем графике образовалось около восьми свободных месяцев, а на счете — некоторая дополнительная сумма. И Мардж решилась.

Она уехала из города и сняла надёжный одинокий дом, стоящий в десяти милях от ближайшего населённого пункта — крошечной придорожной деревни, обслуживающей заправку, супермаркет и «Макдоналдс».

Это только сказка так скоро сказывается, в одну фразу, а на самом деле подготовка к переезду заняла два месяца. Мардж изучила полсотни предложений, осмотрела дюжину зданий, прежде чем сделала выбор. Учла даже самые мелкие детали — например, не поленилась выяснить, не разведётся ли в округе комарья, когда потеплеет. Мардж, городская женщина, боялась насекомых и не хотела, чтобы её отвлекали от работы. Она не желала пугаться каждого шороха по ночам, поэтому выбрала дом, защищённый и автономный, как образцовый военный объект. Отдельным пунктом требований был интернет — точнее, его отсутствие. Мардж не только потребовала отключить все кабели, пригодные для связи, но и с видом сурового лозоходца обошла обширный двор по периметру, держа перед собой ноутбук, — смотрела, не обнаружится ли какая сеть. Слишком хорошо понимала, как легко сбежать от тяжёлого труда, погрузившись на много часов в бесконечный мир виртуальных развлечений. От мобильной связи, конечно, не спрячешься, и Мардж решила, что будет держать заряженный, но отключенный телефон в кладовой, на крайний случай, если внезапно понадобится врач, например. А входящие звонки её не интересовали — дела с издателем улажены, родители уже много лет на том свете, а со своим непутёвым братишкой она не виделась четыре года, и в следующий раз после Рождества он позвонит на день её рождения, в июле. Что ж, ради праздничка не грех будет и мобильник включить.

Может показаться, что Мардж слегка свихнулась. Но у неё всего лишь лопнуло терпение. Она, наконец, захотела узнать правду — способно ли из-под её пальцев выйти что-то, кроме прелестных миниатюр. Потому что обманывать читателей и редакторов можно долго, но себе, себе-то врать нельзя.

Да, ещё оставались друзья, которые будут скучать без неё, а она — без них. Теоретически. Потому что на практике никто ни в ком до такой степени не нуждался, чтобы зачахнуть от тоски за полгода. Перед отъездом Мардж устроила вечеринку для самых близких, которых, как оказалось, можно пересчитать по пальцам одной руки. Она стояла в углу небольшой гостиной и как-то отстраненно рассматривала людей, фланирующих по комнате с бокалами, расслабленно беседующих. Симпатичный, бритый наголо парень с татуированным черепом вообще уткнулся в компьютер, составляя плэй-лист для этого прощального праздника, будто не замечая, что он давно начался. Его звали Марк, и он был прошлогодним любовником Мардж. Когда она засела за работу, встречи сами собой сошли на нет — у неё почти не осталось времени, а он не умел и не хотел подстраиваться под чужой график. Сам-то Марк был настоящим свободным художником — свободным от общества, обязательств и денег. От родителей ему досталась светлая просторная мансарда в артистическом районе, одну половину которой занимала мастерская с обаятельным богемным беспорядком, а во второй почти всегда обитала какая-нибудь девушка, которая спала с Марком и не то чтобы снимала жильё, но оплачивала всякие насущные расходы. Он умел устраивать финансовые дела таким элегантным образом, чтобы никому не становилось неловко.

А с Мардж он встречался у неё дома, и она, пожалуй, даже гордилась, что к ней-то Марк точно не испытывает никакого корыстного интереса, только сексуальный.

Марк почувствовал её пристальный взгляд, поднял голову, улыбнулся нежно, как только он один умел, и включил, наконец, музыку, одну из тех тягучих и нежных мелодий, под которую они так долго и сладко делали любовь прошлым летом. Он поднялся и обнял Мардж, прижав её теплую кудрявую голову к своему плечу. На мгновение показалось, что он сейчас, как тогда, начнёт осторожно снимать с неё одежду, неторопливо распутывая бретельки и застежки вечернего платья. Но Марк лишь пританцовывал, крепко обхватив её двумя руками. «Если он сейчас скажет "останься", что же мне делать?!» — вдруг испугалась Мардж. Она поняла, что не то чтобы готова, но рассматривает такую возможность — остаться, если он попросит. И это было очень плохо, потому что чистота намерения казалась ей главным условием успеха. Она должна сосредоточиться на своей цели, а мужчина не может стать целью, когда тебе тридцать восемь лет. Другой человек вообще ничего не значит, когда твоя душа идёт по своему пути.

Но когда Марк заговорил, он сказал совсем не то, чего она боялась:

— Ты молодец, Мардж, я горжусь тобой. Нужно быть ужасно смелой, чтобы прекратить делать то, что делала последние годы, и перейти на новый уровень, подняться над ремеслом и заняться Творчеством. — Он произносил это слово с явным нажимом.

Мардж думала примерно так же, но слегка обиделась на неуважение к её труду и неловко рассмеялась:

— Ну, мои книжки не совсем уж бездарны, правда?

— Конечно, дорогая, ты отличный рассказчик и могла бы всю жизнь развлекать женщин историйками о любви. Но это не Творчество.

— А что такое творчество?

— О, это создание целого мира, погружение в иную реальность, из которой невозможно выйти прежней. Не трусь! — он торжественно поцеловал её в лоб.

— Спасибо, Марк, — почти искренне ответила она и отошла к другим гостям.

Энн, как всегда на вечеринках, стояла рядом с мужем — они всюду ходили вместе и, даже беседуя с другими людьми, держались за руки. Со стороны это казалось проявлением большой любви, но только некоторые друзья, вроде Мардж, знали, что виной всему невроз Энн. Она была ревнивой и тревожной настолько, что теряла самообладание, едва Феликс засматривался на незнакомку или выпивал лишний стаканчик виски в гостях. Он уважал особенности психики своей талантливой жены и соблюдал правила игры — тем более, когда Энн работала, он был совершенно свободен и мог развлекаться напропалую.

Энн писала длинные исторические романы, со множеством достоверных деталей и богатой культурной подложкой — разбуди её ночью и спроси, как выкроить аутентичный елизаветинский воротник, ответит не задумываясь. Иногда, впрочем, она безбожно путалась в самых простых вещах, героиня могла в начале романа быть блондинкой, а к концу небрежно откинуть с лица прядь цвета воронова крыла. Забавно, что редакторы, потрясённые энциклопедическими знаниями автора, часто пропускали такие ляпы (тем более Энн дралась из-за каждой правки как тигрица), а читатели, наоборот, находили и шумно радовались. Один из них написал в сети, что давно уже покупает романы госпожи Редкинд только ради удовольствия наблюдать необъяснимые метаморфозы персонажей — изменение цвета глаз, роста, а то и пола: зеленщик ненароком превращался в зеленщицу, которая как ни в чём не бывало продолжала разговор, начатый её мужским воплощением двадцать страниц назад.

Маленькая поджарая Энн по-своему любила Мардж, считала её добродушной толстушкой без Искры Божьей, зато не претендующей ни на славу, ни на Феликса. Наличие у Мардж писательских амбиций оказалось неприятной неожиданностью.

— Милая, ты, конечно, обязательно должна попробовать и всё такое, но умоляю, не мучай себя! Дай слово: если ничего не получится, ты вернёшься к нам через три месяца. Не хватало ещё тебе впасть в депрессию.

— Что делать, даже слоны иногда беснуются, — раздражённо повела круглым плечом Мардж.

— Не загоняй себя, малышка, — Энн вдруг всхлипнула и порывисто обняла её.

Мардж была тронута. Но Феликс ни с того ни с сего начал усиленно подмигивать ей из-за спины жены и пришлось срочно отойти, Энн эти вещи чувствовала затылком.

Крис пришёл со славной молоденькой барышней, слушательницей литературных курсов, которая смотрела на настоящую богему, приоткрыв пухлый рот. Мардж знала Криса дольше всех, с университета. Они немного дружили и даже переспали пару раз, но потом кое-что изменилось. У Мардж вышла первая книжка, она чувствовала себя на седьмом небе, но Крис, до этого снисходительно высказывавшийся о её повестушках, вдруг опубликовал в студенческой газетке разгромную рецензию. Поскольку другие критики не заметили дебюта молодого автора, целых два месяца статья Криса оставалась единственным печатным откликом, и Мардж с небес рухнула прямиком в депрессию. Возможно, та история положила начало её хронической неуверенности в собственных силах. Тогда, прочитав газету, Мардж кинулась искать Криса. Её терзал только один вопрос, который она выдохнула, найдя приятеля, наконец, в библиотеке:

— Почему? Почему ты раньше не сказал мне, что всё так плохо?!

Библиотекарь шикнул на неё, как на курицу, и Мардж потянула Криса в коридор. Студенты, занимавшиеся за соседними столами, дружно отвели глаза и навострили уши, но Крис заговорил, только когда они вышли из здания.

— Детка, ты мне друг, но истина дороже! Когда я прочитал все твои розовые карамельные рассказики один за другим, то понял: тебя нужно спасать. Ты не без таланта, это понятно, но стоишь на лёгком пути, ведущем в никуда.

— Спасибо, — ответила Мардж, но Крис не заметил иронии.

— Рад помочь, детка, кто, если не я? Надеюсь, ты не в обиде? Ты выше пошлых бабьих истерик, правда?

Мардж кивнула. Она не хотела признаваться в том, как сильно была уязвлена, поэтому продолжила с ним общаться почти как раньше, разве что решительно отвергла сексуальные поползновения. В глубине души Мардж чувствовала себя преданной.

— Зазнаёшься, детка, — насмешливо отметил Крис, получив очередной отказ. Дело в том, что после ужасного двухмесячного молчания в нескольких журналах появились доброжелательные статьи, книгу признали удачной, и Мардж потихоньку взялась за вторую. Она не хотела обижать Криса и выглядеть задавакой, приглашала его на каждую презентацию и дарила новинки, о которых тот высказывался со сдержанным отвращением. С годами он становился ещё более язвительным и желчным, удача бегала от него, как от чумы, и чужие успехи раздражали всё сильней. Тем не менее Мардж привыкла, что Крис где-то рядом, и, не задумываясь, позвала на прощальную встречу в узком кругу.

Крис поднял бокал и громко произнёс:

— Я хочу выпить за тебя, Мардж, за твою победу над розовыми соплями! Беги от бессмысленного городского шума и суеты в пустыню, вернись к мексиканским корням, припади к истокам. Иди же, босая, по горячим пескам своей внутренней Мексики навстречу восходящему солнцу. Пусть оно закалит твоё вялое тело и даст новые силы! Хайре! — Он выпил все одним глотком и картинно швырнул бокал в камин — на счастье.

Ошалевшая Мардж машинально глотнула вина и поперхнулась, долго не могла вздохнуть, Марк кинулся стучать её по спине, а молчаливая студентка откинула голову и неудержимо расхохоталась. Смех клокотал в её нежном белом горлышке, она всплескивала руками и была так соблазнительна, что Энн дёрнула заглядевшегося Феликса за руку, заорала неожиданным для её тщедушного тела баритоном: «Не пялься!» и влепила ему звонкую пощёчину.

На этой мажорной ноте вечер завершился.

Мардж давно хотела завести котёнка, но в договоре аренды городской квартиры был пункт: «без животных». Иногда подумывала найти другое жильё, с более мягкими правилами, но всё не решалась покинуть привычное и сравнительно недорогое место. Теперь, перебираясь в дом, ужасно жалела, что некому охранять запасы от мышей. Дело в том, что Мардж всерьёз решила уйти в затвор и минимум три месяца не выезжать со двора. Она знала, как это бывает: неделю-другую работа не клеится, а потом кончаются овсяные хлопья, ты садишься в машину, отправляешься в супермаркет и обнаруживаешь себя на другом конце страны, на побережье. Не то чтобы Мардж уже позволяла себе такие эскапады, но примерно представляла, как далеко способна убежать, если окажется перед лицом невыполнимой задачи. И потому составила огромный список самого необходимого, добавила немного лишнего и велотренажер в придачу.

Когда крепость была подготовлена к трёхмесячной осаде (а если говорить точнее и честней, к трёхмесячному тюремному заключению), Мардж переехала.

До начала апреля оставалась неделя, начинать новую жизнь с двадцать четвёртого числа не хотелось, и Мардж решила хорошенько побездельничать. Горожанки уже переобулись в лёгкие туфельки, надели весенние плащи из новых коллекций и тёплыми розовыми вечерами выходили на улицы выгуливать наряды. А здесь, среди холмов, земля подсыхала медленно, в низинах ещё тянуло сыростью, но на солнцепёке зеленела трава, распускались глупые желтые цветочки, чьё название Мардж не помнила, — она любила город и много лет не покидала его в это чудесное время. Теперь просыпалась ранним утром, брала плед и уходила из дома. Выбирала местечко повыше и посуше, ложилась на спину и часами смотрела в бездонное небо, на белые облака и чёрных птиц. Потом переворачивалась на живот и разглядывала землю с любопытством инопланетной гостьи. Неизвестные насекомые быстро и равнодушно сновали возле самого лица, муравьи таскали куда-то соломинки и свою муравьиную еду — точно как она, когда набивала продуктами кладовую и рефрижератор. Травы тянулись к солнцу, и Мардж иногда прихватывала зубами кисловатые стебли, чувствуя себя великой белой коровой, пасущейся на вечных лугах. Она старалась запомнить медленный ритм природы, её парение, прорастание и вздохи, чтобы потом перенести эту музыку в текст. Она готовилась сплетать плавные фразы, долгие, как зелёные косы древесных дев, томные, как полуденный жар, и полноводные, как ленивые реки равнин.

В глубине души Мардж понимала, что собирается написать довольно скучную книгу. То есть нет (она мысленно прикусывала язык… или прикусывала свой мысленный язык?), нет, на семинарах это называлось «плотная», или «барочная», проза, перенасыщенная метафорами и смыслами. Она больше не желала набрасывать характеры и портреты летучими штрихами, грезила о глубоко прописанных образах, уходящих к архетипам. Самое неприятное, что слишком точно представляла, какая это будет книга, но пока не знала — о чём. Имелось несколько сюжетов на примете, но все они казались легковесными для масштабного полотна, которое замыслила Мардж. Хотелось исторических экскурсов, мифологических корней и религиозных прозрений.

Мардж отчаянно завидовала тем, кто способен не только написать пятисотстраничный том, но и сохранить до финала неколебимую серьёзность и мессианский дух, без которого, как известно, крупную вещь не сделать. Вспомнилась семнадцатилетняя девушка, представившая на обсуждение молодых литераторов огромный роман, над которым проработала три года. В нём, помимо людей, действовали архангелы, Сатана и Духи Стихий со сложными именами. Мардж запуталась уже во второй главе, но мужественно дочитала до конца. Текст был призван улучшить нравы и дать юношеству новую мораль, сказал автор во вступительной речи. Посему клеймились пороки современного общества, и особенный упор делался на половую распущенность. Когда очередь высказать мнение подошла к Мардж, она вздохнула и всмотрелась в писательницу: подростковая кожа, тёмные волосы, собранные в хвост, толстые очки.

— Дорогая, скажите мне для начала, вы невинны?

— Во мне бурлят страсти, — с достоинством ответила девушка.

— Но вы девственны в физическом смысле?

— При чём тут это?! — возмутился кто-то.

— Мне кажется, — мягко объяснила Мардж, — о некоторых вещах следует рассуждать, только когда понимаешь, о чём идёт речь. Я бы посоветовала автору на время оставить странствия духа и погрузиться в простые радости бытия. Поезжайте к океану, влюбляйтесь, выходите замуж, в конце концов. И не менее трёх лет, а лучше пяти, не прикасайтесь к прозе. Вкусите прелести телесной жизни (и я не имею в виду гамбургеры), одним наблюдением за кроликами сыт не будешь.

Случился дикий скандал, одна поэтесса-феминистка назвала позицию Мардж фаллоцентрической, часть группы покинула аудиторию в знак протеста, а руководитель семинара не смог вставить ни слова, потому что тихонько скисал от смеха, прикрыв лицо клетчатым платком.

Сейчас Мардж не сомневалась, что её вызывающее заявление отчасти было продиктовано завистью. Девочка при всей наивности имела явные задатки подвижницы, а она, Мардж, не способна проникнуться великими идеями и, пожалуй, действительно несколько фаллоцентрична, если судить по той штуке, которая лежит в верхнем ящике стола у изголовья кровати.

Мардж развеселилась, встала, сложила плед и побежала с холма в сторону дома. Ветер раздувал волосы, обнимал плотное тело и щекотал круглую жаркую шею. Мардж мчалась обедать.

Это была очень счастливая неделя, но Мардж ни капли не жалела, когда она закончилась. Кажется, нашёлся сюжет, достойный её амбиций. На мысль, как ни смешно, навела идиотская речь Криса насчёт мексиканских истоков. Мардж не взяла с собой легкомысленных книжек, чтобы не отвлекаться, зато привезла небольшую справочную библиотеку — мифы, учебники истории и популярной психологии, определитель птиц, энциклопедию материальной культуры, словари. В одном из томов обнаружилась индейская легенда о женщине-койоте. Мардж почувствовала, как по коже пробегает холодок, — пожалуй, её можно перенести на современный материал! И с этого момента уже ничего не боялась, а только волновалась и ждала, когда можно будет приступить к работе.

Та пубертатная романистка не так уж нелепа в своём пренебрежении плотскими радостями. Оказалось, что не родился еще на свете любовник, встреча с которым вызывала бы трепет и предвкушение, сравнимые с тем, какие испытывала Мардж, приближаясь к своей новой книге. То есть лет до тридцати, возможно, и беспокоилась из-за мужчин, но переживания перед первым свиданием не шли ни в какое сравнение с нынешними тревогой и ликованием. Она уже была койотом, который крался в ночи по остывающей земле, катался в сырых листьях и воровал яйца из гнезда овсянки, свитого в невысоких кустах. Мардж пока ничего не знала о его нравах и пищевых привычках, но уже была койотом…

«Интересно, мои восторг и торжество означают, что я настоящий писатель, — размышляла Мардж, — или это всего лишь признак запущенной графомании? Но для графомана я пишу слишком медленно».

Вспомнила Ребекку, с которой однажды поделилась сомнениями, самоуверенную мастерицу дамского романа, совершенную в своём роде, — она правильно одевалась, пила правильные коктейли в правильных заведениях и писала правильные книги, безупречно укладывающиеся в формат.

— Дорогая, — говорила Ребекка, закуривая конечно же правильную сигарету, — не делай из профессии культа. Не слушай ты этих немытых филологов, которые за богоискательством не чуют запаха собственных грязных носков. Если у тебя качественный текст, который хорошо продаётся, кто ты после этого? Конечно, писатель.

— Но вот Агата Кристи, великая Агата Кристи… Она из Европы и давно умерла, — поспешила уточнить Мардж, заметив приподнятую бровь Ребекки, — сочинила множество отличных романов, но до конца своих дней не чувствовала себя настоящим писателем. Домохозяйкой, фармацевтом, археологом — да, а когда речь заходила о литературной работе, всегда смущалась.

— Ну и дура, — заключила Ребекка, — а ты делай своё дело и ни на кого не обращай внимания.

В конце концов Мардж отбросила рефлексию: «Не знаю, что там насчёт настоящего писателя, но эту книгу я закончу». Героиня с каждым днём становилась отчетливее, будто выходила из тумана, и Марджори ждала, притаившись, как женщина, которая только узнала о своей беременности и каждую минуту прикасается к животу — в изумлении. Она уже решила, как будут звать её девочку. Конечно же Долли. Так уж вышло, что поначалу она давала это имя всем главным героиням, а потом, шлифуя текст, меняла его, чтобы не сбивать с толку читателей. Впрочем, по одной Долли в каждой книжке она оставляла. Критики, в конце концов, заметили и стали задавать шутливые вопросы: неужели среди всего многообразия имён автор не может найти ничего нового и не подарить ли ей антропонимический словарь? Мардж придумала для публики подходящее объяснение: характер человека во многом определяется тем, как звучит его имя, и чем больше вариантов, тем интереснее и сложнее может быть личность. Женщина Долли, выросшая из крошки Ло, отличается от той, которую в детстве назвали Лолитой или Долорес. И ей, Мардж, интересно прятать под одной и той же маской страстную Лолу, флегматичную Олли или нежную русоволосую О-лень-ку, как говорят иммигранты из Восточной Европы.

А правда «не для печати» была проще и забавнее и восходила к ранней юности Мардж, к её первой страсти. В восемнадцать лет она бурно, до беспамятства влюбилась — не в мальчишку-ровесника, а в настоящего взрослого мужчину с прошлым. Брюсу уже исполнилось двадцать четыре, в его глазах читалась неизбывная печаль, унаследованная от еврейского дедушки и меланхолической бабушки-славянки. Честная американская кровь несколько разбавила загадочный коктейль, но не превратила интернациональное дитя в простого здравомыслящего парня, который ничем не смог бы удивить Мардж. О, Брюс действительно поразил её воображение. Глубины его души казались непостижимыми. Впервые этот человек потерял голову в двенадцать лет, просматривая прошлогодние фотографии своего класса, сделанные во время поездки в Диснейленд. Среди других детей была темноглазая девочка Долли, которую, разглядывая в максимальном увеличении, он полюбил. Почему её красота добиралась до сердца Брюса таким сложным путём, неизвестно. Чтобы добиться её внимания, он делал вполне очевидные, с его точки зрения, вещи: раз в несколько месяцев звонил с незарегистрированных номеров и молчал в трубку, прокрадывался под окна её дома, а через два года написал настоящее бумажное письмо, полное смутных намёков, на которое Долли не ответила, потому что оно было анонимным. К тому моменту они давно учились в разных школах.

Девочка выросла, не подозревая о тайном воздыхателе, вкусила свой первый секс на заднем сиденье автомобиля, а Брюс незримой тенью кружил неподалёку — и ничего не предпринимал. Только в колледже ему удалось переключиться на новый объект. Брюс заметил худую девушку с длинными русыми волосами, узкими северными глазами и высокими скулами. Когда он узнал её имя — Долли, — то сразу понял, что это Знак. Через пару лет столь же необычных ухаживаний они встретились на вечеринке, и Брюс лишился невинности в её объятиях. Акт любви произошёл по пьяни, причём нетрезва оказалась именно Долли. Она очнулась, почти ничего не помня, и первое, что увидела, — грустные коровьи глаза Брюса, глядящие на неё с обожанием. Долли быстро зажмурилась, уже понимая, что влипла. Он немедленно предложил ей руку и сердце, а получив отказ, впал в затяжное пике — устраивал истерики, уезжал, возвращался, грозил самоубийством. Нет, цветы, билеты на концерты и любимые конфеты, которые он привозил коробками, — это прекрасно. Но негромкий унылый голос, но вечно печальное лицо, но жалобное «Доооолллиии»… Этот крест она несла четыре года. Её сексуальная жизнь рухнула — невозможно трахаться, когда в любой момент в окно может заглянуть бледный стенающий призрак. В конце концов, Долли обратилась в полицию, и Брюсу запретили приближаться к ней ближе чем на сто метров.

Когда они познакомились и Мардж узнала его историю, доброе сердце дрогнуло. Она очень хорошо умела слушать. Поэтому скоро ей стало известно о Долли всё — от формы грудей до пищевых предпочтений. Они много гуляли и разговаривали, Мардж была потрясена, очарована его экзотической личностью и неожиданно для себя влюбилась. Отношения развивались стремительно (по его меркам), и через три месяца она затащила Брюса в постель. После он разрыдался:

— Я готов отдать десять лет жизни, чтобы на твоём месте сейчас лежала она… прости, прости…

Не подумайте, что Мардж немедленно его бросила. Продержалась год, но однажды, проснувшись в его комнате и увидев на стене новый портрет Долли, тихонько оделась и сбежала. Ничего особенного не произошло, просто терпение закончилось.

Удивительно, но после разрыва Брюс прозрел и понял, что именно Мардж — его великая любовь. Он было начал преследование по обычной схеме, но она пресекла процесс в самом начале — позвонила его матери и описала ситуацию. Через два дня родители забрали своё нервное дитя домой, в соседний штат.

Несмотря на решительный поступок, Мардж довольно долго огорчалась и перестала грустить, только написав первую книгу, где среди прочих рассказов был один о Брюсе и Долли. Хотя своего незадачливого любовника со временем простила и позабыла, болезненный интерес к имени соперницы сохранился. И чтобы полностью его изжить, Мардж решила назвать героиню своего главного романа в её честь.

Тридцать первого марта она в последний раз вышла за высокие ворота своей крепости, которые должны затвориться на три месяца. Хорошенько нагулявшись, вернулась в дом и активировала систему охраны. Теперь, если к трёхметровой стене приближался кто-то крупнее кошки, звучал ультразвуковой сигнал, потом — троекратное словесное предупреждение для нежелательного гостя. Если посетитель упорствовал и прикасался к ограде, он получал слабый удар электрошока — сообразный массе его тела. В случае продолжения атаки напряжение усиливалось. Мардж выставила такой максимальный показатель, чтобы не причинить фатального вреда, но надолго отбить охоту к визитам у окрестных хулиганов. Хотя ни одного подозрительного типа до сих пор не попалось (во время бесцельных прогулок она вообще не встретила ни души), но за три месяца многое могло произойти.

Нет, Мардж не была параноиком, всего лишь — одинокой, отважной и осмотрительной женщиной, приготовившейся к сверхусилию.

Первое потерянное письмо

Здравствуйте, Марджори.

Всё утро думал, как обратиться — «госпожа» или «дорогая». В конце концов доверился почтовой программе, которая подставляет формулы вежливости самостоятельно. Моя программа воспитана лучше, чем я, она не бросится с порога рассказывать, как много значат ваши книги для старого дурака, живущего в глуши. Она не попытается немедленно назвать вас Мардж и пригласить в гости, если будете в наших краях. Так и вижу, как вы, в своих крошечных туфельках, бродите между чёрными елями и лиственницами, а я, в лучших традициях канадских лесорубов, рассказываю вам о деревьях. Потому что я всего лишь лесник, который следит за участком в несколько тысяч акров, а лис и белок видит гораздо чаще, чем женщин. Однажды, совершая очередной пиратский набег на ближайший городок, нашёл вашу книгу в гостиничном номере и зачем-то забрал. Моя бывшая жена говорила, что краденые ростки приживаются быстрей, чем честно купленные или подаренные. Вот и ваш цветок освоился в моём доме как нельзя лучше. Первой была «Невеста», а теперь у меня уже есть и «Семь влюблённых кошек», и «Босые девушки в красных платьях», и «Голодные сверчки не поют», и ещё парочка из раннего. Отдельное спасибо за названия: раз в полгода, когда оказываюсь в метрополии и заглядываю в книжные магазины, с некоторым удовольствием наблюдаю за выражением лиц девочек на кассах — по их мнению, такой тип, как я, должен покупать «Кровавый молот возмездия», а не «Четвёртую жизнь цветка».

Я пишу это с одной-единственной целью: сообщить, что ваши нежные женские книги покинули большие города и ведут странную жизнь в диких местах, о которых вы никогда не думали. Возможно, вас ненадолго развлечёт эта мысль.

С уважением, Хьюго.

PS. Я дурак, а почтовый робот точно воспитан лучше — напомнил, что следовало бы представиться. Меня зовут Хьюго.

Глава 2

Мардж поставила точку и сохранила файл. Потом перенесла его на флэшку. Помедлила немного и включила второй, «прогулочный» ноутбук — не такой мощный, как основной, с экраном поменьше, но зато лёгкий, с ним она выходила в палисадник и писала в беседке. Скопировала рукопись и в него тоже, чтобы не дай бог…

Первый этап работы закончен. Мардж испытывала сложные чувства.

Текст был готов вчерне и ужасно ей нравился, но в нём всего двадцать тысяч слов, а Мардж мечтала о рукописи, по крайней мере, в три раза большей. Она не собиралась огорчаться, ведь это только начало. На календаре — второе июля, до дня рождения остаётся пара недель, и Мардж намеревалась отдохнуть как следует. Для начала побродить по холмам, потом выбраться в соседнюю деревеньку. Нет, сначала в деревню! Соскучилась по человеческим лицам и ещё — по еде. По какой-нибудь другой пище, кроме той, что лежала в её кладовке.

В глубине души Мардж признавала, что тюремная аскеза была диковатой и нездоровой затеей. Возможно, зимнее переутомление сыграло с ней злую шутку. Но, в сущности, она хорошо провела эти три месяца. Не только писала, на ночь читала умные и полезные книги — и поэтому очень быстро засыпала; пробуждалась на рассвете и брела в свой маленький сад. Запасаясь продуктами, бездумно прихватила в супермаркете несколько пакетиков с семенами и в начале апреля закопала в землю горсть зёрнышек, а потом с любопытством наблюдала, что вырастет. Смутно помня о существовании сорняков, выпалывала на клумбах лишнюю зелень, не вполне, впрочем, уверенная, что культивирует именно то, что посадила. Действительно, один из самых любимых ярких ростков оказался зловредным Agropyrum repens, то есть пыреем, как сообщил справочник. Но несколько настоящих цветов всё-таки выжили, скорее вопреки уходу, чем благодаря, и Мардж не сомневалась, что это настоящее чудо. Вдумчиво готовила завтрак, пытаясь создать что-нибудь необычное из однообразного набора продуктов. После полудня шла работать, и несколько часов пробегали незаметно. К вечеру изобретала ужин, выходила посмотреть на звёзды, а потом отправлялась в постель читать…. От такой жизни недолго и растолстеть, но у неё был велотренажер, а рацион быстро наскучил, и Мардж редко переедала. Так что к июлю она скорее посвежела, чем поправилась, — прежде ей не случалось проводить столько времени на воздухе.

Был вечер, Мардж хотела отложить визит в деревню до утра, но поняла, что не вытерпит. Вывела из гаража старенькую машину — слава богу, завелась — и впервые за три месяца отключила охранную систему и открыла ворота.

Выезжая, вспомнила, что не взяла мобильный телефон, который так и провалялся в кладовке выключенным. Но это потом, потом, а сейчас — поужинать.

Остановилась у «Макдоналдса». Сейчас Мардж предпочла бы китайскую или итальянскую закусочную, но в округе ничего похожего не водилось.

Обычно придорожное кафе, обслуживающее тех, кто мчался по скоростному шоссе с одного конца страны на другой, пустовало, но сегодня на стоянке теснился десяток автомобилей. Перед ней в стеклянную дверь впорхнули две девицы модельного вида и решительно двинулись к стойке — похоже, порядком проголодались. Образовалась маленькая очередь, и Мардж пристроилась в хвост. Осмотрелась. Что-то показалось странным — должно быть, одичала в своём заключении, отвыкла от людей, потому что на первый взгляд ничего особенного не происходило. Вот изящная блондинка широко разевает красный рот и надкусывает двойной сэндвич. Хрупкий немолодой мужчина, едва видный за тремя высокими стаканами с коктейлями и пепси, сражается с горячим сладким пирожком. Тонкая змееподобная байкерша, как удав, натягивается на трёхэтажный бигмак. Почти за каждым столиком сидели люди и, обложившись коробочками, обертками и одноразовой посудой, жевали, жевали, жевали. «Ну и порции, — завистливо подумала Мардж, — ничего, я сейчас себе тоже…» Начала, сглатывая слюну, прикидывать, что бы такое заказать — сладкого, солёненького, острого… — как встретилась взглядом с изможденной чернокожей тёткой средних лет. Та только-только обмакнула золотистый чикен в соус и впилась в него зубами, как оголодавший зверёк, но, увидев Мардж, ткнула в её сторону длинным костлявым пальцем. Распахнула лиловатую пасть так, что кусочек курицы вывалился на поднос, выпучила глаза и закричала. Мардж сначала посмотрела, нет ли кого опасного за спиной, но поняла, что тётка указывает на неё, и быстро отвернулась — ещё одна ненормальная. Возможно, обезумевшая жертва диеты на пике нервного срыва? Но тут же поймала ещё один исполненный ужаса взгляд — мальчишки за кассой. И ещё — впередистоящих девиц. И ещё, и ещё… Вокруг образовалось пустое пространство, а поодаль, побросав еду, сбились в кучку посетители. На их лицах читалось… да, страх и брезгливость, вот что увидела Мардж. На неё, пожалуй, никогда в жизни так не смотрели.

— Что с ней? — верещала та чёрная психопатка. — Что с ней?!

— В самом деле, сестрёнка, — с тревогой спросил сухопарый дядька, по виду дальнобойщик, — ты в порядке?

— А вдруг это заразно?? — взвизгнула блонда — победительница сэндвичей. И толпа отступила ещё на пару шагов.

— Эй, ребята, спокойно, — Мардж попыталась стряхнуть ощущение кошмара, накатывавшее на неё, — я что, в говне измазана? Сыпью покрылась? Что у меня с лицом? Дайте кто-нибудь зеркало!

— Ты не понимаешь? — потрясённо произнёс кто-то. — Не понимаешь?

— Ради бога, что…

— ПОЧЕМУ ТЫ ТАКАЯ ТОЛСТАЯ?!!!

В наступившей тишине Мардж вдруг расхохоталась.

— Ох, ребята, слыхала я, что в маленьких деревеньках разыгрывают чужаков, но чтобы так… Кончайте придуриваться… — Она почти всхлипывала от смеха и облегчения: всего лишь тупая шутка, ничего страшного. Но они молчали, молчали, и Мардж, ещё хихикая, заново вгляделась в перепуганные физиономии, напряженные фигуры. Голова закружилась, пол мягко дрогнул под ногами и, теряя сознание, она поняла, что с самого начала показалось странным. Все присутствующие — от посетителей до уборщицы, — все до единого человека в этой забегаловке были очень, очень худыми.

Очнулась в белой комнате с высоким потолком, на кровати, опутанная проводами и датчиками. Совсем голая под простынёй. Ничего себе! По солнечным лучам, бьющим сквозь лёгкие занавески, сообразила, что за окном раннее утро, а по сухости во рту догадалась, что долгий глубокий сон скорее всего медикаментозного происхождения. «Видимо, я порядком заработалась, хлопнулась в обморок от нервного напряжения, меня привезли в клинику и накололи успокоительным». Потянулась к кнопке вызова медсестры, но, видимо, кто-то следил за показанием приборов и понял, что она проснулась. Дверь мягко отъехала в сторону, и в палату заглянул человек. Мардж даже не сразу разобрала, кто это, мужчина или женщина, — шапочка-шлем, очки, маска, халат и перчатки полностью скрывали вошедшего. Только по голосу стало ясно, что перед ней чопорная дама средних лет.

— Доброе утро, Марджори. — Слова из-под повязки звучали глуховато.

— Вы уже выяснили моё имя? — Она почему-то удивилась.

— Это было несложно, ваши документы лежали в машине.

— Ах, ну да. Где я?

— Конечно же, в больнице. Меня зовут доктор Розен-таль, я ваш лечащий врач.

— Что со мной?

— Это нам предстоит выяснить.

— Я всего лишь переутомилась и упала в обморок, к чему эти провода и вся эта биозащита на вас?

— Давайте не будем спешить. Ответьте, пожалуйста, на несколько вопросов. — Розентальша открыла блокнот и приготовилась записывать: — Полное имя?

— Марджори Синтия Касас. — Она поняла, что настаивать бесполезно, и покорно сообщила свой возраст, род занятий, образование, семейное положение, перечислила детские болезни, аллергические реакции, беременности, точнее, заявила об их отсутствии. Но когда доктор поинтересовалась, не имела ли она в последнее время контактов с больными, терпение Мардж лопнуло.

— Дорогуша, я ни с кем не контактировала! Ни с кем, кроме ненормальных из закусочной. У меня просто закружилась голова, потому что я слишком много работала и плохо питалась. Какого чёрта! Не буду отвечать на идиотские вопросы, пока не объяснитесь.

— Хорошо, только сохраняйте спокойствие. Вынуждена сообщить, что мы взяли вашу кровь и образец тканей… крошечный соскоб, не волнуйтесь… Полный анализ пока не готов, но уже можно сказать, что… — дама замялась.

— Господи, не тяните. Что-то серьёзное?

— Марджори, в вашей крови и тканях не обнаружено следов изменения.

— И?.. Это же хорошо, если моя кровь самая обычная.

— Вы не поняли. Мы не нашли Изменений, понимаете? — Доктор выделила это слово. — Ни следа перестройки клеток. И теперь нам необходимо выяснить, отчего произошёл регресс.

— Какой ещё регресс?

— Это значит — деградация… эээ, движение назад, к низшим формам развития.

— Я знаю, что означает «регресс»! Но в чём он выражается? Я что, в обезьяну превращаюсь? Покрываюсь шерстью? — Мардж тревожно посмотрела на свои пухлые смугловатые руки, ощупала лицо. — Всё вроде на месте и нового ничего не отросло. Маникюра только нет, ужасные ногти, но за это в клинику не увозят.

Пытаясь разрядить обстановку, улыбнулась, продемонстрировала растопыренные пальцы доктору и с испугом отметила, что та слегка отпрянула. Как те люди вчера.

— Да что со мной не так? Дайте зеркало!

— Спокойно, спокойно. — Доктор нажала на кнопку, и тут же вошла медсестра со шприцем, тоже упакованная как астронавт.

Мардж постаралась овладеть собой.

— Эй, не нужно, я спокойна. Просто объясните, умоляю.

— Мардж, — собеседница помедлила, теребя блокнот, — у вас… наблюдается лишний вес.

— Что?!

— Проще говоря, вы толстая.

— Мать вашу!!! Нет, не надо уколов… Я знаю. Я всегда была в теле! Да и не такая уж я корова, господи, вы сговорились все, что ли? — Хотелось заплакать, но шприц был наготове, и она сдержалась. — Три месяца писала, как чёрт, носа не показывала к людям, может, спятила слегка, ну и поправилась, но не настолько, чтобы от меня шарахаться. И вообще, что за дискриминация? Вышел новый закон против толстяков?

Доктор Розенталь вдруг замерла. Потом сняла очки и уставилась на Мардж. У неё оказались низкие брови и тёмные печальные глаза, окружённые сетью мелких морщинок.

— Марджори, скажите, вы проходили Изменение?

— Какое такое изменение?

— Вы знаете, что произошло первого апреля?

— Этого года? — Да.

— Ээээ… Я села писать роман, но вряд ли это имеет для вас значение… День Дурака?

— И всё?

— Послушайте, может показаться странным, но я три полных месяца просидела без интернета, телефона и телевизора, без газет и журналов. Ни с кем не общаясь. Я не сумасшедшая. Я писатель. Прекратите задавать наводящие вопросы и просто объясните, что случилось.

— Что ж, хорошо.

И доктор Розенталь объяснила.

После её рассказа Мардж на самом деле понадобилось успокоительное. Она снова провалилась в сон и только через несколько часов смогла обдумать то, что услышала.

Коротко говоря, пока она работала, на Землю прилетали инопланетяне.

Первого апреля в ноль-ноль по Гринвичу все телевизоры и мониторы Земли пошли рябью. После тридцати секунд белого шума по экранам побежал текст, а из динамиков раздался механический голос. Любопытно, что сначала информация передавалась на государственном языке той страны, где находился слушатель, а потом переводилась на девять самых распространённых земных языков. Принтеры, факсы и телетайпы начали распечатывать одно и то же сообщение. Послание разом пришло на все электронные адреса и мобильные телефоны, радио тоже не осталось в стороне. Некоторые даже утверждали, что наблюдали огненные буквы в небесах, слышали слова у себя в голове, а кое-кому подали голос утюг и кофеварка. Примерно сорок человек уверены, что получили узелковые письма.

Интересно, что многие поначалу не поверили — мало ли что носится по эфиру в День Дурака? Но мощь информационной атаки и дальнейшие события убедили самых упрямых скептиков.

Послание гласило:

Здравствуйте.

Мы пришли, чтобы исполнить величайшую мечты человечества.

Следите за нашими сообщениями.

Дальнейшие два часа человечество провело в радостном оживлении. Ещё бы! Нас, кажется, хотят сделать бессмертными. Или установить мир во всём мире. Или омолодить…. Или открыть дорогу к звёздам? А что, собственно, является нашей величайшей мечтой? Одни тут же принялись спорить до хрипоты, другие полезли в поисковые системы. Кто-то предложил по-быстрому провести референдум, чтобы установить истину большинством голосов.

Наряду с восторгом в мире нарастала и паника. Кто, кроме дьявола, обещает прижизненное исполнение желаний? Не страшный ли суд настаёт, не последний ли парад наступает?

В разгар ликований, споров и молитв начался новый сеанс связи. На этот раз информации перепало побольше. Неназываемые, но щедрые «Мы» сообщили, что никаких опросов устраивать не нужно, достоверность выводов могут гарантировать только тщательные исследования, которые «Мы» уже провели. Изучив земную культуру за ближайший век (глубже копать бессмысленно, имеют значение лишь чаяния живых, да и анализу поддавались только оцифрованные данные, доступные в мировых сетях) — телевидение, интернет, прессу, популярные книги и фильмы, «Мы» пришли к выводу, что, судя по частоте упоминаний и глубине вовлеченности людей, величайшей мечтой человечества является отнюдь не жизнь вечная. Оказывается, последние сто лет мир одержим идеей похудения. И «Мы» намерены сделать всё, чтобы эту идею воплотить.

В следующие сутки человечество едва не самоуничтожилось. Самые энергичные умы быстро разобрались, кто виноват в ложных сигналах, испускаемых ноосферой. Конечно же глянец… женская литература… и вообще, женщины. Это они своим мелким умишком и длинными языками замусорили планетарное сознание. Если бы, как пятьдесят лет назад, миром правили мужчины, картина была бы иной — чистой, величественной, совершенной. Подумать только, Человек уже стоял у ворот Рая, и, точно как в Библии, Женщина, соблазнённая диетическим яблочком, ему помешала. Сначала из-за неё произошло Изгнание, теперь не свершилось Возвращение.

А роль Змея-искусителя исполняли геи, эти проклятые извращенцы, модельеры и стилисты, навязывавшие безмозглым женщинам образ бесполой куклы в качестве идеала. Мир будто забыл, что мужеложство — грех, и назначил судьями в вопросах эстетики тех, чьи вкусы изначально порочны.

Жирные чревоугодники тоже виноваты — нарушали заповедь воздержания, а потом лицемерно пытались оправдаться, крича на всю Вселенную о своих проблемах. Вот и докричались.

Но нельзя ли что-нибудь исправить, а? Если прямо сейчас все прогрессивно мыслящие люди примутся заполнять эфир настоящими, достойными Homo sapiens идеями, возможно ли изменить приговор? А для начала нужно наказать виновных…

Крупнейшие издательские дома по всему миру подвергались нападениям, толпы громили торговые комплексы, модные салоны, фитнесс- и гей-клубы. Досталось и толстякам, и просто слишком ухоженным парням, женщины боялись выходить из дома, правительствам пришлось вывести на улицы войска, чтобы сохранить подобие порядка. Попытки захватить телецентры были отбиты.

Всюду шли дебаты, переходящие в побоища, о том, какую же ВМЧ (величайшую мечту то есть) должны воплотить инопланетяне («Мы» так и не удосужились представиться, но ученые уже выяснили, что источник посланий находится в космосе, хотя и не смогли засечь на орбите крупных объектов). В интернете образовывались стихийные флэшмобы: сотни тысяч пользователей сговаривались и забивали все доступные им площадки — блоги, чаты, гостевые книги, социальные сети — однотипными лозунгами. Лидировали призывы «Убить всех людей» и «Ктулху — в президенты мира». Хакеры взламывали крупнейшие порталы и размещали воззвания, сообразные собственным убеждениям. Короче говоря, каждый спешил высказать и распространить своё мнение как можно шире. По улицам бегали психи с мегафонами. Направив раструбы к небесам, они кричали: «Вечность!», «Здоровье!», «Смерть евреям!», «Счастье для всех!», «Верните Иисуса!», «Свободу Тибету!», «Спасите вымирающих панд!» Это был ад.

Облеченные властью тоже сходили с ума, не так явственно, но гораздо страшней. Поначалу они задались естественными вопросами — с какой стати кто-то будет решать, как нас осчастливить и можно ли этому сопротивляться? (Не говоря о том, кто такие «Мы» и зачем им-то всё это нужно.) К сожалению, в мире скопилось слишком много оружия, чтобы политики не попытались его применить. Они уже совсем было собрались встретить пришельцев ядерными ракетами, как появилась следующая порция новостей. «Мы» равнодушно заявили, что число жертв в первые сутки контакта достигло полумиллиона. Это несколько больше, чем обычно бывает в ходе таких операций, поэтому «Мы» берут ситуацию под контроль. Уличные беспорядки будут подавляться с помощью силовых полей, как и опрометчивые военные акции, — ни одна ракета не сможет взлететь, и всякое воздушное сообщение временно прекращено. В небо не поднимется ничего тяжелее птицы.

Через несколько часов на землю стали бесшумно опускаться розовые пирамидки — что-то вроде небольших островерхих шатров высотой около восьми футов и примерно такой же ширины у основания. Сначала их расположение казалось хаотичным, но позже выяснилось, что оно соотносится с плотностью населения: чем больше народу в районе, тем чаще приземлялись пирамидки.

Миром овладела апатия, столь глубокая, что прекратились даже самоубийства. Президент Североамериканского Союза, педиковатый господин с серьгой в ухе, выступая перед нацией, обессиленно произнёс: «Мы под колпаком. Дергаться бесполезно, они нас контролируют. Я нажал на все кнопки, ага, даже на Большую Красную, — ничего не работает. Кажется, они открыли в Гугле самую подробную карту и методично расставляют точки. Розовые пирамиды зафиксированы везде, где есть люди. Я не знаю, что делать. Расслабьтесь, нас захватили. Я устал». Тут в кадре появились чьи-то крепкие заботливые руки и аккуратно извлекли вялого Президента из кресла. Его место заняла Госсекретарь: «Дорогие американцы! В эту странную минуту я призываю вас к спокойствию. Никаких проявлений агрессии со стороны пришельцев не наблюдается. Обещаю, мы постараемся договориться».

Было сказано ещё много слов, но суть сводилась к следующему: от ВМЧ не отвертеться.

Далее начался плотный поток событий и сообщений. Всем жителям Земли предложили добровольно подвергнуться Изменению. Для этого достаточно войти в ближайшую пирамидку и провести там от десяти до сорока минут. За это время метаболизм будет улучшен и человек достигнет идеального веса и объёма. «Мы» согласились ответить на любой вопрос «по существу» (в сети появились исчерпывающие FAQ[1]).

Asked: В чём заключается Изменение?

Questions: Ваши клетки будут перестроены

особым образом, в результате оптимизируется обмен веществ, который не только позволит уменьшить вес, но и приведёт к общему оздоровлению организма. Кроме того, мы позаботимся, чтобы ваша кожа осталась в тонусе.

А: Каким в итоге станет мой вес?

Q: Все люди разные, поэтами мы оперируем

понятием «процент жира». если вы женщина, процент жира в вашем организме будет равен 17, если мужчина — 13.

А: Я и так худенькая, какой смысл мне проходить Изменение?

Q: Коррекция обмена веществ увеличивает среднюю продолжительность жизни на 10 лет.

А: Вы замените моё тело?

Q: Нет, мы всего лишь его перестроим.

А: Можно ли подвергнуть Изменению ребёнка?

Q: Да, Изменение не скажется на его физическом и умственном развитии.

А: Это больно?

Q: Вы ничего не почувствуете.

А: Изменение обратимо?

Q: Нет. Но Изменение не передаётся по наследству. Это дар одному поколению.

А: Это безопасно?

Q: Да. Как только появятся добровольцы, ваши учёные смогут обследовать их и убедиться в полной безопасности Изменения.

И так далее, и так далее, и так далее.

Прошло два дня, прежде чем нашёлся первый человек, готовый рискнуть. Им оказался один из самых толстых людей на Земле — Луис Перл, чей вес превышал тысячу фунтов. Он созвал пресс-конференцию и сказал:

— Жизнь уже много лет не приносит мне радости. Я не в состоянии ходить и почти не выбираюсь из дома, тем более в мире не так много дверей, куда может въехать моя коляска. Если кто-то обещает мне шанс, я им воспользуюсь.

Четвертого апреля на закате фургончик с Перлом подъехал к розовой пирамидке, которая находилась всего в пяти милях от его дома. Вокруг уже собралась толпа зевак, медики и журналисты с телекамерами. Когда коляску выкатили, зрители зашумели: многим из них не доводилось видеть этакой туши.

Перл был отчаянно взволнован и задыхался, на прощание он произнёс в микрофон:

— Я рискну не только ради себя, это маленький шаг одного человека и большой шаг всего человечества!

Наконец он подъехал к пирамидке. Остановился. С минуту ничего не происходило, потом стена перед ним потемнела и растворилась. Что там внутри, разглядеть не удавалось, видимо, от Перла ждали, что он войдёт, но коляска оказалась слишком велика. Он вдруг рассмеялся:

— Похоже, во всей Вселенной не найдётся достаточно широкой двери для меня. Я думал, жирнюков не жалуют только на Земле!

Перл хохотал и не мог перестать, его студенистое тело тряслось, лицо и шея побагровели, по щекам катились слёзы. Толпа была зачарована этим зрелищем и не сразу заметила, что пирамидка дрогнула. Она неторопливо поднялась в воздух, зависнув над головой Перла. Затем днище исчезло, и пирамидка медленно начала опускаться на человека в коляске. Он, как ни странно, сохранял спокойствие, а вот окружающие завопили. Розовый шатёр полностью скрыл Перла, коснулся асфальта и замер.

Потянулись долгие минуты. Их транслировали по всему миру — загадочную пирамидку, плачущую сестру Перла, потрясённых зевак. Кто-то вскрикивал, кто-то лишился чувств, но остальные ждали. Через тридцать восемь минут розовые стены снова поднялись, и все увидели коляску. Среди бесформенного тряпья, бывшего некогда одеждой, угадывалось человеческое тело. Медики кинулись к нему, переложили на носилки и загрузили в реанимобиль. Уехать им не дали, люди бросались под колёса, стучали в окна и требовали информации. В конце концов один из врачей сделал заявление:

— Перл жив.

Толпа возликовала.

— Он без сознания? — спросил журналист с огромным микрофоном.

— Он просто спит. На первый взгляд с ним всё в порядке, но если нам не дадут доставить его в больницу, мы ничего не гарантируем.

Вмешалась полиция, очистила дорогу, и Перла увезли в военный госпиталь.

Мир затаил дыхание. Сообщений от врачей не поступало, некоторое время казалось, что учёные вообще не будут делиться информацией и подвиг Перла напрасен.

Но потом разом произошло несколько событий: врачи заговорили, а из многих стран пошли известия, что ещё около сотни человек решились на Изменения. Новости были хорошими, изменённые прекрасно себя чувствовали, ничего не помнили о процедуре, но в целом нормально соображали и были абсолютно счастливы. В их крови обнаружены результаты перестройки, которые позволяют отличить Изменённого, но не более того. Под давлением общественности Перла выпустили из клиники, и он дал множество интервью, которые облетели всю планету:

«Ничего не помню, всё прекрасно, это тело — моё тело, шрам на плече от качелей никуда не делся, но я снова могу ходить! Двигаться! У меня уже был секс!» Перл рыдал от счастья, человечество порыдало вместе с ним, а потом, утерев слёзы, кинулось к пирамидкам. Напрасно учёные умоляли подождать полгодика, а лучше год, пока они в полной мере исследуют явление и его побочные эффекты. «Мы» упоминали, что не намерены долго задерживаться на Земле, и люди отчаянно боялись не успеть. Пирамидки работали днём и ночью, им не было числа, и только поэтому в очередях на Изменение обошлось без фатальных конфликтов и массовых истерик. Приносили больных, надеясь продлить их жизнь, и, как правило, продлевали. Не было случая, чтобы кто-нибудь умер внутри пирамидки, и, хотя чудесных исцелений не наблюдалось — опухоли не рассасывались, поврежденные органы не отрастали, — общее состояние всё равно улучшалось.

Не сразу, но стали приводить детей. Первая беременная женщина вошла в пирамидку, ещё не зная, что ждёт ребёнка, но на последующем обследовании в её матке обнаружился двухнедельный зародыш, который совершенно не пострадал.

Земля полнилась дичайшими слухами — о тех, кто вошел и так и не вышел из пирамидки, или выбрался абсолютно безумным, или сделал два шага и упал замертво, о внезапно открывшихся паранормальных способностях, неведомых инфекциях, свежеотрощенных хвостах и, разумеется, об искусственном оплодотворении инопланетными эмбрионами. Но хладнокровная статистика обнаруживала только положительную динамику: люди выходили из пирамидок здоровее, чем были. И худее.

Разумеется, недовольные всё равно находились. Набирало силу движение протестующих анорексичек: истощённые женщины, у которых процент жира и без того был ниже семнадцати, рвались в пирамидки, чтобы убрать мифические граммы со своих костей, но выходили даже менее худыми, чем прежде, — «Мы» не соглашались наносить вред. Некоторые религиозные общины кричали о печати Сатаны на уровне клеток. В конце концов, кто-то был просто против, без аргументов. «Не хочу, чтобы в мою жену и детей кто-то запускал свои грязные щупальца!» — заявляли честные фермеры, с ненавистью глядя в камеру. «Чёрт побери, моя баба нравится мне такой, как есть! Худые-то сплошь злобные да гулящие!», «Не хочу быть, как все!», «Убирайтесь, проклятые жопорукие монстры!», «Происходит массовое отделение чистых от нечистых, и я знаю, с кем мне по пути».

К июню поток людей, идущих к пирамидам, стал иссякать. Те, кто хотел пройти Изменение, его прошли, а противники только утвердились в своём нежелании. Были отмечены случаи нападения на Изменённых и дискриминация по анализу крови. И тогда притихшие было «Мы» выступили с очередным объявлением. Они, как ни в чём не бывало, сообщили, что их обеспокоили запреты на Изменение, которые они зафиксировали в ряде стран и в отдельных общинах. «Мы» не могли допустить, чтобы великая мечта человечества сбылась не в полной мере. Поэтому уже несколько недель во все крупные системы водоснабжения добавлен препарат, инициирующий процесс похудения в человеческом организме. То есть каждый, кто пил земную воду, обязательно похудеет, просто не так быстро, как посетивший пирамидку. Для подтверждения этого факта достаточно простейшего анализа крови, но, судя по всему, неизменённых на Земле не осталось.

Мировая общественность растерялась. Фактически «Мы» признали, что никакой добровольности не подразумевалось с самого начала. Бывший Президент Североамериканского Союза, отдыхающий в своём загородном доме, только пожал плечами: «Я же говорил, расслабьтесь».

Зачем тогда весь этот фарс с пирамидками? Ответ был таков:

«Мы» не хотели сеять панику и пытались соблюсти ваши приличия до определённого предела, но наша миссия должна быть выполнена. Теперь вода очищена, Изменения завершены, самолёты могут взлетать, а «мы» закончили свои дела на Земле и готовы её покинуть. На каждом континенте останется по одной розовой пирамидке для наблюдения. не пытайтесь их уничтожить — вы уже выяснили, что они неуязвимы для вашей техники. берегите себя».

И они улетели.

К первому июля Земля была абсолютно свободна и потихоньку возвращалась к нормальной жизни.

Глава 3

Мардж проснулась и некоторое время не поднимала век. Она хотела бы увидеть над собой невысокий потолок комнаты, в которой провела последние три месяца, стены, обшитые светлым деревом, радужный отблеск, отбрасываемый высоким стаканом с водой, что стоял на столике у кровати. Хотелось проснуться в позавчера, когда мир ещё не изменился. Но вместо этого пришлось открыть глаза и увидеть всю ту же больничную палату.

«И самое неприятное, — подумала Мардж, — что я упустила единственную возможность похудеть. Не будь я такой упрямой или сними дом поближе к цивилизации… с централизованным водоснабжением, а не с собственным артезианским колодцем и запасом канистр из супермаркета.

Вообще-то она никогда особенно не тяготилась полнотой, разве что в ранней юности, когда Брюс при каждом удобном случае тыкал ей в нос худобой Долли. Но потом полюбила свои широкие бёдра, тяжелые груди, все эти плавные изгибы, ямочки, складочки и нежные места, от которых у мужчин заходилось сердце. Всё-таки небольшой мягкий живот женщину не испортит, что бы там ни говорили любители стиральных досок.

Но ей совершенно не улыбалось стать изгоем, «мисс Величайшая Задница Мира»…

После короткого стука, не дожидаясь ответа, вошла доктор Розенталь. Сегодня — без очков и «скафандра», в простом белом халате. Значит, они убедились, что Мардж не опасна.

— Доброе утро, Мардж. — Доктор Розенталь мягко улыбнулась. Она казалась довольно приятной женщиной теперь, когда не была напугана.

— Доброе, — вяло откликнулась Мардж.

— Нет, в самом деле, есть хорошие новости. Мы проверили ваш рассказ, признаюсь, поначалу он показался мне довольно необычным… три месяца в заточении, пропустить всё это, — она сделала неопределённый жест.

— Знаете, Карен, — Мардж прочитала её имя на бейджике, — уж кто бы говорил. То, что рассказали мне вы, не в пример страннее.

— Согласна. Но разница в том, что мои слова может подтвердить кто угодно. А нам пришлось связаться с домовладельцем, агентом — вы ведь не против? — и с некоторыми вашими друзьями. Они передают приветы, Мардж.

— Прекрасно. Значит, я могу уехать отсюда хоть сейчас?

— Теоретически.

Мардж грустила, она устала от недомолвок и была слишком подавлена для пикировки. Поэтому всего лишь приподняла правую бровь и подождала, пока доктор Розенталь объяснится.

— Мы уладим формальности, за вами прилетит вертолёт и доставит, куда пожелаете.

— А к чему этот цирк? Неужели нельзя пригнать мою машину?

— Я вчера не успела сказать, мы… эээ… несколько в другом штате, на крайне охраняемой территории.

— Ничего себе! То есть после обморока меня отволокли на секретную базу, откуда можно выбраться только с завязанными глазами и подпиской о неразглашении?

— Вы недооцениваете происшедшее — и с вами, и с остальным миром. Вы, кажется, единственная неизменённая женщина на планете. Другая, не такая, как все. Мы больше не боимся неизвестной инфекции, которую вы могли бы переносить, но мы боимся за вас, Мардж. Никто не знает, как отреагирует человечество на вашу инакость. Люди взбудоражены.

— М-да, судя по тому, что мне вчера насказали, те похудательные капельки были не единственным тайным воздействием инопланетян. Сдаётся, они немножко пригасили население — уж очень покладисто народ принял их байки.

— Вы бы видели этот покой в Первые сутки!

— Но потом? Не думаете, что люди слишком легко смирились с чужаками?

— Хорошо соображаете, Мардж.

— Не жалуюсь. Вот, а теперь, когда они улетели, начнется неслабый отходняк. И мне, пожалуй, есть чего опасаться, вы правы.

— Рада, что вы понимаете всю сложность ситуации.

— Я, наверное, вернусь в дом, он оплачен до октября. Боюсь, мне не вынести вида городских худышек в летних платьях… И к тому же нужно писать книгу.

— Это разумное решение. Нам проще будет вас охранять. Запасы пищи в доме пополнят сообразно вашим пожеланиям.

— Эй, с чего это правительство взялось обо мне заботиться?

— Правительство обязано заботиться о каждом гражданине страны.

— Карен. Я устала, перепугана и по-прежнему немного не в себе. Не лгите и выкладывайте начистоту.

Доктор Розенталь помолчала, что-то мысленно взвешивая. Потом пристально посмотрела в глаза Мардж и тронула себя за ухо. Настойчиво потянула мочку.

— Дорогая, я вижу, вам уже невмоготу больничные интерьеры, но вы ещё не совсем здоровы и нуждаетесь в поддержке и квалифицированном наблюдении. Хотите, я полечу с вами и некоторое время поживу в том чудесном доме? Насколько мне известно, в нём две спальни.

Мардж задумалась. Можно ли доверять этой женщине? Стоит ли добровольно сажать себе на хвост соглядатая? Где-то наверху, видимо, спятили и всерьёз считают её важной персоной, и следует хорошенько во всём разобраться. А без поддержки, в самом деле, нелегко.

Вздохнула и ответила:

— Буду счастлива, Карен.

Мардж впервые летела на вертолёте (по крайней мере, будучи в сознании), было безумно страшно, поэтому почти всё время сидела, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники. Во дворе её дома не нашлось места для посадки, поэтому они приземлились на соседнем холме. Мардж вывалилась из кабины прямо в руки сопровождающему их военному и, несмотря на дурноту, отметила, что мальчик в форме напрягся. «Противно ему, наверное, толстуху щупать, — подумала печально, — да и весу в нём маловато, тяжело этакую массу удерживать». Чем больше видела изменённых мужчин и женщин, тем сильнее нарастало отвращение к своему телу. А ведь раньше спокойно рассматривала манекенщиц, танцоров и прочих недокормышей — потому что всюду разгуливали такие, как она, Мардж, нормальные аппетитные женщины с боками и сиськами. Но теперь, став экспонатом кунсткамеры, сохранить достоинство не смогла.

Отвлекшись от мрачных мыслей, огляделась. Что это?! Неподалёку от дома вырос небольшой палаточный лагерь, ворота распахнуты, суетятся люди в камуфляже.

— Что, чёрт побери, происходит?! Кто дал им право вторгаться в частные владения?

— Мардж, дорогая, давайте войдём внутрь, я должна многое объяснить, — Карен говорила почти жалобно, — поверьте, за последние три дня вы узнали массу нового, но и это ещё не всё.

Карен несмело тронула её за руку, Мардж возмущённо дёрнулась, но голова закружилась, и пришлось опереться на костистое плечико. «Что ж, эта от меня, по крайней мере, больше не шарахается. Привыкла».

— Ладно, — ответила сквозь зубы и, не торопясь, пошла к дому.

К этому времени все мужчины побросали свои дела и развернулись в их сторону.

«Я и это вынесу». Шла, глядя прямо перед собой, а тело её горело. Корова. Уродина. Монстр.

Под тяжёлыми взглядами преодолела пространство до ворот, потом до двери и вступила в прохладу крошечной прихожей, сунулась в столовую и чуть не сорвалась — в углу незнакомый парень колдовал с проводами.

— Уходите, — ей хотелось завопить.

— Но, мэм, мне осталось…

— Позже, — вмешалась Карен, и он беспрекословно подчинился.

«Ага, — отметила Мардж, — доктор-то не просто доктор, а с полномочиями, учтём…» Захлопнула дверь, и это было последним осмысленным действием, истощившим её самообладание: Мардж опустилась прямо на пол, закрыла лицо руками и заплакала.

Надо отдать должное Карен: терпеливо подождала пятнадцать или двадцать минут, а потом, выбрав по какому-то своему разумению нужный момент, налила в тонкостенный стакан свежей прохладной воды и присела на корточки перед Мардж. Отвела спутанные волосы от мокрых щёк и поднесла стакан к её губам. Мардж судорожно глотнула, стараясь не закашляться, и сквозь отчаяние восхитилась точностью расчёта — пять минут назад она ещё не выплакала все слёзы, а пять минут спустя потеряла бы последние силы. «Профессионал… теперь со мной всегда будут общаться только профессиональные… дрессировщики». Неожиданно накатила следующая волна истерики, но Карен плеснула себе на ладонь немного воды и вдруг обтёрла её лицо осторожным материнским жестом, промокнула салфеткой — так нежно, будто перед ней была девочка, перепачканная шоколадом, — и прижала её голову к своей худосочной груди.

Они сидели так долго-долго, и Мардж подумала, что у Карен, наверное, затекли ноги в неудобной позе, но сил прервать объятие не было — нескоро её обнимут ещё раз с такой же теплотой.

Наконец Мардж прервала молчание и плаксиво спросила:

— А что он делал там, в углу?

Карен разомкнула руки, с усилием встала и выпрямилась:

— Прокладывал коммуникации. Тут нет ни телевизора, ни интернета, ничего. Мы уважаем ваше уединение, Мардж, но видит бог, всё слишком изменилось, чтобы оставаться в неведении. Понять, что происходит, гораздо проще, если иметь доступ к сетям. — Она говорила официальным тоном, чтобы Мардж не устыдилась своей слабости и не почувствовала себя уязвимой. Ещё более уязвимой.

«По крайней мере, они не хотят меня изолировать, хороший знак».

— Ладно, пусть заканчивает, а я пойду к себе, переоденусь. — Она шагнула к двери в спальню, и только после того, как зашла внутрь, Карен позвала парня. Мардж оценила деликатность — чем меньше на неё будут глазеть, тем лучше.

Примерно через час, после горячей ванны, полулежала в кровати, почти успокоенная, с ноутбуком на коленях. В правом нижнем углу мигал значок сети, но Мардж не спешила выходить в интернет, проверять почту и окунаться в новую реальность, в которой предстояло жить. Первым делом открыла файл с текстом — он был на месте, флэшка тоже лежала там, где Мардж её оставила, и вся информация сохранилась. Несомненно, и ноутбук в кабинете в полном порядке, хотя в него наверняка лазили военные. За неё взялись основательно, и сейчас предстояло понять, почему.

Карен постучала и вошла, неся безупречный ланч: свежий апельсиновый сок, нежирные ломтики мяса, сыр, тосты, джем и крепкий чай. «Сообразно с вашими пожеланиями», вспомнила Мардж.

Карен тоже искупалась и переоделась в просторное домашнее платье, скрывающее худобу, — наверняка, чтобы не причинять Мардж дополнительной боли.

— Мне понадобится время, чтобы разобраться со своими письмами.

— Хорошо, встретимся за обедом, а потом я отвечу на любые вопросы, которые у вас появятся. — И она удалилась.

Мардж отхлебнула сока, тяжело вздохнула и открыла почтовую программу.

Начала со старых новостных рассылок, которые приходили в ящик трижды в день: открывала каждую и просматривала заголовки, если попадалось что-то интересное, вчитывалась. Своими глазами увидела Послание, пережила потрясение, разглядывая фотографии Первых суток контакта, проследила за развитием дебатов о ВМЧ, жадно изучила розовые пирамидки, снятые со всех возможных ракурсов, и перешла к событиям последних недель.

Похоже, мировая экономика перестраивалась с ужасным хрустом, как старенький кубик Рубика. Индустрия похудения отмерла за ненадобностью, целые сегменты промышленности разрушались, аналитики шумно нюхали воздух, пытаясь уловить тенденции. Пока главным «трендом» была обыкновенная еда. Ну да, человечество обнаружило невиданный аппетит: женщины, всю сознательную жизнь просидевшие на диете, теперь могли позволить себе что угодно, хоть конфеты коробками, хоть пиво галлонами. Конечно, здорового питания никто не отменил, но с тормозов слетели многие, и ускорившийся обмен веществ тому способствовал. Голод миру пока не грозил, но его возможность уже прогнозировали.

Мардж ошалела от обилия информации и, чтобы отвлечься, решила вычистить ящик от спама, который просочился сквозь фильтры. Удалила, не открывая, несколько писем от заведомо незнакомых отправителей, но в одно всё же заглянула и была шокирована: вместо обычного предложения выиграть миллион или увеличить член на пару инчей ей рекомендовали нарастить груди и ягодицы. Раньше это прозвучало бы изощрённым издевательством для миллионов женщин, а теперь, пожалуй, мог возникнуть спрос. Хотя Мардж искренне не понимала, зачем человеку, только что освободившемуся от жирной задницы, делать себе искусственную?

Поискала весточки от друзей, но за три месяца не пришло ни одной — все же знали о её аскезе. Только сегодняшнее письмо от издателя, который настойчиво интересовался новым текстом, — что довольно странно, они планировали побеседовать о будущей книге только осенью, и сообщение от Энн с темой «МАРДЖ!!!». Внутри была ссылка.

Мардж кликнула и через секунду чуть не завопила от ужаса. Открылся новостной сайт, на главной странице которого красовалась огромная фотографии паршивого качества, сделанная, кажется, мобильником: на грязном полу «Макдоналдса» лежала она, Мардж, в обмороке, похожая на беспомощного кита. Шапка гласила: «Обнаружена последняя толстуха на Земле!» Чуть мельче шел текст, описывающий недавние события в деревенской забегаловке и завершающийся фразой: «Дальнейшая судьба её неизвестна, имя засекречено, аномальным явлением занимаются военные. Что это было?!!!»

«Аномальное явление» била крупная дрожь. Она поняла причину спешки и суеты вокруг своей персоны: ещё несколько часов, и фамилия станет достоянием СМИ, к завтрашнему дню журналисты вычислят дом, и на её бедную голову обрушится злобное любопытство всего человечества. Внизу страницы предлагалось «крупное вознаграждение» любому, кто обладает информацией о ней. Мардж не сомневалась, что близкие не польстятся на деньги, но существовали соседи и шапочные знакомые.

Взяла себя в руки и написала Энн: «Дорогая моя, пожалуйста, умоляю — никому не слова. Я всё-всё тебе объясню, только чуть позже!» Отправила письмо, обновила страницу новостей и с тоской поняла, что опоздала.

Итак, к двум часам пополудни мир уже знал, что на свете существует Единственная Неизменённая, Последняя Толстуха, Мисс 40 % жира, Величайшая Задница Земли — она же Марджори Касас.

Горюй — не горюй, а обедать надо. Мардж вышла в столовую и сразу увидела встревоженную Карен, которая сидела за накрытым столом и чистила апельсин. Ясно было, что она уже знает.

— Прекрасная вещь — интернет, — беспечным тоном заметила Мардж, усаживаясь, — не успеешь чихнуть… Интересно, кто сообщил журналистам моё имя.

— Сразу несколько человек, — ответила Карен, — можете не сомневаться, ваши друзья уже дают интервью.

— Я хочу отсидеться. Не пускайте никого, пожалуйста, хотя бы пару недель. Потом, когда шумиха поутихнет…

Карен печально смотрела на неё и молчала.

— Что, нужно больше? Месяц?

— Она никогда не утихнет, Мардж.

— Да ну, им же когда-нибудь надоест глумиться надо мной.

— Глумиться — да, но вы нужны им, и они никогда не оставят вас в покое.

— Я?? Нужна?? Знаете, дорогая, вы слишком мрачно смотрите на жизнь. Поговорят и отстанут. Обеспечьте мне две недели покоя, а там посмотрим. Я буду править текст, а вы — отгонять придурков. Согласны?

— Как пожелаете. Хотите об этом поговорить?

— Нет, спасибо. Вернёмся к вопросу после моего дня рождения. Лучше скажите, что в этой кастрюльке? Сами приготовили?

Но неприятный разговор состоялся несколько раньше, как раз накануне тридцатидевятилетия Мардж.

Все предыдущие дни она была очень занята — читала текст и намечала сюжетные линии, которые следовало бы развить. Собралась с духом и приняла важное решение: отойти от собственных привычек и раскрыть, ни много ни мало, тему секса. Она не чуждалась полупристойных шуток, но когда изредка её вовлекали в детальное обсуждение чьих-то постельных пристрастий, Мардж становилось не по себе, у неё делалось выражение лица, как у кошечки, вступившей в лужу, — только что лапками не трясла.

В сексе была довольно свободной, но одно дело — заниматься любовью, другое дело — говорить об этом, а уж писать — совсем третье. В книгах чаще всего обходилась невнятными «атмосферными» сценами: герой посмотрел, героиня улыбнулась, а в следующем предложении она уже благодарно целует его мокрое от пота плечо. Мардж гордилась умением создавать должный эротический градус, не прибегая к анатомическим подробностям и акробатическим уточнениям — кто, кого, чем, в какое место и где при этом был его язык. Но в нынешней, главной своей книге, почувствовала необходимость описать женские тайны так, чтобы у читателя возникло впечатление, будто его вовлекают в сумеречные леса, влажные заросли, уводят на залитые солнцем поля. Чтобы, читая, он испытывал не возбуждение, а жгучее любопытство.

Она решилась для такого случая привлечь личный сексуальный опыт и поделиться одним из главных эротических открытий, случившихся за последние годы. Обсуждать его с кем-то прежде не рисковала, но отчего бы не отдать историю Долли, пусть ей будет стыдно, а не Мардж…

То событие — написала бы Событие, если бы не презирала использование больших букв без особой нужды, для многозначительности, — во многом перевернувшее её представления о себе, произошло осенью, в одну из последних постельных встреч с Марком. Последним свидание могло стать не потому, что дело шло к трагическому разрыву, просто Мардж собиралась заняться новой книгой: каждый год, когда погода начинала портиться, она прекращала светскую жизнь и углублялась в работу, выполняя обязательства перед издателем. И на несколько месяцев любовные дела приостанавливались, а чаще всего кончались, потому что по весне гораздо проще найти нового мужчину, чем объяснить старому, отчего она вдруг пропадала. «Да, ты говорила, что собираешься поработать, но неужели нельзя хотя бы раз в неделю встречаться, выходить куда-нибудь и и… ну, ты понимаешь».

Приходилось отвечать просто — «к сожалению, нельзя». Ведь невозможно втолковать человеку непишущему, что текст не выносит соперников, что после секса она едва способна на эмоциональный выплеск в пятьсот слов, а чтобы ежедневно делать хотя бы полторы тысячи, нужны полная сосредоточенность и воздержание, в конце концов. Нет, не объяснишь, да и не любила Мардж сакрализировать профессию, прикидываться экзальтированной служительницей муз, трепаться о жертвенности и долге. Была работа, которую надо сдать в срок, а если отношения мешают делу, то к чёрту такие отношения.

И вот в одно из прощальных соитий с Марком, когда Мардж лежала на спине с подушкой под попой и силилась отвлечься от мысленного составления синопсиса — да, она уже была вся там, в будущей книге, — вдруг пришло поразительное чувство. Марк сделал какое-то особое движение бёдрами, и на Мардж накатило не физиологическое ощущение, не оргазм, а именно чувство, глубочайшее и сложное эмоциональное переживание: смесь вселенской тоски, нежности и одиночества, будто только что заглянула в чужой прекрасный мир и тут же его потеряла. Это произошло так внезапно и мощно, что она заплакала и обхватила мужчину руками и ногами, прижалась к нему всем телом, и он почти сразу же кончил.

Кое-как избавившись от Марка, Мардж серьёзно призадумалась. Если бы во время секса мысли не гуляли далеко от кровати, она, возможно, и не заметила, не поняла бы так отчетливо, что экзистенциальный припадок вызван банальной стимуляцией некой точки во влагалище. Труднодоступной, видимо, потому что Мардж уже знала это состояние, но погружалась в него крайне редко, несколько раз в жизни, точнее, с несколькими мужчинами, которых по-настоящему любила…

И тут стало жутко и смешно одновременно.

«Чёрт побери, возможно, то, что я принимала за любовь, было всего-навсего физической реакцией на член определённой длины, толщины и кривизны. Вот это номер, а?» — Она нервно хихикнула.

Ведь не случайно её «главные любови» обладали привкусом потери. Самые драгоценные мужчины всегда оказывались чужими, ускользающими, и, да, тоска, нежность и одиночество, вот что разрывало сердце каждый раз.

Мардж думала об этом целый вечер, часть ночи и всё следующее утро, пытаясь вспомнить, при каких обстоятельствах влюблялась в своих роковых героев. Уж не в кровати ли это происходило? Теперь не проверить, почти все связи начинались с секса и гораздо позже развивались в область чувств — или не развивались, когда как. Исключением был Брюс, только в нём она полюбила личность в чистом виде, а уж потом переспала. Хотя…

«Я тогда была такая дура, кто знает, в какой момент крыша поехала… Интересно, у меня вообще была хоть одна настоящая любовь в жизни?!

Чёрт побери. Чёрт побери. Чёрт побери».

И сейчас Мардж решила, что неплохо бы наградить Долли этой особенностью и хорошенько исследовать её состояние. Бедная подопытная овечка! Но информации всё равно не хватало, а лезть в интернет боялась, потому что подозревала, какого рода новости ждали в сети — касающиеся не секса, а самой Мардж. Поэтому она решила поговорить с Карен.

К тому моменту их отношения стали безупречными: доктор занималась хозяйством, почти не попадаясь на глаза, и только когда Мардж выходила в холмы погулять и подумать, Карен деликатно отправлялась следом, стараясь держать её в поле зрения и не мешать. Военные после настоятельных требований Мардж не только удалились с территории дома, но и убрали свой лагерь из виду. Так что, если бы их вертолёты не шныряли иногда на горизонте, покой был бы полным. С другой стороны, только хорошая охрана и обеспечивала чувство безопасности. Она догадывалась, что вокруг кипят страсти, но пока не готова была выяснить, какие именно.

И за ужином, последней трапезой её тридцати восьми лет, Мардж сказала, что хотела бы вечером выпить с Карен по бокалу вина и немного посекретничать. Часов в девять они уселись на диване в столовой, и Мардж, путаясь и немного смущаясь, рассказала о проблемах своей героини. Не могла бы Карен, как врач, определить, насколько правдоподобна её выдумка.

— Речь не о пресловутой точке «джи», которую каждая современная девушка изучила подробнее, чем линию жизни на собственной ладони. Тут другое…

Карен пожала плечами:

— У меня тоже есть такое место, я нашла его в ту пору, как начала мастурбировать. На пальцах вряд ли смогу объяснить, но поверьте на слово, при стимуляции определённого участка я чувствую… коротко говоря, на меня обрушивается буквально следующее осознание: «Мир такой большой и такой маленький».

— Ничего себе!

— Я хоть немного помогла вам?

— Спасибо, это бесценно. Пойду к себе, запишу кое-что. Ведь вы разрешите использовать рассказ?

— Разумеется. Если только не собираетесь вводить в текст персонаж Карен Розенталь, пятидесяти двух лет от роду, врача. — Она сдержанно улыбалась.

Мардж улыбнулась в ответ и с порога помахала рукой.

«Ну надо же, какова штучка, — думала Мардж, расстёгивая кофточку, — понятно, что все дрочат, но от некоторых как-то совершенно этого не ждёшь. Интересно, какой она была девочкой… И, надо бы спросить, сколько весила до Изменения. Ведь это много говорит о человеке — теперь. Осчастливлен результатом или ничего особенного с ним не произошло, это важно…» Раздеваясь, кружила по комнате и в какой-то момент приблизилась к окну, хотела его прикрыть, но в сумерках уловила движение. Окошко располагалось совсем низко, и она предположила, что это ветер покачивает кусты, хотя ночь обещала быть довольно тихой… В ту же секунду что-то глухо ударило в стекло, и Мардж с отвращением увидела длинный белый плевок, медленно стекающий к раме. В общем, ничего особенного, но она не сдержалась и закричала от ярости. Тихое уединение предыдущих дней нарушилось самым гнусным образом.

В комнату ворвалась Карен, оттолкнула её от окна и попыталась свалить на пол. Мардж опешила, но потом сообразила, что её хотят уберечь от пуль. Тело доктора оказалось довольно тренированным, она бы, пожалуй, легко уложила Мардж, но разница в весе была значительной, поэтому Мардж лишь пошатнулась, отступила на пару шагов и рухнула в кресло.

— Что??

— Мне… мне в окошко кто-то плю-у-у-унул. — Собиралась посмеяться над незначительностью причины переполоха, но ей стало так обидно и противно, что слёзы сами закапали на голые круглые коленки. Оказывается, юбку тоже успела сбросить и теперь сидела перед Карен в лифчике и хлопковых белых трусах размера XXL. Она прежде не стыдилась своего тела и, уж конечно, не стеснялась бы врача, но мысль о том, что её нагота противна кому-то до такой степени, чтобы гадливо плеваться, была невыносима.

Карен подошла к окошку, отчего-то хмыкнула и взяла со стола чистый листок. Аккуратно стёрла потёк и положила бумажку в карман, вместо того чтобы выбросить.

Движением тореадора сдёрнула с кровати покрывало и укутала Мардж. Неожиданно опустилась перед ней на колени, нежно тронула покрасневшее лицо и попыталась заглянуть в глаза:

— Мардж. Посмотрите на меня. Мардж. Не хотели поговорить две недели назад, но сейчас я вынуждена настоять. Вы не урод или монстр, никогда им не были и теперь уже точно не станете. Вы красивая женщина, но главное, желанная женщина. Самая желанная женщина на этой долбаной Земле.

Мардж посмотрела на неё с изумлением — непонятно, что больше потрясало, суть сказанного или грубое слово, прозвучавшее из уст всегда корректного доктора.

— Не утешайте, Карен, я ценю вашу доброту, но на меня только что плюнули, плюнули, понимаете?

— Вы ведь уже не девочка, дорогая. Посмотрите сюда, это сперма, узнаёте? — Она сунула ей под нос бумажку.

— Чего-о-о?

— Дорогая, кто-то мастурбировал под окном, пока вы тут разгуливали полуголой. Кто-то дрочил, глядя на роскошное тело, последнее настоящее женское тело на Земле. И, если уж хотите знать, думая о вас, этим занимаются миллионы мужчин.

— Вы рехнулись? Что за чудовищные сексуальные фантазии? Это после нашего разговора вы так завелись?! — Мардж в ужасе попыталась отодвинуться и плотнее завернулась в покрывало.

«А если она на меня полезет?!»

— Успокойтесь, пожалуйста. Вы когда-нибудь испытывали недостаток в любовниках?

— Ещё чего!

— Вот именно, на пухленьких женщин был спрос во все времена. А теперь их нет, вдумайтесь, на Земле нет ни одной женщины с нормальной задницей. Кроме вас. Отчаянные вшивают имплантаты, а потом не могут нормально сидеть! Мужчины будто обезумели, им подавай то, чего на свете больше не существует!

— Не врите! В «Макдоналдсе» я видела в глазах людей только брезгливость и страх! — Незаметно для себя обе перешли на крик.

— Конечно, вы слишком закомплексованы, чтобы заметить ещё что-то! Каких-нибудь ревнивых бабёнок, возможно, и перекосило. Да и мало ли дур, которые до безумия рады сжирать свинячьи порции и не толстеть. Но мужчины-то хотят другого. В тот раз вас разве что всеобщий шок спас. Знаете, сколько сейчас стоит новая фотография Марджори Касас? А знаете, сколько они согласны заплатить за возможность вас увидеть? Это тело, — Карен бесцеремонно ткнула её в бок, распаляясь ещё сильней, — национальное достояние, и уже есть люди (а со временем их будет всё больше и больше), которые готовы умереть — слышите, Мардж? — сдохнуть они готовы, — если только перед смертью смогут вам засадить!

Мардж не выдержала, перегнулась через подлокотник, и её вырвало тушеной брокколи и красным вином.

Второе потерянное письмо

Здравствуйте, Марджори.

Это Хьюго, лесник, помните? Отправляя первое письмо, я надеялся на ответ и долго потом размышлял, почему же его нет. В том, что вы вежливо отвечаете поклонникам, я не сомневался. Может, вас насторожило несоответствие стиля — ведь я и не подумал сообщить, что до того, как сбежать в лес, был славистом и писал толстые исследования, которые никто не читал.

Потом началась вся эта заваруха, и, поверьте, я никогда не забывал о вас, такой беззащитной среди взбесившихся толп. Пытался узнать ваш домашний адрес, но не смог. Очень боялся, что вы погибли в Первые сутки.

А потом, потом вас стало очень легко найти — фотографии теперь везде. Не знаю, могу ли я помочь, и нужна ли помощь. Есть маленький шанс, что вы, естественная, как цветок, сумеете приспособиться и научитесь получать удовольствие от происходящего. Кто знает? Надеюсь, мои страхи не подтвердятся.

Но если всё так, как я думаю… Марджори, умоляю, поверьте: я не маньяк и не лгун. Если вдруг понадобятся убежище и защита, я помогу. Прилагаю все мои адреса и телефоны, пусть будут у вас на всякий случай.

С уважением, Хьюго.

Глава 4

Снилось, что она бродит по кондитерской фабрике, где нет ни одного человека, но машины продолжают работать, густой коричневый шоколад льётся по желобам, смешиваясь со сливками, ванильная пастила плывёт по конвейеру, а чаны с горячей карамелью источают плотный сладкий запах. От запаха и проснулась. У кровати стоял огромный букет белых лилий, среди стеблей виднелся кусочек картона.

«Ещё раз извините, Мардж. С Днём рождения, будьте счастливы».

Вчера Карен сумела взять себя в руки только после того, как Мардж стало совсем плохо. Профессионализм возобладал, она спохватилась, принесла воды, кинулась вытирать пол, не переставая приговаривать: «Простите меня, простите». Опомнившись, Мардж потребовала объяснений:

— Карен, я не дура, у вас что-то личное ко мне. На истеричку вы не похожи, значит, затаили зуб. Говорите, или нам придётся расстаться. Я не готова жить со скрытым врагом под одной крышей.

Правда оказалась простой и немного жалкой, как это обычно и бывает с чужими секретами.

В молодости Карен считала себя лишь немного полноватой, но с возрастом заметно отяжелела, поэтому обрадовалась возможности вернуть хорошую фигуру. Они с мужем вошли в пирамидку в числе первых, а через месяц Роберт переспал с какой-то безобразной жирной бабищей. Когда и та утратила свои килограммы, связался со следующей, потом сорвался с цепи и начал гоняться по всей Америки за исчезающими толстухами, безуспешно стараясь уговорить хоть одну не проходить Изменение. Последнюю даже попытался запереть, но фокус с водой лишил его потенциальной секс-рабыни.

— Видит бог, я не знала, что он так помешан на этом. Когда после сорока стала набирать вес и встревожилась, Роберт совершенно спокойно наблюдал мои попытки похудеть. Как потом сказал, просто был уверен, что ничего не выйдет. От пирамидки не отговаривал, не представлял масштаба бедствия. Думал, сброшу пару дюймов, но чтобы отощать до такой степени… Мы оба не чувствовали беды, раньше он никогда не был сексуально озабоченным. Кто бы мог подумать, что в пятидесятилетнем мужчине таятся бесы!

— Видимо, внезапно понял, что именно потерял. Как воздуха лишиться — мы же не думаем о нём, пока всё в порядке. Но я никак не могла предположить, что это для кого-то так важно.

— Мужчины! — прошипела Карен с непередаваемой интонацией, вложив в неё всю брезгливость, которую довелось почувствовать за последнее время.

Поначалу она пыталась бороться: накачивала мышцы, чтобы обрести хоть какие-то формы, интересовалась хирургической коррекцией — силикон в груди давно стал обычным делом, но как насчёт ягодиц? Оказалось, их наращивают довольно успешно, вот только слишком много всяких «но»: имплантаты не должны быть большими, изменённые организмы отвергают их гораздо активнее, да и по большому счёту проку мало: сухое жёсткое тело даже с небольшими подушечками это «не то». Роберт не смог примириться с произошедшим, сбежал и некоторое время куролесил по стране, а Карен наблюдала за его перемещениями по новостям — потеря очередной подружки всегда сопровождалась шумной публичной истерикой. Финальное приключение с похищением закончилось тюрьмой. Карен не хотела иметь с ним ничего общего, но желание вернуть тело осталось.

Когда в госпиталь привезли Мардж, она подумала, что Господь услышал её молитвы. А вдруг Изменение обратимо? Когда дело прояснилось, Карен была разочарована, но надежды не потеряла, поэтому решила всеми правдами и неправдами остаться при Мардж. Намекнула толстухе, что та нуждается в союзнике, предоставила убедительные аргументы начальству — да и врать почти не пришлось. Карен признавала, что в её стремлении держаться рядом просматривалось нечто маниакальное, но уверила Мардж в отсутствии злого умысла:

— Что толку вредить? На вас и так обрушилось немыслимое испытание. Наоборот, Мардж, хочу помочь — я видела глаза своего мужа и других, таких же… У меня никого нет, ни детей, ни семьи, позвольте остаться и поберечь вас.

Мардж подозревала, что дело нечисто, но особого выбора не было. Требовать у правительства другую компаньонку опасно — теперь не угадаешь, что могут испытывать к ней женщины, вероятны и зависть, и ненависть, есть риск нарваться на психопатку похлеще Карен. Остаться одной — среди военных? после вчерашнего? ха! Довольно безобразный способ самоубийства, хотя и крайне пикантный.

Поэтому Мардж только для виду попросила у Карен времени на размышление, а для себя уже всё решила, из многих зол выбрав знакомое.

На кресле лежало новое зелёное платье — простое, почти домашнее, но сшитое безупречно. Интересно, от кого? Мардж услышала, как за дверью суетится Карен, видимо, готовит завтрак. Приняла ванну, подкрасилась — хороша всё-таки, больше тридцати двух не дать, — и выглянула в столовую.

— Доброе у… — но не смогла закончить фразу. В лицо ударила фантастическая смесь ароматов — комната завалена цветами, вазы и корзины стоят на полу, дивана почти не видно, а под ногами — лепестки. И всё это пахло — сладко, тонко, пряно…

— Откуда это безумие?!

— Поклонники со всего мира присылают, пишут просто «Марджори Касас» и отправляют. К дому не подобраться, поэтому курьеры передают букеты военным, те проверяли их всю ночь и сегодня принесли самые красивые. На самом деле их тысячи. И подарки, Мардж, вы будете потрясены. Служба безопасности их тщательно исследует на предмет ядов и взрывчатых веществ, но я могу показать фотографии…

— Спасибо, я упаду в обморок, если проведу здесь ещё минутку. Может, позавтракаем в беседке?

— Вполне вас понимаю, там уже накрыто.

Мардж восхитилась сообразительностью этой женщины и за завтраком поспешила сообщить, что приняла решение в её пользу.

— Не хочу томить: вы нужны мне. Не уверена, что делаю правильный выбор, но одной не справиться. Оставайтесь.

— Спасибо, дорогая, вы не пожалеете, обещаю.

Неожиданно ворота за её спиной начали открываться.

Когда створки разъехались полностью, обнаружился длинный чёрный автомобиль.

— Это что, тортик привезли? — изумилась Мардж.

Из машины вышел водитель в идеальном костюме и мягко распахнул пассажирскую дверцу. Оттуда медленно выплыла фигура, пожалуй напоминающая безе, — смуглый мужчина в белоснежных арабских одеждах. Он величественно прошёл по узкому белому ковру, который перед ним раскатывали двое слуг, прямо до беседки под липами. Остановился и певуче произнёс несколько непонятных слов. Переводчик, выскочивший из-за его спины, затараторил:

— Его Высочество приветствует прекрасную госпожу Касас, поздравляет с днём её драгоценного рождения и просит принять скромный дар.

Два охранника принесли квадратный свёрток, обёрнутый золотистой тканью, передали его толмачу, тот осторожно распаковал и подал принцу чёрную бархатную шкатулку. Тот, в свою очередь, протянул её Мардж.

Она помедлила, поднялась, обошла стол. Когда она встала, по толпе мужчин, которых набежало изрядно, пронёсся сдержанный вздох. Принимая подарок, Мардж нечаянно коснулась рук принца и заметила, как по смуглому лицу пробежала судорога.

«Ещё вчера я бы подумала, что ему противно, а теперь подозреваю, он просто кончил. И противно уже мне. Неизвестно, что хуже». Она улыбнулась и поблагодарила.

Принц что-то ответил и отступил на несколько шагов.

— Его Высочество должен покинуть госпожу Касас, но память об этой встрече останется в его сердце навсегда. Он также изволил написать несколько фраз. — Переводчик положил на стол узкий поблёскивающий конверт, Мардж ещё раз кивнула, а принц развернулся и быстро удалился к машине.

«Даже не обернулся. Кремень мужик!» Толпа прислуги стремительно редела, и скоро двор опустел, ворота затворились. Женщины остались вдвоём.

— Конверт и коробка проверены?

— Конечно.

— И что там?

— В письме ничего особенного, стихи на арабском и предложение руки и сердца, а шкатулку откройте.

Мардж подняла тяжелую крышку, и на её лицо упали разноцветные отблески.

— Твою мать!

— Сказать, сколько стоит?

— Не надо. И так ясно, что мне придётся купить Форт-Нокс, чтобы их хранить. Какой милый, а! Чего же он с нами не посидел даже, чайку не попил?

— Не по средствам, видимо. Десятиминутная аудиенция и так влетела ему в целое состояние.

Мардж немедленно ощетинилась:

— Правительство что, сутенёрствует потихонечку? Сдаёт меня в аренду поминутно?! Сволочи! И сколько ещё на сегодня лотов продано?

— Ни одного, Мардж. Президент приносит извинения и клянётся, что подобного не повторится. Но тут был крайний случай! Да она позвонит и всё расскажет, но просила, чтобы я объяснила. Не сердитесь, Мардж. Шейх предложил такой контракт на поставки нефти, что наши экономисты обезумели от восторга. А условие сделки было только одно — увидеть Марджори Касас.

— Неплохо придумано. А потом вам подсунут какое-нибудь военное или космическое соглашение. Или пригрозят бомбой!

— Типун вам на язык.

У Карен в кармане фартука зазвонил мобильник.

— Да, госпожа Президент, минутку.

Мардж взяла телефон и сказала «алло» — а что ещё она могла сказать?

— Дорогая Марджори, — торжественно произнесла трубка, — от имени Америки я поздравляю вас с днём рождения и желаю долгих лет жизни, здоровья, процветания и счастья! Мы стоим на страже ваших интересов!

— Ага, спасибо. И торгуете посещениями в бордельчике?

— Марджори, простите, это было необходимо для блага Америки.

— Вот что, госпожа Президент, если такое повторится, я плюну клиенту в лицо!

— Вполне возможно, его это осчастливит, — хохотнули в трубке. — Нет, в самом деле, мы больше не будем. — Голос сделался виноватым. — Простите, Марджори. Нам с вами нужно встретиться и хорошенько поговорить. Можно я прилечу послезавтра?

Мардж на секунду задумалась:

— Давайте лучше в понедельник.

— Договорились.

Карен забрала замолчавший телефон и поинтересовалась:

— Скажите, вы всегда были такой нахальной?

— С теми, кто хамит, всегда.

— Но Президент!

— Конечно, можно ответить, что президентов много, а я теперь одна такая. Но я и раньше, с тех пор как вошла в осмысленный возраст, никому не позволяла себя использовать, по крайней мере, против моей воли.

— Дай-то бог…

— Карен, а торт мне сегодня всё-таки будет?

— Обязательно, вечером.

День выдался не очень жаркий, по небу то и дело пробегали облака, поэтому до самого заката женщины валялись на холме и рассматривали огромную стопку фотографий. На обороте каждой — подробное описание подарка: что, из чего, от кого и сколько стоит. Кроме того, снимки рассортированы по группам: драгоценности, одежда, книги, игрушки, предметы искусства, сувениры, всякого рода сертификаты, мелкая техника, автомобили, недвижимость, прочее.

Присылали подарки главы государств, крупные фирмы, мечтающие, что Мардж выберет их продукцию, сделав грандиозную рекламу, разные публичные персоны и, конечно, частные лица — мужчины, мужчины, мужчины.

Особенно интересные картинки Мардж откладывала, но чаще просто просматривала, потому что никогда не была алчной, вещи вызывали в ней всего лишь любопытство, не отягощённое жаждой обладания.

— Вот зачем мне третий ноутбук или новый телефон, пока старый работает? Зря потрачу несколько дней, пока перенесу все данные и освою управление. Да ну их…. Ой, платье красивое! Оно на меня точно налезет?

— Ваши параметры стали достоянием всего света, всё здесь — одежда, обувь, перчатки — сшито точно по мерке.

— Кто это протрепался, хотела бы я знать… Коврик какой хорошенький.

— На нём выткан ваш портрет, заметили?

— Чёрт, я думала, это просто симпатичный поросёнок в шляпке.

Карен сообщила, что попадалось много, как бы это сказать, предметов фаллической формы, но «безы» старались щадить чувства именинницы — сфотографировали только изделия, имеющие художественную ценность или изготовленные из драгоценных металлов, например, золотой свисток или платиновый фонарик с бриллиантами — в виде членов, разумеется.

Мардж любовалась на роскошные сумки, колечки, машины, но на сердце становилось всё тяжелее. Куда ей, пленнице, надеть эти чудесные вещи, по каким дорогам гонять на красном кабриолете?

— Карен, здесь столько прекрасного, если вам понравится что-нибудь, возьмите.

— Спасибо, вы очень добры. Но мне ни к чему.

— Скажите, а от моих знакомых ничего нет? Энн, Марк, Крис?

— Возможно, их поздравления пришли по электронной почте. И сегодня, часа в четыре, должен позвонить Джон Касас. Ваш мобильник так и лежит отключённым, поэтому он свяжется по моему номеру.

— О, братишка! Как хорошо!

Тысячи людей старались её порадовать. Мардж глубоко тронула весточка от Папы Римского — Отец Церкви передал своё благословение, несколько ободряющих слов и приглашение в Ватикан. Вообще, приглашений было много, при желании можно всю жизнь провести в лучших отелях мира, но только в сопровождении небольшой армии.

Издатель прислал открытый контракт — договор на новую книгу, а сумму гонорара Мардж могла вписать сама.

И, наконец, Америка подарила Марджори дом, в котором она сейчас жила, и её городскую квартиру, выкупленную у прежних хозяев.

— В конце концов, — заметила Мардж, — во всём есть свои плюсы. Теперь я смогу завести котёнка.

К ужину они вернулись, именинница получила свой торт со свечками — достаточно большой, чтобы на нём разместились все тридцать девять штук. В половине одиннадцатого Карен настойчиво предложила ещё разок выйти из дома и забраться на соседний холм. Предвкушая сюрприз, Мардж согласилась. Как только они взбежали на вершину, раздался грохот, и в темнеющее небо взлетели салюты. Они потеряли счёт залпам и просто любовались на диковинные цветы, раскрывающиеся в лиловой выси. Мардж легла на спину и смотрела, смотрела, предчувствуя, что безмятежных минут в её жизни осталось не так много. Может быть, пока не догорит последний всполох.

Следующий день она провела в сети. Карен не солгала, хотя Мардж предполагала, что шумиха вокруг её имени не так уж и велика, более того, тайком малодушно надеялась, что часть вчерашних событий просто-напросто была сном. Потому что, в самом деле, цветы, шейхи, бриллианты, президенты и салют, это немного слишком не только для одного дня, но и для одной жизни. Вдруг всему виной буйное писательское воображение? Вдруг? «По-жа-а-алуйста, — мысленно клянчила Мардж непонятно у кого, пока загружался ноутбук, — пусть мне приснилось всё или хотя бы часть вчерашнего дня…»

Но первая же новостная лента подтвердила слова Карен. Факты из жизни ЭмСи[2], подборка фотографий ЭмСи, репортажи со вчерашнего празднования дня рождения ЭмСи — его, оказывается, отмечали в нескольких родах, — интервью с друзьями ЭмСи… А вот это уже интересно. Марджори кликнула на заголовок и открыла огромную статью.

Оказывается, журналисты сбились с ног, разыскивая всех, кто имел к ней отношение, начиная с официантов в любимом кафе и кончая соседкой по парте в начальной школе. Мардж рассматривала фотографии «родственников и друзей», узнавая едва ли каждого десятого. Кто все эти люди?! Хотела отыскать Энн, но наткнулась на кричащий анонс: сегодня в прямом эфире одного из крупнейших каналов состоится встреча с возлюбленными ЭмСи. Три мужчины согласились рассказать о некоторых интимных аспектах жизни несравненной!

Мардж захлопнула ноутбук и закрыла глаза. Кто? Кто из её любовников оказался способен на такую мерзость? Припомнила кое-какие лица и события, холодея, представила, как та или иная история звучит на всю страну. В конце концов, устала мёрзнуть и выбралась в столовую выпить чего-нибудь горяченького.

Карен без звука подвинула ей чашку чая, от которого поднималась тонкая струйка пара.

— Вы святая.

— Нет, но я тоже читаю новости.

Мардж оживилась:

— Карен, дорогая, пожалуйста, запретите им! Ну, не вы, а Президент, пусть позвонит и отменит эфир!

— Извините, но страна не готова к революции. Судя по опросам, программу собирается смотреть всё взрослое население Америки, и, если мы вмешаемся, грядут беспорядки. В этом году лимит глобальных катастроф исчерпан, ещё одной нам не вынести. — Карен шутила, но ответ был недвусмысленным — передача состоится.

Мардж поплелась в беседку, но по дороге неожиданно вспомнила, что так и не удосужилась включить мобильник. Может, удастся найти кого-то из бывших и выяснить, кто эти три мудака, а потом попытаться их убить… то есть подкупить. Одного только содержимого черной шкатулки хватит, чтобы заткнуть рты целой армии любовников. «Да я нафарширую их бриллиантами, как гусей — орехами! А потом… потом обязательно съем их печень».

Завернула в кладовую, отыскала на полке телефон и, выбравшись к свету, нажала на кнопку включения.

Экран загорелся, пошла загрузка, поиск сети, через полминуты она нашлась… и немедленно замигал значок сообщений. Они сыпались, сыпались, пока телефон не сообщил о переполнении памяти (а карточка в нём будь здоров), а потом аппарат зазвонил. Номер высветился незнакомый, Мардж с некоторой опаской выбрала «ответ» и вопросительно сказала:

— Алло?

На том конце линии раздался рёв:

— ААААААААА!!!! Она ответила! Мне ответила Марджори Касас!!! ООООО!!!

Мардж размахнулась и шарахнула телефоном по столу, но он всё не затыкался, тогда она сбросила его на землю, несколько раз наступила, но мягкая домашняя туфелька не причинила серьёзного вреда. Взяла шнурок двумя пальцами, как дохлую крысу за хвост, и побежала к декоративному водоёму, который журчал неподалеку от беседки, а телефон тем временем разрывался от очередного звонка. Тогда она опустила его в ручей и держала под водой, пока он не умер.

Потом Мардж, конечно, сообразила, что импульсивный жест стоил всех контактов, записанных в памяти, но в тот момент хотелось одного — тишины. Тишины и правды. Поэтому, наскоро похоронив чёрный трупик в клумбе, отправилась на поиски Карен. Та хлопотала на кухне.

— Кто продал мой номер? — грозно спросила Мардж, хотя и понимала, что Карен последний человек, которого можно в этом обвинить.

— Всех перечислить? — холодно осведомилась доктор. — Вы уже не первый раз задаёте странные вопросы. Кто сообщил журналистам имя, телефон, размеры одежды… Неужели надеетесь, что существует какой-то один предатель, который сливает информацию?

— Их несколько, что ли? — севшим голосом спросила Мардж.

— Скорее, я могу сказать, кто этого не делал. Самым сдержанным оказался Джон, и в некотором смысле немногословны сотрудники «Харпера». И если брат по-на-стоящему преданный человек, то издатели, похоже, просто опасаются вашего гнева. Имя-то они скрывать не стали… Кстати, уже пришли уведомления о дополнительных тиражах? Несколько типографий в экстренном порядке допечатывают ваши книги. С портретами на обложках…

— Только вашего яда мне не хватало. Нет, я ещё не смотрела почту. Надеюсь, не все ящики погибли, хотя глупо рассчитывать, что они не ушли с молотка.

Вернулась к ноутбуку и начала подсчёт потерь. Личная почта переполнена. Не стала читать ни одного письма, просто нажала несколько кнопок и удалила ящик с сервера безвозвратно.

Заглянула в блог, который вела, как и всякий писатель, для обратной связи с публикой, ужаснулась, немедленно закрыла возможность оставлять сообщения и тоже удалила загаженную почту.

И только третий адрес, по которому велась деловая переписка с «Харпером», держался. Лишь два десятка истерических посланий с баснословными предложениями — речь шла о переизданиях и новых проектах, и чем дольше она молчала, тем выше становились ставки. Финальный аккорд прозвучал вчера — договор с открытой суммой.

«Таки я неплохо умею торговаться, этого не отнять, — подумала мрачно, — всего-то и надо несколько дней не смотреть почту».

Пожалуй, послезавтрашняя встреча с Президентом имеет некоторый смысл. Если она, Мардж, не хочет провести остаток жизни в подземном бункере, придётся жестко регламентировать отношения с внешним миром, обеспечить сохранность тайн и надёжную связь с теми, с кем хотелось общаться ей. Правда, говоря по справедливости, сейчас трудно вспомнить кого-нибудь подходящего. Ничего, сначала всё организуем, а уж люди-то найдутся. Теперь Мардж решила стать более придирчивой в выборе друзей.

На мгновение представила себя в хрустальном бассейне, в окружении величайших секс-символов планеты…. Тьфу, гадость какая.

Одно ясно — несколько ближайших дней придётся потратить не на книгу, это точно.

Земля плыла под ногами, никого не осталось рядом, только непутёвый малыш Джонни сохранил верность. Вспомнила вчерашний разговор:

— Привет, сестричка! С днём рождения! Ну и заварила же ты кашу!

— Я? Да я сама в этой каше варюсь, как кусок грудинки. Ты-то как, Джонни?

— Кстати, я больше не Джон Касас.

— Чего?? Имя сменил, дурачок?

— А ты как думала? И всё из-за тебя! Большая удача, что парни в пиджаках нашли меня раньше, чем твои долбанутые обожатели. Сидеть бы мне сейчас в подвале на цепи в качестве заложника, ожидая, когда ты отдашься какому-нибудь маньяку в обмен на мою жизнь. Ты бы переспала ради меня с маньяком, а?

— Не болтай глупостей, дальше-то что было?

— Ну, прихватили твоего братика «безы» и всё подробно объяснили. Джона Касаса больше не существует, а у меня теперь новый город за окном, новая ксива и новый нос на всякий случай.

— Судя по тому, что ты до сих пор не протрепался, ничего конкретного мне знать нельзя?

— Говорят, на самой проверенной линии возможна утечка. Но я буду звонить каждую неделю, сестричка.

— Спасибо, малыш. И прости.

— Да не за что. Боссы накрошили деньжат, так что я только в выигрыше от этой истории.

— Ты ловкач, Джонни.

— Ещё бы! Целую, сестрёнка, держись.

— Постараюсь, милый.

И Мардж решила держаться.

Большой телевизор висел в столовой, но смотреть передачу в компании Карен не хотелось, поэтому ушла к себе и настроилась на интернет-трансляцию. Замелькала заставка, поплыли пылающие буквы: «Страсти по Касас». Как она успела выяснить, вся программа была посвящена её жизни. Темами могли служить её книги, факты биографии, привычки (что-нибудь вроде «Семь любимых ресторанов ЭмСи»). А сегодня вечером в эфире собирались обсудить секс. На экране появилась симпатичная молоденькая ведущая, пожалуй, немного похожая на Мардж, — темноволосая, темноглазая, улыбчивая. Её фигуру скрывало просторное платье, под которым угадывались солидные груди и бёдра, — на ТВ завелась мода на поролоновые накладки: они никого не могли обмануть, но для шоу годились. Ряженая девчонка бойко затараторила, что книги несравненной ЭмСи полны любви, которая описана с огромным знанием предмета. Именно поэтому журналисты решили поискать счастливцев, которые вдохновляли ЭмСи.

— Надо отметить, — с деланной скорбью сообщила девица, — что сотни самозванцев поторопились объявить себя любовниками госпожи Касас. Поскольку мы не смогли связаться с ней, нам пришлось провести тщательное расследование, опросить Близких Друзей и даже провести некую литературную экспертизу, сличая персонажей и прототипы. И мы готовы познакомить вас с тремя мужчинами, чьи отношения с ЭмСи подтверждены практически документально. Итак, встречайте: последний любовник несравненной!

Мардж очень хотелось зажмуриться и заткнуть уши. Но она смотрела.

Раздались аплодисменты, и в студию танцующей походкой вплыл Марк. Он был аккуратно подгримирован, великолепно одет и производил сногсшибательное впечатление, но Мардж уставилась на него, как на кусок дерьма, внезапно обнаружившийся в фамильной супнице из веджвудского фарфора: с ужасом и долей гадливого любопытства — как, как могло произойти, чтобы золотистый бульон с фрикадельками превратился в такое?

Марк уселся, закинув ногу на ногу, и обаятельно улыбнулся в камеру.

— Расскажите нам о вашей великой любви, Марк! — проворковала ведущая.

Марк немедленно стёр улыбку и картинно прикрыл лицо рукой:

— Она похитила мой покой! Помню, в нашу последнюю встречу, страстно сжимая в объятиях бесценное тело, я умолял Мардж не уезжать. Но работа превыше всего! Она рыдала, как дитя, но осталась непреклонна.

— Что ж, гений ЭмСи виден во всём: если бы она поддалась на ваши уговоры, мы бы её потеряли, Изменение неминуемо состоялось бы.

— О да, она не только сексуальна и умна, её интуиция поражает. В постели… нет, я не готов сообщать интимные подробности, но поверьте на слово, более чуткой и отзывчивой любовницы мне не встречалось. Она угадывала самые потаённые желания…

Мардж не верила ушам. Нет, она и правда ничего себе трахается, но изумляло другое — как неглупый и тонкий человек, каким казался Марк, мог нести такую запредельную свирепую пошлость?

Его речь, смахивающая на порнорассказ, адаптированный для глянца, приближалась к концу. Время истекало, и ведущая взяла слово:

— Возможно, госпожа Касас сейчас смотрит ваше выступление и, как и все мы, утирает слёзы умиления. Что бы вы хотели сказать ей, Марк?

Он вскочил, раскинул руки и простонал:

— Я люблю тебя, Мардж, приди же ко мне!

Камера приблизила его лицо, перекошенное фальшивой экзальтацией, и Мардж не устояла перед искушением. Она ловко плюнула в экран и тут же полезла за бумажной салфеткой.

После рекламной паузы девица объявила следующего гостя:

— В сердце ЭмСи есть место не только страстям, но и нежной духовной привязанности. Встречайте: бывший любовник и преданный друг на все времена!

Крис выглядел неплохо для своего возраста: красные прожилки, испещрившие бледную кожу массивного носа и вялых щёк, тщательно запудрены, кое-где для пущей томности положены тени. Редкие светлые волосики, которые раньше доходили до плеч и придавали Крису неопрятный вид, теперь пострижены довольно коротко: суровый скандинавский воин, вышедший на тропу любви.

— Смело могу сказать, что, хотя наша связь прекратилась много лет назад, никто не знает Марджори лучше меня. Ещё студенткой она поверяла мне секреты, шептала на ухо сокровенные мысли, делилась надеждами и чаяниями. Мы перемежали словесные излияния поцелуями, а любовные игры — совместным творчеством. Я руководил написанием её первой книги, был суровым критиком и добрым учителем, и Мардж через годы сохранила благодарность и уважение ко мне. Она несла каждую книгу мне, как самому строгому судье. Я думаю, именно почтение убило нашу страсть, но я никогда не забуду её вдохновенное тело, полные ноги, жаркий рот…

«Сука, он сказал "словесные излияния"!» Мардж разобрал смех, она сложила указательные и большие пальцы так, чтобы руки походили на пару гусей, орущих друг на друга нос к носу, — во времена её детства этот жест назывался «бла-бла-бла», и дурашливым голосом озвучила их: «Ты это слышишь?» — «А ты?» — «Баклан, он сказал "вдохновенное тело"!» — «Прикольно!»

Крис тем временем закончил расписывать её прелести и, проникновенно приговаривая: «Дорогая, я жду тебя!», удалился.

«Вот ведь, — искренне удивилась Мардж, — врут как на покойницу».

Во время ролика, посвященного силиконовым вставкам в лифчики («Никакого риска для здоровья и приятная мягкость на ощупь!»), Мардж гадала, кого ещё выкопали чёртовы журналисты, но ни одно предположение не подтвердилось.

— Она всегда была роковой. Разбитые сердца и сломанные жизни устилали её путь. Встречайте: первая любовь и первая жертва!

Он выглядел трясущейся развалиной, хотя ему было далеко даже до пятидесяти. Но слабое испитое лицо, костлявые руки и сутулая спина могли принадлежать старику, и подтянутая пожилая дама, придерживающая его за плечи, казалась старшей сестрой, а не матерью. Мардж сначала узнала её и только потом выдохнула — Брюс.

— Эта женщина погубила моего сына, — безапелляционно заявила дама, — он боготворил её, она год вытирала об него ноги, а потом вильнула хвостом. Брюса пришлось поместить в лечебницу, и только через несколько месяцев он пришел в себя, но окончательно подорвал здоровье.

— Мардж была совсем девочкой, когда растоптала меня, размазала по асфальту. Она была нежной и страстной, любила кусаться в постели, до крови царапала спину, но эта боль — ничто по сравнению с болью, которая обрушилась, когда она ушла. Будто кишки прожгло, я мог заснуть, только обняв платье, которое она однажды у меня оставила. Мама хотела его сжечь, но я пригрозил самоубийством, и она поклялась положить платье со мной в могилу. Я чувствую, это произойдёт совсем скоро. Двадцать лет непрерывной муки истощили плоть и надорвали сердце. Мардж, Мардж, что ты сделала со мной!

Его мутные глаза заняли весь экран и заволоклись слезами.

Мардж не выдержала и заревела. Скинула ноутбук с колен, побежала в соседнюю комнату и бросилась на шею Карен. Та одной рукой нащупала пульт, погасив телевизор, а второй ободряюще похлопала широкую вздрагивающую спину Мардж:

— Ну, ну, детка! Вы так много плачете в последнее время.

Но Мардж не слушала, она всхлипывала и приговаривала:

— Он псих, псих, и он уже был таким, когда мы познакомились. Брюс не умел быть счастливым и всю жизнь выискивал поводы для горя. Я его любила! Правда! Но не смогла вынести вечное нытьё. Он упивался несчастьями, а теперь всё свалил на меня!

— Истинная правда, дорогуша.

— Но его так жаааалко…

Глава 5

Госпожа Президент Североамериканского Союза прибыла в понедельник после обеда. Постучала в дверь и весело спросила: «Есть кто дома?», подчеркнув тем самым неофициальность визита, вроде как мимо шла и по-соседски заглянула. Если бы всё утро по окрестностям не метались взбесившиеся, как осы, вертолёты, Мардж бы точно поверила. А так она просто поднялась и сказала:

— Добро пожаловать, госпожа Президент!

— Ах, зовите меня Оливия! — Властная чёрная дама (бывшая до заварушки Госсекретарём) изо всех сил старалась смягчить взгляд и голос. Она осмотрелась: — Так вот как живёт самая знаменитая женщина планеты! Вы невероятно скромны.

Мардж вздохнула и перешла к делу:

— Оливия, большое спасибо за этот дом и охрану. Благодаря вам у меня было время прийти в себя и оценить ситуацию.

— Мы обязаны заботиться о благе наших граждан, Марджори.

— Большая удача, что мои интересы пока совпадают с интересами «ваших граждан». Визит шейха показывает, что возможно всякое.

— Ещё раз извините…

— Да полно, я знаю, чего стоят извинения, — в любой момент может подвернуться какое-нибудь очередное «благо нации», ради которого вы пожертвуете мною, не раздумывая. Поэтому хочу поговорить начистоту. Мне нужны покой и безопасность, при этом я не желаю сидеть взаперти до конца своих дней. А чего хотите вы?

— Сотрудничества.

— Конкретнее.

— Дорогая Марджори! — Президентша набрала воздуху, чтобы произнести заготовленную речь, но потом махнула рукой и сказала устало и почти безнадёжно: — Вы требуете невозможного. Пожелайте стать самой богатой женщиной в мире или возглавить правительство, и мы легко это устроим. Но вот покоя обещать не можем. Наши аналитики не в состоянии делать мало-мальски точные прогнозы — такое ощущение, что население немного свихнулось. Вмешался фактор, который никогда не считался определяющим, я говорю о сексуальности. Одно утверждаю со всей уверенностью: если вы в ближайшее время не покажетесь на публике, произойдёт взрыв. Пошли слухи, что правительство прячет вас, используя для своих нужд (в том числе и непристойного характера). Кое-кто считает, что ЭмСи не существует, но большинство одержимы желанием убедиться в обратном. Возможны беспорядки, попытки покушений, конфликты на уровне государств. Умоляю, хотя бы несколько выступлений: пресс-конференция, видеоролик, встреча с народом. Безопасность гарантируем. Но если вы затаитесь, мы бессильны.

— Неужели снимете охрану?

— Нет. Но любые заслоны можно прорвать. В конце концов, вас могут попытаться убить, а это… не невозможно.

— Кому, интересно, такое придёт в голову?

— Безумцу с мотивацией «так не доставайся же ты никому». Женщине, которую покинул муж, свихнувшийся на ваших фотографиях, — такие уже есть, мне докладывали. Религиозным фанатикам, для них вы средоточие дьявольского соблазна. Террористам.

— А вы не преувеличиваете?

— Знаете, сколько подарков, присланных на день рождения, содержали смертельную начинку? Сколько попыток проникновения сюда пресечено? Хотите поговорить с главой Службы безопасности?

— Нет. — Мардж вздрогнула.

— Истерия нарастает, отсидеться не получится. Помогите нам, Марджори, и мы сделаем для вас что угодно.

— Что ж, я склонна поверить. Если я проведу две или три встречи, это разрядит обстановку?

— Безусловно!

— Хорошо. Подумаю, что может понадобиться, кроме охраны, и сообщу. Но для начала нужна связь. Я хочу иметь номер телефона и электронный адрес, защищённый и совершенно секретный, чтобы связываться с… с теми, с кем я пожелаю связаться.

— Это несложно. Ещё что-нибудь?

— Одно, пожалуй. Мне ведь понадобится обслуга, охрана — как я предполагаю, вокруг постоянно должны находиться десятки людей?

— Конечно. Вам надоела эта ваша… Карен Розенталь?

— Нет, пусть остаётся. Но я настаиваю, чтобы основную часть окружения составляли геи.

— Кто??? Ах да, вполне вас понимаю. — Оливия посмотрела задумчиво. — Бедняжка, вы ведь совсем не рады.

— Чему? На меня обрушился кошмар, где тут поводы для восторга?

— Ну, женщинам обычно нравится, когда их хотят…

— Оливия, когда тебя хочет любовник или два, это здорово. А я… каждый раз, когда до меня докатываются волны массовой похоти, чувствую себя изнасилованной. И не так, знаете ли, сладко, как в садомазофантазиях. Как по горло в дерьме стоять.

— Ох, Марджори… Если понадобится, я найду евнухов, только бы вам стало чуточку легче.

«После того эфира, — злобно думала Мардж, — у меня есть парочка кандидатов на кастрацию. Вот только видеть их не желаю». Во время беседы её неприятно поразила мысль, к делу не относящаяся. Когда обмолвилась о новом номере и адресе, вдруг поняла, что человека, с которым сейчас могла и хотела бы общаться, не существует.

Бродила по дому, прикидывая, что стоит взять с собой на гастроли в столицу. Маленький ноутбук, вот что. Поработать там не дадут, понятное дело, но ей будет спокойнее. Ещё нашла тонкий шнурок, прицепила к нему флэшку и повесила на шею — для сохранности. Ну вот, можно ехать.

В белой-белой комнате на белом-белом диване в белом-белом платье сидела Мардж — мрачнее тучи. Гостиничный номер нельзя было назвать роскошным — его создавали где-то за пределами денег и далеко за пределами здравого смысла. Невозможно понять природу окружающих шелковистости и мягкости, блеска и света — то ли кожа, то ли бархат; то ли мех, то ли пух; то ли тончайшая паутинка, то ли вовсе световая проекция. И всё белое. Проведя почти четыре месяца на свежем воздухе, вдали от косметолога и парикмахера, Мардж чувствовала себя заскорузлой крестьянкой — даже сейчас, после того, как её отдали во власть блондинистых ангелов, которые захлопотали над её лицом, волосами и руками.

— Аах, — кружились и пели создания причудливого пола, — как же можно так себя запускааать. Ах, какая у нас появилась процедурка для вашего типа кожи, секретная разработка, невиданное сияние эпидермиса. Ах, новая коллекция маникюрных покрытий вас поразит — стразики в этом сезоне совершенно революционного оттенка. Ах, какие тенденции сейчас в мире причёсок, вижу вас в креативной стрижке с прядями шести цветов. Ах…

— Брысь, — сказала Мардж часа через три, — то есть спасибо, конечно, но брысь. Ничего выстригать, красить и татуировать мы не будем. Может быть, в другой раз.

Разочарованно шелестя, ангелы отлетели, им на смену пришёл стилист, который, слава богу, болтал заметно меньше, просто показал эскизы платьев, и они выбрали девять на три дня, что с учётом двух мероприятий, видеосъёмки и фотосессии — сущие пустяки.

К Мардж приставили пресс-секретаря, корректного сорокалетнего мужчину без чувства юмора. Когда он вошёл, Мардж забеспокоилась и тихонько дернула за рукав Карен — вездесущую, но незаметную: «А точно голубой?» «Как небо», — одними губами ответила та.

Серджио в самом деле излучал безразличную вежливость и безупречное стремление выполнить работу наилучшим образом.

— Марджори, на ваше имя поступило несколько тысяч писем, не только электронных, но и бумажных. С ними сейчас работает специальный отдел. Послания от частных лиц мы отсеиваем, но вы, разумеется, можете их прочитать, если захотите.

— Боюсь, что не захочу.

— Я так и подумал. Почту от бизнесменов, политиков, общественных организаций и медийных персон мы также сортируем. На данный момент набралось около сотни писем, которые вам стоило бы посмотреть.

— Пожалуйста, отберите половину и доставьте мне сегодня вечером.

— Хорошо. На завтра у вас назначен приём, в три часа дня. Здесь, в отеле, соберутся девять самых влиятельных лиц государства.

— Что ж, я это выдержу. Лишь бы мне не пришлось для них готовить.

— Не беспокойтесь, на нас работают лучшие в стране повара. — Серджио не улыбнулся, и Мардж устыдилась своей неуклюжей шутки. — Послезавтра, в шесть часов пополудни, состоится ваше выступление перед публикой. Служба безопасности пришла к выводу, что самым надежным будет произнести речь с балкона.

— Чтооо? Мне придётся орать лозунги с двенадцатого этажа?!

— Нет, всего лишь с шестого. К тому же вам дадут микрофон. Я написал текст. — Он протянул несколько листков.

— Спасибо, Серджио, я с ним обязательно ознакомлюсь, но должна отметить, что моя профессия подразумевает умение обращаться со словами не хуже вашего.

— Не сомневаюсь, но вас услышат миллиарды.

— Прямо тут и соберутся?

— Нет, будет организована трансляция и…

— Извините, я пошутила.

— А сегодня у нас по графику видео- и фотосъёмка.

Без скандала, разумеется, не обошлось. Мардж думала, что ей придётся всего лишь стоять в романтических позах, смотреть вдаль и всё такое, но фотограф требовал эротических ракурсов, пытался засунуть объектив то в лиф, то под подол, приговаривая, что народ жаждет видеть подробности. Он невозмутимо вертел Мардж, перекладывал её руки, передвигал ноги, как куски мороженого мяса, добиваясь самых неестественных положений. И Мардж, обычно довольно раскованная перед камерой, в конце концов одеревенела, отказалась шевелиться и потребовала, чтобы её оставили в покое.

С видеооператорами проблем не было, они лишь просили смотреть, улыбаться, сидеть на подоконнике, задумчиво глядя на закат, ну и произнести пару фраз: «Здравствуйте, меня зовут Марджори Касас, я писатель. Люблю цветы, прогулки и покой», — что-то вроде этого.

Кажется, ничего особенного, но к вечеру Мардж вымоталась, как лошадь, рухнула в постель около десяти и немедленно заснула, так и не посмотрев письма.

После завтрака на неё опять обрушилась армия косметических маньяков. Мардж, наученная опытом, велела им ничего не стричь и не красить, а потом расслабилась и задремала. В зал приёмов она спустилась отдохнувшей и очаровательной. Обед прошел мирно, не считая того, что один официантик, подлив воды в её бокал и отойдя негнущимися ногами на пристойное расстояние, лишился чувств. Но все предпочли сделать вид, что ничего не заметили, а тело унесли быстро и беззвучно, как упавшую салфетку. Мардж рассматривала сотрапезников, но большая часть лиц оказалась незнакомой. Ну да, Серджио же сказал «влиятельные», а это отнюдь не то же, что и «знаменитые». Впрочем, президентше Оливии Мардж обрадовалась как родной. Чувствовала себя немного скованно, но втайне гордилась, что ни разу не запуталась в приборах, — правда, на всякий случай отказалась от рыбы, потому что выбрать правильную вилку было выше её сил.

После десерта все перешли в уютную гостиную с диванами и камином — невероятно, что в этом лощёном месте могут обнаружиться такие милые комнаты. Гости непринужденно беседовали, но Мардж поняла, что главное испытание сегодняшнего дня не в экзамене на правила хорошего тона, оно начиналось сейчас. Она теперь не просто писательница, толстуха под сорок, она — Фактор, влияющий на политику, состояние умов, экономику, на всё на свете, и эти люди, сосредоточившие власть в своих руках, вынуждены её учитывать. И они намерены хорошенько изучить новую переменную в сложных уравнениях. Мардж не стала делать вид, что ничего особенного не замечает, наоборот, уселась в кресло возле низкого столика и стала ждать, кто первым займёт соседнее.

Её маневр не укрылся от взгляда высокого хладнокровного блондина, который одобрительно кивнул и расположился в отдалении — наблюдать.

Первой приблизилась дама, в чьих костлявых ручках находилась фармацевтическая промышленность и, как она осторожно намекнула, ещё кое-какие вещества. Она горестно пожаловалась, что рынок рушится, всякого рода похудательные добавки сняты с производства, да и народ недопустимо поздоровел, хороший обмен веществ пошёл им на пользу, а ей во вред.

— Но я вижу новую золотую жилу — сексуальные стимуляторы. Мужчинам нужны силы, чтобы ублажать своих отощавших жёнушек. И в этой связи я хотела бы обратиться к вам, прекрасная Марджори: с вашим лицом и… ммм… телом на упаковках продажи лекарств взлетели бы до небес.

Мардж скрипнула зубами, но улыбнулась и пообещала подумать.

«Медичка» ушла, окрылённая, а её место занял хитроватый лысеющий господин и с ходу похвастался, что контролирует печать.

— Всю? — с иронией спросила Мардж.

Он серьёзно ответил:

— Семьдесят процентов книг, выходящих в Североамериканском Союзе, так или иначе приносят мне доход.

— Вынуждена вас огорчить, но я работаю с…

— Знаю, и меня это не огорчает, а несказанно радует, ибо я не чужд…

Далее он рассыпался в похвалах её творчеству, сообщил, что читал некоторые произведения, и даже вспомнил несколько названий, но переврал их так безбожно, что Мардж поняла — пресс-секретарь только сегодня подсунул ему список. Он посулил миллионные тиражи и грандиозные доходы. Иллюстрированная биография, вот чего жаждет мир, тайная жизнь и много-много фотографий! Эта книга будет в каждом доме!

Мардж кивала, попыталась вставить несколько слов о своей новой работе, и печатник возликовал:

— Да, да, новый роман! И много, много фотографий!!!

Он удалился, и в нагретое кресло плюхнулся рыжий человечек с обаятельным подвижным лицом. Мардж он показался самым живым и симпатичным из всех присутствующих.

«Любопытно, чем он занимается?»

— Я порнограф, детка. Величайший порнограф этой долбаной страны.

«Тьфу ты, господи, жалость какая», — мысленно огорчилась Мардж, а вслух сказала:

— Очень жаль, но ваш бизнес лежит вне сферы моих интересов.

— Само собой, детка, ты честная женщина и всё такое. Но ты не представляешь сумм…

Как ни странно, Мардж не разъярилась, хотя в последнее время зверела от любых непристойностей, связанных с её именем. Она с неподдельным интересом спросила:

— Слушайте, а вам что, мало видео с толстухами, которого в интернете — тетрабайты?

— Видишь ли, это несуществующие толстухи. Нет, худо-бедно ролики работают, но мужикам мешает сознание, что это всего лишь цифровые картинки, за ними нет живых женщин. В то время как вид настоящей Марджори Касас даст умопомрачительной эффект! Ладно, можешь начать с откровенных фоток, я и не думал делать из тебя порнозвезду так сразу.

— Ещё чего.

— Покажи им хотя бы сиськи!

— Друг мой, — ласково сказала Мардж, — идите в жопу. Сейчас!

— Ладно-ладно, не кипятись и подумай.

Она ещё не решила, разозлиться ей или рассмеяться, когда из своего угла выбрался внимательный блондин.

— Мне нравится, как вы держитесь. И этот ход с креслом был очень ловкий — сразу понятно, кто здесь главный, а кто пришёл на поклон.

— Спасибо. Наверное, нужно спросить, для чего вы хотите использовать мои фотографии, — больше, кажется, ничего от меня не требуется.

— Не угадали, Марджори, я интересуюсь вашим мозгом.

— Не в физическом смысле, надеюсь? Никаких пункций для опытов?

Блондин негромко, но искренне засмеялся:

— Они вас немножко затравили, да? Чувствуете себя мясом?

— Ох да. «Немножко» — не то слово.

— Не бойтесь, я не по этой части. Коротко говоря, моя сфера — формирование общественного мнения в интернете. Вы много времени проводите в сети?

— Да, и она кажется совершенно аморфной и неуправляемой.

— Это комплимент моей работе, спасибо. Всякого рода стихийные флэш-мобы; шокирующие факты, которые обнародуются в каком-нибудь крошечном частном блоге, а потом непостижимым образом разлетаются по всему миру, круша репутации; внезапная поддержка населением непопулярных решений правительства… — сталкивались когда-нибудь с такими удивительными явлениями?

— Конечно. И это — вы?

— Да. Большая часть «неуправляемых» процессов тщательно контролируется.

— Серый кардинал… И чего вы ждёте от меня?

— Нужных слов в нужный момент. У вас ведь есть блог? И к нему сейчас приковано самое пристальное внимание. Если Марджори Касас обронит пару слов по какому угодно поводу, это произведёт потрясающее впечатление.

— Хотите, чтобы я, между прочим, писала о «невероятных сырках от sweety-kitty»?

— Зачем же так грубо. Разве что пожелаете легко заработать кучу денег, но я полагаю, для этого у вас найдётся много других способов. Например, фото. — Он съязвил, и Мардж это понравилось. — А я предлагаю настоящую власть над умами, а не только над членами. Ваша фраза — и одна фирма разоряется, а другая богатеет. Или где-то меняется правительство…

— Заманчиво. Но есть один вопрос.

— Слушаю.

— Вся история со мной: появление новости с фотографией в интернете, мгновенное опознание, массовая истерика, разгоревшаяся менее чем за месяц, — к этому вы тоже имеете отношение? — И она посмотрела ему в глаза.

Он ответил абсолютно честным взглядом:

— Нет. Ни малейшего. Всё развивалось спонтанно, самым естественным образом. Поверите ли, сам удивился.

Мардж с пронзительной ясностью поняла, что он врёт, а собеседник, в свою очередь, увидел, что она догадалась.

— Не буду на вас давить, Марджори, подумайте.

Она кивнула и потом ещё несколько мгновений глядела

в спину человеку, который сломал её жизнь, чтобы получить новый инструмент управления. Нет, нет, не он виноват во всём этом, точнее, не только он. Но руку приложил.

Возникло ощущение, что главный разговор сегодняшнего дня уже состоялся. Но следующий собеседник ждал своей очереди. Благообразный мужчина с повадками дородного и осанистого босса, лишившись привычных габаритов, производил странное впечатление. Неловкость он маскировал просторным плотным костюмом с ватными, как показалось Мардж, плечами.

Он первым делом поинтересовался её вероисповеданием. Она считала дурным тоном обсуждение этого вопроса всуе.

— Дитя, со мной не грешно поговорить о религии. Я возглавляю Великую всеамериканскую экуменистическую церковь Христа.

«Сектант, что ли?» — подумала Мардж.

— Нет, мы не секта.

«Ой, мысли читает».

— И мыслей не читаю, но это первое, что приходит в голову людям, далёким от религиозной жизни. Многие и не заметили, что десять лет назад наряду с объединением Канады, Мексики и США в Североамериканский Союз произошло и слияние Церквей. Мы собираем под крыло истинной веры всех христиан, точнее, христианских лидеров, которые приводят за собой паству. Американские католики, протестанты, православные, иеговисты, мормоны… не стану перечислять всех, чтобы не утомлять вас. Деятельность наша не слишком явная, но уверяю, страна пережила бы Изменение с большими потерями, если бы мы не были едины…

— И чем я могу помочь в этом великом деле?

— Во-первых, заявить о своей принадлежности к христианам.

— А во-вторых?

— Не вовлекаться во всякого рода культы — ислам, буддизм, иудаизм, да мало ли кто попытается покуситься на вашу бессмертную душу из корыстных побуждений!

Мардж пообещала подумать.

«Да что же это, то в бордель, то в монастырь зазывают…»

Она выдохлась и вполуха выслушала очень серьёзных людей — энергетика, военного, ещё какого-то банкира. В конце концов поднялась и во всеуслышание заявила:

— Господа, прошу меня извинить, но я слишком устала и несколько потрясена свалившимися на меня перспективами. Сознаюсь, что не уделила некоторым из вас столько внимания, сколько хотела бы, но это не последняя наша встреча, обещаю. А теперь позвольте вас покинуть.

Мардж вернулась в номер и забралась в постель, собираясь хорошенько подумать обо всём услышанном, но почти сразу же заснула.

Через несколько часов очнулась от собственного вопля. В обрывках кошмара, которые успела запомнить, она висела на кресте, обнажённая, до смерти боясь, что на неё накинется толпа арабов-насильников, но те споро развели костёр и начали вращать крест, как вертел, срезая с её боков поджаривающиеся кусочки мяса. Причём огонь растапливали новой книгой Мардж, и это особенно взбесило.

Встала, набросила на плечи пушистый халат — разумеется, белоснежный — и поплелась в ванную. Смыв холодный пот, вернулась к себе и обнаружила встревоженную Карен.

— С вами всё в порядке?

— Теперь — да.

— Что, напугали новые знакомые?

— В какой-то момент поняла, что, если встану у них на пути, меня уничтожат. Там были фигуры помельче и покрупней, но каждая опасна по-своему. И если не соглашусь проделывать те фокусы, которых они ждут, придётся быть очень аккуратной — раз уж не помогать, то хотя бы не мешать. Обо всём этом нужно поразмыслить, а у меня звон в голове стоит, будто они все хором там разговаривают.

— Кажется, вам необходим массаж, чтобы отвлечься.

— Среди ночи?

— Нет ничего невозможного.

— Тогда это отличная идея.

Карен взяла телефон, но на мгновение замерла.

— Мардж — просто массаж или не только?

Она думала недолго:

— То, что называется «полная релаксация», но без секса, хорошо? И в голубом исполнении.

До прихода массажиста успела поделиться ещё одним наблюдением:

— Интересно ещё вот что: от них не исходило никаких эротических импульсов. Неужели все до одного геи?

— Вряд ли. Но тех, кто обручен с властью, другие женщины не особенно возбуждают, — ответила Карен, но тут в дверь постучали, и уже через несколько минут Мардж лежала, закрыв глаза, а сильные пальцы разминали каждую мышцу, каждый нерв, с одинаковым равнодушием прикасаясь к рукам и груди, к голеням и паху. И была в их профессиональном безразличии особая сладость, от которой она быстро расслабилась и заснула, на этот раз без сновидений.

С утра читала письма, заботливо распечатанные пресс-секретарём, но ничего интереснее вчерашних предложений не нашла. Несколько оскароносных режиссёров предложили роли, несколько баснословных богатеев — руку и сердце. И, разумеется, все обещали деньги, деньги, очень много денег. Даже не пыталась сосчитать, сколько амеро собирались бросить к её ногам в общей сложности, но точно знала, что не сможет купить на них самого необходимого — покоя и безопасности. Между прочим, подумала, что никогда бы не вставила столь пошлой фразы в свою книжку, а вот поди ж ты.

Ангелы развлекли её, с порога испуганно запричитав: «Помним-помним — не стричь, не красить и не татуировать!» Пока они вились вокруг, Мардж просматривала текст, составленный Серджио. Рекомендовалось выразить глубочайшую благодарность правительству и народу за внимание к её скромной персоне, призвать к миру во всём мире и продемонстрировать озабоченность экологией планеты. В финале следовало крикнуть: «Я люблю вас» и по возможности прослезиться. Выступление рассчитано минут на пять вместе с аплодисментами — дольше абсолютную безопасность не обеспечить, как объяснила Карен. Что ж, публичные речи были частью профессии, она давным-давно перестала впадать в панику перед аудиторией, как на первой встрече с читателями, когда от волнения сломала пополам ручку, приготовленную для раздачи автографов.

Но ближе к назначенному времени всё-таки встревожилась, сказалось упоминание Серджио о «миллиардах». Успокаивала себя мыслью, что перед такой толпой всего-то и нужно — улыбаться и махать, остальное они сами додумают.

Но на лифте спускалась бледная, с ледяными руками, и безупречная Карен молча набросила ей на плечи тёплый клетчатый плед. Ровно в восемнадцать ноль-ноль Мардж сбросила его на пол и вышла на балкон.

Заходящее солнце ударило в лицо. Секунду она думала, что площадь пуста, — так тихо было. Но, взглянув вниз, увидела людей, а потом раздался многоголосый крик, который чуть не сбил её с ног. Казалось, можно различить каждое лицо, обращённое к ней, но в то же время глаза застилала дикая неуправляемая энергия, бьющая снизу. Она покрепче ухватилась за перила и начала:

— Я Марджори Касас.

И запнулась, потому что слова прозвучали отовсюду, затопили толпу, понеслись над городом. Она поняла — грешно сейчас произносить заготовленные речи, поэтому сказала то, что рвалось из её сердца:

— Мир изменился, а я осталась такой, как была. Я спряталась, чтобы написать свою самую главную книгу, а когда вернулась, Земля убежала из-под ног и я осталась одна на целом свете — неизменённая. Мне страшно. Но я чувствую вашу поддержку и люблю вас. Спасибо!

Она остановилась, чтобы набрать воздуху, и в образовавшейся тишине кто-то заорал: «Марджори Касас любит меня!» И следом по толпе прокатился неясный гул. Мардж улыбалась сквозь слёзы, пытаясь разобрать отдельные слова, которые постепенно подхватывали человек за человеком, и вот уже вся площадь скандировала. Через мгновение Мардж поняла, что именно:

— Сись-ки! Сись-ки! Покажи! Нам! Сись-ки!

— О господи.

Она ещё немного постояла, недоуменно глядя на людей, потом пожала плечами, развернулась и ушла с балкона.

«Ну и дураки, боже мой, какие дураки».

Через полчаса вертолёт поднялся с крыши отеля. Мардж сидела, закрыв глаза, цепко держась за свой ноутбук. «Ничего, ничего. Всё позади. Главное, успела сказать Серджио, чтобы никаких чёртовых встреч до сентября. Пусть их дурацкий мир катится в ад, но я должна работать».

Третье потерянное письмо

Марджори, Марджори.

Вам никогда не получить моих писем. Я видел ваше лицо, видел, как вы уходите всё дальше от людей, которые превратились в стаю обезьян. Теперь ни один голос из толпы не тронет вашего сердца, слишком много стыда и отвращения испытано, и невозможно доказать, что я — не один из тысячи пляшущих павианов. Теперь всякое внимание вызовет тревогу и гнев.

И только потому, что уверен — вы этого не прочитаете, — напишу: «Я люблю вас, Марджори».

Я не подросток, увлёкшийся знаменитостью, и, уж конечно, не один из этих. Мне понравились книги, точные и прозрачные, такие нежные, такие женские — ваши. Я влюбился в плоды ваших рук и не смог остаться равнодушным к той, что их вырастила.

Моя самая большая мечта — чтобы вы сидели за моим столом, единственной вещью, которую я не поленился притащить из прежней университетской жизни, или в моём старом кресле, и работали. Я бы защитил вас от кого угодно.

Вы — самая полная и безнадёжная невстреча, которая только случалась со мной. Женщина может уехать или разлюбить, остаться только на фотографии пятидесятилетней давности. Но я никогда не думал, что бывает точно такая, как хотелось, бесценная душа, которую принимаешь сразу и всю, но живущая в параллельной реальности.

Будто мы две рыбы — скользим, одна у самой поверхности, а вторая на дне. И та, что на глубине, никогда не поднимется, а другая не опустится из-за разницы в давлении, и только по движению теней и вод они догадываются друг о друге.

Впрочем, обо мне вы даже не догадываетесь, смешно.

Храни вас Бог, Марджори, любимая.

Хьюго.

Глава 6

Шли дни, а Мардж не могла сосредоточиться на книге. Мысли крутились около недавних событий и разговоров, обрывки новостей всё-таки долетали до неё. В гостинице произошел теракт, погиб кто-то из персонала, может быть, тот чувствительный официантик; банное полотенце из её номера продано на аукционе; Серджио раз в неделю присылал письма, становящиеся всё более абсурдными.

Например, от Мардж ждали выступления в защиту моделей и манекенщиц — среди бедняжек участились случаи самоубийств, каждая вторая нуждалась в психологической поддержке. Девочки, как редкие породистые животные, с десяти лет выращивались на жесткой диете, крошечный вес был предметом их гордости, а дюймы обхвата — визитной карточкой. За постоянные ограничения и муштру прежде они получали успех и деньги и не чувствовали себя обделёнными. Теперь эти существа стали такими же, как все, выделяясь в толпе только ростом, — но мало ли высоких девиц на свете. А на подиумы начали брать низеньких ширококостных женщин — одежда на них сидела хуже, но они казались покрепче, чем эфемерные дивы, ведь публику, прежде всего, интересовала плоть, а не наряды. Некоторые модельеры пытались сохранить верность старым идеалам, но продажи падали, и зимние коллекции спешно перекраивались с учетом массовых вкусов.

Обученные переступать по коврам на семидюймовых каблуках, бывшие богини не могли удержаться на ногах в обычной городской суете, были плохо образованны и не имели навыков выживания — точно как подрощенные элитные щенки, выброшенные на помойку. Мир обошелся с ними отвратительно, а миллионы женщин, в своё время сходивших с ума от зависти к призрачным телам, теперь могли злорадствовать сколько влезет. Девочки были ни в чём не виноваты — как нераспроданные Барби из обанкротившегося магазина игрушек, и от Мардж требовали каких-то слов, но она лишь пожала плечами — справедливости не существует.

Пришло смешное письмо от Энн — смешное в том смысле, что в нём желание использовать Мардж боролось с неодолимой потребностью её уязвить. Напоминания о долгой дружбе завершались фразой: «Но теперь, когда пришла слава, ты, конечно, не захочешь…» А профессиональные поздравления с переизданием книг не обошлись без шпильки: «Впрочем, с твоим портретом на обложке теперь можно продать всё что угодно, а я вот вышла из моды — во всех смыслах». Энн предлагала свои услуги в качестве биографа, наперсницы и, возможно, публичного представителя: «Я слышала, твоё последнее появление на людях оказалось несколько скомканным…», и в заключение просила о встрече, чтобы «поболтать по душам».

Мардж подумала, что скорее согласится поболтать с коброй — риска быть укушенной не меньше, но, по крайней мере, знаешь, что приползёт без фотоаппарата и диктофона.

Впрочем, Мардж отдавала себе отчёт, что и в ней самой скопилось немало яда: мир вызывал только бессильное раздражение, которое разъедало душу и застило глаза, заставляя видеть лишь дурное. Кругом были они — какие-то надоедливые они, алчные, завистливые, похотливые, хитрые, бесчестные, тупые… Мардж накручивала определения и не могла остановиться. Ощущала, что с каждым словом всё хуже и хуже становится почему-то именно она, будто её отравляет собственная злость.

Ночами донимали сны, в которых приходилось отбиваться от длинных чёрных рук, и часто, уже проснувшись, она успевала заметить, как тьма неторопливо втягивает щупальца обратно — до поры.

Днём по-прежнему уходила в холмы, но ни радости, ни освобождения больше не чувствовала. Не бегала, не падала навзничь, разглядывая облака, — слишком часто замечала в отдалении отблески объективов (биноклей или фотокамер, подсматривающих или охраняющих). Сидела, завернувшись в шаль, издали похожая на горку камней, и в самом деле чувствуя себя маленьким курганом, остатком вымершей цивилизации. Закрывала глаза, потому что ничего не хотела видеть.

Часы тянулись без происшествий, лишь однажды, когда она так коротала время, на её лицо упала тень. Когда пробегает туча и на несколько мгновений прячет солнце, это можно увидеть и сквозь зажмуренные веки. Но тень не уходила, и Мардж нехотя открыла глаза.

Рядом стояла женщина. Ещё не разглядев её толком, Мардж всполошилась:

— Кто вы такая, что вам надо? Я вас не знаю! — С некоторых пор она разучилась быть вежливой, страх быстро побеждает хорошее воспитание.

— Не ори, дочка. Не бойся.

Женщина не шевельнулась, но Мардж показалось, что широкая тёплая ладонь опустилась на её макушку, легко огладила лицо, а потом ободряюще похлопала по спине.

— Называй меня Гуара[3].

Она села рядом и дала себя рассмотреть. Смуглая, темноволосая, но старая, такая, что черт лица не разобрать, увидишь и скажешь одно — старуха. Мардж на секунду отвлеклась и подумала, что только у зрелости есть отчётливые приметы, а слишком юные или слишком древние существа неотличимы, как цветы на лугу или камни на склоне горы.

— Как вы ухитрились пройти сюда?

— И это всё, что ты хочешь узнать?

Мардж вдруг поняла, что это очень важный разговор, посерьёзнее, чем тот, с влиятельными персонами, но отчего-то не могла сосредоточиться. Мысли разбежались, захотелось нажаловаться на всех, кто испоганил ей жизнь, хотя не было никаких «всех», только стечение обстоятельств и общая несправедливость мира, которую никто не сумеет исправить, даже эта странная женщина.

И она начала бормотать какие-то жалкие слова, которые и в ямку нашептать стыдно, но Мардж их выбалтывала, не в силах остановиться, чуть ли не подвывая.

— Я не знаю своей цены, никогда не знала, всегда пересчитывала на чужие деньги, мерила чужой линейкой; не понимала, красива ли, поэтому судила по числу мужчин, которые меня хотят; таланта своего не чувствовала — раз печатают, значит, есть что-то. По тиражам своё место представляла; ну и сколько платили, столько и стоила. Хорошая? А это как другие скажут. А теперь отняли все шкалы и таблицы, кто теперь будет судить, кто даст знак, кто определит мою цену? Меня ведь теперь все хотят, вроде как самая горячечная мечта сбылась, весь мир к твоим ногам, славы, денег, мужчин сколько пожелаешь. Только они всегда были нужны не сами по себе, а как система координат, чтобы место своё знать, а теперь всё сломалось, сломалось, я ни слова не могу написать, ни шагу ступить, потому что кто же скажет, хорошо или плохо?

— Не надо равняться на людей, дочка. Иди, будто несёшь на голове кувшин.

— Никогда так не умела, а теперь точно не получится. Их слишком много вокруг, Гуара, невозможно сделать вид, будто никого, кроме меня, не существует.

— Уходи туда, где нет людей.

— Да где же их нет? — спросила Мардж устало.

— Там, где они не могут жить.

— Так там и я не смогу.

— Тогда стань рыбой и плавай в море, обернись птицей и летай, беги в лес и будь койотом.

Мардж хотела ответить, но услышала, что кто-то идёт. Обернулась и увидела запыхавшуюся Карен:

— Мне показалось, вы меня звали.

— Вовсе нет, я… — Мардж собралась представить ей Гуару, но той уже не было рядом, только серая тень мелькнула в отдалении. «Или я задремала, или свихнулась наконец-то, что неудивительно. Но Карен об этом знать незачем». — Я пела.

— Вы? Пели?

— Со мной иногда такое случается. Но для всеобщего спокойствия будет лучше, если никто этого не услышит. Я очень плохо пою.

Душной августовской ночью Мардж очнулась от привычного кошмара, но он и не думал прекращаться — длинные чёрные руки всё-таки добрались до горла, зажали рот и нос вонючей тряпкой, потащили куда-то, и Мардж, теряя сознание, всё-таки успела прикрыть ладонью то, что висело на груди вместо крестика. Ночной воздух слегка рассеял вещество, которым её пытались усыпить, но Мардж всё равно утратила возможность сопротивляться и происходящее воспринимала с некоторой задержкой. Тело, перепачканное тёмным, лежит на пороге дома, — и только у ворот она понимает, что это окровавленная Карен. Мардж запихивает в машину человек с тёмным лицом, но лишь когда мотор начинает чихать, она осознаёт, что похититель не в маске, его кожа действительно глубокого чёрного цвета, такого уже не встретишь в Америке. Во время крутого разворота она повсюду видит мешки — да это тела… сколько же народу полегло здесь, почему она не слышала выстрелов… выстрелов. Этот глухой хлопок — выстрел, человек за рулём заваливается на бок, машина катится, но останавливается, увязнув в чём-то мягком, дверь рывком открывается, и мёртвая Карен протягивает руки, грубо хватает Мардж за плечо и тащит наружу.

— Мы должны бежать! И охрана, и нападавшие перебиты, хотя этот всё-таки сумел к нам прорваться. Мне пришлось его застрелить, но если где-то прячется ещё один отряд террористов, мы пропали. Да шевелитесь же вы, чёртова кукла!

Она дёрнула Мардж, и та упала.

— Вы ранены? — Карен всмотрелась в её глаза. — А, под газом. Эта тачка еле дышит, сейчас выведу вашу.

— Ноутбук, — едва ворочая языком, проговорила Мардж, — никуда не поеду без ноутбука.

Карен ничего не сказала, кинулась в дом, буквально через мгновение оказалась на пороге с курткой и красной сумкой, в которой Мардж носила компьютер. Вывела из гаража старенькую машину, забросила Мардж, как куль с сеном, на заднее сиденье и рванула подальше от дома. Автомобиль то и дело подпрыгивал.

— Да не трясите же так, меня вырвет.

— Это трупы, проклятая ты сука, — прошипела Карен, — люди, погибшие из-за твоей жирной задницы, их не объехать, слишком много…

— Не ругайте, не ругайте меня, я не виновата, — скулила Мардж от страха и горя.

— А кто виноват? Я убила сегодня человека, и это не последний, кто погиб по твоей милости. Знаешь, кто они?

— Откуда… мне не говорили.

— Откуда? Конечно, ты зарыла башку в песок, боялась смотреть новости, не то бы догадалась. В Африке начинается голод, старые запасы съедены, урожаи гибнут. И кто в этом виноват?!

— Это не я!

— Дура. В этом-то ты не виновата, но тамошние безумцы вбили себе в голову, что богиня плодородия, Мать-Земля, отвернулась от них, потому что нет больше женщин с могучими бёдрами и полными грудями. Так говорят чёртовы легенды. И они решили, что ты должна стать богиней. Писали запросы нашему правительству, но их послали и высмеяли на весь мир. Никто не ожидал этой дикой атаки. Они, видно, всерьёз поверили, что выживание племён зависит от твоей задницы.

Мардж поймала в зеркале лихорадочный взгляд Карен. На щеке у той запеклась кровь из рассеченного виска, придавая безумный и отчаянный вид сухому интеллигентному лицу.

— Карен, какого дьявола. — Мардж потихоньку приходила в себя, и поток оскорблений начал её задевать. — Если правительство проворонило теракт, при чём тут я?

Карен отвлеклась от управления, обернулась и посмотрела на неё с любопытством, как на говорящую кишечную палочку.

— Поразительно эластичная психика, — пробормотала она себе под нос. — Если бы не было вас, — отчеканила, снова становясь вежливой, — не было бы этих смертей. И тех, что могут последовать. Но уж я постараюсь, чтобы этого не случилось.

— Ого. И как вы этого добьётесь? И куда вы меня, кстати говоря, везёте?

— Вообще, — светски ответила Карен, — я собиралась вас убить. Но тут пришла мысль получше.

— Так-так, — подбодрила её Мардж, внутренне подбираясь на случай внезапного нападения.

— В ста милях отсюда осталась розовая пирамидка, единственная на континенте. Едем туда, и пусть инопланетяне вас заберут.

— Да вы свихнулись! Они улетели, оставив пустые коробки. Никто не откликнется, сколько бы я ни долбилась. В сети писали, что первое время к ним ломились тысячи, пытаясь что-то выпросить, но всё без толку.

— Что ж, тогда я вас пристрелю.

— Тогда уж проще прямо сейчас, чего тянуть.

— Я не убийца, у каждого должен быть шанс. Тем более, я привязалась к вам, Мардж. Сама по себе вы неплохая, весёлая и сильная, если бы не горе, которое тянется следом…

Мардж вдруг ослабла. Её везли на верную смерть, но сил для споров или сопротивления не осталось. Тело колотила крупная дрожь, и Карен, как всегда внимательная, сказала:

— Наденьте куртку, там, рядом с ноутбуком.

Мардж была в тонкой ночной рубашке, забрызганной

чужой кровью, поэтому безропотно завернулась в старую байкерскую косуху, которая досталась ей вместе с домом и всё это время провисела в прихожей. Куртка оказалась огромной и неудобной, но сразу стало теплей. Мардж завозилась, устраиваясь поуютнее, сунула руки в карманы и нащупала в правом что-то тяжеленькое. Похоже, кастет — у хозяина было бурное прошлое.

Это шанс. Но Мардж ни разу не ударила человека, не могла, пусть даже этот человек — психопатка, везущая её на верную смерть. Может быть, ещё недавно и сумела бы, но в ней совсем не осталось сил, воля к жизни угасала, ноя где-то в животе, как болезненная опухоль. Провести ещё лет пятнадцать взаперти, подвергаясь унижениям.

Рано или поздно появятся новые толстухи, скоро родятся неизменённые дети, если инопланетяне не соврали, но пока они не вырастут, Мардж останется единственным объектом вожделений, интриг и войн. Кровь и сперма, текущая рекой, хороши только в тупых боевиках для мужчин. А ей бы покоя. И если он только на том свете, что ж…

Небо светлело, Карен неотрывно смотрела на дорогу, до пирамидки оставалось минут двадцать езды, а значит, до конца жизни Мардж — немногим более. Но тут Карен выругалась и ударила по тормозам, чтобы не сбить маленькую серую тень, внезапно мелькнувшую впереди. Машина резко остановилась, и Мардж совершенно неожиданно для себя сбросила оцепенение, выдернула из кармана кастет и с размаху врезала отяжелевшим кулаком в висок Карен. Та тут же уткнулась лицом в руль, а Мардж, подавшись вперёд, заглушила двигатель. Медлить нельзя. Она вылезла, открыла водительскую дверь и вытащила обмякшее тело. Кажется, жива.

Мардж положила её у дороги и уже собралась уходить, когда Карен приоткрыла глаза и прошептала:

— А всё-таки поезжайте к инопланетянам, Мардж, вдруг помогут.

Мардж сделала несколько шагов. Её затошнило, она опустилась на колени и застонала.

Потекли долгие минуты, уже рассвело, кто-то мог её найти… но Мардж не беспокоилась. Жизнь кончалась, и какая разница, каким способом.

Что-то прохладное тронуло её безвольную руку, она отмахнулась, но открыла глаза и увидела котёнка. Серый и полосатый, довольно пыльный и напуганный, но вполне целый на вид. Мардж не думала, как он здесь оказался, просто наблюдала, как зверек деловито лезет к ней на колени и сворачивается клубком.

— О господи.

Она спрятала его под куртку и пошла к машине. Немного помедлила и поехала вперёд.

Она свернула с дороги, следуя указателям для туристов. Толпы просителей давно иссякли, и сейчас на много миль вокруг не было ни души. Мардж остановилась совсем близко, вышла, придерживая на груди котёнка, надела на плечо сумку с ноутбуком и неторопливо пошла к розовой пирамидке.

Она оказалась гладкой и тёплой. Мардж прижалась лбом к поверхности, попыталась высказать желание или хотя бы помолиться. Но получалось только что-то вроде «спасите-помогите», жалкий комариный писк, не достойный внимания.

И тут Мардж разозлилась, пнула розовую стенку и завопила:

— Сволочи проклятые! Мало того что припёрлись незваные, правила свои устанавливать, так ещё и наврали! Обещали осчастливить, мечту какую-то дурацкую выбрали — ладно. Но почему всем, кроме меня? Я хуже всех, да? Наказанная? Жулики чёртовы.

Она вытерла злые слёзы и ещё раз треснула мокрой ладонью по стене — так, на прощание. Но под рукой поплыло, поверхность потемнела, и пирамидка её впустила.

Мардж оказалась в полной темноте, стен вокруг больше не было, и она осела на пол, закрыв глаза. Голос, лишённый интонаций, прозвучал в её голове:

— Что ты хочешь.

И Мардж с тоской поняла, что в ней осталось слишком мало живого, чтобы считаться человеком.

Ничего не хотела, никого не любила.

Раньше, совсем недавно, ей нравилось множество вещей: красивые платья, удобная обувь, долгие прогулки, хорошая еда.

Ей нравилось смотреть на женщин — ухоженных, умных, утончённых. С матовой кожей и внимательными глазами, с острыми язычками и добрым сердцем. На женщин, которые каждую весну сидят на открытых верандах, раскинув длинные юбки, показывая остроносые башмачки, пьют разноцветные напитки из высоких стаканов. На тех, что щебечут и улыбаются, на тех, что молчат и обманывают, на влюблённых и плачущих.

Ей нравились дети, бегающие по зелёной траве в парке, в белых платьицах и коротких штанишках, совсем ещё новенькие люди, переступающие на нетвёрдых ногах. Они играют большими лёгкими мячами, подкидывая их маленькими руками — высоко, высоко, до самого неба. Мяч взлетает и на долгое мгновение зависает в воздухе, медленно вращаясь, так, что солнце блестит то на красной его половине, то на синей.

И ей нравились мужчины, такие сильные, смешные, самоуверенные. Умеющие красиво курить. Заботливые или беспечные. Талантливые, решительные, умные. Мужчины с горячими телами, покрытыми любовным потом, с твёрдыми членами, с жаркими губами, которые всегда становились ледяными перед наступлением оргазма.

И она так любила пить прохладную воду мелкими глотками.

А сейчас в ней пусто, как в старом пересохшем колодце, не осталось ни желаний, ни инстинктов, даже самосохранение не подавало сигналов. И лишь на самом дне она всё-таки разглядела два пустяка, которые ничего не стоили рядом с бессмертной красотой остального мира, но это было всё, чего ей хотелось. И Мардж сказала:

— Написать книгу. И котёнка.

И для верности потрогала то живое, что пыхтело и возилось под курткой, пытаясь сгрызть тонкими молочными зубами флэшку, которая висела у неё на шее.

Комната с бежевыми стенами казалась самой обыкновенной. Неширокая белая кровать, застеленная полосатым одеялом; дубовый письменный стол с семью ящиками и стулом; большое потёртое кресло, обитое буровато-зеленым гобеленом; в углу узкий тёмный шкаф с расписными дверцами; пол, собранный из тёплых жёлтых досок. Странно в этой комнате выглядело только окно — круглое, задёрнутое занавеской в цветочек. Иногда за ним был сад, иногда — берег океана, а сейчас там, на чёрном-пречёрном небе, сияла синяя Земля с рыжими пятнами материков.

Но Мардж не обращала на неё ни малейшего внимания. Она сидела в кресле, поставив на колени ноутбук и пристроив мышку на подлокотник. Серый котёнок играл рядышком, сновал вверх и вниз по спинке кресла, вонзая острые коготки в обивку, охотился на длинные пряди её волос. Но Мардж и его почти не замечала.

Она писала лес, и она уже была лесом. С его ночными воплями и желтыми зрачками из темноты, с толстыми стволами и непроходимыми зарослями. С ручьём, который никогда не спит, всегда бежит и никогда не добегает до цели, журчит и струится, поблёскивает в лунном свете белыми камешками на дне. С мягкой чёрной землёй, пахнущей прелью, испещрённой следами маленьких и больших животных. С дикими зверями и птицами, рыщущими по своим тайным путям и тёмным делам.

И с койотом, который крался по остывающей земле, катался в сырых листьях и воровал яйца из гнезда овсянки, свитого в невысоких кустах.

Мардж писала койота, и она уже была койотом.

Послесловие

Все читавшие эту повесть в рукописи задавали мне один вопрос: что будет с Мардж, когда она допишет книгу? Мне кажется, когда автор в таких случаях отвечает: «Ах, не знаю, придумайте что-нибудь сами», это признак непрофессионализма. Он, конечно, вправе оставить финал открытым, но сам обязан хорошо представлять свою историю от начала до конца — кому, как не ему, положено понимать характер персонажа и логику сюжета.

Так вот, хорошо зная Мардж, я со всей ответственностью могу сообщить, что есть два варианта развития событий.

Допустим, она закончила и затосковала. Насиделась одна и порядком намолчалась — с котом много не наговоришь. Внутри пусто, книга ушла, теперь хочется увидеть её напечатанной, и вообще много чего ещё хочется… И странные, но незлые силы возвращают её на Землю. Но не туда, откуда взяли, а в глухую канадскую тайгу, в то самое место, где по случайности находится дом одного известного вам лесника. Потому что почта никогда не пропадает совсем, всегда остаётся надежда, что наши потерянные письма читают инопланетяне.

А может быть и так: Мардж дописала свою историю под Новый год. Она посмотрела в окно на маленькую красивую Землю и загрустила. Может быть, её все забыли там, и есть шанс как-нибудь тихо и незаметно… Но вдруг она увидела нечто потрясающее. На Западном полушарии, там, где Северная Америка, внезапно вспыхнули огни и сложились в огромные пылающие буквы — ЭмСи. Это встревоженное человечество, отчаявшееся её найти, решило подать сигнал. Оно как бы говорило ей: «Мы тебя любим, Мардж! Возвращайся! Возвращайся и покажи нам сиськи!» Представив эту величественную картину, Мардж отчётливо содрогнулась и от всего сердца сказала: «Идите вы к чёрту!»

И стала придумывать следующую книжку.

В общем, всё зависит от того, в каком настроении она завершит работу и как при этом поведёт себя остальное человечество.

ЖЕНА-ЛИСИЦА

Глава 1

Один самурай, впавший в немилость, вынужден был уехать из столицы, но жена за ним не последовала. Во время изгнания его увидала лисичка и влюбилась.

— Лисичка?

— Лисица, да. Она приняла обличье его жены и стала с ним жить, даже родила сына. А через год император простил самурая, и настоящая жена тут же к нему приехала. И у него оказались две одинаковые женщины. И он тогда знаешь что сделал? Спросил у каждой, сколько ей лет. Первая ответила — тридцать три, а вторая — тысяча три. И он выбрал ту, которая моложе.

— Почему?

— Мужчина, что с него взять. Сказка длинная, там ещё с этим сыном много чего происходило, но я к тому, что выбирают всегда ту, что моложе.

— Ну и зря. Если какая-нибудь вещь прослужила тыщу лет, так она и ещё послужит.

Я бегу и бегу — по сухой траве, по чёрной земле, по белому снегу. Позади следы, впереди чистое поле. Однажды, когда я сделаюсь безупречной, я перестану оставлять следы. Оглянусь, а за мною чистое поле.

Оленька взялась в его жизни ниоткуда. На рассвете сырого осеннего дня он ехал в сторону Москвы, красная машина неслась по серому асфальту, над полями поднимался туман, из которого на дорогу могли выскочить белый конь или заплутавшая корова, но никак не женщина. Да она и не выскакивала, шла по обочине, и он, обгоняя, подумал: «Надо же, и плащ лаковый, и сапоги высокие, а ведь не шлюха». И так удивился этой своей мысли, что притормозил, а потом и вовсе остановился. А почему нет, будто не бывает у шлюх некрашеных каштановых кудряшек, отяжелевших от водяной взвеси, глупых рук, буратинисто машущих в такт решительной прыгающей походке, чуть сутуловатой закрепощенной спины. Но не похожа она была на жертву затянувшегося дачного субботника или выброшенную дальнобойщиком плечевую. Ну и остановился, чтобы рассмотреть. Когда поравнялась, приоткрыл дверцу, стараясь не спугнуть резким движением, и вежливо сказал:

— Доброе утро. Вас подвезти? — и сразу отметил, что она не боится.

Взглянула, помедлила, отвела влажную прядь с лица и кивнула. Потянула на себя ручку задней дверцы, и он, от природы осторожный, позволил ей усесться за спиной — подобранке, не проронившей ни слова, у которой неизвестно что на уме, вдруг душить кинется или по затылку чем звезданёт. Наоборот, накатило неоправданное веселье, когда представил: вот она замахивается невесть откуда взявшейся огромной мультяшной киянкой или со зверским лицом затягивает на его шее чулок, и костяшки маленьких ручек белеют от напряжения. Подавив смешок, спросил:

— Печку включить?

Но тут же сообразил, что она не замёрзла, несмотря на промозглое утро. Наоборот, разогрелась и слегка вспотела от быстрой ходьбы и теперь пахла тёплым яблоком, будто только что пекла пироги на жаркой кухне. «Старею, — подумал, — если при виде бабы мысли о пирогах». Молчание не тяготило, но отчего-то захотелось поставить ей такую музыку, чтобы кое-что о нём поняла, хоть этого невозможно печального Клэптона. Would you know my name, узнаешь ли ты моё имя, если мы встретимся на небесах, would it be the same, останется ли оно прежним?

Кстати, что за ерунда, надо бы поинтересоваться, как её зовут, а он перебирает в уме слова, и ни одно не годится, чтобы начать пустяшный разговор. Ясно только — расспрашивать, что да как, почему здесь оказалась, нельзя. Нельзя и нельзя, такая уверенность в нём поселилась.

Въехали в город, и она положила свою птичью лапку ему на плечо, одним жестом попросила притормозить у окраинной станции метро. «Вот и всё, — подумал тоскливо, — вот тебе и пироги с яблоками». Пока парковался, избегая луж, она копалась в маленькой сумке на длинном ремне, перекинутом через грудь, как у почтальона. Денег, что ли, хочет дать? Но достала не кошелёк, а карандаш и блокнот, нацарапала что-то, оторвала листок, обстоятельно сложила вчетверо и отдала ему. Выходя, улыбнулась, не то чтобы благодарно, а будто удачи пожелала, как-то заботливо, разве что шарф на нём не поправила, мягко закрыла дверцу и быстро пошла к подземному переходу.

После того как её распушившаяся макушка скрылась из виду, он откинулся на спинку и прикрыл глаза. «Идиот. Одно слово, идиот. Первый раз, что ли, телку на обочине подцепил? Девственник? Нашел, с чего в жар кидаться. Хрен знает, что она там написала, может, «С богом в добрый путь», с такой станется». Ещё глупее было то, в чём даже признаваться себе не хотелось, — он боялся заглянуть в бумажку, боялся, что сейчас увидит бесполезную фразу и тогда ничего уже не останется, кроме пустого утра, мутного дня, пресной ночи и последующей длинной скучной жизни.

Обругав себя короткими понятными словами, развернул листок, целую секунду смотрел, потом резко потянулся к бардачку и зашарил в нём свободной рукой. Нашел синюю ручку и аккуратно обвел цифры — карандаш у неё был мягкий, уже стираться начал. Этого показалось мало, поэтому перерисовал номер в записную книжку, зачем-то копируя заострённые углы семёрки, изящный выгиб единицы и лихой хвост двойки.

«Раз телефон дала, значит, не немая, — обрадовался он, между делом сообразив, что голоса её так и не услышал, — ещё бы узнать, как зовут». Посмотрев внимательнее, заметил на бумаге голубоватые буквы, отпечатанные типографским способом. Листок из именного блокнотика, такие покупают школьницы младших классов, которым повезло зваться не Пелагеями или Анфисами, а Танями, Маринами, Светами или вот Олями, Оленьками.

Он завёл двигатель, резко развернулся, зацепив красным глянцевым боком низкий заборчик, сваренный из тонких труб, но даже скрежет металла о металл не стёр с его лица напряжённую улыбку, мучительную, как на греческой маске. Только минут через десять он случайно, взглянув в зеркало заднего вида, ужаснулся собственному оскалу и с ощутимым усилием расслабил мышцы.

За следующие десять лет он узнал о ней многое: что любит и что не любит, какова в постели; смотрел, как она обманывает, хвастает, плачет, злится, радуется; как ест, спит, болеет; видел с косметическими масками на лице, пьяной, сидящей с книжкой на унитазе; помнил и голую, и в вечерних платьях. Но так и не понял, какова природа покоя, который охватывал его каждый раз, когда она оказывалась рядом, что бы при этом ни происходило.

Подкидыш — это не обязательно котёнок или младенец в корзинке, оставленный у порога неизвестным негодяем (потому что бесцеремонная попытка переложить ответственность на чужие плечи — в некотором роде злодейство). Женщина двадцати шести лет вполне может внезапно оказаться подкидышем, которого судьба — не злая и не добрая, безразличная, — отдаст в хорошие руки и уйдёт, не оглядываясь.

Вместо корзинки и пары пелёнок была комната в коммуналке на окраине. Оленька родилась где-то в средней России, а когда мама умерла, переехала в Москву, обменяв, по закону столичной справедливости, приличную квартиру там на гадкую конуру здесь. Никто, даже сама Оленька, не знал, как сложилась бы её дальнейшая жизнь, не встреть она через месяц мужчину на красной машине, Пашу Кнурова, который аккуратно взял её в ладони и перенёс, как птичку или росток с комом земли на корнях, в загородный дом (для верности зафиксировав акт приёма ответственности в ЗАГСе — ну, женившись, проще сказать).

Правда, ехидные соседи, не успевшие почти ничего о ней выяснить, но исполненные здоровой коммунальной ненавистью ко всему живому, прописанному на их площади, злословили, что если бы не Паша на красной машине, был бы какой-нибудь Вася на синей, а вот Сергей Сергеич на белом «мерседесе» — вряд ли, девка не модельная и не юная, товар лежалый. Но видно же, шепталась Мария Витальевна с Юдифью Львовной, что хватка у неё есть и спокойствия не занимать, все ходы посчитаны. Приехала, а вещей всего ничего: два чемодана и рюкзак, никаких контейнеров следом не пришло. Спала на кровати от прежних хозяев, ела за их кривоногим столом, холодильник новый покупать не спешила — по всему понятно, что задерживаться не планирует, выше метит.

Оленька, как вошла в комнату, села на поскрипывающую тахту и долго рассматривала стену напротив. На бежевых обоях времена года зафиксированы не хуже, чем в календаре: зимой заливали, наверху батарея потекла, угол отсырел, а потом высох и заслоился; весной в подвале комары проснулись, налетели, тут им смерть пришла, одни черно-бурые пятна остались; летнее солнце выжгло краски, цвет сохранился только под акварелью, которую прежние жильцы, уезжая, сняли. (Оленьке любопытно, с собой они забрали ту липовую аллею, серо-желтую песочную дорожку, косые лучи сквозь листву, которые она запомнила, когда приезжала комнату смотреть, или на помойку вынесли. Многое о них стало бы понятно, если узнать точно.) Осень отметилась внизу, у самого пола, где однажды взорвалась банка с вареньем, потому что кое-кто сахару пожалел и не перебрал толком клубнику.

Примерно через час она встала и заглянула в шкаф. Такая договоренность была, что Оленька оставляет в прежней квартире крепкую родительскую мебель, а взамен получает здешнюю рухлядь. Она надеялась найти в ящиках старые документы, фотографии, письма, которые могли бы дать ей новую память и новую семью, но ничего такого не осталось. А своей памяти у Оленьки не было, всё порвала и выбросила ещё там, дома.

Поэтому, когда Паша привёз её к себе, земли на корнях сохранилось совсем мало, он думал, растряслась за два переезда, а её и не было почти. Платье, паспорт, плащ, пальто, по паре туфель и сапог, и так, мелочи какие-то — в одном чемодане. «Ничего, новое купим», — сказал. И купил.

Он купил ей три бюстгальтера: хлопковый телесный, чёрный с жесткими чашечками и красный с кружевами — больше не надо, она вообще лифчики редко носила. Трусов дюжину: и красных, и чёрных, и белых, и кремовых, и одни зелёные с лисичкой. Колготок разных по пять штук: двадцать ден, сорок, шерстяных, чулок несколько — на резинке и с липучками, цвета черного и телесного, одни чулки красные, а пояс к ним всё равно черный. Паша хотел ещё белья взять, но она сказала, пока хватит.

Платьев домашних: зелёное, вишнёвое и в клетку, просторные, с кокеткой из-под груди, если вдруг ребёнка ждать (так он подумал, но промолчал — рано об этом говорить). Вечерних: то белое, в котором женились, совсем простое и не на заказ, потому что быстро; красное с разрезом на второй день, хотя никакого второго дня не было, и свадьбы не было, и гостей, — новобрачные сразу в самолёт и полетели в тепло. Потом ещё блестящее золотое, Оленька сопротивлялась, но Паша сказал — нравится, нравится, когда она из рук выскальзывает, выворачивается, а он всё равно удерживает, как змейку желтопу-зую, ужика то есть. Оленька устало ответила, что желтопузик — ящерка, и лучше бы чёрное, но рукой махнула. Будет и чёрное, и сиреневое, и бедра испуганной нимфы, но позже, это так, на первое время. Летних с собой: короткое в горох, сарафан с бретельками крест-на-крест и длинное льняное с рукавами, чтобы не обгореть.

Очки, крем солнцезащитный, всю ланкомовскую линию для чувствительной кожи одним махом, шампуней, бальзамов, масел и пен для ванн, всяких и по два. С косметикой просто было — в салоне для новобрачных стилист всё подобрал и вручил жениху чемоданчик с красотою невесты. А запах Паша сам выбрал — «Oui!», что означает — да! да, да, да.

Туфли на платформе, босоножки вечерние с золотом, чёрные «лодочки», красные шлёпки на пробковой подошве и ещё одни, вдруг эти порвутся, вьетнамки, кроссовки, для плавания тапки, там дно плохое, домашние с помпонами, сапоги зимние, осенние — высокие, очень высокие и коротенькие совсем, ботильоны по щиколотку.

Юбку — такую или такую? да обе бери, и широкую, и узкую; и длинную, и мини, как пояс, и прозрачную, и шерстяную. И брюки, и шорты, и джинсы, и комбинезон смешной. (Нет, а этот, для беременных, не возьму. Я сказала — нет, не-возь-му.)

Майки, футболки, блузки, кофточки, рубашки, водолазки, свитера и джемперы — да кто ж их считает.

Куртку кожаную, вельветовую и пуховик. Костюм, если вдруг приём официальный, — ну а что, на переговоры со мной поедешь. Пальто осеннее, одно вязаное, а другое кашемировое с шёлковой подкладкой, шубу норковую до пола, ах, какую шубу, и ещё полушубок белый, это сейчас, а там в Грецию на меховой салон слетаем.

Сумки — сумок должно быть много, посмотри, это настоящий «Вюиттон» — для начала, но и черную надо, и красную лаковую, и клатч, и дорожный несессер.

Драгоценности: кольцо простое обручальное, перстень с голубоватым бриллиантом, господи, я боюсь такое надевать, браслет-змейку с сапфировым глазком, кулон в виде красного яблочка, серёжки длинные с рубином и маленькие, с бриллиантиками. Бижутерию на каждый день — коралл и серебро.

Да всего, всего — расчесок, зубных щёток, салфеток, платков, ручек, блокнотов, кошельков. Футляры, коробочки, шкатулки, сундучки и ящички, чтоб мелочи хранить. Тампоны и прокладки.

«Потом ещё купим, но сейчас я хочу, чтобы у тебя всё сразу было», — так Паша сказал.

Если все вещи стащить в спальню и сложить горой на кровати, Оленька бы под ними задохнулась. Но не протестовала, когда Паша приносил очередной подарок. Он-то надеялся, что если не привяжет, то хотя бы отяжелит её лёгкое тело, добавит надежности и основательности их странному браку. Оленька же не думала о будущем, а спокойно наблюдала, как из вещей формируется её образ, стиль и в некотором роде прошлое. Теперь о ней уже много чего мог сказать посторонний человек: определить статус, вкусы, круг общения. Неважно, что это были ложные, заёмные приметы, — так даже лучше.

Её не занимали вечные женские вопросы — «за что» и «как долго». Почему он меня так любит, достаточно ли я хороша для него, сколько продлится его нужда во мне и что будет с нами через десять или двадцать лет?

Паше казалось, что тревога не жила в ней подолгу, Оленька была наполнена покоем, как чаша — густыми белыми сливками, до краёв.

При этом ни медлительной, ни скучной не выглядела. Занималась своими женскими делами (увлечения ей Паша тоже купил — вышивание, краски, компьютер, уроки танцев), часто ходила на несложные, но забавные курсы, заводила друзей по интересам, пропадала в интернете. Но всерьёз мало что принимала, а ещё старалась, чтобы ближе Паши никого не было. Жила с ним не сердце к сердцу, с некоторой односторонней дистанцией, но уж в этот промежуток чужих не допускала. Сколько могла дать тепла и внимания, столько и отдавала.

Наблюдатель, если таковой существовал, назвал бы это честностью или осторожностью, а она сама никак не называла, просто жила, аккуратно соблюдая собственные безымянные правила.

Она иногда вспоминала, как в их первую ночь проснулась и почувствовала, что не может повернуться: Паша спал, положив голову на её волосы, рассыпанные по широкой подушке. Оленька лежала, не пытаясь высвободиться, и думала, как поступить. Теперь не уйти незаметно в ночь, разве только отгрызть лапу, попавшую в капкан, как это принято у лисиц, или отрезать рукав халата по обычаю императоров, ну, остричь волосы, говоря по-простому. Если бы вопрос был только в свободе, пожертвовала бы кудрями, но женщине, ищущей независимости, не стоило и приближаться к такому, как он. Дело тут в другом: Оленька знала, что может проникнуть в сновидение мужчины, спящего на её волосах, и быть там до утра, хозяйничая, а потом, когда он проснется, остаться тенью в его сознании. И ради этого стоило лежать, не шевелясь, до утра, колдуя тёплые яблочные сны и маленьких демонов, до поры добрых.

Глава 2

Во времена Спартака жила одна такая Герардеска, сначала она была рабыня, потом убежала к восставшим и сражалась. После поражения её распяли на кресте, как это было принято, но военачальник Красс проезжал мимо и забрал её, очень красивой она ему показалась, в таком-то виде. И отправил в гладиаторскую школу. Она дралась на арене и целый год всех побеждала — и мужчин, и женщин. А знаешь, кто её убил?

— Кто? Львы или тигр какой-нибудь?

— Два карлика. Один зашел сзади и воткнул ей в почки эти, как их, вилы…

— Трезубец.

— Да, а потом уже добили в грудь и в живот…. Интересно, как их звали. Если рассматривать это как притчу, прикинь: у неё было три жизни — в рабстве, в армии, в школе — всё не сахар. И вот ей двадцать восемь, она непобедима, и тут какие-то карлики. Что может уничтожить такую сильную женщину, а?

— Если как притчу, то… Ну я не знаю, предательство и ненависть, говоря красиво.

— Сомневаюсь, это мужской подход. А женщине страшны только время и правда.

— Не понял.

— Не могу объяснить. Но если что и втыкает вилы в почки, так это правда. А время добивает.

— Тебе видней, тебе видней…

Два врага у меня, два врага, я обманываю и смеюсь над ними, но только до тех пор, пока не ослабею и один не зайдёт со спины с этим своим трезубцем.

Она проснулась в девять утра, села в постели и открыла ноутбук. Ответила на письмо, выпила кофе, помахала Паше — он уходил. В окне, которое у неё около кровати, был солнечный сентябрь и яблони. Вернее сказать, что кровать около окна, но это по правилам русского языка, а по её собственным — так верней. Её кровать уходит корнями глубоко в пол, в бетон, в почву, и Оленька плывёт на большом корабле вместе с Землёй, как та женщина, чей глупый муж сновал на маленьких корабликах и всерьёз думал, что это и есть настоящая жизнь, — а это было всего лишь приключение яблока, упавшего с ветки, откатившегося неожиданно далеко, смытого волной и волной возвращённого, уже сморщенным. И вот она, капитан своего корабля, хозяйка своих яблок и слов, госпожа своих женихов, один из которых — этот сентябрь, она дождалась, когда на ступеньках стихнут шаги, и заплакала.

Ах, всё так хорошо начиналось вчера, в воскресенье, когда она проводила на Тверской испытание новых осенних туфель. Космические ракеты по сравнению с этим — маленькая человеческая глупость, что там той небесной ерунды, обернётся пару раз вокруг планеты и сгорит, а ей в этих туфельках гулять и гулять, и этот первый выход бесконечно важен. Кто бы знал, как иногда вероломна обувь — засовываешь в неё чудесную белую ножку с алыми ноготками, а через два часа туфли полны крови, и никакого принца за это русалочке не положено, ступни превратились в пылающие куски мяса, безо всякой компенсации. И Оленька страшно волновалась, как оно всё пройдёт, чутко прикасалась к асфальту маленькими коричневыми подошвами, беспокоилась вообще и по отдельности: за косточку на правой ноге, за подъём на левой, за оба мизинца — очень сильно и немного — за щиколотки. И всё прошло поразительно хорошо, полтора часа она проходила быстрым шагом, и только тогда стало немного неудобно, но это мелочи, для первого испытания отлично. Оленька даже позвонила нескольким людям, чтобы сказать — да, да, прекрасно, спасибо, мы сделали это, они как на крылышках, и Земля такая маленькая, такая красивая, вы бы знали, вы бы знали, я лечу, и отсюда мне видны огни.

А потом, в кафе, всё и случилось, за соседним столиком она увидела старика, точнее, не его даже, а только морщину на шее, сероватую, глубокую, — не такую, что можно немного подколоть гилауронкой и полгода потом не думать; и не такую даже, чтобы как-нибудь подтянуть и отрезать. А совершенно безнадёжную морщину-навсегда, далеко не первую и не последнюю, одну из тех, что среди прочих превращают тела в пустые перчатки, и ничего уже не меняют, потому что старость есть старость.

Она, испытатель туфель и хозяйка своих яблок, смотрела, как вишенка с вершины пирамиды, и видела, как мир миллионы лет рос и стремился к тому, чтобы она родилась и взглянула на него глазами ореховыми и зелёными. Потому что если вы живёте с другим ощущением — вы живёте напрасно, и вы безответственны, как таракан, если не чувствуете под ногами миллиона черепов, если в голове у вас нет голосов, кроме голоса благоразумия или жадности.

И вдруг, и вдруг — никакая не вишенка, а лишь звено, за которым последуют такие же черепа, и мало того что время не остановилось сейчас, как золотой омут и мёд, — оно даже на секунду не замедлилось, чтобы обрадоваться Оленьке, оно продолжает течь. И мало того что ни подколоть, ни отрезать — всё гораздо хуже, чем казалось. Она ведь может умереть. Точно так, как углубляется эта его серая морщина, где-нибудь начнёт расти плотный шарик или, наоборот, истончаться сосуд, и однажды — без взрыва, без грохота, без фиолетовых молний — она умрёт.

И поэтому она молча ехала домой, весь вечер и всю ночь дожидалась, пока закроется дверь, затихнут шаги, дождалась, отставила чашку, захлопнула ноутбук и заплакала.

Оленька не то чтобы не доверяла Паше, но старалась при нём не терять лица. К тому же у него была скверная привычка «контролировать ситуацию»: чуть что, наскакивал с вопросами и готовыми решениями. Что случилось? Кто тебя обидел? Хочешь, накажем его? И у него делался такой странный вид, когда выяснялось, что не с кем воевать, не надо ничего «разруливать», а просто женщина плачет оттого, что время идёт.

Когда они только познакомились, Паша сказал, что занимается рекламой, и на некоторое время Оленьке хватило этой информации. Чуть позже уточнил — политической.

— Это когда листовки перед выборами в почтовый ящик бросают?

— Примерно так.

В девяностых политическая жизнь кипела, пенки не снимал только ленивый. В депутаты рвались все: жулики-бандиты, торговцы, журналисты, актёры — многие из тех, у кого были деньги или популярность, хотели конвертировать свой капитал во власть. Паша помнил детскую радость начинающих Макиавелли, открывших для себя черный пиар: ах, налепить на машины портреты конкурента «вечным» клеем; ах, напечатать от его имени воззваний в защиту пидорасов; ах, пообещать пенсионерам издевательскую помощь в тридцать рублей — да ещё и не дать. Из сильных жестких людей повылазили плохиши и шапокляки, которые весело оплачивали мелкие пакости, охотно заказали бы и крупные, но Паша не брался, на то существовала дружественная фирма, которой передавались по-настоящему опасные проекты. Он терял деньги на этом своём чистоплюйстве, зато исхитрился сохранить репутацию, которая пригодилась в нулевые.

Шальная «политика» закончилась. Остались надковер-ные, публичные игры, какие-то денежные массы ещё вяло перетекали туда-сюда, но всякому стало ясно, что в стране есть одна партия, один хозяин, одна кормушка, к которой подпустили более или менее чистеньких и очень ловких. Тех, кто умел манипулировать массами, не раздражая людей, не высовываясь на экраны, не звоня направо и налево об «акциях».

Пашина фирма считалась независимой, иногда бралась за чисто коммерческие заказы — немножко подкорректировать общественное мнение в пользу нового бренда или во вред старому. Кроме «официальной» рекламы, идущей по телевизору, разумные люди заказывали и другую, неявную: слухи, так называемые новости из агентства ОБС — «одна бабка сказала», как шутили специалисты, и якобы стихийные вбросы информации в сеть.

И существовала настоящая работа, настоящие задачи и настоящие деньги.

Оленька могла быть идеальной женой для Синей Бороды — никогда не спрашивала об этом «настоящем», и Паша иной раз задумывался, вправду ли она ничего не замечает или раз и навсегда поняла: если откроет запретную дверь, потом не сумеет стереть кровь с ключа, не сохранит хрустальный покой, который был в ней самым драгоценным.

Она так берегла душевное равновесие, что почти всегда отказывалась ходить на их «корпоративчики», как называли широкие купеческие праздники, в которых не могли отказать себе даже самые серые из кардиналов. Паша, одна из главных фигур компании, должен был появляться с женой — точнее, имел право, которым редко пользовался. В нижестоящих-то сотрудниках воспитывался Дух фирмы, дескать, «отлепись от жены и матери своей и прилепись к Общему Делу, и стань с ним плоть едина» (в том смысле, что тебя, конечно, в итоге поимеют, но рядовым бойцам эту мысль до конца не разъясняли). А в руководстве, напротив, если есть Отец Родной, то должна быть и какая-то Родная Мать. Оленька на эту роль не согласилась. Когда впервые попала на их праздник, её поразила общая, почти дьявольская весёлость. Она знала это состояние: бывает, примешь какое-то тяжёлое и неприятное решение, противоречащее основам твоей натуры, потом-то и охватывает безудержная лёгкость. Оттого, что трудный этап наконец-то пройден, молоток стукнул три раза — продано, а теперь не терзаться, а дело делать надо и все положенные бонусы получать. Осталось самое приятное.

Обман был необходимым инструментом для работы, но, даже осознавая его неизбежность, они старались не признаваться во лжи без нужды — ни близким, ни себе. Но сейчас, среди своих, можно не скрывать ни методов, ни острой радости от красоты сделанных шагов. Да, мы трюкачи, манипуляторы, напёрсточники, у которых вместо шарика — маленькая невзрачная правда. И публика, открыв рот, следит за руками, не подозревая, что зёрнышко истины давным-давно зажато между ловкими пальцами. Но друг другу можно похвастать — мы опять всех сделали, и это, чёрт возьми, круто. Кивнуть, как профессионал профессионалу, получить одобрение тех, кто понимает. Важен не предмет твоей работы, главное — насколько хорошо ты её исполняешь. И когда собираются те, кто способен её оценить, испытываешь что-то похожее на счастье. Оленька увидела не одного-двух, а десятки людей, горящих лихорадочным возбуждением, подбадривающих друг друга, по-настоящему единых в своём… падении? грехе?., нет же, к чему тут пафос; ей хотелось сказать «в своей беде», да глупо было называть бедой окружающую роскошь и сияние… В своём выборе, вот как. И в своём деле.

В общем, от этого зрелища ей сделалось нехорошо.

Пару лет назад Паша всё-таки вытащил её на какое-то совсем уж шикарное мероприятие, ну и чем это закончилось? До сих пор аукается…

Она сидела за VIP-столиком самого что ни на есть VIP-ресторана — по крайней мере, в смысле цен — и умирала от грохота. Как раз на неё был направлен здоровенный динамик, который сначала выкрикивал приветственные речи, а потом залился попсовыми песнями, в данный момент в народном стиле. За спиной, на сцене, румяная девка пустилась в пляс, сложив руки по-кадрильному, но Оленька предпочла не оборачиваться, глядела на огромную плазменную панель, где транслировалось всё происходящее. Широкий прямоугольный экран жестоко сплющивал фигуры, и она испытывала некоторое удовольствие, наблюдая, как высушенные модельные звёздочки превращаются в толстеньких коротконогих крестьянок. Девка меж тем прооралась насчёт валенок, но не успела Оленька глотнуть десяти секунд тишины, как некто в белом пиджаке завыл что-то в латиноамериканских ритмах. Когда он сфальшивил в четвёртый раз, Оленька не стерпела и попросила Пашу убавить звук. Тот пошарил за колонкой и сказал, что ручек не наблюдается, разве только обесточить, а на это он пойти не может — соседи по столу явно наслаждаются уровнем шума, хлопая и топая, как положено образцовым компанейским парням.

— Может, сходишь к звуковикам, они бы там подкрутили чего?

Паша кивнул, исчез на несколько минут, а потом возвратился и пожал плечами:

— Не выйдет. В аппаратной такой кумар стоит… Представляешь, они укуренные все, врубили на полную, типа, народ доволен, и ладно.

— Какие засранцы, — через силу улыбнулась Оленька. Не стоит портить мужчине праздник, хотя голову сдавило не по-хорошему.

Паша встал, поцеловал её в висок:

— Прости, мне тут кой с кем раскланяться надо.

Это была часть его работы — тусоваться, похлопывать по плечу подчинённых, жать руки серьёзным людям, целовать пальчики VIP-спутниц. Жаль, что Оля такая бука, но характер есть характер, ломать свою женщину Паша не хотел даже ради дела.

Оленька подождала, пока он скроется из виду, опустила ресницы и с порхающей улыбкой, адресованной всем и никому, выбралась из-за стола. Фланируя, двинулась к выходу из зала. Она не могла сбежать, но твердо решила найти звуковиков. Эти сукины коты не имеют права издеваться над заказчиком, за такие-то бабки.

Но решимость её угасла, когда она потянула на себя неприметную дверь аппаратной. Сизый душистый дым действительно бил в нос с порога, и, посмотрев в расслабленные лица операторов, Оленька поняла: они с готовностью подрегулируют что угодно, только за результат никто не поручится. А срывать вечер не хотелось.

По крайней мере, тут было тихо. Она дёрнула плечами, укутанными в серый шелк, и зашла, притворив дверь. Она никого здесь не знала, и её никто не знал, но на диване у стены сидел парень с джойнтом бесстыжих размеров — с кубинскую сигару.

— Я Оля.

— А я Клевер. Держи.

И всё между ними стало хорошо и понятно.

Когда минут через сорок обеспокоенный Павел заглянул в комнату, Олина головная боль совсем прошла. Она смеялась, блестела глазами и слушала Клевера, который вдохновенно гнал что-то о хитростях древних индейских воинов — будто направленной звуковой волной можно насмерть поразить мышь при условии, что она будет белая и красноглазая. Собственно, оттого женщины и вопят каждый раз, атавистическая память срабатывает. Паша послушал минуту, оценил обстановку и ласково сказал:

— Оленька, давай-ка Иван тебя домой отвезёт?

— М-м-м… а десерт? — Как раз захотелось сладкого, она знала, что к финалу банкета приготовлен огромный многослойный торт в виде карты России. Синие кремовые реки и зелёные леса, шоколадные горы, льды из безе и красивый марципановый Кремль там, где Москва.

— До него ещё часа два, а ты, я смотрю, уже… устала. Я бы попросил отрезать тебе кусочек… — Павел на секунду представил, как в зал вкатывают тележку с Россией, у которой западные территории аннексированы в пользу укуренной Оленьки, — но лучше велю шофёру, чтобы он заехал по дороге за пирожными.

Она колебалась, но Паша уже взял её под локоток и обернулся к парню, который наблюдал за ними с медленной безразличной улыбкой.

— Пяточку? — радушно предложил Клевер, сфокусировавшись на Паше.

— Пропущу. Пошли, проводишь даму.

Клевер встал, прихватил куртку и вышел вместе с ними.

Пять часов спустя Паша вернулся домой. В спальне никого не было, и он прошел в библиотеку. Перед мерцающим экраном в широком кожаном кресле крепко спала парочка: Оленька всё в том же вечернем платье, уже изрядно помятом и выпачканном шоколадом, и Клевер. Олина кудрявая голова лежала у него на плече, на полу валялись его куртка и пустая коробка из-под пирожных.

Паша очень осторожно разбудил парня и поманил в кабинет:

— Через полчаса тебя Иван в город отвезёт, а пока зайди, чаю выпьем.

Оля даже не проснулась, когда Паша нёс её в кровать.

Так у неё появился новый любовник. До этого был другой, долго, очень яркий, но постепенно начал стираться, меркнуть, а потом и вовсе исчез. Её всегда восхищала осенняя медлительность отношений, когда вот перед тобой зелёное дерево, а через два месяца только голые чёрные ветки, и так легко сравнивать состояние недельной давности с нынешним днём, но совершенно невозможно уловить, что изменилось между вчера и сегодня. А если увядание длится годами, то и вовсе не заметить, когда человек есть, а когда уже нет, ведь несколько взглядов назад от него вроде ещё оставалась тень.

И год минул с тех пор, как он истаял совсем, и номер его она поленилась перенести в новый телефон, когда восстанавливала контакты из потерянного мобильника.

А теперь, значит, Клевер, clover, lover-clover.

Начиналась их третья осень, а сентябрь всё не желал остывать, был сух и горяч, как сено, вызолоченное солнцем. Они уходили в поля, где пчёлы давно выбрали весь мёд из красных и белых цветов, но кое-где оставались ещё редкие островки зелёной травы, и можно было валяться, рассматривая выбеленное небо. Высокие стебли закрывали остальной мир, казалось, будто вокруг никого, они невидимы, неуязвимы и бессмертны, и порой Оленька находила в зарослях нетронутый летний клевер и высасывала из соцветий сладкий молочный нектар.

Потом они возвращались домой, пили виски в библиотеке, говорили о вещах внешних и странных, вроде конца миров, экологической катастрофы и магии.

К вечеру он уезжал, не дожидаясь Паши, хотя тот здоровался с неизменной приветливостью и всякий раз предлагал шофёра, который гораздо надёжнее, чем разбитые пригородные автобусы. Но «надо иметь совесть», туманно произносил Клевер и уходил в прохладные сумерки.

Оленька была уверена, что Паша не знает. Гордость не позволяла ему допустить мысли о неверности, к тому же он слишком сильный и опасный и вряд ли стал бы терпеть даже тень подозрений. Пропал бы однажды Клевер, да и всё; но пока он здесь и цветёт в её руках, смешит и волнует — всё хорошо. Для мужа он всего лишь «её мальчик», разделяющий с молодой женой сладкое безделье, её разговорчивое полудомашнее животное — вместо кошек и собак, которых Оленька не любила.

В иные дни она одевалась попроще и ехала в город, на окраине отпускала машину и шла в метро, долго плыла в текучей толпе на другой конец Москвы, потом выбиралась на поверхность, брела по липовой аллее и неторопливо входила в красный пятиэтажный дом. Это было нескучно и непротивно, хотя от подушки часто исходил запах другой женщины, покинувшей постель пару часов назад. Оленьке делалось немного смешно, когда она вдруг улавливала игристый цитрусовый аромат, пробивающийся сквозь её, — яблочный, будто любовник по ошибке прошептал чужое имя. Сексу это не мешало — ему вообще ничто не могло помешать, потому что происходящее между ними они не назвали бы ни одним из простых слов, используемых обычно. Можно сказать, что они сплетают хвосты — будь у них хвосты, или взлетают — будь у них крылья, или разговаривают с Богом — будь у них Бог. Но ничего такого не было, поэтому они совершали свои долгие молчаливые соприкосновения тем, что имели. И, в общем, любой внезапно заглянувший в комнату наблюдатель диагностировал бы их занятия однозначно.

И, конечно, ошибся бы. От призрачных этих развлечений не случалось даже оргазма, по крайней мере, у неё. Настоящий секс возможен был для Оленьки только с тем, кто при случае мог свернуть ей шею, — так она думала. Никакого садо и мазо, но в принципе! в принципе, ей важно чувствовать в мужчине сдержанную ярость, которая однажды грозила вырваться. Именно за нею она неизменно возвращалась к мужу.

А какая ярость в цветах — только спрятать лицо в душистые белые лепестки, лишиться рассудка, забыть себя, а потом опомниться, надеть платье, туфельки, выйти из дома, как ни в чём не бывало, и лишь в метро, случайно прикоснувшись к лицу, ощутить на подбородке следы пыльцы.

Глава 3

А то ещё был крестьянин, и в него тоже влюбилась лиска. Извела каким-то ужасным образом его жену (в кипятке сварила, что ли, не вспомню), обернулась похожей женщиной и пришла к нему жить. И год, и другой проходит, она такая хорошая, ласковая и хозяйственная, что мужик не нарадуется. И тут приходит к ним даос, переночевать чисто. Смотрит на это дело, а утром отзывает крестьянина и спрашивает: «Ты, между прочим, в курсе, с кем живёшь?» А тот ему говорит прекрасную вещь: «А станет мне лучше, если узнаю?» И даос такой молча отвалил.

— Правильно сделал. А муж, стало быть, всё понимал?

— Догадывался, но думать об этом не хотел.

— Разумно. Но только ведь обмануть его не получилось. Интересно, она знала, что он знает?

— Н-ну… наверное…

— Сомневаюсь. Лжецы — самые доверчивые существа на свете. И самоуверенные — думают, что только они здесь умные, а вокруг слепые. На том и погорают.

На обманщицу капканы расставлены — не в один попадёт, так в другой. Первая ловушка в том, что лисица беды не замечает: плетёт свою хитрость, поёт свою песню, колдует и варит зелье — внимательно следит, как бы не напутать, — а по сторонам не смотрит. Кто хочешь подкрадётся, если не за хвост ухватит, то издалека прицелится и неспешно подстрелит.

А другая ловушка в привычке. Обманываешь, обманываешь, а они всё верят и верят, кажется — быть не может, уж давно поняли, просто мирятся с тем, что лиса, ну лиса и лиса, такая уродилась. И однажды она возьмёт да и не спрячет вовремя хвост, ушки платком не подвяжет, не перекинется на опушке, а вбежит в дом как есть. То ли забудется, то ли лапой махнёт на конспирацию — раз в глубине-то души все всё знают, так чего уж там. Пройдёт к огню, как ни в чём не бывало, усядется аккуратно, лапка к лапке.

И только взглянув на побелевшие лица, на дикие глаза и перекошенные мукой рты — поймёт, что пропала.

У Клевера, между прочим, кроме бывшей жены и стайки случайных девочек, имелись так называемые «серьёзные отношения», длящиеся уже года четыре. Оленька не препятствовала, у каждого порядочного любовника должны быть какие-нибудь «серьёзные отношения», иначе он в один прекрасный день затоскует и женится. А такого рода связи браком не заканчиваются никогда, потому что глупо ставить в паспорте штамп и ограничивать свою свободу, если девушка и без того столько лет никуда не девается. Поэтому Оленька вела себя прилично, «приветов» в виде трусиков под подушкой сопернице не передавала и вообще не вредничала. Они даже как-то поужинали вчетвером — Оля, Паша, Клевер и эта самая Катя — молоденькая, но уже не юная, наряженная во всё лучшее, тревожная. Она весь вечер поглядывала, стреляла глазами то на одного, то на другого, пытаясь понять, кто и в какой степени в курсе. Это забавно смотрелось, но немного тяготило, и Оленька для себя решила, что так волноваться из-за мужчин — ниже человеческого достоинства. Ведь есть поистине вечные ценности, вроде самоуважения, свободы, хорошей погоды и свежести этого салата, который подали с хрустящей, идеально поджаренной уткой. А тут не из-за чего вертеть головой, покрываться мурашками, особенно заметными при таком открытом платье, толкать коленом соседа, если вдруг покажется, будто слишком засмотрелся на губы другой женщины.

Всё, что хотела, Оленька поняла и с тех пор благодушно учитывала Катю как некую занятную привычку своего друга.

Клевер был музыкантом, но в рамках призвания менял профессию каждые две недели: то играл, то плясал, то проводил тренинги — разнообразные, но обязательно связанные со звуками, которые умел извлекать не только из музыкальных инструментов, но из любых предметов и людей, и даже самые молчаливые женщины в его руках пели.

И каждый раз новая работа оказывалась настоящим делом его жизни, именно тем, к чему всегда душа лежала, — и наконец-то. Но ирония здесь весьма условная: он действительно был великолепен во всём, за что брался. Правда, только в течение двух недель, но те, кто жаждали постоянства, должны были просто пойти другими дорогами, а Оленька-то искала лишь сиюминутного совершенства, поэтому её всё устраивало.

И она шла к нему в очередной раз, понятия не имея, кто откроет дверь сегодня — барабанщик, диджей, учитель танцев или «телесно ориентированный психотерапевт». Одно знала точно: открывший эту дверь будет безупречен.

Как-то раз он уселся в полулотос и сообщил:

— Я — ЭмСи! Мастер Церемоний.

Оленька понимающе кивнула:

— Ещё бы, да кто ж, как не ты.

Он объяснил, что это чаще всего просто распорядитель мероприятий, выкрикивающий в микрофон всякую ерунду, чтобы завести публику. Но вот он, Клевер, может создать атмосферу с нуля, начиная с подбора музыки и света, заканчивая дозировкой веществ, необходимых для правильного состояния. Умение управлять сознанием, чтобы в итоге никто не пострадал, дорого стоит. Поэтому теперь он будет ЭмСи, начнёт с квартирников, потом новогодние корпоративы пойдут, а летом опен эйры и прочие пикники.

— Чудесно, — ответила Оленька, — сходим в парк?

Она очень любила гулять, и не то чтобы у неё был темперамент таксы, просто нравилось ходить, а всякие такие штуки действительно лучше обсуждать в парке, иногда посреди разговора отбегая в сторону, чтобы посмотреть, кто это там интересный шуршит в кустах, мышка или птичка, ведь бывает и белочка.

— Пойдём. Только, это, Кате надо чего-то наврать, а то она орёт, когда мы с тобой вдвоём куда-нибудь собираемся.

— А Кате мы скажем, что заедем к Паше на работу.

И он ушел в другую комнату, чтобы ей позвонить,

Оленька тоже быстро что-то прощебетала в свой маленький красный мобильник, и они убежали на улицу.

А через пару дней он говорит:

— Оль, тут странное что-то. Катя в тот раз не поверила и перезвонила твоему мужу. А он подтвердил, что мы у него были.

— Ну, так я его попросила нас прикрыть.

— То есть?

— То есть я пожаловалась, что у Кати не все дома, подозревает нас постоянно, поэтому пусть он ей…

— Но мне всегда казалось, что твой Паша нас тоже… того… подозревает.

— Не без этого. И как же иначе, если мы шляемся где-то целыми днями и возвращаемся подозрительно довольными. У этих людей на уме только одно, ты же знаешь.

— Ну и?

Оленька ответила терпеливо:

— Но после того, что я сказала про Катю, он не захотел выглядеть таким же комическим ревнивцем, как она. Теперь Катя дура, а он молодец и всё понимает.

— Слушай, я, кажется, понял, кто тут настоящий ЭмСи. Такой точный ход!

Чуть позже Клевер обронил, что Катя на него всерьёз обиделась.

— Понимаешь, я ей рассказал…

— Про нас?!

— Ну, не совсем. Сболтнул, какая ты умница и как ловко всё устроила в тот раз. В воспитательных целях, чтобы училась с мужчинами обращаться. А она надулась.

Оленька прикрыла глаза и немного про себя посчитала. Из него никогда не получится Мастер Церемоний. Но вслух произнесла другое:

— Давай немного погуляем.

С ним было хорошо ходить по полям, он носился рядом как жеребёнок. Мог безостановочно болтать, но никогда не мешал думать, если ей хотелось молчать.

«Катя-Катя, ты ни за что не поверишь, что мы просто пьём что-нибудь и смеёмся, а потом засыпаем, держась за руки, а около одиннадцати он подбирает свой роскошный лисий хвост и уезжает. Нет, у него нет хвоста ни в прямом, ни в переносном смысле, но явно есть что-то роскошное, что он приносит и распушает по всему дому, а потом никогда не забывает забрать. Оставляет у меня серые шерстинки, уносит рыжие, а больше мы не делаем ничего плохого. Да, дорогая Катя и дорогой Паша, верьте нам, верьте, мы просты, как грех, и ясны, как белые луны и желтые фонари, о которые вы бесцельно и недоуменно бьётесь ночь за ночью.

Мы — ваши злые дети, которых вы зачем-то завели, хотя и знали, знали с самого начала, как это будет. Неблагодарные дети, которые не хотят с вами играть, потому что им интересно с другими, такими же нахальными и порочными мальчишками и девчонками».

«Где ты был?!»

«Что ты делала весь день?»

«С кем ты разговаривал по телефону?»

«Не ври!»

(Господи, но почему «не ври»… Да если мы перестанем врать, что у вас останется?)

«Я вообще-то не заставляла со мной связываться».

«Катя, я очень тебя люблю».

«Нет, я не хочу загнать тебя в могилу».

«Никого важнее тебя нет, не плачь, пожалуйста».

«Паш, я побежала?»

И мы снова бежим — сплетать хвосты и лазить по деревьям, иногда жалуясь: «А она мне и говорит… представляешь?» — «Да совсем с ума сошла, больные они, эти взрослые», но чаще играем в свои невинные блядские игры, в которых нет ничего плохого, кроме одного — вам с нами нельзя.

Иногда мы удираем из дома, садимся в поезд, прикинувшись взрослыми, прикрывшись паспортами, и едем туда, где никто не знает, чьи мы.

— Чьи вы, ребята?

— Мы — свои собственные!

В Африку никогда не сбегают дольше чем на пять дней.

«Кать, ну чего ты? Я обязательно вернусь, не к ужину, так к обеду».

Я точно знаю, зачем это нам, — чтобы возвращаться. Чтобы было к кому и было — зачем.

Но мне до смерти интересно — вам, вам-то это зачем? Зачем вам такие плохие стареющие, но невырастающие дети?

«"Люблю" — это не ответ».

Через несколько часов Оленька разглядывала его отрешенное лицо — от дневного веселья не осталось следа, он курил, смотрел в темноту и, казалось, не думал ни о чём или, наоборот, был со своими мыслями так далеко, куда она не могла дотянуться. Равнодушное божество, правда, не её. И Оленька мучительно позавидовала этой нервной Кате — не потому, что та «почти замужем» за таким сокровищем. Она позавидовала женщине, которая живёт с тем, кого любит. Просыпается рядом и сначала поворачивается в его сторону, а уже потом открывает глаза и сразу видит — ещё не раздражённого, ещё не лгущего, ещё беззащитного, ещё — её: смятые ресницы, расслабленные губы, спутанные пряди, прилипшие к щеке. Дышит.

А равнодушное божество долго и покорно лежит, прикидываясь спящим. Чувствует на себе требовательный и горестный взгляд, и рот его наполняется злостью, потому что оно-то не может позволить себе жалкое разрушительное счастье — жить с тем, кого любишь, и быть нелюбимым.

Оленька не сомневалась: Клевер, как и она, просто не выдержал бы в таких условиях, какие годятся для Кати. Быть милосердно обманутым — для истинного лжеца гибель.

Оленька всегда, сколько себя помнила, не любила правды. Во-первых, за то, что её не существовало. Вроде вот она, чистейшая истина, а чуть изменить угол зрения или подождать немного — и что-то уже не то, подробности какие-то появляются, нюансы, которые делают картину не столь безупречной и очевидной. А если другого человека подозвать, так он и вовсе увидит на месте твоей незыблемой правоты неубедительную иллюзию.

А во-вторых, если допустить возможность каких-то постоянных, протяженных во времени и пространстве истин, Оленьке становилось неуютно. Так уж вышло, что всё, ею любимое, не выдерживало столкновения с реальностью, разрушалось в той же системе координат, что и мамина, например, или какая-нибудь «общечеловеческая» правда.

Пришлось пережить множество бедствий, прежде чем сумела понять: хочешь сохранить свою личность в целости, а близкого человека в покое и благополучии — лги.

Не было такой школы, где могла бы учиться Оленька — хорошая девочка, отличница с прямой спиной и ясным взором, всеобщая любимица, а не пугливый зверёк с чуть косящими глазами. Не было, но её следовало придумать.

Не было дома, где осталась бы память о покойном отце — образцовом семьянине, даже не взглянувшем на другую женщину. В шестнадцать лет, уже после того, как он внезапно умер, Оленька нашла на полке позади книг пачку писем. «Милый, — писала какая-то женщина, — приходи, каждый день я жду тебя, и чего мне стоит не бегать на соседнюю улицу к твоим окнам». Оленька посмотрела по датам: эта связь продолжалась чуть ли не всю её, Олину, жизнь, письма шли и шли до востребования, а папа их забирал и, наверное, отвечал своим аккуратным интеллигентным почерком: «Люблю, приду, подожди» и не имел сил выбросить улики. Оленька тайком от мамы прочитала их все, вспоминая внезапные отъезды, срочные работы, неожиданные походы в магазин, длящиеся несколько часов. Будто нечаянно взглянула в зеркало и застала его врасплох, отражающим какую-то неведомую комнату. Оля тоже не смогла уничтожить письма, хотя твёрдо решила сберечь мамин покой.

Но не было мира, где через много лет мама не залезла зачем-то в Олин шкаф, не нашла коробку из-под обуви, не прочитала, не схватилась за сердце. Не было мира, где она проснулась бы следующим утром. И его следовало придумать.

И Оленьке приходилось всё делать самой, создавать твёрдую землю и ясное небо для тех, кто был ей важен, запирать двери, в которые могла ворваться правда — такая, как та, что погубила однажды маму. Тогда не уберегла, но со временем Оля становилась сильнее и смелее. Добрый замечательный папа не сделал ничего дурного, но лгал он годами. Значит…. Значит, не так страшна ложь. Бояться обмана — удел слабых, тех, кто опасается, что их собственная душа растворится в мороке. Удел сильных — строить и оберегать.

Она научилась получать удовольствие от своей… работы? Или даже миссии? Ведь можно создать очень красивый мир, особенно теперь, когда умерли все, кого она любила, и остался только человеческий материал, более или менее симпатичный. Речь не о патологической лживости, скорее, об эстетическом побуждении. Вдруг возникает острое желание закрутить реальность особым образом, чтобы получилась сложная изящная конструкция, включающая в себя «то, чего не было», осколки правды и — обязательно! — нервную реакцию того, кому обман адресован. Именно этот персонаж придаст всей истории живость. Или — эти люди — если исхитриться и создать инсталляцию с несколькими участниками. Особенно шикарно, когда они видят разное, но внутренне непротиворечивое, иначе всё разваливается.

Коротко говоря, будто переносить графику Эшера из плоскости в пространство.

Сейчас она колдовала Пашину жизнь. От простой привычки, из благодарности за приют и ласку или ещё по какой причине, но она старалась сделать мир этого человека уютным и спокойным. Она выглядела той женой, которая могла дать ему счастье, а свои тёмные и странные стороны скрывала. Незачем ему знать о бедах и хитростях, пусть видит только простое невинное лицо. Впрочем, не совсем уж невинное — смешной Клевер нужен был не только Оленьке, но и Паше, для тонуса. Она испытывала удовлетворение от интриги и от того, что никто из них по-настоящему её не знает, — а ведь оба уверены, что видят насквозь. Мужчины ужасно самонадеянные.

Она чувствовала власть над реальностью и упивалась ею. Тихими вечерами Паша возвращался домой и застывал на пороге комнаты, любуясь ладной фигуркой своей жены, сидящей на диване в простом платье, с книжкой на коленях. Оленька поднимала на него уставшие глаза, поправляла пушистые волосы, заколотые на затылке, и понимала, что этот образ идеален и сила его такова, что пожелай сейчас она, и может подняться и уйти, а Паша так и останется стоять, с любовью глядя на созданный ею морок.

Оленьку забавляло, что мужчина, сделавший своей профессией манипуляцию, так легко попадается на её хитрости. «Всё потому, — думала она, — что я делаю это для искусства, а они — из-за денег. Отсюда их вина и тревога, отсюда и моя свобода. Мы — разные, мы точно разные, я уверена. И я определённо справляюсь лучше…»

Не то чтобы её мучила совесть, но оставалось некое ощущение, что обманы бывают нескольких сортов, и очень важно, чтобы какие-то гипотетические наблюдатели не смешивали её с теми, «неблагородными», лжецами.

Поначалу Оленька не сомневалась, что сможет покинуть Пашу в любой момент. Однажды, когда история окончится, она стряхнет эту жизнь со своих лёгких ног так же, как и предыдущую, и убежит.

А в последние годы совсем перестала представлять, как это произойдёт. Ей было хорошо в наколдованном мире, он стал почти настоящим, плотным и тёплым.

Глава 4

Кицунэ крутые, очень крутые! Они способны управлять пространством, временем и немножко огнём; могут вселяться в чужие тела, сводить с ума и создавать иллюзии, похожие на правду. Иногда они превращаются в ненастоящую луну!

— Мне кажется или ты пересказываешь статью из Википедии?

— Нет! То есть да, но это не имеет значения.

— Конечно, для сочинителя сказок — вполне достойный источник.

— Но главное, конечно, хвост…. Как ты думаешь, а где у меня тут хвост должен быть?

— Где копчик, под крестцом.

— Копчик, он вон где, а крестец вон где. Между ягодицами, что ли, должен торчать? А? Не спи — меж ягодицами торчать, что ли, должен?

— Нет, там конец копчика, который остаток хвоста, а начинается он от крестца.

— Ага. Ну ладно, хорошо. А почему, почему он отвалился?

— Не нужен стал.

— Нет, ну почему именно он? Сколько атавизмов в человеческом теле — зубы мудрости, волосы, брови, — они почему остались, а полезный хвост отпал? Вот зачем тебе брови, а?

— Да он всё равно был бы короткий, ну чего ты, спи.

— Короткий, да мой. Прикинь, были бы критерии красоты — мускулистые хвосты, жирные хвосты… Нет, жировых тканей там нету, но мышцы можно накачать, да? Да? Эй, не спи. Да?

— Не расстраивайся, он всё равно не пушистый был бы, а как у мартышки, лысый и неинтересный. И вообще. Ты же прочитала в своём источнике знаний, что означает «кицунэ» по-японски?

— Конечно! «Пойдём и поспим».

— Молодец. Больше доверяй интернету. И спи давай, ли-сич-ка.

Оленька далеко не всегда находилась во власти демиургического бреда — часто хитрости не выходили за рамки невинных мистификаций, и лучшим полем для развлечений был интернет. В ранней юности её поразила история Лизы Дмитриевой, некрасивой и талантливой девушки, которая вместе с Волошиным создала легендарную Черубину де Габриак. Пусть всё печально закончилось, но не за каждую хромоножку большие поэты вызывают друг друга на дуэль. Оленьку особенно трогал тот факт, что Лиза не могла расстаться с обманами всю короткую жизнь и до конца прикрывалась личинами — например, желтой маской раскосого китайца Ли Сян Цзы, которому, наверное, снилось, что он бабочка-Черубина, которой снится…

Со временем Оленька поняла, что создать блистательного виртуала, будучи простушкой, несложно, но есть особенная тайная гордость в том, чтобы скрыть свою силу, перекинуться серым ночным мотыльком, вылепить из обычной глины простого и живого человека — так, чтобы все поверили.

Однажды в сети появилась и около года просуществовала Оксана Клюева, разведенка с окраины, с двумя детьми. Младший, Серёжка, много болел, а тринадцатилетняя Кристя потихоньку начала отбиваться от рук. Работа пока была, но Оксана задыхалась под тяжестью нескольких потребительских кредитов, которые набрала по глупости в «тучные годы», — тогда казалось нормальным делать долги не в крайнем случае, а просто, чтобы купить пару новых мобильников себе и дочке или свозить сына к морю — не в Крым, а в Турцию.

Оленька была доброй женщиной и не хотела повергать свой персонаж в отчаяние. Платежи возвращались в срок, дни наполнялись рутинными трудами, вечера — сериалами, ночи — пустотой. В Живом Журнале, единственной реальности, где обитала Клюева, нашлись человек сто, пожелавших следить за её судьбой с ленивым участием. Они писали ободряющее «держись», «ты молодец», «береги себя», и каждый раз, сочиняя комментарий, чувствовали к простодушной одиночке искреннюю симпатию, которая была тем приятней, что хватало ее ровно до нажатия кнопки «отправить».

Оленьке хотелось встряхнуть этих добрых людей, поразить их воображение, напугать, но из суеверия она не желала измышлять серьёзные несчастья. Нужно придумать что-то яркое, но не очень фатальное, и Оленька листала блоги и новости в поисках идей. Несчастная любовь? Скучно, да и поздновато с двумя детьми. Ограбление, черствые менты, жертва в поисках справедливости? Банально. Смертельная болезнь вроде поросячьего гриппа? Нет, такими вещами не шутят.

Но именно медицинский сайт натолкнул её на мысль. Поначалу та показалась слишком «мексиканской» для нашего климата, но, покопавшись в сети, Оленька нашла несколько очень интересных статей.

И однажды Серёже понадобилось сдать кровь, после чего Оксана вскользь написала, что у него редкая группа, не вторая, как у неё. Потом была неделя, полная ничего не значащих событий, а в двадцатых числах зашел бывший муж, «папаша», или «этот козёл», — по настроению. Он, конечно, бросил их пару лет назад, когда мальчику исполнилось три, и Оксана только-только вышла на работу, будто специально ждал, чтобы не выставлять себя совсем уж подлецом. Деньги приносил исправно, поэтому окончательно козлить его не стоило, и общались разведенные супруги вполне мирно, хотя и не без подколок.

Оксана неторопливо рассказывала «бывшему» о последних происшествиях, и уже совсем было собралась перейти к новости об анализах, когда черт (или Бог?) вдруг дёрнул за язык, и она зачем-то спросила:

— А у тебя какая группа крови?

— Первая положительная.

— Точно?

— Ага, недавно штамп проставляли.

Оксана захлопнула рот с ощутимым лязгом. У Серёжи была четвёртая.

Выпроводив «папашу», кинулась к компьютеру. Через два часа она точно знала, что отцом её ребёнка не мог стать человек с первой группой, так везде писали. И не менее точно она знала, что, кроме мужа, у неё тогда никого не было. И в блог полетела подзамочная запись: «Девочки, я сейчас сойду с ума…» — с изложением этого разговора.

Оленька собрала жатву комментариев от потрясенных друзей и удовлетворённо отодвинулась от монитора. Пусть поквохчут несколько дней, а через неделю в сети появится скупая фраза: «Я решилась на генетическую экспертизу».

Перед публикой развернулось мощное полотно Оксаниных страданий. Сказать или не сказать бывшему? Он же ей не поверит! И алименты перестанет давать. Кстати, исследование ДНК стоит кучу денег…. К чести Оленьки, она не стала просить материальной помощи, отчетливо осознавая грань, когда игра переходит в мошенничество. Такая сдержанность принесла плоды — число посетителей блога неуклонно увеличивалось, хотя все записи о трагедии семьи Клюевых хранились под замком. Но допущенные к секретам не держали язык за зубами, слишком уж волнующей была история. Не каждый день увидишь такое своими глазами.

«Не может быть, — писала несчастная мать, — чтобы Серёженька был подменышем. Ну да, чёрненький, ну болезни не «наши» — у нас в роду щитовидкой никто не страдал… Но я думала, в прадеда какого, мало ли. И люблю я его всем сердцем. Но если вдруг… Где же мой настоящий мальчик?!»

Читатели проливали слёзы сострадания.

Однажды в блоге Оксаны Клюевой появилась открытая запись, содержащая сухие фразы медицинского отчёта, из которых следовало, что Сергей Николаевич Клюев не является её сыном. В роддоме произошла ошибка, младенца перепутали.

Оленька открыла карты и стала ждать результатов. На что она рассчитывала, неизвестно.

Но резонанс её немного испугал. Сначала история прокатилась по блогам, в журнал хлынули толпы — и сочувствующие, и недоверчивые, и возмущенные. Оксану утешали, упрекали и просто травили. «Что это за мать, если не способна почувствовать подмены?!», «Да врёт она всё, ребёнок от кобеля какого-нибудь, а справку для мужа купила», «Это поклёп на российскую медицину!» Окажись на месте виртуала настоящая живая женщина, потерявшая голову от горя, ей пришлось бы плохо. Даже закалённой Оленьке стало не по себе.

Послания начали приобретать истерические нотки: молодые мамочки, явные жертвы послеродовой депрессии, тут же с криком, что у них «неправильные дети», помчались на экспертизу.

А потом пришли журналисты. Новость попала на сайты и в газеты, и сразу несколько изданий предложили расследование. Они требовали сообщить номер больницы, имя лечащего врача и другие подробности.

И тут Оленька струсила. В одну прекрасную ночь, после особенно напористого письма, она не смогла заснуть. Вышла в сеть и начала методично удалять все комментарии, которые когда-либо оставляла в чужих журналах. Это было не очень сложно, «Оксана Клюева» не отличалась общительностью. Потом уничтожила блог, который к тому моменту читали несколько тысяч человек, и почту «Оксаны». Вычистила в компьютере историю посещений, все файлы, связанные с «делом Клюевых», и пошла спать.

Через несколько дней, едва она решила, что шумиха закончилась, Паша вдруг спросил за завтраком:

— А ты видела в сети историю Оксаны Клюевой?

— Нет! — ответила Оленька слишком быстро. — То есть да, но всерьёз не интересовалась.

— Пропала куда-то тётка-то.

— Искали?

— Ну, айпишник пробили… — Паша помолчал. — Забавные вещи выяснились…

— Ой, — Оленька вдруг схватилась за щёку, — ой, ой, ой. Жуб, жуб жаболел от джема.

— Ой, — в тон ей ответил Паша, — давай к врачу съездим, сейчас позвоню, — и потянулся к телефону.

— Нет! — Стоматологов Оленька боялась почти больше всего на свете. — Я прополощу шодой! — И выскочила из-за стола.

Минут через десять Паша заглянул в ванную, где Оленька старательно полоскала рот.

— Полегчало?

Она кивнула.

— Я поеду тогда, номер зубодёра на столе оставлю, если что.

Оленька в ужасе затрясла головой так, что за щеками забулькал содовый раствор. Паша засмеялся:

— Ну и забавная же ты девочка.

Она выплюнула и возмущенно ответила:

— Что ты пристал? Ничего смешного!

Паша поцеловал её в макушку и повернулся к двери, но остановился на пороге и ни с того ни с сего добавил:

— С Клюевыми отлично кто-то сработал, — и ушёл.

Оленька выдохнула. Из зеркала на неё смотрела чуть

порозовевшая и напуганная физиономия.

— Ладно, — сказала вслух Оленька, — я больше не буду.

Уже в машине Паша позвонил кому-то и коротко бросил:

— Отбой, ложная тревога.

Контора стояла на ушах с того самого момента, как всплыл ай-пи адрес «Оксаны»: чья это провокация, против кого, а главное, зачем?!

Вот и выяснили.

Оленька просидела тихонько примерно месяц, а потом соскучилась. Ей не давала покоя история писателя Укропова, о которой она узнала, играя в Клюеву. Однажды в одном из журналов Оксаниных друзей она встретила под-замочную запись, пересыпанную смайликами и озаглавленную: «Укропов переоделся в блондинку!» Оленька ничего не имела против трансвеститов, поэтому решила почитать. Оказалось, дело не в сексуальных перверсиях.

Укропов был неудачником от литературы. Он сочинял романы, стихи, рассказы, притчи, критические статьи и зарисовки на темы морали, но его не печатали, книгоиздатели отвергали крупные формы, а журналы — мелкие. Он переехал из подмосковного городка на юг России, подальше от прогнившего столичного менталитета, поближе к исконно простым душам, но даже в местных газетах ему отказывали. Более того, никто не хотел читать Укропова в сети. Не то чтобы он писал совсем плохо, но очень, очень скучно. От его старательного умствования и мучительного юмора сводило скулы даже у самого терпеливого человека. К тому же Укропов был почвенник, и в текстах постоянно что-то колосилось и простиралось, забубенно взвизгивало и лихо ерепенилось. Худенький тонкошеий автор вдохновенно сверкал очками, описывая удаль и просторы, но рассказы всё равно выходили вялые и путаные, как остывшие переваренные макароны. Укропов страстно желал признания, публикуя работы на всех доступных ресурсах — форумах, блогах, прозах. ру и прочих площадках для начинающих. Участвовал во множестве конкурсов, но никогда не выигрывал. Критики его, как правило, не замечали, а если удостаивали вниманием, то ругали и глумились.

Писатель Укропов решил действовать нетривиально — переоделся в блондинку. Виртуально. Женщинам в этом проклятом мире можно всё — писать нелепые стишки, интересничать, закатывать истерики, болтать чепуху, — их прощают по факту врожденной глупости. И Укропов завёл в Живом Журнале кокетливый розовый блог, добавил в друзья всех заметных литераторов и развил невероятную активность. Для начала нашёл в сети своего самого ядовитого зоила[4] и обрушил на него поток безобразной бабьей брани. Поскольку критик был действительно злым, нашлась масса недоброжелателей, одобривших отважную незнакомку. Так Укропов одним махом обрёл аудиторию. Потом подоспело очередное сетевое состязание, пришла пора для серьёзной рекламы. Укропов выставил свой любимый рассказ о сельском учителе Пузырькове на соискание премии «Бриллиантовое пёрышко». Блондинка в Розовом написала в блоге восторженный пост, а потом принялась бегать по литературным сообществам и популярным журналам и невинно, по-девичьи, намекать: «Кстати, вы слышали о писателе Укропове?», «Рекомендую удивительное произведение Укропова», «Хотите знать, как живёт настоящая Россия? Вам сюда…» (далее следовала ссылка). Нежным белокурым девушкам в самом деле многое прощают, никто не нагрубил в ответ, рассказ, правда, не победил, но лиха беда начало…

Разоблачили Укропова случайно. Он не удержался и глупо отметился чем-то едким в журнале одной гражданки, с которой прежде был близок, — ну да, даже у самых жалких неудачников иногда случается секс. Бросил несколько горьких слов, будучи в костюме блондинки, и на свою беду использовал фразу, которая уже звучала в личной переписке. Его дама, отличавшаяся языковым чутьём — это и помешало развитию их отношений, — что-то заподозрила, стала искать записи и комментарии загадочной девы в розовом, нашла… и обо всём догадалась.

Доброе сердце не позволило ей позорить Укропова публично, но удержаться было трудно, в своём блоге она описала историю в красках, хотя и только «для друзей».

До героя, впрочем, постыдные новости донесли, он немедленно убил виртуала, но из сети не пропал, потому что это было выше его сил — лишиться единственной надежды на успех. Укропов искренне хотел сделать мир лучше с помощью своего творчества, а раз его отказывались принимать, приходилось идти на хитрости. Но ведь светлая цель оправдывает любые средства.

Оленька тогда прочитала и поёжилась — хуже нет, чем быть пойманным на горячем, не на обмане даже, а вот на этом яростном неутолённом тщеславии. Будто тебя потащили, как эксгибициониста из кустов, и сразу бросили в толпу, под вспышки фотокамер и хохот зевак. Тогда она была занята «клюевским делом», но имя незадачливого автора запомнила и теперь решила помочь писателю Укропову.

Она узнала, что среди писателей-деревенщиков прямо сейчас проходит конкурс «Золотой колосок России» и в списке участников Укропов не значится, — видимо, не уследил за новостями. Это большая удача, которую грешно упускать, и Оленька села сочинять рассказ.

Вообще, писать она не умела. Ей легко давались полстранички связного текста, а настоящие истории с зачином, кульминацией и развязкой не получались. Но при острой нужде она применяла простенький трюк: воображала себя кем-нибудь другим и говорила от его имени. В результате выходили неплохие стилизации «к случаю», а сейчас такая и требовалась.

И Оленька представила, что она — невезучий писатель Укропов, от всего безъязыкого сердца любящий Россию, которой совершенно не знает. Слабый телом, смутный духом, полный самых лучших намерений и не имеющий сил их воплотить. И она поняла, о чем нужно говорить, и застучала по клавишам, чувствуя себя Укроповым, в котором бурлила её, Оленькина, энергия.

С последней точкой она оторвалась от клавиатуры — и тут же перестала быть Укроповым. Прочитала получившееся и расхохоталась. Рассказик оказался плохоньким. Всё-таки Укропов паршивый писатель. Но было в этом тексте нечто, отсутствующее в оригинальных укроповских творениях. Всё почти как обычно: и сюжет нелепый, и персонажи ходульные, и псевдонародный стиль, и юмор плоский, и глупое имя у героя. Но при всём том у читателя на секунду вздрагивала душа, он откликался на лисий морок и кивал: да, да, так бывает. Потом, конечно, сам себе удивлялся, ну чем это может понравиться, но момент узнавания не забывал. И ещё одно достоинство имелось у этого рассказа — он совершенно точно понравился бы писателю Укропову.

Далее было несложно. Простенькая программа позволяла в электронном письме подставить в поле «отправитель» любой адрес. Получатель с первого взгляда не догадается, что послание пришло от самозванца, если не залезет в исходные данные — куда пользователи обычно не заглядывают. То есть, при минимальной невнимательности подлог мог сойти с рук, а Оленька не сомневалась, что устроители не станут исследовать каждое письмо под лупой. Е-мейл Укропова Александра Вольдемаровича легко нашелся в открытом доступе: бедолага боялся, что, если не кричать о себе на каждом углу, удача не заметит его и пройдёт мимо, поэтому настойчиво афишировал настоящее имя, возраст и прочие данные. К тому же он втайне гордился фамилией, столь близкой к земле.

Оленька заполнила заявку, отправила фальшивое письмо с рассказом и стала ждать результата. Через десять дней на сайте огласили имена победителей. «Смерть библиотекаря» заняла почётное второе место и будет опубликована в сборнике, который издадут тиражом в тысячу экземпляров на деньги одной народолюбивой партии.

Оленька нисколько не удивилась, её остро волновало другое: примет ли писатель Укропов подарок судьбы?

Она просто плела свои сети и бросала их в воду, не зная, попадётся ли в них какая-нибудь рыбка, и уж тем более не догадываясь, что та при этом почувствует.

Где-то на юге страны худой мужчина средних лет проверял электронную почту. Иногда казалось, что никто, кроме спамеров, им не интересуется, но сегодня он открыл ящик и не поверил глазам. Поначалу подумал, что когда-то зарегистрировался на конкурсе и позабыл, но, зайдя на сайт, обнаружил под своим именем совершенно незнакомый текст. Хотел возмутиться жестокому розыгрышу, начал читать, и кривая усмешка сползла с его губ. Он этого не писал, но, чёрт побери, это был его рассказ. Его мысли, его знание жизни, его неповторимые укроповские стиль, талант, горькое искристое остроумие и боль за бесцельно проходящие дни. Он не понимал, что случилось, но глаза вдруг повлажнели, сердце рванулось навстречу словам и слилось с ними.

Писатель Укропов подарок принял.

Это очень большое удовольствие, и приходилось всё время за собой следить, чтобы не растрачиваться по пустякам — из бумаги и фраз, светлых и тёмных полос, из чужих волос, тёмных и светлых, из пауз, пустот и отражений, — не плести бессмысленные безделушки-обманки. Только для серьёзных случаев стоило тревожить силы, которым не было названия, но они точно существовали, Оленька их чувствовала.

Она отлично понимала, почему ложь раздражает всех, даже не вовлечённых в паутину. По той же причине, по которой от эшеровских рисунков болит голова и случается физическая тошнота. Разглядывая их, человек начинает сомневаться в правильности собственной точки отсчёта, в незыблемости земли под ногами, в адекватности восприятия, в конце концов. То ли я вижу, что действительно происходит? Если сейчас сверну за угол, не замечу ли краем глаза свою уходящую спину? К чёрту, сжечь проклятые картинки!

И тебя, ведьма!

Оленька всерьёз надеялась, что остаётся невидимой. Дело не только в том, чтобы ловко прятать концы интриг, страшась наказания. Она вообще не хотела, чтобы кто-нибудь смотрел на неё. В детстве и юности Оленька слишком сильно зависела от людей, а потом освободилась, но взамен пришло легкое презрение, будто вокруг лишь статисты в её играх. Она умела любить одураченных с особенной грустной нежностью, заботиться о них, как о детях, — они и были её детьми, вскормленными молоком иллюзий, и, если внезапно сменить им диету, могли погибнуть. Или, возможно, они наркоманы, которым не выжить без привычной дозы обмана, слабоумные и нестрашные.

А боялась она иного — чужих холодных глаз, которые попытаются рассмотреть её, настоящую. Оленька соглашалась предстать злой, подлой, безобразной — но только если сама решит показаться именно такой, проконтролирует отражение в зеркале. Но вдруг кому-то удастся сморгнуть ворожбу и увидеть — бог знает что, — слабость, некрасивую жадность, какой-нибудь неудачный ракурс лица или характера, или другое, чего сама за собой не подозревала. Нельзя, чтобы под духами учуяли её настоящий запах.

И во что это выльется, чем её накажут, она не знала. Разлюбят, унизят, посмеются? Неизвестно, одно только понятно — хорошего не будет. И Оленька чувствовала, что ей в тысячу раз проще колдовать и путать следы, чем однажды встретить и вынести прямой взгляд наблюдателя.

Как-то сказала Паше:

— Я, знаешь, очень понимаю самураев. Когда их кто-нибудь оскорблял, они себя убивали. Потому что не могли после этого жить. Вот и у меня первое побуждение — умереть.

— Здоровая реакция на оскорбление — агрессия.

— Так то здоровая. А самураям честь не позволяла жить униженными.

— Ты, деточка, путаешь. Они, видишь ли, мыслили себя частью клана и считали, что в случае чего должны себя отсечь, чтобы позор не перешел на их господина, или как там у них было, я не силён…. А то, что у тебя, это обыкновенная гордыня. Но я прослежу, чтобы тебя никто не обидел.

Не ответила тогда, но подумала: ведь бывают ещё ронины.

Глава 5

Дошло до меня, о великий царь, будто жил в нашем городе купец, богатый, удачливый, видом и нравом благородный, жен имел и наложниц… Не, я затрахаюсь в таком стиле рассказывать. Короче, был чувак, и всё у него было. А ко всему — жена и стадо любовниц. Он их всех любил, как умел, а они между собой грызлись и его грызли, потому что сосать молча — это путь настоящих мудрецов, а они были простые любящие женщины. А любящая женщина хочет сам знаешь чего — не денег и секса, это слишком просто, а чтобы весь был только её. И представь: зимним вечером приезжает он домой, там жена смотрит скорбно; отправляется к блондиночке в пентхаус — она ему катает истерику; сбегает к рыженькой в загородный замок, а в голову с порога тарелка прилетает. И все хором: «Я тебя люблю, а ты!!!» И одно только спокойное место для него есть, галерея, где он хранит картины и всякое красивое барахло. Потому что превыше всего на свете этот человек любит искусство. Я бы даже сказала Искусство с большой буквы.

И глубокой ночью он туда, наконец, доезжает, на ступеньках снег нетронутый, открывает хитрый замок на двери, со всякими там распознавателями отпечатков и сетчатки; включает какой-нибудь рубильник, и по всем длинным залам начинают лампы вспыхивать, одна за другой так — чух! чух! чух! И он ходит и смотрит, ходит и смотрит. А потом поднимается по крутой узкой лестнице, открывает ещё одну дверь, совсем уж секретную, а там комната белая-белая, а посреди стоит его единственная главная любовь — бронзовая борзая. Ну, статуя. Такая, знаешь, не очень крупная, меньше натуральной, но в ней каждая жилочка поёт и мчится — вот какая. И он подойдёт, обнимет её, а потом сядет в углу, марочкой закинется и смотрит, смо-о-отрит.

— А он дрочит при этом?

— Ну, не без того. Но вообще у них всё чисто платонически, без всякого там.

— Так и живёт?

— Не, какая сказка без финала. Его все мучают (или он всех мучает — как посмотреть), жизнь идёт, идёт, запутывается, и однажды в этой белой комнате собираются все его актуальные бабы: жена, две любовницы, ещё новая какая-то девочка восхищенная… И они все сидят и глядят на него — с любовью. Даже бронзовая борзая и та голову повернула, смотрит выжидательно. И он тогда открывает окошко, выбрасывает косяк, лезет на подоконник и того…

— Разбивается?

— Не-а. Улетает.

— Как птичка?

— Ну, как толстенькая тяжёленькая птичка, сначала низэнько-низэнько, а потом ничего так, высоту набирает, и над городом, между труб и мачт, к северу.

— Почему к северу?

— Потому что скоро лето, снегири улетают.

— А бабы чего?

— Бабы расходятся плакать и делить имущество. А бронзовая борзая остаётся одна, вскидывает острую морду и воет.

Ой, девка, повезло тебе в жизни — за обманщиком-то замужем быть. Ведь он тебя, дуру, бережет. Душу свою бессмертную на фантики меняет, чтобы тебя не тревожить. А на это мало кто готов, они же всё норовят по правде, по-честному. Придёт такой вечером домой, лица нет/ и молчит. Час молчит, два молчит, а потом возьмёт да и вывалит всю правду на стол, как орехи. Целую гору орехов, круглых и твердых: захочешь разгрызть — зуб сломаешь, а кинешься убирать — рассыплешь. Раскатятся, разбегутся по полу так, что не шагнуть, того гляди наступишь. И через год, бывает, пойдёшь босая, а он откуда ни возьмись под ногой, и вопьётся. Пустяк вроде, а больно. Так и правда его по всей жизни разлетится и затеряется, будто и не было ничего, а потом однажды ступишь беззащитно — и напомнит, до самых печёнок проберёт.

А обманщик что — он вроде как с конфетами заявится, улыбнётся и кучей выложит… Ты на шоколадную конфету наступала? Липко, скользко и противно маленько, а так ничего. И пахнет сладко, не говно, жить можно.

Паша собрался уехать на пару дней по неинтересным и неназываемым своим делам, и Оленька тревожилась: она любила одиночество, но терпеть не могла спать в пустом доме, несмотря на хорошую охранную систему и обслугу, живущую в соседнем здании. Её пугали вещи, против которых сигнализация бессильна: порывы ветра, ударяющие в окна, странные звуки, полёвки, которые иногда прибегали поздней осенью в поисках тепла.

— Одна ночь всего, потерпи. Мальчика своего пригласи, пусть с тобой побудет.

— Катя ему плешь проест потом. Но я спрошу, конечно.

Оленька обрадовалась. Она бы всё равно позвала Клевера, но с Пашиного разрешения выходило как-то аккуратнее.

В ночь перед отъездом Оленька не находила себе места, представляла катастрофы, несчастные случаи, в ней просыпалась привязанность к мужу, которая обычно дремала под слоем терпеливого добродушия, её тело заранее начинало тосковать, а сердце — вдоветь и томиться по нему, который вот-вот уедет, забрав с собой покой и защиту, а потом возьмёт вдруг, да и не вернётся.

«Да, если он не вернётся, пропадёт, и я пропаду, обессилю. Что я без него? Со своими дешёвыми хитростями, страхами, стареющим телом и никчёмной душой — без его верности и прямоты». Десять лет уже было их браку, а она только недавно поняла, что больше не считает этот дом временным пристанищем, и мужчина, бывший всего лишь средством, стал единственным, чем стоило дорожить. Никакой из неё был мифотворец, негодный ЭмСи, беспомощный демиург — если не было за спиной опоры. Осознание ослабляло её — и делало счастливой. Ещё в юности она где-то услышала фразу, что мужчина управляет миром, который стоит на ладони у женщины, и, однажды восхитившись величием картины, так себе и представляла идеальную жизнь. А теперь эта мысль всё чаще казалась ей пошлостью. Может, Клевер и пляшет под её дудку, а Пашу иногда удаётся сбить с толку, но всё-таки перед его преданностью всякие игры как-то мельчают.

Она встала на рассвете, чтобы его проводить, вышла за порог, накинув драный рыжий полушубок, купленный в самом начале их совместной жизни.

Лето в тот год случилось дождливое, и они внезапно сорвались и улетели в Турцию, которая, впрочем, радости не принесла — оказалась для Оленьки слишком жаркой и шумной. Большую часть времени она проводила в номере, купалась рано утром и совсем не загорала. Несколько раз выбирались в ближайший город, но солнце в нём было совсем невыносимым, и спастись от него получалось только в многочисленных полутёмных лавках — а там их брали в оборот торговцы. Оленьке хотелось визжать, когда они подходили слишком близко и заглядывали в глаза. Но улицу заливал жестокий белый зной, в кафе ей не нравился запах, и поэтому каждые четверть часа приходилось сворачивать в ювелирный магазинчик или меховой салон.

Юноша ведёт их вниз по лестнице, в небольшой прохладный зал, увешанный шубами, и передаёт пожилому турку, который выходит навстречу, и начинает свой «танец продавца», и чем-то завораживает Оленьку так, что она не пытается немедленно сбежать, а садится на коричневый кожаный диван и соглашается выпить чаю.

Мужчины степенно беседовали между собой, будто никого не интересовала возможная сделка, — просто один уважаемый человек зашёл к другому уважаемому человеку. Но разговор плавно перетёк на погоду, холодные московские зимы и тёплую одежду, и турок впервые посмотрел на Оленьку:

— Жена?

— Жена.

— Жену надо баловать. У меня их три: одна по закону, одна по любви и одна для жизни. И всех одень, всем подари…. Что хочешь?

— Полушубок, — неожиданно решила Оленька, — рыжий.

Он встал и легко закружился, сдергивая с вешалок пушистые шкурки, набрасывая ей на плечи то чернобурку, то норку, то песца. Но Оленька хотела рыжую, и он достал откуда-то недлинную куртку с капюшоном. Она надела, взглянула в зеркало, едва заметно кивнула Паше и вернулась на диванчик, пить чай, а мужчины принялись торговаться.

О, как это было прекрасно: турок, не теряя достоинства, рассказал им о тяготах всей своей жизни, нарисовал на обрывке обёрточной бумаги краткую схему мехового бизнеса и набрал на калькуляторе четырёхзначную цифру — цену. Паша взглянул мельком и прикрыл нолик. Турок ужаснулся, разделил начальную сумму на два — «только для тебя». Паша снова внёс коррективы. Турок демонически расхохотался ему в лицо. Паша пожал плечами. Оленька вздохнула, отставила чашку и встала:

— Уходим?

— Что ж, не договорились.

Но торговец вскрикнул как раненый:

— Нет! — Заметался. — Как тебя зовут?

— Оля.

— Оля. Я учился в Москве, помню — О-лень-ка. И вот что я скажу тебе, — он снова накинул на неё курточку, — сто женщин были тут до тебя, сто! Все мерили. И никому так хорошо не было, как О-лень-ка! Никому! Твоя! Э, себе в убыток отдаю. — Он снова набрал на калькуляторе цифру, трёхзначную.

Паша посмотрел на Олю и достал деньги — на пятьдесят баксов меньше, чем запрошено.

— Последние отдаю.

— Бедные мои жены, бедный мой бизнес, — запричитал турок.

— В Москву пешком пойдём, — грустно подпел Паша.

Турок взял доллары, пересчитал и картинно швырнул на пол:

— Деньги — ничего, бумага. Главное — человек.

Сложил покупку в пакет и отдал Оле.

Они вышли на улицу, солнце стало чуть милосерднее, Оленька окончательно повеселела. Для очистки совести спросила:

— Ты ведь понимаешь, что она не стоит и половины? Они там, наверное, пляшут сейчас на радостях.

— Ага. Но никому в ней не будет так хорошо, как О-лень-ка. Как же не купить? Да и повеселились мы неплохо, так что за спектакль, считай, заплатили.

И почему-то даже после стольких лет и десятков путешествий по разным странам она не забыла лёгкости, охватившей её тогда, нежности к смешному и чужеродному миру, в котором нигде нет для неё дома, но везде может быть хорошо — иногда.

А теперь эта куртка висела возле двери, уже порядком облезшая, но Оленька всё не выбрасывала её, хранила, хотя чувство собственной бесприютности, прежде казавшееся вечным, покинуло её, видимо, навсегда.

Проводив Пашу, она вернулась в постель — досыпать. Проснулась в полдень, всякие сентиментальные мысли её уже оставили, она позвонила Клеверу, чтобы договориться о вечере. Так было всегда: насколько разрывалось её сердце до разлуки с мужем, настолько же успокаивалось после его отъезда, и когда Паша возвращался, Оленька встречала его отчужденно. Буквально за три дня она успевала пережить всплеск привязанности, отвыкнуть и позабыть, а потом долго вспоминала и приучалась снова быть его женой. Паша об этом её свойстве знал и старался без нужды надолго не отлучаться.

— Кажется, если я уеду дней на десять, ты окончательно меня забудешь.

Оленька считала, что это всё следствие крайней чувствительности: расставание давалось слишком тяжело, потому происходило какое-то замыкание, перегорали пробки, и дальше страдать она уже не могла.

Очень удобное свойство психики — по крайней мере, для неё.

Но иногда короткая послушная память предавала её, жестоко и страшно. Случайный привкус или запах могли вызвать из прошлого демонов, которые, казалось, давно истаяли. Пару дней назад она шла по Столешникову, гуляя от бутика до бутика, и где-то на середине вдруг поскользнулась: мраморную плитку перед тяжелыми дверями только что в очередной раз помыли. Оленька неловко покачнулась, и сразу, без паузы, на неё обрушилась паника. Она почувствовала, что не только не в состоянии сделать шаг, но и стоять не может, — едва попытаешься переместить вес тела, как уже убегает земля.

И память немедленно швырнула её назад, в одну из ледяных зим детства. Оленьке тринадцать, и она идёт в школу в светло-коричневых осенних сапогах на тонкой подошве. У неё маленькая нога, даже сейчас едва доросла до тридцать шестого, а тогда была гораздо меньше, и крошечные ступни с высоким женственным подъёмом прятались в рассыпающейся обуви на вырост. И это не от бедности — точнее, не от их семейной бедности, а просто во всей большой стране не найти женской обуви размера тридцать два — тридцать три. Попадались, правда, страшненькие детские боты, на плоские утиные лапки, на её подъём не налезали. И поэтому донашивала за тётушкой эти осенние сапоги тридцать пятого, на семисантиметровом каблуке и со стёртой до гладкости подошвой.

И всё время падала. Это немного смешно… Да что там, это очень смешно, когда девочка на подламывающихся ножках валится через каждые десять шагов. Тоже нашлась модница, нацепила каблучищи…

Утром ещё ничего, за ней заходила подруга Вера, и Оленька ковыляла до школы, держась за неё. А после уроков начиналось самое стыдное. Вера не спешила домой. Иногда казалось, что она понимала Олин страх и знала свою власть. Неторопливо обедала, а Оленька ждала в вестибюле — почему-то не умела есть в столовой. Потом подруга шла на какие-то дополнительные занятия, и Оленька снова ждала. А потом Вера выходила, в таком же сером пальто с меховым воротником, как и у неё, и уже на улице, когда спускались с обледенелых гранитных ступеней, говорила: «А я не домой, мне на музыку» и брезгливо выдёргивала рукав из Оленькиных судорожных пальцев.

И Оленька шла: до угла нормально, тамошняя длинная клумба редко замерзала, почти всегда на ней лежал снег, в который легко вонзать каблуки. Дальше непростой выбор. Можно через спортивную площадку, не очень скользкую, но стоящую на возвышении, и влезать на неё надо не то что по лесенке, а просто по крутой ледяной горке (на четвереньках она бы вскарабкалась, но на виду всей школы! девочке!). Поэтому лучше вдоль забора, перебирая холодную металлическую решетку красными руками (варежки теряла в самом начале зимы, в первых же сугробах), обогнуть площадку, удлинняя путь. И она выходила на финишную прямую: долгая-долгая стеклянная дорога, и слава богу, что ждала Веру, одноклассники все давно разошлись, и никто не засмеётся в спину.

Левой на мысок, правую боком вперёд, наступить плотно. Левую вперёд, правой осторожно. Десять шагов, убегает земля. Десять шагов, уезжает нога. Десять шагов, тяжёлый портфель летит в сторону. Десять шагов, чёрный лёд ударяет в бедро. Десять шагов, в локте звон. Десять шагов, и она снова шут гороховый, с бубенцами в висках.

Вообще-то у неё были ещё одни сапоги, тоже тетины, зимние. Очень стоптанные, но удобные, под шерстяной носок — всего на размер больше, на невысоком кожаном каблучке, который весь расслоился так, что виден стальной стержень-основа. Мама, когда заметила, оживилась:

— Надо махры-то срезать и попросить Иванова, он на станке такую штучку из металла выточит, как стаканчик, на штырь этот накручиваешь, и сносу нет!

У неё всегда было полно идей, и она спешила воплотить их в жизнь. Слишком спешила. И однажды утром Оленька, собираясь в школу, достала из кладовки сапоги, посмотрела и заплакала. Конечно, сначала орала мерзким подростковым фальцетом, а потом уже плакала ядовитыми слезами — глядя на тонкую стальную спицу, торчащую из каблука. Ночью мама не утерпела и отпилила кожу на две трети, остался пустяк — попросить Иванова выточить стаканчик.

Тогда Оленька почувствовала, что в груди раскрылось квадратное чёрное окно, ненависть вырвалась, как горячий шар, и полетела прямо в маму, в белое горло, в едва заметное розовое пятно между грудями. (Через несколько лет, когда у мамы стало болеть сердце, Оленька вдруг вспомнила этот случай и с удивительной ясностью поняла: «Это я её прокляла тогда».)

Потом отыскала в куче обуви ту осеннюю пару и ушла в школу. А назавтра опять подморозило. К концу зимы она неплохо научилась падать.

В следующем году где-то, наконец, достали сапожки почти как раз, «на манной каше», и Оленька всё забыла — надолго.

А посреди безмятежного Столешникова — вспомнила. Не стала закрывать глаза, не стала махать руками, пытаясь сохранить равновесие. Сквозь подошву ощупала нежно плитку, огладила ногой и чуть замедлила её ускользание. Левой на мысок, правую боком вперёд, наступить плотно. Левую вперёд, правой осторожно.

Мрамор кончился, Оленька ступила на асфальт, огляделась и заметила витрину с туфельками. Вошла в салон, опустилась в большое кресло и сказала девушке, услужливо сгустившейся из воздуха:

— Мне нужны самые удобные на свете сапоги.

И теперь они стояли в прихожей, безуспешно прикидываясь «просто обувью», но стоило их надеть, как ноги превращались в мягкие бесшумные лапы, и походка делалась хищной и легкой, а сердце навсегда освобождалось от прошлого.

Оленька отыскала в баре красивую квадратную бутылку, в которой плавал противного вида белый червяк с коричневыми трупными пятнами. Хотела было поставить на место и взять что-нибудь привычное, виски или коньяк, но Клевер страшно обрадовался и рассказал, что эта штука называется мескаль, изготовлена из голубой агавы, а червяк на самом деле — аутентичная гусеница, которая при долгом хранении должна оставаться белой или менять цвет незначительно. Будто бы индейцы, которые никогда не чистят зубы, но зато регулярно натирают дёсны кокаином, жуют кактус, а потом выплёвывают его в котелок и варят три дня. И в каждую бутыль подсаживают червяка — индикатор качества и фирменный знак.

Языки развязались после пары стаканчиков, вещество с копчёным привкусом создавало ощущение ясности и особенной яркости картинки, будто где-то рядом есть ещё один источник света — кроме шести свечей, стоящих вокруг дивана. И хотелось выражаться просто и точно, называя правильными именами всё вокруг. Поначалу они обсуждали дурман, но Клевер внезапно прервал путаное перечисление химических свойств и стал говорить, что может приползти змея или прибежать койот, а иногда прилетает серебристый ворон, и его боятся обыкновенные чёрные вороны и даже сокол. Как-то вдруг посреди типичного кастанедовского трёпа, немного постыдного между людьми за тридцать, он сказал, что стемнело и отвар томится на костре, в котелке с горлом поуже, чем обычно; что кружка не то что глиняная, а вообще может быть жестяная; что вечер теплый, и он сидит на крыльце и смотрит на тень мотылька на земле — как бьётся о фонарь, и слушает шорох его крыльев.

А Оленька тем временем встала и подошла к шкафу, нашла старое махровое полотенце, высушенное на батарее и оттого жесткое, взяла с подзеркального столика жёлтое масло в стеклянном флаконе совершенной формы, вернулась к дивану и опустилась на пол. Постелила полотенце на колени, взяла его ногу и вылила несколько капель масла на узкую безволосую ступню. Втёрла в шершавую пятку, упирая пальцы ноги в полуоткрытую грудь (тут необходимы притяжательные местоимения — его ноги, в свою грудь, — чтобы не изобразить случайно диковатый акробатический трюк), прикоснулась волосами к голени, словом, близко к тексту проделала библейский ритуал — сначала с левой, а потом с правой.

После поднялась и поцеловала его в губы, испытывая огромное сострадание: он скоро должен уйти, она так больно чувствовала это, переполняясь тоской, почти столь же острой, как при утреннем прощании с мужем. Они все уходили, а она оставалась, вечная, как камень. Из своего одиночества она обняла его, как могла нежно, и между ними произошло всякое, в том числе и то, чего никогда прежде не случалось.

Утро наступило для них очень поздно, они решили позавтракать на природе и долго бродили по дому в поисках еды, корзинки для пикника, одноразовой посуды, подстилки и бог знает чего ещё. Потом ушли далеко-да-леко, выбрали последний сухой островок на земле и уселись на нём, спина к спине, и долго так оставались, глядя каждый в свою сторону. Оленька видела широкое посеревшее поле, уже совсем стылое, неживое, которое уходило в низкое отяжелевшее небо и смыкалось с ним. А что видел Клевер, она не знала. На её щеку упала чужая холодная слеза, потом ещё одна, и тут он нарушил молчание и сказал: «Снег». Он сказал: «Снег, это к радости, давай поедим». И они поели, а потом вернулись в дом, а там оказалось, что Паша уже приехал.

Он, как всегда, привёз подарки и бодрость, и громкие разговоры, за обедом рассказал какие-то новости, и Клевер вполне достойно ответил, по-мужски обсудил с ним политику и экономику, и прочие пустяки, которые помогают людям чувствовать свою значительность. Оленька умилилась их важности и, встав из-за стола, ушла к себе, а они отправились в кабинет, чтобы что-то там поискать в интернете. Она быстро соскучилась одна, заглянула к ним, но решила не мешать и осталась в библиотеке. Села, не зажигая ламп, в широкое кресло, укрылась пледом и немного послушала, как за приоткрытой дверью серьёзничают её мужчины; чуть погодя задремала. Успела даже маленький сон увидеть: будто в неширокую буйную реку с обрыва сыплются большие красные яблоки и плывут, сталкиваясь, крутясь, сияя мокрыми яркими боками.

Проснулась от тонкого звона. Немедленно всплыл колокольчик фарфоровый в жёлтом Китае, но сразу сообразила, что это звук бокалов — парни решили за что-то выпить. Хотела крикнуть: «А мне, а мне», но тут Паша произнёс:

— Что ж, поздравляю. Кончила, значит.

— Я уже думал, что мне её не раскрутить.

— Она девочка не холодная, но с причудами.

— Я заметил, — Клевер помолчал. — Паш, я всё спросить хотел, тебе в самом деле всё равно?

— О чём ты?

— Ревность, типа, и всё прочее…

Возникла такая пауза, что стало ясно — этого лучше было не говорить.

— К тебе, что ли?! Не смеши. Она тебя бросит после этой ночи, не в первый раз. Потом другого найдёт, а я уж позабочусь, чтобы у них всё было хорошо…

— Что ж, я не против. Катька уже извелась вся, она ж не такая продвинутая, как вы, ревнует. Уедем с ней в Таиланд какой-нибудь на зиму или в Марокко, апельсины жрать…. Только я всё равно так и не понял, тебе-то это зачем? Типа, бодрит? — Похоже, мескаль ещё не выветрился, а коньяк, или что они там пили, добавил хмеля, и Клевер явно нёс лишнее, но остановиться не мог.

— А мне, мальчик, Оля нужна спокойная и довольная. Если ей понадобится слона купить — куплю, а если, к примеру, голову твою захочет в подарок — отрежу и подарю.

— Будем надеяться, до этого не дойдёт. Тогда, раз пошла такая пьянка, скажи, зачем ты от неё скрываешь, ну, что знаешь про всё? Не проще ли поговорить один раз, пусть делает чё хочет.

— «Чё хочешь» не интересно. «Оксану Клюеву» помнишь? Ей же хитрить надо, без обману дня не проживёт. Так пусть лучше по мелочи, с тобой шалит, чем интернет баламутит. Думаешь, ты бы продержался так долго, если бы не эти игры? Два месяца, не больше, а потом ещё на кого-то переключилась бы. А я, видишь ли, блядства не люблю. Да и при большом трафике могла влюбиться в кого-нибудь, девочка чувствительная, а с тобой это не грозило.

— Н-ну, как посмотреть…

— А тогда и смотреть нечего. Пришлось бы тебя убить, — слышно было, что Паша улыбается, — ты коньяк-то пей, пей.

Её всё-таки увидели. Наблюдатель давно выбрался из самых потаённых её страхов и в прямом жестоком свете неторопливо рассмотрел все трюки, морщинки, слабости.

Без нужды не унизил, пощадил, только смеялся. Не было у неё никакой власти, она оказалась самой плохой обманщицей среди окружившей её карнавальной толпы, а уловки сводились к тому, чтобы падать на спинку, повинуясь беззвучной команде «Умри, лиса», свято веря, что всех перехитрила. Так бы и жила одурманенной, но то ли ме-скаль над ней сжалился и поделился ясностью, то ли просто время пришло.

Оленька бесшумно встала, тихо выбралась из библиотеки, секунду подумав, надела старую меховую куртку, обулась и выглянула за дверь.

Пока она спала, на землю лёг снег, двор стал весь белым, только от задней двери шла цепочка следов к домику для обслуги. Оленька вышла за ворота и аккуратно их притворила — охранную систему ещё не включали, и ухода никто не заметил. Она огляделась: мир вокруг был безупречен.

И она побежала.

Она бежала по белому снегу, не оглядываясь, долго-дол-го. Спустилась ночь, и по чёрной земле, и по сухой траве, и снова по снегу неслась она на восток, по полям и дорогам. Мимо, мимо мчалась вереница огней на шоссе, позади оставались одинокие дома и деревья. Когда перед нею вставало солнце, она пряталась в подлеске, подальше от людей, но в темноте снова бежала, огибая города и деревни, спешила за синие леса, за высокие горы, — никто не замечал маленькое рыжее тело, летящее стрелой; и не случилось никого, кто разобрал бы, остаются ли следы на белом снегу.

Примечание 1

СМЕРТЬ БИБЛИОТЕКАРЯ

(Рассказ Оленьки для Укропова)

Солнце редко заглядывало в деревню Малые Афедроны. Пупыряев смотрел на улицу сквозь немытое оконце и ждал. В два часа вечно пьяненькая Потаповна нетвёрдой походкой пройдёт мимо библиотеки в сторону сельпо — за опохмелом. Жители деревни так обленились, что даже перестали гнать самогон. Через день по чётным Потаповна брала пол-литру «Привета», которой хрупкому бабкиному организму хватало аж на двое суток. Десять раз по пятьдесят, а там и за новой пора.

Пупыряев ждал бабкиного явления просто так, чтобы сверить часы и убедиться, что всё в этом мире идёт своим чередом. И каждый раз он находил в этом некую трагическую усладу: мир катится, как идеальное колесо в вакууме, чудес не происходит, и он, простой русский интеллигент в очках, никогда не сможет ничего изменить.

Судьба библиотекаря в крошечной деревне не может быть счастливой: ненужный и непонятый, он сидит среди пыльных книг, которыми интересуются только крысы да бабы, ищущие, чем бы растопить печь, авторитета ноль, будущего нет. Да и прошлого не было, если разобраться. Окончил школу четверть века назад, в армию не попал по слабости здоровья, из Малых Афедронов ни разу не выезжал, не женился, не состоял. Как пристроился к книжкам, так среди них и прожил.

И сейчас он наблюдал шествие Потаповны и в многотысячный раз мысленно взывал к Богу, в которого не верил: «Да сделай ты, блядь, хоть что-нибудь!» Но Бог тоже обленился и не желал даже взгляда бросить на скромного библиотекаря. Пупыряев сплюнул и собрался было отвернуться, но уловил за окном какое-то движение. Так и есть: Потаповна взмахнула руками и повалилась, совсем, видно, спиваться стала. Пупыряев подождал, но старуха не вставала, и он, ругнувшись, выбрался на крыльцо.

Она лежала на боку, подвернув правую руку, и смотрела в небо, на лице застыло крайнее удивление, пыльный тапок с левой ноги соскочил и валялся поодаль. Пупыряев нагнулся, тронул бабку за плечо — вроде жива.

— Ты жива, Потаповна?

Голубоватые губы шевельнулись.

— Чё? — он нагнулся пониже.

— Ку… ку-дыть… — прошелестело ему в лицо, и с этим бессмысленным словом душа Потаповны отлетела.

Поминали покойницу всей деревней, и, как всегда, приличная печаль первого часа застолья перешла к вечеру в трудное пьяное веселье, но Пупыряев был грустен и время от времени, забывшись, трогал щёки: всё казалось, будто серая старушечья душонка прикоснулась к нему напоследок и что-то нашептала. Неожиданно даже для себя он встал и позвенел вилкой по полупустой бутыли:

— Товарищи!

— Тамбовский волк тебе… — захихикал дед Семён, разливая.

Пупыряев сбился и начал снова:

— Граждане!

— Да вроде не на зоне, четырёхглазый, — угрожающе прохрипел бывший сиделец Витюша.

Пупыряев струхнул.

— Люди! — На этот раз возражений не последовало. — От нас ушел светлый человек… — Тут он запнулся, ему показалось, что серая тень снова мелькнула мимо. Потекли долгие секунды, за столом стало тихо, будто где-то мент сдох, и в эту тишину Пупыряев неожиданно веско произнёс:

— Никчёмный человечишко от нас ушел, вот что. Жизнь у неё была дурная и грязная. Ни работать она не умела, ни отдохнуть как следует, ничего, кроме пьянки, ей не давалось. Детей родила да не воспитала, сколько было, все сгинули, и к лучшему оно, потому что дураков плодить — только мир пачкать. И так в говне живём, нету просвета и не будет, и дорогу к нам из райцентра не прокладут во веки веков.

Пупыряев лихо выпил водку, но садиться не спешил. Со всех сторон на него смотрели почти протрезвевшие лица, рюмки одна за другой со стуком опускались на стол — полными.

— Ты за базаром-то… — Витюша начал медленно подниматься.

— Не по-людски ты это, не по-людски… — затянула Евдоха, главная врагиня Потаповны.

Пупыряев постоял, потом безнадёжно махнул рукой и вышел. Стемнело, первые звёзды уже показались, и Пупыряев, вместо того чтобы повернуть к дому, зашагал к околице. Шёл он, задрав голову к небу, разглядывая густые синие бездны, и в ушах у него звенели незнакомые голоса, и что-то низко гудело так громко, что он не слышал топота за спиной, и тяжелый удар по затылку стал для него полной неожиданностью.

Били его долго и молча. Потом устали и разошлись, и только часа через два Пупыряев отнял руки от лица, перевернулся на спину и снова увидел небо, на этот раз совсем тёмное. Поднялся, ощупываясь, сплюнул зуб, оглянулся на спящую деревню и, шатаясь, пошёл в ночь. Где-то в чистом поле миновал перечёркнутый указатель «Малые Афедроны», но не остановился.

Утро застало его в пути, но он и не думал отдыхать, стремясь дойти до большого мира, где будут солнце и другая, прекрасная жизнь. И уже рассвело, и первые лучи прорезали облака, и впереди забелели стены домов, где наверняка жили светлые счастливые люди. Пупыряев прибавил шагу, но силы начали оставлять его, и он едва добрался до ближайшего столба с названием населённого пункта, блаженно привалился к нему: дошел. В глазах его стало темнеть, но он улыбался, потому что до последнего видел над собой надпись, наполняющую сердце ликованием: «Большие Афедроны»!

Примечание 2

6 моей жизни немалую роль играют призрачные объекты: вещи и существа, которые однажды — как правило, в детстве и ранней юности — встретились, поразили в самое сердце и пропали. Один из первых — кукольный домик, увиденный в евпаторийском магазине игрушек. Мне было пять лет, и дом составлял примерно треть моего роста, он содержал в себе множество мелких предметов и производил невероятное впечатление. От восхищения я заболела на неделю, испортила родителям отпуск, а выздоровев, не нашла не только домика, но и самого магазина.

Чуть позже призрачными объектами часто оказывались книги. Например, чтобы достать воздушный шар, надутый в преддверии Первомая и залетевший на огромный одежный шкаф, я придвигала стул, влезала, тянулась, но вместо ниточки нашаривала толстый полурастерзанный том без обложки, в котором успевала прочитать пару страниц, прежде чем в замке поворачивался ключ. Или сестра приносила из библиотеки книжку, которую приходилось выкрадывать из её стола, — потому что я справедливо считалась слишком неаккуратной, и мне не разрешали дотрагиваться до ценных и чужих вещей.

И я торопливо выхватывала какие-то куски, которые воображение потом дополняло причудливыми деталями, и позже, когда стало можно всё — по крайней мере, прочитать, — я не встречала историй интереснее. Несколько раз удавалось найти «первоисточники», например, безумная книга, где говорящие рыбки убивали себя, прыгнув на горячую сковороду, оказалась вовсе не плодом моей фантазии, а вполне реальным «Орденом Желтого Дятла». Но кое-что так и осталось загадкой, в частности, сказка о лисице в доме с тысячью зеркал.

Не знаю, китайской или японской она была, а может — удачной стилизацией. Помню только несколько картинок, да и то не смогу сказать точно, были это иллюстрации или я так хорошо всё представила и слова сложились в образы. Нервная рыжая лиса, забредшая в чужой дом по своим хитрым делам, хозяйничала в полной уверенности, что её никто не заметит. Вдруг уловила краем глаза движение в соседней комнате и отчего-то не удрала, зашла — и оказалась в плену множества зеркал, каждое из которых отражало её — сзади, сбоку, сверху, во всех подробностях и в столь неожиданных ракурсах, в каких она сама себя не видела, несмотря на дивную лисью гибкость. И зрелище это оказалось столь невыносимым, что она упала замертво. Но дух её не смог освободиться и остался в комнате. Через тысячу лет туда заглянула женщина — и вышла с душою лисицы.

И далее описывались какие-то приключения не столько женщины, сколько лисьего духа, стремящегося к безупречности, — наверное, чтобы не так страшно было отражаться в тысяче зеркал.

Этой книги, как и некоторых других, мне так и не удалось найти. Но если остальные позабылись, история о жене-лисице так и осталась в памяти, время от времени напоминая о себе почти мучительно, будто она — утерянный факт моей личной биографии. И вот теперь я хочу воспользоваться собственной книгой, которую могут прочитать тысячи: вдруг среди них найдётся человек, который держал в руках ту, первую, и если он окажется милосерден, то сообщит, чем всё закончилось? Обрела рыжая душа покой и безупречность или в страхе бежит до сих пор?

Тому, кто даст мне ответ, я буду бесконечно благодарна.

МАГИЧКИ

Иллюстрации Анны Исаян

Глава 1

Как околдование полового соития, так и околдование чувства любви и ненависти лежит в околдовании воли.

Любовное исступление или чрезвычайная любовь одного пола к другому может происходить из трех причин:

1) из простой зрительной неосторожности;

2) из-за искушения одним лишь дьяволом;

3) из-за околдования некромантами и ведьмами с помощью нечистого.

Если кто-либо спросит: «Петр бешено влюблен в ту или иную женщину. Как определить, какая из трех вышеуказанных причин повлекла за собой околдование Петра?» — то на это надо ответить: если ни увещания, ни удары, ни другие меры не способны отвратить человека от предмета его вожделений, если он отвращается от своей привлекательной жены и прилепляется к безобразной женщине, если он, несмотря на поздний час и на непогоду, бросает все и несется к посторонней женщине, то здесь мы можем, во всяком случае, видеть дело рук дьявола.[5]

Дама А сняла очки, прикрыла утомлённые глаза рукой и надавила — так, что по внутренней стороне век поплыли фиолетовые пятна.

— Пожалуй, она заслуживает внимания. Дама В напряжённо молчала, слегка склонив голову, будто на её затылке лежала чья-то холодная тяжёлая ладонь. Она знала, что древние портреты Основательниц бесстрастно наблюдают за происходящим. Ледяной бетон стен затянут тёплым бархатистым покрытием, система кондиционирования давно уничтожила затхлый сырой запах, но ощущение глубокого подземелья не исчезало ни на минуту. Здесь располагалось сердце её родного Ордена, но больше часа она не выдерживала, тревога принимала панические формы, приходилось перебираться на более высокие уровни. Эту особенность её психики знали и уважали, а потому дама А была немногословна:

— В её книге я нашла несколько начальных формул. Вряд ли кто-то знающий открыл их случайной девчонке. Значит, сама додумалась. Что ж, напишите ей, посмотрим.

Когда окна выходят на запад, очень трудно усидеть за работой на закате — косые лучи солнца забираются на середину комнаты, высвечивая облупившийся паркет и столбики пыли в воздухе, и всячески намекают, что там, на улице всё гораздо свежей и красивей. Но если просыпаешься после полудня, раскачиваешься пару часов, а потом наконец-то начинаешь заниматься делом, поддаваться на провокации нельзя. Разве что сделать небольшой перерыв на пару кусочков сыра.

Ольга только-только выбралась из-за компьютера, как он приветливо звякнул — почта пришла. Конечно, на свете нет ничего срочного (если не стоишь на пути самосвала, который выскакивает из-за поворота), любые новости могут подождать, пока ты ходишь перекусить. Всё, что могло произойти, уже произошло, а то, что ещё впереди, вряд ли получится предупредить, даже отказавшись от пищи. Но любопытство почти всегда сильнее голода, тем более Ольга ждала письма.

Нет, адрес отправителя оказался незнакомым.

Уважаемая Ольга!

Меня зовут Елизавета Рудина, я Ваша коллега и хотела бы выразить восхищение «Невестой», которую недавно прочитала…

(«Господи! Она! Мне!» Рудина была большим писателем, по-настоящему хорошим и к тому же знаменитым, и Ольга почувствовала себя польщенной.)

Поразительно, что это ваша первая книга, — она кажется вполне зрелой и профессиональной. Разумеется, видны некоторые шероховатости, но язык очень хорош. Я хотела бы предложить Вам посетить один любопытный семинар. Наш Союз писателей устраивает нечто вроде курсов повышения квалификации для молодых и талантливых авторов. Начало в сентябре, продолжительность — два месяца, место проведения — Крым. Мастер-классы ведут известные современные литераторы.

Хочу добавить, что обучение, дорога и проживание бесплатны — мы заинтересованы в одарённых слушателях.

Жду ответа. Е.П. Рудина.

Ольга посидела минут десять, снова и снова перечитывая текст, а потом быстро написала ответ:

Здравствуйте, Елизавета Петровна!

Мне бесконечно важно Ваше мнение о моей деятельности, тем более такое лестное. И я очень хотела бы поехать на семинар.

К сожалению, дела мои таковы, что в сентябре — октябре необходимо находиться в Москве. Ужасно обидно, но я вынуждена отказаться. Может, в другой раз.

С уважением, Ольга.

Она отправила почту, выключила компьютер, прихватила мобильник и вышла из дома, как была, в домашних джинсах и майке с выцветшей надписью fuck-n-roll, которую переводила как «трахай и катись». Аппетит всё равно пропал, захотелось пройтись и подумать.

Заканчивалась вторая декада августа, но чуть полинявшее небо ещё оставалось ясным, дни — теплыми, только ночью холодало. Ольга брела к реке, до которой от дома минут десять быстрым шагом, а таким, как у неё, — пятнадцать.

До чего же нелепая ситуация: следовало бы мгновенно согласиться, а вместо этого она упускает потрясающий шанс ради каких-то сомнительных перспектив. Ольге нравилось писать книги… нет, не то слово — она становилась счастливой, работая. Однажды поняла, что счастье — это когда что-нибудь делаешь и у тебя всё получается. Не важно, складывать букву к букве или сделки заключать, но если в результате усилий что-то совпало, ожило и задвигалось, ощущаешь себя богом. Будто прикоснулся к схемам мироздания и что-то в них понял. И вот настоящие мастера её заметили и зовут поучиться, это ли не шанс?

Но в Москве было кое-что, точнее, кое-кто, с кем невыносимо расстаться на два месяца. Она бы извелась вся — слишком ненадёжны их отношения и слишком велика тоска.

«Вот ведь женщина, — думала Ольга, — её в космос отправляют, а она беспокоится, что скафандры несексуальны. Умная душа, глупое сердце: стремишься, стремишься куда-то, а потом из-за слабости всё летит под ноги мужчине. И не жалко, не жалко».

Она дошла до реки, села на ступени, ведущие к воде, и принялась рассеянно наблюдать за полоумным, видимо, пловцом, резвящимся в тёмных мутных волнах. Наплескавшись, купальщик полез на берег, но запутался в леске — другие городские безумцы, иной породы, сами в канал имени Москвы не лезли, но зачем-то пытались ловить его насквозь токсичных обитателей. На этот раз добыча оказалась агрессивней: рыхлый белокожий мужчина в глянцевитых чёрных трусах молодецки переломил поймавшую его удочку об колено. Уже через мгновение к нему огромными скачками несся рыбак, крича что-то нечленораздельное, и, не останавливаясь, впечатал в мокрое безволосое бедро мысок тяжелого болотного сапога. Преимущество явно было на стороне обутого бойца, но тут соотношение сил изменилось: от лавочки, стоящей в тени лип, к берегу побежали приятели купальщика, полностью экипированные — одетые и с пивом, правда, разлитым в пластиковые бутылки, не пригодные для войны. Стало шумно, Ольга встала и осмотрелась, ища место поспокойней. Солнце быстро опускалось за деревья, маленькие волны топорщились и спешили, на крутом каменном мостике какой-то другой, кроткий и упорный, рыбак утратил надежду на улов и стал собираться домой. Дождавшись, когда он уйдёт, Ольга перешла на его место, на «Мост искусств», который она так нарекла за бесполезность и красоту: он был выстроен кем-то вдоль реки, а не поперёк.

Побоище меж тем внезапно угасло, участники побратались и удалились под липы. Видимо, драка — это обычный мальчиковый способ познакомиться. «Какие, однако, неочевидные пути они выбирают».

Потом подумала, что и эта комическая сцена, и нелепый мост — об одном: люди ощетиниваются в одиночестве, каждый в своём углу, так, что к ним попросту не подобраться, но когда им хочется общения, они строят свои дурацкие мосты вдоль рек, не сомневаясь, что движутся навстречу друг другу. А самое странное — находятся всё-таки те, кто их послания получает и расшифровывает.

Она достала телефон и набрала сообщение: «Приходи», дождалась ответа и почти побежала домой.

«Он едет, едет ко мне. Я строю свой мостик правильно, а космосу придётся подождать».

Ольга легко принимала решения и не имела привычки с кем-нибудь советоваться: ответственность за результат в любом случае на ней, а мама её и так одобрит. Мама во всём её одобряла, по крайней мере в последние годы. Кажется, что возраст делает людей косными, отнимает способность принимать новое, будь то технические штучки, чужие убеждения или незнакомая еда, — старики на всё откликаются раздражением, головной болью и гастритом. Но мама старела как-то необыкновенно удачно, превращаясь из нервной особы, ценившей приличия превыше всего, в светлую спокойную бабушку, которая видела — многое, знает, что бывает — всякое, и верит в многообразие Божьего присутствия — во всём. Ольга иногда жалела, что её воспитала та, другая женщина, больше смерти боявшаяся общественного мнения, которое сама же и придумывала — «люди скажут…» Как же они ссорились тогда! «Да всем плевать на нас! А мне плевать на их мнение!» — вопила Ольга, задыхаясь от ненависти к этим «всем». Поводы менялись — длина чёлки, поздние возвращения, новый мальчик, выбор института, но суть конфликта оставалась прежней: «соседи смотрят и осуждают». Возможно, она стала писать именно потому, что хотела убедиться: «общественное мнение», если и существует, поддаётся коррекции, и нет нужды подстраиваться под чужие взгляды, если умеешь транслировать свои. Наверное, к лучшему, что мама не всегда была такой благостной и умиротворённой, хотя неизвестно, какой источник силы мощней: уверенность, которую давала её нынешняя поддержка, или то сопротивление, которое пришлось преодолеть. Сейчас Ольгу всё чаще переполняла нежность, когда она задумывалась, каких усилий стоит матери это смирение, какой внутренней работой далась безмятежность и приятие всякой инакости. Каким жестоким опытом оплачено, в конце концов. Ольга покинула дом в двадцать, сопровождаемая если не проклятиями, то энергичным неодобрением, и теперь предпочитала не знать, как эта женщина, которую прежде подруги и поклонники нежно называли Светочкой, провела следующие лет десять, как из цветущей пятидесятидвухлетней дамы, обременённой ответственной работой и множеством социальных связей, стала превращаться в одинокую «бабушку Свету». Были какие-то отношения, печали, утраты, и была церковь. Ольга относилась к религии чуть ли не с содроганием, православие казалось ей замешанным на стыде и чувстве вины, формально — перед Богом, а по сути — перед людьми, которые судили друг друга без всякого заявленного в Библии милосердия. В самом начале, только узнав о мамином увлечении, пришла в ужас, боясь, что природная тревожность и вечная оглядка на окружающих примут патологические формы. Испугалась настолько, что на несколько лет сбежала подальше, на другой конец страны — замуж. А когда выпуталась из этого внезапного брака и вернулась, её встретил уже совсем иной человек. Ольга переступила порог, ожидая нотаций в духе «а я говорила!» — в тридцать они уже не пугали и не бесили, как в пятнадцать, но вызывали неимоверную тоску. Но мама просто ей обрадовалась.

Достала из серванта ту дурацкую менажницу — Ольга немедленно же вспомнила, как ругались из-за хрусталя, добытого в очередях за бешеные деньги: «Зачем?! Ты есть из этого будешь?» — «Мало ли, гости придут», — разложила в отсеках маринованные огурчики и маленькие разноцветные помидоры. Принесла из кухни жареную курицу, сыр, ещё что-то, а себе положила овощей.

— А мясо?

— Я сейчас его не ем, не обращай внимания.

Ольга знала, что начался какой-то очередной долгий и унылый пост, и поразилась происшедшим изменениям: прежняя мама не преминула бы отметить, что героически воздерживается из высших соображений, а вот некоторые, некоторые… Но эта новая женщина, сидевшая напротив, не собиралась хвастать и всячески избегала нравоучительных бесед, с любопытством слушала дочь и, видно было, — любила.

Потом Ольга полночи беззвучно плакала в своей бывшей детской: оттого, что раньше не понимала и недооценивала мать; что так долго сопротивлялась её любви; что той, похоже, много пришлось пережить, чтобы так измениться. И ещё потому, что прежней мамы больше не существовало.

Хотя, если подумать, Ольга тоже успела прожить не одну жизнь за эти годы, но от родителей совсем не ждёшь, что они вдруг станут другими, это в юности всякие выходки естественны и неизбежны. Первая, короткая и диковатая, жизнь продлилась пару лет, с тех пор, как со скандалом ушла из дома и перебралась в общежитие при факультете журналистики. Вторая, долгая и сытая, началась, когда Ольга с перепугу выскочила за небедного северного человека, занятого цветными металлами. Не олигарх, но заметная персона в отрасли, в столице был по делу, Ольга пришла брать интервью да и задержалась около. Жили хорошо, расстались по-доброму — как-то вдруг время их вышло, Ольга повзрослела, захотела перемены участи, а мужа весьма кстати потянуло на девушек помоложе. В результате она снова вернулась в Москву, став обладательницей небольшой старой квартиры на окраине и небольшого счёта в банке. «Вот всё у него небольшое, — думала Ольга, — и бизнес, и чувства, и отступные. Небольшое, но крепкое».

И теперь она вела третью жизнь, самую счастливую. «Разводные» деньги позволили осмотреться, не хватать первую попавшуюся работу, а вдумчиво поискать вакансии в Интернете. Как обычно случается, с деловых сайтов она соскочила на развлекательные, заглянула в блоги и там застряла. Интересные люди писали о себе, и ей тоже захотелось так — свободно, весело, независимо — щебетать в эфире о собственных вкусах и взглядах, а не вымучивать статьи по редакционным заданиям. Правда, за это не платили, но у неё было несколько месяцев в запасе, а подобная арт-терапия оказалась необходимой: бывшая жена бизнесмена, приученная не говорить лишнего и охранять доброе имя супруга, оказывается, порядком намолчалась и теперь желала сообщать миру свои мысли по любому поводу.

Как ни странно, получалось неплохо, особых глупостей она не болтала, обладала лёгким пером и ненавязчивой интонацией. Её читали, хвалили, рекламировали друзьям, и скоро Ольгин дневник стал популярным. Кроме ежедневных заметок, она пыталась писать рассказы, потом взялась за повесть, закончила, выложила в сети и не особенно удивилась, когда нашлись люди, готовые издать её. Не будучи самоуверенной, она знала за собой силу: умение подобрать точное слово, сформулировать нехитрую мысль так, чтобы треть читающих согласилась: «Да, я всегда так думал, но не мог сказать», треть поразилась свежести взгляда, а ещё треть, снисходительно хмыкая: «Вот ведь бабы дуры», почему-то не бросила читать — хотя бы для того, чтобы понаблюдать за развитием чуждой формы жизни.

Она также знала и слабость: отсутствие опыта — как человеческого, так и писательского, чуть близорукий скользящий взгляд, неглубокое образование (даже журфак так и не закончила), этакую хлестаковскую «лёгкость мысли», которая могла казаться очаровательной, но чести не делала. Она всё время чувствовала, что парит над большой водой, иногда выхватывает блестящую маленькую рыбку, касается крылом тем вечных и важных, но дальше веера радужных брызг дело не идёт. Не глупа, не бездарна, не графоман — но всё же пока нельзя сказать твёрдо: «Умна, талантлива, хороший писатель». Пока она считала себя полуфабрикатом, и тем труднее ей было отказаться от предложения Рудиной. И всё же она отказалась.

Почти все любовные приключения Ольги пришлись на период жизни в общаге, до этого мама блюла её добродетель, а потом она старалась быть хорошей женой своему небольшому мужу. После развода началось самое интересное. За следующие четыре года Ольга успела один раз влюбиться всерьёз, пережить ряд мелких увлечений и вступить в некоторое количество честных сексуальных отношений. Но всё равно, как она сама говорила, пересчитать её мужчин можно на пальцах — правда, придётся разуваться. Тем не менее за ней закрепилась репутация особы ветреной, искушённой и даже немного порочной. О каждом из своих любовников она могла рассказать множество историй, которые слушатели воспринимали как отдельные приключения с новым героем. Не говоря уже об откровенных выдумках — собственно, она редко описывала реальных людей, предпочитая брать чёрточки отовсюду и создавать новые образы, вполне убедительные. Даже спокойный и равнодушный супруг встревожился, найдя её блог, и пару раз позвонил, уточняя, не свихнулась ли его бывшая на почве секса.

По ночам она иногда писала о своей единственной несчастной любви. У неё был лёгкий нрав, и огорчение от пустяковых любовных неудач, когда таковые случались, проходило быстро. Более того, рассматривая их в свете последующих событий, Ольга убеждалась, что жизнь складывается не так уж плохо: «Ну и что, не получилось у нас тогда, а зато…» А зато потом встретила другого, а зато не влипла в долгие сложные отношения, а зато на эмоциональном подъёме сделала что-то полезное. В общем, не всё хорошо, но всё к лучшему в этом лучшем из миров, как полагал Панглос.

Лишь в одном случае этот метод давал осечку, и Ольга, взвешивая все последующие радости, понимала — нет, не тянут. Не компенсируют. Никакое «зато» не способно уравновесить знание, что с тем человеком у неё могло быть счастье. С другими оно оставалось предположением — могло и не быть, а тут совершенно точно счастье существовало в некой точке реальности, и Ольга уже видела его отблеск впереди, и город на холме, сложенный из розоватого камня, — был. Но она в него не вошла. И её нынешний комфортный мирок — не «зато» и не «за то». Он всего лишь оттого, что в город её не пустили, а жить всё-таки как-то пришлось.

И когда тоска подступала слишком близко, Ольга писала о ней. Аккуратно и точно называла своих демонов по именам и чувствовала, как они её отпускают. Потом отправляла тексты в сеть и спокойно ложилась спать, представляя, что тысячи неспящих сейчас прочтут её слова, и женщины заплачут, вспомнив, как любили сами, а мужчины молча уйдут на кухню и закурят, глядя в тёмные окна, уверенные, что их — так — никто и никогда.

Ольга не сомневалась, что трепетный цветок, каким она предстаёт перед публикой, не является её истинной сущностью. Вернее, он есть, но спрятан внутри крепкой здоровой плоти, защищён иронией и здравомыслием. Она надеялась, что и читатели отделяют сетевой персонаж «Марджори К» от человека, ведущего этот блог. Поэтому для неё стали огромной неожиданностью мужчины, ищущие любви именно Мардж. Иногда она соглашалась на встречи, и двое или трое оказались достаточно хороши, что Ольга попробовала с ними переспать. Поначалу её партнёры были очень счастливы, но довольно быстро Ольга замечала, что её отзывчивое и вполне симпатичное тело их не удовлетворяет. Она настойчиво расспрашивала, пока один из них не объяснил:

— Я хочу, чтобы ты меня полюбила.

— Зачем? Ты, между прочим, женат, будущего у нас нет, мне станет больно. Тебе обязательно нужно, чтобы я страдала?

— Хочу, чтобы ты чувствовала ко мне всё это, ну, как в книжке, — он был бесхитростный молодой человек, — как ко всем тем необыкновенным мужикам, которых любила. Интересно, что ты обо мне напишешь?

— Что однажды у меня был чувак, который всегда приходил на интимные свидания без презервативов, а на светские — без цветов, — злобно ответила она.

Позже подруга Марина отпаивала её коньяком и поучала:

— Никогда не спи с торсидой. Это фанаты, понимаешь, ты для них должна оставаться звездой, а не пи…

Марина появилась в её жизни уже после возвращения в Москву, тоже нашлась в сети, но никакого пиетета к Ольге как к писательнице не испытывала. Точнее, способность удачно складывать слова не застила от неё человека — того самого, который сейчас растерянно и пьяно вопрошал:

— Господи, да с кем же мне теперь спать?!

— С теми, кто не умеет читать.

Алёша не то чтобы не умел, но был совершенно равнодушен к бабскому творчеству или, вежливо говоря, к женской прозе. Заглянул однажды в её блог, пожал плечами — «не моё» и больше не интересовался. Зато после каждой записи не донимал вопросами: «Это про меня? А про кого?», и его безразличие к текстам льстило ей гораздо больше, чем пристальное внимание других. «По крайней мере, этот человек трахает меня, а не Марджори К».

Они познакомились весной и провели вместе чудесное лето, но всё ещё были очень осторожны — во всяком случае Ольга. Она боялась давить на него, давать волю сердцу, настаивать на свиданиях. Невозможно просто так снять трубку и спросить: «Ты где, чего пропал?» Он как-то слишком ей понравился, сразу и сильно, чтобы позволить рисковать — вдруг спугнёшь. «Это ещё не любовь, — говорила себе Ольга, — просто мне нравится с ним спать», — но хорошо понимала, что до любви ей осталось совсем немного, всего-то пара шагов навстречу. Только это должны быть его шаги. Но Алёша замер где-то на границе добродушной нежности, сексуальной дружбы, и Ольга не торопила его.

Они вообще не говорили о чувствах, наслаждаясь физической, а иногда химической близостью. Она так называла свидания, на которые он приносил какие-нибудь вещества, чаще всего — вполне законный алкоголь, но непременно редкого сорта. Если водку из агавы, то не текилу, а мескаль, если абсент, то не «ксенту», а чешский «кинг оф спиритс голд».

Вот и сегодня Алёша явился с пузатой литровой бутылью без этикетки — полупустой или наполовину полной, в зависимости от того, насколько оптимистичен смотрящий. Опять абсент, но в этот раз самодельный.

— Боже, что за бражка?

— Обижаешь, эксклюзивная штука, синий абсент, проверенные люди делали.

Ольга развеселилась. Конечно, кой-кому нужно бы завтра работать, но у неё давным-давно зрела забавная идея, которую как раз сегодня можно реализовать — именно под сомнительную выпивку.

Для будущей книги ей понадобилась информация о всякого рода внушениях, НЛП прочей словесной магии. Недолгие изыскания привели её к Милтону Эриксону, создателю одноимённого гипноза. Как уже говорилось, Ольга была не слишком образованной и глубокомысленной особой, поэтому для ознакомления с теорией купила простенькую популярную книжку да и читала её с пятого на десятое. К концу первой главы в её рассеянном воображении сложился довольно странный образ учёного и его приёмов.

Как ей показалось, основной особенностью Эриксона была глубокая страсть к растениям, конкретнее — к помидорным кустам. Говорить о них он мог бесконечно, стоило дать ему волю, как любая беседа сводилась к полуторачасовому монологу о помидорных кустах, под который его собеседники частенько засыпали. К тому же Милтон обожал всякого рода передёргивания и логические нестыковки, совершенно сбивавшие с толку тех, кому не спалось. При этом он оставался человеком кротким и терпеть не мог директивных заявлений, типа «ваши руки тяжелеют, ваши веки тяжелеют, ваши ушки…» — нет, ему нравились непринужденные конструкции: «Интересно, а вот ушки, ушки ваши тяжелеют?» И ошеломлённый пациент был вынужден признать, что его ушки буквально налились свинцом. Так, слово за слово, и родился эриксоновский гипноз.

Ольга очаровалась методом и немедленно захотела применить его на практике. Препятствие виделось только одно: она ничего не знала о помидорах. Понятно, что для длительного погружения требовалась масса информации о том, как они растут, расцветают, отпускают усики и покрываются пушком. Конечно, она могла вместо этого поговорить, например, о котятах — в конце концов, у них тоже усики и пушок, — но осознание ответственности не допустило самоуправства: человеческая психика это так серьёзно. Никаких вариантов, написано «куст» — значит, надо про куст.

И не совсем ясно, на ком ставить опыт, почти все знакомые мужчины слишком уж нервны и порывисты, старых подруг она растеряла, а Марина способна вызвать психиатрическую сразу после фразы: «Томат день за днём испытывает комфорт и умиротворение, умиротворение и комфорт». Ольга уже было собралась перейти к главе «самогипноз», как появился Алёша со своей бурдой.

Сказал, что вчера закончил большой заказ и страшно устал — он, как и многие фрилансеры, существовал в двух состояниях: либо безделья, либо двадцатичасовой пахоты с перерывами на сон. И Ольга решила, что поможет ему отдохнуть, а домашний абсент упростит путь к трансу и компенсирует недостаток знаний о помидорных кустах. Конечно, она не относилась всерьёз к этой затее, но вдруг отчаянно захотелось поиграть.

Поначалу они, как всегда, обсуждали дела: Ольга боялась показаться пустоголовой курицей, поэтому говорила про свою новую книжку и расспрашивала о его последнем проекте. В комнате присутствовал третий: у Алёши была привычка работать под музыку, благо имел дело не со словами, а с картинками, и он очень серьёзно относился к саунд-трекам для своих дизайнерских идей. Двухчасовой плэй-лист, составленный к последнему заказу, до сих пор ему не наскучил, и теперь странный картавящий голос затопил Ольгин дом, вклинивался в разговор, наполняя паузы, и договаривал то, о чём собеседники помалкивали. Они чокались пылающими стаканами друг с другом и иногда с колонками, Ольга пьянела очень быстро, из каждой фразы, своей и чужой, рассудок выхватывал только обрывок:

— Ненужный кто-то за окном стоял и требовал любви[6].

— …я написала уже треть, но дело идёт медленно…

— …ну выпей ещё, проясняет сознание будь здоров…

— И счастьем тронутые губы неслышно скажут «дайте меч».

— …кроме полыни, в нём дамиана и лотос…

— Да? Говорят, лотос обладает афрф. афродизя… ди-зьячным эффектом…

Ольга сообразила, что язык заплетается и пора переходить к помидорным кустам, пока она способна хоть что-то выговорить. К тому моменту сидеть уже не получалось, даже на боку лежать было затруднительно, а только плашмя — они валялись как сброшенные шкуры. Она не глядела на него, но всё равно видела: не мужчина, а сплошное противоречие. Среднего роста, чуть выше неё — метр семьдесят или семьдесят пять, не мерила, пожалуй, даже хрупкий, а всё-таки сильный. Волосы белокурые и мягкие, а характер жёсткий. Глаза серо-голубые, стальные, а рот чересчур подвижный. Непроницаемое лицо, но изредка по нему пробегают тени, которые ей не удаётся разгадать. Вот как с таким?..

— С юга вьюга с ресниц неделя друг на друга глаза глядели.

— Я не могу к тебе повернуться.

— Ничего.

— Всё б тебе бродить по городам лето золотое.

— Тут такое дело… Я должна рассказать тебе про помидорный куст.

— Ну, если это необходимо…

— Да. Ты, может быть, никогда не задумывался, но с ним происходят удивительные вещи: сначала солнце нагревает землю, потом идёт дождь, и семена напитываются водой.

— Губы алые тихая беда реки малые тихая вода.

— Становится тепло, очень тепло, они выпускают реснички — реснички, представь, — а потом прорастают таким зелёненьким.

— Кстати, а зелёная фея в этот раз не приходила…

— Ты вроде сказал, это синий абсент? Закрой глаза.

— Я и синей не видел. Закрыл.

— Руки твои летели тели тели тели радость моя думай про меня.

— И он растёт, растёт и очень счастлив, этот помидорный куст, день за днём ему хорошо.

— Пусть успокоятся все тени нелюбви мне снится сон и он как сон чудесен.

— Ты не слышишь, как он растёт, а ведь он растёт, чёртов помидорный куст, он растёт, а я живу от тебя до тебя и рада бы наблюдать, как появляется лист за листом, побег за побегом, а вместо этого смотрю на телефон, только работа и спасает.

— Высоко высоко поднялся сокол высоко за облака улетел сокол.

— И я, понимаешь, не знаю, что делать, ведь стыдно так зависеть от твоих звонков и появлений. Я ещё не получила тебя, но уже боюсь потерять, я боюсь и не живу каждую секунду, как этот проклятый помидорный куст, подставляющий листья то солнцу, то дождю, нет, время вытекает, как кровь, и я теряю тебя с каждой каплей.

— Спой мне птица лебедь белая как его я.

— И я вынуждена, наконец, признать, что помидорный куст счастлив и спокоен, а я — нет, я не спокойна…

А он давно уже спал, спали его светлые волосы, сомкнутые пшеничные ресницы, нервные губы. И узкие руки с бесконечными пальцами.

Замолчал музыкант, заснул помидорный куст, и все его листья заснули, и стебли, и жёлтые цветочки. И помидоры.

Ольга выплакала избыток печали, а потом незаметно задремала, успев напоследок подумать, что невесёлое это дело — словесная магия.

Всю следующую неделю она опять писала, но всякий раз, когда отвлекалась ненадолго, вспоминала про Алёшу — надо же, не звонит. Ольга тогда утром осторожно расспросила: он ничего не услышал из её глупого пьяного монолога, и это было к лучшему, навязываться ему не следовало.

Разок всё-таки не удержалась, отправила эсэмэску: «Может быть, приедешь?», и через полчаса он ответил: «Я занят». Ольга пожала плечами и отложила телефон: «Самое важное — никогда не переживать из-за поступков других людей. Серьёзного беспокойства заслуживаю только я сама да Божий промысел».

Не работалось, и она нашла в компьютере саунд-трек той ночи, но музыка вызвала одно только желание — немедленно повеситься. Правда, не за шею, а на манер соответствующей карты Таро, — и так висеть, качаясь и подвывая. Концентрированная тоска голоса и текстов напоминала больной туман, который и без того не исчезал в её душе, но чаще всего дремал на дне, как большой седой пёс. От голоса он просыпался и начинал скулить.

Полезла в сеть, поискала в Гугле, нет ли чего новенького о ней; негромко хмыкнула, читая БашОрг; открыла Живой Журнал и неторопливо перелистала френдленту. Кликнула на видеоролик, мельком просмотрела десяток постов, но споткнулась о запись, в которой говорилось о гибели чьей-то кошки. Замерла на пару секунд, откинулась на спинку кресла и горько неудержимо заплакала.

Через два дня она ему позвонила: «Встретимся?» — «Встретимся». — «У тебя?» — «Давай в кафе». — «Поговорим?..»

И поговорили.

Они сошлись в ресторанчике, который завсегдатаи любили за домашнюю атмосферу, а Ольга выбрала потому, что там славно готовили парного судака. И ещё: однажды, ожидая Алёшу, она случайно взглянула вверх и наконец-то заметила, что к деревянной панели над её головой приклеена кофейная чашка с остатками гущи на стенках, пепельница, смятая салфетка и сахарок. Её отчего-то тронул хрупкий перевёрнутый мир, и с тех пор Ольга всегда старалась сесть за тот столик. И вот сегодня она снова внимательно разглядывала остатки этого параллельного ужина, потому что впервые не могла и не хотела смотреть на Алёшу.

— Понимаешь, — говорил он, — я тут с девушкой познакомился, и у нас всё серьёзно. Она такая… такая эмоциональная, чувствительная очень. Хрупкая и совсем без меня не может. Прямо с первого взгляда всё. Я подумал… тебе не до меня. — Тут его мобильник запел невыносимо сладким голосом, и Алёша немедленно ответил: — Да, малышка, уже скоро, не волнуйся! Переживает, — объяснил, повесив трубку. — Короче, ты поняла.

— Ага. Хотела сказать, что уезжаю на пару месяцев. Ты, как я посмотрю, тут скучать не будешь. Ну, мне пора. — Она порылась в карманах и положила под блюдце деньги за свой чай, встала, легко поцеловала Алёшу в мягкую прядь на виске и пошла к выходу. Напоследок оглянулась — не на него, на потолочный натюрморт. Жаль, но какое-то время она не сможет сюда приходить.

«И особенно жаль судака».

Дома немедленно бросилась к компьютеру и написала письмо.

Ответ пришел очёнь быстро:

На Ваше счастье, у нас ещё осталось одно место. Выезд 28 августа, сообщите адрес и паспортные данные, курьер завтра доставит билет. До встречи, Елизавета.

Почти сразу же ожил домашний телефон. Ольга не хотела снимать трубку — этот номер знали два или три близких человека, остальные звонящие были рекламными агентами, роботами или просто путали цифры. Но ради этих двоих или троих она всегда отвечала.

— Оленька, всё хорошо?

— Да, мама. А у тебя?

— Тоже, я на всякий случай.

— И правильно, сама собиралась.

Мама давно избавилась от привычки впустую проверять, как дела, предпочитала думать, что «нет новостей — хорошие новости». Беспокойство за ребёнка — не повод беспокоить ребёнка, так она говорила. Но сегодня всё-таки решилась.

— Всё хорошо, мама, появилась возможность пару месяцев поучиться на писательских курсах, так я и съезжу, поучусь.

— Ну и славно, береги себя.

Слёзы, которые Ольга от самого кафе бережно несла домой, стараясь не расплескать по дороге, отступили, и, пользуясь этим, она сама решила позвонить:

— Марин, он меня бросил.

— Кто?

— Этот, который читать не умеет. И ты не поверишь…

— Ну?.. Ты ревёшь там?

— Нет пока. Он нашёл, — она делала паузы, сосредоточенно сдерживая истерику, которая поднималась к горлу после каждого слова, — себе девушку. Эмоциональную и чувствительную.

— Ожидаемо.

— Почему? Сам говорил, что я пишу бабское, сопли. А теперь.

— Совсем, что ли, разницы не видишь? Ну пох ему, что ты там писала, за то и понравился. Но не пох, что ты чувствовала. И кто в этот раз попутал автора и текст, а? Раз твои герои такие, тебе самой уже и чувствовать не надо?

— Я чувствовала!

— Ты не выражала! Он мысли читать должен был?

— Я думала, ему это на фиг не надо.

— Это им всем надо, Оль. Эмоции — самый дорогой товар. Ты ему не дала, а она дала.

— Так я щас дам, позвоню и дам, мало не покажется.

— Поздно, он решит, что это манипуляция.

— И чего теперь?

— Или ничего, или подожди.

— Да, кстати, у меня тут командировка типа творческая на пару месяцев.

— Ну и хорошо, и нормально. Это самое лучшее. Вернёшься — поглядишь.

Они попрощались, и Ольга смогла, наконец, выпустить свою отложенную истерику, как освобождают кошку, напуганную долгой поездкой в метро, из переноски: открывают решётку — вот и всё, иди, можно.

Дама А одобрительно кивнула:

— Отлично сработано. И ваша ученица неплохо справилась.

Она была довольна настолько, что позволила себе нарушить правила секретности и заговорила о внутреннем деле Ордена на жилом уровне, где теоретически их могли услышать кандидатки и стажёрки. Но наблюдать муки клаустро-фоба не очень-то приятно, особенно если хочешь поощрить сестру, а не наказать. Дама В поняла и оценила любезность:

— О да, она применила обычные методы, и они не подвели. Я могу её отозвать?

— Она должна проследить за девушкой до поезда, а потом отправиться в аэропорт, прилететь ближайшим рейсом и приступать к своим обычным обязанностям. А новенькой приготовьте «детскую». Материалы по ней я собрала давным-давно.

— Мы так заинтересованы в этой девушке?

— Пожалуй. Но следует провести ряд тестов, чтобы убедиться в её соответствии нашим целям.

Глава 2

Вильгельм замечает, что инкубы являются чаще всего женщинам и девушкам, обладающим красивыми волосами. Это происходит потому, что такие женщины больше заняты тщетой заботы о своих волосах

А как она ходит и себя держит? Это — суета сует. Не найдётся ни одного мужчины, который так старался бы угодить Господу, как старается женщина — будь она не совсем уродом — понравиться мужчине. Примером тому может служить Пелагея, ходившая разряженной по Антиохии. Когда её увидел святой отец по имени Ноний, он начал плакать и сказал своим спутникам, что он за всю свою жизнь не выказывал такого усердия служить Богу, какое показывает Пелагея, чтобы понравиться мужчинам.

Она сошла с поезда в предрассветные сумерки, но на перроне кипела и булькала круглосуточная жизнь: встречающие бежали к нужным вагонам и замирали у дверей с несколько преувеличенной радостью на лицах, а приезжающие вываливались к ним с высокой подножки и выглядели немного добычей. Те, кого никто не встретил, некоторое время вертели головами в поисках перехода, а потом решительно волокли багаж к лестнице. Приливную волну народа рассекали постоянные обитатели платформы: бабушки с картонками «квартира», похожие на разбойников носильщики с тележками, дядьки положительного вида в чистейших светлых теннисках, бормочущие «такси-такси-такси». От себя-дневных они отличались немного механической целеустремлённостью: брели сквозь встречный поток, адресуя свои предложения куда-то в пространство, поверх голов, в серое безоблачное небо, к темнеющим на горизонте горам и не вставшему, но уже явно проснувшемуся солнцу.

Ольга вспомнила ощущение от экосистемы московского вокзала — там все вроде бы метались без цели, но на самом деле хаос пронизывали острые взгляды наблюдателей: нищие, торговцы, жулики нескольких сортов, милиция — они были незаметны, пропуская косяки рыбок через широкую сеть, и лишь изредка совершали короткие резкие движения, вылавливали своё и снова затаивались. В юности, в последний школьный год, когда Ольге удавалось сбегать от маминого присмотра на Арбат, она видела нечто похожее. Праздная, ежесекундно меняющаяся масса людей создавала впечатление карнавальной суеты, но если провести на этой улице несколько недель, перезнакомиться с лоточниками и прочими жучками, станет заметно, как много там «своих» и как мало случайных происшествий. Спецы в штатском невидимо контролировали «незаконные валютные операции» между туристами и матрёшечниками, наблюдали за пушерами и карманниками, но всерьёз к ним в руки попадал только тот, кто должен был попасться по столь же неявным, но чётким законам. Стоило немного выпить, и Ольга начинала ощущать сродство с братками и сестрёнками, которые «держат Арбат» и всегда готовы помочь «нашей девчонке», если обидит кто чужой. Но она также помнила, как впервые на трезвую голову ощутила холод от цепких глаз, как поняла, что самая свободная в этом городе улица существует в системе столь жесткой, что лучше бы девочкам держаться от неё подальше и не попадать в сферу взрослых интересов. В уютной кафешке, где только свои, её подобрал в высшей степени свой парень Миша, которого она раньше не видела, но его знали и Наташка, и Гай, и Дрон — короче, «все наши». Гуляли по переулкам, пили тёплый амаретто из хрустальной бутылки и закусывали удивительными батончиками «Марс», а потом зашли в огромную коммуналку, которую ребята — тоже, конечно, свои — только что расселили и собирались продавать. И там, на узкой скрипучей кровати, Ольга впервые в жизни получила по печени, и как-то очень быстро всё поняла, и стерпела этого Мишу с татуированными ступнями, тихо молясь, чтобы потом не позвал остальных и просто отпустил. Он отпустил, и она примчалась в ту кафешку, растрёпанная, с размазанной помадой руби роуз, а Наташка, Гай и Дрон ни о чём не спросили, просто придвинули ей тяжелый табурет — и она опять всё поняла. А в третий раз она всё поняла, когда всё-таки пошла к доброму и взрослому дяде Серёже, который выслушал, покивал и сказал: «Хочешь — накажем. Только с пацанами, которые сделают, расплачиваться тем же самым придётся». После этого Ольга на Арбате больше не появлялась, обходила десятой дорогой и его, и Калининский, и Гоголя на всякий случай. Закончила школу, поступила в университет, уехала, вернулась и забыла всё, кроме липкого страха перед ареалами городских хищников.

Но на крымском вокзале ничего похожего не чувствовалось, то ли природа не располагала, то ли в шестом часу утра все опасные люди спали. Ольга огляделась без малейшего беспокойства — куда ехать, она не знала, её обещали встретить, а значит, надо просто подождать. Действительно, к ней буквально через минуту подошла девушка и, улыбаясь, показала её, Олину, фотографию, скачанную из интернета и распечатанную на принтере:

— Мадам Лисец? — фамилия досталась от мужа и немного смешила Ольгу, но для писателя была в самый раз.

— Я так надеялась, что не похожа на это фото. Доброе утро.

— Не переживай, я узнала тебя с трудом. Можно на ты? Я Катя.

— Можно.

У неё был рюкзак, сумка с ноутбуком и ещё один пакет со всякими дорожными пожитками. Тоненькая Катя подхватила рюкзак, но Ольга не стала спорить — ничего там тяжёлого не было. Она собиралась в печали и потому не взяла ни ярких платьев, ни туфель, ни десятка разных баночек, которые необходимы даме в путешествии. Хотелось оставить в Москве как можно больше, увезти только себя — пустую. Так что этот белокожий зайчик явно не надорвётся. Ольгин взгляд задержался на открытых незагорелых плечах, и Катя пояснила:

— Нельзя мне, обгораю. Обычно прячусь — рубашки с длинным рукавом, шляпы, крем. Только пока солнца нет, так хожу.

На площади им навстречу замигал внедорожник.

— Твой?

— Ну что ты, это школьный. По нашим дорогам иначе нельзя, да ты увидишь.

Водительское кресло было вплотную придвинуто к рулю — надо же этой пигалице как-то дотягиваться. Вообще, девушка казалась симпатичной, но с утра Ольга не отличалась разговорчивостью, предпочитая смотреть в окошко на аккуратный город, окраины, поля, каменистые склоны, кусочек моря, мелькнувший справа, и опять на камни, высушенную траву, кривые колючие кусты. Ехали не меньше часа, Ольга стала задрёмывать — в поезде не очень-то получилось поспать, попутчики попались беспокойные.

Они заглянули в купе вечером, уже после того, как поезд пересёк российско-украинскую границу. Название станции Ольга не запомнила, простояли долго, значит, город достаточно крупный. Свободное место было одно, но вошли двое — моложавая женщина средних лет, одетая по-девичьи, и мужчина помладше, держащийся как подчинённый. Впрочем, судя по тому, что он первым делом постелил своей даме постель, их связывали неделовые отношения. Минут за пять до отправления он подставил ей щёку для поцелуя и ушёл в соседний плацкарт. Это было странно, ведь в их вагоне оставались свободные места.

Ольга старалась не глазеть на женщину, но против воли косилась на её забавный багаж: явно дизайнерской работы ранец в форме пагоды, сделанный из толстой формованной кожи. Похоже, он сам по себе весил немало, а внутрь помещалось лишь немного мелочей. Ольга любила интересные штучки, но никогда не взяла бы с собой в путешествие вещь столь тяжёлую и нефункциональную — под её полкой валялся тридцатилитровый бэг, сделанный из чего-то немаркого и синтетического. Да и в городе она предпочитала сумки, которые в кафе можно небрежно поставить на пол, и потерять их жалко только из-за содержимого, а не по причине собственной запредельной цены. Но попутчица, видимо, очень серьёзно относилась ко всем составляющим стиля, десяток аксессуаров, которые она выложила на столик, имели вид хотя и потёртый, но дорогой: кошелёк с монограммой «Шанель», причудливо расшитая косметичка, мобильник нехитрый, но в крокодиловом чехле, потрёпанный молескин, «паркер»…

Одежда её выглядела немного странной, сложный крой намекал на брендовое происхождение, но исполнение не отличалось качеством, кривые строчки и торчащие нитки выдавали неопытность портного. Ольгу одолело любопытство начинающего детектива — кто эта парочка, чем занимаются, почему мужчина едет отдельно, — поэтому поймала взгляд женщины и легко завязала разговор, который удалось закончить лишь в третьем часу ночи.

Ольга выключила лампочку над головой, завернулась в сыроватую простыню, закрыла глаза, но заснуть не смогла. Обрывки беседы вертелись в голове, и забавная, в общем, история чужой жизни отчего-то легла на сердце печалью.

Гелла Анатольевна — родители назвали её Василиной, но девочке не нравилось, и в 16 лет она вписала в паспорт имя рыжей булгаковской ведьмочки — была воином. Сколько себя помнила, она сражалась с двумя врагами: с нищетой окружающего мира и гипотетическими вандербильдихами. В отличие от Эллочки Людоедки не имела конкретной соперницы, просто существовал определённый образ жизни, который был ей по вкусу, но совершенно не по карману. Осознавала себя благородной, шикарной и светской, но родилась на рабочей окраине, одевалась на блошиных рынках и проводила дни среди провинциальной богемы. Если бы устремления Геллы касались силы духа и тонкости натуры, она бы давно воспарила и шествовала, не касаясь ногами грязных канцерогенных облаков, плывущих над родным промышленным городом. Но хотелось вещей земных и конкретных: блистать, поражая воображение каждого встречного, а уж чем, дело десятое. Пока была молоденькая, не надевала трусов под прозрачные платья — вполне действенный приём, между прочим, глазели все, и стар и мал. Стала старше — начала конструировать одежду, получалось неплохо, но на воплощение интересных идей не хватало ни опыта, ни терпения. Ей удавалось создавать из ничего скандалы и шляпки, но не салаты — готовил в их семье муж, тот самый покорный человечек, отселённый в плацкарт для экономии. Правда, Гелла сама их заправляла. Она любила пряности и снадобья: как и многие стареющие женщины, считала себя ведьмой, принимая за сполохи колдовской силы проявления подступающего климакса. Гадала, вязала амулеты, исцеляла, смотрела в стеклянные шары, носила дома чёрные мантии, а в путешествие обязательно брала с собой Таро и кисет с лекарственными травами. Для Ольги выбросила карту — «повешенный» и долго говорила о магическом посвящении, ритуальных действиях и отказе от собственного «я». Ольга посмотрела на картинку и слегка растерялась:

— Откуда-откуда у неё током бьёт?!

— Таро Гигера, дурочка! Естественные желания должны изливаться…

Предложила разложить кельтский крест, но Ольга отказалась, а Гелла была слишком гордой, чтобы настаивать.

На четвертом часу разговора спросила из вежливости, чем Ольга занимается, — ясно же, что столь обычная с виду девушка наверняка сидит в офисе или делает что-то другое, не менее скучное. Услышав ответ, слегка оживилась и произнесла фразу, которую Ольге за её недолгую писательскую карьеру говорили уже раз десять:

— Книжку? Я тоже могла бы написать, да всё времени нет. И потом, по издательствам нужно бегать, унижаться, пристраивать… — И сделала паузу, ожидая, что собеседница немедленно предложит ей помощь в публикации будущего бестселлера. Но Ольга промолчала, и беседа наконец угасла.

Легли спать, к облегчению чутко дремлющих соседей с верхних полок, которым болтовня не давала покоя, и Гелла быстро засопела, а Ольга всё ворочалась и грустила.

Попутчица, весь вечер раздражавшая её необоснованным высокомерием и снобизмом, вдруг предстала в ином свете. Она не хотела ничего дурного, любила окружать себя красивыми вещами, нравиться, производить впечатление. Талант дизайнера в зародыше придушила лень, но трупик его угадывался. Гелла в юности была хороша, но с возрастом оказалась перед классическим выбором «лицо или тело» — поправляться и сохранять свежий вид или оставаться худенькой, но в морщинках. Гелла предпочла держать тело в отличной форме, а кожа на лице сделалась сухой и вялой. Ольга понимала, что многое поправимо, дорогой косметолог помог бы скинуть если не десять, то пять лет. Но также она понимала и то, что богемная дамочка существует на границе бедности, её диеты часто вынужденного свойства, и притирания сделаны из детского крема и оливкового масла вовсе не из экологических соображений.

Ольге казалось, что в женщине просматривается не только неудавшийся художник и бывшая красотка, но и невоплощённый Божий замысел, нераскрывшийся цветок, и от этого делалось невыразимо печально. Один христианский святой, увидев разряженную блудницу, загоревал, потому что за всю жизнь не выказал столько усердия в служении Господу, сколько эта женщина — в угождении мужчинам. А тут Ольге показалось, что она прямо-таки ощущает могучую энергию, растраченную в попытке превратить крашеного кролика в мексиканского тушкана.

Забылась только под утро, и снилась ей Гелла, неуклюже одетая индейцем, в перьях, раскраске, в майке с бахромой и надписью, вышитой на груди: «Та, Которая Могла Быть, Но Не Стала».

В машине доспать не удалось, внезапно ритм движения изменился. Они свернули на просёлочную дорогу, потом на узкий серпантин, обвивающий гору, и поползли вверх.

— Опасно, — нарушила молчание Ольга.

— Очень! — весело ответила Катя. — Это не самая популярная трасса, там, на горе, никого особо не бывает, но психи всё равно попадаются.

— Кажется, тут вообще не разъехаться.

— Можно, только осторожно. Если на скорости или размоет когда, то, конечно, тяжело…

Ольга напряжённо смотрела на дорогу и даже не взглянула на виды, которые открывались с высоты: вдалеке море, уже залитое солнцем, леса, уходящие в глубь полуострова. Расслабилась, только когда съехали на очередной просёлок, укрытый мелкорезной тенью буков.

— Всё, дальше будет тряско, но не страшно. Ты поспи, если хочешь, ещё полчаса и приехали.

Они затормозили у трогательного полосатого шлагбаума — шлагбаумы всегда казались Ольге трогательными из-за хрупкости, непреклонности и нехитрой конструкции. Катя просигналила, и кто-то невидимый их пропустил. За поворотом показались облупленные железные ворота со звездой, открывшиеся при их приближении, дальше несколько метров пустой земли, потом чуть более основательный бетонный периметр с ржавой колючкой поверху, за ним — ряд белых трёхэтажных зданий, скорее всего, обычные казармы, ещё какие-то сарайчики и даже ветхая сторожевая вышка. Типичная военная часть, из тех, что наши побросали, уходя из Крыма.

— Не беспокоят вас местные?

— Попробовали бы. Ещё в девяностые территорию выкупили, всё по закону, и система охраны у нас хорошая.

Ольга украдкой улыбнулась — да, офигеть укрепление, «девочки такие девочки», как выражаются в сети. Но раз непуганые, значит, и правда тут спокойно.

Они наконец остановились у одного из домов, рядом с которым неведомо как уцелело миндальное дерево, и навстречу им вышла женщина в линялом сереньком платье.

— Всё, иди с Еленой знакомиться. — Катя открыла перед ней дверцу, как заправский шофёр. Ольга выпрыгнула из джипа, с усилием повела затёкшими лопатками и повернулась к той, на крыльце.

Женщина улыбнулась, откинула назад длинные светлые волосы, и Ольга невольно ойкнула — на левом плече у неё обнаружилось странное украшение — фигурка маленькой совы, которая сначала показалась игрушечной. Приглядевшись, Ольга поняла, что это чучелко. Она никак не могла оторваться от желтых стеклянных глаз, поэтому их познакомили:

— Это Жакоб, воробьиный сычик. Жакоб, — аккуратный розовый ноготок пощекотал птичью шейку, — это Ольга.

— Ох, извините. Растерялась. — Ольга наконец-то посмотрела в глаза женщине.

— Елена. Очень рада, что вы присоединились к нам. Я занимаюсь всякими скучными вещами, заселением, бытовыми вопросами, так что в случае нужды обращайтесь. Сейчас я вам всё покажу. — И повела её в дом.

Ольга шла следом, испытывая лёгкое головокружение. То ли перепад давления сказался, они же забрались довольно высоко, то ли в облике Елены было что-то, сбивающее с толку. Она напоминала молоденькую Катрин Де-нёв, только без всякой жесткости. Скорее, жертвенная блондинка из готического романа, с бледными губами и чуть испуганным взглядом. От неё пахло какими-то незнакомыми луговыми цветами, свежими и горьковатыми. Ольга представила, что Елена живёт в тесной, но светлой комнатке, обвешанной пучками засыхающих растений. Но ведь осень на носу, травы давно выгорели, так что свежесть эта наверняка из коробочки. В клетчатом с погончиками халате «экономки» Ольга с удивлением опознала неплохую кальку с прошлогоднего бёрберри. Похоже, здесь хорошие секонд-хенды. Обувь разглядеть не успела, короткая лестница закончилась, и стало по-настоящему интересно.

Она рассчитывала увидеть более или менее стандартную общагу, но за неожиданно крепкой дверью обнаружился широкий коридор, светлый бесконечный ковёр, бежевые стены, тёмное дерево, густо-зелёные фикусы в кадках. Негромко работал кондиционер, под потолком горели неяркие лампы, и ощущение возникало как от дорогой клиники или космического корабля, рассчитанного на тысячу лет полёта.

«Понятно, чего они обе такие белокожие, — сидят, поди, целыми днями в этой оранжерее».

Где-то раздалось мягкое гудение.

— Лифт поёт. У нас тут есть нижние этажи, от военных склады остались, мы пользуемся для всяких технических нужд.

«Ничего себе устроились, изнутри эта база явно больше, чем кажется снаружи. Больше и занятней».

Они остановились перед очередной дверью.

— Ваша комната, отдыхайте. Перекусить я принесла, завтрак в девять, если пожелаете, обед с часу.

— Я бы поспала сейчас.

— Хорошо, после полудня я к вам постучу.

Катя, которая, оказывается, бесшумно следовала за ними, сгрузила на пороге Ольгины вещи и помахала ей ручкой. Елена заглянула в полутёмную комнату, включила настенный светильник и тут же удалилась. Всё ещё растерянная, Ольга осталась одна.

Села на узкую твёрдую кровать, застеленную полосатым одеялом, и осмотрелась. Место, к счастью, более походило на нормальную человеческую квартиру, чем на стандартный гостиничный номер. Обстановку будто доставили прямиком из пятидесятых годов, опустошив домашний кабинет какого-нибудь небогатого, но почтенного деятеля культуры. Ольге показалось, что в первом классе она делала уроки за таким же дубовым письменным столом, доставшимся от деда, папиного отца, — с семью ящиками и воображаемым тайником, который так и не удалось найти; швыряла школьную форму в похожее потёртое кресло, обитое зелёным гобеленом; а за то, что раскрасила гуашью резные цветы на тёмных дверцах шкафа, мама её ругала. Через год, впрочем, мебель в доме сменили на современные безликие гарнитуры — как Ольга теперь понимала, мама хотела уничтожить последнюю память о непутёвом муже, который продержался всего пять лет, не дотянув даже до третьего дня рождения дочери. И теперь Ольга не могла сказать точно, действительно ли комната с чудесной рухлядью напоминает её детскую, или воображение мгновенно присвоило эти вещи, обогатив прошлое, которое она не очень-то помнила.

Чувство лёгкой «нестыковочки», которое возникло ещё при встрече с Еленой, не покидало, но и не тяготило её. Она будто оказалась в пространстве сна, безопасного, хотя и чужеродного. Ольга поняла, что недостоверности всему окружающему добавляет запах, не соответствующий обстановке. «Дедушкино наследство» обязано пахнуть книжной пылью, табаком и самую малость — старым полосатым котом, который умер лет двадцать назад, но в буроватых переплетениях гобелена до сих пор таятся его шерстинки-агути, а в уголках шкафа должен прятаться бессмертный аромат сердечных капель. Вместо этого чистый кондиционированный воздух неуловимо отдавал яблочной свежестью искусственного происхождения. Впрочем, как только Ольга сообразила, что именно её беспокоит, тревога пропала. Она побрела в маленький чистый санузел, отделённый от спальни символическим коридором, по дороге нашла холодильник с кефиром, соком и питьевой водой. Наполнила ванну, принесла из комнаты тяжёленький поднос, укрытый салфеткой, и поставила на пластиковый табурет, проделала ещё десяток несложных последорожных действий, которые дались поразительно легко: протягиваешь руку, почему-то зная, на какой полке стоит шампунь, куда положить одежду, где лежат полотенца и что там, под салфеткой. Под ней оказался всё ещё горячий мельхиоровый кофейник на одну порцию, нехитрые домашние оладьи с кисленьким смородиновым вареньем, ломтики копчёной говядины, какой-то твёрдый сыр, маринованный огурчик, небольшой френч-пресс с зелёным чаем, хлеба не было. В сущности, то, чем она завтракала дома, если не ленилась готовить, всё точно соответствует привычкам, даже сахара не принесли, что было бы логично — но не в её вкусе.

— В сказку попала, дурочка, — пробормотала Ольга и одним глотком выпила кофе из маленькой синей чашки. Посуда хранилась в шкафчике над холодильником и была до смешного разномастной, но чистой и целой. Чего в этом гнезде не нашлось, так это плитки, микроволновки, чайника какого-нибудь электрического. Ольга поняла, что «еда в номере» была здесь скорее исключением по случаю приезда, чем правилом.

«Ну и хорошо, ну и замечательно».

Искупавшись, не глядя сдёрнула с вешалки вишнёвый мужской халат, ещё немного покружила, раскладывая и прибирая, но быстро сдалась и легла, наконец, в постель, на бязевую простынь в колокольчиках, укрылась лёгким пышным одеялом и улыбнулась последнему несоответствию этого утра — матрас явно принадлежал к дорогому ортопедическому семейству. Потом её немного покачал ночной поезд, и она уснула.

Она уже успела проснуться и влезть обратно в джинсы, когда в дверь постучали — действительно, после полудня, но на пороге стояла не Елена, а другая девушка, загорелая брюнетка (и Ольга облегчённо вздохнула — не все они тут дети подземелья, как ей уже начало казаться).

— Привет, я — Саша, меня Ленка попросила тебя на обед отвести.

— Ленка?

— Ну, Ленок, Елена наша, которая тут на хозяйстве.

Ольга посторонилась, девушка вошла в комнату и сразу уселась в кресло:

— У нас есть полчаса, хочешь спросить что-нибудь?

— В общих чертах — что за контора, какой распорядок. Только скажи сначала, откуда я тебя знаю? — Образ у неё не типичный, но кого-то напоминающий: раскосые глаза, мягкий нос, прямые волосы, выкрашенные в жёсткий чёрный, национальность сразу не поймёшь.

— Из интернетов, не иначе. Я Сашка Ядова там.

Ах, вот оно что, сетевой персонаж sashka_yadova встречался ей в Живом Журнале, но близко Ольга не подходила, опасаясь агрессивного темперамента и злого язычка. Видела фотографии с каких-то богемных вечеринок, а в жизни Сашка оказалась тоньше и моложе, камера её не очень-то любила. Она тоже была начинающей писательницей, Ольга встречала её «рассказы из жизни первого Д», отнюдь не умилительные: дети представали существами столь же неприятными, как и взрослые, только почти беспомощными и оттого более коварными. Сразу вспоминался анекдот про девочку в песочнице, разрывающую на куски плюшевого зайца: «— Не любишь ты животных, деточка. — Да я, дяденька, и людей не очень-то…» Но талант в текстах чувствовался, а это Ольга считала главным. У вундеркиндов, случается, интеллект формируется быстрее, чем нравственные принципы, и Ольга думала, что с молодыми авторами та же история: они начинают писать раньше, чем душа их созревает, поэтому часто бывают несправедливы, злы и даже слегка демоничны в своих книгах. Но со временем осознание приходит — по крайней мере, она на это надеялась.

И уж конечно, ехидная Ядова — самый подходящий человек, чтобы просветить насчёт тутошних правил, как официальных, так и негласных.

Впрочем, к концу разговора Ольга в этом усомнилась: даже в общих чертах рассказ Сашки отдавал привкусом бреда.

Выходило, заправляет здесь, кажется, Рудина, хотя где-то есть начальство повыше, но о нём толком ничего не известно. Контора эта не от Союза писателей и не от фонда какого, а сама по себе, чуть ли не часть международной организации, которая не одно десятилетие спонсирует одарённых литераторов. Причём не афишируя свою деятельность. («Никак секта!» — подумала Ольга.)

К счастливчикам, попадающим под их благотворительный дождь, только два требования — исключительные способности и принадлежность к женскому полу. («Bay, секта пишущих лесбиянок!») Точнее — три: с некоторого момента они давали обещание хранить тайну или выбывали из Ордена. («Первое правило бойцовского клуба: никогда не говори о бойцовском клубе!» — Восхищению Ольги не было предела.)

— Подожди, ты сказала «Орден»? Орден Жёлтого Дятла, что ли? — Ольга рассмеялась, вспомнив любимую детскую книжку. В ней говорящие рыбки оказывались принцами и убивали себя, прыгнув на горячую сковороду, а ягуары шли войной на детей, но те спасались от них на ходулях. Сашкина история по уровню безумия вплотную приближалась к той сказочке.

— Уж скорее Орден Воробьиного Сычика… Да не пугайся ты, это всё антураж, иностранцам без него скучно. Да и гранты наверняка выбивают из каких-нибудь долбанутых богатеев, которые просто так бедным гениям не дадут, а вот секретному обществу писательниц отсыпать могут.

— Точно не психи? А ты уже эту самую клятву давала? Что, прям кровью, да?

— Ну тебя… Нет, посвящение у них ежегодно тридцатого октября, а занятия с осени. Я тоже недавно приехала, в августе, просто уже успела всё узнать и со всеми перезнакомиться. С первого сентября начнется двухмесячный вводный курс, а потом уже надо решить, играешь дальше или как. Думаю, это как в пионеры — торжественно и формально.

— А Катя?

— Катька вообще с весны, она в фаворе у стажёрок, хотя тоже ещё кандидатка.

— Погоди, стажёрки — это кто?

— Ну, тут как бы иерархия: мы с тобой — просто гостьи, кандидатки на вступление. Потом идут ученицы, или стажёрки, те, у которых уже посвящение было. А через некоторое время они проходят ещё одну ступень и называются «дамы». Но это уже ранг серьёзный, до него некоторые много лет учатся.

— А, гербалайф! Супервизор там, директор…

— Только бесплатно.

— Точно?

— Точно.

— Ой точно? Им квартиры ещё никто не завещал?

— Не ссы, при мне — никто.

— Да, это внушает доверие. Охренеть, куда-то я влипла опять.

— Не дёргайся ты так, посмотришь, нормальные вменяемые тётки, силком никого не держат, методики обучения у них, говорят, крутые.

— И кто это говорит?.. Ладно, прямо сейчас не сбегу, пошли, пообедаем, что ли.

Столовая напоминала ресторанчик, условно стилизованный под монастырскую трапезную: длинный стол, вмещающий человек двадцать, лавки по бокам, кованые подсвечники, но есть барная стойка и в углах небольшие кабинки на четверых, с диванчиками и зелёными лампами. Стиль стилем, но об удобстве позаботились. У входа висела доска объявлений с трогательными магнитиками: дурацкие котики, несколько сов, мышь, вцепившаяся в кусок сыра, жаба с ручкой во рту. Видимо, гости часто привозили их с собой в качестве подарка.

Зал — хитрой шестиугольной формы, вроде гробика, — был почти пуст. За общим столом сидели только Елена, Катя и ещё какая-то рыжая девица.

— Добрый день, Ольга. — Кажется, Елену отличала особенная мягкая вежливость, которая позволяла сколь угодно долго сохранять необидную дистанцию равного с равным. Так, наверное, держались тургеневские дворяне, знающие друг друга по тридцать лет, но не переходящие на «ты» ни при каких обстоятельствах. — Познакомьтесь, это Агафья, вам предстоит учиться вместе.

Ольга взглянула на рыжую, но тут распахнулась неприметная дверь, и появился ещё один сотрапезник. Тощая женщина с непричёсанными каштановыми кудрями вошла, гремя коралловыми браслетами и путаясь в длинной оранжевой юбке этнического вида. Быстро приблизилась, попыталась поздороваться, но наступила на подол, поэтому приветствие её прозвучало примерно так:

— Ойбля, извините, меня зовут Марго, очень приятно, ой, — с этими словами она почти упала в кресло, стоящее во главе стола.

— Милая Марго, — зашептала Сашка, — отличается тем, что всегда и везде как бы случайно занимает место свадебного генерала.

— Подожди-подожди, это которая «искренняя и нежная легенда»? — Ольга процитировала дурацкий слоган, украшавший обложку нового романа писательницы.

— Ну да.

— Но та ведь считается красоткой, а это что такое?!

— Великая сила искусства, Оль.

«Никогда не поймёшь, где кончается магия слова и начинается банальное на…лово», — философски подумала Ольга. Таинственная романтическая красавица, известная читателям чувствительными книгами и несколькими удачными фотографиями, в миру, оказывается, подозрительно похожа на огородное пугало. «Любовно сделанное, впрочем. С конопляного поля».

Затем в зал вплыла пышная повариха в цветастом фартуке и белом платочке, повязанном по-крестьянски.

— Алла, — представила её Елена, — она потрясающе готовит и столь же прекрасно пишет.

— Здесь что, и в услужении писатели? — почти беззвучно спросила Ольга.

— У нищих прислуг нет, — так же тихо ответила Сашка, — сами берём суму и сами побираемся. Тут все стажёрки при обязанностях. Марго вон библиотекарь и по компьютерам…

— Эта кукушка? Она в собственных ногах разобраться не может, я смотрю.

— Типичный сумасшедший админ… Машка Панаева — медичка, она обычно позже ест.

— Графика нет никакого?

— Неа, отведено три часа на обеды и отдых, а там кому как удобно. Вот, а в комнатах сами убираем, там пылесос в нише, я тебе покажу. На кухне дежурят по очереди, и мы тоже должны.

— А сколько народу вообще?

— Точно не скажу, но обычно в неучебное время не больше дюжины бродит. Нас, кандидаток, всего четыре штуки.

— Погоди, весь этот сыр-бор из-за четырёх человек?

— Почему, мы же только первоклашки, у стажёрок свои лекции, а преподы те же, просто уровень другой.

— А кстати, где они, преподы?

— На послезавтра назначен съезд…. Так, тихо, Алла первое несёт. Она ненавидит, когда за едой треплются, может за пазуху щей налить и половник на башку нахлобучить.

Ольга мигом представила капусту на ушах и горячие жирные струи по плечам, а тем временем с большой белой супницы сняли крышку, и запахло странно: вроде бы маминым картофельным супчиком, но с незнакомыми травами, будто к обычной еде приложила руку колдунья. «Добрая, будем надеяться».

После обеда Ольге показали библиотеку, классные кабинеты, крошечный спортзал и ещё множество больших и малых помещений, в которые вели коридоры, лестницы и лифты. Она всерьёз заподозрила, что оказалась внутри эшеровского пространства, — ну не могла та типовая казарма, в которую она вошла утром, вместить в себя столько всего. Иллюзия усугублялась тем, что все окна плотно забраны жалюзи, которые никогда, похоже, не поднимались. Поэтому невозможно понять, на каком ты этаже, да и на каком вообще свете.

Вечером она удостоилась аудиенции у Рудиной, но голова уже отказывалась соображать, и Ольга почти ничего не вынесла из короткой встречи: просторная сумеречная комната, крупная немолодая женщина в большом кресле, освещённая чуть сбоку и сзади, так что и лица толком не разобрать, необязательные фразы. «Надеюсь, вам у нас понравится. Надеюсь, вы извлечёте пользу из наших занятий. Надеюсь…» — а Ольга только кивала и тоже надеялась — что впечатления сегодняшнего дня не порвут её на сотню маленьких оленек и завтра она сможет хоть как-то оценить невероятный сон, в который попала.

Глава 3

Да будет известно судье, что обычно ведьмы отрицают во время первого допроса всякую вину, что ещё больше возбуждает против них подозрения.

Так, если судья хочет узнать, дано ли ведьме колдовское упорство в сокрытии правды, пусть исследует, может ли она плакать, когда находится на допросе или на пытке. По мнению сведущих людей и на основании личного опыта, это отсутствие слёз указывает самым определённым образом на вышеназванный колдовской дар. Ведьма, несмотря ни на какие увещевания, не может проливать слёз. Она будет издавать плаксивые звуки и постарается обмазать щёки и глаза слюной, чтобы представиться плачущей.

Против ожидания проснулась в ясном уме, но утро всё равно выдалось хмурым. К завтраку вышла в девять, отчаянно желая ни с кем не встречаться, чтобы не пришлось разговаривать. Ей повезло, и не менее угрюмая Алла молча поставила перед ней отличный кофе, блюдо с тремя сортами сыра, печёные яблочки и чай. Ольга быстро позавтракала и ушла к себе — думать. Следовало припомнить события прошедшего дня и разобраться в них до того, как на неё обрушится новая лавина впечатлений.

«Кого из важных персон мне в итоге показали? — Она всё-таки была немножечко снобом и не могла всерьёз допустить, что всякие поварихи и кастелянши что-то значат. — Получается, только Рудину, но и её показать-то показали, да я не увидела. Уж скорей на меня посмотрели.

А вертелись вокруг какие-то Кати-Маши-Глаши и ненормальная Елена со своей дохлой совой бродила как привидение». На самом деле ей более или менее понравились все новые знакомые, но утреннее раздражение делало Ольгу несправедливой.

Она вспоминала вчерашнюю полуявь, светлые глаза Елены, которые приближались и отдалялись, завораживая, а негромкий голос произносил: «Сычики говорят дьюу-дьюу. Представляете? Дьюу-дьюу», и этот нелепый звук потом преследовал Ольгу во сне.

Думала о Сашке, слишком импульсивной и при этом слишком уж информированной. Она умудрилась выдать массу противоречивых сведений, которые шокировали настолько, что становилось не до подробностей. Сказать столько, не сказав почти ничего, — высокий класс.

Немногословная Катя улыбалась, поглядывала внимательно и чересчур заинтересованно. Ольга вспомнила вечерний разговор: Катя провожала её в комнату и задержалась ненадолго поболтать.

Ольга указала ей на единственное гостевое кресло:

— Присаживайся. Вот только пепельницы здесь нет.

— Мне не надо. Да и тебе зачем бы её поставили, ты же тоже не куришь.

— А ты откуда знаешь?

— Ну, — Катя смутилась, и ничего не значащий диалог вдруг обрёл смысл, — ты не курила в машине…

«А они откуда об этом знают? Откуда вообще известно, чем я привыкла завтракать и какой стол был в моей детской?.. Нет, это, конечно, паранойя: еда стандартная, а насчёт мебели — ложная память. Не льсти себе, детка, штат психологов не изучал тебя под лупой, европейский сервис, и ничего более».

Потом она попыталась припомнить маршруты, по которым её водили, но быстро сдалась. Слишком много уровней, ответвлений и потайных дверей. От трёхэтажного здания, похоже, сохранили только коробку, а внутри всё перепланировали заново.

«Это ж сколько бабла-то вбухано! Кем и для чего?»

На десерт оставила самый важный разговор — с Рудиной. Будто плёнку с записью прокрутить — было у неё такое свойство, что можно только глаза держать открытыми, и всё мимо рассудка зафиксируется в памяти, а на досуге всплывёт.

И теперь она смотрела кино: вот Елена приводит её в комнату, утонувшую в тенях, бра высвечивает лишь низкий столик, пару кресел и полную пожилую женщину, чьи волосы отливают тем оттенком вишнёвого, который предпочитала Ольгина мама лет двадцать назад. «Красное дерево», «Чёрный тюльпан» — кажется, так назывались эти цвета, считавшиеся «благородными» среди маминых подруг. А ещё была хна для желающих порыжеть, басма, чтобы стать брюнеткой, ну и перекись водорода — если совсем махнуть рукой на приличия и здравый смысл. Эта дама определённо была благородной, но округло выщипанные брови и очки-стрекозы придавали её взгляду несолидно-тревожное выражение.

— Оленька — вы позволите вас так называть? Оленька, как я рада, что вы смогли приехать, надеюсь, путешествие было приятным?

— Ну…

— Ах, о чём я, какие радости в поезде, разве что соседи не буйствуют и не храпят, и то хорошо, очень хорошо. Вам понравилось у нас?

— Да, очень…

— Наша Леночка просто волшебница, умеет позаботиться о гостях так, что они чувствуют себя как дома. И Аллочка чудесно готовит, чудесно. А библиотека у нас какая! Необыкновенная! Вы были в нашей библиотеке?

— Да, я…

В таком духе Рудина бормотала четверть часа. Монотонный голос вгонял слушателя в тоску и отбирал волю: уже на пятой минуте монолога хотелось только одного — чтобы она замолчала, но при этом сил подняться или просто вставить реплику не было. Наконец сжалилась:

— Вижу, вижу, у вас уже глаза слипаются, вы устали, устали. Рада была познакомиться и поболтать. Надеюсь, Орден станет для вас семьёй, вы найдёте здесь любовь и участие, участие и любовь.

Она приветливо закивала, блестя очками, поднялась и проводила Ольгу до выхода. «До чего своеобразная», — подумала тогда Ольга.

«До чего неприятная», — подумалось сейчас.

Кстати, о библиотеке — не пора ли выяснить насчёт интернета? Хорошо бы выходить со своего ноутбука. Включила его и поискала доступные сети. Нашла несколько защищённых точек, и по всему получалось, что придётся идти на поклон к админу.

Дорогу, оказывается, она более или менее запомнила. И точно, Марго была там, ковырялась в системном блоке с таким видом, будто не совсем понимала, что именно делает. Ольга снова поразилась, как этому человеку доверили столь важную работу.

Марго подняла голову, и Ольга едва не фыркнула: в волосах запутались плотные хлопья пыли из кулера, а на лбу почему-то прилеплен кусок жёлтого скотча. Наверное, чтобы не потерять…

— Милая Марго, доброе утро! Это к вам нужно обращаться по поводу интернета?

— Доброе утро… дорогая, — она явно не помнила Ольгиного имени, — ко мне, ко мне. — И замолчала.

— Обращаюсь! — подбодрила её Ольга.

— Ну как только начнутся занятия, я раздам всем пароли доступа к локальной сети. В интернет от нас выйти невозможно.

— То есть как?!

— Ну, горы, вы знаете, экранируют, то да сё…

— Но как же я переписывалась с Рудиной?

— Ну, как-то так… У администрации свои возможности и свои мощности, нам, простым ученицам, не доступные.

— А как же мне проверить почту?

— Ну, я даже не знаю…

«Господи, да что ж она всё нукает?! Тоже мне, писатель, два слова без паразитов связать не может».

— Ну, — «тьфу, зараза какая прилипчивая», — и к кому же мне всё-таки обратиться по этому поводу?!

— А вы заявление напишите. Рудиной, ага. Иногда помогает… Да вы не переживайте… эээ, дорогая. У нас отличная локалка. Книги, фильмы… Порнуха есть, да. Если что. — Она, похоже, издевалась.

«Надо же, змея какая». Ольга пошла к двери, но на пороге остановилась:

— У вас на лбу скотч.

— А… да. Это от морщин. Ну, чтобы лишний раз не хмуриться, — и она вдруг нежно улыбнулась, на мгновение став похожей на свои фотографии.

«Офигеть. Психушка, чистая психушка».

Как оказалось, мобильной связи тоже не было, телефон не видел сети, и это уже становилось не смешно. Ольга почувствовала себя в ловушке. Завезли, заперли, отрезали все каналы! Она забегала по комнате. «Нет, так мы не договаривались! Собираю вещи и уезжаю, вот».

Ольга открыла шкаф, намереваясь достать одежду, которую только вчера разложила по полочкам, но тут раздался стук.

— Обед давно начался, я подумала, вдруг вы забыли дорогу в столовую? — Елена, как всегда, излучала заботу и умиротворение. На этот раз на ней была длинная юбка и белая кофточка, но Жакоб по-прежнему сидел на плече и таращился.

…Через полчаса они уже были в «трапезной» и ждали торжественного выноса супницы. Ольга толком не поняла, как это вышло, но Елена сумела успокоить её несколькими словами, через десять минут уже самой стало стыдно за приступ паники. Телефоны есть на каждом этаже, интернет — в городе, по выходным можно ездить в компьютерный клуб.

— Оля-Оля, у нас всё-таки учебное заведение, хоть и чрезвычайно свободное, но с определёнными правилами. Мы не хотим, чтобы девочки болтались в сети целыми ночами, а потом спали на занятиях. Вы были на семинарах в Переделкино? Там ведь тоже отсутствовал интернет?

— Кажется да… Но там хотя бы работал мобильник.

— Оля, здесь горы. Если погулять по окрестностям с телефоном, где-то можно поймать связь, а нам не повезло.

Отодвинув креманку с остатками сливочного мусса, Елена сказала:

— Девушки, а ведь мы не отметили приезд Ольги. Мне кажется, за неё стоит выпить.

«Юношеская команда» — Катя, Саша, Агафья и Ольга — послушно поднялась и перешла следом за ней в уютную гостиную с диванчиками и книжными полками. Ольга обратила внимание, что здесь можно курить, — не так уж много на базе она заметила таких мест, но тут стояли пепельницы необычные, будто купленные на блошином рынке. Одна — кажется серебряная, в виде раковины-жемчужницы, другая тяжёленькая, из тёмного металла, украшенная двумя фигурками: пса, рвущегося с поводка, и нахальной крысы, которая явно понимала, что собаке до неё не добраться. Агафья немедленно придвинула к себе самую вместительную, хрустальную, а Сашка выбрала фарфоровую, неуловимо похожую на надгробие, — на краешке примостился печальный ангел с книгой.

Ольга наугад вытянула томик с ближайшей полки — ничего особенного, толстенькая Джейн Остин, аж 67-го года издания. Серьёзная литература, видимо, хранилась в библиотеке, а здесь держали дамское чтиво на каждый день. Рядом, как и ожидалось, нашлась не менее древняя Шарлотта Бронте, на светло-серой обложке решительная Джен Эйр в красном капоре бежала навстречу ветру.

Елена принесла винные бокалы зеленоватого стекла и три тёмные бутылки — обыкновенный «Чёрный полковник» массандровского производства. Для приличия выпила с ними глоток и ушла, сославшись на дела.

— Итак, девочки, кто-нибудь скажет мне в конце концов правду — что здесь происходит?

Повисла пауза. Саша сделала вид, что внимательно рассматривает белоглазую герму Сапфо, стоящую в нише между стеллажами, копию той, что хранится в Капитолийском музее.

— От нас ты вряд ли её услышишь, — наконец ответила Агафья, — информацию нам накрошили примерно одинаковую, то, что удалось пронаблюдать и додумать, — несерьёзно. Давай обсудим, перельём из пустого в порожнее, если тебя это успокоит. Вот Катька здесь дольше всех, пусть она начинает.

Катя рассказала, что попала на базу в конце весны, после того, как редакцию журнала, где она работала, распустили «в связи с кризисом». Просто собрали в один прекрасный момент и сообщили, что рекламы нет, финансирований нет, проект закрыт, вот часть задолженностей по зарплате, а остальное им обязательно выплатят. Потом. Когда-нибудь. Катя так и не разобралась, существовали объективные причины для закрытия проекта или хозяева, воспользовавшись мутной экономической ситуацией, решили «затянуть потуже пояса» — на шеях у своих сотрудников. В самом деле, кругом нарушали договоры, задерживали деньги, а на все претензии пожимали плечами — кризис, что же вы хотите. И пострадавшие кивали с поразительным смирением: «Да, да, мы понимаем, так сейчас везде», — будто моральные нормы тоже отменили в связи с падением цен на нефть.

К тому моменту Катя только-только начала новую книгу. С середины апреля все напряжённо готовились к майским: одни строили планы на долгие выходные, другие худели после пасхальных куличей, третьи развивали общественную активность — пройдя с крестным ходом, уже предвкушали парад и демонстрации. Эти последние были особенно заметны среди вялых авитаминозников, пригревшихся на весеннем солнце: они суетились, собирали единомышленников, утюжили разноцветные знамёна и чинили транспаранты, порванные во время прошлогодних актов публичного волеизъявления. В остальное время грызлись по поводу важнейших вопросов современности, например, надевать народу георгиевские ленточки или нет. У Кати не было никакого особого мнения по этому вопросу, хотя ко Дню Победы относилась серьёзно. Она думала, что весь долгий грохочущий парад стоило бы заменить одним-единственным актом — шествием оставшихся ветеранов по Красной площади. Они, конечно, не будут так величественны, шумны и быстры, как танки и самолёты, но хотя бы раз в год люди должны их увидеть.

Не обузой, как обычно, не поводом для казённого милосердия, не мелкой политической картой и не пунктом официального списка аутсайдеров («инвалиды, пенсионеры, ветераны, сироты и прочие социально незащищённые категории населения») — пусть их увидят победителями. А деньги, сэкономленные на пафосе, пустить на лекарства, сиделок и прочее, прочее, прочее. Вот такие у Кати были прекраснодушные взгляды, которыми она благоразумно ни с кем не делилась: в пору весенних обострений и за высказывание о полосатой ленточке поколотить могут, а уж за парад-то…. Несколько раз оказывалась на Тверской в девять вечера, когда репетировали проезд БТРов или других каких-то военных штук, чьи названия она не знала. Коренные обитатели улицы ругались, захлопывали окна с вибрирующими стёклами, но праздная публика была совершенно счастлива. Фотографировали, кричали «ура», квалифицированно обсуждали проходящую технику, а один очкастый юноша, помнится, при виде зелёного гусеничного чудовища сорвал кепочку, приложил руку к пустой голове и замер по стойке «смирно», подрагивая кадыком. Вот отними у такого конфетку…

Катя не случайно об этом размышляла — существовала старая семейная история, не дававшая покоя. Дедушка Антон, с которым она провела первые семь лет, до самой школы, воевал, но на Параде Победы в сорок пятом не был. И потом ни разу не попадал 9 мая на Красную площадь — жил за Уралом, не ближний свет. Редко, но заговаривал об этом, с Катей — всего-то однажды, она была слишком маленькой для таких вещей, да и война для него оставалась темой страшной и непраздничной, не любил он её вспоминать. Но Катя знала из взрослых бесед, что разочарование сидело в нём занозой. И в детстве ей страшно хотелось подарить любимому деду парад. Лет в пять, помнится, подговорила соседских малышей, и они прошли перед стариками, сидящими на лавочке, вполне убедительным строем: с танками и машинками на верёвочках, один нёс над головой самолёт, другой тащил за собой жёлтую уточку на колёсиках, а Катя при этом пыталась выбить из жестяного барабана «Прощание славянки». Неизвестно, понял ли дедушка её порыв, потому что уже на третьем круге их разогнали за грохот и беспокойство.

И в этом году Катя вдруг подумала, что стала достаточно взрослой, чтобы попытаться ещё раз. Нет, не продефилировать перед дедом — по кладбищу, но написать повесть, где судьба его сложится чуть иначе, и он пройдёт, печатая шаг, по Красной площади и бросит знамя со свастикой к подножию мавзолея. Иначе стоило ли заканчивать Литинститут, если не можешь хотя бы в тексте подарить любимым то, что они заслужили.

И в ту весну она пересматривала кинохронику, собирала материалы и предвкушала, как в длинные выходные начнёт писать. Тут-то её и огорошили: стабильность закончилась, и вместо того, чтобы предаваться тихим радостям, придётся бегать в поисках нового места. Конечно, пока страна не отгуляет, суетиться бессмысленно, но потом нужно действовать очень быстро, летом на рынке труда наступит традиционный застой.

Катя совсем пала духом, когда ей написала Рудина и предложила приехать. Она не смогла отказаться от такого шанса: три месяца спокойной работы, хорошая библиотека под рукой, никаких забот.

— И, — закончила она свой рассказ, — можете не верить, но я ничего особенного не заметила, слишком была занята, хотя всё время просидела тут безвылазно, только маму недавно съездила навестить. Агафья, вон, наблюдательная, уж скорей она что-нибудь углядела.

— Перевела стрелки, молодец. — Агафья подлила себе «Полковника». — Что ж, у меня история в некотором смысле похожая: денег не стало, а тут эти подвернулись…

Агафья как-то поразительно соответствовала своему суровому старообрядческому псевдониму (как её звали на самом деле, никому не говорила) — была строгой, суховатой, с безжалостно точным языком. Но занималась при этом развлекательным бизнесом, специализируясь на огненных шоу. Впрочем, противоречия тут не было, пиротехник, он как сапёр, если ошибается, эффект получается впечатляющий: в лучшем случае — испорченный праздник, в худшем — пожар. Поэтому аккуратность и внимание были главными профессиональными требованиями, а за веселье отвечали другие люди, в частности, Агафьин давний приятель, жизнерадостный Юрик. Он договаривался с заказчиками, обольщал, выбивал бюджет, подбирал исполнителей для файр-шоу. В хорошие времена Москва требовала развлечений и фейерверков круглый год, без салютов и девочек с пылающими поями не обходилось ни одно событие, но тут объявили кризис, и народу сделалось не до праздников. Сметы на корпоративы урезали, настроения ни у кого не было, а многие клубы начали жёстко экономить на всём, что считали лишним, — вплоть до огнетушителей. Дешевле было понемногу платить пожарным отступные, чем учесть все их законные требования. Агафья не отказывалась от работы, даже если нарушения техники безопасности становились вопиющими, но всегда предупреждала, что риск на совести заказчиков:

— Вы знаете, с какой скоростью сгорает эта синтетика, которая у вас на окнах развевается? Бамбуковое покрытие на стенах… Запасной выход хоть открыт?

— Так вы ничего не гарантируете?! — оскорблялись хозяева заведений. — Что ж, у нас обученный персонал, мы-то справимся, если у вас будут накладки.

С кризисом они всё чаще отказывались от услуг профессионалов, предпочитая обходиться своими силами. По московским клубам прокатилась волна пожаров: то во время бармен-шоу разольют канистру со спиртом, то подожгут в помещении уличный «фонтан», выбрасывающий трёхметровый столб пламени. Общественность не особо вникала, кто виноват, — чем разбираться, лучше одним махом запретить использование пиротехники.

В общем, после Нового года число заказов резко упало, Юрик всё чаще злился, требовал быть помягче и относиться с пониманием к возможностям клиентов. В конце концов ушёл, заявив, что Агафья невыносима, упряма и неженственна.

Очень быстро оказалось, что все деловые контакты остались у него, а на её репутации стоит клеймо «трудный характер, невозможно договориться». Некоторое время безуспешно дёргалась в разных направлениях, а потом сделала отчаянный вывод: пришла пора сменить род деятельности. Причём не просто перейти, например, в кино. Она отказалась от привычных средств — света, цвета, фактуры и чем там ещё пользуются художники, и стала работать со словами. Агафья решила написать историю о приключениях мальчика и девочки, удравших из дому, как водится, «в Африку», но нечаянно забежавших несколько дальше — в другой мир. В итоге получилась книга, на которую легко нашёлся издатель. Публике она тоже понравилась — писать помогало искусствоведческое образование, и литератор из Агафьи получился столь же внимательный и точный, как и пиротехник, а текст был таким же ярким и радостным, как и карнавалы, которые ещё недавно кипели вокруг неё. В сущности, она не перестала устраивать праздники, просто изменила технологию.

Успех не принёс ей больших денег, поэтому за приглашение, как и Катя, ухватилась с радостью.

— И поучиться не вредно, раз уж я решила поиграть в писателя. Если готовы объяснять, как это делается, — здорово.

— И кем они тебе показались — сектанты, альтруисты, жулики? Кто?

— Как тебе сказать… бабки видны огромные, в наших российских условиях это наверняка были бы грязные деньги, или наркотики, или политика, или ещё дерьмо какое. А с европейцами всякое возможно, у них реально существуют гранты на культуру.

— Хочется верить — да.

— Очень. Странно то, что я тут месяц проторчала, а кто главный, не уловила.

— Как это — Рудина, кто ж ещё.

— Ну не скажи. Хлопает глазами, тараторит, ходит — к стенам прижимается. Вот по поводу интернета тебе кто ситуацию разъяснял?

— Ма… по сути, Елена. А ты откуда знаешь, что я интересовалась?

— А что бы тебе, сетевому человеку, первым делом в голову пришло?

— Логично. Ну, Елена, понятное дело, она же на хозяйстве.

— А я-то в своё время к Рудиной сунулась, как раз на первой аудиенции и спросила. Так не поверишь, по часам засекала — восемь минут монолога о том, как страшно жить, и ни слова по существу. Боюсь, мозг во всей этой компании точно не у неё.

— Ой, — хихикнула Сашка, — хочешь сказать, что эта Катрин Денёв местного разлива в чём-то соображает, кроме бытовухи?

— А ты хочешь сказать, у Денёв нет мозгов? Характера?

— От неё пахнет принцессой Дианой, — заметила Катя.

— В смысле?

— «Колокольчик» от Penhaligon's. Очень загадочные духи.

— И что? — агрессивно спросила Сашка. — Теперь всякие лохушки в метро с вьюитонами катаются.

Игнорируя Сашку, Агафья обратилась к Кате:

— Что вообще её здесь держит, что она пишет, например, если уж тут все по этой части?

— Этим я как раз поинтересовалась, — Сашка явно важничала, высокомерное выражение на простеньком, стремительно пьянеющем личике смотрелось трогательно, — она обычная редакторша. Мне Панаева говорила, просто клерк от книгопечатного бизнеса.

— И она тут, в отличие от всех, за деньги, а не за идею?

— Почему же, как раз наоборот. Мы — настоящие писатели, творцы. — Она поймала лёгкую Ольгину улыбку. — Нет, может, кто-то и ремесленник, но здесь есть художники с образованием, с даром, с амбициями… А она из простецов, которым за счастье послужить необыкновенным людям.

— Ух ты, девочки, среди нас гении. — Агафья подлила Саше ещё вина. — И какие же у тебя амбиции, поделись.

— Нехитрые, дорогуша, нехитрые. Потусуюсь здесь полгода, заручусь поддержкой всех, кого смогу, напишу крутую книжку, такую, чтобы на потребу и продавалась как зверь. Вот как твоя, да. Или твоя. — Она дёрнула подбородком в сторону Ольги и Агафьи, но те ничего не ответили, обменявшись одинаковыми, чуть змеиными улыбками. — А потом… потом пойду к косметологу, пусть вколет мне ботокс в физиономию.

— Господи, да зачем тебе, киса, до тридцатника-то? И вообще, какая связь?

— Я начну искать того, кто увезёт меня отсюда. Или сама устрою свои дела так, чтобы уехать. Но главное — ботокс, потому что родину нужно покидать, не меняясь в лице.

— Ах, вот как. Концептуально. И чем тебе родина насолила?

— Ничем. Ничего не случилось, это чутьё. Я смотрю на дверь, которая закрывается по сантиметру в неделю, и понимаю, что через год в неё можно будет выйти только боком, а ещё через год мы едва сможем просовывать письма в щель.

— Когда девочки трут за политику, это прекрасно… — Ольга потянулась за третьей бутылкой, сработал студенческий рефлекс: разговоры про судьбы России под малые дозы не идут.

— Нет, ты погоди, — Агафья посерьёзнела, — мне об этом человек десять за последние полгода сказали, самые разные люди.

— Говорю вам, надо успевать. Я бы рада вывезти всех, кого люблю, маму там, сестричку, но если у меня с собой будет только счёт в тамошнем банке, это тоже неплохо. Уехать нужно элегантно, не ссорясь с властью, как Горький, чтобы печататься здесь и жить там. Его, говорят, отравили конфетами, но уж лучше умереть от шоколада, чем от его отсутствия.

— Колбасную эмиграцию сменяет конфетная?

— Воздушная, Оль, воздушная. Сладкого я не ем, но всё-таки дышу, а воздуха здесь не станет очень скоро.

— Деточка, а как же Набоков, «Машенька», все дела: «Россия без нас проживёт, а вот мы без неё — пропадём», так у него вроде было?

— Нет, деточка, у него иначе: «Россию надо любить. Без нашей эмигрантской любви России — крышка. Там ее никто не любит». Это чушь, конечно. Но если надо, я полюблю, не бойся. Оттуда.

— Тут я с тобой согласна, — Агафья, похоже, сама удивилась, что совпала в чём-то с Сашкой, — и годков мне больше, чем тебе, помню начало восьмидесятых и всю эту ложь застойную, вижу, к чему дело клонится. Она пройдёт, всё проходит, но у меня-то нет этих двадцати лет, чтобы досмотреть, чем здесь кончится. Мне нужно провести их в трудах, в доме у моря, с садом. С белым бульдогом и чёрным любовником, например. Была бы я на пятнадцать лет моложе и не дёрнулась, прожила бы всё здесь, красиво говоря, вместе со своей страной. Была бы на пятнадцать лет старше — отстроила бы за эти два года дом где-нибудь в центре России и там поселилась, и в любовники взяла бы врача, нормального такого честного коновала. А вот сейчас — тушкой или чучелком надо ехать. Не хочу я смотреть на то, что здесь скоро начнётся.

— Аргументы? — поинтересовалась Ольга.

— Нет аргументов, нет истерики, есть уверенность, — неожиданно трезво ответила Сашка.

— Глаза, — в свою очередь сказала Агафья, — глаза и чуйка — вот мои аргументы.

— Аминь, — подытожила молчавшая до сих пор Катя, — давайте, что ли, выпьем, девочки, за родину.

— Не чокаясь.

— Ах ты, господи, сколько пафоса…

— Саш, а ты из нас, похоже, самая деловая — чем ты-то раньше занималась? И на кого лавочку оставила?

— Работала в небольшом рекламном агентстве. Чем сейчас этот рынок накрылся, ты знаешь. Мы не выдержали.

— Да… А вот что странно: у каждой из нас перед приездом сюда что-нибудь рухнуло, заметили? Мы будто на обломках приплыли, каждая от своего корабля.

— А у тебя-то что развалилось?

— У меня? — Ольга смутилась. — Так, личное. С мужчиной не срослось. Если рассматривать наши истории по отдельности, ничего особенного, но вместе система прослеживается, нарочно они лузеров подбирают, что ли, которым больше и пойти некуда.

— Уважаю твою склонность к обобщениям. — Агафья пожала плечами. — Писателю полезно богатое воображение, но учитывай, пожалуйста, такой пустячок, как остальной мир. У них там в некотором роде кризис был, извини за банальность.

— Ага, и мужики вокруг вас мудаками оказались из-за этого? — съехидничала Сашка.

— А ты думала? Во многом. Когда берут на излом, выдерживают немногие.

— И Юрик твой? Ты его уже оправдать готова?

— Это вряд ли. Но понять могу: проблемы только теоретически сплачивают, а на практике со страху многие начинают сбрасывать балласт, лишь бы спастись самому. Я для него оказалось обузой, как выяснилось.

— Нет, Алёша не такой! Он случайно влюбился, — Ольга внезапно заволновалась.

— Конечно, детка, не такой. И это подтверждает, что никакого специального поиска сироток они не производили и, если ты на это намекаешь, проблем нам не подстраивали. Просто жизнь вообще — «это цепь непростительных преступлений друг перед другом»…[7]

— А что, девки, женихи у вас в Ордене есть? — Ольга неуклюже попыталась перевести разговор в легкомысленное русло.

— Кому и жеребец жених, — ответила ядовитая Сашка. — Ты не слышала, что ли, — только женщин принимают. — Она растянулась на диванчике, а бедного ангела, осыпанного пеплом, поставила на пол. Лежала на животе, болтала ногами, показывая стоптанные красные подошвы мягких испанских туфелек.

— Это понятно, но обслуга какая-нибудь альтернативного пола вам тут попадалась?

— Нет, по правилам мужчины на территории не появляются. Из самцов один Жакоб имеется, и тот дохлый.

— Вы как хотите, а это нездорово.

— Да брось ты, от воздержания ещё никто не умирал.

— Ах, я не о том. Нездорово непонятно почему отвергать половину человечества, не находите?

Агафья пожала плечами:

— Мы и так живём в мужском мире, должны у девочек быть какие-то тайные сады.

— И вообще, мне Рудина обмолвилась: «Мужчины просто пишут, а у женщин своя особая магия», — сказала Катя.

— Чтооо?

— Оля, ты вообще книжки читаешь? «Бегущая с волками» доньи Эстес, «Богиня в каждой женщине» — ничего тебе не говорят?

— А ещё «Сатанинские ведьмы» ЛаВея?

— Нет, Оль, ты не путай дам-юнгианок с сатаниста-ми. — Катя впервые за весь долгий вечер по-настоящему воодушевилась. — Одни работают с архетипами, проповедуют феминизм и освобождение женской сущности, а другие, наоборот, ставят женскую силу на обслуживание мужского мифа. — Она стояла, прислонившись к стеллажу, и при этих словах машинально погладила мраморные кудряшки Сапфо.

— Аааа, Катя, пожалей меня. И те и другие используют слово «ведьма» и до смерти любят заглавные буквы, и женщина у них всегда пишется с большой Ж. Великая, Первозданная, Дикая — какая там ещё?

— У всех Ритуалы и Магия, — Ольга говорила с нажимом, всё сильней раздражаясь, — если они в это дерьмо ещё и литературу впутали, тогда я пас. Я верю только в ежедневную работу, без всяких магических штучек, тендерных обобщений и без скидок. Господи, даже в НЛП скорей поверю, чем в творческий союз по половому признаку.

— Спокойно, спокойно, — Агафья с выверенной точностью разлила остаток вина по четырём бокалам, — кто верит — будет заниматься магией, остальные — НЛП. Давайте уже напоследок — за искусство!

Заснула Ольга быстро и крепко, но среди ночи ей приснился Жакоб, планирующий над её кроватью с тихим посвистом. Мигнули янтарные глазищи, потом лицо овеяла волна прохладного воздуха, и тёмная тень взмыла в верхний угол комнаты, к двери. Ольга помнила, что там есть вентиляционное отверстие, но не готова была допустить, что к ней прилетал призрак сычика. Она рывком села в постели, «Черный полковник» опасно булькнул в желудке и двинулся к горлу. Ольга замерла и подождала, пока волна тошноты уляжется. Всё-таки встала, влезла в пушистые голубые тапки, одёрнула длинную футболку с медведиками, в которой привыкла спать, и осторожно выглянула в коридор. Никого там, разумеется, не было. Ольга решила пройтись и немного посидеть на одной из низеньких резных скамеек, расставленных под самыми большими лопоухими фикусами, чтобы можно было дотягиваться и протирать верхние листья (вчера Агафья как раз хлопотала с ведёрком и губкой).

Она побрела по коридору, лениво ведя пальцами по стене, покрытой приятными фактурными обоями. Бестолковой героиней фильма ужасов, неотвратимо лезущей в самое пекло, она себя не чувствовала — это место казалось ей в высшей степени странным, но неопасным. Ну, вроде палаты для тихих.

Лампы ночью работали вполсилы, и поэтому узкая полоска яркого света, пробивающаяся из-под приоткрытой двери, сразу бросалась в глаза. Ольга помедлила, но хорошее воспитание недолго сопротивлялось любопытству, и она заглянула.

Комната не особенно отличалась от её собственной, но казалась более обжитой: на стенах висели какие-то рекламные постеры с изображением обложек, на столе громоздилась стопка книг, мерцал монитор, на экране в качестве заставки плавало объёмное слово «жопа», отражаясь в початой бутылке коньяка Hennessy.

На кресле живописно располагались ярко-жёлтое платье и белый медицинский халат.

В центре комнаты вполоборота к Ольге стояла миловидная раскрасневшаяся толстушка, стриженная под мальчика. В левой, картинно вытянутой руке она держала тяжёлый потрёпанный том (на обложке Ольга ухитрилась прочитать тиснёную надпись «Marcus Tullius Сісего»), а правой придерживала на плече цветастую простынку, в которую была задрапирована на манер тоги. Негромко, но старательно она декламировала:

— …natura se consumi et senectute, — тут чтице понадобилось перевернуть страницу и пришлось прижать простыню подбородком, чтобы высвободить руку, — quam sibi dari tempus…

Она вознамерилась совершить величественное округлое движение, но тога поползла вниз, женщина суетливо попыталась её прихватить, и торжественность момента была утеряна.

Ольга беззвучно отступила от двери, развернулась и на цыпочках поспешила к себе.

«Нет, хватит с меня на сегодня. Будем считать, что это тоже был сон».

Глава 4

…мы просим благочестивого читателя, чтобы он не домогался объяснений во всех случаях, где достаточно одного лишь доверия к истине, установленной или собственным опытом через зрение или слух, или донесением заслуживающих доверия лиц.

Смотри, что говорится об этом в пятом вопросе первой части при разборе третьего заблуждения.

Она проснулась и поняла, что пол-литра сладкого вина, выпитого вечером, оставили по себе неприятные воспоминания, левый висок болел, во рту было сухо. С усилием повернула голову и увидела на столе стакан с водой и тюбик шипучего аспирина. Ольга не запирала дверь изнутри, наверное, заботливая Елена принесла пилюли ранним утром или даже ночью. Это отчасти объяснило бы видение Жакоба. Правда, она казалась слишком деликатной, чтобы шастать по чужим комнатам. В любом случае жест милосердия был кстати.

К завтраку Ольга вышла позже обычного, но другие девушки в это утро тоже не спешили. Пили кофе в молчании, лишь изредка обмениваясь просьбами передать кувшин с соком или огромную миску малосольных огурцов, которые прозорливая Алла подала к омлету. Ольга оживилась только однажды, когда в столовую вошла вторая вчерашняя галлюцинация — полнотелая ночная чтица. Правда, на этот раз она была не в простыне, а в жёлтом шёлковом платье, украшенном по подолу цветочными принтами. Кивнула присутствующим и села чуть поодаль.

— Кто это? — спросила Ольга у Сашки.

— Ну Панаева же, я тебе говорила, — с похмельным раздражением ответила та. Сашка выпила больше всех, её откровенно мутило, — медичка наша. По совместительству пишет психиатрическую прозу.

— Психологическую?

— Да нет же, о буднях психиатров, она судебной медициной занималась. Обожает поговорить о Добре и Зле, с большой философской претензией. Вольтера любит.

— И Цицерона тоже?

— Как ты догадалась? Чуть примет и ну декламировать на кухонной латыни…

Ольга с любопытством разглядывала круглое розовое личико с широким ясным лбом и слегка сплющенное книзу так, что нос загибался к маленькому, но упрямому подбородку. Такие выглядят хорошенькими в детстве, довольно симпатичными в юности и добродушными в зрелые годы, но к старости начинают напоминать о бабе-яге. Об истинном характере обладательницы этого лица Ольга судить не рискнула.

— Девушки, сегодня во второй половине дня начнут съезжаться дамы-преподавательницы, я буду занята, так что если у вас есть какие-то текущие вопросы, самое время задать их сейчас. — Елена сделала паузу, но вопросов ни у кого не возникло. — Что ж, обед ровно в два, не позже, потом начнётся подготовка к торжественному ужину, Алле будет не до нас.

Часа в четыре в дверь к Ольге заскреблась Сашка:

— Бежим скорей, первая дама уже здесь!

— Гроб на колёсиках уже въехал во двор, — проворчала Ольга, но быстро влезла в сандалии и поспешила на улицу.

В чахлой тени старого миндаля сидели Катя с Агафьей, картинно лузгали семечки и глазели на красную «мазду», стоящую у крыльца. Из неё никто не выходил.

— Ну и где? — поинтересовалась Ольга.

— Где-где — внутри! Это Джульетта Иванова, — ответила Катя.

— Какая ещё Иванова?

— Упаси тебя бог — Иванова!

— А чего она там сидит, замок заклинило?

— Не, тут другое. У неё есть две привычки, связанные с автомобилями: она ездит всегда на красных и выходит из машины, только если ей открывают дверцу, хотя водит сама, без шофёра.

— Фига! Крутая.

— Ну да. У нас все в курсе, поэтому даже кроткая Елена иногда позволяет себе чуть-чуть промедлить, прежде чем её выпустить.

— Вредная она?

— Джульетта? Нет, хорошая. Ну, просто смешная немного.

Тут наконец из дома выбежала запыхавшаяся Елена, распахнула дверь автомобиля, и Ольга увидела, как на пыльную землю ступили золотые туфли примерно сорок первого размера на шпильках, показались бесконечные стройные ноги, и постепенно появилась вся Иванова — высокая и прекрасная, как башня, в коротком золотом платье, обтягивающем отличную фигуру. У неё были длинные красные волосы и тёмные очки в пол-лица.

— Фига! — снова сказала Ольга, растеряв от изумления остальные слова.

— Ага-ага, она такая! — Катя закивала с такой гордостью, будто сама сделала эту Джульетту. Скажем, вырезала из глянцевой книжки про принцесс для девочек дошкольного возраста.

— А что она, такая, пишет?

— Да всякую ерунду, — ответила Катя, глядя на даму с неподдельным умилением, — зато какой образ! Она идеальна.

— Она чудовищна! Её читают продавщицы кваса и цветочницы, я сама видела, — презрительно сказала Сашка. — И она будет нас чему-то учить?

— Знаешь, милая, — мягко заметила Агафья, — я о ней слышала. Кажется, у неё уже продан миллион экземпляров.

— Пять, — поправила Катя, оторвавшись от созерцания любимого сказочного героя, — пять миллионов. Она пишет десять книг в год. Говорю вам, это монстр в золотом платье.

— С литературными неграми и двадцать напишешь.

— Она сама, я точно знаю. Вдумайся: де-сять ро-ма-нов в год.

— Плохих!

— Очень плохих. Которые отлично продаются. Их покупают сотни тысяч женщин. Знаешь, я охотно послушаю, если она объяснит, как это делается.

Тем временем богиня скрылась, а Катя пошла парковать «мазду» — это было её обязанностью.

В ворота въехала зелёная антикварная «Волга», ГАЗ-21. Не стала тормозить у крыльца, сразу зарулила под тент, где летом стояли машины. Девочки вывернули шеи, наблюдая, как волшебная старушка в шляпке выбирается с водительского сиденья, а Катя почтительно стоит рядом.

— Ларионова! — восторженно выдохнула Сашка. — Один из лучших современных писателей! — Суффикс «ца» Сашка считала оскорбительным в применении к своей профессии.

Лучший современный писатель семенил по двору в небольших ботиночках, помахивал объёмистой дамской сумкой, но вдруг изменил траекторию движения и приблизился к дереву.

— Здравствуйте, девочки!

Они оказались на ногах мгновенно — без суеты, но и без раздумий, будто мягкий птичий голосок обладал особой властью.

— Здравствуйте, Ирина Станиславовна! — сказала за всех Сашка. У неё была литинститутская привычка помнить мэтров по имени-отчеству. Остальные просто закивали, временно лишившись дара речи. Ничего особенного не было в ясных зеленоватых глазах, чуть выцветших русых волосах, во всём круглом лице с маленьким острым подбородком — а вот поди ж ты. Вблизи дама оказалась гораздо моложе, «смешная старушка» явно была имиджем, за которым прятался сильный проницательный человек.

«И страшный», — подумалось Ольге, хотя ничего пугающего в этой женщине не наблюдалось.

Тёплый осенний ветер вдруг принёс откуда-то облако мелких бабочек с вылинявшими крылышками — они промчались, окутав людей пыльцой и трепетанием, и исчезли.

Тем временем Ларионова вошла в дом, а девочки снова опустились на землю.

— Ух, — сказала Агафья.

— Сильна, — подтвердила Ольга. — Пожалуй, можно снимать вопрос о том, кто здесь главный.

— В определённых кругах её называют Ведьмой. — Сашка уже оправилась от приступа восхищения. Но тут увидела Катю, тащившую багаж дам: дорожную сумку Vuitton и простой потёртый чемодан. С криком «давай помогу» она подхватила чемодан.

— Понимает субординацию, — насмешливо заметила Агафья.

— Знаешь, для меня тоже существует ряд авторитетов, которым я не только сумку бы донесла, но и… не знаю, что угодно.

— Странно. Мне всегда было чуждо преклонение перед знаменитостями.

— Тут другое. Кумиры необходимы.

— Зачем? Человек всего лишь выполняет свою работу лучше других, это вызывает уважение, но не делает его выше всех.

— Понимаешь, мне безумно важно видеть впереди спину того, кто идёт тем же путём, что и я, но продвинулся гораздо дальше. Когда ты лучшая…

— А ты лучшая?

— Ну, среди многих. В числе первых, так скажем… Так вот, страшно скакать на лихом коне, когда никого нет впереди. И мне, понимаешь, важно знать, что есть прошедшие эту часть пути и ничего с ними ужасного не случилось, остались людьми. И до смерти интересно, что в них изменилось.

К вечеру машины начали подъезжать одна за другой, но суровая Алла выглянула и потребовала помощи. Катя и Сашка остались заниматься парковкой и багажом, а Ольга с Агафьей пошли на кухню.

К сковородам и кастрюлям их не подпустили, но и без того нашлись дела: чистить овощи, сервировать стол. Ольга отметила, что все процессы предельно автоматизированы. Алла, даже в неизменном своём платке до глаз, больше похожа на оператора кухонной техники, чем на обычную повариху. Но лицо её заметно теплеет, когда, прикрыв глаза, она пробует с ложечки бульон, высыпает из неподписанных баночек тёмного стекла пряности — сначала в миску, а уж потом в кипящее варево. А некоторые сначала прокаливает в масле. Ольга было полезла с вопросами, но та взглянула так нехорошо, что показалось разумным подхватить стопку тарелок и сбежать в трапезную.

Там уже стало нарядно — свечи, белоснежное столовое бельё. Следом вошла Агафья с коробом ножей и вилок и принялась их раскладывать. Алла выглянула, осмотрела стол и исчезла, не сказав ни слова. Потом вернулась с листком, на котором была распечатана схема расстановки приборов. Мнение о помощницах отражалось на её лице так же отчётливо, как сама она в натёртом боку ведёрка для шампанского, забытого на стойке бара.

Примерно в девять она их отпустила:

— Сбор гостей около десяти, вы ещё успеете… — окинула взглядом обеих с головы до ног, — принять ванну и переодеться к ужину.

Выйдя за дверь, они рассмеялись. Когда тебе пятнадцать, подобное обращение способно привести в ярость, но женщину за тридцать оно скорее забавляет, особенно когда исходит от того, кто ненамного старше. Здесь они оказались на положении «девочек» и находили в этом некоторое удовольствие — после взрослой жизни, полной ответственности и работы, гораздо более сложной, чем кухонные хлопоты.

— Хорошая тётка.

— Ага. Слушай, — Ольга вдруг встревожилась, — насчёт переодевания. Я смотрю, тут понты такие, серебро, хрусталь, эта в золотом платье…. А мне нечего надеть, с собой только штаны и майки. Как быть?

— Понятия не имею. Та же беда. Есть пара юбок, но чисто пляжных.

Немедленно им навстречу попалась Елена с огромными черными кофрами.

— Девушки! А я вас ищу. Мы не предупреждали, что потребуется одежда для особых случаев, но у нас есть гардеробная. Я рискнула подобрать для вас… минутку… нет, вот так, — руководствуясь одной ей понятными метками, выдала им кофры, — там ещё туфли. Размеры я определяла на глазок, если промахнулась, с половины десятого буду в столовой, придумаем что-ни-будь… — И убежала.

— Она святая, — сказала Ольга.

— Ага, как остров. Где Наполеон помер. Поразительный человек.

— Наполеон?

— Елена! — Агафья всё ещё смотрела в тот конец коридора, где она скрылась.

— Интересно, налезет на меня?..

— Насколько я поняла эту женщину, сядет как влитое.

Платье в самом деле село. Оно оказалось не чёрным, как ожидала Ольга, но сиреневым — длинным, из мягкого тусклого шёлка, с дюжиной маленьких пуговиц на манжетах. К нему прилагались простые лодочки на среднем каблуке и упаковка тонких чулок.

«Интересно, она вообще всё держит в голове? Идеальная экономка».

За четверть часа до назначенного времени Ольга уже сидела в столовой за одним из угловых столиков и разглядывала входящих. Потихоньку к ней присоединились остальные кандидатки. Агафье досталось зёленое платье с широкой юбкой из тафты и плотным корсажем. На Сашке была синяя китайская блуза, расшитая золотом, и узкие шелковые брюки. От Катиного полосатого одеяния, переливающегося оттенками серого, слега рябило в глазах.

Ольга отвернулась и посмотрела в зал. Зрелище напоминало маскарад: Панаева — в голубом бархате, Марго в чём-то чёрном, и ещё какая-то неизвестная дредатая толстуха, наряженная в африканском стиле… Тут она обернулась, и Ольга изумлённо признала Аллу — вот, оказывается, что у неё под косынкой….

Елена неторопливо прогуливалась среди гостей в платье из французских кружев цвета слоновой кости. Её волосы были уложены в высокую причёску, и вся она казалась спокойной и прохладной — будто и не металась час назад, организовывая всё это.

Одна за другой входили дамы, расцеловывались, щебетали и занимали места за столом. Во главе — Рудина, справа — Ларионова, слева — Елена. В другом конце уселись ученицы, там же были места кандидаток — иерархия очевидна.

Как ни странно, на этом официоз закончился. Ольге стало интересно, кто же будет обслуживать торжество, не пойдут же расфуфыренные участники пира на кухню. Но за пару минут до начала Алла вкатила в зал несколько столиков с угощениями и совершенно по-домашнему раздала еду, гостьи передавали друг другу блюда, и всё это усиливало сходство с маскарадом: костюмы костюмами, но атмосфера установилась вольная.

Впрочем, небольшую дань парадности всё-таки отдали — ужин начался с шампанского. Алла беззвучно открыла бутылки с ярко-жёлтыми этикетками и наполнила бокалы. Ей помогала Панаева. Они важно обошли гостей, а когда вернулись на свои места, поднялась Рудина:

— Девочки, как я рада вас видеть! Какое счастье, что мы снова вместе, что тысячелетние традиции Ордена не угасли!

«Тысячелетние?! — удивилась Ольга. — Старушка успела украдкой приложиться к шампусику?»

— И как прекрасно, что за нашим столом появляются новые молодые лица. Давайте же выпьем за успех и процветание Ордена, процветание и успех… И за молодую кровь!

Дамы воодушевились, зазвенели хрусталём, все как одна повернулись в «детский» конец стола и одарили кандидаток и учениц сияющими улыбками. На мгновение Ольге стало жутко — слишком много внимательных взглядов, слишком много сверкающих зубов за раз, будто молодую кровь решили попробовать прямо сейчас.

Она улыбнулась, кивнула в пространство, опустила ресницы и отпила.

Некоторое время все сосредоточенно жевали, деликатно попивая лёгкие белые и красные вина, разговаривали вполголоса. Но потом общество перешло к десертам и более крепким напиткам.

Тут и началось настоящее веселье. Прозвучала ещё пара тостов, сотрапезники обменивались комплиментами и намёками, которых Ольга не понимала, речь шла о каких-то внутри кастовых отношениях. Выпили за критиков и принялись с особенной нежностью вспоминать тех, кто писал о них дурно.

— Девочки, а как там Укропов? Помнится, всё упрекал меня, что далека от народа и не бегаю по росе босая, дабы впитать мощь родной земли.

— Что, так и выразился — «дабы»?

— Клянусь. Они это любят. Когда хотят шутить, пишут «сей опус», а когда важничают, то «вотще».

— А со мною всё воюет Штакин.

— Милый, милый Штакин. Он всё тот же. Милый, но глупый. Считает врагом любого сильного литератора.

— И всех красоток. Фобия у него. Маш, как это будет?..

— Калигинефобия, боязнь красивых женщин, — немедленно откликнулась Панаева.

— Боюсь, дело немного сложней. Он страшно боится не понравиться физически — ну, вы же помните особенности его кожи… Так сильно, что всё время пытается вычислить потенциальных ненавистников и нанести превентивный удар. «Я вам, наверное, противен, так получите же!» Не дай бог личико перекосить при встрече или сблизиться с теми, кого он числит в нелюбящих. И во «врагах» у него, по странному стечению обстоятельств, много красивых людей. И таких, знаете ли, разной степени куль-товости. Которые любимы публикой в сочетании талант-внешность-имидж.

— О да, когда он случайно говорит о ком-то хорошо, это к худу. Хочется позвонить и справиться о здоровье похваленного…

Потом слово взяла Сашка — похоже, неожиданно не только для всех окружающих, но и для самой себя. Поднявшись, слегка пошатнулась, но быстро сосредоточилась и произнесла горячую, не вполне внятную речь, состоящую из слов благодарности большим писателям, допустившим «нас, молодых» в свои ряды, ликования по поводу возможности оказаться за этим столом и совсем уж неопределённых восклицаний: «Как прекрасно! Как хорошо, что здесь мы все, и так далее!» Дамы доброжелательно покивали и выпили.

— Что написала эта девочка? — громко спросила Ларионова, вдруг прикинувшись глуховатой.

— Книгу о детях, — ответила Елена.

— Вот как? Прелестно. Хорошую?

— Замечательную. Правда, в одной из глав первоклашки отрубают голову щенку. Но вы понимаете, Саша училась в Литинституте…

— Да-да, они все через это проходят… Какая прелесть…

Ольга окинула взглядом застолье и обнаружила, что

почти все лица осветились нежными понимающими улыбками, будто каждая с умилением вспомнила кой-какие этапы собственного творческого пути. Но Сашка не заметила иронии и чуть не расплакалась от счастья — все так добры к ней!

— С чего вдруг её развезло? — шепотом спросила Ольга у откровенно скучающей Агафьи. Та пожала плечами, указав на полупустую бутылку виски, которую Сашка в течение вечера придвигала к себе всё ближе и ближе:

— Шипучка и самогон.

— Но это же вроде как грамотно — повышение градуса и всё такое.

— Деточка, мы же не гусары, шампанское — особый случай.

Где-то звенел смех, а где-то вспыхивали шутливые перепалки… Ольга надеялась, что шутливые, потому что ей мгновенно привиделась картина массовой драки между женщинами в вечерних туалетах, и это было не так уж забавно.

Тут поднялась Елена и звонким, трезвым голосом произнесла:

— Дамы, хочу поднять этот бокал за любовь и ненависть.

Ольга удивилась: сдержанная домоправительница умеет ненавидеть? Что — беспорядок и патину на медных кастрюлях?

— О любви каждая из вас написала множество слов. Чего вы не знаете о любви, того человеку и знать не надо.

Захмелевшая Рудина подпёрла кулаком порозовевшую щёку и довольно громко продекламировала:

— Я вас любил, как сорок тысяч знаков любить не могут…

Алкоголь странно менял её мимику: тревожный прежде взгляд остекленел, а рот, напротив, обрёл неоправданную подвижность, и до того, как произнести какое-либо слово, губы и даже челюсти некоторое время причудливо двигались вхолостую, будто Рудина пыталась высосать нужные буквы из дырок в коренных зубах.

Прокатился сдержанный смешок, но Елена не смутилась:

— Я хотела бы выпить за любовь сестёр, светлей и страшней которой не бывает. И за ненависть. К врагам, о которых сказано давным-давно: «Два врага есть у женщины, два врага — время и…» — она намеревалась продолжить, но ей помешали. Задремавшая было Рудина покачнулась, локоть её сорвался с края стола, она дёрнулась, пытаясь сохранить равновесие, и опрокинула полупустую бутылку. Красное вино выплеснулось на скатерть и едва не залило чудесное платье Елены.

Тут заговорила Ларионова:

— Лизавета устала за хлопотами. Манечка! — позвала она Панаеву. — Вы тут покрепче многих будете, отведите госпожу директрису баиньки.

— Что ж, дамы, не пора ли нам перейти к культурной программе? — предложила Елена, чтобы сгладить возникшую неловкость. Кажется, она ничуть не обиделась на подвыпившую начальницу, но голос её чуть заметно сел, будто немного перехватило горло.

«Культурная программа?! О господи, а вдруг здесь есть барды?» — Ольга в ужасе обвела глазами гостей, словно ожидая, что кто-нибудь сейчас выхватит из складок одежды жёлтую ленинградскую гитару и запоёт. Но ничего такого не произошло, дамы дружно поднялись и потянулись к выходу.

Подошла Алла, сменившая гнев на милость:

— Девочки, зал у нас этажом ниже, помогите мне спустить на лифте напитки… пожалуйста.

Все послушно закивали, а Сашка с готовностью схватила недопитое виски и нежно прижала его к вышитому на груди фениксу. И только Агафья возразила:

— Если можно, я лучше здесь помогу. Плохо переношу замкнутые пространства, поэтому в лифте не поеду, пойду по лестнице.

— Это называется клаустрофобия, — сказала Панаева, — я могу подобрать антидепрессанты…

— Да уж спасибо, обойдусь!

Ольга тоже захотела задержаться и убрать трапезную — очень надеялась пропустить бардов, если таковые будут.

— Не сегодня, — ответила Алла, — не в платьях же. Приходите завтра в девять утра, раз уж вы обе так любезны…

Ольга спускалась медленно, нога за ногу, поэтому когда она вошла, «культурная программа» уже началась. Помещение не походило на театральный зал в прямом смысле — просто два ряда кресел и диванчиков располагались полукругом перед небольшим возвышением, несколько светильников в полу изображали рампу, а все другие лампы были погашены.

Из колонок звучала древнейшая «Венус» Shocking Blue, дамы расслабленно потягивали алкоголь и наблюдали, как на условной сцене танцует Иванова в крошечном алом платье.

«И неплохо, надо сказать, пляшет».

— Она бывшая профессиональная танцовщица, — будто услышав её мысли, сказала Катя, бесшумно оказавшаяся рядом. — Пойдём, там в уголке место есть. И всегда можно уйти незаметно.

«Надо же, понимающая девушка», — подумала Ольга, а вслух процитировала песенку:

— «Богиня на горной вершине горит, как серебряное пламя…. I'm your Venus, I'm your fire» — что ж, так и есть, чисто Венера.

Потом окинула взглядом зал, полный хмельных женщин:

— Надеюсь, они не подерутся.

— С чего тебе вообще такое в голову пришло?

— Там, за столом, на минутку показалось, что некоторые из них готовы в горло друг другу вцепиться.

— Да, воображения тебе не занимать.

— Вдруг подумала, что между ними существуют давние отношения, старые счёты.

— Все счета когда-нибудь списываются.

— Не скажи…

У Ольги сложилось особое отношение к конфликтам. Она не терпела ссор, всегда искала возможность согласиться с собеседником — на словах, ведь действовать всё равно можно по-своему, — и была уступчива настолько, что многие считали её бесхарактерной. Причиной же являлись равнодушие к мнению большинства людей и уверенность, что истина не рождается в спорах, поэтому Ольга с лёгкостью позволяла оппонентам оставаться при своём. Но иногда и её удавалось зацепить. Существовали вещи, которыми она дорожила, и обиды, которые она не прощала. Тот, кто покушался на её подлинные ценности, обретал врага, тайного и мстительного. Не то чтобы Ольга предпринимала энергичные действия или выстраивала сложные схемы, нет, она просто наблюдала. Год или два человек жил под пристальным, хотя и не ощутимым до поры взглядом, пока однажды не совершал ошибку. Или, например, обнаруживал интересы в сфере, на которую Ольга могла повлиять. И тогда следовал молниеносный точечный удар. Обычно хватало одного звонка, нескольких слов, обнародования «лишней» информации в сети — просто удивительно, как легко разрушать чужие планы, если понимаешь ситуацию.

Ольга полагала, что ненависть слишком ядовита, чтобы носить её в себе. Застарелая обида отравляет, из года в год проявляясь хотя бы в снах, заставляет просыпаться с зажатым от ярости горлом. И неудачи, случившиеся по чужой вине, тоже нужно возвращать сторицей.

В других людях тоже умела чувствовать такие затаённые тлеющие угли, и во время праздничного ужина ей несколько раз показалось, что она буквально видит искры, вспыхивающие между женщинами. Что ж, хорошо, если она ошиблась.

На сцену меж тем вышла Ларионова в роскошной вишнёвой шляпе с лентами и, кутаясь в меха, спела несколько мяукающим голосом необычайно жалостный романс:

Я не спала всю ночь, я думала о вас,

О том, что жизнь моя, в который раз угаснув,

Не возродится вновь в хитросплетенье фраз,

Как фитилёк внезапно вспыхивает в масле.

Что жизнь всего лишь сон на кончике пера,

Дрожащего в руках болезненно прекрасных,

Что с каплею чернил она стечёт на лист

И обернётся словом «непричастность».

Что жизнь моя потеряна в снегах,

Как наспех купленный рождественский подарок,

Быть может, он для вас был слишком прост

и жалок,

Но где мне взять другую жизнь для вас?

Что жизнь лгала, что жизнь была смешна,

Что жизнь была — и разве это мало?..

Что тень моя слегка светлее стала, А

значит, жизнь продлилась до утра.

В финале надрыв достиг апогея, и все очень смеялись, а на бис Ирина Станиславовна исполнила «А ну-ка убери свой чемоданчик» — так зажигательно, что под конец публика свистела (кто умел) и размахивала боа (у кого было).

А потом совершенно счастливая Алла выскочила на сцену и крикнула:

— Госпел, дамы!

— Даааа! — отозвался зал.

— God wants a yeees! — начала дредатая повариха.

— Yeee!!!

— Oh yeees!

— Yeee!!!

— Yes to His will.

— Yes to His way…

Они повскакали со своих мест и пели, раскачиваясь, — женщины в голубом бархате, в переливающейся тафте, в розовых перьях, в белых кружевах и в красных чулках. Лица, подсвеченные снизу, были полны отнюдь не христианского экстаза, и ничего более странного Ольга в своей жизни не видела. «Come what тау», — повторила она вслед за хором.

Но когда песня закончилась, она почувствовала, что всё это немного слишком для неё, и осторожно стала продвигаться к выходу.

Неожиданно её окликнула Елена, раскрасневшаяся и необычайно довольная:

— Ольга, вам нравится праздник?

— Очень. — Ольга заметила Жакоба, притаившегося в кружевах. — «Интересная всё-таки мания».

— Это прекрасно.

— Но я бы хотела лечь спать пораньше — пообещала Алле, что утром помогу с уборкой.

— Какая вы! Что ж, до завтра. Занятия в полдень, расписание будет вывешено в столовой после завтрака. И я надеюсь… вам будет у нас хорошо.

— Что ж, я тоже на это надеюсь.

У самых дверей столкнулась с Панаевой.

— Убегаете? — сладко улыбнулась та.

— Да, было чудесно, но я с трудом выношу бурные вечеринки.

— Нет ли здесь херофобии? — обеспокоилась собеседница.

— Что вы, Маша! — удивилась Ольга. — К херам отношусь с большой нежностью, да и какая связь?

Панаева взглянула осуждающе:

— Это боязнь веселья, неужели не знаете?

— Да, действительно, могла бы и догадаться, какое может быть веселье, если боишься… ээээ…

Панаева фыркнула, резко развернулась, подхватив голубой шлейф, и отошла.

Ольге стало неловко от собственного казарменного юмора, и она поспешила уйти.

Доставая из посудомоечной машины последнюю порцию тарелок, Ольга обдумывала вчерашние события. За два предыдущих дня она успела привыкнуть к приглушённым тонам обстановки и разговорам вполголоса, оттого ночное разноцветье с пением и танцами казалось сном, и теперь она пыталась понять — дурным или хорошим. Такие случались перед месячными и в полнолуние — яркие, тревожные, после которых просыпаешься усталой, с напряжёнными мышцами икр, будто всю ночь то ли гналась, то ли убегала. Вспомнила, что бледная луна, которую вечор успела заметить, действительно круглела.

К завтраку вышли только помятые ученицы и кандидатки, видимо, дамы питались отдельно. А жаль, Ольге было безумно интересно рассмотреть их лица без косметики и хмельного воодушевления. Покончив с едой, все остались на своих местах: ждали Елену. Она явилась в одиннадцать и прикрепила на доску объявлений несколько листочков.

— Позже, когда заработает сеть, я выложу эту информацию в открытый доступ для каждой из вас. — Наступило первое сентября, и Елена чуть изменила тон, отойдя от клана «девочек» и приблизившись к учителям.

Все, даже строгая Алла, снова спрятавшая дреды под платок, сгрудились возле расписания, регламентирующего их жизнь на ближайшую пару месяцев. Прочитав названия предметов, Ольга не поверила глазам, заподозрив, что так и не проснулась: «Альтернативная история литературы», «Мифотворчество и создание миров», «Героика и пафос», «Сексуальность автора — сексуальность текстов», «Позитивное мышление — залог продаж»…

— Что за блядский тренинг личностного роста?! — чересчур громко сказала она.

— Эй, спокойно, — ответила ей Панаева, — сначала посмотри, кто читает.

Ольга проглядела список преподавателей — да уж, кажется, в нём перечислены чуть ли не все звёзды русскоязычной женской литературы. Многих она вчера не узнала в лицо, но имена говорили сами за себя. Пожалуй, из их уст даже кулинарная книга прозвучит откровением.

К ней приблизилась Марго, которая была сегодня ещё бледней и нелепей обычного, но хорошо хоть без пластыря. Протянула клетчатый листок, выдранный из молескина:

— Пароль. Будет прекрасно, если вы… эээ, дорогая, до занятий попытаетесь подключиться к локалке. Встретимся в классе, коли возникнут трудности — прихватите ноутбук. На первом уроке традиционно присутствуют и ученицы, и кандидатки, а так у нас разные уровни обучения, будем редко встречаться.

«Отличная новость», — подумала Ольга, но не сказала.

Трудностей не возникло, но на лекции она всё равно сидела с компьютером — уже давно разучилась писать от руки, точнее, записать умела, но потом совсем не могла разобрать то, что получалось.

Перед началом в класс вплыла Рудина в сопровождении невозмутимой Елены. Несколько опухшая после вчерашнего, директриса сдержанно пожелала всем «успехов и трудолюбия, трудолюбия и успехов» и неловко вышла. Ольга отметила пристальный взгляд Елены, устремлённый в спину начальницы.

Курс открывала «Альтернативная история», которую читала маленькая и ужасно умная Хмельницкая. У неё оказалась ехидная живая мимика и хриплый голос.

— Первым долгом я должна сообщить вам пренеприятнейшее известие: великой русской литературы не существует. — Она сделала эффектную паузу. Сашка не растерялась и выронила из рук толстенький блокнот, упавший в наступившей тишине с тяжелым стуком. Вообще, эта жареная новость ведома любому филологу, но следовало подыграть. Хмельницкая с удовольствием кивнула:

— Да, да, да, вам придётся переварить эту шокирующую информацию, прежде чем я продолжу. Забудьте всё, что вам вбивали в головы в школьные годы: литература наша молода, дика и необузданна, она вовсе не источник мировой духовности, как нам приятно было бы думать. В то время как в Европе писали романы, у нас едва зарождалась культура текста. В середине шестнадцатого века во Франции появился «Гаргантюа и Пантагрюэль», а у нас — «Пётр и Феврония». Всерьёз к нашей прозе стоит относиться только с середины девятнадцатого.

— А Пушкин? — тоненько пискнула Сашка.

— А Пушкин — наше всё, — успокоительно покивала Хмельницкая, — но мы говорим не об отдельных гениях. Поймите, я не собираюсь вас переучивать, вы более или менее прослушали литературоведение в институтах. Я лишь хочу изменить точку зрения на общеизвестные факты. Мы будем изучать прежде всего развитие женской литературы. Которая, кстати сказать, в России набрала силу лишь в конце двадцатого века. Почему — это нам предстоит выяснить. Вы привыкли думать, что история творчества — мужская история, но мы начнём исследование с Сапфо, основавшей женскую школу искусств. Все знают, чем она и её девочки занимались на острове Лесбос… Секс — удивительный инструмент манипуляции общественным сознанием. С одной стороны, это сильнейший магнит, с другой — идеальное средство маскировки. Всех волнуют горячие подробности, но мало кого интересует что-то, кроме них. Если бы Мать, — Хмельницкая явственно произнесла это слово с большой буквы, — Сапфо беспокоилась о своей репутации в веках, ей следовало избрать другое прикрытие. Но ей было важно сберечь тайну, и она её надёжно спрятала. В древнегреческой культуре процветала идея об идеальном государстве, и женские школы кочевали по городам-утопиям, которые неизменно рушились под натиском варварского мира. В конце концов Матери Ордена поняли, что мы не сможем подстроиться под законы мужского общества. Следовательно, мы должны его изменить. Но прошли столетия, прежде чем их замысел начал воплощаться. На наших занятиях мы поговорим о том, как женщины пронесли свои секреты сквозь самые тёмные века, пережили охоту на ведьм, которая была вызвана в немалой степени тем, что тайну в полной мере сохранить не удалось. Затем перейдём к периоду нашего Возрождения, начавшегося с конца восемнадцатого века. Имена Джейн Остин, сестёр Бронте, Жорж Санд наполнятся для вас новым смыслом. Уже в двадцатом веке Натали Бэрни основала в Париже вполне легальную «Женскую академию» для писательниц. Она говорила, что война — детище мужчин, а женщины — матери жизни, и кажущаяся простота этой мысли не должна вас обманывать. Вы узнаете о том, как сердце Ордена перемещалось по всему миру и почему оно оказалось здесь. Изучите иерархию, напрямую связанную со структурой алфавита. Вы поймёте, как женщины стали властительницами умов, почему самые талантливые наши сёстры занимаются, например, сказками, почему Линд-грен, Янсен, Роулинг предпочли работать с детским сознанием, и что станет с поколением, чьи литературные герои созданы женщинами.

Хмельницкая помолчала.

— Но, дорогие мои, это будет только вводный курс. До Дня Клятвы я изложу вам лишь забавную конспирологическую теорию, полную натяжек и умолчаний. Если вы пожелаете вынести её за пределы Ордена, вас засмеёт любой мало-мальски культурный человек. Ни одного скрытого факта, ни одного документа, ничего серьёзного. Это делается для того, — она весело улыбнулась, обведя взглядом аудиторию и задержавшись на ошеломлённых кандидатках, — чтобы, если вы вдруг передумаете вступать в Орден, нам не пришлось вас убивать.

Отсидев две пары, девочки пошли на обед, а потом, не сговариваясь, двинулись в маленькую гостиную. Молчали всю дорогу, но когда Катя притворила тяжёлую дверь, Ольга не выдержала. Выскочила на середину комнаты и, обличительно указывая на мраморную Сапфо, воскликнула:

— Мракобесие! Мракобесие!

Агафья с видимым удовольствием уселась на мягкий диван, придвинула к себе любимую хрустальную пепельницу и закурила. Затянувшись, подняла на Ольгу глаза и поощрила:

— Ну-ну!

— Что — ну? Хочешь сказать, что все эти притянутые за уши идеи и невнятное обещание откровений произвели на тебя впечатление?

— Я хочу услышать твоё мнение. Так-таки и нет ничего?

— А что там может быть? Эта женщина знает историю на уровне бабушек с лавочки, читательниц альманаха «Популярная эзотерика»! Помнишь, у Реформатского было — о народном языкознании, когда, нахватавшись верхушек, происхождение слов устанавливают по формальному созвучию. Славянин — славь-ян-инь, крестьянин — крест-ян-инь. Ведь это бред одного уровня: все языки — от русского, а вся литература — от женщин, да? Ужас! Ужас!

— Разумеется, то, что нам изложили сегодня, сильно отдаёт бредом.

— Но?.. Ты веришь, что после того, как мы подпишем договор кровью, нам сообщат истину?

— Не то чтобы я поверила… Саш?

— Это, конечно, подозрительно. Но, Оль, ты список преподш помнишь? Весь цвет, без дураков. Хочешь сказать, они все идиотки?

— Кстати, что там с расписанием… — Ольге понадобился тайм-аут, и она потянулась за ноутбуком. — Оно уже должно быть в локалке, сейчас посмотрю.

Ольга вывела на экран табличку.

— Так, ну хорошо, ну замечательно… «Мифотворчество и создание миров», Евгения Максимова.

Вы читали этот её сериал про страну Видахаль? Первые книги три — отлично, но дальше же невозможно. Все герои желудочно озабоченные, ищут, где бы пожрать, а пожрав, хохочут, запрокинув голову. Они все у неё так, я проверяла. Хохочут и хлопают себя по коленям!

— Милая, — Катя пожала плечами, — она же у нас не литературное мастерство читает, а создание миров. Этот Видахаль снёс крышу целому поколению. В него подростки играют, за сэра Артура все девочки в моей юности хотели замуж, а все мальчики мечтали о леди Лис.

— Да, не поспоришь. Ладно. «Сексуальность автора — сексуальность текстов», Лайза Радова. И где там секс? Она же интеллектуал и трудоголик. Несколько колонок о моде, минимум две большие статьи в месяц, лекции какие-то вечно читает. Когда?..

— Помнишь её вчера? — поинтересовалась Агафья. — В синем шелковом платье с декольте до пояса? На квартеронку похожа: огромные глаза, рот большой, пухлый, ноздри, прости господи, трепещут…

— И потом, — вступилась за Радову Сашка, — она три года вела еженедельную колонку о порнографии в искусстве. Ты бы смогла написать о сексе что-нибудь новенькое сто пятьдесят раз, а?

— Ну, — Ольга явно сдавалась, — это не мешки ворочать. Писать — не заниматься.

— А тебя что, нужно учить заниматься? — изумилась Агафья.

— Убедили. — Ольга давно выпустила пар, но из упрямства не сдавалась. — «Позитивное мышление — залог продаж», Иванова.

— Иванова, — немедленно откликнулась Катя.

Тут неожиданно возбудилась Сашка:

— Вот этого никогда не пойму. Знаете, я даже читала один её роман, шестидесятый, если не ошибаюсь. Меня, видите ли, интересуют механизмы успеха…

— Мы заметили…

Сашка проигнорировала подколку:

— Так вот, я не смогла. При всей литинститутской выучке дочитывать любой текст — не осилила. То, что герои картонные и косноязычные, что на детективную линию она положила, — бог с ним. Но в конце начался полный мексиканский сериал, паралитики исцеляются, чуть ли не мёртвые воскресают. Она явно вырвалась за пределы здравого смысла и унеслась в стратосферу…

— …Как Гребенщиков, — заметила Агафья.

— Чтоооо?! — переспросила потрясённая Ольга.

— Помнишь у него — «прыг, ласточка, прыг»?

— Прыг, а в лапках топор…

— Именно. Это тоже за пределами здравого смысла. Он уже давно просветлённый, ему плевать. И Джульетта в некотором роде гуру.

— Издеваешься, — с облегчением сообразила Ольга. Катя задумчиво погладила по спинке металлическую собачку, украшавшую пустую пепельницу:

— Определённо в этой теории что-то есть…

— Так и вижу её с топором.

— И БГ в золотом платье.

Девушки не выдержали, рассмеялись, и напряжение этого нелепого дня понемногу покинуло их.

Глава 5

Неправильно поступают и те, которые тащат домой внутренности трупов своего издохшего скота, вносят их в кухню, протаскивая их над порогом двери в кухню, кладут внутренности на сковороду и поджаривают на огне, полагая, что от этого мучаются ведьмы, наславшие смертельную порчу на скот.

В городе Мерзебурге Констанцской епархии один юноша был настолько околдован, что не мог иметь полового акта ни с какой женщиной, кроме одной. В присутствии нескольких лиц он рассказывал, что хотел бы избавиться от неё, бежать и поселиться в других странах, но ночью вскакивал и поспешно, то бегом, то как бы летя по воздуху, возвращался к ней.

Потянулось время, наполненное занятиями. Лекции шли блоками: вводный курс в каждый предмет длился от трёх до шести дней, потом преподавательница уезжала — с тем, чтобы вернуться в День Клятвы, 30 октября. Сначала отстрелялись самые занятые, а те, кто мог позволить себе несколько свободных недель, ждали своей очереди где-то на прибрежных дачах.

Иванова отчитала курс одной из первых, каждые сутки при её плотном рабочем графике были бесценны. Ольга предполагала услышать набор банальностей, достойных глянцевого журнала и приправленных мутным обещанием «рассказать всю правду» после Дня Клятвы.

Так оно и вышло, но кой-какие мысли показались интересными.

— Дорогие мои, я понимаю, что вы все здесь — серьёзные писатели, стремящиеся создавать настоящую литературу, пишете в вечность и не думаете о какой-то там целевой аудитории и маркетинговых исследованиях. Тем не менее я попрошу сейчас сделать две вещи. Для начала представьте себе, пожалуйста, вашего идеального читателя. Вам было бы приятно, если бы этот человек покупал ваши книги. Какой он?

Девочки задумались, первой решилась Сашка:

— Пожалуй, это девушка старше двадцати пяти, с высшим образованием. Умная, язвительная, незамужняя…

— Всё? Теперь вы. — Иванова обратилась к Ольге

— Моя, пожалуй, взрослей. За тридцать, со сложной личной жизнью, творческая.

— Замечательно. Обратите внимание, что всё это немного отдаёт автопортретом. Катя?

Видимо, в пику последнему замечанию Катя предпочла выбрать мужчину:

— Хочу, чтобы меня читали такие дядьки под пятьдесят, деловые, основательные…

— Ну-ну. Вы?

— Прежде всего те, кто помнит начало восьмидесятых, люди двух эпох. Свободных взглядов, незашоренные и не снобы. Но есть зазор между теми, кого хотелось бы видеть в качестве публики, и теми, кому моя писанина в самом деле будет интересна, — ответила Агафья.

— О да, это важное замечание. Спасибо. Теперь перейдём ко второму вопросу: представьте среднестатистического читателя вообще. Кто именно у нас чаще всего покупает книги?

— Ну, женщины…

— Безусловно.

— Около тридцати, с высоким уровнем дохода…

— Минутку, Москва — не вся Россия. Если говорить в масштабах страны?

Ольга поняла, к чему она клонит:

— Все эти тётушки средних лет, которые катаются на электричках, коротают вечера у телевизора и проводят выходные на дачах?

— Именно. Мы сейчас не будем говорить о так называемых «премиальных книгах», получающих Букера, Нац-бест и прочие цацки, — их популярность велика, но в узких литкругах. Это другой бизнес. Поговорим только о массовом коммерческом успехе. Я вижу по крайней мере два пути к хорошим продажам. Первый — выбрать себе узкую целевую аудиторию, но исследовать её досконально. Пусть ваш покупатель не «женщина вообще», но, например, в возрасте двадцати восьми — тридцати двух, разведена, с одним ребёнком, с гуманитарным образованием, жительница крупного города. Их не миллионы, конечно. Но именно этот тип вы изучите так, что девяносто девять процентов из них, взяв в руки вашу книгу, обязательно её купят, посоветуют подругам, а потом придут за следующей. Второй — да, работать на этих самых «простых тёток», о которых вы так брезгливо отозвались.

— Почему брезгливо? — не выдержала Сашка. — Они хороши по-своему, но я не хочу писать для тупых.

— Хорошо, не пишите, — покладисто согласилась Иванова, — но для кого бы вы ни работали, любите их.

Ольга удивилась: вот уж не ожидала от такого человека проповедей.

— Первая заповедь успеха: даже если вы делаете колонку для журнала «Не скучай, Маруся», уважайте свою аудиторию, старайтесь для неё, вникайте в её чаяния. С установкой «вокруг одни идиоты» около вас действительно начнут собираться одни идиоты. Люди, как бы простоваты они ни были, отлично чувствуют пренебрежение и халтуру. И положа руку на сердце, вы уверены, что вы лучше них?

Сашка фыркнула:

— Читательниц «Не скучай, Маруся»-то? Уверена. Они всего лишь потребители. А я… а мы — творцы.

— Но, дорогая, они те, кто приносит нам деньги.

После лекции Агафья задумчиво сказала:

— Не так уж это и глупо.

— Что? Жвачку для коров генерировать?

— Я про публику. Перед ней нельзя заискивать, но и нельзя бояться. И уж конечно, опасно её презирать.

Ольга вспомнила свою журналистскую юность. В сущности, в универе им говорили то же самое, но там не выдавали основы профессиональной этики за тайное знание. Может быть, напрасно, потому что тогда Ольга пропустила эту мысль не то чтобы мимо ушей, но мимо рассудка, и позже пришлось доходить до неё самой. Когда уже после развода и обретения некоторой популярности ей предлагали вести колонки в дамских журналах, она испытывала сильное смущение. Будучи от природы существом высокомерным, не сомневалась, что это всё чтиво для дурочек и ей не пристало подстраиваться под формат.

— Кроме того, это портит репутацию, — говорила она Марине, — не хочу переходить в разряд «женскописательниц», тем более глянцевых. Я, чай, к курям не приговорённая — бабское всю жизнь писать.

— Но там аудитория, Оля, — пожимала плечами подруга, — тиражи сотни тысяч. Будет замечательно, если хотя бы каждая десятая запомнит твоё имя.

«Вот этого-то я и боюсь, — подумала Ольга, — запомнят — не отмоешься».

А Марина продолжила:

— Что до формата, считай это творческим этюдом.

— Ну хорошо. Попытаюсь.

Для колонок она придумала приём: будто не сама их сочиняла, а записывала за какой-нибудь Таней или Кристиной, глупенькой, нежной, с красными ноготками, с отутюженными мозгами и нормальным живым сердцем. И с этим сердцем она и предпочитала иметь дело.

Историю надо было писать так, чтобы в ней содержалась некая совершенно определённая мысль, с которой читательница могла, во-первых, согласиться или нет, а во-вторых, пересказать её подруге. Ещё одно правило, которое Ольга сама открыла и крайне им гордилась, оказалось давно изобретённым велосипедом, и сегодня о нём напомнила Иванова:

— Девочки, популярнее всего сказки о Золушке. В тексте должна быть героиня, с которой ваши читательницы захотят отождествиться. И которая в конце обязательно получит награду. Пусть не принца, но дайте ей хоть что-нибудь!

Девочки фыркали — своим заявлением Иванова переводила всю русскую литературу в разряд непопулярной.

— Вы знаете, что такое тантамареска?

Они не знали.

— Ай-я-яй, расширять надо словарный запас, господа писатели.

— Кто бы говорил, — съязвила Сашка шёпотом, — у самой в книжках лексикон, как у Фимы Собак.

— Так называется тот самый стенд для фотографирования с отверстиями для рук и лица, который вы видели и на Арбате, и в любом приморском городке на набережной.

Девочки немедленно заскрипели ручками и застучали клавишами — это стоило зафиксировать.

— Не важно, как расписана ваша тантамареска — на ней поле битвы, спальня или салон, но читатель должен захотеть впихнуть свою физиономию в соответствующую прорезь, чтобы ощутить себя среди всего этого.

Она помолчала, давая им оценить образ.

— А ещё им нравится читать о людях романтических профессий. Вам ещё будут преподавать «Героику и пафос», поэтому сейчас просто запомните: работа военного, медика, милиционера всегда занимает воображение. Сейчас, на волне «Скорой помощи» и «Доктора Хауса», популярны врачи, а чуть раньше всем нравились менты. Правда, если нет фактуры, воспользоваться этим материалом будет затруднительно, вы просто учтите.

Они учли.

— Но ради всего святого, не делайте вы ваших героинь писательницами. Это не романтично. О, я знаю, как сладко рассуждать о своей среде, о том, что близко, но поверьте, им это неинтересно.

— Нам в лите, — сквозь зубы процедила Сашка, — говорили, будто нужно рассказывать о том, что знаешь. А душевная организация продавщицы кваса мне, увы, неизвестна. Примитивные организмы пусть биологи изучают.

У неё в ноутбуке лежала начатая рукопись романа из жизни молодых талантливых литераторов, и вот так заранее признавать её неинтересной Сашка решительно отказывалась.

— Если хотите, — ослепительно улыбнулась Иванова, — пусть это будет сложная загадочная натура. Но непонятной она должна быть для других — для мамы, коллег и своего молодого человека…

— МЧ! — взвыла Сашка. Её бесила жлобская аббревиатура, которой эти куры обозначали партнёров. А заодно всякие молчелы, Мужчины Моей Мечты и просто Они.

— Будто Библию читаешь: «Вдруг я увидела Его», «И Он поцеловал меня», «Пошла в жопу, крикнул Он» — не-на-ви-жу.

— Но для читательницы, — невозмутимо продолжила Иванова, — героиня должна быть кристально понятной и родной. Чем необычней судьба, тем ясней и проще сердце. Поэтому избавьте её от творческих мук, которые чужды публике.

— Ладно, — прошептала Ольга возмущённой Сашке, — будем считать, что это лекция о том, как писать не надо.

«Хотя…»

Зато Ольгу очаровала Ларионова и её предмет — «Имидж».

— Какое отношение это имеет к литературе? — возмущалась Агафья, но на первой же лекции был дан ответ.

— Я, разумеется, не Джульетка, — Ларионова, в кремовой шелковой блузке со стоячим воротничком под горло, с тусклой серебряной брошью в виде бабочки, в шали и длинной юбке казалась классной дамой из старорежимной гимназии, — о продажах так не скажу. Но открещиваться от её идей не буду. Мы не можем полностью спрятаться за книгу — как ни крути, а образ автора выступает из текста. И на публике появляться тоже приходится. И чем больше стиля, тем лучше.

— Если для успеха нужно разгуливать на шпильках и в золотом платье — к чёрту такой успех, — тихо проворчала Агафья, но Ларионова услышала.

— Деточка, вы понимаете, что образ может быть любой? Работайте в том жанре, который вам удобен. Исходите из собственной личности и внешних данных. Способны быть хрупкой красавицей или женщиной-вамп — будьте ею. Если страшны как грех — изобразите бабу-ягу, да такую, чтобы у людей волосы дыбом вставали.

Возможно, это утверждение вам не понравится, но внешность человека чаще всего соответствует его натуре.

Более того, она формирует характер. В высшей степени обаятельный успешный толстяк, защищённый интеллектом и непроницаемой иронией от шуток по поводу своих габаритов, в глубине души всё время помнит о пузе, которое входит в дверь раньше, чем он, о жирных ягодицах, вмещающихся не во всякое кресло. Поэтому не пытайтесь всерьёз перекраивать внешность.

И ещё, между этими, условно говоря, пластами личности есть важная прослойка: то, что человек о себе думает, его амбиции на собственный счёт. Наш условный толстяк не обжора, а гурман, мощный, а не жирный, витальный, и он элегантен, несмотря ни на что. И когда вы собираетесь его обольстить, апеллируйте именно к этой части натуры, ею проще всего манипулировать. А иллюзии насчёт себя постарайтесь не демонстрировать столь явственно, не отдавайте в чужие руки ключи от ваших тайн.

Главное — оценивайте свои активы здраво. Не обманывайтесь, мезотерапия и потеря десяти кило не особенно изменят женщину, от чьей физиономии останавливались часы даже в лучшие её годы. Не изображайте интел-лектуалку, если образование не позволяет, не играйте в девочку после сорока. Впрочем, возможны исключения, всё зависит от меры вашего таланта. Не забывайте, не только автор творит текст, но и текст творит автора. Есть некая магия в том, чтобы вызывать любовь и к себе, и к своим книгам. Читатель должен испытывать острое любопытство к тому, что вы делаете, и к вам лично. Над обаянием нужно работать…

Вечером Ольга с печалью смотрелась в зеркало: слишком обыкновенная для таких задач. Она вспомнила своих соучениц — вот уж кому стиля не занимать. Сашка при некоторой размытости черт всё же похожа на восточную принцессу, такая же коварная, как и её тексты. Агафья — сухая, резкая, цельная, с острым языком и благородным сердцем. У неё идеальная стрижка, тяжёлые медные кольца, тонкие медные браслеты и крепкие сигареты, и вся она такова, что раз взглянешь — не забудешь. Катя бледней и сложней, пожалуй, мила, хотя и напоминает женскую версию покойного актёра Авилова — узкое лицо, нос с горбинкой, тонкогубый рот, две нити мимических морщинок на впалых щеках, — но только всё это уменьшено примерно в два раза, отшлифовано и сглажено ясным прозрачным взглядом. А динамикой походит на ящерку. Ольге казалось, что она видела эту девочку только в двух состояниях: либо тихой и замершей, либо куда-то бегущей. Внешне же — нежная, белокурая, уязвимая.

«А я? Ни рыба ни мясо». Ольга знала о себе, что хорошенькая, не более и не менее. В школе её всерьёз занимали дурнушки. С красотками всё понятно — у неё и мама хороша собой, так что Ольга представляла, каково быть в центре внимания, улыбаться своему силуэту, проходя мимо зеркальных витрин, баловать платьями привлекательное тело. Но как себя чувствуют те, кого собственное отражение не радует? Как обходиться без восхищённых взглядов, устраивать жизнь, если не вызываешь естественной симпатии, как это — знать, что можешь, к примеру, никогда не выйти замуж?

В параллельном классе была одна по-настоящему уродливая девочка по имени Зоя — их всегда мало, как и записных красавиц. Редковолосая, отёчная, одышливая, с бесцветными глазами навыкате, с круглыми ноздрями и лягушачьим ртом, кургузая. Много болела, плохо училась, пробуждала неприязнь и видом своим, и голосом, и прикосновениями сырых холодных рук. Ольгу она завораживала. А Зойка расценила её внимание как дружеское и немедленно откликнулась: стала поджидать после уроков, провожала домой, зазывала в гости. Ольга пару раз сходила из любопытства, посмотрела на бедную квартиру, лишённую и следов мужчины, и на столь же некрасивую мать. Похоже, у Зойки не было никаких шансов «израстись» и похорошеть. И она казалась просто обречённой на одиночество.

«Конечно, — рассуждала про себя Ольга, — мамашу её кто-то всё-таки захотел, раз дочку родила, но она, может, человек хороший. Или хотя бы умная, бухгалтер вон. А у этой никаких шансов».

К сожалению, справедливости не существует: часто бывает, что одним всё, а другим ничего. Кому-то выпадают и таланты, и красота, а у кого — ни рожи, ни кожи, ни золотого сердца. Зойка была невыразимо скучной. Дорвавшись до общения, целыми часами пересказывала Ольге фильмы, не упуская ни малейшей подробности. Ольга поначалу надеялась, что вся эта длинная речь — к чему-то, к яркому эпизоду или занятной мысли. Но Зойка долго и монотонно перечисляла героев и события, лишая их всякого очарования. Дойдя до финала, вздыхала и говорила: «А вот ещё я смотрела» — и начинала новую историю. Будто боялась, что если замолчит, гостья уйдёт, и будто заговаривала её, как ведьма, навевая сон и уныние. Ольга всё равно уходила, с облегчением оставляя за дверью двух жаб с жалобными глазами.

Её неотступно занимала мысль: «Как же они живут, как же они живут — такие?», и приходилось всё время следить за собой, чтобы не спросить. И один из серьёзных Ольгиных страхов, навещающий через годы, — что не выдержала и спросила. По крайней мере, она не помнила, как прервалась их тоскливая тошная полудружба. А вдруг однажды сорвалась фраза или просто не смогла скрыть брезгливость, которая раздавила несчастную Зойку, оставив сырое пятно на асфальте? Да вроде нет, просто при переходе из класса в класс эта девочка как-то потерялась. И Ольга искренне надеялась, что не сделала ей больно.

А сейчас, рассматривая в зеркале симпатичное правильное лицо, короткие русые волосы, узкую спортивную фигуру, Ольга остро позавидовала — нет, не уродству, конечно, не дай бог, — но необычности. Той изюминке, вокруг которой можно было бы построить легенду.

Лариса Янда курила всё время, даже в классной комнате, и не сигареты, а трубку, обладала интонациями психиатра в отделении для буйных и вела предмет с незатейливым названием «Магия». Успокаивающим интеллигентным голосом она произносила вещи, от которых Ольге хотелось то ли расхохотаться, то ли сбежать. Крупная женщина, иногда теряющаяся в клубах дыма, говорила совсем уж нелепые вещи:

— То, что делает НЛП-специалист, непосвященному человеку иногда кажется магией, а настоящий магический ритуал в глазах стороннего наблюдателя смотрится как ряд приёмчиков НЛП. Вы можете верить, можете не верить… До Дня Клятвы мы будем заниматься только тем, что можно прочитать у Эриксона, Боденхамера и Бэндлера. Но сегодня, чтобы развлечь вас, давайте сделаем допущение, что магия существует. Просто договоримся, что в пространстве этой аудитории на ближайшие четыре часа магия — есть. Итак, Святая Екатерина-книжница погибла отнюдь не за христианскую веру; женщин сжигали на кострах не напрасно; имеются способы корректировать ткань реальности, если вы умеете взглянуть на неё снизу и потянуть за нужную нить; ведьминская кровь — не водица, и дар передаётся по наследству; избранным известны ритуалы, которые пробуждают дремлющие способности; и наконец, можно просто писать, а можно воздействовать на читателя, используя особые формулы.

Паузы между затяжками сообщали её речи особенный многозначительный ритм, от душистого дыма у слушателей кружились головы, и Ольга начала сомневаться, точно ли табаком их окуривают. Она шепнула Кате:

— Интересно, у неё ароматизатор какой-то или там ещё добавки… особенные?

— Скорее всего «или». И что? Сбежишь? — Катя повернулась к ней, взглянула в глаза, и Ольге на мгновение показалось, что её затягивает в серую радужку, слишком светлую, как у попугая жако, с искорками серебра на дне. Она зажмурилась, немного подождала, стряхивая морок, и только потом ответила:

— Неа. Она вроде не опасная. Любопытно понаблюдать. Лишь бы мигрени потом не случилось.

Лариса между тем задумчиво продолжала:

— Мы живём во времена, когда ведьмой быть модно, теперь это слово — комплимент, а раньше оно было не просто ругательством, но приговором. Достаточно подозрения, и женщину волокли не в стилизованный альков с игрушечной сексуальной дыбой и шелковыми плёточками, а на допрос, потом — в пыточную, где для начала дробили кости. Иногда я думаю, что бытовой магии не осталось именно потому, что пропал страх, женщине больше не нужно переступать через животный ужас, и ей стало негде черпать силу для отчаянного импульса, который только и способен сдвинуть реальность. Ритуал превратился в разновидность домоводства, перестав быть действом, за которое могли отрубить руки. Раньше люди боялись даже кликуш — потому что бесноватый мог указать пальцем и назвать любого в качестве источника порчи. Нельзя было выделяться ни одеждой, ни поведением, ни красотой, ни уродством, никакой странностью. Сейчас обыватели открыто носят амулеты, за которые прежде уничтожили бы не только их, но и всех, кто состоял с ними в связи. Чтобы в наши дни верить в магию, нужно быть дураком. Или ведьмой.

Давайте поговорим о том, как нынче представляют себе чародеек. Она должна быть очень красивая или страшная, не так ли? Но модная колдунья конечно же красотка. Длинные платья, запах благовоний, множество непонятных амулетов. Многозначительные речи, склонность впадать в транс или экстаз, привычка при каждом удобном случае прорицать, вопя и кружась. Так вот, увидев нечто подобное, можно смело сказать, что перед вами самозванка.

Какова же истинная ведьма? Прежде всего проста. Она кажется цельной, как камень, и человек, наделённый бытовой проницательностью, не усомнится, что с ней всё ясно с первого взгляда. Неважно, какой имидж она избрала, но образ её чист и достоверен. Лишь по-настоящему чувствительные люди улавливают тревогу, возникающую в её присутствии. Эта женщина нарушает законы бытия самим фактом своего существования, и потому действительность неуловимо меняется всякий раз, когда она просто проходит мимо. Впрочем, беспокойство, вызываемое ею, редко отталкивает, наоборот, оно привлекает. Возникает необъяснимое ощущение, что рядом с ней невозможное — возможно, и что-то начинает происходить и с вами, и с остальным миром всего лишь оттого, что она здесь. К ней тянутся, ей пишут письма, дарят непрошеные подарки, её любят. Впрочем, и ненавидят тоже. Но чем больше сила, тем лучше маскировка и тем меньше врагов. Величайшие ведьмы незаметны настолько, что оценить их мощь можно лишь по результатам. «Вдруг что-то изменилось и пошло не так», — говорят те, кому довелось попасть в поле их интересов.

И ещё. У каждой из них… — Лариса пошарила у себя за спиной и неожиданно вытащила крупного розового зайца, — есть фамильяр.

Ольга всерьёз решила, что у неё начались галлюцинации.

— Только он должен быть не игрушечным, а живым. Животное, птица, пресмыкающееся, иногда растение — что-нибудь, используемое для хранения частички собственной души. Разумеется, ведьма не таскает с собой это существо постоянно, но оно есть.

К следующему занятию я попрошу вас немного подумать и вспомнить, встречался ли в вашей жизни кто-то, подходящий под описанный мною портрет ведьмы. Возможно, у неё была сомнительная репутация. Так вот, в каких отношениях вы состояли, проявляла ли она особый интерес к вам? Кто из ваших предков обладал перечисленными чертами, каковы обстоятельства их смерти?

Ольга погрузилась в воспоминания. Она не отнеслась серьёзно к бреду Ларисы, но задание есть задание. Как назло, никого особенного ни в жизни её, ни в роду не встречалось.

Разве что попутчица в поезде, Гелла, но та попадала под определение ряженых магичек — слишком лубочный образ, все силы, если таковые есть, брошены, чтобы выглядеть значительной.

Ах, как сейчас не хватало мамы — только не нынешней, смирной и скупой на слова, а той, какую Ольга знала раньше.

Прежняя мама любила всё необыкновенное, но более всего ей нравилось самой производить впечатление женщины загадочной и непростой. Выходило так, что в детстве деревенская ведьма буквально гонялась за ней, чтобы «передать дар», а её собственный прадед был цыганом, и от него остались не только словечки на языке ром и размытый дагерротип, но и умение гадать, «глаз» и прочие непонятные, но прельстительные вещи. В самой Ольге не ощущалось ни капли кочевой крови, и в цветастых платьях с оборками, которые мама неизменно шила для новогодних вечеринок, она чувствовала себя принаряженной шваброй. Не умела плясать, петь и трясти плечами, поэтому маскарад не имел никакого смысла. Русые тонкие волосы никак не желали превращаться в тяжелые тёмные кудри, и она с облегчением постриглась под мальчика, как только вытребовала право распоряжаться своей прической — в классе шестом. Освобождение от ненавистных сосулек совпало с первой влюблённостью и окончательным разочарованием в фамильной необычности. Мальчик ею не интересовался, и опечаленная Оля в конце концов проговорилась маме. Светлана Алексеевна покивала, минут на десять удалилась в спальню и вернулась с обрывком тетрадного листка в линейку:

— Бери, это наш тайный семейный заговор. На полную луну стань у окна, нашепчи в стакан воды, а потом выпей. И смотри там — в конце трижды сказать «аминь-зараза» и плюнуть через левое плечо. Делай три месяца, потом сам прибежит-присохнет, не отгонишь.

В ожидании полнолуния Ольга принялась мечтать об этом самом «не отгонишь», но за пару дней до срока ей попался толстый зачитанный роман — название помнилось до сих пор, «Лидина гарь», — заложенный конфетным фантиком как раз на том месте, где было напечатано их родовое цыганское колдовство. Она не столько обиделась, сколько огорчилась — значит, не присохнет… От отчаяния, впрочем, заговор про море-окиян и камень белый-светлый над водой всё-таки начитала, но не помогло, стотысячное тиражирование убило, видно, всю магию.

Но было с нею ещё что-то… Ольга обратилась к самым ранним детским годам, когда перед глазами чаще мелькают ноги, чем лица, и крупными планами — золотистая деревенская дорога, пыль и камешки. Внезапно на неё обрушился жар июльского дня. Ей почти ровно пять лет позавчера исполнилось, она бредёт по бесконечной сельской улице, смотрит под ноги, стараясь ставить босые исцарапанные ступни на чистый песок, избегая зелёных бутылочных осколков, овечьих катышков, острого щебня. Неожиданно утыкается в чей-то большой тёплый живот, который обвязан застиранным фартуком, пахнущим козой.

— Чья ты? Стешина? — Сухие руки трогают Олино лицо, приподнимают подбородок, почти чёрные глаза заглядывают в её, светло-карие.

— Моя мама — Светочка, а бабушка — Степанида, — немного стесняясь чудного бабкиного имени, отвечает она, — а сама я Ольга.

— Меня зови Настасьей. Пойдём, Ольга, молока дам.

Через мгновение сухой жар сменяется прохладой тёмных сеней, Оля пьёт из полулитровой банки жирное звериное молоко, а потом ей позволяют погладить белую комолую Марту по узкому лбу, между шишечек, которые у неё вместо рогов.

Потом Ольга бежит к голубой бабушкиной калитке, которая оказывается совсем рядом, через улицу, перескакивает высокую приступку, в очередной раз чуть ссаживая кожу под коленом, и несётся к маме, хвастать.

Чёрно-рыжий вислоухий Пират гремит цепью, молча кидаясь навстречу, но узнаёт и отходит в будку, заступая лапой в алюминиевую миску с водой. Дверь в дом тяжела и тоже выкрашена в бледно-голубой, и за лето Оля успевает запомнить карту отслоившихся островков краски, которые рассматривает каждый раз, пока тянет на себя толстую железную ручку. На терраске никого, она быстро проходит тёмный страшноватый коридор, заставленный мёртвыми вещами, открывает ещё одну тугую дверь, минует кухню с холодной печью и оказывается, наконец, в комнате, где мама и бабушка пьют по седьмой чашке из остывающего самовара.

— Я пробовала звериное молоко! — Назвать его козьим не поворачивается язык, слишком оно пахло жизнью. — А у Марты рогов нету! Баба Настасья сказала, что даст подоить!

Это были главные новости, но бабушка прицепилась к неважному:

— Ты зачем, гайдучка, к Наське лезла?

— А что, — немедленно вступилась мама, которую бабушка за склонность к спорам звала поперёшницей, — нельзя?

— Говорят, ведьма она и под немцами была. Подозрительная. Картошку не садит, цветами не торгует, курей нет, молоко только для себя, на пензию, говорит, живёт. Вот откуда у ей такая пензия?

— Ну тя, мам, глупости болтать, — в родной деревне Светочка стремительно опрощалась, на время теряя лоск, — пусть девка ходит, молоко пьёт. Ты ж коз повывела, теперь дитё по чужим бабкам бегает.

Зорьку и Звёздочку Стеша зарезала осенью, потому что сама же Светочка из года в год жаловалась на вонищу от козлят, которых на зиму брали в дом. Но сейчас собачиться не стала, только поджала губы и посмотрела на дочь понятным взглядом: «Дура ты, дура, не при ребёнке сказать…»

Из всего разговора Оля поняла, что к бабе Настасье ходить не запретили, и назавтра уже благоговейно обмывала розовое козье вымя, обтирала белой тряпочкой, надавливала кулачками сверху вниз и старалась, чтобы тугие струи попадали точно в жестяное ведёрко. Только один раз руки дрогнули от напряжения, густое молоко хлестнуло по коленке, и Оля быстро нагнулась, слизала каплю, а потом тревожно взглянула на старуху — не отругает ли за убыток? Но та смотрела куда-то поверх её головы и ничего не заметила.

Они продружили до начала августа, а потом у мамы начался отпуск, и Олю отвезли на юг, к морю. Хотя как — продружили? Разве можно наладить отношения с камнем? Только прятаться в его тени от жары, а вечером, наоборот, греться о тёплый бок, пока он медленно остывает, отдавая накопленное. В Настасье было спокойствие, которого Оля не замечала ни в суетливой матери, ни в раздражительной бабушке. Она ни на что не сердилась, редко отвечала на вопросы и никогда не пускала девочку в дом дальше сеней. Но необидно не пускала, не из вредности или в качестве наказания, а просто нельзя было туда, вот и всё. Они чаще встречались во дворике под виноградом, который невесть как прижился в средней полосе, не вызревал, конечно, но давал тень над столом и двумя лавками. Садились друг против друга, недолго разговаривали и расходились. Эти встречи обеспечивали Ольге необходимую порцию взрослого и значительного, которая была нужна её маленькой жизни, как подпорка — лозе, чтобы подниматься, расти вверх, а не стелиться у ног больших людей.

Однажды она осмелилась повторить непонятное за бабушкой — как это, «под немцами»? Против обыкновения Настасья ответила, рассказала, как жила во время войны на Украине, как при отступлении фашисты всех стреляли, а она спряталась в сортире, пролезла в дыру — худенькая была девка, и сидела там, в говне по шею. Оля слушала и даже не дрогнула от ужасного слова, потому что разговор важный, а Настасья тем временем вспоминала, как автоматные очереди прошивали хлипкие стенки, и если бы она побрезговала и не залезла в говно, убили бы. И до ночи там просидела, а потом пришли наши и спасли, только очень ругались, что воняет. Обливали её из шланга, а она молчала, потому что от страха пропала речь. Потом вернулась.

Оля решилась и спросила о том, что занимало её уже много дней, — откуда на запястье у Настасьи следы выцветшей наколки, ведь такие бывают лишь у бандитов и моряков. Оля не разобрала, что написано, не умела читать, да и тонкие синие линии почти терялись в морщинах, но они там были. Но минута удачи закончилась, старуха больше не хотела говорить.

Перед Олиным отъездом Настасья впервые явилась сама — приблизилась к калитке и подождала. Вокруг неё скакала игривая Марта, иногда вскидываясь на задних ногах, будто танцуя, — ручная, как собака. Бабушка неожиданно быстро их заметила, вышла, с минуту они разговаривали, потом разошлись. Оля в это время укладывала с мамой сумки, но внезапно встревожилась, выбежала во двор и успела увидеть только прямую широкую спину Настасьи и вертлявый козий хвост. А бабушка показала ей гостинец: в школьную клетчатую бумагу завёрнута странная штука — наплетённая на палочку вишня. Черенки как-то хитро связаны, так что ягоды лежат плотными тёмными рядами.

— Наська наказала тебе передать. Возьмёшь? — спросила бабушка.

Странный вопрос, Олю никогда не спрашивали, хочет ли она принять подарок, давали, и всё. А тут и бабушка, и мама, выглянувшая следом, молча ждали её ответа.

— Возьму, — солидно ответила Оля и взяла вишню. Одна ягода оторвалась, запрыгала по твёрдой натоптанной земле, но девочка поймала её, обтёрла и быстро засунула в рот. В ужасе посмотрела на маму — сейчас закричит: «Куда, грязное!» — но та промолчала. Оля и сама была с головой, но именно это угощение казалось важным съесть всё, до последней кисло-сладкой ягодки. Села на крыльцо, подстелила на колени тетрадный листок и не встала, пока не доела. Завернула косточки и черенки, пошла в огород и закопала, а палочку оставила на память. Это её первый взрослый подарок, надо беречь.

Пока возилась, её не дёргали и не ругали потом за несмываемые пятна сока на руках и на платье, отправили в город, как есть, перемазанную и с урчащим животом.

Потом были бесконечные недели на море, яркие, искрящиеся, полные новых ощущений и вкусов, но все они слились в переливающееся сияющее чудо и забылись, а вот вишню, скачущую по двору, она помнила.

К сентябрю вернулась загорелой и почти белоголовой, в садике предстоял выпускной год, но на последний летний выходной мама отвезла её в деревню, поздороваться с бабушкой и тут же обратно, благо на автобусе полчаса езды.

После традиционных ахов про то, как выросла, после того, как заставили задрать платье, оттянуть резинку трусов и показать, какая там белая, а тут чёрная, бабушка сказала:

— Наська-то — померла. — Осуждающим тоном, будто сообщала об очередной скандальной выходке подозрительной соседки.

Светочка прикрыла рот ладонью: она старалась не говорить о смерти при ребёнке, не нужно детям про это.

— Похоронили намедни. Козу Томка Жгалина забрала, они с Наськой вроде как знались, дом родня продаст. А тебе, — наклонилась к Оле и сказала чуть насмешливо, — она завет оставила. Можешь к ней в цветник пойти и нарвать роз.

Олю поразила не столько новость, сколько нежданное слово из бабушкиных уст — у них говорили «в огород» или «на грядки», а цветники были только в сказках Андерсена.

И её в самом деле отвели в пустой сад, где желтела коротенькая трава и росли плотные колючие кусты, усыпанные мелкими чайными розами, хотя почему они так назывались, Оля не понимала — на самом деле они были молочные, лишь слегка подкрашенные заваркой. Дали крышку от коробки рафинада, царапая руки, она нарвала в неё цветов, одних только головок, и ушла. Увезла с собой в город и долго потом хранила вместе с вишневой палочкой.

Только через полтора года, весной, вернувшись из школы, не нашла своих вещей — мама как раз решила сменить мебель в детской, проинспектировала ящики письменного стола и сказала, что в лепестках завелись мошки, поэтому их пришлось выкинуть. Но к тому моменту это уже не имело особого значения.

Вот и всё. Ольга подумала, что безнадёжна, — никакого более волшебного обряда в её жизни не случалось, а это разве считается?

Ольгу крайне заинтересовали не только дисциплины, но и личности преподавательниц. Она захотела перечитать их книги, чтобы лучше понять этих женщин, а заодно проследить, как они воплощают идеи Ордена в своих текстах. Выбрала не очень трудный день и после занятий отправилась в библиотеку, которая была открыта ежевечерне, между шестью и девятью часами.

Марго сидела за просторным столом, вызывающим в памяти значительное: «Вас положат — на обеденный, а меня — на письменный», и перебирала какие-то тряпочки.

— Привет, — сказала гостья и, предвидя дальнейшую заминку, напомнила: — Ольга, меня зовут Ольга.

— Здравствуйте, доро… Ольга. Чем могу помочь? — По официальному тону было ясно, что визит некстати.

«Ничего, потерпит».

— Мне бы книжки наших дам посмотреть. Хмельницкой, Рудиной, Янды.

— Минутку. Иванову нести?

— Спасибо, не всё сразу.

Через несколько минут Марго положила перед ней три увесистых тома:

— То, что принято считать лучшим. За «Ангела» Ру-дина взяла «Большую книгу» года три назад, это — Букер, у последней Янды тираж полмиллиона, стоит оценить.

— Ага, посмотрю.

— Должна предупредить: до Дня Клятвы можете пользоваться только читальным залом, выносить книги из библиотеки вам нельзя.

— Что ж, охотно посижу здесь, — покладисто согласилась Ольга, главным образом потому, что заметила — Марго явно хочет от неё избавиться.

— Хотя в курительной могут быть какие-то экземпляры. Возможно, вам удобнее будет почитать там?

— Да чего уж, я уж тут уж как-нибудь. — Ольга упёрлась не столько из вредности, сколько из любопытства, очень хотелось понять, чему это она так помешала.

Марго дёрнула острым плечом, вернулась к своему столу и принялась вдевать в иглу длинную красную нить.

«Королева ещё немножечко шьёт на дому?» — удивилась Ольга и взялась за книжки. Две были неподъёмно серьёзными, зато бестселлер Янды хотя и носил название «Иисус не смеялся», оказался забавным антиклерикальным детективчиком.

«Для нынешней России тема не только необычная, но и рискованная», — думала Ольга, листая страницы. Некоторые из них слиплись — до того книжка была зачитана.

«Похоже, здесь только к кандидаткам строги, а остальные не отличаются аккуратностью. Морсом её облили, что ли?»

Она посмотрела на Марго: та, опустив острый нос, быстро смётывала два алых лоскутка, высоко вскидывая руку с иглой.

— Далеко замуж выйдете, — неожиданно сказала Ольга.

— Вряд ли соберусь опять, я уже однажды развелась. А почему?

— Мама говорила, кто долгой ниткой шьёт, та за мужем далёко уедет.

— Ну, это я от лени, чтобы не слишком часто вдевать по новой. — Она улыбнулась, и Ольга рискнула спросить:

— А что вы делаете?

— Куколку. Ничего особенного, такое хобби. У меня их уже целый шкаф.

— Марго, милая, а можно взглянуть? Пожалуйста!

Та задумалась, склонив голову так, что волосы почти скрыли треугольное лицо, будто принимала важное решение.

«Надо же, сложности какие — поделки показать. Должно быть, они безобразные получаются, стыдно ей».

— Ну хорошо, — Марго встала, — идём.

Они прошли между стеллажами, углубляясь всё дальше, и Ольга поразилась, сколько же там, оказывается, книг. Воздух был сухим, пахло бумажной пылью.

«То-то у неё такой вид, будто пеплом присыпана, для кожи вредно-то как».

У стены стоял широкий сосновый буфет, более подходящий для столовой или кухни. Марго широким жестом распахнула дверцы, и Ольга, твёрдо собиравшаяся не выказывать никаких эмоций, не сдержалась и вытаращила глаза. Недра шкафа населяли несколько десятков очень странных кукол. Тела были сшиты из грубого серого льна, лица едва намечены, зато платья сделаны из ярких и нарочито дорогих тканей: бархата, шёлка, меха и кружев. Исполнение, правда, всё равно оставалось посредственным. На некоторых Ольга приметила неожиданные аксессуары: например, у одной на шейке в качестве ожерелья надето кольцо с жёлтым топазом, другая держала игрушечную сумочку, у третьей на голове громоздилась уродливая шляпка.

— Какие нарядные!

— Да, люблю их украшать. — Марго взяла уродца в золотой парче и начала раздевать, приговаривая: — Ну, Джульетта, примерь теперь красное.

Ольга заметила, что у многих кукол были причёски — клочки настоящих волос, похожие на вычески, грубо прихваченные к макушкам. Джульетта, например, обладала белокурым шиньоном.

Ольге пришла нелепая мысль, и она спросила наобум:

— А что, Иванова раньше была блондинкой?

— Ну да, полгода как перекрасилась, — ответила Марго, усердно просовывая кривоватую ручку в узкий рукав. Потом замерла и, не глядя на Ольгу, сказала:

— Догадалась. Умница.

— А… они знают?

— Ну да. Многие.

— Милая Марго, а я здесь есть?

— Неа. Пока. — Марго справилась со смущением и теперь улыбалась. Вообще, улыбка была её главным оружием и аргументом, способом извиниться, прекратить диалог или послать собеседника куда подальше. Тусклая мордочка расцветала, и Марго на миг становилась неотразимой.

— А вы… только писателей шьёте?

— Ещё критиков, — у Марго сделался несколько хищный вид, и Ольга невольно поискала глазами фигурки, утыканные булавками, — но я их отдельно храню, в ящике. И Укропов там есть, и Ласунский…

Ольга благоразумно не попросила их показать.

Глава 6

… женщина более алчет плотских наслаждений, чем мужчина, что видно из всей той плотской скверны, которой женщины предаются. Уже при сотворении первой женщины эти её недостатки были указаны тем, что она была взята из кривого ребра, а именно — из грудного ребра, которое как бы отклоняется от мужчины.

Из этого недостатка вытекает и то, что женщина всегда обманывает, так как она лишь несовершенное животное.

Она горче смерти, т. е. дьявола. Она горче смерти, т. к. смерть естественна и уничтожает только тело. Грех же, начатый женщиной, умерщвляет душу через лишение благодати божьей, а также и тело в наказание за грех. Она горче смерти, т. к. смерть тела — явный, ужасный враг. Женщина же — скрытый, льстивый враг. Их сердце — тенета, т. е. неизмерима злоба, господствующая в их сердце. Их руки — оковы.

Учились шесть дней в неделю, седьмой теоретически считался свободным, но большую его часть занимала генеральная уборка: кроме регулярных дежурств на кухне, обязательных для учениц и кандидаток, все обитательницы школы должны были участвовать в воскреснике. Неприятной повинностью это не казалось: здание напоминало шмелиное гнездо с запутанными переходами, по которым с жужжанием носились серебристые пылесосы. Ольга считала, что это отличный повод полазить по закоулкам и удовлетворить своё любопытство. Правда, на нижних этажах хозяйничали дамы, но и наверху хватало неисследованных мест.

Как-то раз она в очередной раз свернула с проторённых дорожек и очутилась в небольшом тупичке с единственной дверью и неизменным фикусом, листья которого свежо блестели, — видимо, Агафья уже навестила его со своим ведёрком и губкой. Ольга поелозила щёткой по ковровому покрытию, толкнула дверь, и она приоткрылась.

В школе существовало негласное правило: в дни уборки, если не заперто, можно и нужно входить в любое помещение, поэтому Ольга заглянула внутрь и увидела ещё один узкий полутёмный коридорчик. Сначала ей пришлось вернуться, чтобы переключить пылесос в ближайшую розетку, подходящая нашлась у самого входа, и Ольга углубилась в новый лабиринт. В углах скопилось немало пыли, видимо, сюда давно не заглядывали. Неожиданно к негромкому гудению пылесоса добавилось ещё какое-то позвякивание. Она оторвалась от созерцания пола: на стенах висели зеркала, некоторые из них чуть колебались в своих узких металлических оправах, реагируя на поток горячего воздуха. Поначалу они располагались редко, но потом шли всё плотней и за следующим поворотом превращались в сплошное поблёскивающее панно, в котором множились неяркие потолочные светильники, пылесос и сама Ольга. Она заметила, что некоторые фрагменты были сделаны из кривых зеркал, которые внезапно искажали её отражение до неузнаваемости, но уже из следующей рамы на неё смотрело нормальное лицо, правда, слегка напуганное. Эти случайные вставки сообщали за-зеркальному миру дополнительную подвижность, по стенам внезапно пробегали тени то карлика, то великана, а то и вовсе одноглазой глубоководной рыбы. И всё это была она, Ольга. Закружилась голова, захотелось ускорить шаг, но после очередного разветвления коридора пылесос забуксовал и от неосторожного рывка замолк — Ольга увидела, что натянутый провод слегка провис, видимо отключившись от розетки. Собралась повернуть обратно, вернуться, как Тесей, по шнуру, решив не глядеть по сторонам. Но в наступивший тишине ей послышался новый звук, напоминающий стон. Сделала несколько шагов, но всерьёз испугалась заблудиться. Вспомнила игру в казаков-разбойников и похлопала по карманам — вдруг завалялся мелок, маркер или губная помада, чтобы нарисовать стрелки, отметить путь. Ничего такого не было, кроме маленького дурацкого блокнота, купленного на Курском вокзале перед самым поездом. На обложке голубенький котик в блёстках, зато каждая страничка именная, внизу напечатано её имя — Оля. Теперь эта мусорная покупка пришлась кстати, Ольга оторвала листок и бросила на пол, через несколько шагов — ещё один, будто мальчик-с-пальчик со своими камешками. Она развеселилась и почти перестала бояться. Примерно через семь листков, когда уже подумала, что звук послышался, он повторился. Ольга подняла глаза — она стояла на пороге зала, истинные размеры которого не смогла бы определить из-за множества отражений. Искривлённые зеркала тут встречались чаще, пространство раскалывалось и плыло. Внизу мелькнуло рыжее пятно, Ольга подумала — «лиса», но откуда здесь взяться животному? Стараясь смотреть вниз и не обращать внимание на выхватываемых боковым зрением призраков, она сделала ещё несколько шагов и едва не споткнулась. На полу скорчилась женщина, прикрывающая руками растрёпанную рыжую голову. Ольга схватила её запястья так крепко, что смяла тонкий медный браслет, и потянула к себе. Подняла упирающееся тело, поискала свой ориентир — мятый белый листок и сосредоточенно пошла к нему, стараясь не отводить взгляда. «Оля» — «Оля» — «Оля» — «Оля» — будто выкликали из лабиринта её же собственным голосом. Женщина больше не сопротивлялась, сама переставляла ноги, но всё ещё тяжело висела у неё на плече.

Время тоже подверглось искажению, поэтому Ольга не могла бы точно сказать, как долго они брели — казалось, бесконечно, — пока, наконец, не увидели серебристый пылесос в компании множества отражений.

— Вышли, Агафья, почти вышли.

Та уже немного пришла в себя, чуть отстранилась и слабо кивнула. Но её лицо всё ещё оставалось серым. Ольга подхватила пылесос, и они двинулись к выходу. Зеркала начали редеть, и вот уже дверь, тупичок и большой светлый коридор. Только тогда позволили себе остановиться и без сил опустились на пол, привалившись к тёплому металлическому боку их спутника.

— На самом деле он девочка, — сказала Ольга, — Ариадна.

— Конечно, откуда здесь мальчик. Не выживет.

— Ты чего туда полезла?

— Фикусы искала, — мрачно ответила Агафья, — зачем бы ещё? Ведро казённое где-то там потеряла. И губку.

— Чё, вернёмся?

— Щас.

Разговаривать не очень-то хотелось, но они перебрасывались пустыми фразами, стараясь сгладить пережитый ужас и взаимную неловкость: одну смущало, что потеряла самообладание, другую — что видела это.

— Похоже, на голову я совсем слаба. Высоты не боюсь, а вот замкнутых пространств и, как выяснилось, бесконечности — очень.

— Интересно, как это называется?

— Надо будет у Панаевой спросить… Спорим, она знает?

За обедом Ольге показалось, что Агафья поглядывает на неё, ожидая, не заговорит ли она об утреннем происшествии. В конце концов Агафья не вытерпела:

— Елена, сегодня я… сегодня мы с Олей нашли зеркальную комнату. Скажите на милость, зачем она понадобилась?

— Честно говоря, я понимаю далеко не все дизайнерские идеи здешних декораторов. Её сделали ещё до меня, должно быть, возникла какая-то нужда, или просто решили, что это красиво.

— Я там чуть концы не отдала. Оказывается, я боюсь зеркал — в таких количествах.

— Это называется спектрофобия, — квалифицированно сообщила Панаева. Оля с Агафьей переглянулись.

— Спасибо, Маша. Кто бы сомневался, что ты в курсе…

Ольга потом попыталась вернуться в лабиринт, но не нашла ни двери, ни самого тупичка. Конечно, ей всегда был присущ лёгкий топографический кретинизм, но не до такой же степени. Там, где предполагался поворот — как ей казалось, — была обычная стена. Ольга подумала, что она возникла, как переборки в космическом корабле, которые то опускаются сверху, то выезжают из пола, рассекая пространство. Реальность внутри этого здания всё чаще напоминала ей кубик Рубика, в котором квадратики вращаются вокруг неподвижного центрального каркаса.

В один из воскресных дней после обеда, когда Ольга уже выходила из столовой, к ней обратилась Алла:

— Не поможешь мне сегодня? Часа в четыре? — С началом занятий ученицы и кандидатки постепенно перешли на ты: хотя общаться почти перестали, ощущение причастности к Ордену их сблизило.

Отказываться от хозяйственных работ не принято, и Ольга кивнула.

В назначенное время она приоткрыла дверь кухни и на мгновение испытала головокружение: её окутал густой аромат яблок, уже чуть полежавших, тёплых, утративших хрусткую свежесть, но ещё не забродивших. Значительная часть пола застелена клеенкой, на которой разложены круглые красные плоды — чистые, сухие, более или менее отсортированные по размеру.

— Будем делать джем, для него апорт бери, который покрупней. А мельбу на варенье потом. На, — Алла выдала нож и пару мисок, — для кожуры. Резать сюда.

Ольгу подобная манера общения приводила в восхищение: до чего хорошо, когда человек знает, чего от тебя хочет, и прямо об этом говорит. Да ещё требования такие нехитрые.

«Мне бы в армии, наверное, понравилось», — подумала она и погрузилась в работу.

Джем готовился на удивление быстро, Алла была довольна помощницей и даже допустила её к плите, помешивать яблоки и сахар, так что часа за два они сделали десяток небольших баночек.

— Хватит пока, — решила Алла, — спасибо.

— Да не за что, интересно было. — Ольга ответила искренне, она ничего не понимала в кулинарии и нашла процесс увлекательным.

— Сладкое любишь? Могу десерт тебе приготовить, — Алла явно расщедрилась, — любой практически, какой пожелаешь.

— Я, это… — тут Ольге стало стыдно, — сгущенку люблю варёную.

Алла слегка изменилась в лице, и Ольга поспешила добавить, чтобы как-то спасти свою репутацию:

— Но только самоварную! Магазинную ни-ни, у неё вкус другой.

Алла ничего не ответила, но стало ясно, где она таких гурманов видала.

— Ладно, пошли.

В дальнем конце кухни была ещё одна дверь, за которой обнаружилась огромная кладовая без окон, с множеством полок, сплошь уставленных коробками, банками и пакетами. Запах там витал сложный, но в целом приятный.

Алла сверилась со списком, взяла небольшую стремянку и достала сверху пару жестянок без этикеток.

— На вот. Что ж с тобой делать, если слаще варёнки ничего в жизни не пробовала.

Ольга много разного едала, но тут решила не спорить — прикидываться сироткой гораздо удобней. Вместо этого, углядев между стеллажами ещё одну дверь, спросила:

— А там чего?

Алла замялась, чем изрядно удивила Ольгу — она-то думала, что смущение ей не свойственно.

— Мастерская моя. Хочешь посмотреть?

— Ещё бы!

Миновали крошечную прихожую, затем Алла прошла вперёд, отперла замок, щёлкнула выключателем и посторонилась, впуская Ольгу. Та не сдержала изумлённого возгласа (надо признать, непечатного рода). Отовсюду на неё глядели блестящие стеклянные глаза: с тёмной стены грустно смотрел лось, серая кабанья морда казалась улыбающейся, на мраморных столиках пушили перья изящные птицы — Ольга узнала только утку, сойку, ворона и сову.

— Так вот кто сделал Жакоба!

— Моя работа, да.

В помещении был кондиционер, над одним из столов располагалась вытяжка, так что в воздухе не чувствовалось никакой особой химии. Ольга не удержалась, понюхала зелёную макушку селезня — немного отдавало нафталином, но не смертельно.

— Это от моли, — пояснила Алла, — а так они не воняют.

— А… над чем ты сейчас работаешь? — спросила Ольга, просто чтобы что-то сказать.

Алла открыла холодильник и продемонстрировала большой, герметично закрытый прозрачный пакет, в котором лежал, неловко выгнув шею, небольшой белый гусь. Он был завёрнут в обычный женский чулок, но Ольга умудрилась разглядеть вату в оранжевом клюве, и ей стало немного дурно.

— Ты его сама… того… застрелила?

— Да ты что, купила, он же домашний. Сезон зимой начинается, это я так, практикуюсь.

— Кстати, давно хотела узнать, ты о чём пишешь, Алл? Мне твои книжки не попадались…

— О животных, я в них разбираюсь. Очень я животных люблю.

«Хорошо, что не людей… хотя по людям у них Марго специализируется», — подумала Ольга, но промолчала, и Алла мечтательно продолжила:

— Вот лисы, лисы, они, знаешь, вот тут, — протянула руку к чучелу огнёвки, которая смирно, лапка к лапке, сидела на полке, — пахнут фиалками. Здесь, над хвостом. Тооооненько так. И поверить невозможно, пока сама свежую тушку в руки не возьмёшь. Красавицы они, девочки… И повадки такие, уж сколько лет смотрю, а всё не пойму, какая сила приводит их под выстрел.

Только недавно была за несколько километров отсюда, а поди ж ты, возникла шагах в сорока и будто ждёт, покорная.

У Аллы была тяжелая нижняя челюсть, казалось, будто она постоянно борется с раздражением, сжимая зубы и презрительно кривя рот. Но сейчас она расслабилась, жесткое широкое лицо сделалось мягче, и на нём промелькнуло выражение такой нежности, словно речь шла о любви, а не о смерти.

— Ага… — Ольга с трудом отвела взгляд от её лица, растерянно взглянула на банки, которые до сих пор прижимала к груди, и нашлась: — Ну, пойду я, добычу отнесу. Спасибо, что показала, красиво у тебя.

Алла кивнула и проводила её в кухню, по дороге тщательно запирая все двери. Напоследок, порывшись в столе, протянула консервный ключ:

— Верни потом, не забудь.

Сентябрь проходил незаметно, Ольга погрузилась в занятия и книги и совсем не чувствовала Крыма; солнце и морской ветер не добирались до неё, иногда казалось, что она проводит дни в подземельях, хотя на самом деле классные комнаты располагались примерно на втором этаже — если, конечно, странная планировка не обманывала.

Лишь по вечерам, впадая в естественную после ужина задумчивость, Ольга выходила во двор, смотрела, как солнце стремительно уползает за гору и уже в восемь становится темно. Она каждый раз надеялась дождаться низких крупных звёзд, но прохлада всегда загоняла её в дом до срока.

Как-то Ольга выбралась позднее обычного, когда сумерки стали совсем чернильными, и потому не сразу разобрала, что место под миндалём, где ей нравилось сидеть, кем-то занято. Уже собралась пройти мимо, чтобы не нарушать чужое уединение, как её окликнули:

— Оля?

Это была Рудина. Кто-то помог ей вытащить на улицу большое плетёное кресло, и теперь она бесформенной кучей покоилась под деревом, наслаждаясь безветрием и тишиной.

— Добрый вечер, Елизавета Петровна.

— Добрый, добрый. Посидите со мной, деточка, у вас есть на чём?

— Я обычно куртку подстилаю.

— Ах, как чудесно быть такой молодой и неприхотливой, неприхотливой и молодой.

Ольга с тоской представила, что следующие полчаса ей предстоит выслушивать это полубезумное воркование.

— Как вам у нас, Оля?

— Замечательно. — Она не надеялась на нормальный диалог и решила отделаться немногословными ответами. Но Рудина продолжила расспросы:

— Узнали что-нибудь полезное, новое?

— О да, много всего.

— Нам удалось вас чем-нибудь порадовать и удивить, удивить и порадовать?

— Честно говоря, я не перестаю удивляться с тех пор, как переступила порог школы.

— Да что вы говорите, как интересно! А ведь у нас всё так просто и понятно.

Ольга начала раздражаться:

— Не говоря даже об Ордене, вот этот самый дом — как он устроен? Не всегда понимаю, на каком я этаже. А иногда, — Ольга помолчала, — на каком я вообще свете.

— Ну-ну, не преувеличиваете ли вы?

— Недавно, например, мы с Агафьей попали в зеркальный лабиринт.

— Ах, это… Зеркальные комнаты, Оля, не такая уж редкость. Можно вспомнить ряд легенд, связанных с ними.

— Вот именно что легенд, — пробормотала Ольга, но Рудина её не услышала.

— Их использовали для испытаний, наказаний, да мало ли. Например, для обмена сущностями.

— Как же это?

— Говорят, в лабиринте зеркал можно потерять душу, а можно заполучить другую, одну из тех, что заплутали там раньше. Много лет назад одна печальная и очень одинокая женщина, немного похожая на вас, Оля, но не такая хорошенькая, придумала старого мудрого китайца Ли Сян Цзы, чья жизнь тоже была полна одиночеством и печалью. Но в отличие от женщины это его не убивало, а превращало в поэта. И поэт, в свою очередь, придумал «древнюю» китайскую сказку о лисице, чья душа заблудилась в зеркальной комнате и томилась в ней тысячу лет. А потом туда заглянула девушка, и с тех пор у неё повадки лисы, и смерть её тоже будет лисья.

— Надеюсь, мы с Агафьей ничего такого не подцепили. Но вы не ответили, Ордену-то зачем этот артефакт понадобился?

— Вы не думаете, что он мог достаться нам по наследству, вместе с базой?

— А прежде КГБ проводил там бесчеловечные опыты по переселению душ? Нет, не думаю.

— Тогда остаётся предположить, — Рудина склонила голову к плечу и стала похожа на кокетливую хохлатую птицу со своими красными волосами, круглыми очками и крючковатым носом, — что нам это зачем-то нужно. Выбирайте любой вариант: например, из эстетических соображений или с целью обретения некоего психоделического опыта. Для создания фамильяра, знаете ли, иногда полезно. Для инициации новых членов Ордена, которые для начала должны отрешиться от части своей личности и принять некую…

Но тут они услышали торопливые шаги — к ним спешила раскрасневшаяся Панаева, которая несла огромный пушистый плед и причитала:

— Да что же это вы, Лизавета Петровна, не бережёте себя совсем! А прохватит? Сыро сейчас вечерами, лечи вас потом!

— Машенька, — расцвела Рудина и немедленно вернулась к своей полоумной манере, — вы всё хлопочете и беспокоитесь, беспокоитесь и хлопочете. Спасибо, спасибо, уважили старуху.

— Да какая вы старуха, бога побойтесь, такая прекрасная дама, только ветреная очень…

Они щебетали, несколько переигрывая, при этом Панаева настойчиво вытаскивала Рудину из кресла, кутала в плед и деликатно подталкивала к дому.

— Кресло забери, — бросила она Ольге совершенно другим голосом, и снова запела:

— Ай, не пора ли нам в постельку, сейчас травок заварю и портвейну капельку для согрева, хорошо?

— Да, да, портвейну, это замечательно.

Ольга, несколько ошалев от всего услышанного, подхватила кресло и поплелась к крыльцу. На пороге её встретила Елена.

— Спасибо огромное, давайте его сюда. Ох уж эти, — она запнулась, подыскивая слово, — старушки. Такие милые и рассеянные.

— Рассеянные и милые, ага, — съехидничала Ольга, и они рассмеялись.

Перед сном к ней повадилась забегать Катя — из всей компании Ольга сумела сблизиться только с ней. Сашка отпугивала решительностью и какой-то потаенной безжалостностью. Похоже, в достижении целей она будет так сокрушительна, что не только на пути, но и рядом с ней стоять не стоило. Агафья, напротив, слишком хороша — порядочная, принципиальная, строгая. Под её взглядом Ольга чувствовала себя лисой, чьи тридцать три уловки как на ладони. Ей не хотелось слишком часто оказываться в свете этой почти радиоактивной ясности.

А вот Катя пришлась ей по мерке — достаточно мягкая, но при том неглупая, с множеством тонких настроек, в которых с первого раза не разобраться.

Пользуясь своим положением «самой старенькой из новеньких», Катя иногда выпрашивала у Аллы, заведующей не только кухней, но и баром, бутылочку домашней ежевичной настойки, которую они с Ольгой приканчивали к полуночи за разговорами. Болтали обо всём на свете — о книжках, моде, учёбе и политике, — но никогда не говорили о мужчинах. Ольгино сердце сейчас пустовало, отдыхало под паром после неудачи с Алёшей. Она иногда думала о нём — не возобновить ли встречи по возвращении? Но Москва ощущалась далёкой и ненастоящей в отличие от нынешней пульсирующей жизни. Даже магия виделась реальней, чем нервный любовник, засыпающий поперёк её кровати под бесконечный тоскливый саунд-трек.

Катя тоже не желала думать о любви.

— Чувства — материал для нас. Через текст мы работаем с чужими эмоциями, и чем холодней нос, тем точней попадание. Упиваясь собственными переживаниями, напишешь разве что истеричный монолог, полный банальностей и многоточий.

— Какая ты суровая. Но предмет знать нужно…

— Тебе что, к четвёртому десятку опыта не хватило? Ведь это унизительно, послушай, унизительно, если взрослые состоявшиеся тётки думают только о любви, не выпускают из потных лапок телефон, ожидая эсэмэсок, и планируют вечера в зависимости от настроений мужика.

— Эка тебя разобрало!

— Знаешь, когда на твоих глазах женщины теряют головы и превращаются в тряпки — в платья с разрезами, в кружевные чулки и белые носочки, когда мозги хранят в сумочке, а сердце — в мобильнике, — да, разберёт тут! Смотреть противно.

— Но именно это обычно и называется «жить» — чувствовать, выглядеть глупо, зависеть от одного слова.

— Это было прекрасно в шестнадцать, но сейчас?!

— Хорошо-хорошо, не кипятись, никто не заставляет.

Катя полагала, что есть эмоции, которые не только

стыдно демонстрировать, но и стыдно испытывать. Например, гнев. Разозливший её человек был виноват не столько в дурном поступке, вызывающем раздражение, — нет, его главным преступлением считалось выведение Кати из равновесия, пробуждение этого раздражения, которое она считала недостойным переживанием. Чужую выходку забывала легко, а вот свою ярость, утрату самоконтроля — никогда. Её так оскорбляла собственная уязвимость, что иногда хотелось просто умереть. Усталая тётка, толкнувшая Катю в метро, даже не подозревала, какую бурю порождало её безличное хамство: какое унижение испытывала тощая незаметная девчонка, когда гнев накатывал удушающей волной; какую стрелу ненависти она посылала в уходящую спину; и как потом корила себя за то, что её — сильную, умную, тонкую — одним движением лишило самообладания незнакомое тупое животное. Выходит, любая корова способна сломать её выверенную душевную гармонию, уничтожить результат мучительной внутренней работы? И возмущение от пустякового конфликта удесятерялось, меняло вектор и ударяло по Кате.

Она презирала в себе всякую слабость, в проявлениях любви подозревала эмоциональную зависимость и жестко следила за соблюдением правила трёх «не», которое сама придумала, — не привязываться, не вовлекаться, не расслабляться (с людьми — против алкоголя и лёгких наркотиков Катя не возражала). С точки зрения Ольги это означало «не хотеть, не чувствовать, не жить», более того, она считала, что Катя слабей любой истеричной курицы, способной раскудахтаться из-за пустяка, а потом успокоиться как ни в чём не бывало. Трудно жить без эмоциональной разрядки, глупо казниться из-за естественных человеческих реакций, а столь изощренно наказывать себя за чужие проступки просто опасно. Зачем, когда можно обратить гнев на того, кто виноват?

Но у неё хватало ума не озвучивать свои выводы, поэтому она перевела разговор на безопасную тему:

— Скажи лучше, что ты думаешь о сегодняшней лекции?

Они постоянно возвращались к одной теме: сколько

правды в том, что происходит в Ордене? В самом ли деле за их плечами тысячелетняя история, или дамы жульничают; стоит ли давать дурацкую клятву, и главное, существует ли магия, на которую им толсто намекает Янда, Магия с большой буквы, как составляющая писательской деятельности, как точная наука, в конце концов.

— Нет никакой магии в синестезии, — говорила Лариса, попыхивая трубкой, как заправский боцман, — для многих людей буквы окрашены и несут эмоциональную нагрузку: Щ — злая, И — маленькая, Р — красная. Нет магии в том, что, читая о зевании или просто услышав это слово, вы обязательно зевнёте, а маленькие дети часто начинают реветь под стишок «Плачет киска в коридоре». Нет её и в традиционных фольклорных оборотах. — Она сделала очередную техническую паузу, затянувшись.

— Для описания различных состояний употребляли устойчивые понятия: печаль символизировали тёмный лес, облака, холодная река. Горе — ветер, дождь, волчица. Ну да вы знаете…

Но есть слова, которые оказывают на человеческое сердце удивительное влияние. Точно так же, как в рекламе используется секс и кошки в качестве беспроигрышных маячков для привлечения интереса, так и чувства уловляются с помощью определённых маркеров. Напишите «кровь», «кожа», «девочка» — и женщина подберётся и станет читать внимательней.

— Яблоко, тепло, руки, серебряный, золотой, возлюбленный, август, — она ещё что-то бормотала, перебирая бессмысленные слова, как полубезумная нищенка на рынке, которая пересыпает из ладони в ладонь напрошенные монетки. Но отчего-то в клубах сизого дыма Ольге привиделась давняя прогулка, пятна света, падающие на дорогу сквозь желтеющие листья, вспомнилась острая счастливая тоска, которой она дышала совсем недавно.

— Осень, октябрь, лисица, снег, ясность, горе, прозрачность, безмятежность, слеза, лёд.

Каждый предмет олицетворяет четкую систему символов, зависящую от культуры, возраста, пола смотрящего. Каждое понятие вызывает ряд чувственных ассоциаций, возникающих из личного опыта. Понимая человека, можно подобрать для него беспроигрышную фразу. Понимая людей — беспроигрышный текст, который повлияет не на всех, конечно, но на тысячи.

Если вы уверены, что обучиться этому можно без таланта, без особого дара — что ж, для вас магии не существует. Да, формулы — есть, но я не советую тратить время тем, кто рассчитывает лишь на чистую математику.

Ольга оглядела подруг: у Сашки горели щёки, Агафья была воодушевлена чуть меньше, но слушала внимательно, очевидно во многом соглашаясь. Катя сидела с отрешённым видом, и Ольге опять показалось, что она увидела серебристые искры на дне её глаз.

Она почувствовала себя так, будто её не взяли в игру, точно как малышню не хотят брать в команду ни казаки, ни разбойники — потому что маленькие медленно бегают. В детстве Ольга задирала нос и уходила: «Не очень-то и хотелось!» Сейчас сохранить лицо помог бы скепсис — «Меня не проведёшь!» — но в глубине души она боялась, что некая необходимая мистическая составляющая её психики не развита или вовсе не дана, и для неё не откроется какая-то дверь, распахивающаяся сейчас для других.

Теперь она хотела поговорить об этом с Катей, но та сдержанно зевнула и встала:

— Оль, давай завтра? В воскресенье к девяти не вставать, так что сможем вечером посидеть подольше. Ты приходи ко мне, хорошо? Часов в одиннадцать.

Ольга прежде не заглядывала в Катину комнату, как-то не случалось, да та её особо и не зазывала. Было заметно, что она довольно быстро утомляется от общения, а если вечеринка происходит на твоей территории, от гостей избавиться сложно. Гораздо проще самой приходить куда-нибудь, а потом тихонько исчезать, когда пожелаешь. Поэтому Ольга оценила приглашение как жест доверия и пообещала себе, что уйдёт при первых признаках утомления со стороны хозяйки. Собираясь, вдруг заметила, что волнуется. «Этого ещё не хватало, будто на свидание! Впору цветы брать».

Ольга считала себя изящной женщиной, но Катя выглядела ещё более хрупкой и внушала ей чуть брезгливую асексуальную нежность — будто очень симпатичный, но не совсем здоровый зверёк.

«Я бы охотно сделала ей массаж, занятно взглянуть, как она устроена. Но ведь так и до греха недалеко». Ольгу искренне интересовало, где в этом бледном теле держится душа, как птичьи косточки крепятся друг к ДРУГУ» — она часто засматривалась на острые ключицы, запястья, щиколотки, но любопытство её было исключительно анатомического свойства. Чтобы удовлетворить его, она бы даже согласилась на секс, но останавливали две вещи.

Во-первых, понятия не имела, что нужно делать с женщиной. В студенческие годы несколько раз участвовала в какой-то щенячьей возне, но третьим всегда присутствовал мужчина, да и ситуация создавалась только потому, что какая-то из девушек приходила не вовремя, а гнать кого-то из постели считалось неприличным. Поэтому все усиленно изображали дружелюбие, страсть и раскованность.

Во-вторых, с тех времён Ольга совершенно точно поняла, что гетеросексуальна, и потому опасалась, что ей станет просто-напросто неприятно.

А если даже всё пройдёт нормально, как потом себя вести, как поддерживать ровные необязывающие отношения, живя в закрытом сообществе? Короче, при ближайшем рассмотрении проблем насчитывалось более двух, и выводы сводились к тому, что любопытство следует придержать. Но, одеваясь, Ольга всё-таки нервничала.

Это необъяснимое ощущение раздражало её, и, с трудом натягивая чистые джинсы, чуть севшие после стирки в здешней машине, Ольга недовольно бубнила:

— Сонечка! Дана! Мне! На подержание! Больно надо! Тьфу, да кабы мне по моей работе бабы не нужны были, сроду бы с ними, шалавами противными, слова не сказала! — Она более или менее точно цитировала одного кинематографического жулика, мешая его с Цветаевой, которую помнила значительно хуже.

Ольга действительно считала, что «бабы нужны для работы», — ведь её тексты, хотела она этого или нет, прежде всего апеллировали к женщинам. В них следовало разбираться, их стоило любить.

Собственный жизненный опыт вёл обычной дорогой: поначалу полагалась на сексуальность, а значит, на мужчин, которые развлекали, решали проблемы, нравились.

Со временем разочаровалась в них как в источнике всех радостей земных, устала, а «другие девочки» перестали вызывать раздражение и ревность. Она захотела укрыться в мягких женских объятиях, предпочла отношения без искры страстей. Общение с Катей, возможно, отбрасывало немного назад по этому пути. Ведь следующим этапом, она знала, должна стать дружба между человеком и человеком, вне зависимости от пола и телесного влечения. Но эта чёртова девочка её тревожила.

Всё больше чувствуя себя бутчем[8], надела черную майку, грубую конопляную рубаху и вышла, раздражённо хлопнув дверью.

Катя открыла ей и посторонилась, пропуская. Ольга мельком взглянула на неё и внутренне хихикнула: похоже, она тоже не планировала романтическую вечеринку, раз сменила лёгкое платье, в котором была днём, на голубые джинсы и пушистый лиловый свитер, бесформенный, с огромным воротом, который отбрасывал на неяркое личико болезненную тень.

Комната её удивила. Абсолютно белые стены, аскетичная постель, полка с книгами, ни одной безделушки на столе, кроме большого стеклянного кристалла, и при этом — огромное зеркало и мягкий светлый ковёр, устилающий весь пол. Обстановка явно предназначалась более взрослой и претенциозной хозяйке.

«Должно быть, готовили для какой-нибудь дамы, а Катя по робости своей ничего не стала менять».

— Я живу на полу. Присаживайся! — Катя принесла три большие атласные подушки, и Ольге ничего не оставалось, как свить из них гнездо, а потом наблюдать снизу, как появляется маленький столик, чашки, одна за другой вспыхивают несколько свечей, а лампы гаснут, из углов наползает музыка.

Катя, видимо, любила тягучий женский вокал, потому что Цезарию Эвору сменяла Лхаса де Села.

— Не мешает? — заботливо спросила она гостью. — У меня на диске не совсем внятная подборочка из всего, что нравилось в последние несколько лет.

— Замечательно. Я вообще слушаю всё подряд, что друзья в клюве приносят. Пляшу под барабаны тех, с кем вожусь, так интересней. А что мы пьём? — Катя приоткрыла крышечку глиняного чайника, и оттуда пахнуло сложным незнакомым настоем. — Опять Алла своими травками поделилась?

— Попробуй.

Ольга глотнула:

— Ой. Да как бы не Панаева — привкус какой-то лекарственный. Это что, от кашля?

— Не поверишь, Янда угостила.

Ольга поперхнулась.

— Я всё-таки не стерпела и на последней лекции, когда уже расходились, поинтересовалась, что за спайс у неё в трубочке.

— Неужто прям так и спросила: «Мадам, шо вы курите?»

— Ну, практически. Она говорит — хочешь? А я ей — не курю. Тогда, говорит, у меня тут чай есть. Гавайская роза, шалфей, голубой лотос, ещё чего-то назвала. Вкусный, сказала. И пакетик дала.

— Ну ты сильна, — Ольга расхохоталась, — а если мы умрём?

— Это вряд ли, настой слабенький, да и ничего там особенного нет. Кажется.

— А ещё лимоном пахнет.

— Ага, в лимонном соке какие-то семечки надо было замачивать.

Ничего такого с ними не происходило, разве что неловкость ушла и разговаривать расхотелось. Ольга отчетливо почувствовала: слова, которые они торопливо говорили друг другу почти каждый вечер, нужны были только потому, что обе боялись пауз, томительных, плотных, как волны, которые теперь накатывались на них одна за другой. Музыка сделала эти волны почти осязаемыми, и Ольга вдруг испугалась, что Катю сейчас отнесёт и ударит о камни, о стену… она не совсем понимала степень опасности, но на всякий случай потянулась, чтобы взять её за руку. Она всё тянулась и тянулась, преодолевая сопротивление среды, и уже почти отчаялась, но тут нащупала пушистый рукав и узкую кисть. Птица, горячая птица, дрогнула в пальцах и замерла. Ольге сделалось холодно, а птица исходила сухим жаром, но её нельзя стискивать и прижимать к себе — могла поломаться. И Ольга лежала и мёрзла, но жизнь скупо текла в неё через невесомое прикосновение и согревала. Это было таким понятным напоминанием о смертности и скудности живого, что она беззвучно заплакала.

— Gracias а l а vida, que те ha dado tanto, — сказала ей незнакомая темноволосая женщина, — mе ha dado el sonido у abecedario…

— Жарко мне, жарко, — раздался издалека шёпот, будто пересыпался песок в часах — такой.

Кате было жарко в пушистом и шерстяном.

— Сними. Только руку как же?

— Не отпущу.

Ольга с тревогой и восхищением наблюдала, как она по-змеиному высвободилась из другого рукава, стащила с головы широкий ворот, стянула свитер с плеча, и он окутал их руки, которые так и не разомкнулись.

На ней не было даже маечки, и лиловые ворсинки прилипли к острой груди и плечам. Катя прижалась так тесно, что Ольга чувствовала за неё — как грубая ткань рубашки охлаждает вспотевшее тело, забирает огонь. Она погладила острую лопатку и вздрогнула от двойного ощущения — от горячей спины и от ледяной ладони. Завиток светлых волос на шее пах виноградом, но не лиловым, цвета свитера, а зелёным — со сладостью мешалась кислинка, а вместо терпкости преобладала горечь.

Кажется, прошли часы, ягоды напитались солнцем и почти созрели, затихли женщины и гитары, но возникли какие-то новые звуки — постукивания, звоны и бульканье, будто волны начали, наконец, утекать в узкие трубы.

Ольга ждала продолжения, но прозвучавший голос оказался внезапным. Он был мужским и понятным. Более того, она его знала.

Ночь-ягода

Плыл рядом и

Раздавил

День к осени

Всех бросили

Отпустил

Ночь

Бросили

День к осени

Убежал

Тень строгая

Пыль трогает

Отпустил.[9]

— Выключи это!

Катя вздрогнула и исчезла из её рук, через некоторое время он замолчал, но было уже поздно, в спокойный и целостный мир, который они едва создали, вторглась чужая непобедимая тоска, птицы улетели на юг, унесли с собой тепло, а её — её бросили.

— Вода есть у тебя?

Катя протянула бутылку, Ольга жадно отпила, потом, не отрываясь от горлышка, пошла в ванную. Умылась, поискала полотенце, но отчего-то не стала погружать лицо в чужой запах и вытерлась полой рубашки.

Когда вернулась в комнату, Катя уже снова была в свитере, и от их химической близости не осталось ничего, кроме легкой тошноты.

«Сразу никто не уходит, — подумала Ольга, представив интонацию Винни-Пуха, — в гостях так не принято», — а вслух сказала:

— Да, забористый чаёк.

— У меня голова немного заболела, — пожаловалась Катя.

«Намёк понял».

— Мне тоже как-то… Кать, я вот что хотела спросить: твоя первая книжка у тебя есть сейчас? Я была бы счастлива взглянуть.

Катя утомлённо улыбнулась: писатели-современники читают чужие книги чаще всего по обязанности, если подрабатывают рецензиями, или из личной вражды, с наслаждением отыскивая в текстах соперников ляпы и неточности. И только очень хорошие друзья интересуются друг другом «по любви». Если Ольга попросила книжку, значит, не вся их сегодняшняя близость была наведённым мороком.

Она подошла к полке и достала симпатичный томик в белой суперобложке:

— Вот, у меня один экземпляр остался. Тираж несерьёзный, маленькое издательство, зато постарались и сделали красиво.

— Спасибо, дорогая, прочитаю и верну. Мне правда хочется узнать тебя лучше.

— Ох, обменяться первыми книжками — это почти так же интимно, как показать друг другу трусики.

— Извини, тогда я приехала сюда без трусов.

Они рассмеялись, и Ольга ушла к себе.

Она думала, что сразу заснёт, но не смогла: стоило закрыть глаза, как под веками начинала полыхать и вертеться красная карусель, пришлось включить ночник и взять Катину книжку. Она называлась «Семь влюблённых кошек», но речь там шла не о животных, а об одной большой семье, которую возглавляла старуха, жесткой рукой управляющая своей младшей незамужней сестрой, несчастливыми дочерьми, внучками и всеми, кто неосторожно окажется поблизости. Это был женский мир, пропитанный обидами, самодурством, истероидной любовью — и глубочайшим животным взаимопониманием. Клубок кошек, вопящих, царапающихся, вылизывающих друг друга, не отличающих своих котят от чужих. Мужчины никогда не были для них целью и смыслом, а только средством.

Ольга не заметила, как прочитала треть, и оторвалась, только когда жажда погнала за водой. Всё-таки чай продолжал что-то делать с телом и сознанием, слова обретали плоть, но будто бы за её счёт — иссушая её, Ольгу. Она осознавала, что лучше бы перестать, но не могла оторваться, поэтому, напившись, снова взяла книгу. Из-под суперобложки выпал листок, Ольга подобрала его, свесившись с кровати, взглянула. Это была фотография, распечатанная на принтере, в не слишком хорошем разрешении — примерно как та, с которой Катя встречала её на вокзале.

Минуту или две смотрела, перевернула, прочитала надпись на обороте. Потом дотянулась до стола и очень осторожно положила фото на краешек, изображением вниз. Выключила свет, укрылась с головой одеялом и ещё для верности зажмурилась. Показалось, что у неё не одна пара век, а несколько, и она будто шторы опускала, закрывая одну пару за другой — плотней, ещё плотней, чтобы отсечь свет, разгорающийся снаружи, чтобы он не встретился с огнём внутри её головы и вместе они не взорвали рассудок к чертям собачьим.

На фото щурился некрасивый блондин с нервным ртом, показывающий неровные зубы в широкой улыбке. Он походил на Алёшу, а телефон на обороте совпадал с его телефоном, но Ольга очень сильно не хотела, чтобы это был его номер и чтобы лицо было — его, так сильно не хотела, что всё-таки заснула, прежде чем два сияния наконец-то сошлись.

Глава 7

Итак, женщина скверна по своей природе, так как она скорее сомневается и скорее отрицает веру, а это образует основу для занятий чародейством. Что касается другой силы души — воли, то скажем о женщине следующее: когда она ненавидит того, кого перед тем любила, то она бесится от гнева и нетерпимости. Такая женщина похожа на бушующее море.

По природе женщина лжива. Она лжива и в разговоре. Она жалит и ласкает в одно и то же время. Поэтому её голос сравнивается с голосом сирен, привлекающих путников своими сладкими мелодиями и затем убивающих их. Они убивают, т. к. опустошают денежные мешки, крадут силу и заставляют презирать Всевышнего.

Проснулась, задыхаясь, вся мокрая от пота — ещё бы, под одеялом-то дышать нечем. Откинула его, жадно вдохнула и захлебнулась прохладным воздухом, почувствовала, будто по комнате прошел сквозняк, но это, скорее, отразился контраст с пододеяльной духотой. Нащупала кнопку ночника и тут же бросила опасливый взгляд на стол. Самая большая надежда сбылась: фотографии не было. На полу тоже. Значит, приснилось. Точнее, привиделось, проклятый чай невыносимо коварен, и всякий раз, когда надеялась, что уже отпустило, он возвращался новым витком галлюцинаций. Сейчас Ольга готова была поклясться, что у неё абсолютно ясная голова. Вот только не могла отделаться от ощущения, что за мгновение до её пробуждения в комнате кто-то был. Кто-то, пахнувший виноградом, кто-то, хватившийся улики.

«Не-е-ет». Опять погасила лампу, но без ужаса, просто легла на спину и, глядя в тёмный потолок, начала распутывать кружево, нитку за ниткой, отделяя бред от реальности, факты от домыслов. Рассудок будто обрадовался и сделался сияющим, как кристалл на Катином столе, — тот отражал множество предметов, которые в действительности находились в разных местах, но в его гранях оказывались рядышком, рождая новые сочетания и смыслы. Лиловое пятнышко легло рядом с белым, свеча озарила самый тёмный угол, высветив стакан и пепельницу, да… Ольге показалось, что проваливается в свой разум, как в кристалл, и она ухватилась за самое простое и бытовое. В Катиной книге, которую читала вечером, описывалась «кошачья» драчка — девчонки, собираясь на школьную дискотеку, не поделили брошку-бабочку, и одна из них от ярости швырнула в кузину чернёную бронзовую пепельницу, украшенную литыми фигурками собаки и крысы. Рассекла бровь, но дело не в этом. Ольга тогда мимоходом отметила редкую вещицу, виденную в курительной комнате, — она и сама имела привычку стаскивать в текст всё, что попадалось на глаза. Но сейчас сообразила — первая Катина книга вышла в прошлом году, а в Ордене она, говорит, с весны.

Ох, девочка-девочка, зелёная виноградина, горячая птица.

Птица. Вспорхнула, тронула крылом щёку, сказала дьюу-дьюу.

«Нет, ну какая штука, а?.. Чай, уходи!» — Ольга, устав тревожиться за себя, засмеялась и тряхнула головой, но птица не исчезала. Оживший Жакоб кружил по комнате, пах влажными перьями и травой, развоплощаться не собирался. Наоборот, подлетел и нахально щипнул её клювом — да не спишь ты, дура! Вроде как даже потянул одеяло, требуя, чтобы вылезла из постели.

Запас паники на сегодня действительно был исчерпан, поэтому Ольга спокойно начала одеваться под пристальным взглядом птицы, усевшейся на резную створку шкафа.

Они покинули комнату одновременно, но не вместе — Ольга, естественно, через дверь, а сычик — через вентиляционное отверстие, но в коридоре встретились, он полетел далеко впереди, она пошла следом, стараясь не терять его из виду. Поплутав по закоулкам, Ольга остановилась около кабинета Рудиной, где Жакоб дожидался её, поклёвывая огромный фикус. Но, взлетев, он устремился к другой двери, напротив.

Ольга постучала, услышала долгое «да-а-а» и заглянула. Первым делом увидела сияющий монитор, на котором только что схлопнулось окошко с пасьянсом и появился рабочий стол без картинки, по серому полю шла красная надпись «Arbeit macht fгеі», местами перекрываемая во-рдовскими файлами. За компьютером, спиной ко входу, сидела женщина.

— Вызывали, мадам?

Женщина оттолкнулась ногой от стола, крутнулась в кресле на колёсиках и сразу очутилась посреди комнаты, лицом к ней.

— Не то чтобы я вызывала, но если Жакоб решил, так тому и быть. Обычно я не веду здесь важных разговоров, но кандидаткам нечего делать на нижних уровнях, поэтому пойдём на компромисс: разговор будет не очень серьёзным, но достаточно лю-бо-пыт-ным.

Она откинула назад распущенные волосы, и Ольга вскрикнула — мёртвый Жакоб сидел на своём месте.

— Девочка моя, вот уж не ожидала от вас такой… простоты.

На правое плечо опустился вполне живой сычик и просвистел своё дьюу-дьюу.

— Это — Жакоб Второй, это — Жакоб Третий. А мертвецов я пока оживлять не научилась.

— Зато вы их, кажется, умеете делать. Ваш чаёк едва не свёл меня в могилу.

— Мой?! Это наша Лариса такая затейница, а мне, знаете ли, не до баловства. Присаживайтесь, — и она указала на диван у стены, дерматиновый, будто из районной поликлиники.

Ольга с изумлением разглядывала Елену, не узнавая: куда более раскованные манеры, вольная лукавая речь — вместо чопорной настороженной сдержанности, к которой она успела привыкнуть за месяц. При этом Елена перестала ощущаться чуть ли не ровесницей, как прежде, а превратилась в даму, не взрослую даже, а древнюю. Из тех, что, услышав глупость, не раздражаются, а начинают улыбаться. Это свойство молодых — злиться на неумных собеседников. Мудрые существа используют чужие промахи, как в айкидо — энергию атакующего, себе на пользу. Или просто умиляются, вспоминая себя, но вечность назад.

Комната, где происходил разговор, выглядела случайной: обстановка безлична, как в дешевой гостинице, ничего интересного, всё очевидно с первого взгляда — здесь не живут.

Угадав вывод, Елена пожала плечами:

— Незачем устраивать под себя одну комнату, если в твоём распоряжении целый дом. Гораздо больше удовольствия я получила, когда мы с Машей Панаевой придумывали вашу спальню.

— Спасибо вам за неё, кстати. Встряхнуло.

— Ах, нетрудно стать волшебником, когда имеешь дело с людьми, воспитанными в советское время. Если мама работала в магазине — одни характерные воспоминания об интерьерах детства, если дедушка был кабинетным учёным — другие.

— Ну уж не до такой степени всё было одинаково.

— Да, но достаточно одного совпадения, чтобы запустить цепочку ложных воспоминаний. Тогда уж если делали вещь, то в миллионе экземпляров. Например, почти в каждой семье на новогодней ёлке был стеклянный домик. Знаете, почему именно он? Домик казался необычным в отличие от простых шаров и сосулек, и его покупали «за оригинальность». В итоге был у всех. И в наборы украшений он всегда входил. Прибавьте книжку Цыферова про слонёнка, красную круглоглазую неваляшку, тетрадь в узкую линейку с правилами октябрят, и всё — и девяносто процентов советских детей узнают и вспомнят то, чего и не было.

— Но зачем это в моём случае? Я вроде тоски по прошлому не испытываю.

— Мне просто хотелось, чтобы вам было уютно. И, — она изобразила скромною фею, — так приятно удивлять!

— Какая прелесть. А Катю вы мне подсунули тоже с целью удивить?

— И порадовать. Вам ведь нужна подруга на первых порах.

— Да, и Алёшу заодно порадовали.

— Мы проанализировали причину вашего отказа и пришли к выводу, что этот человек мешает.

— Вам?

— Вам. Если бы он мешал нам, мы бы его иначе устранили.

— Уй, какие грозные!

— Шучу, Оля. И, заметьте, я даже не извиняюсь за так называемое вмешательство в личную жизнь.

— Чего уж там.

— Он стоял на вашем пути к совершенствованию, но сманить его оказалось проще простого.

— Не спорю. Как мы сегодня выяснили, у вас есть разные методы воздействия, но и льстить себе не стану — Алёшу не обязательно было опаивать, чтобы увести.

— А вы его любили?

Ольга задумалась.

— Пользуясь терминами моей юности, я влюбилась. То есть я о нём много думала, искала встреч и очень огорчилась, когда он меня бросил. Лет десять — пятнадцать назад назвала бы это любовью и, возможно, даже раздула бы её из того, что чувствую. Но сейчас я в состоянии отложить переживание до лучших времён, когда возникнет желание им насладиться или написать о нём. Не очень-то похоже на любовь. Но я честно старалась ему понравиться, жаль, что Катя, с её косточками, оказалась привлекательней.

— Ах, дело не в физиологии — не только и не столько. Вы предпочли попридержать эмоции, а она на них сыграла. Этому у нас тоже учат.

— После Дня Клятвы?

— О да.

Ольга воскликнула с фальшивым воодушевлением:

— Давайте, давайте же поговорим об этом! — Она потихоньку начинала злиться. Разговор шел не совсем так, как предполагалось.

— Давайте! — не менее фальшиво обрадовалась Елена и продемонстрировала немедленную готовность к диалогу, подкатившись на кресле поближе к дивану.

Глядя, как усердно она перебирает пятками, отталкиваясь от пола, Ольга почувствовала приступ симпатии, который тоже не планировала. «Смешная она всё-таки. Точнее, умеет быть смешной».

— Вы прекрасны, Елена. Скажите мне попросту: магия существует?

— А что я должна ответить, чтобы вы согласились остаться с нами?

— Правду.

Елена огорченно вздохнула и чуть отодвинулась вместе с креслом:

— «Два врага есть у женщины, два врага — время и правда» — слышали когда-нибудь эту фразу?

— Не могу вспомнить…

— Ну, неважно. Правды не существует. Это условное понятие, используемое для обозначения приблизительного соответствия реальности нашим представлениям о ней. Истина одномоментна. За секунду до и через секунду после это уже «не совсем то».

— Мадам, а без воды?

— Оля-Оля, вот всегда так: говоришь по-настоящему важные вещи, а их нетерпеливо пропускают, ожидая, когда же самое главное, «да» или «нет». А побеждает, Оля, тот, кто слушает паузы.

— Как не стыдно кормить детей пустословием.

— Оля-Оля. Меня оскорбляет неточность, вялый диалог, реплика ради реплики. Я всё-таки редактор. Поэтому слушайте сейчас.

Голоса она не повысила, но атмосфера сгустилась столь явно, что вроде бы даже освещение изменилось.

«Интересно, у неё в кресле кнопочка или меня чай не отпускает?»

— Мы можем управлять сознанием читающего. Мы можем сделать так, что тысячи женщин заплачут или засмеются, обнимут своих любовников этой ночью или прогонят. По нашему слову они поднимутся и совершат ряд определённых поступков.

— Для чего это?

— Оля, если подумать, чем отличается женщина от мужчины? При условии, что первую реплику мы пропустим по причине её банальности?

— Тогда… по большому счёту, только способностью к деторождению.

— Именно. Мы умеем делать людей и оттого знаем цену жизни и смерти. Мужчины — прекраснодушные теоретики, всегда готовы к мистическому озарению и пониманию чего угодно, но доподлинно они не знают. Мясом — не чувствуют. Они даже не способны толком испугаться смерти. Их плоти не знакомо ни животное ликование творца, ни чёрный ужас перед полной и окончательной гибелью.

Елена говорила абсолютно серьёзно, и Ольга попыталась снизить пафос:

— «Животное ликование творца»? Говорят, Творец, он же Бог, напротив, весьма возвышен.

— Потому что это мужской бог, деточка. Женская Богиня родила жизнь в муках и дорожит ею превыше всего на свете, потому что точно знает: смерть — есть.

— Дорогая Елена, мне неуютно на почве теологических споров. Допустим, мы договорились о превосходстве женщин. И?..

— Получается, мы живём в мужском мире, в мире существ, не знающих цены жизни и не верящих в смерть, творцов от ума, а не от сущности. Именно их непонимание толкает человечество к гибели.

— Ах, ну тогда конечно. На какое число назначен бабий бунт для спасения Земли?

— Оля, мы не идиотки. Оглянитесь ещё раз вокруг. В наших руках медленно накапливается сила — годами, веками, тысячелетиями. Впереди долгий путь, но он уже короче пройденного. Мы выращиваем и воспитываем новых людей, и когда наступит наше время, всё произойдёт естественно, почти естественно. Но только при условии, что мы не отступим от пути ни на шаг, и самые талантливые женщины каждого поколения будут разделять наши цели.

— А в чём они, цели ваши?

Было видно, что Елена устала и махнула рукой. Она и не собиралась за один разговор обратить эту девушку в свою веру, достаточно было заронить всего несколько мыслей. Но её утомили ехидные и бессмысленные реплики собеседницы, поэтому она сменила тон и заговорила с ленивой насмешливостью:

— Мы хотим сделать мир лучше. — «Не желаете верить — не настаиваю», — звучало в её голосе.

— Других резонов нет?

— Мы хотим контролировать общество.

— Уже лучше.

— Мы получаем двадцать процентов от доходов каждого члена Ордена.

— Совсем хорошо. Но всё-таки, где же пра… прошу прощения, я уже поняла, что это неприличное слово. Короче, выберите один вариант. Пожалуйста.

— Это вы, Оля, выбирайте. Этот или другой, всё равно. У нас есть инструменты. Хотите получить к ним доступ — нужно заплатить.

— Двадцатью процентами гонораров?

— Вообще всех доходов. И обязательствами, а если понадобится, жизнью.

— Bay.

— Есть ещё вопросы?

— Ага. Магия существует?

— Да. Нет. Идите, вы мне надоели. — Она, конечно, улыбалась. Но Жакоб взвился и засвистел. Ольга сначала подумала, что он уловил раздражение хозяйки, но сы-чик метнулся к выходу, а Елена бесшумно вскочила и устремилась за ним. Она выглянула, и Ольга из-за её спины успела заметить, как затворяется дверь в кабинет Рудиной.

— Лиза-Лиза, — пробормотала Елена, и Ольга содрогнулась, потому что она повторила это имя совсем не так, как повторяла её, — с укором и даже лёгкой угрозой, — а с глубочайшей печалью. — Похоже, я сделала большую ошибку.

Ольга поняла, что это было сказано не ей. Пора уходить.

— Что ж, прощайте, Елена, спасибо за беседу.

— И вам спасибо, хороших снов, Оля. — Она оставила без внимания кокетливо-решительное «прощайте».

Дама А спускалась в узком зеркальном лифте, с красным ковриком на полу, рассматривала своё невесёлое отражение и привычно отсчитывала секунды: десять, двадцать, сорок, шестьдесят. Глубоко, очень глубоко. Как хорошо, что её не пугают эти катакомбы. Клаустрофоб может достичь в Ордене высокого положения, но никогда не поднимется на самый верх — именно потому, что не способен опуститься вниз и комфортно там себя чувствовать. Не зря говорят, что для успеха, помимо трудолюбия и таланта, необходим серьёзный процент везения. Оказаться в нужном месте в нужное время, да ещё обладать каким-то пустяковым качеством или, наоборот, не иметь мелкого недостатка, который помешает чему-то важному.

Жакоб Третий не очень любил подземелье, но мужественно сопровождал свою госпожу. Они проследовали в кабинет, нарочито огромный, чтобы избежать даже намёка на давление толщи грунта над головой.

Дама А поклонилась портретам Основательниц, погладила герму Сапфо — настоящую, в отличие от копий, что хранились наверху — ив гостиной для девочек, и в Капитолийском музее. Пробежала пальцем по корешкам бесценных первоизданий, надеясь почерпнуть силу, необходимую для предстоящей встречи.

Что ж, тянуть больше нельзя. По внутренней связи вызвала даму В и стала ждать.

Та прибыла минут через десять — добираться до грузового лифта было чуть дольше, чем до пассажирского, но дама В пользовалась только им, чтобы хоть как-то облегчить своё пребывание в замкнутом пространстве, — он раза в три шире, хотя и без зеркал, и обшит обычными пробковыми панелями.

Дама А не стала садиться за свой величественный стол, выбрала покойное низкое кресло, гостью усадила напротив, лицом к светильнику.

— Спасибо, сестра, что скоро откликнулись на моё приглашение, несмотря на поздний час. Я приготовила кофе, чтобы мы не заснули. Правда, не подумала, выбрала маленькую джезву, ну да ничего, всегда можно повторить.

Неторопливо побеседовали о последних событиях, попивая пряный кофе, потом хозяйка отлучилась ненадолго, чтобы сварить ещё. Дама В уже ощутила некоторое беспокойство, а главный разговор ещё предстоял. Она доверяла сестре, но всё-таки тревожилась.

Наконец та вернулась с новой туркой, побольше, разлила содержимое по чашкам.

Дама В поторопилась попробовать, обожглась и закашлялась.

— Не спешите так, пусть остынет. Я сегодня виделась с Ольгой. Боюсь, мы допустили оплошность.

Гостья кивнула и отставила чашку.

— Наша малышка совершила ряд ошибок. Это её первое задание, она не справилась.

— Не только малышка, не только… Да вы пейте, пейте.

Дама В покорно глотнула и снова поперхнулась.

— Помнится, наши тесты выявили самую низкую совместимость за всю историю Ордена — девяносто один процент за то, что девочка нам подойдёт. До этого похожий результат был только у одной кандидатки, остальные показывали девяносто шесть — девяносто семь.

— Да, но той кандидаткой были вы, сестра. Я сочла это хорошим знаком. Опираться можно лишь на то, что оказывает сопротивление… — Она разом охрипла, от ожога или от волнения.

— Разумеется. Я не упрекаю. Но вы как-то стали сдавать в последнее время. Зачем-то наговорили кандидатке лишнего о лабиринте… Так увлеклись имиджем маразматической старушки, что я начала всерьёз опасаться за вас. — Она улыбнулась, смягчая слова, и собеседница машинально оскалила в ответ мелкие фарфоровые зубы, но сердце её заколотилось и толкнулось к горлу. Она прижала руку к груди.

— Что, кофе крепковат? Простите, не рассчитала. Скоро отпущу. Но скажите, Лиза, — дама А впервые за весь разговор… да что там — впервые за все годы их общения, назвала её так здесь, в подземелье, где царила суровая дисциплина, — что у вас на душе? Вижу, вы беспокоитесь.

— Я… мне… — на неё вдруг накатила идиотская храбрость, — хочу спросить то же, что и эта дурочка сегодня. Да, случайно услышала, извините, на мгновение показалось, что вы увидели в ней преемницу для… в общем, показалось. Так вот, мы все должны время от времени задавать себе эти вопросы. Зачем нужен Орден?

— Чтобы собирать, передавать и охранять знания.

— Но знания наши, секреты, усилия — для чего?

— Мы хотим сделать мир лучше.

— Магия существует? — Да.

— Но почему же сегодня вы не сказали ей?

— Что?

— Правду.

— Лиза-Лиза. Повторюсь: что вас беспокоит?

— Я вижу наши финансовые документы. Доходы растут, тиражи высоки, как никогда, но почему страна, избранная пристанищем, стремительно катится в пропасть? Сначала развалилась на куски, теперь и части её рушатся. Либо мы действуем неправильно, либо усилия Ордена вообще ничего не стоят. Мы слишком озабочены собственными целями, главный жупел — утечка информации. «Ах, наши тайны, ах, не дай бог намекнуть на сакральное в беседе с непосвященным!» Мы похожи на человека, который тщится донести стакан воды, не расплескав, в то время как вокруг нарастает землетрясение.

— Вы мыслите категориями однодневки, которая, увидев закат, воображает, что мир погибает. Как наследник мшелоимца, что поселился в доме, набитом хламом, и не желает ничего выбрасывать, предпочитаете задыхаться, задыхаться, пока горы мусора не погребут вас. Нужно расчистить эту землю, прежде чем строить новое общество.

Дама В почувствовала, что ей не хватает воздуха, но сестра заметила её тревогу и сбавила напор:

— Успокойтесь, Лиза. Ещё не сейчас, не при нашей с вами жизни, но победа близка. Мы в нескольких шагах от власти, не только тайной, но и открытой. Что же до секретов и стакана воды… Нет, мы похожи на того, кто несёт зажженную свечу по дну пустого бассейна[10] Святой Екатерины. Только бассейн этот бесконечен, по крайней мере не на единственную жизнь, и человек борется с ветром вечности, с собственными трясущимися руками и даже со своим — живым — человеческим — дыханием. Кроме сбережения пламени, одно только важно: когда остановится его сердце, свечу примет другой. И огромная воля требуется, не только чтобы нести и охранять, но и чтобы вовремя отдать, разжать хватку и уступить миссию следующему, тому, кто сильней. Не погубить дело слабостью. А вы устали, очень устали, Лиза. Я отпущу вас, скоро. Будет маленький низкий домик, и сад, и сколько угодно свободного времени. Идите. И помните…

Дама В, уже направившаяся к выходу, обернулась.

— Помните: «Два врага есть у женщины, два врага — время и правда. Я обманываю и смеюсь над ними, но только до тех пор, пока не ослабею».

Когда за ней закрылась дверь, дама подошла к портрету Джейн Остин и с усилием сдвинула его. За ним обнаружился пульт. Она поколдовала над кнопками, потом передвинула Основательницу на место.

— Лиза-Лиза, — шёпот её отозвался смертной тоской, так что Жакоб, смирно сидевший на одной из рам, забеспокоился и жалобно засвистел — дьюу, дьюу.

Рудина брела, держась за стену, ей хотелось как можно скорей подняться наверх, но сердце совсем обезумело, и тяжелое тело дрожало каждой клеточкой.

Вызвала лифт, но кабина, оставленная ею на этом уровне, поехала откуда-то сверху, и каждое мгновение задержки усиливало панику. Наконец двери раздвинулись, Рудина вошла и поскорее нажала нужную цифру. Забилась в самый угол, чтобы перед лицом остался максимум свободного пространства, — ей достаточно близко увидеть стену, чтобы начать задыхаться. Медленно начала обратный отсчёт, стараясь не частить:

— Шесть-де-сят, пятьдесят девять, пятьдесят восемь…

Клаустрофобию она приобрела в юности, довольно невинным образом. Жарким, сказочно далёким студенческим летом отправилась с однокурсниками в пеший поход по Крыму. Рюкзаки, костры, гитары — тогда это казалось настоящей романтикой. Экипированы были кое-как, но Лизе от дядюшки-геолога достался и спальник, и крошечная палатка, пожалуй, меньше, чем одноместная, — узкая, будто чехол от лодки.

Где-то в районе Симеиза к ним присоединилась Лялька — крупная широкоплечая девушка, смешливая, кудрявая и ласковая, хотя габариты подразумевали некоторую грубоватость. Но Лялька была томная, как корова, любила обниматься со всеми без разбора, укладывала тяжелую голову девочкам на колени, загребала их большими загорелыми руками, покрытыми густым персиковым пушком. Больше молчала, вздыхала, чисто пахла здоровым животным и морем. К вечеру выяснилось, что нет у неё даже спальника, и чуть захмелевшая от дешевого сладкого вина Лиза пригласила сиротку к себе переночевать.

Они заползли в палатку, укрылись. Лялька прижала её к себе, потому что места было мало. Лиза сначала сопела, уткнувшись в голое горячее плечо, потом стало совсем жарко и душно, и она отвернулась к зелёной стенке, оказавшейся перед самым носом.

И вот тут-то на неё накатило — в первый, но не в последний раз в жизни. Какое-то двойное удушье, когда воздух снаружи кончается, а горло схватывает так, что и было бы чем — не вздохнуть. Перед глазами сделалось красно и темно, но тело не спешило проваливаться в обморок — сначала рассудок закрутило в воронку смертного ужаса. Спасение было, где-то маячил выход, Лиза не видела его в кромешной крымской ночи, но, к счастью, слабый ветерок дотянулся до неё, освежил перекошенное судорогой лицо. И Лиза, как умирающий зверь, рванулась на волю, освободилась от тяжелых рук и буквально вывалилась на голую землю.

— Ты чо? — за ней выползла изумлённая Лялька.

— Ничего. Я тут. Тут посплю. — Дыхание восстанавливалось медленно, воздух вызывал боль в лёгких, сведённых спазмами.

— А замёрзнешь?

— Ничего. Куртку возьму.

— Ну, смотри, — пожала плечами Лялька и вернулась в палатку.

Лиза до утра протряслась от холода у потухшего костра, а на следующий день проявила чудеса дипломатии и сплавила соседку, откупившись спальником. Но всё равно до самого конца похода не смогла толком спать в своём маленьком низком убежище, однажды превратившемся в западню. Ложилась головой к порогу, так, чтобы смотреть на улицу, до смерти пугалась любопытных ежей, приходивших ночью воровать запасы, но ничего с собой поделать не могла — удушье оказалось страшней всего на свете.

Этот ужас остался с ней на всю жизнь, и сейчас она ехала в лифте, отсчитывала тридцатый вдох-выдох, держась из последних сил. И наконец лифт остановился.

«Ошиблась? Ещё подниматься и подниматься, или я отвлеклась?» Просчитаться не могла, каждая секунда, оставшаяся до выхода, лежала у неё на груди камнем, и было их ещё много, она чувствовала.

Раньше, чем поняла рассудком, услышала своё тело, завопившее от страха. Она снова в ловушке.

Впрочем, в этот раз ей повезло: теперь сердце стало гораздо слабее сознания и воли к жизни и милосердно остановилось до того, как Лиза опустилась на самое дно отчаяния.

Ольга оглядела комнату: вроде бы ничего не забыла и ничего лишнего не унесла с собой. Нерешительно повертела в руках жестянку со сгущёнкой, подарочек Аллы, который не успела съесть.

«А и возьму — чего ж не взять? Это же как лисичкин хлеб». Ольга вспомнила, как бабушка, когда ходила в лес за шишками для самовара, приносила ей подарок. Разворачивала чистый клетчатый платок и доставала два куска чуть подсохшего орловского хлеба.

«Вот, — рассказывала, — встретила лисичку, она и говорит: «Я знаю, у тебя есть внучка, Оленька, отнеси ей от меня гостинец», — положила на пенёк и убежала».

Оля так гордилась, что о ней знают лисички. И хлеб этот был особенный. Почти такой же отрезали от буханки тёмным ножом с белой пластмассовой ручкой, перевязанной синей изолентой, а чуть раньше покупали в «палатке» — крытом фургоне, который дважды в неделю приезжал к церкви, и через его заднюю дверь какие-то мужики продавали водку, сахар и этот вкусный, не магазинный хлеб. Но бабушка приносила чуть другой, Лисичкин, и всё тут.

С тех пор у Ольги осталась привычка привозить из путешествий Лисичкину еду — самолётное печенье, маленькие шоколадки, которые подают в гостиницах к эспрессо, или просто орешки, взятые из дому и несъеденные, — по возвращении они обретали какой-то особенный вкус. Так что варёная сгущенка тоже сгодится.

Перед дорогой погладила «дедушкин» стол, посидела в потёртом зелёном кресле — хоть и поддельное, но это прошлое ей нравилось, а вещи не виноваты, в отличие от людей, никогда и ни в чём.

Немного беспокоилась, удастся ли беспрепятственно покинуть территорию базы, но все двери были открыты, охранная система не включилась. Иллюзий насчёт собственной незаметности не возникло — не сбежала, её просто отпустили.

Небо уже посветлело. С того безумного чаепития прошло часов шесть, а казалось, будто жизнь кончилась. Новая не началась, в мире царило безвременье и туман, солнце ещё раздумывало, показаться Ольге или подождать. Так она чувствовала и не хотела разбираться, что это: остатки наркотиков бродили в её крови или вправду кто-то придерживал стрелки часов, решая её судьбу. Не ощущала страха, только грусть, глубокую, как самая холодная река, самое сердитое море, самый тёмный лес. Эта глубина могла забрать всё что угодно: и память, и преступление, и боль, и всего человека. Такой грустью хорошо укрывать прошлое, когда кончается любовь, — больно не будет, будет никак.

Наверное, всё-таки наркотики — ну что она потеряла, чтобы накопилось внутри столько тумана? Месяц жизни, непонятные перспективы, едва начавшееся волшебство, обещанную власть, девочку эту фальшивую. Ягоду. Алёшу даже и не скажешь что потеряла, его не было.

А значит, не из-за чего меняться в лице.

Вот и просёлок закончился, начался серпантин. Поначалу Ольга боялась заблудиться, ведь сюда приехала в полусне, не запомнив дороги. Но теперь вряд ли можно сбиться с пути: с одной стороны скала, с другой обрыв, иди себе, пока не спустишься, а там разберёмся.

Она вдыхала сырую взвесь, гадая, сколько предстоит идти — минут или часов, пока солнце не появится, не высушит воздух, не позволит осмотреться и оценить расстояние.

Но шум за спиной предупредил, что ни часов, ни минут у неё, может, и не осталось. Огромный школьный джип догонял её, а справа — несколько метров пустоты и побитый асфальт внизу, слева — каменная стена. Что ж, можно только прижаться к ней спиной и зажмуриться. Помолиться, что ли?

Ноутбук оттягивал плечо, а рюкзак она поставила у ног. Не стала закрывать глаза. Если ей осталось увидеть только туман и гору и чёрную машину — что ж, она досмотрит до конца. Повернулась, пытаясь разглядеть, какое лицо у её смерти, но, конечно, не смогла, фары слепили, да и стекло тонированное. Тем более, смерть не спешила, машина затормозила, приоткрылась пассажирская дверь. Ольга, волоча рюкзак, неторопливо обошла джип и села рядом с водителем.

— Хочешь, сумки назад кинь.

— Спасибо, тут достаточно места.

Поехали. Некоторое время обе напряженно смотрели вперёд, но первой не выдержала Катя. Не могла решить, извиняться или объяснять что-то, но и молчать не получалось. Спросила глупо:

— Едешь?

«Реплика ради реплики, вялый диалог», — вспомнила Ольга, но всё же ответила:

— Еду.

А что тут сказать.

— Поговори со мной.

Промолчала.

— Поговори со мной. Мне плохо.

— Тебя ещё и утешать?

— Прости.

— Ой, вот только не надо. Разве ты могла поступить иначе?

— Нет.

— А хотела?

— Нет.

Машина, поначалу осторожно кравшаяся, прибавила скорость.

— Нет! Я хотела, чтобы ты была с нами! Чтобы твой дар — а ведь он у тебя есть, я читала, — чтобы он раскрылся, как цветок, лотосом с тысячью лепестков, а не полевым лютиком. Без Ордена ты всю жизнь будешь изобретать велосипед, а у нас технологии. Нет, у нас сила, мудрость тысячелетий!

Ольга повернулась к ней всем корпусом:

— Рудиной наслушалась?

— Вот ещё. Старая кукла уже отыграла.

— Это было очевидно. И вообще, кому управлять писателями, как не редактору…

— Не упрощай. — Катя смотрела на дорогу, но изредка бросала на Ольгу странные взгляды, то ли проверяя реакцию, то ли искренне переживая. — Душа болит за твой талант.

— А ещё за что?

— А ещё ты мне нравишься.

— Ты тоже мне нравишься. Но это не повод ввязываться в торговлю гербалайфом, хотя бы и от литературы.

— Ты не веришь? Ты нам не веришь?! — Катя казалась искренне удивлённой.

Ольга помолчала, что-то для себя решая, посмотрела на девушку: худое тело в чёрной маечке, напряженные пальцы, удерживающие руль, серебряный профиль, светлые, часто моргающие ресницы.

Когда заговорила, голос её звучал иначе, ниже и нежней. Положила на острое плечо руку, и собственная ладонь показалась ей широкой и крепкой.

— Девочка-девочка.

Катя вздрогнула. Ольга знала, что ей сейчас точно так же тоскливо. Химия или жизнь такая, бог его знает, но они по-прежнему чувствовали друг друга, как и шесть часов назад.

— Девочка-птичка. Девочка-воин. Ты храбрая, такая храбрая, что сердце сжимается. Вышла на войну против всего человеческого в себе, даже свитер забыла. Скажи мне, девочка, ты ехала меня убивать?

— Нет!

— Что они тебе приказали?

— Ничего, мне никто ничего не приказывал, я сама.

— Сама села и поехала. А зачем? Ты ведь провалила своё первое задание, детка. Рассчитывала исправить ошибку?

— Нет.

— Только не говори, что сбежала без спроса, лишь бы меня подвезти.

— Хотела тебя увидеть. Ещё раз. И поговорить.

— Что ж, я слушаю.

— Оля, скажи, а чего тебе-то нужно? Если Орден тебя не прельщает, чего ты хочешь?

— Я? — Она прикрыла глаза, откинулась на подголовник, и от этого тембр её голоса понизился ещё на несколько тонов, будто в груди запела виола. — Ты не сможешь поверить, но всё-таки скажу. Я, знаешь ли, хочу, чтобы случилось со мною то, чего не случалось прежде. Со мною много всякого происходило, но ни разу в жизни не было взаимной любви.

Катя взглянула на неё с изумлением:

— Оль, ну ты чего? Что за сказки для девочек? И что можно поставить рядом с властью — над текстом, над материалом? Ты умеешь делать со словами такое… и научилась бы ещё большему, и вдруг это… это бабство.

— Катя-Катя, ты просто послушай, даже если сейчас не поймёшь, просто послушай: это бывает. Бывает, что любовь — не погоня, не череда обманов и маленьких, но непростительных преступлений друг перед другом. Говорят, — и я, знаешь, верю, — что счастье бывает каждый день, его не выдают изредка, вместе с выпивкой, травкой и адюльтером, оно всегда в воздухе, разлито как медленное молоко. Как в нас с тобой сейчас живёт ежедневная горечь, так, говорят, бывает — счастье. Утром просыпаешься, поворачиваешь голову — и вот оно, дышит. А ты смотришь на него и не плачешь, как случается, когда тебя не любят. И не злишься, как случается, когда не любишь ты. Просто ждёшь, что откроет глаза и улыбнётся. И покой у вас один на двоих, и солнце, и дыхание, и страсть, и старость. И солнце такое — каждый день. У меня этого никогда не было, но мне, Катя, хотелось бы.

Помолчала. Они давно спустились с горы, уже виднелись пригороды.

— Я всё думала, это невозможно. Урод я или просто не везёт. Но вчера, помнишь, ночью пережила — с тобой. Ты не бойся, я же поняла — химическая близость, но если мне всё-таки удалось почувствовать, однажды, как сердце в руке дрожит, как ты улыбаешься моими губами, как тебе горячо и нежно, и как холодно — от меня, — выходит, так бывает. Не думай, я не в обиде, наоборот, спасибо тебе, девочка, что дала мне узнать. Что обманула — пустое, жизнь не жалко отдать за это знание. Я теперь пойду и буду искать — того, кто меня полюбит и кого я смогу полюбить, вот так же — но без обмана.

Ты, наверное, права во всём: что не надо чувствовать, а нужно превращать жизнь в текст, а людей — в персонажи. Что сердце — лишь промежуточное звено в механизме этой великой переработки. Правда же, «с начала было Слово»? Нигде ведь не сказано, что сначала кто-то проснулся от любви, оттого, что она, как свет, трогала его сомкнутые веки.

Катя неожиданно ударила по тормозам, джип остановился так резко, что Ольгу тряхнуло. Но она не испугалась. Катя продолжала сидеть, вцепившись в руль и глядя вперёд.

Ольга повернулась к ней, мягко и уверенно дотронулась, погладила побелевшие пальчики, запястья. Судорожная хватка разжалась, и Ольга взяла Катины руки, поднесла к губам, перецеловала ладони и пальцы — никуда не торопясь, ничего не ожидая, — прощаясь. Потом обняла её всю и прижала к себе. Её тоска, которой было — реки, — перетекала в Катино сердце, наполняя его, переполняя. Она не спешила, но почувствовала, когда нужно разомкнуть объятия, разжать руки, открыть дверь и выйти, прихватив рюкзак и ноут. Взглянула напоследок в Катино ослепшее лицо и захлопнула дверцу.

Почти сразу же за её спиной машина взревела и сорвалась с места, но Ольга не оглянулась. Она и так знала, что джип чуть сдал назад, круто развернулся и умчался в гору. И она не то чтобы знала, но подозревала, что Катя встретилась лицом к лицу с давним страхом: собственные остро заточенные инструменты обратились против неё и вспороли прохладную алмазную броню. Вся сила чувств и чувственности, которую она использовала только для манипуляций людьми, льётся сейчас в образовавшиеся раны, растравляя то живое, что тщательно оберегалось тремя «не» — не привязываться, не вовлекаться, не расслабляться. И предыдущий ежедневный подвиг, вечный Mein Kampf с собой, обесценивается, оказывается не просто глупостью, но напрасной тратой бесценной жизни в стремлении к ложной цели.

Может быть. А может, и нет, Ольга не могла поручиться, что её послание услышано именно так. Уж как повезёт.

До вокзала осталось недалеко, через десять минут Ольга тряслась в автобусе, через полчаса стояла в крошечной очереди за билетами. Чувствуя себя опустошенной, вяло размышляла о подлинности всего происшедшего. Правда «вообще» — понятие условное, тут Елена не ошиблась. Но искренность, искренность бесценна, она и есть истина именно в эту секунду бытия.

Прежде Ольге казалось, что она жива, пока любит. В мгновения влюблённости мир наконец-то становился математически верным, всякая душа оказывалась на своём месте и Ольгина — тоже, она чувствовала гармонию кожей, с каждым вздохом. Самым ярким воспоминанием, оставшимся от юной любви, был не первый поцелуй, не прикосновение, но один лишь взгляд вверх, когда она, торопясь на свидание, после беспощадного июльского жара вошла в тень липы и подняла глаза. Пожизненно близорукая, вдруг увидела каждый лист огромной кроны, каждый просвет и луч, ветку, черенок, зазубринку — всё, что было на этом дереве, она увидела разом, поняла бесконечную точность замысла, который стоит за тенями, светом, зелёными прожилками, золотой пылью в воздухе и в котором есть и её точка безупречности. И всякий раз потом она узнавала любовь по этой точке — совершенства и покоя, правильности всего. Позже она нашла это состояние в работе, когда слова складывались в мысль, детали — в образ, события — в сюжет. Если и существует какой-то дар любви человеку от Бога, думала Ольга, то он в возможности иногда подглядеть замысел, тронуть глупыми детскими пальцами систему мироустройства и ощутить тепло большой руки, которая только что была здесь.

В моментах искренности она тоже узнавала это присутствие. Когда называла какое-то переживание, выбирая единственно верные слова — без стыда и муки, легко, выдыхая вместе с воздухом душу, смешивая её с ветром, светом, запахом моря, асфальтовой дороги, оксидами углерода и азота и бог ещё знает с чем. И другая душа, которая слушала (или читала), — откликалась. Неважно, сколько правды было в её словах, имели значение лишь мгновения сатори.

Можно было бы сказать, что она, как бабочка, перелетала от озарения к озарению и тем жила. Но как же выматывали сцены, подобные сегодняшней, — от бабочки осталась бы лишь серебристая пыльца. И разве можно говорить, что Ольга лгала, если она транслировала переживание, которое действительно существовало в ней? Какая разница, что отдавать — кровь, яд или эмоцию, если дар исходит из сердца, бывает ли он фальшивым?

Он, правда, может оказаться опасным. Но тут уж Катина воля была, принять его или нет. На свете гораздо меньше насилия, чем кажется. Человек почти всегда несёт в себе ростки собственной смерти, и не только в виде истончающихся сосудов и разрастающихся клеток, но и на уровне судьбы. Жертва манит убийцу, и самые простые поступки превращаются в долгий ритуал, привлекающий пулю, нож, бампер автомобиля, — или слово, которое однажды лишит воли.

Мало кто «сам виноват», но многие, многие идут навстречу смерти, выбирая безошибочную дорогу, выстраивая сюжет собственной жизни так, чтобы в конце обязательно произошла эта белая вспышка, яркий финал и наступил момент озарения, когда наконечник стрелы и цель наконец-то сливаются в точке совершенства, покоя и правильности всего.

Часа через три Ольга уже ехала в поезде, ей досталось только боковое место в грязном плацкарте, но всё-таки. Потянулись первые коробейники: сначала прошла старуха-мороженщица, потом крупная официантка из вагона-ресторана с кружевной наколкой в лакированных кудрях, выкликающая «кальмары, фисташки, пиво». Откуда-то выпрыгнула крошечная девочка, заскакала по проходу, вопя «камаыы, свисташки, пиииво», родители принялись её ловить, поднялся визг, залаяла чья-то невидимая, но шумная собачка, и поверх всего этого в динамиках запульсировала свирепая попса — «танцы, танцы, танцы, я отрываюсь от земли, лечу…». В общем, поехали.

Поезд как раз вынырнул из очередного туннеля, когда телефон, которым Ольга уже привыкла пользоваться исключительно в качестве будильника, ожил.

На экране высветился «неизвестный абонент». Нажала «ответить» и, не дожидаясь голоса в трубке, спросила:

— Решили попрощаться, Елена?

— Только что узнала: с Катей беда. Не справилась с управлением на серпантине.

— Это ужасно.

— Оля?

— Да, я слушаю.

— Зачем?

— Что именно?

— Не придуривайтесь, мне сейчас и так тяжело. Неужели вы это — из-за мужчины?

— Н-ну… по сумме заслуг.

— Оля-Оля. «Два врага есть у женщины…»

— Лена-Лена. Лучше не начинайте обряд, если не уверены, что сможете его завершить, — знаете такое правило? Вы бы построже следили насчёт наркотиков в школе — девочки от них такие впечатлительные становятся, что до беды недалеко. Не перекладывайте на меня ваши недоработки. Как вы тогда прелестно выразились — я даже не извиняюсь.

— Какая вы стали смелая. Что ж, Оля, прощайте.

— До свидания.

Ольга завершила разговор. Лишь на секунду стало нехорошо — Катя.

«Всегда ли я была такой, или из-за этих женщин, их тайн, их напитков и зеркал изменилась настолько, что человек погублен — а мне не страшно?» Потом отмахнулась — пустое.

Открыла еженедельник и стала обдумывать планы на ближайшие недели. Сразу же — навестить маму. Закончить книгу — она теперь будет другая, Ольга уже видела всю схему, осталось только записать. Потом косметолог, парикмахер. Позвонить Марине. Заехать в издательство. И… Алёша? Ну, может быть, в конце октября…

Дама А в раздражении отбросила телефон.

«Дрянь такая! Она у меня ещё получит своё, когда вернётся… А куда ей ещё деваться — побегает и вернётся. Лисица».

ЗНАКИ ЛЮБВИ И ЕЁ ОКОНЧАНИЯ

Иллюстрации Полины Вахтиной

И вся моя книга, это акт бессмысленной нежности — к Вам.

Полный провал

Это текст, который так и сяк я пишу несколько лет, то подкрадываюсь к нему, то набрасываюсь, то отворачиваюсь и делаю вид, что не смотрю. А он не даётся и не уходит, ни от меня, ни ко мне.

Так уж я устроена, что не прощаю себе не только некоторых поступков, но и чувств. Я не должна этого желать, я не должна об этом думать — потому что неблагородно или мелко. А мне, чтобы хорошо к себе относиться, необходимо быть красивой не только в зеркале, но и на рентгене. То есть принцессы не просто не какают, но и не хотят.

Кое-что из прошлого вызывает всего лишь кислую гримаску — ну, произошел такой fail, но не epic, не бог весть что. А отчего-то до сих пор испытываю смесь тоски и стыда, будто оказалась меньше и хуже себя самой, будто недостойна — то ли себя, то ли какого-то идеального божьего отражения.

Всё время возвращаюсь к давней истории, из древнейших. Я тогда влюбилась как-то очень трезво и здраво: не то что вибрации и «ах, что со мной», а просто видишь, что человек — твой, и надо брать, без него ни счастья, ни, по большому счёту, жизни не будет. Так бывает, редко, но бывает. И точно так же знаешь, что если упустишь — всё, второй возможности не положено. Оказываешься вдруг перед лицом своей единственной на все времена любви, уж какой она будет, счастливой или нет, бог весть, но в главном всё ясно.

И одновременно с этим знанием и с развитием нашей связи во мне вырастало ощущение, что, во-первых, в этой жизни мне с любовью, кажись, не свезёт, а во-вторых, если всё-таки я этого человека приму, нынешнюю мою действительность нужно сломать. То есть никаких тройственных союзов, никаких романов на два тома (и два дома), а только уйти от одного и прийти к другому, и лучше босой — так красивей и точнее.

Я тогда существовала разрываемая страхами — либо меня бросит огонь моего сердца, либо мне придётся принимать, как говорят политики, непопулярное решение. И при этом я очень сильно его любила. Очень. Можно разные слова подобрать, я умею, но вот о нём — горло сводит и получается только вымученно — очень. Очень. Очень.

И виню я себя не за страх — или я не женщина, чтобы ничего не бояться? Виню за ту первую волну, которая накрыла меня при нашем последнем разговоре, когда он сказал, что всё. Сквозь боль, сквозь горе, сквозь отчаяние — подо всем, — я чувствовала низкое жалкое облегчение. Во-первых, страха во мне разом не стало, всё уже произошло. А во-вторых, теперь не нужно ничего менять. Не надо ничего ломать, никого убивать, можно пойти в своё затхлое гнездо и там сдохнуть. Что, собственно, я и сделала.

Боль от несостоявшейся жизни, конечно, была сильной, но ушла и она, оставив на песочке обрывки, обломки, гондоны какие-то, битые бутылки. И гаже из всего оставшегося было знание, что я не справилась. Иисус, конечно, уж какой герой, а тоже молил — пронеси, но его не послушали. А мне повезло, и вышло по слову моему — чашу, в которой кипело моё счастье, пронесли мимо, любовь мою великую пронесли чуть выше моей головы, будущее пронесли, ребёнка передали с рук на руки, наши ссоры, болезни — всё меня миновало, грех заменили на мелкую подлость, казнь — на порку, а смерть — на долгое-долгое умирание, и даже не без приятности.

Это всё было для той женщины, для меня-идеальной, которая в каких-то небесных окраинах Москвы жила и ничего не боялась. А мне, такой, как есть сейчас, достались многие радости земные, лишь слегка подкисленные тоской, стыдом и непрощением — себя.

Писать об этом, как слизывать с камней кровь, которая вытекает из распоротого бока, — бессмысленно, получается всё слабее с каждым разом, и негигиенично, в конце концов. Но как-то нужно продлить вкус жизни, крови на языке, вкус, который вечно пытается заменить — и не заменяет — тот, из чаши.

Она его безумно любила

Я как раз подметала пол, когда мне пришло в голову, что вот умри сейчас ты, умри сейчас я, и всё, что о нас скажут через поколение, — «она его безумно любила». И то при условии, что связь наша станет кому-ни-будь известна. Но, скорее всего, моя или твоя внучка ничего об этом не узнает. Из всей долгой прекрасной несчастливой жизни бабушек и дедушек мы сохраняем в памяти только одну любовь — ту, что привела к появлению наших родителей. В этом есть дань уважения, не к морали, конечно, а к цельности личностей: ведь так достойно иметь главную любовь на всю жизнь. Мы сводим их мелкие страстишки в одну чистую реку, и вроде они жили не зря. А все внебрачные бесплодные отношения не заслуживают посмертия, как ни сгорай от них сейчас — вот прямо сейчас.

Это, конечно, нелепый повод родить от тебя ребёнка — чтобы лет через сорок какая-то глупая девочка не солгала обо мне, говоря «она его безумно любила»

«…потому что я бел, кок мел, и печален, кок госпиталь»[11]

Я у твоих ног, моя радость, у твоих ног и рук. Семь желтых лимонов разложу на столе, чтобы написать первую букву твоего имени, целых семь лимонов на одну лишь букву. Нужно бы черешней, и цветами, и серебристыми бликами на воде, и огнями морских лайнеров, которые заплывают в узкие реки, чтобы развлечь тебя. Но у меня только семь желтых лимонов, кислых, как бедность, ярких, как вспышки под веками во время любви.

Я затеваю танцы, которые оживят мёртвого, поднимаю большую волну, которая всё растёт, доходя до небес, чтобы она вознесла тебя ко мне и ты смог взглянуть на прекрасную зелёную землю. Но каждый раз она гаснет и ложится у твоих ног, моя радость, у твоих ног и рук.

Потому что многое в человеческих силах, а в моих — почти всё на свете, кроме одного.

Я не могу сделать счастливым того, кто меня не любит.

Она говорит — яяяяяяяяяяяяяя

«Как дети, бывает, хохочут, прицепившись к слову, которое вдруг кажется смешным, повторяют его, закатываясь, задыхаясь, кашляя, и в конце концов ударяются в слёзы (однажды твердила в истерике сахар-сахар-сахар-сахар-сахар), так и я сегодня — развеселилась, подумав: «Я негодная!», а потом покрутила эту мысль по-всякому и расстроилась.

Я негодная — тебе, я тебя не заслуживаю. Я негодная — ему, я ему не подхожу. Я негодная — себе, я слаба.

Я хорошая в принципе, как идея, которая нравится многим, но вот возьми её в дом, попробуй сделать смыслом своей жизни, и окажется — нежизнеспособная, непродуманная, негодная.

Я негодна для той цели, что стоит передо мной, хотя, казалось бы, её-то можно сменить? но это иллюзия, потому что цель связана со стрелой ещё с той поры, когда наконечник был живой костью. И пока душа моя летит навстречу белой стене, серому камню, тёмной воде, я даже не могу закрыть глаза».

И вот так, сначала смеясь, потом задыхаясь и плача, она раскачивалась и повторяла: «янегоднаянегоднаяне-годнаянегоднаянегодная»

Песенка для пальчиков

Все, все девочки любят Песнь песней, особенно 8:6 — «положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее — стрелы огненные; она пламень весьма сильный».

Во-первых, это красиво.

Во-вторых, оправдательно.

В-третьих, напрочь снимает ответственность с любящего существа.

Падаешь, как камень на печень, а в ответ на робкие претензии всегда можно в священную книгу потыкать: вот же написано — любовь; написано — крепка; написано, положи — пусть лежит.

И, в-четвёртых, это снова красиво, такая невыносимо красивая утрата воли — ты трогательная, как пьяный подросток, просто уноси и люби, а твоё дело только тонкие руки свешивать, да по возможности не блевать. А и сблюёшь, так ничего страшного, сказано же, стрелы — огненные, а желудок у нас не железный и не больше напёрстка.

И раз за разом мы подписывали капитуляцию одной и той же сакральной формулой: как печать, как перстень, как смерть. Не вдумываясь в древний ритуал (и, уж конечно, в то, что вокруг позже накрутили Отцы Церкви), а твёрдо понимая только одно — возьми с собой и носи, не смей отпускать.

Сама же свешивать руки перестаёшь очень быстро, начинаешь вцепляться так, что кожа белеет, и это верный знак, что однажды, уже скоро, придёт время разжать пальцы.

И вот она, эта песня, песня, которую я люблю, песня открытых ладоней, совсем не такая красивая. То есть сначала, когда только-только отпустила, — тогда да, тогда красиво. Мгновение назад руки были полны жгучей любви, а теперь они остывают. Между нами — всё, пусто-пусто, которое режет острее самой прочной нитки. Я ищу слова, чтобы описать этот воздух, который вдруг начинаешь чувствовать всей шкурой; плотное ничто, теперь отделяющее нас друг от друга; лёгкость человека, будто сбросившего своё тело; эту прохладу. Просто — как подуть на ожог.

А потом становится некрасиво, потому что оказывается — не отпустила. Пальчики — вот они, сжатые до белизны, каждый впивается и каждый — с именем. Этот пальчик у нас «секс», этот — «дружба», этот — «нежность», этот — «понимание». Пальчик «вместе спать», пальчик «вместе есть», пальчик «вместе гулять», пальчик «вместе врать». И пара слабеньких, но острых мизинцев в придачу. И нужно долго дуть и уговаривать, будто в сороку играешь, разжимать потихоньку и следить, чтобы не схватилась снова. И вот это самая долгая песня и есть. Иной раз проще кисть отрубить, но мы же не психопаты, правда? Мы, пальчик за пальчиком, стараясь не упиваться горем и самоумилением, — потому что не на каждого Фродо найдётся надёжный враг, который в конце красивого и страшного пути откусит самый упорный пальчик, — разжимаем.

Потом скажешь «я отпустила», и он удивится — «можно подумать, был шанс удержать». «При чём тут ты. Сила не в том, чтобы удержать, а в том, чтобы перестать цепляться», — подумаешь, да не скажешь.

Везде эти женщины, свихнувшиеся на отношениях, не на сексе (ах, если бы) — на липкой белёсой субстанции, пачкающей пальцы, которую они называют любовью. За каждой тянется клейкий след: люби меня — потому что я тебя люблю; спи со мной — потому что я тебя люблю; не спи с другими — потому что я тебя люблю; работай для меня — потому что я тебя люблю. Не смей быть счастливым без меня — потому что я тебя люблю.

И не понять, когда это начинается, ведь сначала всего-то и нужно — прижать его руку к своему лицу (сначала к щёке, потом чуть повернуть голову, губы к ладони, обежать языком линию сердца, прикусить пальцы). Серебро на безымянном, царапина на запястье. Думала, жизни не хватит, чтобы перецеловать.

А глаза были вот какие: медовые. На лугу, где трава пожелтела, где пчёлы собрали запах от красных цветов, и от белых, и от всех трав; где солнце разливало золотое молоко — там заглянула и подумала: не насмотреться.

И во всякой толпе обнимала, прижималась боком, и грудью, и спиной, вилась вокруг, как лисий хвост, трогала и ладонью, и локтем, и коленом, и плечом. Запускала руку под рубашку, гладила, царапала и щипалась тоже, потому что невозможно не прикасаясь. Думала, не отпустить.

Только не уходи, миленький, никуда от меня не уходи, дай на тебя смотреть, и сам на меня смотри, и трогай, и улыбайся. Если надо, я под дверью подожду, только не долго. Работай, конечно, главное, не отворачивайся от меня, никогда не отворачивайся. Сделай так, чтобы я была спокойна, думай обо мне всё время. Просто пообещай. Мне никто не нужен, кроме тебя, и тебе никто не нужен, раз я есть.

Почему так нельзя? Почему нельзя всегда быть вместе, за руки держаться, разговаривать? Разве это плохо? Есть правда: любить. Есть предательство: обманывать. Всего-то честности хотела.

Как только не обнимала: и дыханием одним, и плющом, и паутиной, и железом. Убегает.

Плакала, курила, объясняла, кричала, проклинала, прогоняла. Возвращается.

Чтобы мучить? О чём думает? О чём ты, гадина, думаешь, глядя на меня желтыми глазами, чем ты пахнешь опять, чем ты опять пахнешь, что у тебя в волосах, сколько можно врать, о чём ты думаешь, скажи мне, скажи.

Не скажет. Потому что не любит лгать, но нельзя же сказать, как есть, — что думает он об утке-мандаринке, которая на закате вплывает в оранжевую полосу на воде и выплывает, возвращается и снова уплывает.

Повторяй «люблю», пока не стошнит

Когда бы я ни посмотрела в его сторону, перед ним всегда скакали женщины с воплем «о, как я тебя люблю!». Взгляни на меня, взгляни — как крепко я тебя люблю. Нет, на меня — я люблю тебя преданно. А я, а я — я страстно тебя люблю. «Никто не полюбит тебя так, как я», кричали они хором. Они слагали к его ногам дары — сердца, плохие и хорошие стихи, младенцев, оргазмы, попытки самоубийств, лучшие годы, слёзы, иногда деньги.

Мне стыдно, и, чтобы выпустить кровь, прилившую к щекам, хочется расцарапать себе лицо, от позора разрезать живот: ведь и я так же скакала, уверенная, что делаю тебя бессмертным, плету бесконечную лестницу, по которой мы взойдём на белые небесные луга и там останемся.

Но теперь я тебя не люблю.

И так, как я тебя не люблю, никто тебя не любит. Я не люблю тебя талантливо, роскошно, само- и тебязабвен-но. На крыльях моей нелюбви я поднимусь высоко, гораздо выше, чем когда-то поднималась с любовью. Я нарисую твой портрет тысячи раз, и тысячи женщин зарыдают и влюбятся насмерть. И ты скажешь: «Как же вы достали со своей любовью».

Нет, не то, не то («они положили сырой порох, Карл»). Сейчас очень важно быть точной: я хочу, чтобы мёртвая любовь сделала мир лучше. То, что не удалось живому, может сделать мертвый.

Брошенные женщины бывают, как слепые лошади, — её уже отпустили с повода, а она всё ходит и ходит по кругу. Бездумно складывает в стопки вещи, из которых выветрился и никогда не вернётся запах табака и кожи. Готовит на двоих. Мимоходом прижимается щекой к рукаву старого осеннего пальто, оставленного за ненадобностью. И хочется взять её под уздцы и свести с воображаемого помоста, на котором она вращает ворот, шаг за шагом. Иногда это удаётся сделать другому мужчине, но потом, когда и он исчезнет, она вернётся к своей каторге, просто перебирать станет уже другие свитера и футболки, не в серо-синей гамме, а в зелёной. Она прикасается к ним и думает, что никакая не лошадь, а цветок, который поворачивал голову за солнцем, и что ослепла, глядя на него слишком близко и неотрывно.

Мне больно смотреть на тебя, моя радость, говорит она. Мне больно смотреть на тебя, моя радость, говорю я. Потому что не лошадь, не цветок и не женщину, а ещё один невоплощенный божий замысел я вижу, когда ты медленно перекладываешь вещь за вещью, навсегда утратившую запах кожи и табака.

Моя осень прекрасней вашего лета

Когда заканчивается любовь, победителей не бывает, только дезертиры и проигравшие.

Даже в самом лучшем случае, когда уходишь от того, кто сделался безразличен, прерывая нежизнеспособные отношения по собственной воле, пытаешься завершить дело быстро и чисто, всё равно остаётся чувство, что пришлось голыми руками добивать мелкое издыхающее животное.

А уж когда этот мёртвый зверёк — твоё собственное сердце, поражение очевидно. Будто взяли тебя на ручки, приласкали, рассмотрели — и отпустили брезгливо. Не хороша, не годишься, не понравилась (или подобрал бы, да негде держать).

Потом, когда первая боль утихает, может случиться подъём: если человек не совсем уж воинствующий неудачник, вероятен карьерный взлёт, достижение невиданных доселе высот духа или хотя бы удачный брак. Это потерянная душа пытается доказать себе свою ценность, подвывая на манер рыжей Муравьёвой — «всё равно счастливой стану, всё равно счастливой стану, даже если без тебя, бя-бя-бя». И доказывает, и становится. Сначала ищет новую звезду взамен утраченной, постепенно увлекается, и ей просто начинает нравиться жизнь — вообще, безотносительно к.

Ну а потом они снова встречаются. К примеру, он звонит или пишет. Как дела, как успехи? Ты по-прежнему? Молодец. А раньше ты… Ну-ну.

Это называется «светская беседа», но сколько бы лет ни прошло, стоит повесить трубку, как воспарившая было душа почему-то немедленно падает оземь. Потому что вдруг оказывается, что все её победы были во многом вопреки. И что ничего она ими не доказала. Карьера, высоты и брак — это другое, другое поле. А он возвращает на то, прежнее, где ты безнадёжно проиграла. И ты опять только нелюбимая им девочка. Воздвигнутый бастион оказывается всего лишь мемориалом над тем полуразложившимся зверьком, которого три — пять — восемь лет назад придушили двумя пальцами.

О, психолог бы сказал, что нужно избирать другую точку отсчёта, выстраивая систему координат вокруг себя, а не вписываясь в чужую. Ну или что там говорят психологи в таких случаях.

Но ты вешаешь трубку, ты садишься на пороге фальшивого замка, ты закрываешь глаза. Потому что сердце давно залито бетоном в фундаменте, но призрак бродит по дому в качестве любимого домашнего животного, и вот сейчас он дрожит. Любви давно нет, но поражение осталось.

По руке

«Не реви, дура, всё тебе будет. И цветы, и звонки, и замуж позовёт. Хотеть будет — очень, всё время. Руки будут дрожать, от одного твоего слова умрёт, оживёт и снова умрёт. Как захочешь, так и закрутишь, а он только — «лишь бы ты была счастлива». И ревновать, конечно, как зверь, мебель крушить. Тебя — нет, ну что ты, ни одним пальцем. Потом прощенья попросит. Подарки, а как же, всё, что пожелаешь, и ещё много, чего и не скажешь — сам. И путешествовать. Обязательно сделает, и мальчика, и девочку, как же без этого. Никогда не бросит. А если загуляет — вернётся, прибежит, куда денется. Как же тебя не любить? Да. Да.

Нет. И не думай! Не этот. Другой. А этот — не будет. Появится другой, и всё тебе будет. Полюбит. Ты? А ты его — как получится. А с этим — никогда и ничего. Говорят, ну да, говорят, они всегда обратно приползают — и всегда потом, когда уже не надо. Но ты не жди, запомни: с этим — никогда и ничего. А так, да, всё будет — и цветы, и замуж, чего реветь-то»

Не греши напрасно, иди домой

«Нет никакой магии, не существует. Или есть, но не работает. Или работает, но неправильно.

Вот садишься и начинаешь, делаешь, как учили. Кто, кто научил? Неважно, много было желающих, чуть меньше — умеющих, и один, кто наказал смотреть за людьми, как они правят странную тайную службу — вроде ни над чем, ни о чём, ни для кого. И ты, как они, не спеша, вытягиваешь длинную белую руку, тянешь её и тянешь, не секунду-другую, а день за днём. Змеится по улице, когда надо — поднимается над домами; иногда уходит в землю, перетекает в воду; когда прорастёт, а когда взлетит. Дотянется — и тронет. Чаще — висок. Потом затаится — ведь такие бывают, что и отрубить могут. Через положенное время вернётся — погладит глаза. А потом вдруг ткнёт в живот, без шуток, печень найдёт и двинет. После губ коснётся, будто поцелует. Серия ударов — быстрых, коротких, летучих.

Оставит в покое. А потом не скрываясь возьмёт за сердце и прижмёт.

Да много разного есть. Или словами, или предметами, или чем захочешь можно.

Одна беда: когда его, наконец, прихватит, так плохо станет, что лучше бы не родился, — даже и тогда он не подумает о тебе. «Хреново, скажет, помираю». Ляжет, в самом деле, и помрёт. Или выправится.

Но так о тебе и не подумает».

Грех празднословия

Как всякий живой, я не знаю, что там, в аду. Предполагаю только, что всё те же наши страхи и неудобства, усиленные до невыносимости, а здесь можно поймать слабую тамошнюю тень и умножить её на самую большую цифру, какая придёт в голову.

Например, те, кто бывают небрежны со словами, знают состояние: однажды размытые штампы вдруг обретают яркость, и бездумного пользователя охватывает тревога. Он понимает, что всё время лениво, как два апельсина, перебрасывал из ладони в ладонь магические формулы — во-первых. А во-вторых, именно сейчас, когда готов произнести их с полной осознанностью, они утратили силу.

«Я безумно тебя хочу»

«:)»

Из вечера в вечер смайлик является достаточным ответом, но однажды к вялой этой фразе в самом деле приливает кровь, да так, что тело корчится, пальцы скрючиваются, а сердце (при чём тут сердце? — а при том) медленно разрывается, открываясь безобразной и сладкой раной. И ты трясущимися руками выводишь эти огненные буквы и получаешь предсказуемое:

«Я безумно тебя хочу»

«:)»

Или так:

«Мне больно»

«Извини»

Мне больно слышать, что тебе не нравится мой супчик. Мне больно узнать, что мы тогда ошиблись.

Но когда-нибудь действительно становится больно, настолько, что сначала вспыхивает возмущение — разве можно живому человеку причинять такое. Хватаешь за плечи, поворачиваешь к себе — мне больно! посмотри на меня, мне больно! Невозможно дышать, в горле свистит — уродливые физиологические звуки, ничего романтичного. В груди жжение, в животе спазмы, в голове тоже какие-то микровзрывы — будто тебя в твою же смерть мордой ткнули и не дают закрыть глаза.

«Мне больно»

«Извини»

Это снова и снова происходит, медленно и страшно, как во сне, когда перебираешь тяжелыми ногами, но не можешь бежать, заносишь руку для удара, а она падает. Ты говоришь — а слова пустые, сыплются даже без стука, в вату. И думаешь: «Так в аду».

Лучшим на свете качеством мне кажется осознанность. Прекрасно, когда человек понимает, что с ним происходит; отдаёт себе отчет в причинах каждого своего поступка; переживает ощущения, как в последний раз. И знает, как называется то, что он делает. Я теряю голову от подобных людей, они великолепны. То есть, такие тоже могут быть и лгунами, и трусами, и кем угодно, — но они точно об этом знают.

Я к этому стремлюсь. Слишком часто в текстах проскальзывает фраза «и вдруг понимаешь», потому что для меня нет ярче переживания, чем внезапное осознание.

И вот вчера опять «вдруг поняла». Если спросить, о чём я всё время пишу, какое состояние считаю самым важным, то окажется, что — ах, не любовь, — тоска. Сейчас, сию минуту я уверена, что всё, делаемое человеком, все его сильные чувства и побуждения прорастают из тоски. Когда вот здесь у него начинает тянуть и подниматься к горлу больной сырой туман; когда он мается и томится оттого, что имеет, а не потому, что чего-то ему не хватает; когда беспричинно — не слёзы, — но просто хочется крепко прижать руку к глазам и зажмуриться. Он тычется лбом в прохладную стену, в чьё-то тёплое плечо, укладывает голову, как чужую, на подушку, укрывается одеялом… (за стеной сейчас пьяного соседа пилит жена «идии-и-идии-и-идиии-и», и это тоже тоска)… он баюкает не себя, а то, что в нём растёт.

Его большая любовь, его безумства, его работа, его подлости, его ошибки, его счастье — они вот отсюда, из этого «сейчас» однажды выстрелят, взовьются, взлетят. Они покажутся главными в жизни, — может, так оно и есть, — но пока он закрывает лицо руками и дышит через больной туман, с ним и творится его настоящее, его тоска, тоска, тоска.

Пора бы спать, а я всё томлюсь, то лягу, то сяду, то сделаю чай. Грустно, будто бог меня не полюбил: посмотрел, в руках покрутил и отложил в сторонку — не понравилась. А мне-то как теперь жить.

Теперь несчастливость моя — канва, по которой я расшиваю цветы, птиц и котиков. Как можно плотнее, чтобы между листьев и трав, между алым и золотым не проглянуло — несчастлива. Можно плакать над каждым стежком, ведь чем он ярче и точнее, тем горше, что под ним всё то же.

А можно и не плакать.

Без дракона

Пухлая трёхлетняя девочка выбегает на садовую дорожку, запутывается в пышной юбке и падает. Садится, смотрит на колено — сквозь ссадину выступают вишнёвые капли. Она кривит рот, но твёрдые руки поднимают её под мышки и рывком ставят на ноги: «Не сметь! Принцессы не плачут».

Семилетняя девочка просыпается на рассвете, чтобы проводить брата за море — он вернётся только через четыре года. Закусывает губу, и брат шепчет: «Не реви, принцессы не плачут».

Принцессы не плачут, когда не получают того, что хотят; когда у них умирает собака; когда их не полюбят; когда их пытаются оскорбить — принцессы гневаются, но не плачут.

Когда ей исполнилось 15, отец сказал:

— Дитя, государство ослабело, нам необходимы сильные союзники. Король, наш сосед, недавно овдовел и нуждается в новой супруге.

— Сколько ему лет, отец?

— Шестьдесят два. Дитя, он не молод и здоровье его подорвано. Но это означает, что не позже чем через десять лет Вы сможете его оплакать. Нужно ли Вам время, чтобы привыкнуть к моему решению?

— Нет, я готова.

В свою первую брачную ночь девочка лежит в постели рядом со спящим мужем и улыбается, глядя в темноту. «Десять лет, Боже, всего десять лет, и я смогу плакать, сколько захочу»

Бывает, что мы поддерживаем «ненастоящие отношения». Любим кого-то одного, хотим другого, а живём с третьим. И вот этот третий кажется всего лишь заменителем тех, с которыми не сложилось, — суррогатным, ненастоящим. «Не мой человек», ненужный, поддельный. И вся его жизнь — проблемы, желания, чувства, страдания — тоже какие-то игрушечные. Он кажется мелким, дно видать, и всё с ним ясно.

Потому что скучно смотреть на тех, кто не нравится, мы отводим глаза при первой возможности и глядим куда-то выше и дальше — на то, чего на свете нет. И зачастую представления о том, с кем проводишь годы, остаются на уровне первых недель знакомства, когда оценил мельком, составил первое впечатление — и отвернулся. Чего там, всё понятно: нормальный человек, не очень умный, заботливый, — ладно, пусть остаётся.

И даже самые добрые с трудом верят, что в этих «ненастоящих» может быть хоть что-нибудь особенное.

«Ненастоящий человек» сначала пытается привлечь ускользающий взгляд, потом устаёт, злится, приходит в ярость, режет свои руки, чтобы показать, что вот она, его кровь, такая же красная, как у тебя, и вот его боль, такая же острая, как твоя.

А тот, кто не любит, только пожимает плечами и потом говорит друзьям: «Да нормально всё было, а потом чего-то испортился он. Сломался».

Из жизни мёртвых обманщиков

1. Равнодушное божество

Среди тех-кем-хотелось-быть эта роль самая сладкая. Примет всего три: власть над материалом, безымянная любовь откуда-то снизу, из темноты, и совершенное сердце — гладкое без изъяна.

Актёр, пожалуй, годится как символ: тут и талант, и восходящие от зала потоки любви, и сияющее драгоценное бесчувствие.

Но можно собрать идеал по частям. Для удовлетворения демиургических потребностей написать книгу или стать ремесленником, завести собаку, чтобы обожала, а для чистоты сердца жить с нелюбимыми.

К сожалению, едва успеваешь нарядиться в правильную одежду, окончательно войти в образ и освоить царственное приветствие подбородком вверх, как узнаешь стыдный секрет: равнодушное божество завидует своей собаке.

И завидует женщине, что живёт с тем, кого любит. Она просыпается рядом и сначала поворачивается в его сторону, а уже потом открывает глаза и сразу видит — ещё не раздраженного, ещё не лгущего, ещё беззащитного, ещё — её: смятые ресницы, расслабленные губы, спутанные пряди, прилипшие к щеке. Дышит.

Равнодушное божество долго и покорно лежит, прикидываясь спящим. Чувствует на себе требовательный и горестный взгляд, и рот его наполняется злостью, потому что вот оно-то не может позволить себе это жалкое разрушительное счастье — жить с тем, кого любишь, и быть нелюбимым.

Равнодушное божество поворачивает голову, открывает глаза и улыбается.

2. Правило неуязвимости

«Самое важное — никогда не переживать из-за поступков других людей. Серьёзного беспокойства заслуживаю только я сама да божий промысел».

И поэтому она просто пожимает плечами и откладывает телефон. Включает компьютер и неторопливо перелистывает френдленту. Спотыкается о запись, в которой говорится о гибели чьей-то кошки, замирает на пару секунд, откидывается на спинку кресла и горько неудержимо плачет.

3. Вся правда

Несбывшаяся любовь похожа на золотое яйцо с мёртвым птенцом внутри. Выбросить жалко, поверить, что птицы не будет, — невозможно. Форма по-прежнему безупречна, носишь его у сердца, но вонь всё сильней.

4. Мантра для победы над гневом

Семь маленьких гневных божеств дремлют у меня в животе, как семь виноградин опухоли.

Ярость, гордыня, мщение — слева; презрение, ревность, ненависть — справа; горе в самой середине.

Первое бело, второе красно, третье небесной голубизны. Четвертое желтое, пятое зелёное, шестое черно. Седьмое отливает оранжевым.

Иногда они пытаются проснуться и запылать, чтобы разорвать моё золотистое добродушное тело. И тогда я подхожу к зеркалу.

Я по-прежнему похожа на цветок, хотя и немного по-вядший. Скажем, лилия или лотос, чьи лепестки кое-где истончились, но запах сладок.

И что там может взорваться, внутри цветка? Он не способен убить даже шмеля. Разве только кто-то вдохнёт, спрятав лицо в букет, а потом чихнёт, и желтая пыльца взовьётся, испачкав ему нос и подбородок.

Спите, мои маленькие гневные божества, не смешите людей. Оm Akshobhya Hum.

Кто любит, кто не любит, чем сердце успокоится

1.

Каждый раз, когда она собирается его бросить… это очень легко при их отношениях — нужно всего лишь перестать ему звонить… каждый раз он ей снится. Таким, как его задумал Бог — в драной тельняшке и джинсах, спокойный, иногда улыбается, иногда обнимает за плечи. И ей больше не кажется, что всё просто, как выкинуть залежавшееся в шкафу платье не по размеру, освободить полочку — уже и другое платье на неё приготовлено.

Этот покой, он только во сне и остался — но ведь он есть.

И, кроме того, ну не звонит, не звонит — но приснился же, приснился? Значит, тоже обо мне думает.

2. Они нас так любят

— Жена тебя так любит, а ты плохо с ней обращаешься. Но я всё равно страшно ей завидую — не потому, что ты такой прекрасный, просто завидую тому, что она живёт с тем, кого любит. Это ежедневное счастье просыпаться…

— Тоже мне, счастье. Я стал… сварливый.

— Ты?! Ты, моя радость? Да я не помню тебя в дурном настроении, неужели ты бываешь злым?

— Да вообще ужас, придираюсь, ору, самому стыдно.

— А я, ты знаешь, тоже. Иногда просто не могу собой владеть. До того потом неловко…

— Не обижай мужа, он тебя так любит. Не представляю, что с ним будет, если ты уйдёшь.

— Куда мы от них, моя радость.

Через неделю она выпытывает у подруги его жены:

— Ну, как там половина его, страдает?

— Знаешь, давно успокоилась. Сколько можно, в конце концов. Занимается своими делами, на него внимания особо не обращает.

— Ну и слава богу. Хотя, наверное, всё-таки страдает — в глубине души.

Возвращается домой, переполненная чувством вины: ведь муж так её любит, а она уделяет ему недостаточно внимания. С кем попало готова болтать часами, а ему десять минут подарить ленится. И вечером начинает рассказывать что-то смешное и милое, о том, как день прошел, добавляет немного сплетен, иронии, забавных подробностей… Делает паузу, чтобы он мог ответить, но реплики не получает: муж смотрит в телевизор. Она продолжает болтать и следующие минут пять несёт бессвязную чепуху, потом замолкает, и он, ухвативший последнее слово, говорит:

— Разводятся? Кто?

— Никто. Спокойной ночи.

Выключает ночник, комнату наполняет синий свет экрана. Она закрывает глаза: ей смешно. Ей безумно смешно. «Мы — парочка высокомерных болванов, уверенных, что держат на плечах чужие миры; мы с тобой на самом деле никому не нужны. Разве только друг другу — чтобы жаловаться и хвастать. Мы им надоели хуже горькой редьки: плохой муж, ленивая жена, вот мы кто, а никакие не атланты. Мы сгибаемся под тяжестью пенопластовой небесной тверди. Ноги наши по колено ушли в землю, но над нами нет ничего, кроме собственной гордыни. Надеюсь, они нас хотя бы жалеют».

3.

Что я знаю о любви? Почти ничего, во всяком случае, гораздо меньше, чем она знает обо мне.

Она знает, как я выгляжу, когда сплю; как сделать, чтобы у меня поджались пальцы на ногах; что принести к завтраку и что сказать на ночь; какой цвет мне идёт, какой запах вызовет головную боль; когда меня лучше не трогать, а когда — не оставлять в одиночестве.

А я? А я знаю одно только: как дышит тот, кто меня не любит, когда засыпает.

Шестеро

Этой ночью я побываю в шести постелях, шестеро эту ночь проведут со мной. Две женщины и четыре мужчины, если хотите знать.

Один увидит моё тело совсем близко, прямо под собой, — спину, плечо, спутанные волосы. Запустит в них руку, потянет, повернёт голову, чтобы взглянуть в глаза, — а лицо чужое.

Второму я скажу, что люблю его очень сильно, сильнее, чем кого-либо в жизни, и почему, почему он не может…. А он ответит: «Не заводись».

Третья в заброшенном доме потеряет меня, маленькую, потом найдёт, я побегу к ней навстречу сквозь анфиладу комнат, но двери начнут медленно закрываться одна за другой, и она закричит так страшно, и заплачет.

Четвёртый поссорится со мной из-за пустяка, внезапно вскипит, чувствуя, как ярость жжет его грудь, поднимается к горлу и выплёскивается беззвучно: «ненавижу тебя, мама».

Пятая внезапно войдёт в свою спальню, а там, среди белых летучих занавесок, её милый обнимает какую-то тварь.

Шестой придёт в гости к бывшей любовнице, и только у них начнётся… а на кухне я сижу, говорю ему: «Вот ты и попался». Он аж проснётся. Поднимет голову от подушки — а я рядом.

Сплю и вижу полдюжины серых кошек, кружащих по дому, а я будто маюсь среди них, ищу своего кота и не могу узнать.

Чуть подробнее:

трахаю её, мою девочку, гостиничный номер просторный, но тёмный, она в подушку уткнулась, лица не видно, и тихо так постанывает, что не поймёшь, сладко ей или больно. Плечо острое торчит, она пальцами простыню комкает, и я думаю, ей хорошо или нет, за волосы её так беру, они густые у неё. Тяну, к себе поворачиваю — в лицо заглянуть, и тут машина за окном проезжает, и свет падает, я смотрю, а это не она;

мы по переходу идём, на Пушке, она рядом, голову опустила и бормочет чего-то. Меня выбешивает, когда бубнят, и так голос тихий, а ещё отвернулась. «Чего?», спрашиваю, а она говорит что-то типа «люблю тебя», ну, больше всего на свете, вся фигня, ребёнка от тебя хочу. Я думаю, ну нет, так мы не договаривались, и ей: а зачем тебе сейчас ребёнок? А она опять «люблю». Скажи, говорит, скажи, почему ты меня не полюбил тогда, вот чем я тебе не подошла? Давай на меня ехать, короче. И я ей такой — не заводись! не начинай опять;

она маленькая, и мы гуляем. В парк её повела, и заблудились мы там где-то, дома старые, полуразрушенные пятиэтажки, уже заросло всё. И она вдруг вырвалась от меня и побежала. Я ей кричу, а она не отзывается, играет, а мне вдруг страшно. И я захожу в дом, по лестнице на второй этаж, там такие комнаты проходные одна за другой, и гляжу, она мелькнула, платьице её это в цветочек, которое Таня сшила. Я опять зову, и она вроде ко мне повернулась, идёт, а эти все двери вдруг начинают потихоньку закрываться, и я понимаю, что не успеет. И я ей кричу «доченька», и плачу, так горько плачу;

я иду вечером с тренировки, поздно уже, думаю, «сейчас начнётся». Прихожу, она дома, но молчит. В комнату захожу, а там чего-то не то, пусто. Спрашиваю, а где всё? Она говорит, я убрала, типа. Типа, бардак у тебя был, я мусор выбросила. Смотрю, на столе ничего нет, ящики выдвигаю — пусто. У меня там тетрадка была с автографами сборной, я с пятого класса собирал, ещё что-то, — ничего нет. И я начинаю орать, а она спокойно так стоит, типа не понимает. Не могу, хочу ей крикнуть «сука», а нельзя. Говорю, я билеты месяц писал, а ты всё выкинула, как теперь экзамены сдавать буду, дура, я же не сдам, ты первая разорёшься. А она типа «ничего не знаю». И я ей ору «да ты вообще обалдела!», а голос не идёт, и прямо жар из груди, и я говорю ей «ненавижу тебя, мама»;

возвращаюсь с работы, а дверь открыта. Думаю, ограбили нас, что ли. Захожу, слышу, он вроде дома. Туфли сняла, прохожу в спальню, а там везде такие белые занавески навешаны, как из икеи, поперёк комнаты, вокруг кровати, и я одну отодвигаю, а он там обнимается с какой-то. Тёмная, со стрижкой, лет тридцать пять или не знаю, такая уже… и я ему говорю «что же ты, гад, домой её приволок?», а он молчит, молчит;

приезжаю к Машке, просто мимо ехал и заглянул, а она в халатике бегает. Я к ней, а она говорит, нет уж, как в анекдоте, «умерла, так умерла». Я снова к ней, а она так ехидно «а как же жена?». Жена дома, отвечаю, в интернете шарится. А Машка: «точно?», и на кухню меня подталкивает. Смотрю, а там моя за столом сидит, довольная страшно: «вот ты и попался!», и я понимаю, что это они нарочно подстроили. И такая меня злость взяла, что аж проснулся. Жена рядом лежит, тихо, в подушку уткнулась, лица не видно, вроде спит.

Как будто я открываю дверь и вижу, что к нам через окно набежало полно кошек бродячих, и все такие же серые и полосатые, как мой. Штук шесть, шныряют по углам, и все на моего кота похожи. И так ужасно, я понимаю, что надо срочно чужих выгнать, а своего оставить, но не могу, не могу отличить.

Дьявольское семя

Печаль взрослого человека не в том, что он становится старше, а в том, что постепенно узнаёт о себе истины, лишающие иллюзий. Юные существа развлекаются, разочаровываясь в людях, а зрелые — в собственной персоне. И дело даже не в патетических откровениях «ах, я не гений», «ах, я мрачный мерзавец» — это как раз отголоски подросткового самолюбования, — а в простых и грустных вещах, например, «я человек скучный, неверный и скаредный», и ничего в этом красивого нет.

Я, к сожалению, взрослею, и тоже узнаю о себе нечто жалкое, но такое знание не следует выносить на публику, конечно же.

Впрочем, кое-что сказать позволительно. А на крайний случай существует «она» — модель, которую легко выстроить и осмотреть отстраненно.

Например, она недавно поняла, что истинное отдохновение ей могут принести только легкие наркотики, случайные связи и «так называемое творчество», которое для краткости и уменьшения позора будем называть ТНТ. То есть нечто чуждое, чужое и отчуждающее от остального мира, не подкрепленное чувствами, но дающее холодную энергию. Это ужасно обидная организация системы, когда то, что ты любишь, и те, кто тебя любят, не дают сил, а наоборот, забирают. В них — настоящее деятельное счастье, которое выматывает и тревожит. А вот холодные игры ума, эмоций, воображения — да, и расслабляют, и подпитывают.

Казалось бы, почему нет — допустим, две первые двери по ряду причин для неё закрыты, но ведь остаётся «чисто писание»?

Беда в том, оно, как и другие источники, требует первоначального вложения сил. С любовником надо хотя бы поговорить, наркотики жрут слишком много времени, а ТНТ (я про настоящую работу, а не всякие одноразовые креативы) вообще процесс непростой, — короче, для всего нужна некая подготовка и настрой. А когда ты совсем слаб, то просто сидишь в вихре возможностей и не находишь сил протянуть руку.

Кстати, есть ещё путешествие, оно тоже вписывается в схему «чужое, не любимое, любопытное, волнующее» (и, по сути, три вышеперечисленных развлечения тоже есть путешествия, так или иначе). Но и оно требует затрат по той же схеме — «организация, процесс, ликвидация последствий».

(Речь сейчас об очень простых бытовых вещах, если что. Вроде мытья полов.)

Да, про дьявольское семя. Кажется, в её личной системе мироустройства рай — это жизнь сердца. То банально-рекламное «отдохнуть в кругу друзей», близость, взаимопонимание, в общем, что все так любят, это рай. Душа, растворенная в любви. Но для неё это всё, я повторюсь, не отдых, а огромная внутренняя работа.

Ад она себе представляет в виде непрекращающихся приключений тела и разума, потоков белых раздирающих молний. В больших дозах это… ну да, ад. Но мы же всё надеемся ухватить только кусочек и без последствий. Говорят, сперма дьявола бывает ледяной, либо раскалённой, но в любом случае, непереносимой. Просто всегда рассчитываешь, что как-нибудь обойдётся, и он кончит в сторону.

В промежутке, мы знаем, чистилище. Там, она думает, покой. Котики точно взялись из чистилища. Серьёзно, кошки генерируют равнодушное тепло, в котором можно почти вечно быть почти живой.

И вот я вижу вместо неё такого взрослого усталого червяка, который окончательно вымотался в любви и счастье, переполз отдохнуть в серые пушистые сумерки, но всё ещё пытается зачерпнуть кувшинчик адского огня, чтобы найти силы поддерживать свой рай. И так ещё при этом извернуться, чтобы обратно в рай — пустили.

Сегодня солнце

Ой, девка, повезло тебе в жизни — за обманщиком-то замужем быть. Ведь он тебя, дуру, бережет. Душу свою бессмертную на фантики меняет, чтобы тебя не тревожить. А на это мало кто готов, они же всё норовят по правде да по-честному. Придёт такой вечером домой, лица нету, и молчит. Час молчит, два молчит, а потом возьмёт, да и вывалит всю правду на стол, как орехи. Целую гору орехов, круглых и твердых: захочешь разгрызть — зуб сломаешь, а кинешься убирать — рассыплешь. Раскатятся, разбегутся по полу так, что шагу не шагнуть, того гляди наступишь. И через год, бывает, пойдёшь босая, а он откуда ни возьмись под ногой, и вопьётся. Пустяк вроде, а больно. Вот и правда его по всей жизни разлетится и затеряется, будто и не было ничего, а потом однажды ступишь беззащитно — и напомнит, до самых печёнок проберёт.

А обманщик что — он вроде как с конфетами заявится, улыбнётся и кучей выложит… Ты на шоколадную конфету когда наступала? Липко, скользко и противно маленько, а так ничего. И пахнет сладко, не говно, жить можно.

Ой, девка, а кто не пьёт, все выпивают, которые не больные. Так не знаешь, чего у него на уме, а выпимши-то язык развяжется, всё расскажет, чего и не знал. И добрый делается да ласковый. Бывают, которые хулиганить начинают, дак ты не дразни. Спрячься, тишком посиди, а как уставать начнёт, подойди по-хорошему и спать отведи. Штаны сняла, под стенку его закатила, и пусть спит. Я молодая дурная была, била своего, пока пьяный. Такая злость бывает, что прям стукнешь его, стукнешь кулаком. А поутру встанет, не помнит ничего, и говорит: «Чего-то болит всё, Наська». А я ему: «Уж не знаю, с кем ты вчера дрался, где глаза заливал, там и спрашивай». А сама обсмеюсь вся.

Ой, девка, не реви — бьёт, значит любит. Иной пальцем не тронет, а словом так приложит, что век не заживёт. А синяка того всего ничего, поболит и перестанет. Или молчком которые — разве с ними можно? Собой чернее тучи, не глянет, днями слова не скажет, а ты сиди-мучайся, чего не так. А этот душу отведёт, пихнёт разок, а потом самому же и жалко, виноватится ходит. И с лаской после, с подарками лезет, а ты поломайся чуток для виду, и возьми, и приголубь. Если дурой не будешь, он стократно отдарит. Такая жизнь. Как ромашка. Мы, малЫе, лепестки обрывали: любит — не любит, плюнет — поцелует, к сердцу прижмёт — к чёрту пошлёт. Рвёшь и рвёшь листок за листком, и не заметишь, как кончатся. Так и бабья жизнь облетит.

Ты другой раз камнем не стой, рукой закрывайся, и кричи, и плачь, они слёз не могут терпеть, слабеют.

Ой, девка, тебе бы ребёночка родить. Страшно? а чего страшно, чего бояться? Мамка моя вон семерых выносила, троих подняла, а четверо померли. Рассказывала, как замуж отдавали, бабанька её присловью научила: «Мне родить, мне и хоронить», чтобы, значит, детки долго не заживались. Трудно жили, голодно. А теперь-то чего ж не рожать? Которые ленятся сами, тем секерно делают, живот режут и ребёночка достают, всех делов. Страшно ей, а, — мужик есть, чего ж страшно? Да от всякого родить можно, батя у нас ой и пил, а мамка таскала и таскала, одного за одним. «Не прокормит», ишь. Да если б мы думали, когда рожать, да от кого, да чем кормить, дак народ бы повывелся. А дитёнок-то нужен. От тебя одной мужик скорей уйдёт, чуть постареешь, и накой ты ему станешь, молоденькую найдёт. А от ребёночка, да от двух — куда денется, тридцать три процента вынь да положь… С чего ж трудно-то? они друг за другом смо-трют, старшие за младшими, так и растут, а тебе подмога в старости. А то ведь какая у бабы жизнь, какая смысла — только детки…

Ой, девка, плохо-плохо, а одной-то всё ж хуже. Как осиночка дрожишь, скрыться негде. Хоть какой, да свой мужик рядом, у скольких и того нет. Потерпи чуток, все терпят. Да и чего там той жизни, у мужиков век короткий, до шисят годов — и убрался, а ты кукуй потом одна, как хочешь. И десять лет пройдёт, и двадцать, а Бог всё не заберёт никак, жалеет. Поживи, говорит, ещё, Наська, ещё годок на небо посмотри.

Солнце какое нынче.

Рыбы золотые и серебряные

Вчера видела мужчину, который мне понравился. Такое случается редко, потому что совсем непросто найти человека, соответствующего антропометрическим параметрам, записанным в моей бальной книжечке. Чтобы и форма лицевых костей, и линия бровей, и масть. Попадание десять из десяти встречалось раза три в жизни, а здесь было примерно восемь. Не сошлось среди прочего вот что: для меня не существует прекрасных принцев старше тридцати двух лет. Всё, что взрослее, проходит в графе «другое».

И вот я вижу человека, который хорош всем, но стар, как два принца. То есть натурально: из вежливости можно сказать, что ему за шестьдесят, а по-честному — под семьдесят.

Он меня в чистом виде не заметил — что ему до существа, которое на жизнь моложе, почти прозрачно, почти невесомо. И я почти не заметила — что мне до тёмных теней, ни побегают со мной, ни поиграют. Но я-то его узнала.

Мне правда никто давно не нравился до такой степени. Он похож на мою главную любовь, точнее, на все три мои любви, которые уже слились в одну, как облако-озе-ро-башня совпадают в памяти, образуя недосягаемую-пе-чальную-одинокую и, разумеется, бессмертную красоту, годную только чтобы смотреть.

И моя постаревшая любовь вчера проходила мимо меня, а я мимо неё, и мы даже обменялись парой слов, но это была самая полная и безнадёжная невстреча, которая только случалась со мной. Мужчина может уехать, жениться, не полюбить. Он может существовать только на фотографии десятилетней давности — потому что растолстел и больше не принц. Но я никогда не думала, что бывает — точно такой, как хотелось, но в параллельном времени, и будто мы две рыбы, скользим, одна у самой поверхности, а вторая на дне. И та, что на глубине, никогда не поднимется, а другая не опустится — из-за разницы в давлении, — и только по движению теней и вод они догадываются друг о друге.

Лет через сорок я о нём вспомню и подпишу кому-ни-будь книжку — «с любовью, М.».

А потом это опять случилось. Я покупала винтажные духи, которым, наверное, лет двадцать, и коллекционер предупредил меня:

— Не привязывайся к ним, их больше нет. Больше нет этого сандалового, тёплого и пряного, больше нет апельсина и мускуса. Можно подобрать аналог, но того запаха, от которого на моём запястье осталась только тень, — не существует.

Остаётся любить то, что есть здесь и сейчас, и никогда, даже после бессонной ночи, засыпая на рассвете, когда сознание на короткое мгновение становится ясным и отчужденным, ни в коем случае не допускать мысли, что любимое нами, желанное, обольстительное — только тень того настоящего бессмертного аромата, которого на самом деле — не существует.

Я отдаю себе отчёт, что более или менее понимаю поколение тридцатилетних, — если выражение «понимать людей» вообще допустимо для приличного человека; немного помню о детстве и юности; но совершенно не могу представить, что на уме у тех, кто в два раза старше, за 60 и далее. Я думала об их печалях: ну что там может быть — страх смерти, «жизнь не удалась», ощущение собственной ненужности? И мне почему-то вдруг показалось, что скорбь третьего возраста в том, что дети — твои собственные дети, у которых, казалось, всегда всё впереди и обязательно будет по-другому, — уже немолоды и точно так же несчастливы, и жизнь их тускла и трудна. И вот это ощущение себя в бесконечной каторжной цепи поколений, где и позади, и впереди счастливых нет, должно быть, и есть самое страшное. И насколько легче тем, чьи взрослые дети благополучны.

Сделать человека

С детьми всегда так:

По выходе из младенчества мы только и делаем, что мучаем их, а они нас любят.

Хотелось просто воспитывать и строить свою жизнь, а по факту получается, что всё время заставляешь, орёшь, разрушаешь. Разводимся, разваливая их семью, перевозим с места на место, меняем среду — и давим, давим, давим. Всего лишь выпрямлять, чтобы этот цветок рос ровно, будить до света в школу, ставить почерк, делать уроки — орать, да, но ведь это всё необходимо.

(Не говоря даже, что мы просто люди, с нервами, с недостатками, самодурством, — нет, только о необходимом и оправданном давлении речь.)

А они в ответ на это — даже сопротивляясь — неотступно отчаянно любят.

Вот, а потом он вырастает, и так стыдно, ты ему — прости, прости, а он — да нормально, всё правильно, сделали из меня человека.

А ты смотришь, и никуда от этого не деться, — что он-то — был — ангел.

Моя мама село в лодку и уплыла

Моя мама, женщина немного за шестьдесят, погружена в свои болезни и в свою веру, и я давно смирилась с тем, что потеряла её, — точно так же, как родители теряют нас, когда мы вырастаем. Она сейчас занята страданием и спасением души, а для меня совершила лучшее из всех возможных материнских благодеяний — оставила в покое.

Но и изредка мне снится один и тот же сон, от которого я просыпаюсь в слезах.

Вот и сегодня приснилось, что она собирается уплыть в море — навсегда. И, в сущности, это идеальное решение и чудесный подарок: забрать свою надвигающуюся старость с глаз долой и освободить место. Я не увижу её болячек и смерти, уберегусь от участия во всех этих грядущих безобразиях, её портящийся характер не станет мне досаждать, а чувство вины за недостаточную любовь и заботу не съест мою печень. Я знаю, что не буду о ней скучать, — сейчас мы видимся раз в три месяца, изредка разговариваем по телефону и только поэтому не раздражаем друг друга до зубовного скрежета. Но если оставить нас нос к носу на неделю, клянусь, я на третий день выброшу из головы, что мама нездорова, а она забудет о христианском смирении, и мы начнём сражаться с яростью языческих гладиаторов.

И вот теперь я узнаю, что этот человек собирается сесть в лодку и удалиться куда-то за горизонт, а там его ждёт большой корабль, на котором он уплывёт ещё дальше, навсегда, увозя с собой все существующие и будущие проблемы. И вместо того, чтобы обрадоваться или просто принять этот факт спокойно, я начинаю метаться по берегу и кричать.

Я кричу, что она не смеет так поступать. Не говоря о том, что это опасно — для неё, подло и несправедливо — оставлять меня одну, когда я в ней так нуждаюсь и люблю. В моих воплях нет ни слова правды: не одна, не нуждаюсь, я первая её оставила, когда выросла, и перепутать с любовью наше вооруженное перемирие может только приютский сирота, ни разу не видевший нормальной семьи.

Но я ору, и чем дальше, тем больше правды становится в этих воплях.

И в тот момент, когда они превращаются в настоящую беспримесную истину, она обходит меня по широкой дуге, садится в лодку и уплывает, а мои крики, выглядящие, как печатный текст на плакатах тридцатых годов, застывают в воздухе кривыми строчками: «Ты оставляешь меня одну и не берёшь с собой! Мама, не уходи! Ма-аамаааааа!»

И на этом я просыпаюсь, совершенно зарёванная и с одной только мыслью в голове: «Моя мама села в лодку и уплыла».

Я, наверное, счастливая женщина.

Но, к сожалению, очень несчастный человек. Точнее было бы без «очень», потому что не существует степеней в этом состоянии, один только равномерный морок, укрывающий землю с цветами и травами, доходящий до самой груди путнику высокого роста, а такой маленькой тени, как я, и вовсе по шейку. Только голова торчит и видит, что вокруг во все стороны — одно.

В детстве я совсем не умела играть, поэтому, когда добиралась до кукол сестры, не знала, что делать, разве только отрывала им руки, ноги и головы, складывая отдельными кучками.

С тех пор ничего не изменилось.

Я совсем не умею любить. То есть не умею так, как нужно тем, кого люблю. Сама-то я всем сердцем, но почему-то в итоге отрываю руки, ноги, сворачиваю шеи, а потом, опомнившись, смотрю на тела, и всё равно продолжаю их любить. Мне кажется, получилось красиво. Мне кажется, я выразила свои чувства самым прекрасным образом. А они меня почему-то не понимают, и от этого особенно горько.

Как будто у меня слишком большие и грубые пальцы. Как будто рассудок Чужого. А мораль и вовсе отсутствует. Я всё ломаю.

Думала, если много работать, не останется ни времени, ни сил, чтобы лезть к другим людям, нормальным, и портить им всё.

Ничего подобного, потому что очень большая любовь всё равно докатится и снесёт и маленькие домики, и высокие. Я полна любви, и потому в безопасности все, мне безразличные, а те десять человек живут на острове под самым золотым солнцем на свете — и в постоянной опасности.

Ничего не могу сделать. Я — несчастливый человек.

Но, наверное, счастливая женщина. Вот, у меня тут есть всё, что вы называете женским счастьем. Главное, быть очень осторожной, хранить сердце ровным и не смотреть выше морока — ведь там, внизу, есть всё, что нужно: и земля, и цветы, и травы.

Если вы любите кого-нибудь — не так просто, как обычно, сильно или очень сильно, а как-то кроваво и первобытно, насмерть, — то самое большее, что может сделать для вас этот человек, — простить. То есть, если повезёт, и он будет очень умный, добрый и светлый, то, может быть, простит вас и вашу безобразную любовь.

Ничего, скажет, ничего, всё равно ты очень хороший.

И тут уже у вас должно хватить ума, чтобы не требовать сверх того понимания или ещё что.

Простит, дальше позволит жить, как есть: чувствовать столько боли, сколько сможешь вынести, и питаться скверным счастьем пополам с бедой. Поверьте мне, это много, почти как обещает ваш бог.

На прошлой неделе Тарантино сказал мне: «Жизнь — это сплошные прощания». Иногда бывает, что банальность, кинутая неловко, как камень, пущенный рукой раздраженной женщины — замах от плеча, сверху вниз, — попадает точно в цель. Вдруг понимаешь, как много дней твоей единственной жизни были проведены в печали только потому, что ты отказывалась принять аксиому: жизнь — это сплошные прощания. Каждый раз, когда закрываешь дверь, когда уходишь, не оборачиваясь, когда двери лифта медленно, очень медленно смыкаются перед лицом, когда поезд трогается, когда бросаешь комок земли, когда толпа уносит и не возвращает, когда закрываешь глаза с тем, чтобы открыть их в пустоту, — тогда только и остаётся пожать плечами и сказать что-то совсем простое, вроде «жизнь — это сплошные прощания».

Что, как

Среди самых печальных вещей на свете я числю вот какие:

что 16 лет назад я, ходившая в театр раз в неделю, так и не посмотрела «М. Баттерфляй»;

и что Оскар, похудевший после Редингтонской тюрьмы, вернулся к Бози, снова растолстел и умер. Это отнимает у меня надежду.

Это отнимает у меня надежду:

что слепая лошадь может сойти с круга и умчаться в луга, задрав хвост;

что можно похудеть навсегда;

что страдания возвышают и умудряют, извините за это слово;

что любовь.

Что любовь — вознаграждается;

что любовь — аргумент;

что любовь может спасти — хотя бы душу того, кто любит.

И, возвращаясь: для меня бесценна Мадам Баттерфляй Эрика Курмангалиева, сказавшая: «Только мужчина знает, какой должна быть настоящая женщина». За последние сутки я столько раз посмотрела те сохранившиеся кадры, где она улыбается, закидывает голову, медленно, чертовски медленно поднимает руку к волосам. «Я. Его. Никогда. Об этом. Не спрашивала». Как она встаёт и перестаёт улыбаться, мгновенно стареет, и резко, слишком резко встряхивает этой нелепой блестящей штукой — трудно выглядеть трагически без кучи тряпок, да, Джулия. А потом опоминается и снова улыбается, копируя фирменный оскал и поворот головы Мэрилин. И в эти секунды она:

бесполезна, как сама любовь;

безобразна, как сама любовь;

безнадежна, как сама любовь;

смертна, как сама любовь;

и так же противоестественна.

Когда кукла горюет, у неё из прически выбивается прядь

— Почему они не поклонились? — возмущенно спросила я, когда на сцену вышли чтецы и эти, сямисэн-мэны из театра Бунраку.

— Потому что их как бы нет, — объяснила подруга.

«Как бы нет» кукловодов, на каждую куклу приходится несколько фигур в мешках, и только в третьем акте с двух соколов снимают колпачки — это мастера, которые проводят самую сложную финальную сцену, но их всё равно «как бы нет», они никогда не смотрят в зал.

Поначалу немного смешно — когда одну куклу ведут три человека, это смахивает на групповое изнасилование.

Поначалу очень смешно — когда на экране под сценой зелёными буквами загораются высокопарные фразы про «умереть вместе» и «прическа растрепалась, пояс развязался. печальная картина», я тихо говорю подруге: «Это же готовые эсэмэски, просто списывай и рассылай».

И много ещё забавного для европейца, но где-то во втором акте я перестала видеть и кукловодов, и зелёные буквы.

Кукольная женщина сидит на веранде, прикрыв подолом кукольного мужчину, который прячется под настилом. «Мы умрем?» — говорит она, глядя в пространство, и он берёт её маленькую белую ступню и проводит по своему горлу. (Потом я, конечно, узнаю, что кукольным женщинам в японском театре ног не полагается, и только специально для этого спектакля кукле О-Хацу выдали одну.)

Наступает ночь, фонарь гаснет, куклы собираются бежать, но боятся открыть скрипучую дверь. Служанка высекает огонь, и в такт со звуками огнива они всё-таки открывают эту дверь, и бегут, и падают в темноте, запутываясь в одеждах, и где-то среди нелепых движений ненадолго перестают быть куклами.

Потом они стоят, а мимо плывут мосты и рощи. «Что это за два всполоха там, в небе?» — спрашивает она, и я заботливо смотрю в бинокль: «Да это две тряпочки на палках!», но он опережает меня, отвечая: «Это две наши души улетают». Они говорят друг другу вещи, которые невозможно процитировать, потому что произносить такое разрешено только куклам.

И, пожалуй, старикам. Я однажды слышала, как один очень пожилой и уже немного нездешний писатель сказал кому-то: «Деточка, я вдруг понял… я вдруг понял, в чём наша беда: мы никогда не были на небесах, и все наши песни — земные». Я подумала, что, скажи такое человек лет на сорок моложе, была бы чудовищная пошлость, а в его устах это правда, которую невозможно повторить, но можно прожить.

И с этими куклами можно прожить их последнюю ночь, и храмовый колокол, и последнее движение, которым мужчина проводит по своему горлу мечом, — точно так же, как недавно — маленькой белой ступнёй О-Хацу.

Как делают весну

«Никакого зверя не следует устрашать гоном. Человек сам по себе представляет для зверя достаточно страшное существо…»

Друг говорил, «куница», — может быть: мелкое, нервное, в вечном поиске куска мяса больше себя. В этом году март слишком рано, я уже чувствую, меня не хватит — выпьет всю кровь, вытянет нервы. Впрочем, лет пять уже как ношу этот март в себе постоянно, хорошее имя, удачное. Сейчас начался смешно, с трёх коктейлей, выпила и побежала, бегу до сих пор. Успокаиваюсь, только когда сверху около центнера живой плоти, — так успокаиваюсь, что засыпаю. Меньше не годится: пока руки свободны, пока лопатки не прижмут плотно, всё выгибаю спину, вытягиваю шею, чтобы вывернуться и бежать ещё, дальше. Одни думают, что за кем-то, другие — от кого-то, а я просто хочу бежать. Осень праздновала с июля, весну — с февраля, и не то чтобы я спешу, но если чувствуешь пятками, так всегда: оно только начинает прорастать под землёй, а тебя уже подбрасывает. У меня в самом деле душа в пятках, много чего боюсь, можно сказать «тревожность», можно «чутьё». Я теперь всё время хочу — да не того, что положено. Сексуальность медленная, а я быстрая, нужно снизить скорость в четыре раза, будто в меду, а я не могу, мне липко. Мне сейчас надо в город, где асфальт уже сухой, а другого ничего не надо, я бы побегала и вернулась.

У корня хвоста, сверху, имеется железа, которая положительно благоухает. В особенности на морозе, я люблю понюхать пушистый покров корня хвоста, и тонкий запах фиалок венчает грациозную охоту, оставаясь еще некоторое время на усах охотника.

(…) вдруг под елочками мелькает гибкое туловище выскочившей лисицы. Пух! — густо, коротко и дельно раздается из-за ивового куста, обсыпанного снегом, как ватою, и маленькое реденькое облачко дыма проносится и рассеивается в колючих ветвях сосны. Вместо гордой лисички, лежит в пухлом снегу рыжее пятно. Вы поднимаете осторожно тушку, и нежный запах фиалок делает весну…

Хороши зимние охоты на лисиц! Хороши, как здоровый моцион, как отдых, как охотничья практика[12].

Улыбка Флемена

В конце апреля я была почти как старая дева — суровая, работящая, и как меня раздражали мужчины, я поняла, только застукав себя за покупкой книги «История кастратов». Потом я болела, а потом пошла на прогулку и увидела белые деревья. Следовало бы вернуться домой от греха, но я же дурочка и забыла, что делает со мной этот аромат в сочетании с диоксидом углерода.

И на Чистых я встретила байкеров, которые пахли так, как обычно пахнут свежие весенние байкеры, — бензином и кожей. Вдохнула и подумала — что-то у меня давно не было байкера. А ведь я их люблю. У меня вообще совершенно детские реакции на мир, только отключи блокировку, как ручки потянутся к самой большой конфете, к самому брутальному мужику и к самой красной лаковой сумке. Продолжая ассоциацию, вдруг поняла, что если сейчас отключу блокировку клавиатуры и брошу телефон в сумку, он совершенно самостоятельно наберёт пару-тройку номеров, и я знаю, чьих. А я — нет, не наберу, я не такая.

Один мой старинный друг, в очередной раз снимая меня со стиральной машины (чердака, люстры, домика на детской площадке — мало ли где нас заставала страсть), говорил: «Спокойно — это была не ты. Это всё алкоголь». Потому что знал: иначе мне станет неловко, и я опять пропаду на пару месяцев, а потом при встрече не признаю и попытаюсь перейти на вы.

Позже я шла уже по Мясницкой, нанюхавшаяся байкеров и яблонь, и чувствовала себя, как благопристойная домашняя кошка, сбежавшая через форточку на улицу. Ошалевшая и храбрая, только немного нервная. На мягких подгибающихся лапах, с улыбкой Флемена по всей морде.

Шла и думала, что прежде считала примерно так: «Хорошо быть молодой женщиной, которая не влюблена, — можно скакать из постели в постель, не заботясь ни о чём, кроме предохранения». А сейчас чуть иначе: «Хорошо быть молодой женщиной, которая не влюблена, — можно бродить с полоумной улыбкой, не зависящей ни от одного человека на свете, а только от запаха белых деревьев и бензина».

Французская женщина

Обычно хроники изменённого состояния интересны только записывающему и его доктору.

Я, правда, вспомнила один фильм, но актриса там слишком хороша собой, чтобы простая душа могла с ней отождествиться. Я так давно его смотрела, что остался лишь расплывчатый оттиск, обобщенный и чуть вульгарный, как от красных губ на салфетке.

Я помню образ женщины, некстати догадавшейся, что она смертна, — как раз тогда, когда нужно собраться, перетерпеть день за днём своё «сейчас» и дождаться «завтра». А тут вдруг оказывается, что жизнь — это недолго, и прямо сегодня.

Я помню ощущение слабого и хищного существа, с тонкими щиколотками, в узких юбках, которые вынуждают семенить, но ничуть не замедляют движение — потому что женщина очень спешит. Плечи опущены, шея вытянута, подбородок задран, как у потерявшейся козы, которая объела все листочки с нижних веток, а трава давно вытоптана. Глаза этой женщины распахнуты, а губы сжаты, и открываются только для пищи или любви — чем больше одного, тем меньше другого, и она такая тощая, что понятно, чему отдано предпочтение. Она сейчас легка на подлость, потому что напугана. Её трудно убить, упади сверху бетонный блок, она и тогда откопается, едва запылившись, — но это лишь оттого, что зёрнышко её будущей смерти уже выпустило росток, а кому быть повешенным, тот не утонет.

Всякий здравомыслящий человек должен бежать при первом взгляде — ни здоровья, ни добра от неё не жди. Но большая удача, что мужчины такие дураки, падкие на романтические идеи. Всегда найдётся кто-нибудь, готовый проливать кровь на асфальт, чтобы она полюбовалась красным на сером.

Жалеть её опасно, презирать бессмысленно, любить глупо.

Её можно только извинить.

Я пытаюсь формулировать слабость, уверенная, что после этого она перестанет меня беспокоить, — как перестали беспокоить остальные ощущения, которые удалось обезвредить в стеклянных, подсвеченных снизу колбах.

Коротко говоря, в позапрошлом году я не смогла больше носить чёрное и стала покупать оранжевую одежду. Понимающие люди говорили, «компенсирует недостаток энергии». Летом выяснилось, что огня недостаточно, нужно крови, и шкаф наполнился красным — красные майки, сумки, кроссовки, болеро с шелковой лентой. Бусы на шею, скатерть на кухню, красные ручки на письменный стол.

Оказывается, вместо лёгких психоделиков вполне можно обойтись голодом. Если два дня ленишься есть, прогулка превращается в большое путешествие на облачных ногах. Главное, ходить знакомыми путями и пересекать дороги только под светофором.

Глядя в одну из витрин, я поняла, что рядом с этим лицом нельзя вынести ни алого, ни вишнёвого. Зашла и накупила чёрных вещей, завершила трёхлетний круг, проиграв забег.

Весь день хотелось странного, но никак не могла сообразить, чего. На Никольской мутная мечта наконец сгустилась и обрела форму: я хочу упасть в обморок на улице, чтобы мои проблемы стали чужими. Вот я свалюсь здесь (здесь посуше), и вы, вы делайте что-нибудь с этим. Спиной к Красной площади, лицом к Детскому миру, опуститься на асфальт посреди и больше никуда, никогда, ни с кем.

Когда ни огонь, ни кровь, помогает чёрная апрельская земля. Лечь ничком, к июлю прорасти цветами.

Стокгольмский синдром

Это стыдно, стыдно вдруг устать, стыдно хотеть странного, вроде корзины цветов, но при этом никому не сообщать адрес для доставки. Стыдно никого не любить и злиться на каждого, кто «не тот», ведь «не те» — все. Стыдно плакать в середине цикла, стыдно ложиться в семь утра и просыпаться в четыре дня — от звонка. Стыдно стыдиться и ничего с этим не делать.

Не знаю, может, оттого, что сломалась соковыжималка и мне не хватает витаминов, я чувствую утрату воли. Я тамагочи, который никуда не идёт и только раз в час попискивает «позаботься обо мне!», пока батарейка не сядет окончательно. Причём, звук давно отключён для всеобщего спокойствия, только на экране иногда появляется: позаботься, позаботься, позаботься…

Обо мне беспокоится правительство Москвы — в почтовый ящик положили брошюру, я её иногда читаю:

«Может наступить такой момент, когда забота о состоянии собственного духа и тела покажется вам бессмысленной. Тем не менее, в такой ситуации очень важно не забывать о личной гигиене, делать физические упражнения. Не забывайте о том, что террористы, захватившие вас, в любом случае обречены, это они очень хорошо знают и страдают не меньше. Нельзя позволять себе сосредоточиваться на переживаниях. Способов отвлечься существует немало: пытайтесь придумать себе какую-либо игру, вспоминать полузабытые стихотворения, анекдоты и т. п. Для верующих большим подспорьем является молитва.

Пребывание в заложниках наносит психическую травму даже весьма стойким людям. Освобожденных нередко тяготят чувство вины и стыда, утрата самоуважения, разного рода страхи».

Спасибо. Теперь у меня осталось только два вопроса: кто меня захватывал и когда он вернётся?

Похоронить слабость

Всё очень хорошо сейчас, один из лучших периодов в жизни, пожалуй. Мне достаточно работы, тепла, свободы.

Но иногда я чувствую острую (и ничем иным не компенсируемую) потребность в специальном человеке, которому можно рассказать всё-всё, вообще всё, поплакать у него на плече, возможно, заняться сексом, а потом обязательно сразу же убить.

Поэтому полная релаксация не наступает никогда,

после бытового катарсиса, обеспечиваемого спортзалом,

совокуплениями, концертами и прочим, остаются

мелкие нерастворимые крупинки усталости.

Вдруг оказывается, что внутри скопилось

много сухого песка, и я как раз пытаюсь

понять, что случится раньше —

он начнёт из меня сыпаться

(в самом оскорбительном смысле этого выражения) или мне всё-таки придётся придумывать, куда спрятать труп; но тут смотрю на календарь и вижу, что до дня рождения остаётся месяц. Значит, это всего лишь песочные часы наполовину полны и почти готовы перевернуться.

А в голове у меня сирена, — я слышу её всегда, как только перестаю болтать, — воет, то ли пугает, то ли жалуется. Она воет, а я верчусь волчком, оглядываясь в поисках того, кто мне поможет. Поддержи меня, Господи, подержи меня, Господи, — пока я буду падать, пока я буду прыгать, пока буду переходить эту несуществующую черту. Переведи меня в другой возраст, отвлекая разговорами, так, чтобы я и не заметила. Подержи меня за плечи, подержи за руку, пока я скачу на одной ноге, вытряхивая камешек из туфельки; подержи мои волосы, если вдруг соберусь блевать, — а я соберусь, чувствую уже; подержи меня за пальцы, пока я трахаюсь; подержи меня немного взаперти, подержи меня на ладони. Больше-то некому — не то чтобы все повывелись, только кого же я подпущу? А ты-то дотянешься, только пожелай. Как бы я ни сворачивалась и ни пряталась, как бы ни отбивалась и ни отплёвывалась, что бы я ни сказала — подержи меня.

Или «папа»

Иногда кажется: надо жить так, чтобы никто не мог назвать тебя своим, не мог дать точного определения — кто ты ему. Захочет сказать «моя любовница» или «мой друг» и запнётся — «ну, не совсем…». И чем дольше ты проскользишь между людей без ярлыков, тем целее будет душа. Потому что обилие таких определений от других будто бы снимает ответственность: если человек кому-то «жена», это многое извиняет…. Вроде не зря живёшь, если про тебя уже сказано «мама». Но трудно стать сильным, когда тебе постоянно делают поблажки, вот и скользишь ничейным, отбиваясь от названий — и от людей.

Хочется, чтобы звали только по имени, которое выбираешь сам.

Стоп-кадр

«Мёд — он ведь очень полезный

Но, говорят, если зараз

Трёхлитровую банку съесть —

То всё, хана

Умрёшь и не выживешь

Потому-то и пчёлы так часто мрут

Хули, они же маленькие»

Лора Белоиван

Засыпая, очень мёрзла, хотя была горячая грелка в ногах.

Началось с того, что около трёх ночи сильно закружилась голова, и я пошла в кровать, но и там комната вертелась, как медленная завывающая пластинка, и холод шел изнутри, проступал гусиной кожей и дрожью. Я всё пыталась согреться, ощупывая ледяными пятками пупырчатую резину грелки, — купила не так давно, долго казалось, если у молодой женщины ледяная постель, это значит, жизнь её никуда не годится. Но лето случилось слишком суровым, чтобы я продолжала лелеять свои заблуждения.

И я закрыла глаза, надеясь на милосердие сна, но на внутренней стороне век побежали кадры, явно забредшие из чужой жизни.

Я видела мужчину, который по тропинке спускается к белому низкому дому. Я знала, что лето и юг, и он здесь с женой и друзьями, среди которых его любовница (допустим, они коллеги).

Он шагает, в общем и целом довольный жизнью, входит в тенистый дворик, поросший виноградом, который никогда толком не дозревает, и от самых ворот видит деревянный потемневший стол, сотни раз залитый пивом и арбузным соком, и две скамейки, на которых сидят обе его женщины. Он останавливается и любуется на склонённые головы, светло-русую и тёмную, на мелькающие руки (что они там перебирают, кизил или бусины?), пытается услышать голоса, но они замолкают.

Женщины поворачиваются к нему, одна любимая и близкая, другая желанная и чужая, такие разные, такие красивые, и смотрят. Пока глядели друг на друга, улыбались, а сейчас их лица становятся немного отсутствующими — то ли помешал, то ли обе вспомнили, кто они друг другу (хотя жена ведь не знает?).

Это всё привиделось мне в доли секунды, а дальше время замерло, потому что опять изменился ракурс — сначала я наблюдала за мужчиной со стороны, потом видела его глазами, а тут внезапно испытала его чувства, будто камеру повернули вовнутрь. И очень удивилась.

Потому что я ожидала чего угодно: возбуждения, задора или радости от ловкого обмана, вероятно, лёгкой тревоги, — но в целом этот здоровый и сытый человек казался мне удовлетворённым. Он и был вполне удовлетворён, пока шел к дому, но сейчас, в то самое мгновение, которое я вынуждена переживать вместе с ним, ощутил глубокую всеобъемлющую тоску. Она казалась почти физиологичной, потому что поднялась к сердцу от похолодевших ступней, охватила всё тело, обернулась ознобом. Он попытался было разложить её на составляющие — усталость, простуду, страх, дурной обед, — но тоска не делилась, оставаясь плотной и тяжелой, как вода.

Он вдруг остро, чуть не до рези в глазах, захотел, чтобы у него была только одна женщина, — не важно даже, какая из них, но обязательно так: одна женщина, одна правда, одна жизнь.

И, точно зная, что это невозможно — для него, в этой жизни, — не смог совладать с лицом — и клоунским жестом хлопнул себя по лбу, вскрикнул, разом охрипнув: «А, блядь, забыл», развернулся и почти выбежал за ворота — и вон из моей головы.

А я что? я уснула.

Тайные знаки любви и её окончания

Как водится, я придумала только название, совершенное, как яблоко. Нейминг — моя сильная сторона, я умею дать книге такое имя, что её можно уже не писать. Такое, что, едва придумав, начинаешь искать его в Яндексе — невероятно, чтобы столь очевидная вещь не пришла никому в голову прежде. Но нет, «искомая комбинация слов нигде не встречается, попробуйте без кавычек». Спаси бог, я не хочу пробовать без кавычек, иначе засыплют пошлостью — мистикой, астрологией и девичьими блогами. В чём-то они правы, там внутри обязательно должны быть изображения длинноруких женщин и чуть желтоватая бумага. Карты Таро, монеты и парочка яблонь, возможно горящих, чтобы только люди с быстрым и дурным воображением оценили аллюзию, остальные пусть пройдут мимо, пожав плечами, — «а, это что-то бабское». И ещё кинжал, отсылающий к определённому эпизоду:

«— Да, немного боли никому не повредит, если вы понимаете, о чём я. Кроме того, я думаю, что ножи — это отличная идея. Здоровенные блестящие офигенные ножи, такие, которыми можно шкуру с крокодила снять. Ножи хороши тем, что от них нет шума. И чем меньше от них шума, тем удобнее нам будет их использовать. Порезать всех как следует, пустить кровь, пусть видят, что мы не шутим. Стволы — для лохов, ножи — выбор мастеров.

— Мыло, может, ты нам о себе чего-то не рассказываешь? Я уже не знаю, о чём больше волноваться, о деле или о твоём прошлом»[13].

Не напрасно ты волнуешься о моём прошлом, потому что в нём заключено твоё будущее, дружочек. Я вижу его не в арканах, свечах и кофейной гуще, а в снах, которые прежде были моими, а теперь перебрались к тебе — от виска к виску, пока мы коротко задрёмывали на сырых простынях. Был у меня один такой сон, который всегда означал окончание любви. Будто я привожу домой человека, которого люблю, и пытаюсь его как-то легализировать, маме показать, мужу, ещё кому-то: «Это? Это мой друг, пришёл чайку попить», стараясь между делом к нему непристойно прижаться, потому что страсть, — а чего бы я иначе его притащила? И в какой-то момент, поглощенная хитростью и вожделением, я всегда, в каждом сне, понимаю: ничего не выйдет. Мне никого не обмануть, мне его не получить. В моей жизни, такой, как она есть сейчас, нет места этому человеку. Мою реальность невозможно так растянуть и вывернуть, чтобы иметь его при себе и не ободрать жопу, — ах, пардон, другой лексический пласт, — и никому не сделать больно. Это не говоря о том, что у предмета тоже своя какая-то свобода воли, он, может, и не хочет в мою жизнь. Но главное, что я со своей влажной ложью всегда оказываюсь перед неколебимыми, как на скале Раш-мор, образами моей семьи, которую до поры ещё как-то можно морочить, но так или иначе скоро придёт время разрушить покой, сделать то, от чего их лица станут беззащитными и растерзанными. Мне даже не надо зажмуриваться, чтобы представить, как поплывёт этот твердый рот, как рука тщетно метнётся к нему, чтобы удержать, но в последний момент предпочтёт зажать ладонью глаза — тоже без толку. И тут я всегда отступаюсь.

Ну, почти всегда.

И то, что ты в очередном душном сновидении норовишь запихнуть меня в шкаф, спрятать до того момента, пока она уберётся из комнаты, означает: совсем скоро и без видимых причин, придёт осень, которой не ждали. Она заявится, как Алиса, со здоровенным блестящим офигенным ножом и очень, очень тебя удивит. Просто очистит яблочко и уйдёт, забрав меня с собой.

«Мне не нравится, что я смертен, мне жалко, что я не точен»[14]

— А где абрикосы?

— Отошли.

(из диалогов на крымском рынке в конце августа)

Когда черешня отойдёт, скача на тощей плодоножке, — нет, стишков здесь не будет, но когда отойдёт черешня, косолапя на черенках, которые кто-то вроде Одри Хорн завязал в узел языком (кто-то, чей жизненный опыт широк, но однообразен); когда окажется, что и земляника не то что отошла, а уже съедено и варенье из неё, и банки вымыты для аджики; когда золотые абрикосы усохнут до кураги, а их пыльные кости будут побиты камнями; когда самые упорные персики потеряют вид и удалятся со стыдом; когда останутся только инжир и яблоки, — тогда. Тогда я построюсь в клин и улечу. О, я уверена, что сумею построиться в очень хороший убедительный клин, чтобы всякий, кто случайно поднимет голову в последний тёплый вечер сентября, смог с уверенностью сказать: вот и осень.

Может быть, яблоко

Это облако? Нет, это яблоко.

Это азбука в женской руке.

Сергей Гандлевский

Я чувствую осень. Я чувствую осень, неизбежную, как усталость после долгого дня. Сколько ни скачи, ни принимай допинг в чашках, баночках, таблетках, шприцах и рискованных разговорах, взгляды угаснут, и мы расстанемся с заметным облегчением. Негодяем назначен тот, кто первый отвернулся, но по-честному устали оба, и тот, кто уходит раньше, всего лишь решительнее.

Я чувствую осень не в дожде, не в охлаждении солнца и удлинении теней. Она в пресыщении нехитрыми радостями лета: я перегрелась в полдень, перекупалась на закате, переела краденого варенья, у меня живот болит. Грязную банку хочется разбить, а потом прийти к тому, перед кем виновата, жалуясь, но не признаваясь. Болии-ит, болииит, я устала. Не надо врача, это не кровь, это не знаю, краска, нет, нет, не трогай меня, просто пожалей.

Я чувствую осень, тонкую ноту мороза в теплом ветре, будто мне прозвенели льдом в бокале. И нестерпимо хочется отпить, вдохнуть уже чистого холода, без обмана. Не подставлять больше тело солнцу, спрятать его в меха, в белую снежную шкуру. Больше не рыжая, не горячая, не безумная, не быстрая — теперь, как медленное серебро, я хочу уйти под лёд.

Я чувствую осень, слышу одинокий крик бессмертного ястреба, превратившегося в точку, в зрачок, сужающийся на светлом бесцветном небе. Ничего не возьму с собой из жадного жаркого лета, ни цветка, ни плода, ни варенья, ни солёных огурцов на зиму.

Но, может быть, яблоко.

пункТир

В пять утра я выбралась из постели — из тёплой уютной постели, — чтобы написать кому-то — кому-нибудь — «я сейчас сдохну без нежности». Мне не хватает нежности — это при том, что мой мир организован так, чтобы генерировать её бесперебойно и в больших количествах. И сама я задумана вызывать нежность у всякого — у мужчин, женщин и существ. Но котятам не подходит еда с вашего стола, я не могу больше пить из любой реки и откусывать от всякого плода. «Это типичный конец октября, — пишет рыжая женщина, — это бесконечно красиво». Но среди вашей красоты мои глаза пусты, как в темноте, не всякая красота мне теперь подходит — и, уж конечно, мир, превратившийся в золото, не годен, чтобы им любоваться. Впрочем, я существую в ином мифе: the torment of Tantalus, как все мы знаем из школьного курса, включали в себя не только невозможность дотянуться до воды и пищи, но и страх — пожалуй, разновидность клаустрофобии, — над ним нависала скала, вы без сомнения помните. У меня затекла шея оттого, что я всё время пригибаюсь под несуществующей скалой, я закрываю глаза и глажу себя по волосам, представляя, что это не моя рука — и не мои волосы. Но, боже мой, мне всего достаточно — нежности, красоты, чужих рук, чужих кудрей, а голод, жажда и страх — это типичный конец октября, только и всего.

История костюма

И ещё о погоде: когда в моём городе выдаётся красивый октябрь, я горжусь так, будто сама его сделала. «Красиво», говорит спутник, и я важно принимаю комплимент — ещё бы! мы старались. Мы ставили свет и раскладывали желтое на сером, мы дистиллировали и охлаждали воздух, а потом добавили запах гари.

Когда же октябрь не удаётся, я важничаю ещё больше: «Да, московская погода — кайф для настоящих мудаков»… Формула пошла от одного психованного наркомана, ныне спокойного: «чёрное — кайф для настоящих мудаков», говорил он, и тело его было очень сухим и очень горячим. Вам не понять, вам здесь и не прожить, если не научитесь одеваться так, чтобы остаться счастливыми в конце октября. Я сейчас часто их вспоминаю, тех, что были живы, пока умели быть счастливыми в конце октября. Наши девочки не ходили на свидания, если не могли надеть чулки. Или тёплые колготки, или секс, что-нибудь одно. Они брали с собой крепкий алкоголь во фляжках, чтобы дыхание перед поцелуем пахло виноградом, чтобы тело в лёгком платье под глухим пальто оставалось сухим и горячим, очень. Наши мальчики были хищными и храбрыми, а потому не многие из них постарели, ведь выживают только осторожные хищники. Они носили чёрные футболки и мягкие итальянские пиджаки песочного цвета, а поверх — тёмно-серые плащи с подложенными плечами, и от этого казались большими, и только по истончившимся запястьям можно было понять, что там, под слоями одежды, тело почти сожжено. Наши девочки спаслись, но я не хочу на это смотреть. Но ради своей памяти я буду ходить на свидания — пока вообще захочу ходить на свидания — всегда в чулках, с фляжкой крепкого алкоголя, в лёгком платье под глухим пальто.

Меня чрезвычайно занимает мысль, что каждый несёт в себе ростки собственной смерти, в каждом яйце — игла, и не кащеева, а чьё яйцо, того и смерть; и это происходит не только на уровне физиологии, но и судьбы. Что, например, в случае гибели насильственной жертва сама выращивает своего убийцу. Любопытно рассматривать в этом контексте две жизни, пытаясь понять, какие поступки привлекли их друг к другу. Здесь, разумеется, нет и тени отвратительного «сам виноват», и Марк Чепмен — не лилль-ский палач, интересен лишь рисунок перемещений и сама мысль, что мы, как бездумные дети, играющие с таксой, бросаем и бросаем мяч; что мы будто закидываем крючки, приманивая серебряную рыбку — иглу — пулю — топор.

20 лет на этой войне

Осознала, что могу отвечать прилипчивым подросткам: «Да я сексом начала заниматься раньше, чем ты на свет родился» — так будет точнее, чем «я тебе в матери гожусь», потому что в матери я, конечно, не гожусь. Из всех женских ролей мне подходит лишь одна, но не о том сейчас.

Сейчас о памяти: с течением времён начинаешь их забывать, они тают, эти лица, эти люди, размываются настолько, что однажды озадачиваешься нелепым вопросом: который из них чаще целовал в подбородок, чем в губы, в самую острую упрямую его часть? И чуть ли не со страхом перебираешь имена и привычки, перетрагиваешь тела — господи, я его потеряла, я кого-то потеряла. А потом вспоминаешь, и сразу два выстрела подряд: оттого, что вспомнила, и оттого, что забыла — его.

И ещё: теперь каждый сопровождается эхом — теми десяти- или пятнадцатилетней давности отражениями, которые часто живей, горячей и любимей, чем этот живой, стоящий передо мной сейчас, всегда немного неправильный, не с тем взглядом, не с той манерой курить и улыбаться.

Потому что настоящий и единственно верный остался в зеркале, разбитом несколько лет назад.

Некоторое время понадобилось, чтобы осознать — с ними всё в порядке, это я разучилась смотреть прямо в глаза тем, кто цветёт здесь и сейчас. Благословенны двадцатилетние, и дело не в качестве сисек. Блаженны беспамятные, ибо их есть царствие небесное — влажный зелёный рай, населённый только живыми.

Я теперь всегда проигравшая: даже не расставляю фигур, ухожу, набросив куртку, влезаю в неё уже в подъезде, перевешиваю сумку на одетое плечо и слепо шарю в поисках правого рукава — и всё это безумно важно, гораздо важнее, чем недоумение не того человека, оставшегося за спиной. Смеюсь, не показывая зубов: не пугай детей, полковая ты лошадь. Да и к ветеранам не лезь, ты же не любишь, когда смотрят мимо глаз. Всего пару раз случалось, но позорный вальс забыть невозможно: ты напряженно глядишь на его левое ухо, он столь же напряженно глядит — на твоё. Он ведь тоже сегодня с кем-то не встретился.

Ходи опасно, живи аккуратно, никого не трогай, делай что-нибудь своё и прекрати уже греть пальцы в чужих перчатках. Много осталось дел и развлечений с неодушевленными игрушками, много ещё радостей, кроме того, чтобы убивать и умирать на войне за несуществующий влажный рай.

Посрать о любви

В те давние-давние времена, когда я ещё умела влюбляться, мобильников на свете не было. Точнее, как мне теперь известно, кто-то ими уже вовсю пользовался, но в моей реальности их не существовало. И простая поездка из Химок в Солнцево превращалась в странствие без всяких гарантий: доедешь ли живая, встретят тебя там, не встретят, а если вдруг никого нет — на пять минут за сигаретами они вышли или уехали со вчера и теперь лежат убитые в подмосковных снегах? Ведь был январь и морозы, и мужчина как раз собирался за город накануне. Мы заранее договорились, что я приеду к вечеру, вот и все ориентиры. Мне трудно сейчас объяснить, но когда сильно любишь, жизнь становится, как внутри книги Москва — Петушки: всё время куда-то едешь, каждая улица способна повернуть в неизвестном направлении, поезда проезжают мимо станций, утро сразу переходит в ночь, в горло твоей любви кто угодно может воткнуть заточку, мы пьяны, и всегда ангелы вокруг. И вот ты сидишь на второй паре, а сердце носится по всей Московской области, пытаясь почуять, как он там, дышит ли. Не позвонить, а только вот так — почуять, нащупать. Девяностые, и у всех самых лучших мужчин такой бизнес, что ничего нельзя знать, а помочь можно только ангелами, ну и под руку не лезть, если что.

Конечно, после полудня я сорвалась и поехала, не стала досиживать до конца. Плохо помню дорогу, но было как-то так: автобус, метро, электричка, автобус — несколько часов езды, даже если с расписаниями повезёт. И всё это время сердце разрывается от любви и тревоги. Я иначе любить не умела, и не хотела иначе.

И я не помню, сколько было этажей в этих домах, занесённых снегом, только помню, что окраина, тишина, я задираю голову, пытаясь найти окна, а они кружатся надо мной, голубоватые такие башни, кивают. Поднимаюсь, звоню, никого нет, но это даже не удивляет — я приехала часа в два, а договаривались мы на вечер. Сижу на подоконнике, жду, соседи мимо ходят и смотрят недобро. В принципе, я могла быть для них из разряда «шлюх, которые таскаются к этим, которые тут снимают», но на самом деле, конечно, ничего такого они обо мне не думали. Потому что я сгорала от любви, и только слепой не понял бы, что тут, на их лестнице, происходит счастье, за которым бог присматривает сквозь немытое стекло.

И вот я сижу и живу полной жизнью, хотя и пахнет тут мусоропроводом, но каждое мгновение ярче и весомей, чем всё мое прошлое. Но только очень хочется в туалет. Шутка ли, долго ехать и сильно волноваться.

Выхожу на улицу, иду искать какой-нибудь кинотеатр, что ли, — ну где тут ещё бывают «удобства»? И ни-че-го. Район отрезан от цивилизации, до ближайшего кафе или вокзала добраться можно только автобусом, которого хрен дождешься. И я начинаю потихоньку впадать в панику, потому что детские комплексы я, конечно, изжила, но среди этих огромных новостроек даже уголка нет укромного, всё простреливается из окон, и вообще, мороз, а на мне шуба до земли и шерстяных штанов двое, так вот в пять секунд не присядешь. Подъезды тоже какие-то узкие и тесные, под лестницу не залезть.

Темнеет, я бегаю, терпеть сил нет, всё уже. И я опять поднимаюсь на этаж и звоню соседу. Повезло, конечно, они тогда все пуганые были, никому не открывали, но у него как раз жена только что ушла, а я была какая — вы представляете. И он пустил, я помчалась в туалет, быстро бросила шубу на пол, что-то там задрала, а что-то спустила, упала на унитаз и, того, с ужасным звуком. А хозяин под дверью сказал: «Бедная девочка». Я многое забыла, но помню, как пахло у них там зелёным яблоком — сначала, а я испытывала животное облегчение, сердце моё продолжало разрываться от любви, и я при этом всё не переставала срать. (К сожалению, другое слово для того процесса не годилось, вы уж извините.) Вот они — ангелы, все здесь, вот оно — сердечко тёх-тёх, но одно другому совершенно не мешает, и все радости и страдания, телесные и физические, смешиваются и становятся неотличимы.

Ну, а потом я привела себя в порядок, выразила искреннюю благодарность хозяину и ушла опять на лестницу, помахала рукой богу и продолжила ждать. Дождалась, и было с нами всякое, которое теперь не имеет особого значения.

Но мне тогда удалось понять, и до сих пор я не забыла, какое удивительное животное — человек, как у него одно к другому близко, и отделить низменное от возвышенного так трудно, что и пытаться не стоит.

Подруга, которая психолог и вообще умница, сказала однажды, что мы, в сущности, можем выбрать любого из тех, кого любили, и прожить с ним всю жизнь. Я тоже прихожу к выводу, что долгий брак — это вопрос самодисциплины. Влюблённости прекрасны и бесконечны, следуют одна за другой, и всё дело только в том, чтобы выбрать кого-то одного и принять решение быть с ним. Потом можно отдаться течению времени и наблюдать, как страсть сменяется нежностью, восхищение — уважением, верность — преданностью, взаимопонимание — сродством, а потом ещё что-то происходит, я не знаю, но твоё дело только смотреть и переживать всё это. А можно сопротивляться или убегать — плакать, когда опадают цветы, привязывать созревшие плоды к веткам, искать поздние сорта, которые ещё свежи. Это тоже интересный путь, но тебе никогда не увидеть, как прорастут те семена, которых ты не дождался.

…к пеплу

Разряжала ёлку, сортировала игрушки, по материалам и по возрасту. Бумагу к бумаге, стекло к стеклу, фонарики из семидесятых в одну кучку, довоенных ватных лебедей — в другую. У нас много старых игрушек, хотя я не из тех, кто покупает себе прошлое на Портобелло, надеясь замаскировать отсутствие почтенной семьи, достойных предков: царственной матушки, бабушек в чепцах и прадедов, глядящих с парадных портретов. Существует легенда, что, если правильно расставить веджвудский фарфор и антикварное серебро на скатерти, тканной не менее ста лет назад, перестанешь видеть исцарапанный кухонный стол своего детства, который просвечивает сквозь нынешнее благополучие. Те, что не снобы, просто любят «качество» и вещи с историей. Я встречала людей, способных наполнить целый дом такими штуками — шкафчиками, вопящими о секретах прежних хозяев, куколками ручной работы, которые тоненькими голосами выбалтывают мысли своих создателей, — и мало того, наполнив, они способны среди всего этого жить, им не шумно. Ах, была бы моя воля, поселилась бы в новом доме, среди белых стен и безликой икеевской мебели, которую следует выбрасывать раз в три года и заменять на новую — такую же: трондхейм на трондхейм, микаэль на микаэль, а клапсту на клапсту. И она бы, чёрт побери, молчала.

Но живу я, как придётся, и друзья иногда приносят мне винтажные ёлочные игрушки — с помойки, откуда же ещё взяться винтажу. Из старых квартир, в которых умирают старые люди, выносят старые вещи и складывают в контейнер. Большие чёрные чемоданы полны прошлого, которое, конечно, следует сжигать. Недавно тут умер сын одного маршала, именем которого названа соседняя улица, и мы успели дать таджикам несколько мелких купюр, прежде чем они бросили на самое дно контейнера деревянный ящик с игрушками.

И вот сегодня я разряжала ёлку, на которую вешала лишь малую часть маршальского наследства, и наконец-то разобрала этот ящик до самого дна. Пятнадцать древних бумажных пионерок, тринадцать коз, семь коней и рыбок без счёта сложила в пакет из Morgan. Постелила в ящик свежую фольгу и стала по одному выкладывать ватных лебедей, балеринок с лицами из папье-маше, растрёпанных попугаев на жердочках. Были там два очень неприятных паука, у каждого железная паутина, каждый — почти с лебедя, и я слышала, как запищали балеринки, но, девочки, это же сказка, вам по штату положены злодеи. И я не буду закрывать крышку, если хотите.

В отдельную коробку спрятала запредельно уязвимое — клоуна с лицом из яичной скорлупы и двух бабочек из папиросной бумаги, с крыльями позолоченными и посеребрёнными.

Потом стала заниматься стеклом, перекладывала шары и шишки со снисходительной нежностью — какие же всё-таки хрууупкие…

И тут поняла — дура ты дура, кто это здесь хрупкий и смертный, у кого истончаются кости и увядает кожа, а кто наблюдает за этим без любопытства. Давным-дав-но тот, кто выдувал это стекло, выдохнул в последний раз. Умерли те, кто раскрашивал серебром льва, кто расставлял белые капли на красной шляпке мухомора. Кто тянулся с табурета к верхушке трёхметровой сияющей ёлки, чтобы насадить на неё наконечник, — и кто командовал снизу «левее, перекосил, да осторожней, уронишь». Даже тот, кого няня подносила к этой невыразимо нежной, трепещущей от дыхания бабочке, тот, чью толстую с перевязочками ручку она отводила от позолоченных крыльев — «трогать нельзя, только смотреть», — даже он.

А они всё живут и празднуют, равнодушно отражая в своих блестящих боках ещё одно лицо — моё, пачкая сверкающей пыльцой очередные пальцы — мои.

Захотелось их случайно уронить, но это не сделало бы меня бессмертной, поэтому я до утра покорно раскладывала и сортировала, по возрасту и материалам: бумагу к бумаге, стекло к стеклу, прах к праху.

О любви

В давние-давние времена, когда я ещё занималась всякими глупостями, случилось у меня романтическое путешествие, как положено у москвичей, в Питер. Теперь уж толком и не вспомню, с кем, но начиналась весна, стояли отличные погоды, только что у меня был секс и стейк, и я чувствовала себя великолепно: мои руки теплы, мой нос прохладен, мои волосы вымыты салонным шампунем и всё такое…

Я бездумно смотрела на дома и деревья поверх головы моего позабытого спутника, когда произошло то «и вдруг», без которого не бывает ни одной порядочной истории. Никто не выскочил из-за угла, с крыши не упало ничего интересного, террористы не метнули даже петарды — просто я вдруг узнала улицу, по которой мы гуляли.

Именно по ней я шла пять лет назад — с другим человеком, чьё имя я помнила и тогда, и сейчас, и до конца своих дней буду помнить, я уверена, потому что для меня оно навсегда останется вторым именем любви (ах, если быть честной, третьим или четвёртым, но всё равно, всё равно). И «шла» — это слишком просто: тогда моё маленькое нервное сердце летело, и я летела вместе с ним. Весна была точно такой же — ранней и ясной, когда солнце уже посмотрело на город и слегка подсушило асфальт, но в тени остался лёд, от земли ещё поднимается холод, и ни в коем случае нельзя подолгу сидеть на скамейках, нельзя ложиться животом на гранит набережных и глядеть на стылую воду. А я тогда будто засиделась и засмотрелась, потому что жар сменялся ознобом, наслаждение — болью, а радость — слезами, и они снова чередовались, и всё это вместе называлось обыкновенным счастьем. Я летела, беззаконно и бесплодно влюблённая, и ничего у нас не могло быть, кроме здесь и сейчас, но когда это мешало любви?

И вот через пять лет я снова шла — на своих ногах — по улицам, на которых когда-то пылало и рвалось сердце, а теперь оно сыто дремало и никуда не спешило, как идеальные часы. Чувства не умерли — я испытывала полное удовлетворение, разве же это не чувство? Мне было хорошо — тупо хорошо, как сказала бы я, если бы ритм этого текста задумывался чуть иным.

Я подумала тогда — и продолжаю об этом думать до сих пор: а как лучше? Лучше — когда счастливо или когда хорошо? Когда все ромашки нечётные — «я люблю, он не любит, я люблю» — или когда просто переспали? Когда не можешь дышать, потому что сердце выскакивает, или когда стейк? Мне ведь в самом деле чудесно под этим тёплым солнцем, и нет ни малейшего желания ронять душу в тёмную воду, целовать ни с того ни с сего руки человека, который рядом, складываться пополам от боли при мысли, что поезд — завтра. Мне спокойно. Мне хо-ро-шо.

В общем-то, я склонялась к мысли, что сейчас — лучше. Страсти — это для подростков, а нам бы комфорта и удовольствий. И я, помнится, отлично спала той ночью, не грустила перед поездом, и вообще неплохо провела оставшееся время.

Но по-настоящему эта история завершилась через неделю, когда я зачем-то отыскала в записных книжках третье или четвёртое имя любви, зачем-то позвонила, зачем-то поехала и зачем-то оказалась в чужой постели. В то мгновение, когда я обнимала его всеми своими руками (у меня всегда становилось много рук, когда я его обнимала), я, наконец, соединилась с собой — настоящей. Точнее, так: будто я долгое время провела в уютной комнате, освещенной невероятно удобной лампой, с регулируемой яркостью и углом наклона, лампой, которую можно включить и выключить в любую минуту. А потом я почти нехотя вышла оттуда и увидела солнце, которое ведёт себя как попало, — то всходит, то заходит, то прячется за тучи, то едва греет, то жжёт. И я опять взлетела, как дура, и соединилась с ним, с этим солнцем, — и стала целой.

Четвёртое, Марта

Если запоминаешь какую-нибудь дату, потому что счастлив и не хочешь забыть, как это — быть счастливым, можешь не сомневаться: через несколько лет, иногда — скоро, она превратится в день очень большой тоски. А ещё позже она станет такой ночью, когда особенно понимаешь — я ничего не чувствую. И если собственная ровность души в остальное время не беспокоит, сегодня она — невыносима. Нет, без пафоса, — ощутима. Нет. Она просто теперь с тобой.

Весна в Фиальте

Есть тексты — и есть люди, — с которыми никогда не жил и не собирался (разве что по юности, глупости, мимолётной увлечённости), но подле которых, ты точно знаешь, однажды будешь умирать, как собака. Потом, когда-нибудь, когда не останется ни амбиций, ни гордости, а только надсадный кашель из глубины лёгких, ты придёшь и, не глядя в глаза, — потому что нечего в них глядеть, смотрено-пересмотрено, — свернёшься клубком, тяжело прислонившись плешивым боком, и станешь ждать, следя, как в тепло между его ногой и твоей спиной утекает сначала боль, а потом и вся твоя жизнь.

Эти тексты — и этих людей — можно распознать по одному мгновению, если Бог вас когда-нибудь накажет такими отношениями, вы их узнаете. Вот здесь:

«С невыносимой силой я пережил (или так мне кажется теперь) все, что когда-либо было между нами, начиная вот с такого же поцелуя, как этот; и я сказал, наше дешевое, официальное ты заменяя тем одухотворенным, выразительным вы, к которому кругосветный пловец возвращается, обогащенный кругом: «А что, если я вас люблю?» Нина взглянула, я повторил, я хотел добавить… но что-то, как летучая мышь, мелькнуло по ее лицу, быстрое, странное, почти некрасивое выражение, и она, которая запросто, как в раю, произносила непристойные словечки, смутилась; мне тоже стало неловко… «Я пошутил, пошутил», — поспешил я воскликнуть, слегка обнимая ее под правую грудь».

Сейчас, пока ещё достаточно гордости и амбиций, нет ничего стыднее, чем заподозрить — а что, если я Вас люблю, а что, если я, как и все остальные романтические уродцы, собираюсь испортить нашу удобную, радостную, дизайнерски выверенную связь вот этим безобразным, мучительным, перекашивающим и разрывающим рот «люблю». Это лишь чуть менее стыдно, чем увидеть в ответ на чужом лице «быстрое, странное, почти некрасивое выражение» разочарования и скуки — и ты туда же, а, опять, вроде обо всём уже поговорили, мне казалось, у тебя эта блажь давно прошла…

И потому не нужно, ах, не нужно, писать всю жизнь один и тот же текст — и раз за разом разбиваться об одного и того же человека, — ведь главное между вами уже произошло, и ты уже богаче многих других, потому что знаешь, в чей промерзший панельный подъезд, в чью бессмертную библиотеку придёшь однажды умирать.

Примечания

1

Frequently Asked Questions — часто задаваемые вопросы (англ. сокр.).

2

Mardjori Casas.

3

Guara — койот (исп.)

4

Придирчивый злой критик, постоянный хулитель (книжн., устар.).

5

Все эпиграфы взяты из книги Якова Шпренгера и Генриха Крамера «Молот ведьм». Перевод с лат. H. Цветкова.

6

Здесь и далее в этом эпизоде курсивом выделены строчки из песен в исполнении Леонида Фёдорова. Авторы стихов: Дмитрий Озерский, Дмитрий Стрижов, Олег Гаркуша, Алексей Хвостенко, Сергей Старостин.

7

Линор Горалик.

8

Вutсh — грубый, наглый, брутальный, мужеподобный (англ.).

9

Стихотворение Дмитрия Озерского «Ягода».

10

Бассейн в городе Банья Виньони, где Андрей Тарковский снимал одну из заключительных сцен фильма «Ностальгия».

11

(Л. Губанов)

12

Н.А. Зворыкин. Охота на лисиц.

13

Диалог из фильма «Карты, деньги, два ствола» в переводе Гоблина.

14

А. Введенский.

Content

Марта Кетро

КНИГА ОБМАНОВ

ТАКОЙ ЖЕ ТОЛСТЫЙ, КАК Я

ЖЕНА-ЛИСИЦА

МАГИЧКИ

ЗНАКИ ЛЮБВИ И ЕЁ ОКОНЧАНИЯ

Примечания